Elizabeth Arnott

The Secret Lives Of Murderers' Wives

© Lunar Books Ltd., 2026

© Перевод Ю. Фокина, 2025

Школа перевода В. Баканова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Странным образом знойная погода заставляет Беверли Лайтфут вспоминать утро, когда она обнаружила в соседском мусорном контейнере одежду своего мужа.

Стояла духота, вот как сегодня; вдалеке рыскал тощий койот. Взгляды зверя и женщины скрестились, прежде чем Беверли подняла крышку контейнера. Присыпанная яичной скорлупой и кофейной гущей, клетчатая рубашка – ее подарок мужу на тридцатипятилетие – была запятнана кровью.

Беверли моргает, чтобы прогнать видение, поправляет зеркало заднего вида, отпускает руль и растопыривает пальцы, чтобы рассмотреть маникюр, сделанный буквально сегодня утром, с розовым лаком оттенка «невинная гвоздика». Беверли хмурится, склоняется ниже, почти уверенная, что лак пошел пузырями на жаре.

По обеим сторонам шоссе высажены пальмы, которые, кажется, едва живы от зноя; тротуары заполонили граждане в брюках-капри и трикотажных жилетах. При такой жаре – неотступной, настырной, исходящей от самих зданий, пышущей от каждой «зебры» – у людей кружатся головы, особенно здесь, в Берривью, где ни тебе морского бриза, ни даже вялого ветерочка, который всколыхнул бы спертую духоту.

Такая жара длится уже несколько недель: столкновение погодных фронтов, всего две темы в газетах – жара и бомбардировки Ханоя. «ГОРОД ПЛАВИТСЯ! – нагнетают газетные заголовки. – ВО ВЬЕТНАМЕ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ ПОГИБШИХ».

Для коммивояжеров жара – отличный повод постучаться к Беверли в дом. Они являются с напольными вентиляторами, громоздкими переносными холодильниками, ледогенераторами – держат их под мышкой, приглаживают пятерней влажные волосы, лыбятся так, будто нашли сокровище. Вежливо отделавшись от очередного торговца, Беверли устраивается в тени навеса. На каждом дворе, за каждым белым заборчиком и цветущим гибискусом Беверли видит одно и то же: мужчина с широко расставленными ногами, в растегнутой рубашке – точной копии той, что она обнаружила в мусорном контейнере, – промокший насквозь под садовым разбрызгивателем.

Беверли надевает солнцезащитные очки в белой оправе – иначе ее ослепят блеск плавящегося асфальта и сверкание дорогих авто. Впрочем, к встрече с роскошью она морально готова. Она слегка ерзает за рулем своего «Форда Кортина» – от жары бедра прилипают к старому виниловому чехлу сиденья. Платье из саржи кремового оттенка, туго затянутое ремешком на талии, с шелковым бантом на шее уже промокло от пота. И ничего не поделаешь – остается надеяться, что свет софитов не будет слишком ярким, когда она войдет.

Беверли смотрит в зеркало заднего вида. Солнечные лучи пробиваются сквозь деревья, пляшут, сверкают на окнах. Беверли втягивает щеки, отчаянно впивается в них зубами изнутри. Она злится на свою – предсказуемую до отвращения – память. Стоит только столбцу термометра перевалить за девяносто по Фаренгейту, она, словно собака Павлова, слышит тарахтенье вертолета, видит вспышки красных огней.

Она выключает радио, оттягивает давящий на горло бант, поджимает губы, начинает обмахиваться. Воздух сух и горяч. «Платье из саржи – в такую-то жару? Серьезно? Браво, Беверли».

Платье она извлекла из недр шкафа и специально для такого случая сдала в химчистку. Сам выбор одежды превратился в ритуал, занял несколько дней. Беверли целые часы проводила перед зеркалом, брала плечики с платьями, прикладывала к себе, прикидывала, угадает ли с нарядом. Не слишком строгое. Очевидно, не слишком игривое. Не короткое. Не декольте. И категорическое «нет» красному цвету.

Она нанесла макияж и тут же начала его стирать, будто люди обратят внимание на неподходящий персиковый цвет румян или слишком густо накрашенные ресницы Беверли, будто эти детали дадут им повод подтвердить свое мнение о ней.

Между тем нарядная толпа движется к парадному крыльцу отеля. Блестят под солнцем серебряные полицейские значки и тщательно начищенные пуговицы. Собралась тут не одна сотня: рядовые сотрудники полиции, следователи, шерифы. При них жены, и тоже в своеобразной униформе: жемчуг на шее, полуприлегающее платье, серьги крупные, как елочные шары. Беверли скользит взглядом по собственным ногам и вздыхает, заметив затяжку на новых колготках.

Она еще раз проверяет, в порядке ли макияж. Буквально слышит голос матери: «Подумай как следует, Беверли. Челка едва ли украсит твое круглое лицо». Тушь немножко размазалась – вон комочки под нижними веками; новая помада марки Coty собралась в уголках губ. Вид подавленный и жалкий.

Беверли достает из сумочки салфетку, ловит себя на том, что руки дрожат. Да что там руки – ее всю трясет, страх вибрирует в венах. Беверли промокает уголки рта, тянется за помадой, гадает, что хуже: адская жара или адская нервная дрожь. Там, в отеле, собрались важные персоны: глядеть будут на нее, слушать ее, думать про себя: «Разумеется, она знала». Или: «Чтобы жена – и ни сном ни духом? Пустое место, ноль без палочки».

За последние пять лет Беверли усвоила одну истину: другие женщины уверены, что уж они-то заподозрили бы неладное, насторожились бы, если бы их мужья творили за пределами дома то, что творил муж Беверли. Ничего бы они не заподозрили, просто им так легче, удобнее – жить с этой уверенностью. У Беверли хватает благородства не огорчать этих женщин истиной.

Еще один взгляд в зеркало. Помада нанесена заново, и вдруг Беверли видит на парковке ЕГО. Она съеживается за рулем так, что мочки ушей касаются плеч.

– Проклятье!

Тюбик помады выскальзывает из пальцев, падает под ноги.

– Черт побери!

Беверли с ужасом глядит на алую полосу, прочерченную помадой по лифу светлого платья.

Она решается привстать, выглянуть. Роджер Гривз почти пересек парковку, он уже далеко. Даже с такого расстояния Беверли различает его серебристо-седые волосы, зачесанные набок, чувствует свежесть отутюженной полицейской формы, мощь крупного тела. В локоть Роджеру Гривзу вцепилась его жена Инид.

Беверли боится дышать, пока эти двое пересекают парковку; но вот они скрылись за дверьми отеля. На складной доске объявление написано мелом:

Беверли торопливо пудрится, стараясь приглушить неуместный румянец, и поднимает голову.

Если она прямо сейчас не войдет – то не войдет вообще.

Если она не войдет, все решат, будто ей есть что скрывать.

Живо, пока не передумала, она распахивает бардачок, выхватывает старую плоскую фляжку. Да, конечно, не следует возить с собой это наследие Генри, но глоток представляется Беверли чем-то вроде акта неповиновения. Напиток успел нагреться, он обжигает язык и гортань… Через пару минут Беверли может расправить плечи. Когда внизу живота возникает знакомое покалывание, похожее на помехи на телеэкране, Беверли прячет фляжку, заправляет за ухо локон и выходит из машины.

Воздух густой, хоть режь его ножом. Беверли по очереди проверяет все четыре дверцы форда, обжигая о раскаленный металл кончики пальцев. Повторяет привычную процедуру, справляется с порывом сделать это в третий раз. Если она немедленно не войдет, у людей возникнут беспочвенные подозрения. История Беверли будет рассказана за нее.

Она уже стоит лицом к парадной двери в золоченой раме проема, когда нечто вынуждает ее чуть попятиться. Из роскошного «Плимут Барракуда» выпархивает молодая женщина, хлопнув водительской дверцей спорткара. Плоские подошвы ее туфелек в стиле Мэри Джейн на ремешках шлепают по асфальту – она спешит войти в отель.

– Извините, – бросается к ней Беверли. – Подождите, мисс! – Беверли хватает незнакомку повыше локтя.

На нее, вскинув выщипанную бровь, смотрит красавица типажа Джин Шримптон[1] в изящном топе с воротником гольф; с виду ей под тридцать, как самой Беверли.

– Извините мою бесцеремонность, но вы забыли запереть машину, – с улыбкой говорит Беверли.

Незнакомка ахает, ее рука взлетает к горлу и касается тонкого, почти прозрачного распятия на цепочке.

– Слава богу! Я подумала, вы хотите продать мне страховку или что-то подобное.

Беверли натужно смеется.

– Нет, я только хотела помочь.

Ей в ответ улыбка, словно она выдала нелепость.

– По-моему, нет причин беспокоиться, – после паузы произносит незнакомка. Она стоит вполоборота к отелю, взмахивает изящной ручкой. – Там собралось сотни три копов. Сегодня эта парковка – самая надежная в городе.

Ну да, она прехорошенькая, эта молодая леди – но красота еще никого не спасла от смерти.

Беверли натягивает улыбку.

– Если вы не запрете все двери в машине, злоумышленник может туда забраться и спрятаться за сиденьем.

Незнакомка хлопает глазами – она в шоке.

– Для безопасности всегда следует запирать машину, – гнет свою линию Беверли.

Глаза незнакомки сужаются до двух щелок, полных отвращения. Молча она делает шаг к своему авто, демонстративно запирает обе дверцы, проходит мимо Беверли, едва не задев ее плечом, прижав сумочку к груди, и скрывается за дверьми отеля.

В бальном зале как в парнике – дышать нечем. Распорядители раздали всем бумажные веера, и супруги полицейских ими обмахиваются, приподнимают «хвосты» волос над влажными шеями, являя застежки дорогостоящих ювелирных украшений – сплошной антиквариат с аукционов. Зал, как ватой, окутан гулом голосов, низкий баритон мужских голосов выдает благородство – широкие плечи, набриолиненные волосы, упоительное благоухание «Арамиса». Кто-то пришел в парадной форме. Остальные поглаживают лацканы смокингов, поправляют галстуки-бабочки.

Царит полумрак, столь приятный после сводящего с ума солнечного света. Стены задрапированы черной тканью. Высоко над головой колеблются, подрагивают, вспыхивают стеклянные подвески люстры. Беверли опускает взгляд, касается пятна помады на платье. «Ну конечно. Только больше размазала».

Может, надо было позвать с собой Марго, да еще и Элси взять. То-то бы получилось шоу. «Леди и джентльмены, вы хотели взглянуть на жену серийного убийцы? Вот вам сразу три жены».

Не поднимая глаз, Беверли идет через весь зал, надеется, что по газетным фотографиям никто ее не опознает.

Она всегда завидовала полицейским и их женам. Ведь что для них убийство? Восемь букв в отчете. Его обсуждают за ужином под мясной рулет. Его, как вещдоки с места преступления, запирают на ключ в конце рабочего дня.

Появляется официант с подносом и с низкими, вразлет, как у Ли Марвина[2], бровями. Беверли берет два бокала шампанского: один в открытую, другой так, чтобы не видел официант, который уже собрался отойти. Живо отворачивается к стене, осушает первый бокал в несколько глотков, ставит на ближайший столик. Второй бокал она подносит к губам, но передумывает: он нужен ей полным, чтобы было чем занять руки.

– Миссис Лайтфут.

Беверли едва не выпрыгивает из кожи. Перед ней молодой человек, смазливый, как персонаж из рекламы. Ее примерно возраста – то есть гораздо моложе большинства офицеров в этом зале. Внезапно Беверли представляет его играющим в теннис: ровный загар на мускулистых ногах, элегантные белые шорты…

– Я теперь мисс Эдвардс, – поправляет она, дольше положенного удерживая взгляд молодого человека.

Именно «мисс», а не «миссис». Потому что миссис Эдвардс – это ее мать.

– Мисс Эдвардс.

Молодой красавец открывает в улыбке зубы, у Беверли жарко пунцовеют кончики ушей.

– Спикеры приглашаются за кулисы, где можно расслабиться…

Над губой у него две бусины пота.

– Там есть тихая комната, мисс Эдвардс, где вы, если желаете, можете спокойно дожидаться своего… – Он несколько раз моргает, прежде чем произнести слово «выход».

Беверли отвечает кивком. Молодой человек уже удалился. Через минуту Беверли сама движется к сцене. Справа, отделенный высокой черной перегородкой, виден коридор, куда Беверли поспешно ныряет. И вот гул приглушен, взрывы хохота, выкрики крутых парней стихли и превратились в глухое почти незаметное жужжание. В темноте Беверли замедляет шаг, переводит дух, массирует шею под волосами, гордо поднимает голову, успокаивается.

Внезапно ее кожа словно электризуется.

Кто-то смотрит на Беверли.

Она это чувствует, как если бы ее слегка царапали.

– Рад снова встретить вас, миссис Лайтфут.

Электрическое покалывание прекращается. Беверли узнала этот хриплый голос.

Она оборачивается.

– Мистер Корнвелл.

Ее плечи сводит судорога.

– Не думала, что увижу вас здесь.

– Может, напрасно вы пришли?

Корнвелл вскидывает бровь, но не улыбается. Шеф полиции Том Корнвелл не из тех, кто разбрасывается улыбками. Когда он брал Генри, когда бросал Беверли обвинение – мол, знаете кое-что, да запираетесь, – он не улыбался.

– Как жизнь?

– Да так… – Беверли пожимает плечами.

Корнвелл кивает, поглаживает усы.

– Готовы, стало быть? – Он указывает в сторону сцены.

«Нет», – хочет ответить Беверли. К такому она никогда не будет готова. Просто, если сейчас она не выйдет к публике, останется под подозрением и у самого Корнвелла, и у всех остальных: покрывала, скажут, своего Генри, знала о преступлениях, да помалкивала.

– Настолько, насколько к этому можно быть готовой, – отвечает Беверли.

Она уже видит себя там, перед скептическими лицами, и вынуждена прислониться к стене для надежности.

– Вы молодчина, правильно поступаете, – Корнвелл на миг сжимает губы, словно учтивость для него болезненна. – Многим поможете своим выступлением.

– Конечно.

Беверли закрывает глаза, подавляет желание рвануть прочь из этого коридора, выскочить на парковку. Впрочем, на фантазии о побеге времени очень мало. Корнвелл смотрит на часы, и в то же мгновение раздается визг – реакция микрофона на пробное постукивание.

– Леди и джентльмены! – Голос распорядителя оглушителен. – Добро пожаловать на торжественный вечер для сотрудников полиции Лос-Анджелеса, их друзей и членов семей, первый и единственный в нынешнем, тысяча девятьсот шестьдесят шестом году.

У Беверли сердце ухнуло в желудок.

– И для начала прошу приветствовать, – продолжает распорядитель, а у Беверли словно рот набили наждачной бумагой, – шефа полиции Тома Корнвелла, главу Калифорнийского отдела по расследованию особо тяжких преступлений.

Зал рукоплещет.

Беверли затаилась в уголке. Скрытая тенью, она имеет хорошую возможность наблюдать за публикой.

Гости полны внимания, неяркий свет поигрывает на бриллиантах; Корнвелл делает шаг в пятно прожектора. Беверли внезапно понимает, что у мужчин вроде Тома Корнвелла нет поводов нервничать, ведь они – герои по умолчанию, они, как правило, контролируют ситуацию, да еще и внушают всем правильное представление о том или ином человеке.

Кто же в таком случае она сама? Преступница? Подельница? Почти пять лет минуло, а Беверли до сих пор не нашла себе места в этой истории. Она – жена? Несомненно. Женщина, чей удел – мучительный дуализм? Определенно. Она была близка с убийцей настолько, что помнит, как пахнет его шея и какие звуки он издает во сне; знает, что нижний левый клык у него черный – в драке когда-то стукнули бейсбольной битой. Но именно эта близость не давала ей отступить на шаг и вглядеться; именно кокон рутины мешал понять, что ею просто играют.

– Леди и джентльмены, – начинает Корнвелл.

Беверли видит, как расправляются плечи от его зычного голоса. Этим же самым голосом он ее допрашивал, забрасывал чудовищными подробностями изощренных преступлений Генри.

– Спасибо вам, что пригласили меня отпраздновать очередной год успешной работы полицейского департамента Лос-Анджелеса. – По-прежнему ни намека на улыбку. – Для меня большая честь рассказать об одном из ключевых моментов в моей карьере.

Это о нем. Это всегда о нем.

– Пять лет назад, в результате расследования, которое потребовало беспрецедентных ресурсов, поддержки окружных шерифов нашего штата и напряженной работы всех моих подчиненных, в том числе моего заместителя Роджера Гривза, я защелкнул наручники на запястьях человека по имени Генри Лайтфут – того, кто целых три года держал в страхе добропорядочных жителей Калифорнии и за свои жестокие преступления получил прозвище Тепловой удар.

Корнвелл делает паузу, но аудитория лишь через секунду понимает: нужно похлопать.

Каково это, гадает Беверли – стоять перед целым залом народу и требовать восхищения собой? Корнвелл поправляет галстук, играет желваками, упивается аплодисментами; наконец поднимает руки – мол, довольно, тише.

– Я и по сей день помню, – аудитория уже под гипнозом, – как билось мое сердце, когда я дотронулся до Генри Лайтфута. Это было словно прикосновение к воплощенному злу.

Беверли судорожно сглатывает.

– Только знаете что? – Корнвелл поднимает палец. – Может, то действительно был пик моей карьеры, ключевой момент, но… – Он косится на Беверли. – Но момент, вызывающий наибольшую гордость, я переживаю прямо сейчас, здесь, на этой сцене, – Корнвелл указывает себе под ноги, – потому что сегодня вечером с огромной радостью готов представить вам неординарную женщину.

Беверли еще могла бы сбежать. Просто развернуться и сбежать, и никто бы ее не остановил.

– Миссис Беверли Лайтфут, леди и джентльмены.

«Эдвардс моя фамилия! Я теперь мисс Эдвардс!»

– Жену убийцы по прозвищу Тепловой удар.

«Бывшую жену».

– Женщину, которая открыто сотрудничала со следствием, чтобы ее муж был гарантированно осужден.

«Поподробнее насчет открытого сотрудничества».

Внезапно лучи всех софитов концентрируются на Беверли, и она, застигнутая врасплох, на секунду теряет равновесие. Щурится, морщится от шума в ушах, пока картины дня, когда ЭТО случилось, вспыхивают одна за другой в ее разуме. Наручники. Вертолеты. «Бэндстенд»[3] по телевизору. Подростки вихляются под «Чертенка»[4] в исполнении Нила Седаки; песню Беверли помнит наизусть. Образы наступают, кружат. Солнечные лучи, в этот час золотые, проникают в окна под углом. Утятница, только из духовки, жжет ладони даже через стеганые варежки (на которых изображены кролики). И – грохот, и звон сотни осколков, когда утятница падает на пол.

– Мы неплохо ловим преступников, – продолжает Корнвелл, – но лишь храбрые женщины вроде Беверли Лайтфут знают, каково это – делить с преступником жизнь. И лишь вооруженные информацией именно такого сорта – я бы даже назвал ее откровением, ведь ею владеют только женщины, подобные стоящей сейчас перед вами, – мы, слуги закона, как бы заглядываем к убийце в дом и начинаем понимать, что же происходит за закрытыми дверьми.

На этих словах Беверли чувствует запах Генри. Так от него пахло, когда глубокой ночью он забирался в супружескую постель. Беверли поклясться готова, что этот запах – смесь лосьона «Олд Спайс» и машинного масла – прочно обосновался в ее ноздрях. Она сразу тянулась к Генри – бывало, обнимет его со спины, прилипнет, как мокрица…

– Однако довольно слов, леди и джентльмены. Время представить вам потрясающую миссис Беверли Лайтфут.

Аплодисменты оглушительны. Перед Беверли вспыхивают точки, схожие с кометами, но она успевает заметить, как ярки белки выжидающих глаз. Каким-то чудом Беверли оказывается посреди сцены, у микрофона; тянет к нему руку, ощупывает воздух. Швы на платье впились ей в шею сзади. Бант завязан слишком туго. Беверли буквально видит пунцовые вмятинки на собственной коже.

Она просто хотела помочь; просто хотела, чтобы больше не было жертв. Поэтому и сказала «да». Поэтому она здесь. Только она, похоже, разучилась говорить.

Из зала доносится чье-то «кхе-кхе».

Беверли тяжело сглатывает.

– Добрый вечер.

Микрофон отзывается взвизгом. Беверли отскакивает, косится за кулисы. Там Корнвелл: глядит выжидательно, требовательно.

Беверли делает шаг к микрофону, но теперь держит дистанцию. Прикрывает глаза – свет слишком резок; глубоко, шумно вдыхает.

– Добрый вечер, леди и джентльмены. Меня зовут Беверли… Лайтфут. Я была замужем за Генри Джеймсом Лайтфутом, который в период с пятьдесят седьмого по шестьдесят первый год отнял жизни у семи женщин в районе залива Сан-Франциско. Вот моя история…

Сцену Беверли покидает под овации. Она еще не поняла, как ей это удалось, но во всяком случае дело сделано. Если бы не душевная опустошенность, Беверли сочла бы, что вышло неплохо.

От Корнвелла ей достается надменный кивок. Сделав это усилие, Корнвелл оборачивается – его окликнули.

– Шеф, мы едем в участок, – говорит полицейский, в то время как взгляд его задерживается на платье Беверли, на пятне помады. – Кое-что случилось, шеф.

Офицер смотрит на Беверли, прикидывает, можно ли ей услышать то, что он намерен сообщить.

– У нас труп. Вас заинтересует, шеф. Нестандартное дело.

– Отбеливатель не пробовала? – интересуется Марго с надувного матраса.

Голову она свесила, сквозь опущенные веки видит блестящую паутинку, сплетенную лучами солнца. Марго опускает руку: вода в бассейне прохладная, нежит пальцы, играет лазурью и золотом. Зря она вчера столько выпила; но откуда же ей было знать, что явится Тони Кертис, который «Гибсоны»[5] смешивает как бог?

Марго гребет к лесенке, вылезает, некоторое время стоит, плавится в зное, сохнет естественным путем. У ее ног миниатюрная саламандра неуловимым движением языка облизнула собственный глаз. Воздух густ, сладко пахнет каприфоль, от бассейна потягивает хлоркой. Двери в кухню раскрыты, по радио поют «Битлз», мелодия «Бульварного писателя»[6] просачивается в сад. Марго тошнит от этой претенциозной песни. Она оборачивает бедра полотенцем, садится, прикидывает: принесет ли кто ей таблетку тайленола, если она напустит на себя достаточно несчастный вид?

– Она права, – соглашается Элси. – Пятно от помады можно вывести отбеливателем. Замочи платье, потом повесь на веревку. Мигом высохнет при такой жаре.

– Дети, играйте так, чтобы я вас видела! – вдруг велит Беверли громким голосом.

От ее крика голова у Марго едва не лопается. Бенджамин и Одри, которые бегали в догонялки на лужайке, замирают, послушно кивают матери.

– Наверное, не стоит мне полоскать перед соседями грязное белье, – продолжает Беверли, обращаясь к подругам и поправляя бретельки закрытого купальника в горошек. – Хорошенькое впечатление!

– Дорогуша, меня куда больше беспокоит другое: что на твое белье пялится этот мутный тип из сорок четвертого дома. – Марго берет сумочку, достает номер «Лос-Анджелес таймс» и поднимает на темечко солнцезащитные очки.

– Напрасно ты, Марго. – Британский акцент Элси, кажется, добавляет ее словам укоризны. – Нельзя судить о людях вот так, огульно.

– О мутных типах очень даже можно, – парирует Марго, нарочно повышая голос, и переворачивает газетную страницу. – Можно и нужно, Элси.

Марго бросает взгляд на Беверли, надеясь, что та рассмеется. Но Беверли как будто расстроена; не иначе, вспомнила вчерашний торжественный вечер. Она сильно нервничала, когда к нему готовилась. Она вообще в последнее время вся на нервах. Когда они познакомились – четыре года назад – Бев такая дерганая не была. При первой встрече Марго кольнула зависть. Бев ее моложе, но дело не в возрасте. Дело – в красоте того сорта, что с ума сводит, а усилий не стоит. Этакая данность. У Беверли вся семья будто сошла со страниц «Лейдиз хоум джорнал»[7]; легче легкого представить ее родню в боулинге или в безалкогольном баре, за солодовыми коктейлями. Марго над своей внешностью трясется – без укладки волос и макияжа ни шагу, плюс постоянные траты на кремы для лица (по слухам, те, которыми пользуется Лиз Тейлор). Словом, сад обихаживает – который, того и гляди, пожелтеет, облетит. С другой стороны, у Бев – нежелательный багаж, и не только в виде мужа-убийцы. Марго такое за милю чует: это из детства, с отцом связано. Короче, Бев надо, чтобы ее постоянно контролировал мужчина. Потому-то она из них троих тяжелее всего переживает тот факт, что муж в тюрьме. Мало ли что он там сотворил с той девчонкой посредством кочерги! Главное – некому больше Беверли на путь наставлять.

Они с Элси приехали к ней домой часа два назад, и Бев сразу сообщила, что вчера торжество быстренько свернули – считай, всех офицеров вызвали на службу, потому что обнаружился труп. Марго следует поподробнее расспросить Беверли, и она бы расспросила, если б не похмелье. Сегодня ей не до мертвых тел.

– Боже, я сейчас расплавлюсь.

Она подливает себе мятного джулепа, которого приготовлен целый кувшин, размешивает его коктейльной палочкой, осушает стакан в три большущих глотка. Снова глядит на Беверли, вздыхает.

– Вчерашнее переживаешь? – Марго решила поддержать Бев. – Судя по всему, ты была великолепна.

– Напрасно я согласилась, – Бев качает головой, поджимает губы. – Слишком много внимания. И пересудов. Теперь соседи только и говорят, что об этом; о нас троих.

– Знаешь, Бев, обыватели считают, что мы должны до скончания дней своих в церкви поклоны отбивать, каяться. Оно тебе надо?

Марго никогда не чувствовала за собой вины за деяния мужа. Вообще, что есть вина, как не бесполезный артефакт из прошлого? Марго наливает еще целый стакан джулепа и выкрикивает, держа кувшин за ручку:

– Лично я не уйду покорно в добрый мрак![8]

Судя по характерному сигналу, настало время полуденных новостей; от внимания Марго не укрылось, что Беверли напрягается и садится так, чтобы лучше слышать.

– А на соседей рукой махни! Люди всегда сплетничают – такова их натура, – произносит Марго под перечисление новостных тем. – Лично мне скрывать нечего.

– Они вообще знают, кто мы такие? – спрашивает Элси, набрасывая на плечи легкий шарф. – В смысле, твои соседи?

– Видимо, думают, что у нас тут нечто вроде пресловутого клуба разведенок. – Марго тянется за лосьоном для загара и выдавливает изрядную порцию себе на область солнечного сплетения.

– Больше похоже на клуб выживших, – произносит Элси.

– Слишком депрессивное определение, – хмурится Беверли.

– Вот именно. И давайте закроем тему. Не хватало мне только депрессии! – Марго закуривает. – Я не прочь приготовить нам всем по «Маргарите». Беверли, где у тебя соль?

Марго встает и бросает газету на стол.

– Большинство убийц прикончили заодно и своих жен или подруг, так что формально – да, мы – выжившие, – поясняет Элси.

Марго закатывает глаза.

– И вдобавок мы – жертвы; не забывай об этом, – добавляет Беверли.

– Извини, Бев, но вот это вот, – Марго пальчиком рисует в воздухе широкий круг, – явно не та обстановка, в которой представляешь себе типичную жертву.

Элси громко фыркает. Ханжа – она ханжа и есть. Марго познакомилась с ней исключительно по настоянию Беверли: та несколько месяцев вела с Элси переписку, они рассказывали друг другу о бывших мужьях. Ну и Бев решила, что Марго не повредит взглянуть на женщину, которая точно так же влипла.

А впрочем, это ведь правда. Жены преступников – действительно жертвы, и есть в их облике некая общая черта. Марго сама видела – в газетных статьях, в телерепортажах. Особенно бросается в глаза, если преданная жена идет за своим благоверным в суд, убежденная, что ее Джо (Бобби, Фрэнк) просто не может быть в ответе за столь отвратительные поступки. «Он всегда был так добр, – твердит бедняжка журналистам, когда приговор уже вынесен, когда публично раскрыты все чудовищные детали, все неопровержимые факты. – Дома ни разу ни на кого руку не поднял!»

– Мы не безмозглые жеманницы. Мы узнали правду; мы рассердились – и движемся дальше, – выдает Марго.

– По-твоему, это можно назвать продвижением? – спрашивает Беверли. – Я вот лично была вынуждена заново все пережить, да еще и перед толпой копов.

– А я пью коктейль, хотя на часах еще только половина третьего дня; стало быть, двигаюсь дальше, – отвечает Марго.

– А я вырезала целую горку дынных шариков, – жалким голосом сообщает Элси.

Когда воздух лиловеет, когда солнце, угасая, пятнает горизонт янтарными вспышками на небе, Марго берется помочь Беверли с посудой. Дети уложены спать, Элси укатила к себе в Бербанк[9], но в гостиной телевизор все еще не выключен, и сквозь стены сочится голос Рональда Рейгана, сетующий на битников и радикалов.

– Ты уже определилась, как отметишь годовщину? – спрашивает Марго, затягивая передник с принтом из бежевых кроликов. – Пять лет – дата, что ни говори.

– А ты как отметила свою дату? – вопросом на вопрос отвечает Беверли, вытирая руки полотенцем для посуды, швыряя его на столешницу мятно-зеленого оттенка. За спиной у нее прерывисто гудит такой же мятно-зеленый холодильник, к которому магнитами прикреплены детские рисунки.

Впечатление, будто правда о Стивене, муже Марго, раскрылась считаные минуты назад – и в то же время кажется, что прошли долгие годы. Марго оборачивается, прислоняется к раковине, натягивает желтые резиновые перчатки; в зубах у нее сигарета.

– Опрокинула десять «Манхэттенов» и отключилась на кушетке.

– Марго…

– Ладно, ладно. Я в церковь сходила.

На секунду повисает тишина.

– Марго Грин была в церкви?

Марго и сама знает: где она – и где религия? Церковь – это не про нее. Про нее – голливудские особняки и шифон цвета фуксии. Но верно и другое: в пятилетнюю годовщину она просто не представляла, что делать.

– Разумеется, это было кошмарно; я еле выдержала, – продолжает Марго и, почувствовав резкое отвращение к неприглядному переднику, рывком развязывает тесемки. – Теперь-то уже это дело давнее. – Она бросает передник на разделочный стол, машет рукой. – К чему душа лежит, тем и займись. Ерунда, не ерунда – лишь бы тебе самой не претило.

– Хотела тебе кое-что показать.

Марго умолкает, заинтригованная.

Беверли шарит за хлебницей, достает конверт.

– Вот что я получила. Вчера кто-то положил мне его на ветровое стекло, «дворником» прижал. Я увидела, когда вышла из зала.

Марго стягивает перчатки, берет конверт, читает.

– Тебя на телевидение пригласили? – Она глядит на Беверли поверх листка бумаги. – Это ради круглой даты?

– Ну да. Местная станция. Мелочь.

– Ничего не мелочь. Ты пойдешь?

– Вообще-то не собираюсь. – Впечатление, будто Беверли заранее продумала ответ. – Не могу я выступать по телевизору. Я вчерашний вечер еле выдержала.

Марго отправляет письмо обратно в конверт, пристально глядит на подругу.

– Ты этим заниматься не обязана, Бев, сама знаешь.

– В смысле? – Рука Беверли инстинктивно касается шеи.

– У тебя радио целый день работает. И телевизор тоже. А взять этот твой альбом – ты ведь туда каждую новую заметку вклеиваешь… – Марго известно, что Беверли выискивает и хранит заметки о преступлениях, похищениях женщин, домашнем насилии.

– Просто не хочу пропустить что-нибудь важное.

– Предположим. Но ты ведь понимаешь, что не несешь личной ответственности за безопасность других женщин только потому, что твой бывший муж – убийца? – Марго ловит и удерживает взгляд подруги. – Это не твоя вина.

Беверли тушуется, а по радио начинается выпуск вечерних новостей. Снова знакомое напряжение, снова Беверли навострила уши. Наверное, это здорово выматывает – каждую секунду быть начеку.

– Не можем мы удержать мерзавцев от их мерзких дел.

Беверли распахивает глаза – огромные, синие, ясные, полные решимости.

– Так прямо и не можем?

Щелкунчики уже в офисе. Как ни старается Элси приехать раньше них, доказать, что ей очень-очень дорога ее должность, щелкунчики, судя по всему, прямо на работе и ночуют; занимают места за пишущими машинками, едва зажигается свет. Вот тоже – отряд роботов. Иногда Элси вбегает в офис вообще до рассвета, когда только-только открываются табачные ларьки; вот она, с красными, слезящимися глазами влетела в дверь, глядит – а щелкунчики в своих вечных блузках пастельных тонов, с бантами у горла уже стучат по клавишам.

Когда Элси назначили помощницей редактора, Пола Хантера, она вообразила, что вот оно: пробилась-таки, еще шаг сделала к мечте – должности штатного репортера в «Лос-Анджелес сигнал». Способности у нее есть, и упорства довольно, и квалификация получше, чем у большинства коллег-мужчин. Идеи репортажей не умещаются в ее записных книжках; она придумала столько новых рубрик! А как она довела бы до совершенства уже опубликованные статьи! Может, ей поручат какую-нибудь колонку? Книжный обзор? Или театральный? Вместо этого Элси постоянно задвигают; она готовит кофе на всю редакцию, печатает письма, а для самых ценных знакомых Пола Хантера добывает билеты на матчи, в которых играют «Нью-Йорк Джайнтс».

Элси садится к своему столу. Здесь идеальный порядок, стопочкой сложены несколько книг – Джоан Дидион, Кэтрин Энн Портер, Трумен Капоте; пишущая машинка у Элси всегда вычищена. Газета раскрыта на странице с почти разгаданным кроссвордом. Осталось вспомнить последнее из ключевых слов – столицу Албании; Элси напрягает ум, когда один за другим начинают появляться коллеги.

Каждому она улыбается, говорит «Доброе утро», прибавляя имя, с достоинством принимает все новые поручения, будто мало у нее своей работы.

– Скажи Хантеру, я жду его замечаний к очерку про Бобби Сила[10]. Они что, где-то потерялись?

– У меня встреча с Полом в одиннадцать сорок пять, а мне надо перенести ее на три пятнадцать. Не забудешь, лапонька? Это важно. Я уже Грегсона отловил.

Ну конечно, лапонька не забудет. Лапонька всех вас за пояс заткнула бы, дали бы ей только шанс. Хотя и не покажет, никогда не покажет, что должность ассистентки – отнюдь не ее «потолок». Даром что этак она в ассистентках и завязнет. Просто способные молодые женщины в «Сигнале» не задерживаются. И не потому, что неряшливо печатают. «Выскочка» – вот худший ярлык, который тебе могут навесить. Ага, вспомнила! Элси тянется за ручкой, вписывает в клеточки кроссворда: «Т-И-Р-А-Н-А».

Пол Хантер появляется чуть позже девяти, да не один, а с женщиной. Элси заинтригована. Незнакомка высока ростом, но главное – волосы у нее не завиты и не зафиксированы намертво лаком, как у остальных сотрудниц «Сигнала», а спускаются до плеч свободными, естественными кудрями. И одета она иначе, непохоже на щелкунчиков или ассистенток – ни юбки, ни туфель на высоких каблуках, ни слоя штукатурки. На ней – брючный костюм. От брючных костюмов мужчины теряют головы.

– Минуточку внимания! – Хантер хлопает в ладоши и ждет, когда утихнет вечный офисный гул. Под потолком, как жирная зеленая муха, поблескивает голая лампочка.

– Это наш новый репортер, Патрисия Фаулер, – выдает Хантер. Впечатление, что он указывает не собственно на Патрисию Фаулер, а на ее брючный костюм. – Нам с ней крупно повезло. Она для нас ценное приобретение.

Патрисия как будто хочет заговорить, но ей на запястье ложится крекая рука Пола Хантера.

– У нее огромный опыт, а к нам она пришла прямо из «Таймс».

Щелкунчики синхронно вскидывают брови. Патрисия пронзает взглядом руку Хантера.

– Она будет работать в одной команде с Мэттсоном и Хоупом – это что касается мировых новостей; а под началом Хестона Патрисия займется криминальной хроникой и, конечно, местными новостями.

Элси едва сдерживает горькую усмешку. Новенькая, значит, сразу станет репортером, а Элси по-прежнему – девочка на побегушках у Пола Хантера? Ей тоже по плечу работа репортера – она в этом уверена. Правда, у нее нет блестящего опыта в «Таймс», как у этой Патрисии; но и у Патрисии нет против Элси других козырей.

– Работаем, – командует Хантер. – Главы отделов – ко мне в кабинет.

Элси жаждет поучаствовать в утренней планерке; если бы только ее тоже позвали, предложили место за столом, впустили в свой круг, выслушали ее идеи! («Почему бы не осветить роль женщин в антивоенном движении штата Калифорния? Почему бы не написать очерк о Бобби Гибб – женщине, которая просочилась в толпу марафонцев-мужчин и пробежала всю дистанцию?»). Вместо этого Элси наблюдает, как несколько одинаковых фигур вваливаются в кабинет к Полу: брюки у всех оттенка пригоревших тостов; плеши, которых не касается солнце, творожисто-бледны.

Внезапно Хантер встает из-за стола и манит Элси в кабинет, немало ее смутив.

Она глубоко вдыхает и отодвигается на стуле столь поспешно, что ножки скрипят. Неужели свершилось? Наверное, у Хантера открылись глаза, когда он нанял Патрисию. Или у него наконец-то появилась история, для подачи которой нужен женский взгляд. Пусть там все предсказуемо – статистика родов, женское здоровье, свадьба голливудской звезды – Элси возьмет этот материал.

Она входит; Хантер успел усесться обратно, все обсуждают заголовки. Селмен, заместитель начальника отдела новостей, перечисляет главные дневные события: пропавшие женщины, марши за гражданские права, ненависть Джона Леннона к Иисусу[11].

Элси чуть покашливает.

– Да, Элси, что у вас? – резко спрашивает Хантер, тасуя толстую стопку статей.

Элси могла бы их прочесть, высказать свое мнение, сделать корректуру. Руки буквально чешутся, но Элси подавляет порыв протянуть их к бумагам.

Хантер поднимает взгляд.

– У меня сегодня встреча с Хэллидеем. А в баре – засуха. Мне нужен шотландский виски. Сделайте одолжение, принесите.

И машет рукой: мол, все, на выход.

Плечи Элси опускаются сами собой.

– Элси? – Хантер недоволен, что она еще топчется на пороге.

– Да, мистер Хантер.

Элси закрывает за собой дверь, отгораживается от нарастающего смеха.

Позднее, когда в офис прокрадывается послеобеденное затишье, Элси возвращается с бутылкой виски.

Стучится к Хантеру, обнаруживает, что кабинет пуст, и ставит коричневый бумажный пакет ровно посередине стола. Она уже готова уйти, как вдруг звонит телефон. Элси колеблется. Обычно звонки поступают сначала на ее номер, а уж она переводит их по назначению. И тем не менее нужно ответить. Звонок, наверное, важный; если Элси пропустит его, не избежать ей проблем.

– Кабинет Пола Хантера.

Звонящий не тратит слов впустую. Он – из управления шерифа округа.

– Речь о Джейн Доу, обнаруженной после торжественного вечера. О так называемой Блондинке. Передайте Хантеру, чтобы связался со мной. Я на месте до шести.

Элси торопливо записывает, оставляет листок под бутылкой виски и пытается абстрагироваться от покалывания в кончиках пальцев. Без сомнения, именно об этой жертве вчера сообщила Беверли. Воображение Элси рисует илистый поток, который струится по отделу новостей, от сотрудника к сотруднику. Хантер найдет ее записку, когда вернется; он позвонит шерифу, распахнет дверь, созовет репортеров на срочное совещание. Пожалуй, пустят и Патрисию Фаулер. А Элси – не пустят, и сидеть ей за дверью, пока там, в кабинете, вершатся дела.

Снова, всегда – без нее.

Джейн Доу. Элси известен этот юридический термин. Неопознанный женский труп – вот что он означает. Элси медлит на пороге кабинета, бессознательно сжимает и разжимает кулак. В ее власти все изменить; раз в жизни она первая займется происшествием.

Она разворачивается, идет к столу, забирает записку и твердой рукой прячет ее в карман.

– Будь добра, Бев, подай сигареты.

Беверли приподнимает голову (которая покоилась на груди Роджера), шарит на тумбочке, берет пачку сигарет, подавляет желание прихватить и себе сигаретку. Близость с Роджером всегда так на нее действует: Беверли слегка на взводе. Потому что вот эту кровать она делила с мужем, и постельное белье то же самое, в цветочек, хотя и поблекло, и старый матрас, кажется, «запомнил» Генри, сохранил вмятины от его локтей и коленей. Порой по ночам, когда Роджер уходит, эти вмятины видятся Беверли меловым контуром с места преступления. По сути, контур это и есть – затяжное послевкусие смерти.

Когда все случилось, Беверли не захотела менять место жительства, как Марго, переехавшая в Лос-Анджелес из Нью-Йорка, или Элси, которая сменила дрянной коттедж в Хейт-Эшбери[12] на еще более дрянную квартирку в Бербанке. Держит Беверли в этих стенах эффект присутствия Генри: ее муж здесь, в диванной обивке, в старинных, мутных стаканах, что задвинуты в глубину буфета.

Беверли возвращается в тепло, излучаемое Роджером. Под ухом у нее стучит сердце Роджера, заглушая мурлыкающе радио (транслируют «Мы брели в ночи»[13]). Простыня сбилась к изножию кровати, колено Беверли – на бедре Роджера. Форменная одежда валяется на полу, и только полицейский значок, как всегда, заранее бережно снят и положен рядом с упаковкой валиума[14] (который Беверли периодически таскает у матери из шкафчика в ванной). Спальня погружена во влажную духоту, но Беверли не откроет окно, ни за что не откроет, и Роджер усвоил: об этом и заикаться нечего. Кожу саднит – пот холоден, как вода в горном озере. И запах прелюбодеяния завис над постелью.

Беверли пользуется случаем – спрашивает об убитой женщине. Не ее ума дело, но тот факт, что она оказалась рядом, когда Корнвеллу сообщили об убийстве, намекает на причастность Беверли. Роджер обычно не запирается, выкладывает подробности; Беверли приятно думать, что эта открытость продиктована доверием, а не соображением, что она, Беверли, все равно ничего не поймет, ничего не запомнит.

– Ах, это… – Слова будто придушены проглоченным дымом. – У Корнвелла есть версия: это дело рук Кингов.

Роджер выдыхает дым.

– Чьих рук?

– Да Кингов же; неужели не слышала?

Он поворачивается, выставляет локоть, пристально смотрит на Беверли; взгляд тверд, как кремень.

– Зря ты, Бев, что ли, газеты штудируешь? Могла бы и знать.

Ощущение, что Беверли у Роджера под опекой.

– Это такая банда, – объясняет он. – Кинги – они изворотливые. Опасные. Убийство – в их стиле.

– Но кто же это?

– Говорю тебе: Кинги.

– Нет, кто погибшая?

– А-а. – Роджер снова затягивается сигаретой; при вдохе четче ямочки на его щеках. Левая рука поднимается, два ее пальца изображают царапающее движение.

– Кавычки открываются, – комментирует Роджер. – Девушка для приятного времяпрепровождения. Кавычки закрываются.

– Роджер!

– Выражение не мое!

Следует смешок.

– Роджер.

– Прости, Бев, но женщины такого сорта сами ищут себе проблем. Так на что же им рассчитывать?

Беверли охватывает гнев.

– По-моему, Роджер, они вправе рассчитывать на то, что не будут убиты.

Он медлит, затем виновато усмехается, качает головой.

– Аргумент принят.

Он весь подается к Беверли, гладит ее предплечья. На некоторое время разговор смолкает.

– Бев, ты неординарная женщина. И тебе это известно, – выдает наконец Роджер и откидывается на подушку. – Не каждая смогла бы обсуждать убийство после того, как…

Но Беверли вовсе не чувствует себя неординарной. Скорее уж – той, которой попользовались задешево. Ей претит быть «другой женщиной». Она с самого начала знала: нельзя, неправильно, нечего и связываться. Уже пять лет прошло с тех пор, как она впервые увидела Роджера с Томом Корнвеллом, да при каких обстоятельствах – Генри в наручниках, над домом зависли вертолеты. Конечно, ей было тогда невдомек, что их жизни переплетутся, что Корнвелл будет осенять их свидания своим зловещим, хоть и незримым, присутствием, что Роджер станет частью повседневности, и страсть тут ни при чем, как и душевное родство. Их случай – из области физики; это про неумолимое притяжение двух точечных зарядов. Вот и понеслось: Роджер заезжает к Беверли после работы, когда ее дети уже спят, а Инид уверена, что мужа задержали дела. Бев и Роджер ложатся в постель; после разговаривают, выпивают. Беверли рассказывает о детях, жалуется на мамаш их одноклассников: стыдят ее в глаза на остановке школьного автобуса. И на собственную мать жалуется: поднаторевшая в критике, Алиса внушает дочери, что Генри сломал детям судьбы – разве не он виноват, что Бенджамин не спит по ночам? Что мочится в постель, что склонен к яростным припадкам? Ну а Роджер пользуется случаем вслух предаться воспоминаниям. Говорит об армейской службе, о путешествиях, которые предпринял в юности, о своем чикагском детстве. Беверли начинает дремать, убаюканная его низким голосом, самим присутствием в комнате кого-то, кроме нее самой.

Вот Роджер попрощался с ней; Беверли запирает за ним дверь и заставляет себя переключиться на вечернюю рутину. Первым делом проверяет задвижки на окнах. Затем берет фонарик, всегда лежащий за радиолой, открывает заднюю дверь, но в садик не выходит. Луны уже не видно; ночь ясная, звездная, в воздухе еще пульсирует дневная жара. Беверли включает фонарик и обшаривает его лучом все углы, все не достриженные ею кустарники. Убедившись, что садик пуст, она запирает заднюю дверь, несколько раз дергает ручку. Далее она идет в холл, к буфету. Привалившись к нему всем телом, она двигает буфет вдоль стены до тех пор, пока его край не оказывается напротив парадной двери. Тогда Беверли разворачивает буфет на девяносто градусов; теперь он перпендикулярен двери, а ее дом наглухо задраен, защищен от вторжений из внешнего мира. Беверли идет в гостиную, выносит оттуда стеклянную вазу и три увесистые книги. Наверху буфета вырастает пирамида: книги, одна на другой, на них ваза. Если злоумышленник попытается открыть дверь, ваза упадет, и звон осколков разбудит Беверли.

Наконец, время налить себе горячительного и вынести из кладовки заветную коробку.

В ней – тот самый альбом, полный газетных вырезок, по формату годный для больших семейных фото. Беверли раскрывает его, пальцы касаются первой страницы, замирают над фотографией: в саду у них торжество, Генри возле мангала, вооруженный щипцами; фарш, сформированный в котлеты для гамбургеров, шкворчит, летят брызги. Определенно, редакция журнала выбрала фото, на котором убийца кажется простым парнем, среднестатистическим. Но Генри таким никогда не был, это видно даже внешне – взять хотя бы густейшие черные волосы, взять глаза, словно вытесанные из камня с единственной целью – смотреть на Беверли. В них столько было, в этих глазах; Беверли чувствовала себя как бабочка на булавке. Она помнит, по какому случаю праздник: День независимости, Четвертое июля; их гости – мать Беверли и несколько человек с работы Генри, из компании по продаже кондиционеров. В глазах рябит от звездной полосатости флага, погода как на заказ, пчелы зависли над кустом жасмина. Сама Беверли в блузке без рукавов, с пуговками в виде сердечек. Она еще теребила эти пуговки, не могла сосредоточиться на обсуждении картофельного салата, в которое ее старательно вовлекали жены коллег мужа. Потому что у нее с Генри вышла ссора – как раз перед тем, как он принял позу у мангала. Беверли купила сосиски не той марки, и за это Генри наорал на нее при всех, а когда гости в смущении отвели глаза, осуществил собственно наказание. Кисть руки непроизвольно дергается, как тогда, ужаленная раскаленными щипцами, и в ушах – шипение опаляемой плоти. Беверли гладит запястье кончиками пальцев. Вот он, обожженный участок: кожа более светлая, бугристая, с годами загрубевшая.

Беверли расправляет уголки газетной вырезки. Читает заголовок: «УБИЙЦА ПО ПРОЗВИЩУ ТЕПЛОВОЙ УДАР: МАСКА СОРВАНА»; чувствует прежнее недоуменное оцепенение.

Быстро пролистывает альбом, куда вклеены статьи о каждом убийстве, совершенном между областью залива Сан-Франциско и городом Сан-Диего. И о каждом преступнике. Бывший муж Элси, Альберт Мосс, тоже здесь. Преподаватель общественного колледжа, он выслеживал женщин, когда заканчивал свои лекции. Альбом Беверли – ловушка; на этих страницах представлены убийцы всех категорий. Те, что забивали женщин насмерть молотками; те, что ехали в своих авто за припозднившимися девушками. Ни один не пропущен – Беверли начеку. Когда в Сакраменто без вести пропала женщина, Беверли добавила заметку об этом в свой альбом. Когда в Санта-Марии женатый мужчина застрелил бывшую подругу, Беверли взялась за ножницы, и аккуратно вырезанной статье нашлось местечко на чистой странице.

Она просматривает статью за статьей. Всегда одно и то же: убийце посвящены целые параграфы, а жертва отодвинута в сторонку, ей достается констатация факта, сделанная шепотом. Если же и выделят жертве пару строк, то лишь затем, чтобы донести до читателей: она сама нарвалась. Выделилась из толпы. Допоздна засиделась на работе ли, в гостях ли. Позволила поцелуй. Надела короткое платье. Не прошла загодя курсы самозащиты. Уродилась хорошенькой. Или недостаточно хорошенькой. Растолстела. Не вышла ростом. Была яркой, амбициозной, заявляла о себе в полный голос. Словом, виновата уже тем, что женщина. Для женщин нормально, естественно всюду видеть смертельную опасность, такова их доля; пусть вечно просчитывают риски, делают выбор.

Беверли долистывает до чистой страницы, берет ножницы и пузырек универсального клея. Подходит к стопке газет, что лежит на столе, достает «Лос-Анджелес таймс» – тот самый номер, который вчера забыла здесь Марго.

Пропустив заметки о космических миссиях и маршах за гражданские права, Беверли добирается до крошечного фото на последней странице. Разглаживает бумагу, чтобы получить максимально полное впечатление. Не думала Беверли, что об этом убийстве напишут так скоро, но вот же нечеткий снимок с места происшествия: каталка, на ней мертвое тело (голова скрыта мешком); полицейская желто-черная лента; сбоку видны край тротуара и фонарь.

Собственно, статья – чисто формальное перечисление немногих подробностей, но Беверли сразу ясно: речь именно о той женщине, что погибла в вечер ежегодного торжественного собрания сотрудников полиции; о той, кого Роджер назвал «девушкой для приятного времяпрепровождения».

Да, возможно, она и продавала себя. Но она – человек, женщина вроде самой Беверли. Ее суть утеряна, замазана, замещена шокирующей картинкой: труп в мешке, задние колеса готовых тронуться полицейских автомобилей.

Картинка дает толчок памяти, и Беверли снова видит резкий свет прожекторов, расширенные глаза Тома Корнвелла и того, другого полицейского внизу лестницы. Беверли касается пальцами газетного фото, представляет группу мужчин в форме: приглушенный спор, напряженные взгляды. Тело хрупкой женщины на тротуаре – как заброшенное жилище, из которого ушла сама жизнь. Беверли в тот вечер была совсем рядом с местом убийства – разве это не знак, что они не чужие – она и эта несчастная?

«Нестандартное дело, – сказал Корнвеллу тот полицейский. – Вас заинтересует, шеф». Беверли отчетливо помнит его слова. А вот Роджер не назвал ни единой необычной подробности. Не написано о них и в статье.

Беверли берет газету в руки, подносит ближе к глазам, всматривается в фото.

«О чем они все умалчивают?»

Беверли вспомнила, что полицейские говорили о Джейн Доу; всполошилась, позвонила Элси и заодно спросила, не слышала ли Элси о банде Кингов и не может ли узнать о них что-нибудь в своей редакции. Сначала Элси удивилась – с чего это Бев проявляет такой интерес к убийству? Потом ей на ум пришли альбом с газетными вырезками и потребность подруги выискивать и распределять по категориям плохие новости. Видимо, так Беверли поддерживает в себе ощущение, будто зло у нее под контролем и она не дает ему распространяться. А с этим убийством и впрямь нет ясности: полицейские определенно что-то недоговаривают. Словом, Элси почувствовала себя заинтригованной. И потом, она ведь журналистка (ладно, пусть всего лишь ассистент главного редактора); разве не ее профессиональная задача – пролить свет на это преступление?

Ей уже известно, что в отчетах полиции убитая фигурирует как «Блондинка»; так сказал по телефону шериф. Известно и другое: вопросы «в лоб» сведений не дадут. Элси ведь уже пыталась: позвонила по телефону, оставленному шерифом. На другом конце провода бросили трубку, и ей достались только короткие гудки.

Элси отхлебывает остывший кофе, третья чашка за утро. Плевать на пульсацию крови в висках – результат воздействия кофеина. Озирается: ей нужен Роберт Хестон, их ведущий репортер. Через него можно добыть информацию об этой Джейн Доу; главное – действовать деликатно, без напора.

Однако Роберт Хестон не принадлежит к числу ранних пташек. В зубах у него тлеет неизменный «Честерфилд», амбре как от человека, который еженощно, до самой зари предается возлияниям – потому что как раз это Хестон и делает. Он бледен лицом, веки имеет нависшие, под глазами мешки. За все время, что Элси работает в «Сигнале», Хестон ни разу не выглядел свежим. Волосы у него тусклые. Выражение лица, как правило, брезгливо-равнодушное, без намека на заинтересованность. По мнению Элси, среди всех сотрудников «Сигнала» Хестон – самая вдохновляющая личность.

Часом и двумя чашками кофе позднее Хестон наконец-то входит в офис, по обыкновению, размахивая руками. Элси выжидает, пока он усядется; зубы у нее ноют от переизбытка кофеина. Хестон, вместо того чтобы взять блокнот или подвинуть к себе пишущую машинку, распластывает руки на столе, роняет на них голову, стонет. Не иначе, у него похмелье. Элси косится на дверь кабинета, хотя и так знает: Хантер еще не пришел, а если бы и был на месте, не стал бы выговаривать Хестону за то, что тот явился в таком состоянии. Ведь никто в целой Калифорнии не сможет лучше Хестона сделать репортаж с места преступления. В «Сигнале» он прозябает исключительно потому, что на прежнем месте работы, в «Таймс», во время рождественского корпоратива слетел с катушек и помочился на главредовский стол. Его, понятно, выгнали. А незадолго до этого случая Хестон выдал статью о маньяке с Элмвуд-авеню. Лишь ему удалось взять интервью у адвоката Джека Руби[15]. Он опередил всех репортеров в городе, написав о том, что полиция тормозит дело Тугуда (один полицейский проигнорировал улики, которые прямо указывали: активист, борец за гражданские права убит куклусклановцами). Главный редактор мог сколько угодно злиться на Хестона за то, что тот поставил под удар отношения «Таймс» с правоохранительными органами: Хестон стал лауреатом Пулитцеровской премии, а с лауреатами не спорят.

У него дар от Бога; он – мастер слова, гений. И вот этот гений – в отключке, спит на столе, пускает слюни. Элси приближается к Хестону, покашливает. Хестон недвижим. Следует более громкое «кхе». Хестон меняет позу, косится на Элси из-под локтя, рычит:

– Ну чего ему еще?

Боковым зрением Элси видит Патрисию Фаулер, наблюдающую за этой сценой. Чтобы Патрисия ввалилась в «Таймс» с бурбоновой отрыжкой? Такое и представить невозможно. И вряд ли какому-то другому репортеру сойдет с рук то, что сходит с рук Хестону. Элси смотрит на него сверху вниз, вежливо улыбается. У Хестона полопались сосуды в глазах, кисти рук исцарапаны, рубашка в потеках, скорее всего, коньячных.

– Мистеру Хантеру… ничего не надо. Я не от него. – Элси расправляет плечи. – Я сама по себе. Хочу вас спросить…

– О чем?

Хестон стукается лбом о стол, затем с помощью рук придает торсу относительно вертикальное положение, трясет головой, пошире открывает глаза – старается протрезветь.

Элси преодолевает робость.

– Вы слышали о Джейн Доу? В полицейском департаменте Лос-Анджелеса ее прозвали Блондинкой. Предполагается, что она могла иметь связь с Кингами.

– С кем? – Хестон выпрямляет спину, морщит лоб. – Вам-то что до Кингов? Вы же… секретарша.

– Я персональный ассистент.

Ну да, в «Сигнале» Элси действительно начинала как секретарша. И в этой должности была великолепна. Печатала на удивление грамотно и аккуратно, словно ее мозг представлял собой мелкоячеистую сеть для вылавливания орфографических ошибок и всяческих недочетов. В срок принеся редактору листки, с блестящими глазами, едва дыша, ждала: сейчас ее похвалят, словно речь шла о школьном табеле, словно Элси готовилась услышать, что она – первая ученица в классе. Потребность в непрестанном одобрении у нее из детства; Элси росла в Англии, почти не зная отца, который в это время находился на илистом французском побережье[16], а вернулся оскверненный злобной яростью. Она-то и изменила навек жизнь Элси.

– Отстаньте, – бросает ей Хестон. – Вместо того чтоб лезть с вопросами, идите по клавишам потюкайте, или чем вы там занимаетесь.

Он отмахивается от Элси в прямом смысле, снова укладывается на стол.

Элси отворачивается с театральным смешком: пусть Хестон не воображает, что указал ей место. Она идет к своей пишущей машинке, садится, тасует бумаги – надо чем-то занять руки. В глазах предательское пощипывание. Элси злится. Почему ее вечно задвигают, будто она здесь лишняя? Ну да, она «всего-навсего» персональный ассистент, а не репортер, но она же прекрасно справляется со своей работой. Если бы ей разрешили написать статью, уж она бы показала, на что способна…

Она не просто так пришла в журналистику. После того как все случилось – после того как Элси узнала, чем занимался Альберт, скольких убил, – ее жадность до фактов стала неутолимой. Когда же судебное разбирательство было закончено, приговор вынесен, шумиха в прессе поутихла, Элси осознала: ей годятся абсолютно любые факты. Она принялась читать запоем не только энциклопедии, но и атласы автомобильных дорог, и даже телефонные справочники. Увлеклась головоломками, распробовала кроссворды и математические игры Мартина Гарднера (их печатали в «Сайентифик Американ»). Элси хотелось находить решения, наводить порядок; хотелось больше не сомневаться в своих умственных способностях. С тех пор как вскрылись преступления Альберта, Элси смотрит на мир словно сквозь закопченное стекло. Теперь фокус – на гнусных явлениях, сколько бы их ни было, и чудовищно выпячены такие вещи, как облупленная штукатурка некогда прекрасных зданий, крысы в метро, жвачка, налепленная на перила снизу. Элси и на людях видит этот мерзкий налет, ей достаточно одного взгляда, чтобы в каждом обнаружить что-то гадкое.

И вот она скользит глазами по книгам, что лежат у нее на рабочем столе. Это истории о том, как человек гниет нравственно, с какой легкостью причиняет вред ближнему. Элси теперь знает: СМИ превозносят серийных убийц. Журналисты испытывают священный трепет перед харизматичностью и нездешним коварством, которому не может противостоять беззащитная жертва. Звериная жестокость словно поднимает убийцу на иной уровень, ставит выше прочих членов общества. Вот только Альберт вовсе не был ни хитер, ни ловок. Он был зауряден; он был неуклюж. Он был начисто лишен пресловутого магнетизма. Над бровями Альберта и на его локтях цвела экзема; ох, эти вечные красные воспаленные пятна, эти трещины! Намечалась плешь на том месте, где католические монахи выбривают себе тонзуры; ох, эта веснушчатость голого блестящего черепа! Каждая черта говорила о безобидности и в то же время вопила: этот человек опасен! Но полицейские упирались, говоря про изощренное коварство Альберта, про то, что он «не такой, как мы»; мистикой объясняли, почему так долго не могли вычислить и поймать его.

– Послушайте.

Кто-то шепотом обращается к Элси.

– Послушайте, персональный ассистент.

Элси оборачивается, видит Патрисию и чувствует, как пунцовеют щеки.

– Почему вы интересуетесь Джейн Доу? – продолжает Патрисия.

Тембр ее голоса низковат для женщины, слова она чересчур растягивает, но и низкие частоты, и эта протяжность волнуют Элси.

– Извините, – вымученно отвечает она. – Я могла бы сообразить, что вам все слышно.

Патрисия чуть откидывает голову, улыбается. На спинке ее стула висит замшевый пиджак. Элси никогда не решилась бы явиться на работу в замшевом пиджаке.

– Вы тему для статьи подбираете, верно? – не отстает Патрисия, и уголки ее губ изгибаются.

Элси в замешательстве; ее смешок малоубедителен.

– Я всего лишь секретарша. В смысле, персональный ассистент.

Патрисия тоже усмехается – холодно, сухо.

– Если бы я удовольствовалась должностью секретарши, мой отец был бы счастлив. А я, признаюсь, меньше кого бы то ни было хочу делать его счастливым.

«А вдруг это ловушка? Вдруг Хантер подслушивает?»

– Я не смогу вам помочь, если вы не объясните, зачем спрашивали о Джейн Доу.

Есть в этой Патрисии что-то от шкодливого школьника, которого хлебом не корми – дай пойти хоть кому-то наперекор. Элси быстро оглядывается. Роберт Хестон вне зоны слышимости: выстроил на столе чашки с кофе и осушает их торопливо, одну за другой.

И Элси решается.

– Говорят, там что-то необычное… в смысле, на мертвом теле, – произносит она, пытаясь удержать взгляд Патрисии и зная, что от ее собственных слов так и веет некомпетентностью.

– Что ж, – Патрисия вновь улыбается. – Для начала сообщу вам, что Джейн Доу уже не Джейн Доу.

– Что?

– Она не блондинка и не проститутка, хотя именно эту версию продвигают копы.

– Откуда вы знаете?

Элси противен собственный энтузиазм, но что делать – Патрисии известны столь необходимые ей, буквально золотые подробности.

– А, – Патрисия небрежно взмахивает рукой. – Я одно время помогала ребятам из отдела криминальной хроники в «Таймс», когда у них была напряженка с кадрами. Вот они меня и просветили.

Она тянется к чашке, делает глоток кофе.

– Как же приятно наблюдать за похмельем этого персонажа! – Патрисия кивает на Хестона.

– Что еще вы знаете?

Элси садится рядом с Патрисией, надеясь, что не получит отповедь за свое рвение, и берет блокнот. Патрисия усмехается при виде готовности Элси записывать за ней, щелкает пальцем по пачке «Лаки Страйк».

– Черил Иррера. Легкоатлетка. Бегунья. – Патрисия делает затяжку. – Судя по всему, хотела посвятить себя спорту.

– Иррера? – Элси быстро-быстро водит ручкой по бумаге. – Возраст?

– Двадцать один год. Студентка колледжа, выпускной курс.

Элси перестает писать, сглатывает.

– Как она умерла?

Патрисия снова затягивается сигаретой, выдыхает дым.

– Ее задушили.

Элси до боли сжимает ручку.

– И когда она уже была мертва, убийца пронзил стрелой ей глаз.

Элси вскидывает голову.

– Что, простите?

Наверное, она ослышалась.

– Вот именно, – Патрисия для большей убедительности кивает. – Воткнул стрелу прямо в зрачок. – Она указывает на собственный глаз. – Да я съем свою шляпу, если это работа Кингов. Они к спецэффектам не склонны.

Элси медлит, не зная, что писать дальше. Образ человеческого глаза, пронзенного стрелой, вверг ее в оцепенение. Да, наверное, стрелу полицейские и имели в виду, когда говорили о необычности дела.

Элси сдвигает брови.

– Если она не блондинка, почему ее так называют в отчетах?

– Конечно, она не блондинка. – Патрисия стряхивает пепел в чашку из-под кофе. – Она смуглая брюнетка. – Патрисия быстро оглядывается и приближает лицо к лицу Элси. – Убийца напялил на нее белокурый парик.

Элси невольно разевает рот. Так вот каково быть репортером: ты в курсе фактов, которые полиция знает, но скрывает! Ощущение действует на организм подобно опьяняющему веществу.

– Как мне больше узнать о Черил? – выдыхает Элси.

– Оплатите мне обед, а я добуду адрес.

Элси ощетинивается. На такое она не пойдет. Устроившись в «Сигнал», она сама для себя установила правило: никаких друзей на работе. Нельзя подпускать коллег слишком близко. Разве они поймут, как Альберт умудрялся утаивать от нее все мерзости, что он творил? Не понять им и другого: ее постоянных вопросов себе, вечных мучительных сомнений в своей умственной адекватности. Притом, если прошлое всплывет, Элси уволят. Или она станет изгоем, а ее история украсит первую полосу «Сигнала». И вообще, какое бы расследование она ни провела, признания ей ждать нечего: кто поверит журналистке, муж которой совершал убийства прямо у нее под носом?

А если Патрисия докопается до правды? Риск слишком велик, под угрозой все, чего достигла Элси после ареста Альберта.

Скоро придет Хантер; Элси будет печатать для него деловые письма, наливать ему кофе.

Нет, эту тему она из рук не выпустит.

– Спасибо вам, Патрисия. Большое спасибо. Я только возьму пальто.

– Да не за что. – Следующая фраза словно рождается из дымного облачка: – Просто Пэтти. И давай на «ты».

Марго достает из бара банку пива, открывает ее прямо зубами, возвращается в полугоризонтальное положение на пляжном полотенце и прикрывает глаза от солнца потрепанным экземпляром «Долины кукол»[17].

День знойный, и горам, что окружают озеро, почти не удается смягчить ослепительный блеск водной глади. Застыл, не шелохнется куст; между лопаток Марго щекотными червячками ползут вниз капельки пота. Принц – на поводке, под зонтиком; бока ходят ходуном, брыластая пасть вся в слюнях.

– Стрела? Боже правый! – Марго отхлебывает пива, не утруждая себя тем, чтобы налить его в стакан. – Это не простое убийство – когда пырнул ножом и смылся.

Элси продолжает говорить: мертвую Черил Ирреру обнаружили больше недели назад, в день торжества для сотрудников полиции, и Беверли с тех пор лишь об убитой и говорит. Марго ничего не имеет против – подробности и впрямь смачные.

– Наверняка стрела что-нибудь да символизирует.

Беверли оттянула бретельку купальника и энергично мажет плечи защитным кремом «Коппертон».

– Убийца передал послание, верно? Или он – адепт какого-то дикого культа? Хотела бы я знать, какого именно.

– И чего тебе этот случай покоя не дает, а, Беверли? – Марго поворачивается на бок, подпирает щеку.

– Ты к чему клонишь?

– Ладно, Элси заинтригована – это я понимаю. Отличная тема для статьи – стрела в глазу. Я бы тоже из такой темы выжала все до капли. Но тебе-то какое дело, Бев?

Беверли вздыхает, качает головой.

– Может, это и странно, – говорит она, выдержав паузу, – а только мне кажется, что я как-то связана с этой девушкой – с Черил.

– Принимается, – отвечает Марго, впрочем, без уверенности.

Это в духе Беверли. Она же фаталистка. Видит связи там, где их нет, каждый день читает в газете гороскоп. Марго – из другого теста, но, когда надо справиться с ситуацией, все средства хороши…

– Не знаю, девочки. Просто копы говорили о ней по-особенному. Словно она – Черил – была убита напоказ. И потом, трагедия случилась совсем рядом с отелем, где я выступала на сцене с рассказами о Генри. По-моему, в этом есть тайный смысл.

– Ну да, послание от Вселенной персонально для тебя, так что ли? – язвит Марго, но, не встретив улыбки Беверли, жалеет о сказанном.

– Вот я и хочу узнать, кто это сделал.

– Кстати, я справлялась в редакции о банде Кингов, – сообщает Элси, выглядывая из-под широкополой шляпы.

– Ага, да в этом шалаше кто-то есть! – острит Марго.

Вот почему Элси одевается будто монашка? Эти ярды ткани скрывают вполне приличную фигуру. Похоже, Элси всеми силами избегает мужских взглядов – а вдруг замарается о нового подонка?

– Итак, банда Кингов, – невозмутимо продолжает Элси. – Орудуют эти персонажи на улицах, штаб-квартиру имеют в Чикаго, но по всей стране у них, гм, филиалы. Основной род деятельности – распространение наркотиков: кокаина, героина и марихуаны, но и убийства тоже на их счету. И да: члены банды Кингов оставляют полиции послания и предупреждения.

– Очень интересно. – Беверли отирает полотенцем крем с ладоней.

– Вот только чем им не угодила обыкновенная студентка? – спрашивает Марго.

– И очень уж гадко они поступили с телом, – рассуждает Бев, – специально достали где-то стрелу, и… – Она умолкает на полуслове, поспешно переводя взгляд на воду. – Мне кажется, это как-то чересчур… напоказ, нарочито, что ли. В смысле, ничего подобного не делал ни Генри, ни… – Она взглядывает на Марго, прикусывает язык.

Марго понимает: Бев имела в виду коленные чашечки, которые разбивал или простреливал своим жертвам Стивен. Эту чудовищную подробность растиражировали тогда все СМИ.

– А ведь на нее еще и парик надели, – согласно кивает Элси. – Получается перебор с деталями. То есть у преступника немало времени ушло на обдумывание убийства, на подготовку реквизита… – Элси морщится при слове «реквизит». – И вся эта возня с мертвым телом. Значит, убийство не было импульсивным. Действовал матерый преступник.

– А может, Черил имела связи в криминальном мире? Можно это как-то выяснить? – спрашивает Бев.

– Я попробую, – обещает Элси, заправляя под шляпу влажную от пота прядь волос. – Но мне уже известно, что наши сотрудники отдела криминальной хроники сильно сомневаются насчет причастности банды Кингов. – Она переводит дух и выпаливает: – И я тоже считаю, что парик – совсем не в их стиле.

– Это дело рук психа, – Марго укладывается на живот, опираясь на локти. – Притом законченного.

Она потягивает пиво, разглядывая компанию молодых людей. Явно студенты универа; собрались играть в волейбол. Какие торсы! Какой загар – ноги и руки будто из красного дерева. Этим красавцам впору сниматься в рекламе газировки «Доктор Пеппер». Марго укладывается так, чтобы студентикам открывался обзор на ее тело, ждет, когда будет ими замечена – об этом ей просигнализирует знакомый подкожный жар. Для Марго это вроде наркотика – знать, что ею восхищаются. Пусть ей перевалило за тридцать пять – она все еще притягивает взгляды. И этот жар вот так же охватил ее, когда она впервые попалась на глаза Стивену. Это было в ресторане «Плаза», где Стивен присутствовал на каком-то тягомотном политическом сборище. А Марго в этот зал провела через служебный вход ее подружка Сюзи, официантка. Ожидалось, что в «Плазе» появится сама Анук Эме[18]; Марго и Сюзи жаждали хоть одним глазком взглянуть на нее. Тогда болтали, будто у этой дивы роман с новым окружным прокурором. Увы, она не пришла; а Марго зависла в «Плазе» – ее взялся окучивать один тип из Милуоки, референт, кажется, – на плечах перхоть, изо рта пахнет. Марго пила четвертый по счету «Кузнечик»[19], когда ей начало пощипывать шею сзади. Ощущение было странное, но не лишенное приятности. Марго обернулась в поисках причины и встретила взгляд привлекательного незнакомца. Правда, старого. Ну, не то чтобы реального старика – просто минимум на двадцать лет старше ее. Зато костюм дорогущий, волосы угольно-черные с серебряной проседью. Он улыбнулся, отчего глаза почти скрылись в морщинках, и приподнял бокал: дескать, за тебя, красотка. Сомнений насчет посыла у Марго не возникло. Другая девушка могла бы возмутиться, оскорбиться, но Марго нежилась в лучах восхищения, как в теплой ванне. Конечно, нельзя было сразу дать понять незнакомцу, что она заинтересована; Марго отвернулась и еще несколько минут внимала своему припорошенному перхотью собеседнику, поддерживая разговор об Эйзенхауэре и его коронарном тромбозе[20]. Все это время незнакомец сверлил взглядом ее спину. В тот же вечер Стивен увез Марго к себе домой, где она и осталась. Дом оказался настоящим дворцом; на подъездной аллее стоял «Форд Ти-берд», колонны у парадного входа вызывали ассоциации с романским стилем в архитектуре. Для Марго не составило труда притвориться, будто ей не в новинку ни мраморные плиты, ни полотна Джексона Поллока[21]. Социальный хамелеон – вот кто она была. И впрямь, как другие дознаются, что Марго – пока – не богата, что у ее семьи нет полезных связей и пляжного дома в Хэмптонсе? Если она будет вести себя так, словно и капиталы, и связи, и дом наличествуют, – ни у кого даже тени сомнения не возникнет.

«Вкусняшка». Так Стивен ее прозвал и с первых дней взялся задаривать. Итальянское белье, духи; он извлекал дорогие ювелирные украшения из комода и сопровождал их вручение цветистыми речами. Со своей стороны, Марго позволяла ему себя рассматривать. И демонстрировать приятелям, как редкую экзотическую птицу. Актрисой она была непревзойденной, амплуа – на выбор: кокетка, светская львица, «домашняя» девушка, которая и ступни помассирует своему милому, и тапочки принесет. Словом, подстраивалась под любую прихоть Стивена. А потом Марго Стивена разоблачила. И осознала: с дурными спектаклями у нее вышел перебор, и морщины уже появляются, и вообще она не справилась с главной ролью. Мысль о том, что ее обвели вокруг пальца, вызвала бешенство. Потому что не так тяжелы для нее были судебные заседания, шумиха и сплетни, как простой вывод: и ее тоже, оказывается, можно одурачить.

– Марго.

В секунду она возвращена к действительности. Над ней, помахивая широким шелковым шарфом и сверкая глазами, стоит Элси.

– У тебя же плечи обгорят.

Марго жестом отвергает шарф, садится на шезлонге.

От воды долетает визг: один из студентов подхватил девчонку, водрузил себе на мускулистые плечи. Беверли излагает свой план:

– Ты, Элси, ищи информацию о Кингах, узнай, нет ли связи между ними и семьей Черил. А нам с тобой, Марго, надо будет заняться стрелой, выяснить, что стрела символизирует, проверить – может, в округе есть клуб лучников, и кто вообще имеет доступ к оружию такого рода.

Марго кивает, тянется за пивом. Одного убийцу она уже поймала; справится и во второй раз.

– Черт возьми!

Беверли хватается за рукоятки секатора, тянет в разные стороны. От этой жары даже садовый инструмент – и тот работать не хочет.

– Полегче, Бев! – кричит мать.

Она устроилась на шезлонге ровнехонько посреди лужайки перед домом, откуда у нее отличный обзор на Беверли, занятую стрижкой живой изгороди. Алиса в белых узеньких брючках-капри бренда «Джекс»[22] отхлебывает чай со льдом, закидывает ногу на ногу. Она смотрит на Беверли поверх очков. На веках голубая подводка Эйвон.

– Вечно ты применяешь к вещам ненужную силу! – Следует взмах руки. – Секатор сломается, если так тянуть. Мягче надо, деликатнее.

Беверли поджимает пальцы ног, обутых в шлепанцы от Шанель. Ощущение, что не до конца вымыты песчинки после вчерашнего дня на озере. Жаль, Беверли не может побольше узнать о Черил и ее вероятных связях с Кингами. В отличие от Элси, она не работает бок о бок с целой командой репортеров, которые специализируются на криминальной хронике. Зато у нее есть альбом. Надо проштудировать старые статьи – вдруг в одной из них упомянута стрела?..

Лезвия секатора внезапно размыкаются, Беверли вздрагивает, со вздохом отирает потный лоб. Критически оглядывает лужайку, щурясь от солнца. В траве странный бугорок. Это Тефтелька, ручная черепашка, медленно, но упорно продвигается к проезжей части. Беверли бросает секатор, хватает Тефтельку обеими руками. Панцирь раскалился на солнце, обжигает ладони. Беверли с удовольствием избавилась бы от черепахи, ведь Тефтельку подарил малютке Бенджамину ее муж, склонный к импульсивным поступкам. Всякий раз, увидев злополучного Тефтельку, Беверли вспоминает Генри; только ведь черепаха – не тряпки мужа, ее на заднем дворе не сожжешь.

Алиса молча следит за перемещением черепахи в кухню, где опасность минимальна. Возвращаясь на лужайку, Беверли оставила кухонную дверь открытой, потому что скоро по радио будут новости.

– Не знаешь, Беверли, как называется эта песня? Ну, которую только что передавали? – Алиса кривится, недовольная. – Бев?

Но Беверли отвлеклась на нового соседа, мистера Эплтона из дома напротив, под номером сорок четыре. Это о нем Марго в шутку сказала, будто он разглядывает ее белье. Сейчас мистер Эплтон открыл дверь, ступил на дорожку и направляется к шоссе.

– Бев! – кричит Алиса. В голосе удивление. – Вообрази, она называется «Пойдем обкуримся»[23]! Нет, ты представляешь?

Мистер Эплтон добрался до своего мусорного контейнера. Он быстро оглядывается по сторонам, открывает крышку, запихивает в контейнер нечто вроде мешка, набитого одеялами. Поднимает голову; в течение секунды он и Беверли смотрят в глаза друг другу, причем Беверли вдохнуть не может от страха. Прежде чем она вспоминает об элементарной вежливости и заставляет себя приветственно помахать соседу, мистер Эплтон разворачивается и, сутулясь, бредет обратно.

– Знаешь, Бев, я, пожалуй, позвоню на радио, предъявлю им претензии.

Под звон кубиков льда в бокале Алиса вновь принимает полулежачее положение.

– Это некультурно – целый день не выключать радио. Его всем соседям слышно. Я, к твоему сведению, пытаюсь расслабиться.

Алиса никогда не расслабляется. Гораздо интереснее наблюдать за хлопотами дочери в доме и в саду и делать комментарии.

Беверли поднимает с земли секатор. Досадливо покусывает губу. Мистер Эплтон заперся в доме, и Беверли смотрит на его дверь, ждет: не приоткроется ли она, не выглянет ли сосед. Но все тихо, так что Беверли переключает внимание на свою лужайку. С лужайкой все отлично: трава и кусты подстрижены, ничему и никому здесь не затаиться. Наведение порядка стало для Беверли ритуалом с тех пор, как арестовали Генри. Потому что «порядок» – значит «безопасность».

– Ты звонила сыну Энн Эмбер? – осведомляется Алиса.

Проводит ладонью по седеющим белокурым волосам, изучает свой маникюр. Ее красота с годами превратилась в маску – того и гляди раскрошится; и все равно сразу видно, что эта женщина следит за собой. Даже пропалывая клумбы, она благоухает дорогим лосьоном и хорошими духами. Беверли видела фотографии матери, когда той не исполнилось и тридцати; они с ней выглядят как двойняшки. У обеих гладкая чистая кожа, такая светлая, что веки почти прозрачны, с тонким рисунком лиловых капилляров. У каждой на переносице россыпь веснушек, пухлая четко очерченная верхняя губа, круглые щечки. «До чего, наверное, тошно, – порой думает Беверли, – той женщине, которая может только цепляться за свою былую красоту, да еще постоянно имеет перед глазами образ собственной молодости, напоминание об утраченном».

– Надеюсь, ты согласилась с ним встретиться, – продолжает Алиса. – Он, кстати, очень ждал твоего звонка. И сама Энн будет недовольна, если…

Беверли мысленно выключает голос матери. Алиса уже года два пытается свести ее не с тем, так с этим. Говорит, дети неправильно развиваются психологически, когда в их жизнях не присутствует мужчина, да и соседи проникнутся к Беверли уважением, если увидят: она уже не одна. Беверли по опыту знает: лучше не акцентировать внимание на том факте, что сама она почти все детство провела без пресловутого мужского присутствия. Ее отец не отличался изобретательностью и в конце концов их бросил, но, когда еще жил с ними – женой и дочерью, – Беверли не раз и не два случалось застукать его с другой женщиной прямо в их доме. Человек без царя в голове, он был постоянен только в одном – в вечной лжи. Пока Алиса хлопотала на кухне, фигурно выкладывая на блюда фаршированные яйца, и скользила вокруг стола, чувствуя, как буравят затылок придирчивые взгляды гостей, хозяин дома вполне мог быть обнаружен с отвязной блондинкой либо с вкрадчивой брюнеткой в супружеской спальне – брюки приспущены, из-под усов торчит сигара.

– Нет, мама, пока не успела.

Это правда. Беверли была очень занята, и не только делом Черил Ирреры. Вчера ей позвонил продюсер одного новостного канала (тот, который перед этим оставил письмо на ветровом стекле) и спросил, не появится ли она в утреннем выпуске, посвященном пятилетней годовщине ареста Генри. Звонок выбил Беверли из колеи. Прежде всего – откуда этому человеку известен ее номер? Ведь его должны были изъять из справочников. Беверли промямлила «Нет, извините» и в панике бросила трубку.

Алиса издает тяжкий вздох.

– Видишь ли…

Она садится прямо, и Беверли ясно: началось.

– Мне очень обидно, что ты одну за другой упускаешь возможности, которые я для тебя нахожу.

Беверли глотает воздух.

– Мне очень неприятно, что я для тебя пустое место, что я больше тебе не нужна…

– Ты мне нужна, мама.

Все идет по привычному сценарию: Алиса оскорблена в лучших чувствах, Беверли молит о прощении. «Понятно, почему ты хочешь видеть меня несчастной, – куда я такая от тебя денусь?» Так однажды сказала мать, но Беверли знает: каждое слово в этом упреке применимо к самой Алисе.

Миссис Акерман (она живет через несколько домов от Беверли) вышла на прогулку со своей шоколадной таксой. Беверли натягивает улыбку. Алиса вскакивает, готовая, кажется, сделать книксен. Миссис Акерман шествует мимо.

– Доброе утро, миссис Акерман, – произносит Беверли.

Соседка сверкает на нее взглядом, потом смотрит себе под ноги, ускоряет шаг. Алиса поджимает губы.

– Вот, теперь и соседям известно, как ты со мной обходишься.

Беверли привыкла к тому, что соседи ее игнорируют. Когда Генри только-только арестовали, они вились вокруг нее, как любопытные сороки. Разделяли ее уверенность, что полиция взяла не того человека.

«Бедняжка Беверли. Я тут жаркое приготовила – не побрезгуйте».

«Бедняжка Беверли. Можно я к вам загляну? За чашечкой кофе все обсудим, идет?»

Разумеется, они жаждали посплетничать; округляли глаза, когда Беверли рассказывала о мелькании вертолетных лопастей; о полицейских, что один за другим вламывались в дом, тащили грязь на ковры; о собаках-ищейках, которые перерыли весь розарий. Но, едва стало очевидно, что Генри и есть Тепловой удар, что это он убил семь женщин, – сороки улетели. Причем очень быстро. А Беверли стала изгоем. Если ей случается поравняться с соседским только что подъехавшим автомобилем, соседи сидят и ждут, пока она пройдет мимо. Если кто-то поливает лилии, а Беверли появляется в своем цветнике с этой же целью, соседи живо забирают лейки и молча ретируются в дом. Атмосфера на улице гудит от обвинений; у каждого – свое видение ситуации. «Ее следует привлечь как сообщницу. Она виновата не меньше него. Быть не может, чтобы она не знала».

Беверли страдала; ужасно быть женой серийного убийцы, испытать кризис идентичности такого масштаба. Какой контраст с ее ожиданиями от зенита жизни! Преступления, совершенные мужем, навязали Беверли социальную роль, и отныне она должна ее исполнять. Ей вменяется в обязанность держать рот на замке, глаза – в пол, а на поддержку от кого бы то ни было не рассчитывать.

– Кто это там? – спрашивает Алиса, встревоженная происходящим в доме напротив.

Беверли видит: шторы на втором этаже дома номер сорок четыре расходятся в стороны. Мистер Эплтон исчезает, едва поняв, что его засекли.

– Этот человек вообще слышал о таком приспособлении, как садовый шланг?

Алиса закидывает ногу на ногу, кривится. И причина на это есть. Растения перед сорок четвертым домом либо безнадежно усохли, либо на последнем издыхании. Мистер Эплтон уже пару месяцев как поселился здесь, но Беверли ни разу не видела, чтобы он поливал свой хилопсис, обрезал усохшие цветки на розовых кустах или стриг лужайку.

Как раз в тот момент, когда Беверли скользит взглядом по окну, в котором больше никто не маячит, и по шторе, которая уже не колышется, по радио объявляют темы новостного выпуска.

Беверли цепенеет. Хорошо поставленным голосом диктор говорит что-то о трупе молодой женщины. Да, вот оно. Беверли эту новость и ждала. Сейчас впервые публично назовут имя «Черил Иррера».

– …Тело двадцатилетней чирлидерши из Филлмора Эмили Розвелл, – сообщает диктор, – прошлой ночью извлечено из водоема, который находится на поле для гольфа клуба «Медоу Вайн».

Выронив секатор, Беверли вбегает в дом под недовольный возглас Алисы: «Что с тобой?»

– Подробности гибели мисс Розвелл не раскрываются, – заключает диктор.

Сердце Беверли пускается вскачь. Все тело охвачено странным зудом.

Чирлидерша.

Двадцать лет.

Еще одно убийство.

Беверли вытирает руки о фартук и смотрит на часы.

В сериалах о полицейских расследованиях фигурируют пригороды вроде этого Лас-Эспадас – «уже немного уставшие», но берущие за душу; таково первое впечатление Элси. Никаких белых заборчиков из штакетника. Никаких пряничных домиков, в которых парадные двери непременно серебристо-серого оттенка. В Лас-Эспадас шумновато – сюда доносится гул с федеральной автострады. На шоссе кое-где выбоины, а мусорные контейнеры переполнены разве что самую малость.

Возле дома семьи Иррера собрался народ. Все потрясенное сообщество хочет отдать последний долг той, которая еще недавно к нему принадлежала. Люди в основном держатся группами; редкие одиночки со стаканами теребят манжеты рубашек, не зная, куда спрятать глаза. Примерно в сотне ярдов топчется некто, похоже, не уверенный, в какой момент будет удобно присоединиться к остальным, стать частью скорбной сцены. Подобно этому незадачливому человеку, колеблется и Элси.

Возле дома, на столе со мятой белой скатертью, установлено увеличенное фото Черил: мягкий взгляд огромных глаз, густые темные волосы. Поодаль, на складном стуле, сидит, чинно сложив на коленях ладошки, девочка-подросток – наверное, сестренка.

На скатерти лежат свечи: когда станет смеркаться, скорбящие их разберут, зажгут и вереницей двинутся в церковь.

Сердце Элси сжимается, когда она представляет себе эту процессию, это благородное достоинство общего горя.

Направляясь в Лас-Эспадас, Элси надеялась больше узнать о Черил и ее родных, подогнать друг к другу первые детали головоломки. Элси никак не ожидала, что атмосфера тяжелой утраты так на нее повлияет, что столь гнетущим будет впечатление от людей, на которых злодейство обрушилось, словно гора щебня после взрыва.

Элси поднимает глаза. Из дома только что вышел человек небольшого роста, в белой футболке и жилетке. У Элси перехватывает дыхание, поскольку видно: горе прошлось по лицу этого человека, словно смерч. Вежливая улыбка предназначена соседям, каждый из которых похлопывает его по плечу либо обнимает, пока тот спускается с крыльца и бредет по дорожке. Хотя его рот улыбается – глаза пусты. И Элси понимает: это отец Черил.

За десять дней, что минули с убийства Черил, в доме ее родителей побывали целые толпы: родственники с бесполезными утешениями, соседи с цветами и домашней снедью, следователи, да еще зеваки – эти жаждали приобщиться к громкому делу. Всеми этими людьми двигало одно неосознанное желание. Элси прошла через это, она улавливает специфическое возбуждение в голосах, запросто его расшифровывает. Свидетели чужого горя благодарят мироздание за то, что на сей раз жертвой избрана чья-то чужая сестра, чужая дочь.

Элси лавирует между собравшимися. Женщины всхлипывают. Мужчины качают головами, их лица мрачны, руки скрещены, плечи развернуты. Своей позой каждый будто говорит: «Мы не допустим, чтобы подобное случилось снова». Несколько юношей и девушек пришли в спортивной форме. Наверное, они – члены команды легкоатлетов, в которой состояла Черил.

Не позволяя себе дальнейших колебаний, Элси по прямой направляется к мистеру Иррере, ждет поодаль, пока тот примет очередную порцию соболезнований; наконец становится так, чтобы отец Черил заметил ее.

– Здравствуйте, мистер Иррера. Позвольте выразить вам сочувствие по поводу вашей утраты.

Элси протягивает руку. Мистер Иррера берет ее, но пожатие почти бессильное.

– Меня зовут Элси Паркер. Я репортер из газеты «Трибьюн».

Незачем отцу Черил знать настоящую фамилию Элси и ее настоящее место работы. И не только потому, что Элси опасается, как бы Хантер не проведал о том, что она нарушила субординацию. Элси уверена: семья возмутится, если о погибшей дочери станет расспрашивать скромная ассистентка редактора.

– Я думал, Роучфорд выяснил все, что хотел, – без тени недоброжелательности говорит мистер Иррера.

Элси сбита с толку.

– Кто-кто?

– Коллега ваш, Дом Роучфорд. Разве он узнал не все подробности о Черил?

Ну конечно. Элси не первая. Здесь уже побывали все порядочные местные репортеры. Элси мысленно клянет себя.

– Ах да. – Ей удается скрыть замешательство. – Только нужно еще несколько деталей. Для подробной заметки.

Глаза мистера Ирреры буквально ощупывают лицо Элси, ждут, не выдаст ли она себя.

– Мы надеемся, что сегодняшний репортаж подвигнет каждого, кому хоть что-то известно, поделиться информацией со следствием.

Ох, как это гадко – лгать убитому горем отцу! Но что же делать, если иным способом сведений не добудешь? Элси поспешно напоминает себе об этом. В конце концов, у нее ведь благородная цель. И лжет она ради Черил.

– Пойдемте.

Мистер Иррера кивает на парадную дверь.

– Нам нужно разоблачить этого мерзавца.

В доме бесприютно, словно трагедия высосала все тепло из этих стен. Несколько человек уселись на диване, пьют чай; глаза у них заплаканные. В кухне группа женщин: скорбно поджатые губы, безупречные прически.

В гостиной на каминной полке разложены открытки с соболезнованиями. Свежие лилии едва умещаются в вазе из толстого стекла. Иные цветки так низко свесились, что оранжевая пыльца уже начала сыпаться на ковер. Всюду сувениры и рукоделие; вот таких керамических зверюшек, помнится, коллекционировала мама Элси. По стенам развешаны семейные фотографии. Диванные подушки с кисточками нарочно взбиты для гостей. В целом, решает Элси, обстановка не такова, чтобы заподозрить связь семьи Иррера с персонажами вроде членов банды Кингов.

Ее взгляд возвращается к лилиям. Ей тоже прислали цветы – фрезии, всего один букет, – когда был арестован Альберт. Записки не было. Элси нашла это странным. Куда ей девать эти цветы, скажите на милость? По мере того, как они увядали, Элси принимала в доме сотрудников следствия и журналистов. Никому не было отказа. И не в том дело, что Элси великодушна, как мистер Иррера, а в том, что у нее не осталось сил говорить «нет». Она сидела в гостиной оккупированного дома; ее губы шевелились, но слово «Убирайтесь» так с них и не сорвалось: Элси не чувствовала себя вправе процедить его.

Мистер Иррера предлагает чашку кофе. Элси отказывается, гадает, где сейчас мать погибшей девушки. Очень может быть, что в спальне, вон за той закрытой дверью.

– Вот комната Черил, – говорит мистер Иррера.

Он указывает на другую комнату, дверь которой распахнута и зафиксирована в этом положении. На двери табличка с именем «Черил», тут же ярким фломастером нарисованы кеды и россыпь звездочек.

Элси сглатывает ком. От нее как-то ускользнуло, что Черил – вчерашняя школьница. Была. В комнате время застыло, все предметы овеяны той ностальгией, что чувствуется только в комнатах умерших.

– Можете войти, посмотреть. Только, пожалуйста, ничего не трогайте, – произносит мистер Иррера, не поднимая глаз.

А Элси, вместо того чтобы сказать ему: «Это лишнее, я вовсе не хочу тревожить память вашей дочери, и вообще, неправильно тут находиться посторонним; давайте лучше сядем в гостиной, поближе к лилиям», решительно входит в комнату Черил. Ее как будто позвали флакончики у зеркала, открытая дверь платяного шкафа, откуда грозит вывалиться лавина одежды. На подоконнике ссутулилась старенькая «говорящая» кукла из серии «Болтушка Кэти», рядом – позабытая муравьиная ферма. Почва пересохла без ухода, но несколько муравьишек еще копошатся, безразличные к горю, которое гнетет застекольный мир. На полу валяются лиловые носочки. Наверное, Черил стало жарко, и она их стянула резким движением, бросила. Элси осторожно обходит носочки – не дай бог наступить, не дай бог задеть какой-нибудь предмет. Она оставит эту комнату в том виде, в каком ее оставила сама Черил.

На стенах нет свободного места – всюду грамоты. Гроздьями свисают с гвоздиков медали. Элси подходит поближе, читает надписи.

– Она готовилась к Кубку штата.

Элси вздрагивает. Мистер Иррера тоже вошел, снимает одну за другой медали. Закрепив ленточки на запястье, демонстрирует гостье свидетельства достижений своей девочки.

– Она одаренная была. Звездочка моя, принцесса.

Элси глядит в лицо мистеру Иррере: не кроется ли за его словами тайный смысл? У нее чисто журналистский склад ума, иначе говоря, первый порыв – найти как можно больше деталей. Иногда ведь убийца – родной отец. Элси должна учитывать и эту вероятность.

– Да, несомненно, – говорит Элси, поглаживая гравировку на золотой медали. – Вы, наверно, гордились такой талантливой дочерью. А не было ли в ее команде кого-нибудь, кто…

– Она бы еще в выпускном классе поборолась за этот кубок, – перебивает мистер Иррера. – Да подцепила где-то мононуклеоз, болела долго, потеряла десять фунтов мышечной массы.

Элси представляет, как мистер Иррера взвешивает выздоравливающую Черил, как ежедневно участвует в ее жизни, поддерживает, желая, чтобы любимая дочь раскрыла свой потенциал. А вдруг его зло взяло, когда Черил это не удалось?

– Ее выбрали королевой выпускного бала.

Медали отправляются обратно на гвоздь.

– Она весь вечер накануне проплакала, так и заснула в слезах. Тем более, мать ей платье сшила – синее-синее. Какая она была в нем красивая! Даже слишком красивая. – Следует горькая усмешка. – Совсем взрослая. Я даже не хотел ее пускать; потом одумался.

Элси вздрагивает: воспоминание подобно удару ножа. Ее отец в день выпускного отвесил ей пощечину. Мать потом извинялась за него: мол, он без умысла, просто не может контролировать эмоции, потому что прошел через ад. Синяк замазали тональным кремом. А платье у Элси было из желтого шелка. Альберт сказал ей: «Ах ты, подсолнушек!» и вцепился в край подола, совсем как мистер Иррера – в ленточки медалей.

– Так вот, когда она слегла с мононуклеозом, она на мне сорвалась. Что ж, это в духе девочки-подростка. – Мистер Иррера морщит подбородок, словно от боли. – А ты, говорит, и рад, тебе того и надо было. Чтобы я радовался, когда моя Черил болеет? Да у меня все сердце изнылось!

– Мне кажется, любая девушка на месте вашей дочери повела бы себя точно так же, – произносит Элси.

Мистер Иррера кивает с облегченным вздохом.

– У вас тоже есть дети?

– Нет, с ребенком не получилось.

Это ложь, но только наполовину. Мистеру Иррере необязательно знать, как Элси благодарна судьбе, что не родила; что вообще не хотела иметь детей от Альберта.

Мистер Иррера пропускает ее слова мимо ушей.

– Фотографию Черил все равно поместили в школьном альбоме. Ей разрешили прийти в школу в нарядном платье и диадеме, отдельно от всех ребят.

Мистер Иррера хлопает себя по лбу.

Вот у Элси никогда не возникало такого желания – делиться малозначительными подробностями о человеке, надеясь, что они его удержат при ней еще хоть ненадолго. Когда арестовали Альберта, пришла скорбь. Элси скорбела по своему будущему, которое, как ей казалось, уже определено, расписано на годы вперед. И по прошлому скорбела, по былой привилегии – неведению. Хотя главная мерзость была в другом – в трусости Альберта. Вот она-то угнетала Элси больше всего.

В конце концов Альберт признал: да, девушки погибли. Но, вместо того чтобы взять ответственность на себя, он про каждую сочинил какую-то чушь, свалил смерть на злосчастное стечение обстоятельств. Элизабет Берд просто упала с лестницы, и ему, Альберту, ничего не оставалось, кроме как расчленить мертвое тело и захоронить части. Он не мог иначе – у него же работа и жена на попечении. Огаста Джонс вообще – криворукая недотепа. Взбесилась ни с того ни с сего, неадекватно среагировала, а он, Альберт, просто оказался поздним вечером в том же переулке, что она. И можно ли вменять ему в вину наличие ножа, если улицы Сан-Франциско по ночам небезопасны? И можно ли вменять ему в вину, что, когда Огаста Джонс набросилась на него, нож сам собой выскочил из кармана и вонзился ей под ребро?

При всем при том Элси считала, что Беверли и Марго утратили много больше, чем она. Беверли, например, лишилась отца своих детей; Марго потеряла финансовую стабильность – особняк, статус, деньги, влияние. А Элси даже кое-что выиграла от статуса жены разоблаченного убийцы, а именно броню для своей уязвимой души. С восьми лет, с тех пор как родители привезли ее в Штаты, она, англичанка, чувствовала себя неприкаянной. По сравнению с американцами, самоуверенными и не склонными усложнять, Элси была тихоней, серой мышкой, вводила людей в ступор своей вежливостью и сама страдала. Но преступления Альберта, его подлые запирательства на допросах вдохнули в Элси храбрость. И она возмутилась: по какому праву Альберт вообразил, будто может манипулировать – людьми, истиной, ею, Элси? Ложь, крокодиловы слезы в зале суда, мольбы к Элси не бросать его вызывали гадливую жалость. Тогда-то Элси наконец поняла: она сильнее духом, чем ее бывший муж.

Она вновь оглядывает комнату Черил, не зная толком, что надеется найти. Дневник? Записку, оставленную родителям в тот вечер, когда девушка в последний раз вышла из дома? Просто смешно: здесь уже побывали копы; Элси даже не первая журналистка, которая вошла в эту дверь. И она, вспомнив молодых людей в спортивной форме, решает задать еще несколько вопросов.

– Может, вы знаете, кто в команде Черил – или не в команде – желал ей зла?

Мистер Иррера вскидывает взгляд.

– Может быть, ваша дочь с кем-то поссорилась? Может, у нее была соперница в спорте? Может, она не ответила на чувства какого-нибудь юноши?

– Зачем вы спрашиваете? – Поза мистера Ирреры становится напряженной. – По-вашему, Черил сама виновата – парню отказала? Так, что ли?

– Нет, нет! – пугается Элси. – Я совсем не то имела в виду.

– Убирайтесь. Я на эти вопросы уже отвечал.

Элси встревожена этой вспышкой гнева. Она делает глубокий вдох. Кто же знал, что так получится!

– Мистер Иррера, я приношу свои извинения. Вы меня неправильно поняли.

– Потому что вы не слушаете! Впрочем, как и полицейские.

– Может быть, вы мне объясните… – Элси смаргивает. – Что вы имеете в виду, говоря, что полицейские вас не слушают?

– Браслет я имею в виду; браслет! Я про него сказал этому вашему Роучфорду. А ему без разницы.

– Браслет принадлежал Черил?

Мистер Иррера молчит, хмурится. Прикидывает, задействовав весь свой скепсис, можно ли доверять Элси.

– Она с этим браслетом не расставалась, – наконец произносит мистер Иррера. – Не снимала, даже когда мылась, ни перед тренировкой, ни в бассейне. Там ее инициалы, три буковки к цепочке прикреплены: ЧДИ. Говорю же: браслет всегда был на ней.

Мистер Иррера обводит взглядом комнату и добавляет:

– И вот он пропал.

Элси ждет продолжения, а то и приказа убираться вон, однако мистер Иррера уже остыл.

– Когда нас вызвали на опознание, – продолжает он с дрожью в голосе, – я браслета не обнаружил. Я хотел забрать его домой, подумал, что его сняли там… в морге. А мне говорят: не было на ней никаких украшений, когда она… когда пришла ее смерть.

Будь Элси не самой собой, а матерью, как Беверли, к примеру, она вся подалась бы к мистеру Иррере при этих словах.

– А не осталось ли у вас, случайно, фотографий, где Черил с браслетом?

Вот это ей по силам – такая помощь.

– Остались.

– Тогда, наверное, мы сможем что-то сделать.

Когда Элси выходит из дома, небеса уже имеют мандариновый оттенок. Скоро стемнеет; скорбящие разбирают и затепливают свечи.

Чувство вины, с которым Элси появилась в Лас-Эспадас, ослабевает по мере того, как скорбящие покидают дом семьи Иррера. Если Элси убедит Хантера опубликовать статью о Черил и пропавшем браслете, причем обязательно с фотографиями, если внушит ему, что необходимо обратиться за помощью к общественности, – как знать, глядишь, и наметятся новые путеводные ниточки.

Боковым зрением Элси видит: подозрительный силуэт, который она заметила, когда только приехала, никуда не делся. Предчувствие кристаллизируется в воздухе, образует вокруг нее ауру. Элси оглядывается на дом. Теперь уже все вышли, столпились на лужайке, вокруг столов; мягко мерцают свечи. Элси переводит глаза на мутную фигуру. Мужчина: в этом нет сомнений, это ясно по немаленькому росту и осанке. Жидкие волосы до плеч, неряшливый пиджак – в такую-то жару.

Не желая привлекать к себе внимание, Элси пересекает проезжую часть и спешит к машине. Она не уедет сразу; она посидит и понаблюдает. На ходу она то и дело косится на незнакомца: не скрылся ли? Нет, не только не скрылся, но даже позы не переменил. Так и стоит за фонарным столбом, беспокойно, пристально смотрит на скорбное сборище.

Вдруг он резко оборачивается, и мгновение они с Элси смотрят в глаза друг другу. Расстояние между ними не менее сотни ярдов, но Элси внутренне холодеет. А незнакомец покидает свой пост, спешит прочь. Элси косится на машину. Можно сесть за руль, завести мотор, поехать за этим типом. Вставить и повернуть ключ зажигания – секундное дело. Но Элси уже ясно: как раз этих нескольких секунд у нее и нет. И она начинает преследование на своих двоих. Зачем и почему этот человек прятался, издали наблюдал за домом семьи Иррера в столь тяжелый день?

Теперь она четко видит: он не только очень высок ростом, но и тощ как прут. Походка у него странная – будто суставы не гнутся. Впрочем, передвигается он шустро, куда шустрее, чем Элси. Она едва удерживает его в поле зрения. Вот он свернул за угол; Элси почти бежит и успевает увидеть, как он запрыгивает в грузовой фургон, что стоял под дубом, малозаметный, если не приглядываться.

На задней дверце что-то написано – какая-то реклама, логотип компании. Издали не разобрать. Выхлопы заведенного двигателя Элси считает сигналом, переходит на неуклюжий бег. Когда расстояние между ней и фургоном достаточно сокращается, она выхватывает из сумочки блокнот, пролистывает страницы с заметками и ключами к головоломкам, выуживает карандаш и начинает делать зарисовку, стараясь не упустить ни одной детали. Вот фургон скрылся из виду; в ушах Элси гулко стучит кровь, перенасыщенная адреналином, а на странице перед ней набросок – возможно, первая улика.

Роджер приехал, едва пробило девять, и застал Беверли с бокалом «Виски Сауэр»[24].

Беверли знала: нельзя с порога спрашивать об Эмили Розвелл – той, чье имя вчера назвали по радио. Роджер выдаст ровно столько сведений, сколько она выудила у него о Черил Иррере – то есть минимум, близкий к нулю. Поэтому Беверли помогла ему освободиться от форменной куртки, повесила ее на плечики, после чего позволила увлечь себя в спальню.

Поведение типичной любовницы, постыдный алгоритм, освоенный Беверли еще в самом начале, сразу после чашки дрянного кофе в столовке мотеля. Генри к тому моменту уже вынесли приговор, он сидел в тюрьме «Сан-Квентин». Роджер вроде как взялся опекать Беверли. Сказал, конечно, из благодарности за столь активное сотрудничество со следствием, чтобы не стеснялась ему писать, если возникнут проблемы, даже мелкие. После ареста Генри полицейским понадобились дополнтельные доказательства, и Беверли им не отказала. Обыск в доме – пожалуйста; доступ к деловым бумагам мужа, семейным календарям, фотографиям – в любое время; вода из крана и еда из холодильника – без ограничений. Тогда Беверли была готова на все, лишь бы на нее пальцем не показывали, не шептали за спиной: «Да знала она, знала – это ж ясно!»

Был и еще один момент: Беверли чувствовала себя в долгу перед Роджером. После ареста мужа Роджер, чуть ли не единственный из всех, проявлял к ней доброту, а не враждебность и подозрительность. Беверли дара речи лишилась, оцепенела, когда полицейские, постучавшись в дом, сообщили, за что забирают Генри. А Роджер приобнял ее за плечи, мягко посоветовал упаковать одежду и прочее для Бенджамина и малютки Одри. «Мы вас пока в отель определим под другим именем, согласны? – Голос был хрипловатый, но в нем чувствовалась теплота. – Журналисты про вас не пронюхают. Поживете в отеле несколько дней, пока мы будем проводить обыск. Все уладится, не бойтесь».

Именно в этих словах Беверли нуждалась; за них и уцепилась. И по сей день цепляется.

А потом она вернулась. Полицейские уже сделали свое дело, никто не вел раскопки в цветнике, не простукивал стены. Пустой дом звенел от тишины. От одиночества. Неужели кто-то мог ожидать, что Беверли просто сделает уборку и заживет себе дальше? Ей пошли навстречу – дали разрешение на ускоренный развод. Генри не возражал. Деньги у Беверли имелись свои, заработанные еще в ранней юности, в модельном бизнесе. И дом числился за ней, а не за Генри. Чисто теоретически потребность в мужчине не должна была у нее возникнуть больше никогда. Но изоляция, стыд, бесконечные расспросы, ранящие душу; но каждое утро при пробуждении – вид на разоренный цветник; но обвинения, швыряемые из окон проезжающих авто, – все это в итоге доконало Беверли.

Вот она и позвонила Роджеру и с благодарностью стала принимать порции его доброты.

– Неужели я никак не могла это остановить? – повторяла Беверли; они сидели друг напротив друга, она вцепилась ногтями в тонкую клетчатую скатерть.

С тех пор ей случалось видеть выживших в трагедиях. Все они, оглядываясь на роковой день, сообщали о мелких знаках, какими судьба предупреждает о катастрофе. Любая бытовая мелочь приобретает важность первого сейсмического толчка, если день – из ряда вон, если это – поворотный момент в жизни. У одного стакан выскальзывает из рук, у другого сгорает хлеб в тостере, третьему мерещится странный запах. А Беверли ничего такого не предчувствовала: утро, когда был арестован Генри, она встретила в своем обычном неведении.

В столовке воняло жареным луком и кофейным осадком. Гамбургеры лежали перед Беверли и Роджером нетронутые. По радио Кертис Ли исполнял «Ангельские глазки»[25]. Беверли ждала, что ответит ей следователь, профессионал. Хоть бы он сказал «нет». Хоть бы заверил, что от нее ничего не зависело.

– Не знаю, миссис Лайтфут.

– Моя фамилия Эдвардс.

Беверли нервно покосилась на свою тарелку и обнаружила, что из гамбургера вытекает соус релиш.

Роджер вздохнул, хотел было взяться за еду, передумал, скрестил руки на груди.

– Очень может быть, что он демонстрировал признаки трансгрессивного поведения, которых вы не заметили; но винить вас в этом нельзя.

Беверли подняла глаза, встретила взгляд Роджера. Благодарное сердце пустилось вскачь. Роджер ее не винит. Роджер не считает ее причастной.

– Такие люди, – продолжал он, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги, – изворотливы и хитры. Им удается долгое время не вызывать подозрений, потому что они очень умело манипулируют теми, кто с ними рядом.

Роджер снова сел ровно. Крупная кисть легла на стол, указательный палец сделал неуловимое движение, но Беверли поклясться могла бы, что качнулся он в ее сторону.

– У женщины вроде вас шансов просто не было.

С того дня Роджер зачастил к Беверли. Она тщательно скрывала от детей эти свидания. Правда, Бенджамин и Одри были еще совсем несмышленышами; но, заметая следы, Беверли почти верила, что ничего особенного не происходит, что она не превратилась в одну из тех женщин, кого презирает ее мать.

Она крайне редко спрашивала Роджера о жене. Ему случалось обронить какую-нибудь подробность; Беверли ее подхватывала, но, собранные вместе, эти зерна истины не умаляли ее стыда. По происхождению Инид – англичанка; хотя бы это Беверли знала точно. Ее семья эмигрировала в США после Первой мировой войны и осела в Калифорнии. Инид была воспитательницей в детском саду, пока работа Роджера не задала их жизням иной вектор. Еще Беверли заключила, что Инид любит спорт – гольф, плавание и тому подобное. Сама Беверли едва могла поднять теннисную ракетку.

– Офицеры полиции бывают трех категорий, – выдает Роджер, вставая под душ; его волосы, насыщаясь горячей водой, делаются темными. – Все потому, что служить в полицию люди идут по трем причинам.

Беверли спросила, почему Роджер выбрал эту работу – вот он и объясняет. У нее такая привычка: задавать вопросы, требующие развернутых ответов; чем дольше Роджер «разворачивает», тем дольше, значит, пробудет с ней. Она забирается к нему под душ, энергично скребет ногтями кусок мыла. Неужели ей никогда не отмыться дочиста, сколько бы она ни орудовала мочалкой?

– Есть парни, которые ищут легкой работы, – продолжает Роджер. – Возможно, у них отцы тоже были копами, или они просто не знали, чем еще заняться, решили, чего уж лучше: сиди себе в участке, потягивай дармовой кофеек да бумажки перекладывай. Такие ребята выполняют необходимый минимум, носят форму, наедают животы, выслуживают пенсию.

Беверли принимается намыливать Роджеру грудь. Его поджарое тело под ее ладонями – вот что реально, вот что дает успокоение.

– Есть другие ребята – серьезные, опасные. У этих свои счеты с преступниками. Они приходят в полицию, имея четкую цель. Я слышал об одном копе из Саратоги, – Роджер поднимает руку, чтобы Беверли намылила ему подмышку. – Он пошел служить, когда убили его дочь. В профессиональном плане он был хорош – сообразительный, смелый; но эмоционально не годился для нашей работы. В итоге он застрелил двух парней – ему почудилось, будто они замешаны в похищении человека, а они были невиновны. Одержимость – вот как это называется, и вот почему нельзя тащить на службу свое личное горе.

– А третья категория?

Беверли добирается до спины. Мышцы, в свое время, без сомнения, тугие, с возрастом несколько одрябли.

– Те, кто стоит за справедливость.

Роджер убирает мокрую прядку со лба Беверли.

– Таким известно, что отдельные люди рождаются дрянными, а отдельные, вот вроде тебя – слабыми, и их нужно защищать. Видишь, как просто?

– Полагаю, ты принадлежишь к третьей категории?

Беверли улыбается. Она знает: на работе Роджера недооценивают, в тандеме с Корнвеллом он – вечная вторая скрипка.

– Что ж, – он запрокидывает голову, чтобы вода лилась прямо на лицо. – Если, по-твоему, я в эти рамки вписываюсь, то я в них и останусь.

Растянув губы в улыбке, он нависает над Беверли, и его поцелуй полон огня. И Беверли не противится, и под его губами, которые скользят ниже, к шее, груди, животу, чувствует, как уходит телесное напряжение. Вот Роджер на коленях перед ней, его ласки, заодно с горячей водой, сделали свое дело, и Беверли, недавно представлявшая собой тугой комок нервов, успокоилась, и остатки мыслей о полиции рассеиваются вместе с паром.

Когда он завершает акт, они идут обратно в спальню. Роджер просит принести сигареты. Беверли живо набрасывает махровый халат, спешит по лестнице в холл, где охлопывает карманы форменной куртки; игнорируя корешки от билетов в кино и квитанции из автосервиса, находит пачку «Лаки Страйк».

Роджер в спальне промокает ухо краешком полотенца, трясет головой. Беверли достает сигарету, вкладывает ему в рот, подносит зажигалку. Ее движения размеренны и мягки. Роджер затягивается, блаженно откидывает голову. В этот момент Беверли и спрашивает об Эмили Розвелл.

– Ну да. Обнаружили мы эту девушку, – признает Роджер, выпуская колечко дыма.

Беверли известно: втайне он доволен, что она, в отличие от Инид, интересуется его работой. А почему доволен? Потому что это возможность самому себя похвалить.

– А где обнаружили?

Ответ Беверли знает – по радио ведь сказали; но ей хочется проверить, не слукавит ли Роджер на этот раз.

– На поле для гольфа.

Беверли не дает ему отвести глаза.

– Где конкретно?

Роджер вынимает сигарету и наклоняет голову набок с подозрением во взгляде.

– Ее нашли дайверы.

– Она утонула?

– Нет, она не утонула.

Роджер стряхивает пепел в пепельницу.

– Она была брошена в воду уже мертвой.

– Задушенной?

– Бев.

– Ее задушили?

Беверли не просто так переспрашивает. Черил Иррера, юная спортсменка-бегунья, была задушена.

– Если тебе так уж надо знать, ее закололи ножом, – сдается Роджер. – Нанесли множественные ранения.

– Проклятье.

– В смысле?

Пепел сыплется на простыню. Роджер смахивает его.

– Бев?

– А не было ли каких-нибудь странных деталей?

– Да что здесь вообще происходит?

Роджер пристально смотрит ей в лицо. И Беверли ясно: были, были странные детали. Она запахивает халат, тянется за рубашкой Роджера, подает ему. Он, как маленький, ныряет руками в рукава – сперва в один, затем в другой. Далее следует вздох.

– Ее руки.

– А что с ними?

Пока он застегивает пуговицы, Беверли льнет к нему, изо всех сил стараясь не выказать излишнего интереса.

– Этот тип… Преступник… – Роджер качает головой, глубоко затягивается. – Короче, он ей вытатуировал кое-что на пальцах.

Беверли возится с верхней пуговкой, старается сохранять невозмутимость.

– Вытатуировал?

– Ну да. Сделал наколки.

Вот, Беверли все правильно рассчитала. После душа и секса Роджер расслабился и раскрывает ей сведения, о которых должен бы молчать.

– И что это за наколки?

Роджер бережно отстраняет ее и сам застегивает оставшиеся пуговицы.

– Два слова: на одной руке «LOVE», на другой «HATE»[26], – неохотно поясняет Роджер.

– В смысле, пометил ее, как помечают себя «Ангелы Ада»[27]?

– Мы пока не знаем. Идет расследование.

– Зачем убийце это понадобилось?

– Говорю же: мы не знаем. Мотив выходит за пределы нормальности.

– За пределы нормальности?

– Иными словами – необъясним.

– То есть убийца – не близкий человек для жертвы? Мне казалось, обычно такое совершает любовник – разве нет?

– Бев, – Роджер снова качает головой. – Прошу тебя.

– Ну пожалуйста. – Беверли массирует ему шею.

– Ладно. Я и впрямь считаю, что убийца не состоял с жертвой в близких или родственных отношениях.

– Почему ты в этом так уверен?

Роджер проводит языком по зубам, причмокивает. Беверли, впрочем, ясно: ответ не заставит себя ждать.

– Потому что такие типы не убивают членов своей семьи.

– Какие «такие» типы?

– Знаешь, сколько я перевидал убийц, которые мнят себя святыми только потому, что в жизни пальцем не тронули никого из родных?

Беверли морщит лоб.

– А чужих убивают – и ничего, да?

Роджер разводит руками: дескать, необъяснимое явление.

– Один мне даже Библию цитировал. «Внемли! – (Роджер пародирует протяжный южный выговор): – Дети – наследие от Господа»[28].

Внезапно Роджер умолкает, напрягается: сообразил, наверное, что болтает лишнее.

Беверли кладет ладонь ему на колено, гладит, ластится.

– В общем, это не домашнее насилие. Не тот случай, – Роджер отодвигает ногу. – Речь не о ревнивом муже, не об отвергнутом воздыхателе. Когда жертва хорошо знает убийцу, картина совсем другая: более интимная, что ли. И кровавой грязи больше: лицо, как правило, разбито, под глазами «фонари». А здесь… такое впечатление, что убийца к жертвам равнодушен. Способ умерщвления – вот что его занимает.

– А легко туда проникнуть – ну, на поле для гольфа?

– Нет, нелегко. – Роджер вдруг суровеет. – И хватит об этом. Мы с тобой не должны вести подобные разговоры.

– Я только… – Беверли запинается. – Только пытаюсь понять…

Во взгляде Роджера предупреждение.

– Тебе не кажется, что эти два убийства могут быть связаны?

Роджер чуть не подскакивает.

– Беверли!

– Ты говорил, что Черил Иррера была проституткой.

Роджер отрицательно мотает головой, но ведь очевидно же: убийства совершены примерно в одном районе и не подпадают под категорию стандартных. Роджер сам так сказал: непохоже, чтобы тут речь шла о бешеной страсти или семейном конфликте. Стрела и татуировки – неспроста. Таким извращенным способом один и тот же преступник пытается донести некий жуткий посыл.

– А что насчет отпечатков пальцев? Они есть в картотеке?

Роджер смотрит так, что Беверли понятно: она зашла слишком далеко. Разумеется, отпечатки уже сняты и «пробиты».

– Вот чего тебе неймется, а, Бев? Кому ты что доказываешь?

Она отстраняется: Роджер нашел те самые слова.

– Зачем ты собираешь заметки, почему так интересуешься этими двумя убийствами? Не потому ли, что пытаешься справиться с чувством вины?

Беверли делает тяжелый вдох, отворачивается.

– Но ты же не виновата. – Роджер приобнимает ее, хочет поцеловать – Беверли не дается. – Понимаешь ведь, о чем я.

– Если есть связь, люди должны о ней узнать, – возражает Беверли. – Это запросто может быть один и тот же преступник. Подумай: опасный тип бродит где-то рядом.

– Огласка вызовет панику, а этого нам не надо, – твердым голосом отвечает Роджер.

– А ничего, что женщины гибнут? Зато никакой паники – так, по-твоему?

– Убийства между собой не связаны, Беверли.

– Роджер…

– Почерк совершенно разный. Джейн Доу, в смысле, Иррера – латиноамериканка. Они со второй жертвой вообще принадлежат к разным расам. Зато знаешь, кто еще испанских кровей? Кинги, Беверли; Кинги.

– Подумаешь, цвет кожи! Это еще не доказывает…

– Отличный был бы сюжет, Бев, только женщины пропадают без конца. И гибнут.

– А тебе хоть бы что, да?

– Дешевый приемчик.

Беверли еще туже затягивает пояс халата, приглаживает волосы. Никогда Роджер не будет воспринимать ее всерьез – как и прочие. Для всех она останется просто дурехой, которая вышла за Генри Лайтфута; женой, понятия не имевшей о делах мужа.

– Беверли, – Роджер гладит ее по щеке. – Не в моей власти поймать за руку каждого мужа-тирана, каждого отмороженного бойфренда. О чем я очень сожалею.

– Но ведь ты полицейский – значит, по должности обязан именно этим заниматься!

Роджер делает торопливые затяжки и выдохи, быстро докуривает, гасит окурок. Беверли прижимается к нему, берет его руки в свои.

– Вероятность, может, и мала, но вдруг эти убийства все-таки связаны? Вдруг здесь орудует маньяк? Он ведь не остановится!

– Беверли. – Роджер прижимает ее к груди, целует в лоб. – Знаешь, какой бюджет Корнвеллу выделили на слежку за Кингами? Тут тебе и новейшие аудиотехнологии, и полицейские под прикрытием. Речь идет о целом проекте, поняла? Корнвелл землю рыть готов. А что до этих двоих – они злодеи, Бев. И таким, как ты, лучше даже не пытаться…

– Таким, как я? – Она высвобождается из объятий. – В смысле, женщинам?

Роджер закатывает глаза.

– Нет, Бев. В смысле, гражданским лицам.

Беверли фыркает.

– Это мешает следствию, и, что важнее, может быть опасно.

Роджер снова хочет обнять Беверли.

– Если бы ты столкнулась с преступлениями, с которыми я столкнулся, повидала бы персонажей, которых я повидал, ты бы…

Беверли сверкает глазами, и Роджер прикусывает язык.

– Я просто хочу уберечь тебя.

Она чуточку смягчается. Она ему верит. Она знает: Роджер на все готов, лишь бы она не подвергалась опасности. Знает и другое, таит в глубинах души: потому она с Роджером и сошлась – чтобы не бояться.

– Но ведь я не собираюсь бродить по темным переулкам, – убеждает его Беверли. – Просто мы бы нашли связь между этими убийствами.

– Совсем это не просто…

– Пока не попробуем – не поймем.

– Беверли.

Его тон изменился, и Беверли вздрагивает.

– Не смей, – предупреждает Роджер. У него даже плечи напряглись. – Не лезь в это дело. Ты помешаешь расследованию. Обещай мне, что остановишься.

Беверли опускает глаза.

– Да, Роджер, – говорит она ровным голосом, стряхивает его руку с плеч и идет к окну. – Не знаю, что это на меня нашло.

Беверли чуть отодвигает штору, смотрит на темную, опрятную улицу. Расслабляет пальцы, так что ткань выскальзывает. Впрочем, ее уже зацепило: она не отступится.

– Дайкири, мисс?

Марго берет с подноса сразу два бокала, один пригубливает. Ее взгляд скользит по залу, полному гостей.

Если они трое (Марго, Бев и Элси) в последнее время заняты – обсуждают нераскрытые убийства, – это не значит, что Марго должна сидеть дома, неумолимо погружаясь в депрессию. У нее полное право появляться на людях, держать ушки на макушке – мало ли что услышишь? Именно поэтому они составили настоящую команду. Марго улыбается, ей самой смешно. Элси с ее гардеробом из далекого позавчера, со страстью к книгам и головоломкам; Беверли – этакий олененочек с модельной внешностью; плюс она сама – хороша троица! Тем не менее, когда они, столь разные, вместе, недооценивать их не стоит.

Само понятие «дружба» имело весьма темный смысл для Марго, пока она не познакомилась с Бев и Элси. Она привыкла рассматривать дружбу как второстепенное развлечение. Подругами называла создания, отмеченные гламурностью и непостоянством: при встрече они едва касались щеками щек Марго, распространяя флюиды «Шанели», а затем брались за перемывание косточек. И лишь в процессе общения с Бев и Элси ей открылось, что дружба вообще-то предполагает внимание к мыслям и мнениям друзей, осуждения же не допускает. И Марго вошла во вкус таких отношений: не нужно ни натягивать улыбку, ни штукатурить трещины в жизненном фундаменте, ни подливать сироп в каждый свой рассказ.

Марго вновь обводит взглядом пестрое сборище. Вот сейчас и она внесет свою лепту, ведь это по ее части – прислушиваться к болтовне потерявших бдительность. Неплохой способ вникать в человеческую психологию, не чета просмотру варьете-шоу Дэнни Кэя по телеку. Тут психология в действии, да еще под косячок и пару-тройку «Весперов»[29]…

Музыка гремит на весь район Голливуд-Хиллз. Под ритмы «Темптейшнз» кривляются красотки в платьях, сплошь расшитых пайетками с радужным отливом, и мужчины со связями на киностудии. В небе сияет огромная, идеально отшлифованная жемчужина луны. Марго глядит на ее отражение в бассейне; но вот кому-то взбрело в голову охладиться, и светлый диск разбит вдребезги. Вдруг у Марго подворачивается нога – сломался каблук ее винтажных туфель от Элен Арпельс. Марго опускается на ближайший шезлонг, возится с туфлей. Зря она вообще надела эту пару, туфли еле живы; но из ее обуви больше ничего не подходит к золотому платью от Олега Кассини.

Где-то в толпе затерялся Марк, молодой актер, с которым у Марго сейчас отношения. Марк пытается найти Мейсона Кларка. По слухам, на вечеринках вроде сегодняшней этот кинорежиссер держится поближе к уборной – зачем далеко ходить, если кокаиновую дорожку можно втянуть ноздрей прямо с бачка унитаза? Марго представляет вереницу мускулистых, бронзовокожих, стриженных под Элвиса мужчин, а также девиц с расширенными зрачками, в серебристых комбинезонах, которые глядят Мейсону Кларку в рот.

– Марго?

Мгновенно она возвращена на террасу, к бассейну и предателю-каблуку.

Над Марго стоит, улыбаясь и жуя жвачку, некая девица.

На ней мини-платье оттенка парного молока и сапожки гоу-гоу; серьги в виде зеркальных шариков свисают до плеч. Под каждым глазом, в дополнение к натуральным, подрисованы дополнительные реснички.

– Боже мой! Привет!

Марго уверена: они знакомы; но, хоть убей, не может вспомнить имени этой особы. Было время, они постоянно пересекались на вечеринках (где еще они могли пересекаться?). Кто же она? Подружка одного из коллег Стивена? Вроде нет. Актриса? Модель?

– Как поживаешь?

Она усаживается рядом с Марго; от нее пахнет коктейлем «Синяя малина» и кюрасао[30]. Как же ее? Диана? Дилайла?

– Так в «Арнольдсе» и прозябаешь?

Марго покоробил вопрос. Знакомые восприняли ее работу в универмаге сети «Арнольдс» как позорное падение. Была женой политика – и стала продавщицей! Действительно, Марго иначе рисовала свое будущее. Теперь в ее жизни нет ни кабриолетов, катящих по бульвару Сансет, ни Китайского театра Граумана, ни огромного особняка в Берд-Стритс[31] с видом на каньон. Впрочем, Марго не унывает. По крайней мере, она осталась на плаву. Вот интересно, эта Диана-Дилайла где-нибудь работает? Вряд ли. Наверняка в содержанках у какого-нибудь богача почтенных лет вроде Стивена. Вслух Марго отвечает:

– Да, я еще там; за мои прегрешения.

– Зато, небось, все тряпки можешь перемерить, а?

В глазах Дианы-Дилайлы жадный блеск. Марго улыбается, не желая ее разочаровывать.

– Ты ведь не одна пришла?

– Я тут с Марком, – говорит Марго.

Девица вскидывает бровь.

– Марк – актер.

Они обмениваются понимающими усмешками.

– Правда, мог бы быть лет на десять постарше. Зато шикарен в костюме. – Не выпуская из пальцев бокала, Марго указывает на раскрытые двойные двери. – Он сейчас Мейсона Кларка отлавливает.

– Ясно.

Девица лезет в сумочку, шарит среди блистеров. Вот «Эновид»; Марго тоже одно время принимала эти противозачаточные, но бросила, поймав себя на том, что десять дней кряду смотрит «Я мечтаю о Джинни»[32], причем с немытой головой. Девица между тем выуживает из сумочки вожделенный косяк.

– Передай своему, чтоб крышей не поехал, если найдет Мейсона Кларка.

Она закуривает, глубоко затягивается. Пока она прячет зажигалку, Марго успевает заметить: в сумочке, кроме таблеток, целая россыпь тюбиков губной помады. Теперь ясно, кто эта девица: Барби Кук, гримерша с киностудии. Та, которая о т-зоне Грегори Пека знает больше его собственной жены.

– Ты о чем?

Барби протягивает ей косяк – мол, затянись и ты; Марго отказывается.

– А ты разве не знаешь, что болтают про Кларка? Это же чудовище.

– В смысле, когда речь о сексе? – уточняет Марго, понизив голос.

Конечно, она слышала об актрисах, которым за роли в фильмах Кларка пришлось расплачиваться известными услугами. За Кларком такое водится – потребовать свидания от очередной молоденькой горячей штучки. А если она заартачится – исчезнет со сцены, попадет в черный список.

– И о сексе, и о внешности. Притом он еще и психопат. Да вот возьми хоть последний случай.

– С кем?

Где-то рядом падает поднос, судя по звону, уставленный бокалами.

– С одной моделькой из Голден-Пойнт. Она мечтала сниматься, забрасывала письмами Кларка. А потом вдруг исчезла.

Барби прищелкивает пальцами.

– Голден-Пойт, – шепчет Марго.

– Родня с ума сходит. Но Кларка попробуй уличи.

Барби снова затягивается.

– А что такое?

– Он же знаменитость, – отвечает Барби. Из-за марихуаны ее речь невнятна. – У него же связи. И деньги.

Она выдыхает колечко дыма.

– Как имя этой девушки? – спрашивает Марго. – Погоди, я только найду ручку и клочок бумаги. Вот что: дай-ка мне помаду, у тебя вон ее сколько.

– Чего? – Барби со вздохом запрокидывает голову, устремляет взгляд к звездам.

– Дай мне помаду, говорю.

Марго протягивает левую ладонь, ждет, когда в нее ляжет блестящий тюбик.

– А теперь диктуй по буквам.

Отчаянно знойным выдался тот день, когда Элси впервые увидела Марго и Беверли. Козырек ладони, приставленной ко лбу; ощущение, что солнечные лучи делают насечки на коже. Элси надела новую шелковую блузку совсем не своего стиля, и миниатюрные пуговки немилосердно царапали ее шею сзади, под волосами – будто блузка знала, что создана вовсе не для этой женщины. В тщетной попытке охладиться Элси закатала рукава, и ее веснушчатые предплечья покраснели. Никогда ей, бледной англичанке, не адаптироваться к калифорнийскому солнцу.

Элси нервно поглядывала на свои туфли, пока стояла на крыльце. Дом она легко нашла – недаром они с Беверли несколько месяцев переписывались.

Когда же дверь отворилась, когда возникла Беверли – открытое гладенькое личико, глаза голубые и прозрачные, как пара бассейнов, целая копна пшеничных волос, – Элси прониклась ощущением собственной непривлекательности. Дом оказался под стать хозяйке – просто прелесть. Было полно вещей, которые Элси не могла себе позволить: телевизор «Сони», телефон «Принцесса» – той модели, где подсвеченный циферблат служит еще и ночником. Слишком напоказ, отметила Элси. В кухню шли через холл, мимо гостиной, заставленной мебелью с обивкой горчичного оттенка; а вот такую репродукцию – портрет китаянки – считает своим долгом повесить в доме, наверное, каждый состоятельный человек.

На пороге кухни Элси вконец стушевалась: у разделочного стола, опираясь на него локтем, сидела ослепительная рыжеволосая женщина лет примерно на десять старше Беверли и самой Элси. То и дело она подносила сигарету к густо-алым губам, и дым клубился вокруг нее, ненатурально живописный, как на рекламных щитах вдоль Родео-драйв. Вот сигарета отложена; вот сверкнула улыбка. Под потолком громко тикали часы. Элси стояла потрясенная.

Иначе, совсем иначе представлялись ей сестры по несчастью. Смиренными, раздавленными виной – вот какими Элси их видела. Такая женщина по улице пройдет – ничьего взгляда не зацепит. О такую можно вытирать ноги, водить ее за нос, бегать налево. Словом, Элси ожидала встретить себе подобных.

Беверли наполнила ее бокал, а дальше… дальше день, под покровом винных паров (пили шардоне и коктейли на основе водки) незаметно перетек в вечер. Коктейли были для Элси в новинку. Свои вечера она проводила за Диккенсом и настольной игрой «Головоломка Архимеда». Ее мигом развезло. Ели то, что состряпала, точнее, разогрела Беверли, – лазанью бренда «Кухня Сары Ли», не комментируя и даже словно не замечая того факта, что лазанья сильно передержана в духовке – ведь шел разговор «за жизнь». Обсуждали бывших мужей и то чудовищное, что судьба, по капризу, уготовила им троим. Не раз и не два Элси тайком щипала себя: события и обстоятельства, которые она таила, не смея довериться ни единой душе, лежали на столе, препарированные, хотя со стороны могло показаться, что три женщины пережевывают последнюю серию «Обнаженного города»[33]. Искренность, как собственная, так и чужая, ошеломила Элси, привыкшую все переживания копить под кожей и винить в случившемся себя одну. Теперь она сделала надрез, явила новым подругам свою кровь.

Голос Марго звучал слишком громко, да и, если уж по-честному, сама Марго чуточку раздражала. Ну да – тем, что, судя по поведению, недостаточно мучилась из-за своего прошлого. Другое дело Беверли: она чувствительнее, мягче. Хотя и собранная, и в руках себя держит, но детская ранимость нет-нет да и прорвется сквозь внешнюю уравновешенность. Ее определенно покоробили грубые слова Марго.

– Они просто скоты, наши бывшие, – бросила Марго и коснулась мизинцем накрашенных губ.

– Ну… – начала Беверли.

Марго расширила глаза.

– В смысле – ну?

– В смысле, Генри был хорошим отцом, – нерешительно произнесла Беверли. – В Бенджамине души не чаял. Покупал ему игрушки на Рождество, готовил сэндвичи с арахисовым маслом и мармеладом, а еще гавайский пунш.

– Держи пять.

Марго протянула руку, и Элси подивилась сердечности между ней и Бев, доверительности, даже привычке друг друга подначивать.

– По-твоему, если человек на лужайке поиграл в мячик с сыном, так ему простительно девушкам глотки резать?

Элси вся сжалась; она думала, Беверли вспылит. Но та отвечала спокойным тоном:

– Я всего лишь имела в виду, что одно другому не мешает: Генри мог быть и опасным преступником, – Беверли раскрыла ладонь, – и нежным отцом.

Пальцы другой ее руки разжались, и обе ладони оказались рядом, словно чаши весов, находящиеся в балансе.

Марго надула щеки и выпустила воздух с характерным звуком.

– Какая глупость.

Элси, как зачарованная, следила за их пикировкой. Вот Беверли наклонила голову, изображая терпение, и задала вопрос:

– А что тебе, Марго, сказала доктор Гарви?

Позднее Элси узнала, что обе ее подруги наблюдаются у одного психолога с тех пор, как арестовали их мужей. Марго закатила глаза и, пародируя четкий британский выговор, выдала:

– «Вам следует исключить из лексикона слово „глупость“ и производные».

После чего затянулась сигаретой, которую небрежно вертела в пальцах.

– Только, бывает, другого слова и не подберешь. Я сейчас не про тебя, Бев; есть ведь и другие жены.

Другие жены? Элси была заинтригована: чтобы Марго и Беверли, после всего случившегося, в таком тоне обсуждали женщин, которые прошли тот же самый ад?

– Возьми, к примеру, жену этого Харбинджера. Ну разве не дура?

– А кто она такая? – решилась спросить Элси.

– Неужели не помнишь? – Марго выдохнула дым. – Она все не верила, что ее муж – серийный убийца. Развернула целую кампанию в защиту невинного, репортерам твердила, что копы не того арестовали.

– Ну и что же?

Элси перевела взгляд с Марго на Беверли и обратно. Наверное, чего-то она недослышала или недопоняла.

– Эта женщина за мужа стояла горой.

– А муж в итоге пошел на сделку со следствием, – отчеканила Марго. – Чтобы избежать электрического стула, сознался в двадцати пяти убийствах. В двадцати пяти! Он приучил жену звонить ему по интеркому, если она соберется войти в гараж.

– Ну а если она не знала…

– Она нашла в доме матрас – весь в кровище! – взвизгнула Марго.

– Не было никакого матраса, – возразила Беверли. – И ковров тоже. Он их загодя убрал.

– То-то и оно, – Марго азартно наставила на Беверли указательный палец. – Потому что на лучшем в доме ковре он не одну женщину прикончил.

– Вон как! – протянула Элси. Вышло глупо.

– Это даже не дымящийся пистолет, верно? Это все равно что муж к твоей голове приставил пушку и говорит: «На случай, если ты не заметила, милая, – у меня есть одна слабость. Люблю мочить людей».

– Я слышала, этой миссис Харбинджер написала письмо мать одной из жертв – не какое-нибудь, а сочувственное.

Элси заметила: Беверли знает, как успокоить Марго, как направить разговор в другое русло, если ссора близка.

– Просто муж ее обманывал, – продолжала Бев. – Просто она искренне считала его хорошим человеком. Не думала, что он – выродок.

«Выродок». Интересное определение. Элси не торопилась применить его к Альберту, хотя считала, что очень многие назвали бы его выродком, и не только за убийства.

Впервые она увидела Альберта в школе. Он стоял у доски; Элси за первой партой держалась так, будто проглотила палку. До нее долетело фырканье одноклассниц. Действительно, на учительском вязаном жилете красовались пятна – засохший суп; а живот, хотя и самую малость, но все-таки нависал над брючным ремнем. Зато нечто в его глазах заинтриговало Элси. Взгляд был прямой, подтверждающий: знаю, мол, что смеетесь надо мной, – но я выше переживаний по этому поводу.

Альберт преподавал у них английскую литературу – любимый предмет Элси. Прилежная на всех уроках, на литературе она была особенно внимательна. В какой-то момент с трепетом поняла: она жаждет показать учителю, что имеет дар художественного слова.

Но вот он швырнул ей на парту проверенное сочинение. Элси, потрясенная, увидела «С», прочла приписку: «Мне кажется, ты можешь лучше». С тех пор у нее была одна цель – добиться от Альберта Мосса отметки «А». Все ее усилия сконцентрировались на этом; каждую неделю она изощрялась в слоге, надеясь рано или поздно впечатлить его.

За следующее сочинение Альберт Мосс поставил ей «D» и приписал: «Останься после уроков».

Чтобы у Элси – и «D»? Немыслимо. Она в жизни «D»[34] не получала.

– Да не «D» у тебя, не бойся, – сказал Альберт Мосс, криво усмехнувшись (Элси караулила его под дверью). – Я хотел с тобой побеседовать, случая только ждал.

Элси просияла, будто внутри у нее затеплили печку.

С того дня она оставалась в школе после урока литературы. Они с Альбертом Моссом говорили об Эрнесте Хемингуэе, о Дилане Томасе, о Зоре Ниэл Херстон[35].

– Для всех этих, – сказал он однажды, так близко подойдя к Элси, что волоски на ее предплечье встали дыбом, словно каждый из них тянулся к нему, – ты – не от мира сего. Услышишь такое в свой адрес – плюнь. Ты уникальная, в этом все дело. У тебя выдающиеся способности, Элси.

«Выдающиеся способности». Элси катала эту фразу на языке, будто мраморный шарик. А слова насчет мнения о ней одноклассников старалась забыть. Сама она ничего такого по отношению к себе не замечала, но учителю, конечно, виднее.

Потом он принес ей книгу, протянул задней стороной обложки кверху.

– Этот текст у меня ассоциируется с тобой, Элси.

Шагнул ближе; показался взволнованным – Элси отметила, что он дышит прерывисто. Взяла книгу – дешевое издание в бумажном переплете; перевернула лицевой стороной вверх. Прочла: «Любовник леди Чаттерли». Она слышала об этом романе. Знала, что в США он под запретом. И знала, почему. Частица ее души запротестовала: «Верни книгу, Элси, ступай домой». Но рядом был тот, кто разглядел ее душу, оценил ум и одаренность, в то время как все остальные (теперь Элси в этом не сомневалась) ни понять, ни принять ее не могли.

Альберт Мосс погладил Элси по щеке.

– Моя английская роза, – прошептал он.

– Если женщину обманули, это еще не значит, что она глупая, – подытожила Беверли, видимо, завершая спор с Марго. – Вспомни ситуацию десятилетней давности. К женщинам относились не так, как сейчас: их видели, но не слышали.

– А по-твоему, что-то изменилось? – съязвила Марго. – По-твоему, от нас ждут другого?

– Не знаю, – Беверли откинулась на спинку стула. – Просто в пятидесятые считалось, что жена… – Она обеими руками «закавычила» в воздухе следующую фразу: – «Не должна спрашивать мужа, куда он собрался»[36]. Вот и выходит, что десять лет назад женщину легче было обмануть.

– Ну а сейчас? Сейчас какое у них оправдание?

– По-моему, некоторые просто закрывают глаза – может, и бессознательно; просто абстрагируются от наклонностей своих мужей.

– А вот ты сама чем бы такое объяснила, каким стремлением? – спросила Марго. – Нет, я правда не понимаю.

– Во-первых, тут желание сохранить семью, – отвечала Беверли. – Некоторые женщины… они воспринимают злодеяния мужей как некую болезнь. Это слова доктора Гарви, не мои. Им кажется, что мужа сразил недуг, а их задача – помочь излечиться.

– Я же говорю: дуры.

Элси было известно: у Беверли положение совсем не то, что у нее самой и у Марго. В отличие от Беверли, они не имеют детей, которых надо выводить, отчаянно лавируя, из последствий шока. Каково это: жить с осознанием, что родила от серийного убийцы?

– Далее, есть страх, – продолжала Беверли. – Жена боится восстать против мужа, боится за себя и за детей, боится, что ей не поверят.

– Гм, – отреагировала Марго.

– Наконец, диссоциация: неужели доктор Гарви тебе о ней не говорила?

– Да я не знала, как перетерпеть ее сеансы!

Беверли неодобрительно покачала головой.

– Доктор Гарви считает, что есть связь между травмой и диссоциацией. Мозг выстраивает защиту – от правды, от нас самих, от других. Это как… как неосознанное отстранение от реальности, попытка похоронить воспоминания, чтобы выжить.

– Отрицание, иначе говоря, – сухо констатировала Марго.

– А вот и нет. Это сложнее, чем отрицание.

От новых терминов у Элси пухла голова. Взять диссоциацию; о ней Элси раньше не слышала, но мигом поняла суть – и содрогнулась. Похороны воспоминаний – это ей знакомо. Она умеет изъять ситуацию из разума: сколько раз это делала в детстве, потому и выкарабкалась.

На время она потеряла нить разговора, а когда внимание вернулось, услышала:

– …Вдобавок очень трудно полностью отмежеваться от человека, с которым уже провела полжизни, особенно если у женщины нет своих доходов и дети на руках, – рассуждала Беверли. – Вот вы знаете, сколько женщин не имеют даже своего банковского счета?

– Допустим. – Соглашается Элси. – И все равно, едва ли проблема будет решена, если ради детей продолжаешь жить с сущим мясником.

Никто никогда не говорил при Элси об убийстве так, как это делала Марго, которая швырялась самим этим понятием, гоняла его, как котенок гоняет клубок ниток.

– Соглашусь: чрезвычайно разумно отмежеваться от человека, совершающего умышленные убийства. Как по-твоему, а, Бев? – поддразнила Марго и продолжала, глядя на Элси и Беверли: – Вот что, девочки. Давайте-ка заключим пакт – он нам всем троим не повредит.

Теперь она пристально смотрела на Беверли.

– Давайте вычеркнем их из наших судеб. Навсегда.

От Элси не укрылось, как дрогнули брови Беверли.

– Никаких посещений, – продолжала Марго. – Для меня, понятно, это не проблема. Никакой переписки, никаких «а может» и «а если». Для нас они мертвы. Опять же, в моем случае все просто, а вам, девочки, надо предпринять некие усилия. Короче, они для нас отныне не существуют. Договорились?

Марго протянула руку к ним обеим. Элси пожала ее – не сразу, но с несомненной твердостью.

У Марго новости. Что ее прямо-таки распирает, Элси ясно уже в тот миг, когда Марго появляется на пороге дома Беверли.

– Рассказывай, – говорит Элси, закрывая дверь за подругой и готовясь слушать о том, как на вечеринке опростоволосился некий актер, ей, Элси, даже неизвестный.

Они проходят в гостиную. Там дети Беверли смотрят по телевизору повтор серии «Флинтстоунов», в которой Вилма и Бетти устроили на лужайке любительский спектакль, а Фред и Барни, прислонившись к скале, курят «Винстон»[37]. Марго вскидывает брови, кивает в сторону задней двери. Беверли реагирует мгновенно:

– Дети, идите играть в сад.

И уже вслед своим малышам кричит:

– Только от двери чтобы ни на шаг!

– Элси, – продолжает распоряжаться Марго. – Организуй нам чего-нибудь живительного.

С неохотой Элси удаляется на кухню. Ее взгляд скользит по мебели и стенам; честное слово, этой кухне впору блистать на страницах дамского «глянца». Холодильник не просто зеленый, а мятного оттенка, и рабочие поверхности тоже, и электрическая кофеварка, и даже тостер. На барной стойке красуется большущее блюдо с лимонами. Вот интересно, зачем Беверли столько лимонов? Впрочем, Элси находит, что натюрморт очень недурен. Над плитой стена выложена кафелем цвета горчицы, возле раковины – нержавеющий миксер марки «Санбим». Едва ли Беверли им пользуется, да и сервировочный столик на колесиках, задвинутый в угол, тоже явно простаивает без дела. Потому что Беверли та еще кулинарка.

Элси подходит к холодильнику. В гостиной переключились на новостной канал, оттуда доносится невнятный голос диктора. Мятно-зеленая дверца вся в фотографиях, прикрепленных магнитами. Вот Беверли с детьми; вот Бенджамин и Одри балуются на лужайке с дождевателем. Вот они же со своей бабушкой, Алисой. Вот Элси, Беверли и Марго на пляже. Элси наклоняется, тянет руку к фотографии, из-под которой выглядывает другая, подцепляет ее за краешек, видит белое пятно – подол подвенечного платья; видит пуговицы на пиджаке шафера…

– Эй, там! Мы от жажды умираем!

Элси закатывает глаза, открывает холодильник и достает кувшин чая со льдом. Марго будет далеко не в восторге, но не пить же коктейли в такую рань?

Беверли сбросила туфли, и они валяются на бирюзовом ковре ручной работы, с ворсом разной высоты. Марго демонстративно обмахивается телепрограммой.

– Так что стряслось, Марго? – спрашивает Беверли, в то время как Элси ставит на стол кувшин.

Марго кусает губу, распахивает глаза: она в своей стихии.

– Кажется, скоро мы услышим о новой жертве, – выдает Марго и быстро взглядывает на Бев, затем на Элси: как, мол, вам – драматизма достаточно?

– В смысле?

– Возможно новое убийство!

– Господи!

– Вчера я была на вечеринке, – продолжает Марго, – и там узнала, что в Голден-Пойнт недосчитались одной модельки по имени Диана Говард Мюррей.

Элси хватает блокнот, вытряхивает ручку из спирального переплета.

– Модель, говоришь? А подробности? Сколько ей лет?

– Точный возраст осведомительнице неизвестен. Лет двадцать с небольшим, по ее словам. Короче, вписывается в общую картину, ведь так? Почти ровесница Черил Иррере и этой Эмили Розвелл, про которую ты нам рассказывала, Бев.

– Гм, – произносит Беверли. – Но ведь других деталей мы не знаем. Мы даже не уверены, что преступление вообще совершилось. Где этот Голден-Пойнт? – Беверли шарит у себя за спиной, достает карту, разглаживает на коленях. – Голден-Пойнт… Голден-Пойнт, – бормочет она, и наконец ее палец добирается до нужной точки. – Далековато от мест первых двух преступлений.

– Кажется, она работала в Калабасасе, – произносит Марго.

Палец Беверли скользит по карте. Элси замечает, что Беверли успела найти и обвести красными чернилами два городка, в которых погибли Черил Иррера и Эмили Розвелл. Вот она нашла и Калабасас.

– Ну да, тогда вероятность есть. Смотрите! – Беверли разворачивает карту и по очереди указывает на все три точки. – От каждого места преступления менее часа езды отсюда, из Берривью, причем во всех случаях добираться надо по федеральной автостраде.

– А мы сами где? Где Берривью? – спрашивает Элси.

Беверли щелкает пальцем ровно по центру карты.

– Вот здесь, в середине.

– Бинго! – взвизгивает Марго. – Три трупа – за какой срок? За три с половиной недели, или, может, чуть больше!

Элси коробит этот торжествующий тон.

Они вообще часто спорят, Элси и Марго; и не потому, что Элси раздражают броские платья Марго, краткосрочность и многочисленность ее связей, а также непотопляемая (и пугающая) уверенность в собственной привлекательности. Нет, дело в том, что Марго, по мнению Элси, слишком выпендривается, а Элси, по мнению Марго, «застегнута на все пуговицы». Когда Марго спрашивали о муже (а это случалось сплошь и рядом, ведь его дело пресса мусолила еще многие месяцы после суда), Марго отшучивалась. «Делать мне больше нечего, как только рассказывать об этом паршивце!» – так она отвечала. Однако история щекотала нервы, и общественный интерес не шел на спад. Ну еще бы: политик – серийный убийца – разоблачен своей молодой гламурной женой. О Марго трубили в новостях. Ее фото – узкая юбка, помада оттенка кларета – красовалось на каждом газетном развороте. В то время как Элси тешилась в затворничестве Джеймсом Джойсом и обходилась сэндвичами с говяжьими отбивными, отсыревшими в пищевой пленке, Марго неслась по жизни с неудержимостью кометы. Она водила знакомства с важными людьми из «Уорнер Бразерз», к ней подкатывал сам Элвис. Всякий, кто писал о преступлениях Стивена, обязательно превозносил «независимость» Марго; Элси же думала об алкогольной зависимости, которая для Марго была уже не за горами. Сам тот факт, что ее обсуждают, Марго воспринимала как вызов, как повод выставить вперед подбородок и упорно продолжать нынешний образ жизни. Нет, понятно: на самом деле Марго раздавлена случившимся с ней в той же мере, в какой раздавлены Элси и Беверли. И любовники у нее одноразовые только потому, что она страшится серьезных отношений, что уже никогда не доверится мужчине. Но эта ее бравада при них, сестрах по несчастью, это вечное отрицание трагедии!.. Марго даже на мгновение не показывает себя настоящую – разве это не отдает предательством?

– Итак, мы имеем трех очень красивых девушек. Похоже на клише, ну да ладно, – произносит Марго. – Черил Иррера – спортсменка-бегунья. Эмили Розвелл – чирлидерша. А Диана – модель. И все они убиты выродком, который оставил на каждом трупе свою визитку.

– Визитку? – переспрашивает удивленная Элси. Насколько ей известно, Альберт никаких «визиток» не оставлял. Мертвые тела, и только тела – вот что обнаруживали после него.

– Стрела и татуированные пальцы. Непохоже, чтобы действовал псих, чьи орудия – нож и веревка. Слишком уж все продумано. Мерзавец будто издевается, будто хочет донести некий посыл. Что, если третье убийство…

– Насчет третьего убийства пока ничего не известно, – перебивает Беверли, всегда готовая внести толику спокойствия. – Мы не знаем даже, случилось ли оно вообще. Может быть, эта Диана просто уехала.

Элси кивает. Они, похоже, увлеклись. А им нужна осторожность. Элси известно, ЧТО отчаяние вытворяет с разумом, как настраивает его всюду видеть причинно-следственные связи.

– Ты и впрямь считаешь, будто так оно и есть? – спрашивает Марго у Беверли. – Веришь, будто Диана устроила себе отпуск?

Беверли не успевает ответить: из телевизора доносится характерный звук. Начались шестичасовые новости. Три женские головки одновременно поворачиваются к экрану, где громоздкий, усатый Том Корнвелл уже водрузил руки на трибуну с логотипом полиции Лос-Анджелеса.

– Я хочу поблагодарить прессу за содействие в расследовании убийства Черил Ирреры.

Корнвелл говорит без улыбки, не поднимает глаз от своих записей.

– Нет, вы только поглядите! – тянет Марго. – Мистер Харизма собственной персоной!

– Мы призываем всех членов мексиканской диаспоры, которые могут что-либо сообщить о Черил или имеют связи с многочисленной бандой Кингов, заявить об этом.

– Он все-таки держится этой версии? – восклицает Марго. – Шьет убийство Кингам?

– Кинги ни при чем, – Элси повторяет слова Пэтти.

– Они ведь пуэрториканцы, разве нет? – уточняет Марго, вертя головой, взглядывая то на Элси, то на Беверли (последняя подперла щеки ладонями). – Выходит, всех валим в одну кучу – мексиканцев, пуэрториканцев… Троекратное «ура» предвзятости полицейских.

– Про Эмили Розвелл вообще ни слова не сказали! – возмущается Беверли, видя, что пресс-конференцию уже сворачивают. – Какая безответственность!

Она вскакивает с дивана и выключает телевизор.

– Только больше дело запутывают, – подхватывает недовольная Элси – и вдруг вскидывает голову, сверкает глазами. – Мы сами этим займемся; так надо.

Беверли хмурится, но Элси уже не остановить.

– Мы изучим все три убийства, посмотрим, нет ли между ними связи.

Напрасно, что ли, попала к Элси информация о браслете Черил Ирреры? Да и логотип на фургоне она хорошо рассмотрела.

– Что? – Беверли издает сухой смешок. – Задвинем полицию, сами проведем расследование?

Однако Элси и не думала шутить. Да, она задвинет полицию – потому что не доверяет копам. Потому что шеф полиции Лос-Анджелеса, Том Корнвелл, мыслит шаблонно. Элси это известно, ведь сомнительный профессионализм Корнвелла не раз обсуждался в редакции «Сигнала». Увы, только устно. Потому что Корнвелл – лицо неприкосновенное. И понятно, что при таком боссе нечего ждать честности и эффективности от других офицеров.

– По сути, мы и так ведем следствие, причем уже несколько недель, разве нет? Почему бы не признать данный факт? Вы только подумайте о тех девушках, – Элси говорит теперь чуть спокойнее, – о жертвах Генри, Стивена, Альберта. Если бы в ваших силах было повернуть время вспять, предотвратить убийства – неужели вы бы упустили такой шанс?

У Беверли дрожит подбородок.

– Конечно. Только ведь сейчас…

– Да ведь речь не о том, чтобы изменить свершившееся, – спохватывается Элси.

Ей известно: Марго и Беверли все бы сделали, буквально все.

– Я другое имела в виду, девочки. Если мы заподозрили связь между тремя убийствами, если от наших стараний может быть хоть какой-то прок, разве не наша обязанность взяться за расследование?

– Слишком много «если», – фыркает Марго, но Элси видит: она заинтригована.

Подруги переглядываются. Не произнесено ни слова, но общая трагедия ощущается каждой из них, и бремя совокупных преступлений, свершенных их мужьями, тянет, тянет вниз.

– Если убийства связаны, а Берривью находится в центре зоны, где орудует преступник, – Элси указывает на карту с тремя красными чернильными кружочками, – возможно, он совсем рядом. Как знать, вдруг мы его вычислим или хотя бы составим его психологический портрет?

– О, с этим-то мы справимся, – соглашается Марго.

Бев поднимает брови в немом вопросе.

Марго переводит взгляд с нее на Элси и обратно.

– Копы – они что, с киллером постель делили? Или пироги ему пекли? Пиджак помогали снять в конце трудного дня?

– Нет, – признает Элси.

– Только нам известно, каково это – жить с преступником, – продолжает Марго. – Разумеется, тут мы сильны задним умом: в свое время не понимали, какие именно детали говорят об опасности. Может, мы и не представляем, почему наши мужья занимались… тем, чем занимались. Но, по-моему, у нас неплохие шансы определить, что за личность этот конкретный убийца.

– Полиция начнет с очевидных подозреваемых… – Элси изо всех сил старается, чтобы в ее голосе не зазвучали нотки энтузиазма. – Займется людьми, которые работали или учились с жертвами, опросит уборщиков, которые исполняли свои обязанности неподалеку от мест преступления. Вот и пускай копают. Это кропотливая, нудная работа. А мы тем временем опередим полицию на несколько шагов.

– Заберемся в голову к убийце! – Глаза у Марго округляются.

– И вот что я подумала, – решается Элси.

Марго уже с ней заодно; осталось заручиться поддержкой Беверли. Впрочем, учитывая ее альбом, и пометки на карте Калифорнии, и воображаемую связь с Черил Иррерой, вряд ли Элси сейчас услышит от нее «нет».

– Наши мужья – все трое – стали убийцами, когда переживали сложный период, верно?

Эта мысль посетила Элси на днях, по пути домой, в машине. Элси пыталась найти нечто общее между Альбертом, Генри и Стивеном. Как вышло, что учитель, инженер – проектировщик кондиционеров и политик – на первый взгляд, совершенно разные люди – взялись совершать чудовищные действия и с ловкостью профессионалов заметать следы?

– Сложный период? – переспрашивает Бев.

– Возьмем Стивена, – объясняет Элси. – Кажется, Марго, ты говорила, что перед убийствами он выдвигал свою кандидатуру на выборах?

– Да.

– И проиграл, так ведь? Для него это был удар по самолюбию…

– Да уж, эго он имел раздутое.

– Значит, проигрыш на выборах он воспринял как нечто унизительное?

Марго кивает. Видно, как она, в размышлении, уперлась языком себе в щеку.

– Ну а что насчет Альберта?

– Его уволили из школы, – говорит Элси. – Он был потрясен. И взбешен. Ему пришлось рассматривать вакансии, которые он изначально считал недостойными своей персоны; но и там он получал от ворот поворот. А как было с Генри?

Беверли вздыхает.

– Проблемы на работе?

Беверли отрицательно качает головой.

– Да вроде нет. Только… – Она хмурится, выдерживает паузу. – Да, было кое-что.

Элси подбадривает ее кивком:

– Продолжай.

– Позвонил его брат, сказал, что отец при смерти.

– Значит, личное горе, да? – спрашивает Марго.

– Не то чтобы горе; более сложное чувство.

Элси знает: муж Беверли не ладил со своим отцом – тот был настоящий тиран.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что убийцей может стать всякий, кому жизнь подсунула проблемы? – произносит Бев.

– Нет, конечно, – отвечает Элси. – Просто если человек изначально склонен к насилию или имеет признаки потенциального убийцы, то, случись в его жизни что-то серьезное, столкнись он с трудностями – так возьмет и сорвется. Защелкнется замок – и все.

Для наглядности Элси сцепляет пальцы.

– Без такого события циферки не сойдутся. А уж когда они сошлись…

– Хлоп, – Марго раскрывает ладонь. – Скороварка вовремя пар не выпустила – и пожалуйста, крышку сорвало.

– Вот именно, – подтверждает Элси.

– Значит, если мы за это возьмемся, нам надо присматриваться к людям с финансовыми проблемами? – говорит Беверли. – А также к тем, у кого проблемы всех прочих категорий?

– Банкротство, бизнес на грани краха, семейные драмы…

– Ну и как это выяснить? – спрашивает Марго.

Элси хочет ответить, но Беверли ее опережает:

– Сами знаете, девочки, что нас ждет!

Элси и Марго глядят на нее во все глаза.

– Одно дело – интересоваться убийствами Черил и Эмили; но чтобы самим вести расследование? Только представьте, что о нас подумают, если мы не будем сидеть по домам! – В голосе Бев напряжение. – Если примемся вынюхивать, вертеться возле мест убийства – какое впечатление о нас сложится?

– Пускай обыватели воображают что хотят, – говорит Элси. – Мы в долгу перед убитыми девушками – теми, которых умертвили наши мужья, и вот этими двумя новенькими. Разве не так? Разве мы не обязаны предотвратить дальнейшие жертвы?

– Боже, – перебивает Марго, ставя свой стакан прямо на пол. – Да сколько можно повторять? Я не имею отношения к убийствам моего мужа. Ты, Бев, не отвечаешь за Генри, а ты, Элси, – за Альберта. Может, нас кто-то и считает побочными продуктами их действий – а только я никакой не продукт. И не примечание к биографии Стивена: не была им и становиться не собираюсь, хоть мне эту роль и навязывают. Короче: я в деле. Займемся расследованием.

– Бев, ты ведь не зря собираешь заметки об убийствах, – ободряет подругу Элси, смекнув, что без альбома Беверли им не обойтись. – И жены преступников написали тебе целую гору писем. Может, в них есть зацепки? Может, мы получим представление об убийце – ведь выяснили как-то эти женщины, что их мужья творят зло?

Марго словно перехватывает эстафету.

– Мы составим портрет убийцы. Постараемся его вычислить, исходя из личных особенностей и жизненных обстоятельств. Узнаем, что им движет.

Марго в надежде смотрит на Беверли.

– Обнаружится что-то существенное – сообщим в полицию, если тебе от этого полегчает. Ты, Элси, наверное, сможешь у себя в редакции раскопать сведения о логотипе?

Элси кивает. Вдобавок она должна поговорить с Хантером – пусть даст ход сведениям о браслете. Если общественность о нем узнает, каждый будет глядеть в оба, искать его. А найденный браслет – это уже зацепка, через нее можно выйти на убийцу.

– А ты, Марго, займись пропавшей девушкой-моделью, – в свою очередь, наставляет Элси. – Может быть, вспомнишь, что еще о ней слышала. С кем она водила знакомство, с кем работала, был ли у нее парень. Любая информация пойдет в копилку.

– Ну а ты-то с нами, Бев? – спрашивает Марго.

Беверли некоторое время молчит, затем сглатывает ком.

– Так и быть, – наконец выдает она. – Я тоже участвую.

В тот день, когда ты похитил меня, погода была замечательная. Солнце – молочно-белый мраморный шарик – стояло высоко в зените, в окна лился свет, замирая на полу теплыми лужицами. Звериный инстинкт шепнул мне: «Ты не одна»; не смея выдохнуть, я ждала, а время тянулось, и самой себе я, застывшая в полуобороте, напоминала муху в капле янтаря.

Дар речи меня покинул, дух занялся; я была потрясена не столько тем, что это – ты, сколько трансформацией, которую солнечные лучи произвели с твоим лицом – уже не человеческое, оно казалось высеченным из камня. На мысль о бегстве оставались считаные секунды, но взвесить такую возможность я не успела. Последовал удар. Ты использовал что-то тяжелое и тупое. Боль взорвала мое тело. Разум затянула тьма.

Ворота тюрьмы «Сан-Квентин» уходят под самые небеса, которые, наверное, почуяли скорое появление Беверли, недаром же оделись в серый туман. При виде этого камуфляжа у Беверли подкашиваются ноги, тяжелеют руки: плоть, напитанная морской сыростью[38], почти неподъемна для ее костей.

Она во все глаза глядит на массивное бетонное здание на изрядном расстоянии от ворот, на колючую проволоку по всему периметру, на окна, забранные решетками, наглухо запертые.

Оформление документов, разрешающих свидание, заняло целую неделю; никому, даже Элси и Марго, Беверли не сказала, куда собралась. Подруги хотят расследовать убийства, но то, что задумала Беверли, для них неприемлемо. Элси ни разу не навестила в тюрьме Альберта, а Марго, похоже, очень довольна, что вопрос тюремных свиданий для нее вообще не стоит. Беверли ясно: подруги просто запретили бы ей визит в тюрьму. Для них дико само ее намерение хотя бы недолго пробыть в одних стенах с Генри. В глазах Элси и Марго она нарушает пакт.

От матери же свидание скрыто по другой причине. Беверли отлично знает, каким взглядом ответит ей Алиса, – и этого взгляда, этого безмолвного «Давно пора» ей не вынести. Похоже, Алиса единственная во всей Калифорнии считает, что Генри имеет право видеться с детьми, а Беверли так и вовсе должна благодарить судьбу, что хоть сколько-то пожила замужней.

Сама Алиса после того, как ее бросил отец Беверли, сменила немало мужчин, только связывалась с каждым из чувства мести, с досады. Попадались среди ее любовников добродушные весельчаки – от этих пахло конфетами в обертках и сигарным дымом; попадались альфонсы – эти выдаивали из Алисы денежки. А один, по имени Джефф, был игрок. Носил кожаную жилетку с бахромой, рыгал и от него несло бурбоновым перегаром. Беверли старалась не оставаться с ним наедине. Он ее рассматривал, скользил взглядом по ногам, по груди – буквально всасывал в себя взглядом, будто Беверли – этакий коктейль, поднесенный Джеффу в высоком бокале. Однажды Беверли после школы переодевалась в своей комнате и вдруг почувствовала: под дверью топчется кто-то тяжелый. Чуть повернула голову – в щели мелькнула кожаная бахрома. Уловила напряженное дыхание, звяканье пряжки ремня. Джефф не слышал, как повернулся ключ в парадной двери. Присутствие Алисы он обнаружил только после того, как та отвесила ему оплеуху, сопроводив ее криком. В тот же день, позднее, Беверли застала мать на диване заплаканную, с ополовиненной бутылкой любимого Джеффом бурбона «Глен Морей». Беверли хотела прошмыгнуть мимо, выскользнуть из дома, но мать повернулась медленно, натужно. Ее лихорадило.

– Он бы на такое не пошел, если б ты хвостом перед ним не вертела. Убирайся!

Вот что было брошено в лицо Беверли. А следом за клеветой полетела и бутылка, вдребезги разбилась о стену.

Сегодня Беверли увидит Генри впервые за пять лет, что минули с ареста. На суд она не приходила; письма, которые Генри передавал ей через адвоката, игнорировала, зная, что ни намека на раскаяние в них нет – одни только оправдания. Конечно, Беверли попадались фото Генри в газетах – такие заметки она вырезала и вклеивала в свой альбом. Теперь, глядя на них, она вспоминает первую встречу с Генри. Снималась реклама газировки. Старшеклассница Беверли сильно нервничала, пришла с матерью. Типаж у нее был определенный: девушка, живущая по соседству, – милая, свежая, чистая душой. Считается, что такие вот соседки очень нравятся застенчивым молодым людям. Она позировала, держа в руках запотевшие стеклянные бутылки, а Генри – давно не юноша, уверенный в себе, привлекательный – устанавливал в студии систему кондиционирования. Воздух искрил, перенасыщенный ионами магнетизма. И жизнь Беверли изменилась навсегда. Каким она найдет Генри нынешнего? Вдруг таким же, как раньше? Вдруг снова увидит в нем – мужа?

Вдруг он сохранил и свой фирменный взгляд, и повадки альфа-самца?

Беверли называет охраннику свое имя, говорит, что звонила на неделе, что хочет видеть Генри Лайтфута. Вопреки ее ожиданиям, охранник не таращится на нее, не кривит рот – хотя преступления Генри всем известны, а просто делает запись в журнале, вручает Беверли пропуск и указывает на другого человека в униформе: дескать, к нему идите.

Вслед за этим другим, под громкое звяканье ключей, что висят у него на ремне, Беверли пересекает мрачный тюремный двор. Чем ближе она ко входу, тем отчетливее ощущение, будто здешний воздух пропитан злобой. Действительно: бунты, побеги, убийства заключенными охранников и сокамерников – это все о «Сан-Квентине». На миг Беверли задается вопросом: а как сюда вписался Генри? Пришлось ли ему покупать безопасность, или он сам из числа тех, кого обходят стороной? Неужели он внушает страх даже здешней публике?

Беверли провели через боковую дверь и далее, по нескольким серым коридорам, где не за что зацепиться взгляду. Запах вареной капусты и хлорки, похоже, въелся в эти стены. Заключенные не видны Беверли, но она слышит их там, за решетчатыми дверьми камер: они бранятся, выясняют, кто главный, долго, надрывно откашливают мокроту. И им известно: здесь женщина. На расстоянии, по-звериному они чуют Беверли – одинокую самку. Она идет, не поднимая головы, ее взгляд сосредоточен на красных туфельках – на них черные потертости от асфальта тюремной парковки.

Наконец охранник отворяет тяжелую дверь, машет рукой: входите.

Комната для свиданий сильно вытянутая, разделена перегородкой из толстого стекла. По одну сторону стулья для посетителей, по другую – табуреты. Беверли не учла, что говорить с Генри она будет вот так, при посторонних. Слава богу, сегодня здесь только одна молодая женщина в желтом костюме-двойке, да и та сидит далеко от входа, промокает глаза бумажными салфетками. Тот, с кем у этой женщины свидание, Беверли не виден; ей слышны только всхлипы посетительницы, которые уже перешли в икоту. Стены выкрашены в так называемый лососевый оттенок; запах хлорки доминирует и здесь. Охранник указывает Беверли на стул, она садится и кладет перед собой пачку сигарет – они для Генри. Напротив – никого, и это нервирует Беверли. Значит, ей придется ждать; значит, предстоит увидеть, как Генри входит в комнату для свиданий.

Машинально она вскидывает руки, поправляет прическу. Клянет себя за эту нервозность.

И озирается по сторонам. Краска местами отслоилась, в темных углах клубится пыль. Жалкая лампочка дает какой-то анемичный свет. При таком освещении Беверли, наверное, выглядит ужасно, круги под глазами обозначились еще ярче, линия подбородка нечеткая, кожа на шее дряблая. Представляется мать, массирующая себе шею подушечками пальцев, твердящая: «Выше голову держи, выше». Сегодня Беверли было не до ухода за лицом, и она пропустила свою ежедневную процедуру, настоятельно рекомендуемую матерью: двойное очищение и ледяную ванночку для лица, назначение которой – максимально сузить поры. Погружая лицо в посудину с ледяной водой, Беверли неизменно чувствовала боль где-то за глазными яблоками; ей хотелось вопить от этой боли.

Она ощупью ищет в сумочке помаду, но вдруг с досадой перехватывает собственное запястье.

В этот-то миг и открывается дверь за стеклом, и вводят Генри.

Беверли вскидывает взгляд, и ее сердце замирает, хоть и всего на секунду. Охранник расстегивает наручники.

Детали ускользают от Беверли – все перед ней как в тумане; арестантская роба видится ей синим пятном, другое пятно, черное – это густые волосы бывшего мужа. И – шокирующая пронзительность глаз, светлых, твердых, как мрамор.

Беверли вскакивает, будто здесь званый обед, будто надо подождать, пока усядется некая важная персона.

Она не в силах встретить взгляд Генри, но знает, чувствует: он ее рассматривает. Как в тот первый день в студии, в обеденный перерыв, когда всех позвали угоститься сэндвичами. Генри был на целый фут выше Беверли, а пахло от него, как от киногероя. В смысле, именно так, по представлениям Беверли, должны были пахнуть киногерои – а не дешевым лосьоном из придорожного супермаркета и не этим одеколоном, где на флаконе нарисовано конское седло[39]; уж конечно, Марлон Брандо отродясь таким не прыскался. Нет, Генри источал флюиды свежего пота, как и положено настоящему мужчине – занятому делом, но не чуждому инстинктов; упоительно взрослому. Кожа, кстати, у него была не идеальная. На лбу осталась язвочка – последствие ветрянки, миниатюрный кратер. Когда они поженились, Беверли любила нажимать на него пальцем в минуту постельной нежности – Генри ей это иногда позволял. Еще она заметила татуировки на его предплечьях. В тот год Беверли оканчивала школу, и ее одноклассники ни татуировок, ни волосков на коже не имели. Генри даже улыбался иначе: не разжимая губ и вроде только для Беверли, словно она втайне от всех чем-то ему угодила.

Он и теперь улыбнулся, блеснул желтоватыми зубами. Он кажется Беверли гораздо более мускулистым и более мощным, чем раньше. Это странно: тюрьма ведь должна была умалить его, ослабить физически, сожрать мышечную массу – однако, напротив, она этой массы щедро добавила. Достаточно взглянуть на предплечья Генри, чтобы стало ясно: этот человек целыми днями поднимает тяжести или боксирует. До ареста Генри не увлекался спортом, а теперь он внушителен, страшен.

– Тебе зеленое к лицу.

Беверли словно глотнула ледяной воды. Голос Генри! Хрипловатый, ласковый, он почти стерся из ее памяти.

Генри всегда получал желаемое, не повышая голоса. Беверли опускает глаза на свою зеленую шелковую блузку – облегающую, с перламутровыми пуговками. Она долго ее выбирала – как и юбку-клеш оттенка кларета. Она теребит воротничок, собирается с силами – надо же ответить. Вскидывает голову и встречает взгляд Генри. Не может отвести глаз. Никогда ей это не удавалось.

– Что, не ожидала увидеть меня в такой хорошей форме?

Генри кривит уголок рта. Вот от такой улыбки Беверли в свое время голову и потеряла.

– Просто здесь больше заняться нечем, кроме как гири поднимать.

А это что у него под правым глазом? Синяк? Или дает о себе знать измождение? Конечно, телом он силен, по крайней мере с виду, но возраст никуда не денешь – он иссушил его щеки, добавил морщин.

– Врать не стану: не думал, что ты сюда ко мне заявишься, Бев. На тот свет собралась, или другая причина есть?

Следует глухой неуверенный смешок. Беверли сглатывает ком, пристально смотрит на Генри.

– Дети не хворают? Передай им, что папочка их любит.

Беверли чувствует выброс желудочной кислоты. Горло саднит.

Генри все такой же: самоуверенность из ушей лезет. Он никогда ничего не боялся, а трепетал только перед своим отцом. Упивался собственными речами, умел всякую ситуацию повернуть к своей выгоде. Больше Беверли ему такого не позволит.

– А я женюсь, – выдает Генри, прежде чем она успевает открыть рот. – Ее зовут Лорейн. Просто куколка. Мы с ней уже довольно давно переписываемся. Любовь у нас.

«Любовь». Беверли ощущает спазмы в животе. Бывают же такие женщины: смотрят на серийного убийцу, а видят рок-звезду! Нет, конечно, перед Генри устоять – это надо постараться. Он хорош собой, харизматичен, наделен пресловутым магнетизмом. Но чтобы увлечься им после ареста и признания в семи убийствах? Неужели возможна такая степень ослепленности?

Генри не сводит с Беверли пристального взгляда – ему любопытно.

– Поздравляю, – произносит Беверли и чуть расправляет плечи.

Нет, она не доставит ему этого удовольствия – увидеть ее изумление. Генри моргает, но самоуверенную мину удерживает.

– Ты сама-то как, Беверли? – спрашивает он, помолчав, и наклоняет голову, будто ему жаль ее.

Но Беверли пришла не для того, чтобы ее жалели. Она должна выяснить, почему Генри убивал. Ей предстоит сеанс лести; она использует для дела собственные слабость и ранимость, внушит Генри, что из них двоих он – сильный, главный. Она к этому готова. Ее щеки подрагивают, когда она пытается изобразить улыбку.

– Мне нужна твоя помощь.

Беверли сглатывает, ждет реакции.

– Не вопрос, – без колебаний отвечает Генри; впрочем, Беверли заметила мгновенную тень на его лице. – Сделаю для тебя что угодно.

Сцепленными ладонями он обхватывает колено.

Господи, почему Беверли чувствует себя его игрушкой, когда за стеклом, под надзором – не она, а Генри? Она косится на охранника. Тот, с виду полусонный, торчит в углу, сложив руки на толстом животе. Посетительница в желтой «двойке» больше не плачет – перешла к мольбам, распластала на стекле ладонь, похожую на морскую звезду.

Беверли подается вперед, понижает голос.

– В окрестностях Берривью орудует убийца. Гибнут женщины.

Мгновение – и пальцы Генри расцеплены. Он топает ногой.

– Детям ничего не угрожает?

Но Беверли на этот трюк не поведется.

– Я пытаюсь кое-что понять об этом человеке.

Генри чуточку сбит с толку.

– То есть ты не знаешь, кто он? Или ты пришла мне сообщить, что распоясался мой дядюшка Марвин?

Опять эта пустая бравада. Вечные шуточки, уклончивые ответы.

– Я хочу составить психологический портрет этого убийцы.

Большим и указательным пальцами Генри вытирает и без того сухие уголки рта. Его взгляд устремлен на Беверли, и она, как прежде, не в силах двинуться с места.

– Бев, я же не психиатр.

Он улыбается.

– О нет, ты – убийца.

Улыбка делается шире, но теперь от нее веет холодом: Генри терпеть не может, когда над ним одерживают верх. Он строит серьезную мину. Его всегда очень заботило, какое он производит впечатление.

– Тогда давай, излагай, – он взмахивает рукой. – Посмотрим, на что я сгожусь.

И Беверли сходу, не переводя дух, пока Генри не передумал, выкладывает все ей известное о Черил, Эмили и Диане. О том, как именно были убиты две первые девушки. Говорит, что убийства были похожи на ритуальные, не замалчивает их показного характера, упоминает о стреле и татуированных фалангах пальцев. Сообщает, что нашла в кабинете карту автомобильных дорог и выяснила, что все убийства были совершены в пределах одного отрезка федеральной автострады. Генри не сводит с нее глаз.

– Ну и что требуется от меня? Кажется, с тех пор как я за решеткой, ты стала заправским детективом.

Он вымучивает очередной смешок, больше похожий на лисье хриплое тявканье. Беверли откидывается на стуле, отзеркаливает Генри. Она где-то вычитала про этот приемчик, в какой-то умной книжке. Повторите позу собеседника – и он проникнется к вам доверием.

– Расскажи о себе. Я хочу знать, почему ты делал то, что делал.

Генри, против ожиданий, не обрывает ее. Беверли решается на более смелый вопрос:

– По какому принципу ты выбирал жертв?

Он улыбается, смотрит не мигая. Чешет затылок. В первые мгновения Беверли почти уверена, что он не желает отвечать. Она не знает только, в чем причина – в том, что ему небезразлично ее мнение, или в его привычке лгать.

– Принцип был простой: доступность, – наконец выдает Генри, пожимая плечами.

– Доступность?

– Ну да. Прикину, бывало, в какой дом легче залезть, где женщина одна живет, без мужчины, ну и…

Беверли опускает взгляд. Хватит ли ей выдержки слушать дальше? Неизвестно. А потом перед ней всплывают лица жертв Генри. У некоторых остались дети. Одна сама была почти ребенком. Еще одна – домохозяйкой лет под сорок. Все они сопротивлялись – абсолютно все; но против Генри с его физической силой шансов спастись у них не было.

– Ты их выслеживал?

– Ага.

Он говорит спокойно, словно об игре в бейсбол.

– Не то чтоб слишком долго. Пока не удостоверюсь, что не маячит любовник или муж.

Беверли вспоминаются вечера без Генри; вечера, когда он приходил поздно, говорил про сверхурочную работу или про вызов на склад ради совещания с боссом. Вот, значит, чем он на самом деле занимался! Выслеживал женщин. Проверял, не забывает ли потенциальная жертва запереть на ночь дверь, не оставляет ли открытыми окна в такую жару, и вообще, насколько легко залезть к ней в сад.

– Ты на машине ездил?

– Когда как. Мог и пешочком пройтись. Облюбую домик – и каждый вечер, в одно и то же время, мимо него прохожусь.

Беверли подавляет желание закричать.

– Ты всегда ездил на одной и той же машине?

– Ну да. На нашей машине, Бев.

Ей приходится справляться с омерзением. Значит, она и по сей день ежедневно прикасается к тому же самому рулю и рычагу переключения передач, садится на то же самое сиденье…

– А этот, новый – он на разных машинах ездит?

Беверли кивает. Именно по этой причине Роджер уверен, что между убийствами нет связи, – на местах преступления замечены разные автомобили.

– Тут никаких проблем, – продолжает Генри. – Менять машины – это легче легкого. Приглянулась – садишься и едешь. Может, этот твой тип – из начинающих, пока только границы раздвигает, а?

– Границы раздвигает?

– Насколько я знаю, такие типы идут от мелочей к крупным делам, – принимается объяснять Генри, упиваясь своим авторитетом в данном вопросе. – К примеру, убийца может начать с пустяка – взломает дверь, стащит что-нибудь из женского бельишка. А то и просто подглядывает в окна…

Беверли внутренне ощетинивается.

– Но в один прекрасный день он просыпается и обнаруживает, что для удовлетворения ему нужно что-то посущественнее.

Беверли, вопреки стараниям, не в силах встретить взгляд Генри. Он использует третье лицо, но ей-то ясно: речь вполне может идти о нем самом, и говорит он, исходя из собственного опыта.

– Ну и парень переключается на прямой контакт: лапает девчонку, насилует, дальше – больше. Ситуация развивается по спирали. Он уже не может иначе.

«Он» вместо «я».

– Парень идет на поводу у своих желаний – а они все изощреннее, и все труднее получить полную отдачу.

Беверли мутит, но даже дурнота не мешает ей осознать: в словах Генри есть смысл. Убивший Черил, Эмили и Диану вполне мог совершить ряд мелких правонарушений. За ним, пожалуй, тянется целый «хвост».

– И вот еще что, Беверли.

Она резко поднимает голову. Впервые за все время Генри не ухмыляется. Беверли знакома эта отрешенность во взгляде: она возникала, когда Генри рассказывал о своих детских, неизменно бесплодных попытках заслужить гордость отца, когда ему вспоминалась очередная издевка, когда на ум приходил тот или иной эпизод унижения Лайтфутом-старшим.

– Этот тип – он женщин ненавидит.

– Что?

Беверли потрясена констатацией очевидного.

– Говоришь, все три хорошенькие, успешные, одаренные? Типаж королевы выпускного бала, так? – Генри скребет шею. – Не иначе, парень чувствует себя… как это называется? Выполощеным.

– Выхолощенным.

– Вот-вот. Короче, ему кажется, что такая девушка гарантированно его отошьет.

А сам Генри тоже чувствовал ненависть к женщинам (в том числе к Беверли) в недолгие годы их брака? Порой у нее складывалось именно такое впечатление – Генри внутренне клокотал недовольством, и Беверли тушевалась, уверенная, что допустила промах, что никуда не годится как жена и как женщина, раз не может сделать мужа счастливым.

– Он их оприходовал?

Мысли Беверли резко вернулись обратно в комнату для свиданий.

– Что-что?

– Поимел он их или нет?

К Генри вернулся насмешливый, самодовольный тон. Беверли не знает, куда спрятать глаза. Да как он смеет? Да можно ли так говорить об убитых девушках?

– Это мне неизвестно.

Она и правда не в курсе. Не спрашивала, подверглись ли девушки еще и сексуальному насилию. И ей совсем не хочется об этом знать.

– Я бы сказал, что этот тип выслушал немало отказов и теперь отыгрывается. Попросту мстит, – объясняет Генри.

Беверли молчит.

– Скорее всего, он живет один, – продолжает Генри. – Может, никогда не был женат.

Снова его рука тянется почесать выбритую шею.

– Держу пари, он ходит к проституткам.

Беверли сверкает глазами.

– Откуда такая уверенность?

– Ему важно самому рулить – вот откуда.

Генри все держит ладонь на затылке – нарочно, что ли?

– С проституток-то у него и началось. Как понял, что женщина под контролем, так и перещелкнуло в мозгах. На что хочешь поспорю.

Беверли обдумывает его слова. Пожалуй, он прав. Убийство – это ведь как раз про контроль, причем полный. Вот только как они с Элси и Марго выяснят, кто в городе ходит к проституткам? Ладно, что-нибудь придумают. Главное – не проболтаться, откуда у нее самой взялась эта мысль.

– А как же насчет разных орудий убийства? – спрашивает Беверли. – И насчет разных способов? Это ведь должно означать, что действуют разные люди. Обычно ведь убийцы… – Беверли спохватывается: ну не абсурд ли говорить такое Генри? – В смысле, мне казалось, каждый использует свое орудие…

Генри издает сухой рык, от которого у Беверли волосы на затылке шевелятся.

– Бев, чтоб ты знала: человека можно убить даже отточенным карандашом. И еще уймой всяких предметов – не стану их перечислять, мучить твои уши. Убийца не зацикливается на каком-то одном орудии. Ему главное – смерть жертвы.

Беверли перебирает в памяти статьи из своего альбома. Если им верить, одни преступники предпочитали удавки, другие – огнестрельное оружие. Нет, определенно, в их действиях есть система.

– Ну а ты сам? Для тебя имел значение… – Беверли сглатывает, – способ убийства?

Генри улыбается во весь рот.

– Бев, я ж лентяй. – От его смеха кровь стынет в жилах. – Пользовался подручными средствами. Что найду, то и сгодится. Ну, еще зависело от настроения, пожалуй.

Нет, Беверли, наверное, ослышалась.

– От настроения?!

– Конечно, – этак запросто подтверждает Генри. – Если зло разбирало, хватал кусок трубы какой-нибудь, гаечный ключ, кочергу – любую увесистую железяку. Если хотелось по-быстрому, да без пачкотни – тогда веревка; но можно и голыми руками. Тут дело скорее…

Он выдерживает паузу; не потому ли, думает Беверли, что наконец-то осознал ужас своих слов?

– Дело, говорю, скорее в поэтичности, – выдает Генри, глядя в потолок, словно оттуда к нему являются идеи. – Оно как живопись или музыка – ну, того же сорта.

Беверли начинает лихорадить, и ничего с этим не поделаешь. Напрасно она пытается скрыть свое состояние, напрасно сунула ладони под ноги, впилась ногтями в пластиковое сиденье.

– Эй, вы, голубки, закругляйтесь.

Охранник уже рядом с Генри, смотрит на часы. Женщина в желтом, единственная, кроме Беверли, посетительница, резко отодвигается, вскакивает; под пронзительный скрип ножек стул опрокидывается. Женщина, сжав кулаки, почти бежит к двери, останавливается в ожидании, когда ее выпустят.

– Да как у тебя-то самой дела, Беверли? – Похоже, Генри жаль, что время истекло. – Я ж волнуюсь, ты в курсе вообще?

Конечно, он сознает, что сумел ее напугать. Появляется второй охранник; защелкиваются наручники. Не спуская глаз с Беверли, Генри встает; повинуясь охранникам, идет прочь, но его взгляд все так же зафиксирован на бывшей жене.

Пока Генри уводят, пока сама Беверли спешит коридорами вслед за охранником, ее продолжает трясти. Клещи лихорадки не разжимаются, пока Беверли не выходит из чудовищных, варварских ворот. Лоб и виски ломит; больно даже глазам. Беверли взбешена, и сознание, что ярость не принесет плодов, только усугубляет ее состояние. Ей ничего уже не изменить. Нелеп гнев, загнанный в тупик. Он не исправит того, что натворил Генри, и не поможет Беверли в расследовании. До каких пор мужчины будут делать, что хочется, уверенные: по-настоящему к ответственности никто их не привлечет? А Генри-то! Наверняка вообразил, что и с той стороны стекла манипулировал Беверли не менее успешно, чем пять лет назад, что, как и раньше, держал ее под контролем! На самом деле он ее вооружил. Если он не лукавил, если говорил откровенно, Беверли теперь имеет версию – притом рабочую. Ей осталось добыть имена мужчин, которые регулярно ходят к проституткам, а сами живут неподалеку от мест убийства; правда, она еще не придумала, каким образом это сделает. Потом, когда уже появятся конкретные подозреваемые, они с Элси и Марго проверят, связаны ли эти люди с убитыми девушками.

Беверли все еще потряхивает, когда она идет к машине. Коснувшись ноющей челюсти, она сознает, что все это время стискивала зубы. С усилием она расслабляет мышцы лица, встряхивает руками, внушает себе: «Я – сильная». Она смотрела убийце в глаза; она заглянула ему в мозг. Она держит себя в руках. И тем не менее, юркнув в машину и запершись изнутри, Беверли кричит на одной ноте – долго, надрывно.

Диана Говард Мюррей, пропавшая девушка-модель, имя которой Марго записала помадой у себя на руке тогда, на вечеринке, знойным июльским днем найдена мертвой в переулке города Калабасаса. В газетах это событие освещено скупо. Диана удостоилась нескольких печатных строк, факт ее смерти просто констатировали, а сама заметка помещена среди рекламы снаряжения для гольфа и хот-догов с тефтелями. О двух других убийствах не упоминается; нет ни стандартных скорбных фраз, ни призыва к общественности поделиться информацией.

Причина Марго известна. Известно ей также, почему под фотографию Эмили Розвелл газеты отводили по полполосы, а фотографию Дианы вовсе не напечатали. Репортеры не пишут о трейлерных парках[40]; не сделано исключение и для Голден-Пойнт. Название с претензией: в закатных солнечных лучах местная грязь выглядит позолоченной. Однако Голден-Пойнт не фотографируют для открыток и рекламных буклетов на тему «Где провести каникулы». Население неоднородное: семьи с низкими доходами обитают в трейлерах, а хозяева нормальных домов вынуждены наблюдать, как застраивается земля, которой владели поколения их предков. Голден-Пойнт не может похвалиться порядком; это вам не Хайдер-Хиллз, где местные живут бок о бок с теми, кто рулит Голливудом. У них здесь загородные виллы, сверкающие особняки на лесистых горных склонах. Впрочем, Марго знает: этот атмосферный пригород отделен от Голден-Пойнт считаными милями. Еще она знает, что под словечком «атмосферный» подразумевается «шикарный и только для белых».

При всем при том Марго в Голден-Пойнт комфортнее, чем на выхоленных улицах Лос-Анджелеса. В конце концов, она здесь не впервые.

Она запросто проезжает в распахнутые ворота (ржавчина, и никакой тебе охраны с проверкой документов, никаких засовов и запоров). Посыл ясен: «Пересечешь эту грань – пеняй на себя». Правда, у ворот имеется знак; но неоновые лампочки разбиты и заляпаны грязью, а надпись «Добро пожаловать» давно выцвела.

Принц, сидящий на пассажирском месте, высовывает морду в открытое окно, лает. Марго успокаивает его, пытается сориентироваться.

В зеркале заднего вида возникает сначала один, затем другой старик, растянувшийся на шезлонге у своего трейлера, равнодушно провожающий взглядом незнакомую машину.

Марго подходит к трейлеру марки «Эйрстрим». На жаре металлическая обшивка издает щелкающие звуки. Марго стучится, ждет. Ей известен условный сигнал: три громких удара, пауза, четыре удара.

Тип, который ей открывает, едва вписывается в дверной проем – такие у него плечищи. Похоже, Рэй нанял дополнительного охранника. Физиономия верзилы непроницаема; некоторое время он таращится на Марго, а затем, когда дружелюбный Принц слюнявит ему ладонь, отшатывается с криком «Ай-ай-ай!».

В образовавшуюся щель Марго успевает увидеть Рэя Робертса: он, сидя у захламленного стола, грозит ей пальцем.

– Убери своего жеребца, Марго, не то он весь товар слизнет.

Марго переводит взгляд на собаку, лепечет:

– Принц – датский дог.

Как будто породой все и объясняется.

– Он и на улице прекрасно посидит. Давай, привяжи его где-нибудь.

Рэй водружает на нос очки в широченной черной оправе и склоняется над столом. Он взвешивает порошки и таблетки, фасует по бумажным пакетикам, стопку которых придерживает локтем. Марго со вздохом спускается с крылечка, озирается – где тут объект попрочнее, чтобы выдержал мощь собаки? Забор, точнее, столб, пожалуй, сгодится. Надеясь на лучшее, Марго несколькими петлями закрепляет конец поводка.

– Так-то вот, – улыбается Рэй ей навстречу. – Здесь тебе не зоопарк.

Он возвращается к своему занятию, прилежно берется за новую кучку.

– Ты что это, просто заехала меня навестить? – осведомляется Рэй, не глядя на Марго.

Охранник удалился на приличное расстояние, сидит, листает «Плейбой». Пахнет горечью. По радио Дорис Дэй поет «Я никогда не улыбнусь»[41].

– Я сломала каблук. Туфли от Элен Арпельс. Цвет – какао с молоком.

Марго так говорит, зная, что Рэй Робертс – специалист не только по «колесам» и порошкам. Он поднаторел в имитации дизайнерской обуви. По слухам, к нему обращаются голливудские стилисты, если для фильма срочно нужно нечто особенное. Сама Мэрилин однажды появилась в классических лодочках, сработанных им «под Феррагамо»[42]. И Марго тоже случалось пользоваться его услугами.

– Окей, теперь ясно: ты здесь не ради туфель.

Марго отпирается. Рэй прерывает ее, подняв унизанный кольцами палец:

– Не умеешь ты врать, Марго. – Снимает очки, пристально смотрит исподлобья. – Вторая попытка.

– Я и правда сломала каблук.

Действительно, каблук-то ведь сломался.

– Что тебе надо, Марго? Не видишь – я занят.

Она удерживает его взгляд, решает солгать, но вдруг выпаливает:

– Ты знал Диану Говард Мюррей?

Рэй вздрагивает, качает головой – он такого не ожидал.

– С чего бы женщине вроде тебя наводить справки о девчонке вроде нее?

– Что ты имеешь в виду, говоря «женщина вроде меня»?

– Извини за откровенность, Марго, просто Диана не из тех, кем обычно интересуются тебе подобные.

– Она же вроде хотела стать моделью. А я модной индустрии не чужда.

Рэй вскидывает бровь – не верит. Что ж, до сих пор Марго и впрямь вела себе несерьезно.

– Кто-то объявил охоту на девушек.

Она подходит к столу. Охранник отвлекается от «Плейбоя», смотрит на Рэя; тот качанием головы велит ему оставаться на месте.

– Их убивают, Рэй. Диана – не первая и, похоже, не последняя. Я знаю, что она из Голден-Пойнт, и просто хочу собрать о ней побольше данных.

– Выходит, ты… – Очки сваливаются со лба, но цепочка удерживает их на уровне груди Рэя. – Ты на копов работаешь, что ли?

Атмосфера тотчас меняется – Марго это чувствует.

– Нет, Рэй. Ничего подобного.

Он смотрит на нее, но Марго спокойна: Рэй прочтет на ее лице, что она взялась собирать сведения как раз в пику полицейским.

– Диана была в известном бизнесе?

Беверли успела изложить Марго свою версию насчет того, что убийца пользуется услугами проституток. И ей самой известны многие местные девушки, которые выживают, продавая себя. Известны эти девушки и Рэю.

– У нас тут народ терпеть не может, когда чужаки ходят да вынюхивают, – отчеканивает Рэй. А на прямой вопрос не отвечает.

– Так занималась она этим или нет?

Марго так и видит свою маму: вот она у зеркала густо красит губы; дышать нечем от тяжелого запаха ее туалетной воды… Мама открывает дверь, и в комнату врывается холодный воздух; а саму ее сейчас поглотит ночной мрак…

Рэй размышляет, теребя цепочку от очков.

– Разве что от случая к случаю, – произносит он, смягчившись. – Только, говорят, она серьезно хотела сделать карьеру в модельном бизнесе.

Марго кивает. Это ей уже известно.

– А родные у нее есть?

– Бабка, по имени Перл; старьем всяким торгует, – после паузы произносит Рэй. – Магазин на углу; точнее, будка. Там окна постерами заклеены – не ошибешься. Погоди! – Он перехватывает взгляд Марго и предупреждает: – Она внучку потеряла, так что не наседай на нее.

К тому моменту, когда за Марго закрывается дверь, Рэй успевает растолочь приличное количество таблеток. Марго оставляет Принца привязанным. Рэй не будет против, Принц ведь только нравом чистый пудель, а с виду – сторожевой пес. Пройдя половину улицы, образованной рядами трейлеров, Марго оглядывается. На ее глазах охранник ставит перед Принцем миску с водой.

Рэй не соврал. Фотография Дианы многократно распечатана, окна «будки» заклеены копиями. Одна и та же поза, широкая улыбка, темно-каштановое каре до плеч; от повторов образа кружится голова. Диана была хороша собой – это очевидно; таких девушек по телевизору показывают на разных конкурсах, такую легко представить в платье с пайетками, сверкающими в свете софитов. Диана стремилась вырваться из той среды, где была рождена, и Марго ее понимает. Она сама вот так же начинала. Мама жизнь ей посвятила, но, чтобы вывести девочку в люди, кроме заботы нужны еще и деньги, и электричество в доме, и еда – а ничего этого не было. Марго рано смекнула, что для нее единственное средство – красота, что наверх ее проведет только мужчина. Красота стала предметом изучения. Как эффективнее привлечь мужское внимание, как создать о себе желаемое представление? И науку эту Марго освоила целиком. Совесть ее не мучила. Что же, виноватой себя чувствовать? Не она придирчиво выбирала гены, благодаря которым у нее именно такое лицо; ну а тело – мамин дар. Следовательно, вовсе это не наглость – восхищаться чужой работой. Марго давно уже мастерски внушает окружающим, что имеет право быть среди них и что все у нее под контролем – и тело, и эмоции. Поэтому к ней люди и тянутся. Поэтому Стивен на ней и женился. Никогда бы Марго не попасть в его круг, не будь у нее таких внешних данных, не умей она держать себя таким образом – непринужденно, без рисовки, в уверенности, что женщины ей завидуют, а мужчины ее вожделеют. Разумеется, это было сплошное актерство. Игра. Ложь, отточенная еще в детские годы. Диана тоже делала ставку на внешность. И она почти сумела: еще бы чуть-чуть, и Голден-Пойнт навсегда разжал бы свои тиски. Но тут-то у девчонки все и отняли.

«Требуем справедливости для Дианы», – читает Марго под каждым фото. Будь они прокляты, эти издатели газет, заодно с продюсерами новостных сетей! Не могли они не слышать об убийстве, однако сочли этот «продукт» недостойным потребителя. «Пойдет» или «не пойдет» заметка такого рода, зависит от социального положения жертвы. Вот когда, пару лет назад, в манхэттенской квартире были зарезаны Дженис Уайли и Эмили Хофферт, пресса об этом буквально трубила. Даже термин появился – «Охота на самостоятельных девушек». А все потому, что Дженис, чей отец имел влияние в рекламной сфере, работала в журнале «Ньюсуик», материалы собирала, а Эмили, дочь именитого хирурга, была школьной учительницей. Фотографии обеих занимали целые газетные полосы, трагедии уделяли время все вечерние новостные программы. Ну еще бы: под угрозой Белые Работающие Женщины! Шумиха растянулась не на один месяц. Диана погибла от рук не менее жестокого убийцы, но, если Дженис и Эмили «делали» заголовки статей, то смерть Дианы «заметена под ковер».

Марго толкает дверь; надтреснутый звон колокольчика сообщает о ее приходе. В углу, в кресле-качалке, массирует себе переносицу пожилая женщина. В «будке» повернуться негде – она под самый потолок заставлена кастрюлями, сковородками и прочей старой покореженной, но тщательно начищенной кухонной утварью на все случаи жизни. Фотографии в окнах приглушают дневной свет, и в полумраке клубятся, поблескивая, пылинки.

– Дверью ошиблись? – осведомляется хозяйка.

Марго хочет оправить юбку, натянуть улыбку, но вовремя спохватывается.

– Вы, наверное, миссис Говард Мюррей?

Пару раз стучит по полу кресло-качалка, затем следует вздох.

– Она самая и есть.

– Меня зовут Марго Грин. Я бы хотела расспросить вас о Диане.

Вялости как не бывало. Перл Говард Мюррей поднимает взгляд. Марго потрясена сходством между бабушкой и внучкой – те же высокие скулы, те же карие глаза. Красота в этой семье передается по наследству. Марго представляет, какой была эта женщина в возрасте Дианы, видит молоденькую Перл перед зеркалом – вот она закалывает волосы, застегивает на шее кулончик…

– Диана себя ничем не замарала.

Марго спешит помотать головой:

– Конечно, конечно.

И делает шаг вперед.

– Я пытаюсь выяснить, кто в ответе за ее гибель.

– А вам-то что за дело?

Перл окидывает взглядом платье Марго, туфли, украшения.

– Газетчикам плевать. И полиции тоже.

Она энергично раскачивается в кресле.

– Видите ли, я сама отсюда родом, – говорит Марго. – Я знаю, каково это – расти и взрослеть в местечке вроде Голден-Пойнт.

Перл ничуть не успокоена, наоборот – втягивает голову в плечи. Марго стала увереннее.

– Я хочу, чтобы все узнали про Диану. Мне кажется, ее убил тот же негодяй, который недавно расправился с двумя другими девушками.

– Что?

– Обе почти ровесницы Дианы. Обе красивые, как и она.

– И вы знаете, кто убийца?

С усилием Перл выбирается из кресла; ее кулаки сжаты, обозначились хрупкие косточки.

– Нет, пока это нам неизвестно.

Перл прищелкивает языком, отворачивается.

– Мы ищем связь между убитыми девушками. Возможно, все они были знакомы с убийцей. Возможно, их объединяло что-то, незаметное на первый взгляд.

– Значит, вы из полиции, – кривится Перл. – Я вашим уже все рассказала, а толку?

– Я не из полиции. Я… мою жизнь разрушил один… мерзавец. Не сомневайтесь: люди потрясены трагедией с вашей внучкой. Они не остались равнодушными.

Перл смотрит – молча, пристально – словно прикидывая, заслуживает ли доверия эта Марго Грин.

– Ваша Диана ведь хотела стать моделью, да? Как у нее продвигались дела?

Перл поджимает губы, нехотя идет к столу возле стены.

– Нормально продвигались, – бурчит она, шаря по столешнице. – В паре агентств у нее были собеседования, а на жизнь она зарабатывала в клининговой компании. Вот, смотрите.

Перл выкладывает перед Марго ворох фотографий. Марго принимается перебирать их. В основном это крупные планы, и снова Марго отмечает неординарную красоту лица Дианы. На такое посмотришь – и ясно: этой девушке суждена слава. Есть и не постановочные снимки: вот Диана нежится на солнце, вот высунула язык, готовая лизнуть фруктовый лед на палочке; а вот она в фартуке с ярким логотипом клининговой компании.

– Я их копам показывала, – говорит Перл, слезящимися глазами перехватывая взгляд Марго. – Чтоб они поняли: Диана не какая-нибудь там, без роду-племени – а личность, человек. А что в газетах напечатали? Прочтешь и подумаешь: шла себе девчонка да не в тот переулок забрела, ну и поделом. – Перл закрывает глаза. – А было-то иначе. Этот подонок – он заранее все продумал. – (Сказано с нажимом, а дальше речь становится прерывистой.) – Он такое с ней сделал – на ходу такое не придумаешь, да только в газетах про то ни слова.

Этого Марго не ожидала.

– Вас не очень затруднит рассказать поподробнее?

Ладони у Марго липкие от нервного пота. Она вспоминает стрелу в глазу Черил, татуированные пальцы Эмили.

Перл меряет ее недоверчивым взглядом, наконец произносит – как выплевывает:

– Он ее задушил.

Тон желчный, слова опалены яростью. Значит, еще одно удушение.

– А потом нарядил. Он… он на нее пальто надел такое, знаете, шикарное…

«Шикарное пальто». «Надел». На Черил Ирреру ведь тоже надели парик…

– Да еще чулки с подвязками. Напоказ ее выставил в этаком виде, будто манекен какой-нибудь.

Перл вскидывает руку, зажимает себе рот.

У Марго ощущение, будто она едет в гололед на лысой резине. Надо как-то утешить Перл, но ей бы самой с мыслями собраться. Диана задушена, выставлена напоказ в дорогой одежде. Более чем достаточно свидетельств, что действует один и тот же убийца. Чего еще копам нужно?

Перл стоит рядом – тщедушное тело, лицо измождено горем и гневом. И тут Марго вспоминается нечто сказанное на вечеринке костюмершей Барби Кук.

– Я слышала, что Диана писала письма одному режиссеру по имени Мейсон Кларк.

– Кому?

– Позвольте мне забрать фотографии. Я их верну, не беспокойтесь, прямо сюда привезу. Честное слово.

Перл колеблется.

– Надо их показать кое-кому, кто, я думаю, прояснил бы некоторые моменты, – просит Марго. – Пожалуйста, миссис Мюррей. Фотографии помогут нам вычислить убийцу.

Она вглядывается в лицо Перл, отмечает, что щеки ввалились, а кожа на шее совсем дряблая.

– Я знаю, каково это, когда вам не верит ни одна живая душа, – мягко убеждает Марго. – И каково третьим сортом считаться, тоже знаю. Прошу вас, не сомневайтесь во мне.

Перл на мгновение опускает веки, когда же ее взгляд встречается со взглядом Марго, в нем можно прочесть четкий посыл с оттенком угрозы: «Попробуй только не найди убийцу!»

А руки передают Марго пачку фотографий.

В отдельных ситуациях, вроде бы повседневных, банальных, мы, женщины, испытываем страх уже в силу половой принадлежности. Шевелятся волосы на затылке, напрягается позвоночник, обычная нервная настороженность переходит в панику.

Возможно, неизвестный тип в автобусе придвинулся к тебе на дюйм ближе, чем следует. Или ты идешь по улице, где освещение могло бы быть и получше, и вдруг слышишь шаги за спиной.

Или ты отшила своего коллегу, потому что он был слишком напорист, и теперь терзаешься: а вдруг он оскорбился, вдруг по каким-то причинам считал, что имеет на тебя все права?

Или ты опоздала на последнюю электричку. Или вечером стоишь под своей дверью, нашариваешь в сумочке ключ, и за эти несколько секунд такое успеваешь перечувствовать!

Или, поймав на себе пристальный, раздевающий взгляд незнакомца, ты ему улыбаешься. Зачем, спрашивается? Сама не знаешь.

Или у себя дома обнаруживаешь вора – его цель телевизор и драгоценности, но почему бы не получить и еще кое-что, раз само идет в руки?

А эта привычка в любом помещении, куда бы ты ни вошла, сразу запоминать, где дверь?

И другая – ждать дурного от соседей и коллег, от кассира в супермаркете, от мужчины, с которым оказалась наедине в кинозале, и расстояние между вами – всего несколько кресел.

И решать, решать беспрерывно, высчитывать минуты, выискивать пути к спасению, изматывать себя бесконечным торгом с собственным эго.

Эти страхи глубоко вошли в мою жизнь, я изучила их не хуже линий на собственных ладонях.

Но того, что со мной случилось, я не предвидела, не учла; я не пускала разум в такие дали, в такие дебри.

И вот я в ловушке, в плену; и кругом темнота.

Раскаленная голова гудит, волосы на затылке пропитаны чем-то липким и мокрым – мне мерещится фруктовое гнилье. Следует приступ тошноты и укор: как это я подготовилась ко всему, но только не к этому?

Ну вот опять.

Опять я виню себя. За то, что родилась женщиной. За то, что попалась, – хотя спастись, остановить тебя шансов не было.

Это ты содеял зло, ты причинил мне вред. Ты перевернул мою жизнь с ног на голову, втиснул меня в эту коробку, где всего и есть, что четыре сырые стены да канализационная труба; ты связал мне руки.

Но помни: следующий ход – мой. И я отыщу способ выбраться отсюда.

Сон Беверли прерывист, видения бредовы.

Ей снится Генри; ей снятся убитые девушки. Вот Эмили Розвелл в чирлидерской юбочке. Вот Черил Иррера на беговой дорожке, в пружинящих шипастых кроссовках. А вот – кровь; и стрела, вспарывающая ткань глазного яблока, и тело, вздувшееся от воды, на дне озера.

Генри убил семерых, но сама Беверли видела лишь одного покойника – давно, в детстве. Это был ее отец. Беверли хорошо помнит – пришлось медленно идти к гробу, хоть и непонятно было, почему она, дочь, ждет своей очереди, чтобы проститься с родным отцом.

Его последняя сожительница – та уселась в первом ряду, на всю церковь от нее разило дешевым парфюмом, какой продается в каждом супермаркете. А Беверли с матерью съежились на последней, ближайшей к выходу скамейке. Оттуда Алисе удобно было выбегать ради сигаретных затяжек, что она поминутно и делала. По возвращении у нее тряслись руки, и Беверли не знала, от никотина это или от злости – получалось ведь, что отец бросил их дважды.

Марго считает, что у Беверли комплекс отца – поэтому она не в состоянии сама принимать решения. Самое гадкое, что Марго права. Тогда, после первой встречи с Генри, события развивались очень быстро. Наступил день выпускного, Беверли выпорхнула из школьных стен; свадьба прошла как-то впопыхах; подвенечное платье купили в универмаге «Мейсиз» – сплошное игольное кружево, так называемое бродери англез[43]. Они с Генри стали жить вместе. Алиса была не в восторге. По ее мнению, Беверли могла бы сделать куда лучшую партию; а велика ли птица – продавец кондиционеров? Ладно, по крайней мере Беверли вообще нашла мужчину, который взял ее в жены. И потом, что тут зависело от Алисы? Беверли осенью исполнилось восемнадцать, она сама делает выбор. Деньги, заработанные ею в качестве модели, лежат на счету, муж ее любит. Устроена дочка, словом.

Как вскоре выяснилось, у Генри был повышенный сексуальный аппетит. В спальне после работы – это само собой; но, случалось, он брал ее прямо на кухне, пока она готовила для него завтрак. В первую неделю супружеской жизни Беверли испытала шок. В школе им рассказывали о сексе, но ее личный опыт сводился к поцелуям с мальчиками. Наверное, это и значит быть женой, рассудила Беверли, малость опомнившись. Ее долг – угождать Генри во всем, даже если некоторые действия ей гадки. Впрочем, ради этого его взгляда можно и потерпеть – так внушала она себе. Ладонь Генри могла схватить ее затылок, пальцы могли вцепиться в волосы; Генри почти укладывал ее на свое предплечье и впивался губами в ее рот настолько яростно, что Беверли едва не задыхалась. И, если даже потом он весь вечер не видел ее в упор, а она хлопотала по дому, теряясь в догадках, каким же таким проступком испортила ему настроение, – все равно оно того стоило, это чувство, что ты желанна, пусть даже пыл и остывает почти моментально.

Беверли даже перед собой не сознавалась, что в глубине души ей нравится постоянный контроль мужа. Генри хотел каждую минуту знать, где она и с кем. Он распоряжался деньгами, в том числе ее сбережениями. Не пустил Беверли на работу – нечего чужим на нее пялиться; однако сам без тени смущения тратил ее деньги. Шок и гадливость при известии о его преступлениях постепенно сменились принципиально иным чувством: смятением. Беверли словно сбилась с курса. Кто она без мужчины, который ею восхищается? Как действовать, если некому дергать ее за ниточки?

Она вздрагивает от внезапного шороха, резко садится в постели. Пульс ее учащен. Она ждет, не повторится ли шорох. Это происходит; Беверли вновь слышит знакомые легкие толчки. Маленькое тельце движется вдоль стены ее спальни.

Значит, Бенджамин опять ходит во сне.

Беверли откидывает одеяло, успевая отметить, что постельное белье сырое от пота. Надо действовать осторожно, ни в коем случае не спугнуть Бенджамина; притом его нельзя будить. Это опасно – так сказал доктор. Беверли следует отвести мальчика обратно в постель, уложить, подоткнуть одеяло. И надеяться, что он успокоится.

Если бы не сияние луны сквозь щель между штор, в коридоре было бы совсем темно. А так Беверли видит Бенджамина. До чего же он крохотный в своей пижамке! А эти тоненькие ручки, эти пальчики босых ножек, эти широко открытые невидящие глазки! Бенджамин тихонько шлепает по коридору. Беверли больно от чувства вины. Послушать Алису – так мальчик стал лунатиком, потому что дезориентирован исчезновением отца. Ни сыну, ни дочери Беверли не сказала всей правды о преступлениях Генри; этот разговор ждет их, когда они повзрослеют. Но им известно: папа поступил очень-очень плохо и наказан за это, потому Бенджамину нельзя с ним встречаться, а Одри вообще никогда его не увидит. Они оба поверили маме; смотрели на нее распахнутыми глазенками, кивали, а Беверли продолжала объяснять, хоть и знала: детям страшно. Приступы лунатизма начались у Бенджамина в четыре года и с тех пор бывают регулярно, дают Алисе лишний повод укорить свою дочь.

Беверли подходит к сыну, склоняется над ним, осторожно обнимает за плечики. От его волос пахнет яблочным шампунем и каким-то упоительным ароматом, свойственным всем сонным малышам. Беверли хочется взять сына в охапку, крепко-крепко прижать к груди. Но она сдерживается. Она ведет его в детскую, к кроватке, укладывает, укутывает, целует в щечку, нежную, как персик, и выходит, закрыв за собой дверь.

Она не сразу возвращается в спальню. Медлит у стены, уставившись на шляпки гвоздиков: на них когда-то висели супружеские фото. А также фотографии, сделанные в бытность Беверли моделью: в неопреновом гидрокостюме, с трезубцем в руках, она рекламировала тампоны «Тампакс», в кипенно-белых кружевах – краску для волос бренда «Клэйрол». Беверли помнит, как швырнула рамки на пол, как разлетелись осколки стекла. До сих пор у нее духу не хватает повесить что-нибудь взамен, и ежедневно солнце освещает стену с прямоугольными пятнами – помни, дескать, что именно случилось. Генри не слишком интересовался домом и уютом, но руки у него росли откуда надо. Когда его забрали, Беверли поняла, что слабо представляет, как содержать в порядке такой большой дом. Через две недели после ареста на втором этаже вылетели пробки, и спальня Бенджамина осталась без освещения. Беверли потребовалось десять дней, чтобы заставить себя съездить в библиотеку, найти нужную книгу и разобраться с электричеством. Вызвать мастера ей не дал стыд.

Она подходит к окну на лестничной площадке, отодвигает штору, глядит сначала вверх, на звезды, затем вниз. Лужайка безупречна, как всегда.

Только…

Только там что-то валяется.

Что-то большое, темное; что-то размером с… с человеческое тело.

Беверли холодеет; кровь застыла в ее жилах, но за паузой следует мощный прилив, и вот Беверли уже мчится по ступеням, оглушенная собственным дыханием, наваливается на буфет, которым забаррикадирована парадная дверь. Ножки буфета издают на виниловом полу пронзительный скрип, но Беверли уже все равно, проснутся дети или нет. Ей надо вырваться из дома, посмотреть, что или кто там лежит. Ее руки дрожат, замок поддается не сразу. Наконец она выскакивает прямо в тихую ночь и мчится к залитому лунным светом неизвестному объекту, помещенному в самую середину лужайки. И отшатывается, едва приблизившись, но заставляет себя вернуться, хотя гадливость, возникшая в животе, уже стремится вверх, к горлу.

Перед Беверли – труп. Нет, не человеческий. Поросячий. Рыло омерзительно в своей розовой пухлости. Глазки открыты. Трава пропитана кровью.

«Сейчас меня стошнит», – думает Беверли.

Она резко разворачивается, ощупывает взглядом каждый куст, каждое темное пятно, каждую тень – вероятное место укрытия того, кто это сделал. Бросается к изгороди – возможно, злоумышленник выбежал на улицу. Но улица тиха, автомобили неподвижны.

Тогда Беверли возвращается к свинье. Надо ее убрать, иначе соседи увидят. Очень быстро Беверли прикидывает, какие вещи ей понадобятся: брезент, перчатки, лопата. Вертится мысль о символическом значении «подарка». Свиньями обзывают полицейских. Вспоминаются постеры, которые она видела в окнах соседских домов, и газетные статьи о маршах против полицейского произвола. Неужели кто-то приметил, как Роджер входил в ее дом или как он выходил? Вдруг кому-то известно, что она спит с человеком, который арестовал ее мужа? Посыл вполне может быть адресован Роджеру.

Еще один взгляд на розовую тушу с перерезанной глоткой убеждает Беверли: угроза остается угрозой, кому бы ни была подложена эта свинья.

В универмаге переполох. Продавщицы суетятся, хлопочут, одергивают на манекенах куртки бренда «Биба», застегивают металлические пуговицы; смотрясь в оконные стекла, как в зеркала, поправляют прически. Скоро сентябрь; девушкам только-только стало известно, что Бродерик Арнольд (тот самый Бродерик Арнольд – владелец сети универмагов имени самого себя) едет к ним с плановой инспекцией; а уж о его придирчивости все наслышаны.

Марго стоит за кассовым аппаратом, листает старый номер «Вог», поглядывает на продавщиц, которые порхают по торговым залам, словно стайка колибри; вздыхает. Сегодня она проснулась мокрая от пота; в душной комнате еще дотлевал ночной кошмар. Давненько его не было. Марго снился Стивен: тянул свои лапы прямо к ее лицу, протяжно, надрывно звал ее по имени, пока его не всосала спиралевидная тьма. Именно этот сон изводил Марго многие месяцы после ареста Стивена и еще долго после того, как Стивен в тюрьме, не дожидаясь приговора, покончил с собой. Марго никому не рассказывала о кошмаре – как и о том, что после всех событий забилась, словно мышь, в мамину квартирку, где глушила стресс алкоголем и успокоительными. Два года она не могла выговорить имя бывшего мужа. При каждой попытке горло стискивал спазм, звуки проглатывались. Но и об этом не знает ни одна живая душа.

Марго выпрямляется, поводит плечами. По всей видимости, ночной кошмар снова с ней – но распускаться нельзя, и она выдержит. Не даст слабину, как тогда.

Вот смазливенькая продавщица обеими руками подтягивает бретельки бюстгальтера: ее груди будут стоять торчком. У Марго грудь не хуже, но на Арнольда, как и на любого влиятельного самца, гораздо больший эффект произведет другое. Ей, Марго, достаточно, дыша чуть неровно, перехватить и удерживать его взгляд. Женщины, занимающие подчиненное положение, работающие в универмагах на состоятельных хозяев, как правило, не дерзают глядеть этим хозяевам в глаза. Марго получает удовольствие, нарушая этот негласный запрет; обезоруживая босса, она ждет: что-то будет? Ей кажется, что она заглядывает мужчине в голову, где скрипят извилины. «Да кто она такая? Кем себя возомнила? А вдруг она знает что-то, чего не знаю я?» – вот что читает Марго в глазах подпавшего под ее чары.

Двадцать минут спустя Бродерик Арнольд входит через дверь-вертушку, и «колибри» мигом рассеиваются по торговому залу. Бродерик шествует с улыбкой, приветствует всех и каждую – он ведь бизнесмен, а бизнесменам так полагается. Вот он у кассового аппарата; Марго перехватывает его взгляд, сохраняет на лице простодушие. И Бродерик останавливается: голова наклонена набок, в уголках рта теплится улыбка. Марго успевает отметить, что его костюм пошит на заказ: Бродерик Арнольд не носит то, что продается в его магазинах. Он тычет пальцем в Марго и велит:

– Напомните, как вас зовут.

Марго довольна: приятно устроить маленькое шоу для сослуживиц.

– Марго Грин.

Бродерик хлопает ладонью по прилавку.

– Хорошего вам дня, мисс Грин.

Еще через несколько минут Марго – в кабинете босса, на столе, в привычной позе. Голова Бродерика у нее меж раздвинутых ног.

Марго идет на это не ради плотского удовольствия; нет, это способ через секс уравновесить силы. Бродерик Арнольд числится среди богатейших людей Калифорнии, сеть универмагов – лишь одно из его многочисленных предприятий; а Марго им манипулирует, предоставляя Бродерику свое тело. И сколько раз уже добивалась желаемого! Во время таких вот свиданий она порой гадает: известно ли Бродерику, кем она была прежде? Скорее всего, известно: Марго от газетчиков никогда не пряталась. Возможно, Бродерика заводит ее прошлое. В прессе ее всегда подавали как этакую femme fatale, обольстительницу, которая хитростью и коварством сумела фактически схватить за руку мужа-маньяка. Дело было не совсем так, разумеется. Но версия СМИ не вызывает отторжения у Марго.

Копы, явившись к ней с известием, что Стивен арестован, застали Марго с бокалом «Кузнечика». Она не удивилась; ей только было досадно, что новостные каналы получили информацию раньше, чем она, ведь физиономия Стивена уже глядела со всех телеэкранов штата. Не успели копы усадить Марго на дорогущий диван и сообщить, что Стивену вменяется убийство восьми человек, как зазвонил телефон. И не умолкал два часа, пока один из детективов не посоветовал Марго выдернуть шнур из розетки. Предсказуемо примчались репортеры, за окнами замелькали фотоаппараты, дверь содрогнулась от стука. Марго встала.

– На вашем месте я бы этого не делал, миссис Грин, – предостерег детектив.

Но Марго знала: надо встретиться с газетчиками лицом к лицу, иначе она не выживет. Она распахнула дверь, заправила за ухо прядку волос и стояла так, с поднятой головой.

Арнольд сделал дело, удовлетворил Марго; она закуривает, берет стакан виски, наполненный из хрустального графина.

– Ты знаешь Мейсона Кларка? – в лоб спрашивает Марго, попыхивая сигаретой.

Арнольд усмехается.

– Ты, Марго, не из тех, кто ходит вокруг да около.

– Знаешь или нет?

С улыбкой она наклоняет голову набок. Арнольд делает глоток виски.

– Конечно, знаю. Правда, лично я с ним не встречался, но финансировал один его фильм. А почему ты спросила?

– Можешь меня ему представить?

– Мне стоит напрячься? Соперник на горизонте? – поддразнивает Арнольд, разгрызая кубик льда.

– Вам же известно, мистер Арнольд, – другие мужчины для меня не существуют.

Он ставит стакан на стол, глядит серьезно.

– В чем дело?

– То есть?

– О Кларке всякое болтают. Иных послушать – мутный тип.

Арнольд снова прикладывается к стакану.

– И что?

– Тебе это надо?

– Мне надо, чтобы он рассказал об одном случае.

– Гм. – Арнольд улыбается, но как-то неуверенно. – А знаешь, я почти вижу тебя на экране – эта мордашечка, эти шпильки… – Он тянется обнять Марго, и это ему дозволено. – Велю секретарше выловить его по телефону.

Ладонь ложится Марго на коленку, пальцы скользят к лодыжке.

– Только вот что, Марго.

Она вскидывает бровь.

– Поосторожней там, ладно?

Марго стряхивает руку Арнольда, встает. Ей пора на рабочее место.

– Я умею о себе позаботиться.

– Ни минуты в этом не сомневался.

Арнольд поднимает стакан: дескать, за тебя.

Беверли сама выбрала место и время встречи с подругами: бар в отеле «Монумент», два часа дня. Но вот уже двадцать минут третьего, и воротник ее платья отсырел, пропитавшись потом, а она топчется напротив отеля, не может перейти улицу. Нет, приехала-то она вовремя, и мешает ей не робость, а сотни участников марша протеста.

Они движутся мимо Беверли, и она машинально прочитывает написанное на плакатах, поневоле слушает выкрики и песни, наполненные неподдельными чувствами. Сколько Беверли себя помнит, в новостях показывают репортажи о таких вот маршах. Выходя из дома, она отметила: многие соседи в знак поддержки поместили постеры у себя в окнах. Беверли даже странно, что здесь нет Элси: ей бы делать записи, задавать вопросы, самой шагать с плакатом.

«НЕТ ПОЛИЦЕЙСКОМУ ПРОИЗВОЛУ!» – читает она на огромном полотнище, которое несут несколько человек. Кто-то выкрикивает в мегафон:

– Остановите жестокость! Равные права для всех здесь и сейчас! Нет! Полицейскому! Произволу!

Толпа реагирует одобрительным гулом, а Беверли мучительно краснеет. Вдруг это заметно? Вдруг, глядя на нее, протестующие догадаются о связи с Роджером?

Перед мысленным взором – розовая свиная плоть. Издевка, предостережение. Даже если посыл адресован ей одной, она все равно не знает, кто подкинул свинью, и не может рассказать об этом Элси и Марго. Девочки не догадываются, что в жизни Беверли есть Роджер. Понимания она у них не встретит.

Беверли не задумывалась о месте полиции в жизни, пока ее не накрыло полицейской лавиной. С малых лет и до недавнего времени копы были для нее вроде учителей и врачей – людьми сугубо положительными, действующими из благих побуждений; этакими высокоморальными представителями сил добра. Теперь все изменилось. Правда, ни Роджера, ни других офицеров Беверли не могла заподозрить в расизме или уличить в жестокости. Но ведь сколько есть аспектов в их работе, совершенно секретных для Беверли! Она Роджеру не жена, не сослуживица. О движении за гражданские права Роджер если и говорит, то без серьезности. Не обсуждает с Беверли газетные заголовки, кричащие о коррумпированности полицейских, об их предвзятости, о том, что с национальными меньшинствами они не церемонятся. Беверли еще ни разу не удалось вытянуть из Роджера детали: как был убит очередной активист, что произошло при очередном столкновении протестующих с полицией, почему при том или ином аресте сила применена непропорционально? Роджер уходит от темы, если Беверли интересуется слухами о коррупции, вседозволенности, насилии.

Сознание Беверли вернулось к маршу протеста, поскольку в толпе показалось знакомое лицо. Беверли испытывает предубеждение к этому человеку. На несколько секунд он возникает перед ней с самодельным плакатом – молчаливый, идущий строго вперед. Это Кристофер Эплтон из дома напротив. Беверли уверена, что не обозналась. Она смотрит Эплтону вслед, пока он не растворяется среди товарищей по протесту. Не ожидала Беверли, что тип вроде Эплтона будет участвовать в таком мероприятии. У нее сводит живот. Чего еще она не знает про нового соседа?

Наконец прошли последние участники, и Беверли может пересечь улицу.

В отеле на всю мощь работает кондиционер, и холод, который он нагнал, резко контрастирует с расслабляющим зноем июльского дня. Бар оформлен как космическая станция: плафоны в виде спутников, обои серебристые, с геометрическим узором. Стулья и столы из гладкой, скользкой нержавейки. Беверли приходят на ум астронавты проекта НАСА – она видела их по телевизору. Что чувствуют люди, когда их мчит к звездам капсула, которая в масштабах неведомой Вселенной едва ли значительнее, чем раскаленная консервная жестянка? И каким оттуда, сверху, видится им зелено-голубой шарик? Их дни отмечены жидким огнем поднимающегося и заходящего солнца; в иллюминаторы, заполняя собой пространство, пристально глядит Луна – изрытая кратерами, сюрреалистичная, ожидающая, чтобы на нее ступил человек. На мгновение Беверли охватывает зависть. Может, наверху легче живется? Там ведь нет удручающей земной гравитации, и ее тело стало бы невесомым, избавилось бы от базовых потребностей – спать, питаться, испражняться. Там не было бы ни Генри, ни ночных кошмаров, ни бремени ее трагедии.

– Это не вы, случайно, снимались в рекламе легких сливок? – игриво осведомляется Марго, и в один миг Беверли возвращена на грешную землю. – Расслабься, Бев. Мы без тебя не начинали.

Садясь на стальной стул, который неприятно холодит бедра, Беверли отмечает, что Элси и Марго принесли с собой записи, и чувствует себя лишней. Подруги подготовились, прошли некое расстояние по следам убийцы. А что сделала она? Два-три робких вопроса Роджеру не считаются. Нельзя же рассказать о тюремном свидании! Элси и Марго рассердятся, если узнают, что Беверли общалась с Генри. И о свиной туше им тоже нельзя говорить. Короче, Беверли явилась с пустыми руками.

– «Кровавую Мэри», – бросает официанту Марго, и через несколько секунд бокал появляется перед ней на столике. Марго хватает Беверли за запястье и буквально втискивает бокал ей в ладонь.

– Пей.

Марго всегда излучает уверенность в каждом своем движении. Большинству женщин это не дано. При первой встрече Беверли даже коробило от легкости, с какой Марго вступала в телесный контакт: то коленку ей погладит, то плечом к плечу прижмется – и все запросто, будто это в порядке вещей. Мать Беверли не ласкала ее даже в детстве. Не заплетала ей косички, не терла спинку мочалкой. Мать Марго, судя по всему, вела себя совершенно иначе. И пускай для других Марго – тусовщица и пустышка, Беверли восхищается ее умением строить связи, причем быстро, с кем угодно и в любых обстоятельствах. Марго покоряет сердца одной только улыбкой; а уж если подмигнет… Люди к ней тянутся, так и липнут, словно металлическая стружка к магниту.

Беверли едва успела пригубить коктейль, а Марго уже говорит о Диане Говард Мюррей. Вообразив, как Марго, прикрыв голову шарфом, рыщет в своих узконосых туфлях по трейлерному парку, Беверли едва сдерживает смех, но тут Марго перешла к рассказу о том, что ей поведала бабушка Дианы. Беверли под сильным впечатлением. Марго отважна, сообразительна, решительна – Беверли никогда такой не стать, сколько ни мечтай. Марго излагает подробности: убийца надел на Диану модное пальто и черные чулки с подвязками, придал мертвому телу соответствующую позу – словом, обставил сцену в дурном театральном вкусе.

Хантер согласился-таки поместить заметку о потерянном браслете Черил Ирреры – Пэтти его убедила, привела аргумент: мол, ей про это шепнул бывший коллега, Дом Роучфорд.

Выдав свою новость, Элси открывает блокнот.

– А теперь давайте попробуем влезть в шкуру преступника. Кто, по-вашему, мог совершить эти убийства?

Марго, крутнувшись на стуле, начинает перечислять, будто участвует в телевикторине:

– Интимный друг. Отец. Близкий родственник. Приятель, который недоволен этой ролью. Вот кого надо рассматривать в первую очередь.

– Но ведь наши мужья убивали тех, с кем не были знакомы лично, – возражает Беверли. – Да и эти три убийства совсем не из категории «домашнее насилие». – Говоря так, она думает о Роджере, уверенном, что конфликты в семье тут ни при чем.

Марго хмурится.

– У Эмили Розвелл вообще не было парня, – добавляет Элси. – Это точная информация. Эмили ни с кем не встречалась: по крайней мере, ее родителям ничего не известно. А у отца алиби – он был на работе. Мистер Иррера, кстати, тоже. И в семье Черил подтвердили, что дочь не бегала на свидания и ни с одним поклонником не рвала отношений, во всяком случае в обозримом прошлом. Как насчет Дианы?

Марго отрицательно качает головой.

– Ладно, может, убийца не был знаком со своими жертвами. Но почему он убивал? И потом, вдруг это вообще – женщина? Мы как-то упустили из вида этот вариант. Совсем необязательно убийце быть мужского пола.

– Обязательно, – отчеканивает Элси. – Убийца – мужчина.

– Нет, погоди, – упирается Марго. – Ты что, забыла про приемную мать-садистку? Как же ее звали?

– Гертруда Банишевски, – мягко подсказывает Беверли.

– Точно. Она ведь насмерть замучила бедную девочку[44]. Так что и здесь вполне могла действовать женщина.

– Гертруда Банишевски – исключение, – нетерпеливо говорит Элси. – Нормальные женщины не убивают. По крайней мере, такими способами.

– А может, убивают – просто мы пока об этом не знаем? – Марго гнет свое. – Может, мы отбрасываем такую вероятность, потому что сами за себя не ручаемся?

– Я за себя ручаюсь! – выкрикивает Элси.

Беверли вздрагивает: Элси не свойственна такая несдержанность.

– Я знаю о себе, что никогда не убила бы человека. И для меня это естественно – не убивать людей; так-то, Марго.

На них уже оглядываются. Беверли должна срочно что-то предпринять, пока пикировка не доросла до полноценной ссоры.

– Преступник владеет как минимум одним автомобилем, – поспешно говорит Беверли. – Не исключено также, что у него есть возможность менять машины.

– Верно. – Слава богу, возмущение Элси идет на спад. – Тогда субъект, который околачивался возле дома Черил Ирреры, будет считаться подозреваемым.

– По-моему, надо рассматривать только тех, кто в хорошей физической форме, – добавляет Марго после долгого молчания. – Черил Иррера была спортсменкой-бегуньей – но убийца ее поймал. – Марго пригубливает свой напиток. – Тело Эмили Розвелл он бросил в воду. Диану мог убить где угодно, а в переулок затащил уже мертвую. Речь идет не о хилом старике. Убийца молод и силен.

– Не обязательно очень молод, – возражает Беверли. – Но ему точно еще нет шестидесяти.

– А что говорит статистика? Каков средний возраст серийных убийц? – спрашивает Марго.

– В редакции есть книги на эту тему, – начинает Элси. – Там сказано, что большинству серийных убийц от тридцати до сорока лет, а жертв они, как правило, выбирают моложе себя. Более половины всех убитых женщин не перешагнули тридцатилетний рубеж.

Подруги обмениваются кивками и оценивающими взглядами, сравнивают события из собственных судеб, вспоминают тех, кого умертвили их мужья, подводят итог.

– Все сходится, – заключает Беверли. – Твой случай, Элси, особенно показателен.

Альберт угодил в «Сан-Квентин» как раз в тридцать пять лет. Генри – в тридцать шесть.

– Он, я думаю, с виду внушает доверие, – предполагает Элси. – Вспомните Бостонского душителя: мог и монтером назваться, и сантехником, и всегда у него прокатывало. Жертвы сами открывали ему дверь. Вдруг этот убийца действует так же?

– Ясно, что он псих, – Марго достает пачку «Лаки Страйк». – А нет ли у маньяков еще чего-нибудь общего?

– Разве только вот: они все – белые мужчины, – сообщает Элси. – По крайней мере, это относится к тем убийцам, о которых потрудились написать газеты.

– Конечно: белый самец в нашем мире наделен неприкосновенностью. – Марго делает затяжку. – Но почему они убивают?

В памяти Беверли возникает длинная комната: грязно-розовые стены, табуреты, стеклянная перегородка. Начинается кожный зуд, словно Генри и сейчас сверлит ее глазами.

– А ты у Стивена не интересовалась? – спрашивает Элси.

Хвала Господу, внимание подруг обращено не к Беверли.

– Интересовалась, – признается Марго. – Когда виделась с ним в последний раз, перед тем как он… – Следует взмах руки. – И знаете, девочки, что он сказал? – Марго глядит на подруг и отчеканивает: – Что его скука одолела.

Элси коротко, судорожно выдыхает.

– Нет, вы представляете? Политика достала, захотелось перемен.

Беверли кривится – ей противно.

– Стивена сгубило самомнение, – заключает Марго. – Везде и всюду командовал, на людей смотрел как на грязь. Думал, раз он политик, так ему все можно, а его распоряжений ждут как манны небесной.

– Ладно, – произносит Элси, подумав. – Так и запишем: «Скука», хоть это и странный мотив. Ну а еще какие могут быть причины? Что движет серийным убийцей? Мужчина начинает убивать – почему?

– Ради денег? – Из уголка рта Марго выпускает колечко дыма.

– Финансовая выгода, – кивает Элси, делая пометку в блокноте. – Только откуда деньги у студенток, у начинающей модели? Все три жертвы только-только вышли из детского возраста. Беверли, вот ты ведешь альбом; как по-твоему, можно говорить о какой-то закономерности, судя по газетным заметкам и письмам, которые ты получала?

Беверли на мгновение морщит лоб.

– Есть кое-что, только я не уверена…

Элси держит ручку наготове.

– Так вот, многие убийцы по всему миру признавались, что убивали исключительно ради удовольствия. Это относится и к австралийскому Ночному гостю, и к аргентинскому Упырю.

– Супер! – Марго затягивается сигаретой. – Волнение крови, похоть, власть – вот чем они упивались.

– Я думаю, дело не только в этом, – возражает Элси. – Если бы речь шла только о возбуждении, наш маньяк убивал бы спонтанно. Представился случай, заиграла кровь – и пожалуйста, дело сделано, зуд на время отпустил.

– Гм, – Марго готова согласиться. – Раз-два – и готово.

– А тут что-то другое, более запутанное, – развивает мысль Элси. – Очень уж детали специфические. Едва ли наши бывшие мужья столько раздумывали о жертвах или о том, каким образом обставить убийство. Нет, этот преступник – не того сорта.

– Верно, они особо не заморачивались! – Беверли вся подается к подругам, понижает голос. – Генри менял орудия убийства, но без каких-либо фантазий. Просто хватал, что ближе лежало. По-моему, для него на первом месте был сам факт чужой смерти.

Сердце у нее скачет, как всегда, когда перед мысленным взором встают злодеяния Генри.

– Кочерга вполне годилась, – мягко подсказывает Марго.

– Альберт тоже не отличался разборчивостью, – Элси склоняет голову набок. – Вот уже после убийства он, наверное, напрягал мозг, прикидывал, как замести следы, как уничтожить улики, как не попасться, пока…

Элси не в силах продолжать. Беверли известно: она сейчас видит перед собой тело Люси Гласс, найденное у них же в доме, в подвале. Люси была студенткой Альберта. Он подкараулил ее в переулке, набросил удавку…

– А этот убийца, хотя и получает нечто от своих злодеяний, хочет вдобавок донести до нас некий посыл. Иначе зачем столько деталей? Их ведь нужно тщательно продумывать: каким орудием пользоваться, какое выбрать место, как усыпить бдительность жертвы. Ну и реквизит еще попробуй добудь. Спрашивается, к чему все это?

Подруги переглядываются: следствие зашло в тупик.

– А что насчет известных убийц? – спрашивает Марго. – Насчет Ли Харви Освальда, к примеру?

– Ли Харви Освальд был шизофреником, – уверенно отвечает Элси.

– Разве? Я думала, он был эгоцентристом, – возражает Беверли.

– Еще неизвестно, может, Джон Кеннеди выжил. – Марго вскидывает руки, будто сдаваясь перед уликами. – В смысле…

– Марго, ради Христа, не начинай.

Элси меняет позу – садится к Марго боком. Марго подносит к губам сигарету, затягивается что-то уж слишком долго.

– Ладно, – Элси поостыла и вновь поворачивается к подругам, пусть и с неохотой. – Наш субъект – мужчина за тридцать, белый, имеющий возможность ездить на разных автомобилях, физически крепкий.

Элси просматривает записи.

– Вероятно, интересуется религиозными культами и сектами, поскольку способы умерщвления похожи на ритуалы – в этом он схож с Бостонским душителем. Убивает он не ради денег, что ясно по выбору жертв. Насчет удовольствия от убийства, равно как и других эмоциональных мотивов вроде ярости или похоти, я бы поспорила. По-моему, дело не в этом.

– Патологический мотив, – резюмирует Беверли.

– Патологический? – переспрашивает Элси. – В смысле, логика присутствует, только извращенная?

– Как и в любом убийстве, – бросает Марго и залпом допивает коктейль.

– Хорошо. Патологический мотив, – соглашается Элси. – И у нас есть причины думать, что убийца орудует в радиусе ста миль от своего дома либо места работы.

– Белый мужчина, владеющий авто, – вздыхает Марго. – Слушай, Элси, ты же вроде в подобных вещах поднаторела: головоломки разгадываешь и все такое. – Она постукивает пальцами по столу. – Разве нет общего правила?

– Есть: начинай с очевидного, – сухо отвечает Элси.

– Очевидно здесь одно: убийца – псих. О чем я уже говорила.

– Нам нужно сосредоточиться на другом, – решается Беверли, чувствуя, что подруги, как и она, раздосадованы. – Об этом в книгах и газетах не написано; а мы, если постараемся, вспомним. Особенности поведения – вот что я имею в виду. Может, Альберт и Стивен как-то менялись в те периоды, когда совершали убийства? Просто Генри… он бывал…

Беверли умолкает. В этом сложно признаться, а только она до сих пор испытывает муки совести, когда в таком ключе говорит о Генри; ей кажется, что она его предает. Никому, даже Элси и Марго, не понять этого чувства – будто побывала замужем за двумя разом. Живешь сначала с заботливым добытчиком, который обожает сына, имеет множество друзей. А потом он раз – и пропал, и вот на его месте самозванец, сеющий вокруг себя ад.

– Продолжай, – ободряет Элси.

Беверли делает вдох.

– Он всегда и все держал под контролем.

– Ну, это не новость, – нараспев протягивает Марго.

Элси бросает на нее предостерегающий взгляд.

– Но временами, – продолжает Беверли, – стремление контролировать нарастало. Даже можно было проследить некую цикличность.

– Ты о чем?

– Мне казалось, что увеличивается его внутреннее напряжение. В такие периоды он места себе не находил, взрывался из-за любого пустяка, становился более… – Беверли трудно произнести это слово. – Более жестоким.

– Он часто причинял тебе боль? – почти шепчет Элси.

– Случалось.

Беверли буквально видит раскаленные щипцы; вспоминает, как во время секса Генри держал ее за шею, давя на горло большими пальцами…

– Иногда его словно голод мучил такой особенный, и мне казалось, что он меня наказывает, что я виновата – не дала ему чего-то крайне нужного.

Элси вновь ободряюще кивает.

– Иногда он будто хотел запереть меня дома, как в клетке. Один раз… В общем…

Беверли не в силах продолжать.

– Не смущайся, Бев, тут все свои, – говорит Марго. – Нас ничем не шокируешь.

Беверли сглатывает ком.

– Однажды он запретил мне выходить из дому. Вот именно – в приказном порядке. Теперь я думаю: может, он таким способом пытался меня уберечь… от себя самого? А мне надо было отлучиться. Моя подруга, Сэнди – она живет в другом городе – как раз приехала на похороны отца, и я обещала помочь ей выбрать траурное платье. Решила, Генри поймет.

– И ошиблась, так?

– Он нас выследил, – Беверли сжимает кулаки – незаметно для подруг, за спиной. – В машине ехал. А когда поравнялся с нами, резко прибавил скорости, и машину занесло на тротуар. Со стороны казалось, он потерял управление.

– Боже милосердный.

– У тебя травма была, да?

– Нет. А вот Сэнди сломала ногу. – Беверли встряхивает головой. – Не смогла быть на похоронах родного отца.

– Вы с подругой в полицию-то обратились?

– Генри клялся, что это вышло случайно. Мол, рычаг переключения передач заклинило. И вроде как всерьез огорчился.

– Ах, страдалец! – Марго вскидывает бровь.

– В тот вечер он сильно задержался. Я думала, он в баре где-нибудь, алкоголем нервы успокаивает. Он пришел, когда я уже лежала в постели; часа два ночи, наверное, было, если не три. Принюхалась – ожидала учуять винные пары. А учуяла только запах мыла. И волосы у него были мокрые. Он принял душ.

– Это и есть один из признаков, – натянуто улыбается Элси.

– А назавтра он встал другим человеком. Весь день то поцелует меня, то улыбнется, то рассмеется. Ему… полегчало, что ли. Так себя чувствуешь, когда вырвут больной зуб.

– В ту ночь он совершил убийство, да? – уточняет Марго.

– Да. Жертвой стала Кэрол Уотерфорд, – подтверждает Беверли. – Она просто зашла в бар с подружками.

Некоторое время женщины молчат. Напряженную паузу прерывает Марго.

– Значит, по-твоему, существуют признаки, что человек – серийный убийца? И члены его семьи могли бы об этом догадаться, будь у них точная информация о таких признаках?

– Да, это вероятно, – подтверждает Беверли. – Заподозрить неладное может жена, подруга, сестра. Вот ты, Марго, замечала, как менялся Стивен? А ты, Элси? Что насчет Альберта?

– Стивен был сущий хамелеон, – говорит Марго. – И потом, нас всегда окружала целая толпа – на вечеринках, на ралли, да где угодно. Попробуй тут заметь что-нибудь. А у тебя как шло с Альбертом, Элси?

Элси хмурится.

– У него в глазах время от времени появлялось странное выражение. Глаза будто стекленели. Казалось, физически он с тобой, а разумом – где-то далеко.

– Может, он думал о работе?

– Нет. Совсем не о работе. Под кроватью, с его стороны, я нашла стопку журналов – ну, вы знаете, каких.

– Приехали! – с азартом восклицает Марго. – Он что, подросток – листать непристойные журналы?

– Не просто непристойные. Там были сцены жестокости. Меня жуть взяла, хоть я тогда и не понимала, с чем имею дело. Ведь, кроме Альберта, у меня никогда… – Элси машет рукой. – Короче, я себе внушила, что журналы означают только одно: Альберту недостаточно того, что он получает от меня в… в спальне.

– Знакомая картина, – качает головой Марго.

– Я начала стараться, но он… он не тянул. Один раз даже сказал, что на сексе не помешан.

Беверли фыркает.

– Хорош не помешанный на сексе, если держит дома такую гадость!

Марго решает подвести итоги.

– Что мы имеем? Жестокость, давление, сексуальные извращения, отсутствующий взгляд. По-вашему, девочки, это подспорье в ловле маньяка? Что ж нам – у каждой женщины в Калифорнии спрашивать: «А не прячет ли ваш супруг порнушку где-нибудь за туалетным бачком?»

– Совсем неплохо было бы спросить, – говорит Элси. – Ладно, что у нас с фактами? Марго, ты спрашивала родню Дианы Говард Мюррей о письмах этому продюсеру?

– Ее бабушка не в курсе, но я дернула за пару ниточек и раздобыла приглашение на вечеринку, которую Мейсон Кларк устраивает прямо сегодня. Надушусь своим «Диориссимо», поработаю под прикрытием.

У Беверли уже некоторое время вертится одна мысль.

– Перл сказала, что Диана подрабатывала в клининговой компании, так? – уточняет она. – В какой именно? И где у них офис?

– Гм. – Уголки губ Марго ползут вниз. – Вообще-то я не спрашивала. Но вот что у меня есть.

Она достает конверт и веером раскладывает на столике фотографии Дианы. Эта девушка поистине сногсшибательна. Глаза огромные, чистые-чистые: даже с фото глядят прямо в душу.

– Сейчас, сейчас, – Марго тасует фотографии, наконец находит нужную, протягивает Беверли. – Вот, здесь она в униформе с логотипом. Только я не могу разобрать буквы.

Беверли тоже не может: действительно, слишком мелкий масштаб.

– Минуточку! – Элси тянется за фотографией. – Дайте-ка мне.

Она прищуривает глаза, в то время как ее губы медленно приоткрываются.

– Что такое, Элси? – не выдерживает Марго.

Беверли склоняется над столиком.

– Этот логотип, – отвечает Элси, доставая блокнот, – мне уже встречался.

Мои дни отмечены звуками, которые свидетельствуют: жизнь идет своим чередом, время не остановилось, и вообще буквально в нескольких футах от меня царит полный порядок.

Десять раз я слышала, как трезвонит у двери разносчик газет.

Десять раз нарастала, ширилась утренняя песнь птичьего хора.

Десять раз облаяла почтальона соседская собака.

Что до шагов – таких близких и в то же время таких далеких, – я потеряла им счет. Не помню, сколько раз слышала смех и гадала: сумею ли, ударяя связанными руками по трубе, произвести достаточно громкие звуки; сколько раз перебирала другие способы дать о себе знать хоть кому-нибудь.

Если удастся высвободить руки, какой предмет послужит мне оружием? Получится ли разбить окно, издать крик – а не хрип, – который привлечет внимание? Получится ли одолеть тебя?

Мой главный страх – не мысль об очередной твоей мерзости. И не провод, которым ты стянул мои запястья. И даже не тот факт, что я вынуждена «ходить в ведро», как животное, а ты наблюдаешь за процессом. Ужаснее всего полная беспомощность. Потеря контроля, который еще недавно у меня был.

Если выберусь отсюда живой – нет, КОГДА выберусь, – этого ощущения я не забуду. Всякий раз, когда я буду чистить зубы и выбирать платье; всякий раз, алой помадой подчеркивая изгиб верхней губы, я напомню себе, что ты так и не одержал надо мной верх. Каждый день я буду повторять: «Ты меня не растоптал, как ни старался».

– Вот это да!

Большими пальцами рук Пэтти оттягивает карманы брючек-клеш, склоняется над фотографией. Затем изучает набросок, который Элси сделала в Лас-Эспадас. Наконец глядит на саму Элси.

– Логотип один и тот же.

– Один и тот же, – подхватывает Элси.

– Какие можно сделать выводы?

Пэтти выпрямилась и с вызовом смотрит Элси в глаза.

– Что Черил Иррера и Диана Говард Мюррей погибли от рук одного и того же преступника?

Ох, эта гадкая дрожь в голосе! Но что делать, если при Пэтти голосовые связки теряют упругость?

– За уши притянуто, – Пэтти склоняет голову набок. – Что-то слишком просто выходит: совпали два логотипа – и пожалуйста, убийца вычислен?

– Да, верно. Извини, – выдавливает Элси. – Я… Мне казалось…

Со спокойной улыбкой Пэтти слушает этот лепет. У Элси горят уши.

Всегда одно и то же. Живой ум и холодная уверенность Пэтти вселяют в Элси ощущение, что сама она смешна и нелепа. Когда другие от волнения заикаются, еле мямлят или, наоборот, впадают в многословие, Пэтти невозмутима. Однако, как ни странно, при этой женщине в Элси откуда-то берется храбрость, и действовать она начинает так, что сама себя не узнает.

– Не извиняйся. Но коней попридержи, – ободряет ее Пэтти. – Спешки нет. – Она тянется за сигаретами. – Ты должна учесть каждую мелочь. – Пэтти щелчком выбивает сигарету из целой пачки. – Давай-ка изложи факты, которые тебе известны; только без фантазий.

Элси делает глубокий вдох и пересказывает вчерашний разговор с Беверли и Марго.

– Нужно узнать имя владельца клининговой компании, – подытоживает она.

– Согласна. Вот что мы сделаем: мы нанесем визит моим старым приятелям, Гривзу и Бейлу.

– Гривзу и Бейлу?

– За глаза я называю их Твидлдам и Твидлди[45].

Пэтти садится, закидывает руки за голову.

– Они – детективы, специализируются на убийствах. – Щелкает зажигалка. – Ты приняла это дело очень близко к сердцу, – произносит Пэтти, не вынимая сигареты изо рта.

Интонация утвердительная. Пэтти не из тех, кто задает вопросы.

Элси медлит. Она просто не знает, как себя вести с человеком, который внезапно решил с ней пообщаться.

– Просто я сама столкнулась с чем-то подобным, – выпаливает Элси.

Пэтти молчит, но взгляд у нее выжидающий.

– В моей жизни однажды случилось что-то плохое… плохой человек.

Поначалу запах был едва уловим: вот повеет откуда-то тухлятинкой – и опять все нормально. С Альбертом не совсем ладилось. Элси изо всех сил угождала ему с самой свадьбы, с тех пор как его лишили должности преподавателя старших классов. Альберт потерял работу, женившись на Элси; значит, ее обязанность – удовлетворять его потребности, когда бы они ни возникли. Ее обязанность – быть хорошей женой. Однако Элси угнетало вечное ощущение собственной несостоятельности.

В постели Альберт словно не снимал профессорской мантии. Элси прилежно следовала его наставлениям. Раньше Элси не знала мужчин; первое время ее мутило от дряблой плоти Альберта, поросшей жестким, как проволока, волосом. То ли дело гладкокожие, мускулистые парни из журналов! Но ведь удовольствия от процесса никто Элси не обещал. Она вышла замуж, и отныне это – ее работа.

Каждый случай мужской несостоятельности тяжко действовал на Альберта. Вот тогда Элси видела, что такое ярость. Взгляд стекленел; Альберт отталкивал Элси, да так резко, что порой она оказывалась на полу. Однажды, упав с кровати, она ударилась головой о стену. Результатом стал кровоподтек размером с теннисный мячик; замаскировать его с помощью косметики не удалось. Элси не сомневалась: все фиаско Альберта – ее вина. Чего-то она мужу недодает. И выглядит как-то не так. И делает что-то не то.

Она решила достичь совершенства в других областях. Ее, привыкшую к роли первой ученицы, сбивала с толку мысль, что она не справляется. Элси взялась колдовать на кухне. Довольный стряпней жены, Альберт будет снисходительнее к ее скромным внешним данным, и тогда его организм, глядишь, и заработает как надо в спальне. Элси начала с запеканок и рагу; мясо у нее получалось сочное, соусы – густые. Освоив эти блюда, перешла к пирогам; мать, бывало, пекла пирог каждое воскресенье. Элси штудировала «Макколлз Мэгэзин»[46], лепила из теста ажурные узоры, не забывала наколоть вилкой верхний слой, чтобы тесная кухонька наполнилась благоуханным паром.

Странный запах появился, когда шел третий месяц ее кулинарных экспериментов.

Элси проверила холодильник, заглянула за плиту. Может, она чего не заметила во время уборки? Может, под половицей сдохла мышь? Само развеется, решила Элси – и продолжила готовить, маскируя вонь аппетитными ароматами.

Но каждое утро при пробуждении ей казалось, что вонь стала сильнее. Она перепробовала все средства: освежители воздуха, ароматические смеси. Разбрызгала по дому не один флакон туалетной воды. Она решилась на прямой вопрос к Альберту, но тот, потянув ноздрями, нахмурился и отрицательно качнул головой.

В тот день Элси вернулась из супермаркета с полными сумками – и замерла на крыльце. Эта вонь! Здесь, под дверью, она была столь интенсивна, что ее учуял бы самый нечувствительный нос. Как может Альберт заявлять, будто ничем особенным не пахнет? А вдруг неладно с самой Элси? Вдруг у нее проблемы с головой? Мерещилось ведь ей, будто от отца разит газом и горелой плотью – не постоянно, а только во время припадков?

Элси принюхалась еще раз. Перед входом в погреб воняло сильнее. И земля тут оказалась рыхлая. Не иначе, в погреб забрался енот, да там и нашел свою гибель. Вот и объяснение.

Элси поглядела по сторонам. Альберт запретил ей приближаться к погребу. Там, сказал он, хранятся очень вредные химикаты.

Тем не менее Элси опустилась коленями прямо на землю, поставила сумки. Она купила апельсины и ананас для фруктового салата и постаралась, чтобы фрукты не выкатились и не были попорчены давлением других продуктов. Затем она сняла босоножки на высоких каблуках (Альберт явно предпочитал эту пару всем прочим) и отодвинула крышку люка. Вонь там, внизу, была почти осязаема. Элси жалела, что при ней нет фонарика, но идти за ним сейчас, рискуя попасться на глаза соседям, нечего было и думать. К тому же скоро вернется Альберт. Надо поторапливаться, чтобы еще хватило времени замести следы. И Элси, преодолевая гадливость, полезла вниз. Вонь словно липла ей на кожу, проникала в складки одежды. Юбка запачкается – не отстираешь, думала Элси, – но какая-то непреодолимая сила гнала ее дальше.

И тут она увидела странный объект.

Без сомнения, в углу съежилось существо из плоти и крови, только при таком освещении не поймешь, какое именно. Через люк проникают солнечные лучи: это необычно, это придает помещению таинственности, даже прелести. У Элси перехватило дыхание. Конечно, это енот. Кто же еще? Просто дохлый енот.

Но еноты такими крупными не бывают.

Собравшись с духом, Элси продолжила свой путь на четвереньках, досадуя на грязь, уже ощутимую под ногтями. Она только удостоверится, что это какое-то животное. А потом, позже, отправит сюда Альберта, вручив ему лопату. Однако по мере того как Элси, внутренне содрогаясь, подползала ближе, неясные очертания обретали пугающую четкость. Элси увидела волосы. Судорожно глотнула воздух. Нет, это не черная шерсть, сомневаться не приходится. Затем лучи высветили человеческую кожу – бледную, уже приобретшую цвет кровоподтека, тронутую распадом. Наконец перед Элси предстала ткань: платье в оранжевых апельсинках. Купленные ею апельсины лежали в бумажном пакете там, наверху, на расстоянии нескольких ярдов. Нахлынул ужас: Элси будто ошпарили кипятком. От ее вопля птицы снялись с окрестных деревьев и взмыли в небо.

– Это мне известно, Элси, – тихо произносит Пэтти.

– Что – это?

– Я – журналистка. Моя работа – добывать сведения, а ты меня заинтриговала с первого дня.

Элси мучительно краснеет.

– Так ты знаешь, кто я?

– Нет, пока не знаю – мы ведь совсем недавно стали общаться. Я не знаю, кто ты, но я знаю, что содеял твой муж.

– Ты ведь не собираешься… – вымучивает Элси; получается что-то вроде хриплого тявканья.

– Не волнуйся, я никому не скажу.

– А то меня уволят.

Пэтти хмурится.

– Мало же ты в себя веришь.

– Что?

– Ты ведь сильная женщина.

– Может, и так.

– И ты – самая интересная личность в этом здании. Нет, черт возьми! Ты, пожалуй, в целом штате самая интересная личность. То, что ты пережила, что испытала; то, чем ты занимаешься здесь каждый день…

– Я варю кофе.

– Оставь, Элси. Я к тебе приглядывалась. У тебя потенциал будь здоров. Ты его искусственно умаляешь из-за глупой убежденности, что в твои блестящие способности никто не поверит из-за твоего прошлого.

Элси кажется, что она стоит голая. Пэтти сорвала с нее платье и пристально изучает каждый изъян, каждую складку кожи.

– Короче, хочешь ты найти этого выродка или нет?

Пэтти улыбается. Элси в замешательстве. Готова ли она? Ведь это значит впустить Пэтти в свою жизнь – когда там и так уже присутствуют Беверли и Марго; это значит новый уровень уязвимости.

Элси сглатывает.

– Да, я хочу найти этого выродка.

В ослепительно солнечный полдень, в первый четверг августа, Боб Таггит, слесарь-сантехник из Вентуры, заруливает на парковку при сетевике «Сейфвэй». Ему нужно закупиться для дня рождения дочери. С подножки грузовика Боб ныряет в невыносимую духоту, запирает дверь, окидывает взглядом прицеп – в порядке ли его содержимое, надежны ли борта.

В супермаркете пронизывающий холод – во всю мощь работает кондиционер. Включен проигрыватель, Дасти Спрингфилд поет «Ты не обязан говорить, что любишь»[47] – жена Боба от этой композиции млеет. Боб катит тележку меж полок, насвистывая в унисон; берет воздушные шарики, торт, конфеты и упаковку «Будвайзера» – шесть бутылок. Это для него лично. Прикидывает, что надо еще зайти в лавку мясных деликатесов, купить мяса для барбекю. Джеймс Финнеган вечно ругает стейки, приготовленные Бобом, – мол, жесткие они; но это он от зависти. Вообразил, будто, если речь идет о гриле, ему нет равных. А Боб нынче потребует самый нежный кусок мяса.

В отделе прессы он медлит, напоказ листает «Мэнз Лайф»[48] и «Блу Бук»[49], потом хватает экземпляр «Плейбоя», быстро раскрывает журнал на развороте, тотчас захлопывает и выдыхает, кривя рот.

Жара усилилась. Автомобили, стоящие аккуратными рядами, будто детские игрушки, подверглись солнечной атаке – их ветровые стекла пробиты дротиками лучей. В раскаленном воздухе запах машинного масла, пыли и выхлопов с федеральной автострады, до которой всего ярдов двести, не больше.

Боб Таггит расчищает пространство в кузове – отодвигает гаечные ключи, моток троса, молотки и прочее. Кладет покупки, прикрывает брезентом – не дай бог, крем на торте потечет. Подходит к дверце водительской кабины, отпирает ее, усаживается. Он уже щелкнул ремнем безопасности, уже готов повернуть ключ зажигания – но вдруг видит какую-то бумажку, прижатую «дворником» к ветровому стеклу. «Вот уроды, – думает Боб. – Не иначе, подсунули рекламу новой автомойки». Тяжело дыша, он расстегивает ремень, открывает дверь, выходит, тянется за рекламным проспектом. Не глядя хочет скомкать его, но бумага слишком тверда – не поддается.

Потому что в руке у Боба – кусок картона, часть упаковки сухих завтраков «Лаки Чармз»[50]. Причем на картонке что-то написано от руки. Боб щурится, тянется за очками. Вот он их нацепил – и чужие каракули обретают четкость.

Особняк, окруженный сотнями факелов в полинезийском стиле, сияет над подъездной аллеей, мощенной белым камнем. Марго пришлось петлять по серпантину Бенедикт-Каньон, выхватывая фарами из мрака призрачные ветви, шкодливых енотов и фасады роскошных вилл. Теперь, проехав всю аллею, в кольце дороги она видит фонтан, в котором вода, благодаря подсветке, кажется чистым серебром. Из дома слышна музыка. Мик Джаггер хочет все выкрасить в черный цвет[51].

Тогда, в отеле, было решено, что Элси займется логотипом с рабочего фартука Дианы и с фургона, на котором укатил мутный долговязый тип. А задача Марго – войти в контакт с Кларком и выжать максимум информации. Но возможно ли, чтобы серийным убийцей был Мейсон Кларк, один из самых влиятельных режиссеров Голливуда? До Марго, разумеется, долетали слухи о его похождениях. Кларк известен тем, что делает непристойные предложения. Он – мерзавец, но мерзавец богатый, а значит, неприкосновенный. «Был – до недавних пор», – с улыбкой думает Марго.

Она бросает очередной взгляд на особняк, закуривает.

Вообще-то Мейсон Кларк не совсем похож на человека, которого они себе представляли. Они нарисовали портрет совсем другого персонажа: одиночки, который колесит по округу, имея причины ненавидеть женщин. Возраст – от двадцати пяти до сорока пяти, но всего вероятнее – тридцать пять; достаточно силен и ловок, ведет двойную жизнь, не вызывая подозрений и даже внушая доверие.

Мейсону Кларку перевалило за шестьдесят, но его физическая форма впечатляет, так что Марго не сбрасывала его со счетов. Он вполне мог утопить мертвую Эмили Розвелл и затащить Диану Говард Мюррей в темный переулок. Ну а мотивы? Что заставляет состоятельного режиссера убивать молодых женщин? Сексуальные извращения? Жажда полной власти? Похоть? Или он просто психопат, и этим все объясняется?

Режиссеры, рассуждает Марго, люди креативные. Но до такой ли степени, чтобы «выстраивать мизансцену» с уже мертвым телом? Что до разных автомобилей, у Кларка их целый парк. Хотя… Чтобы он сам садился за руль и колесил по пригородам Лос-Анджелеса, никем не узнанный? В это Марго слабо верится. Впрочем, Кларк влиятелен и не лишен обаяния. И к отказам не привык – а значит, опасен.

Марго вышла из машины, направляется к дому. Ацетатный шелк ее платья от Андре Куррежа[52] при лунном свете играет всеми цветами радуги. Не успевает она ступить на лужайку, как на третьем этаже распахивается окно, и вниз летит фарфоровая ваза размером со взрослого человека. Падает, разбивается вдребезги. Марго не нужно рассматривать осколки; и так ясно, что ваза принадлежала к эпохе Мин[53].

Они со Стивеном устраивали такие вот вечеринки у себя в хэмптонском особняке – это было в период неведения, полного отсутствия подозрений. Однажды Марго открыла глаза – а мир словно перевернули. Она моргнула раз пять-шесть – одурманенная, со свинцовым гулом в ушах. Только потом догадалась: ей худо, потому что она отключилась поперек кровати, вниз головой. Со стоном она встала. Обнаружила, что полностью одета.

Стивен куда-то запропастился. В доме царила тишина. В окно был виден бассейн; на шезлонгах, также поперек, валялось несколько гостей – то ли спящих, то ли галлюцинирующих.

Марго крикнула «Стивен!», не дождалась ответа и двинулась на поиски. Всюду ей попадались тела, тронутые мутным утренним светом. Марго узнавала актеров, чьи фото красуются в девчачьих спальнях; голые, даже с виду липкие от пота, они втягивали ноздрями тот самый порошок.

А Стивена не было.

Марго плелась дальше, спотыкаясь, ведь и в ее крови еще действовал амфетамин. Вот она вышла из дома, приблизилась к стоявшему на подъездной аллее «Роллс-Ройсу» мужа. Возможно, Стивен спит на заднем сиденье – это у него в обычае. Помогает успокаиваться, дает время подумать – так он утверждает.

Однако и в «Роллс-Ройсе» Стивен не обнаружился. Тем не менее Марго обошла машину кругом. До чего она чистая, так и сияет. Будто специально вымыта буквально сегодня, еще до зари. В висках стучала кровь. Марго срочно требовались кофе и тайленол. И она хотела уже возвращаться в дом, но вдруг нечто на дорожке, возле задних колес, привлекло ее внимание. Марго шагнула ближе, наклонилась; дух у нее занялся. На земле виднелось бурое пятно в форме следа мужской туфли, и Марго догадалась: это кровь. Ее затошнило. Неужели со Стивеном что-то случилось? Или… не может быть. Марго мысленно одернула себя. И что это ей мерещится? Полнейшая дичь. Однако «дичь» заставила ее пойти в спальню, открыть платяной шкаф, взять ботинок с полки, где стояла многочисленная обувь Стивена. С этим ботинком Марго бросилась к «Роллс-Ройсу». Села на корточки, сличила размеры. Оглянулась на дом, припомнила все ночи, когда Стивен, внезапно поднявшись с постели, говорил, что пойдет спать в машину. Перевела взгляд на кровавый отпечаток – и на ботинок Стивена, идеально с ним совпадающий.

Марго не задерживается на месте трагедии с китайской вазой. Минует бассейн, ощущая голыми предплечьями приятный жар от факелов. Композиция «Роллинг Стоунз» кончилась, теперь слышен голос Шер.

«Пиф-паф…»

Прилипчивые строчки наполняют ночной воздух.

«Пиф-паф…»

Несколько мужчин (Марго видела их фотографии в «Билборде»[54]) толпятся у бассейна. Рубашки поснимали, хлещут пиво; а брюки на них такие тесные, что кажется, будто их нарисовали краской из баллончика.

«Пиф-паф…»

При появлении Марго компания улюлюкает.

Марго отвечает ослепительной улыбкой, но вдруг понимает: глядят не на нее, а на нечто, находящееся в воде.

Она останавливается, напрягает глаза. Сначала раздается всплеск, произведенный хвостом, одетым в броню. Затем подсветка выхватывает коренастое крокодилье тело. Только теперь Марго заметила поводок, конец которого намотал себе на запястье один из членов компании. Другой конец прикреплен к ошейнику. Бедняга, думает Марго о крокодиле. Слишком он покорный: это неспроста. Чем, интересно, опоили его эти типы?

Двери особняка стоят нараспашку.

«Мой милый свалил, свалил меня выстрелом…»[55]

Марго проскальзывает внутрь.

Неоновая вывеска над дверью бара ослепляет поистине ярмарочной яркостью – и дезориентирует: внутри бар освещен до того скудно, что Элси и Пэтти, войдя, некоторое время ждут, пока глаза привыкнут к полумраку.

Пэтти известно, где детективы накачиваются спиртным. Недаром же она столько времени работала в «Таймс»: у тамошних репортеров в обычае торчать допоздна в неопрятных питейных заведениях и, не забывая про себя, проставлять виски и прочее полицейским, свободным от дежурства, выуживать у них подробности расследований.

Элси обводит помещение оценивающим взглядом. Лампы зеленого стекла на цепях подвешены низко, над самыми столиками. Кабинки, расположенные так, чтобы обеспечить приватность, меблированы потертыми кожаными диванами горчичного оттенка. Мужчины, ослабив галстуки, вяло гоняют бильярдные шары.

Из музыкального автомата доносится вроде бы знакомая мелодия – кажется, ее передавали по радио. Мужской голос вибрирует от фальшивых чувств. Впрочем, Элси в популярной музыке не разбирается – ей это неинтересно. В зал, пропахший сигаретным дымом, из кухни просачивается смрад пережаренного масла.

Пэтти начинает методично обшаривать взглядом кабинки. Посетители отдыхают: сидят, разложив руки поверх диванных спинок. Почти перед каждым – серебряная тарелка с картошкой фри. Кивком Пэтти указывает на двоих седовласых мужчин: они сгорбились над столом – наверное, обсуждают что-то секретное.

– Что мы им скажем?

Элси страшновато: они с Пэтти не сговорились, не продумали реплики, не распределили роли. Зато им известны чудовищные подробности убийств. Известно им также, что полиция получила от преступника послание, нацарапанное на картонке от сухих завтраков. Этими сведениями Корнвелл поделился с Полом Хантером в обмен на хвалебную статью о себе любимом. Сделка обсуждалась по телефону; Элси, которая в это время возилась с бумажками в кабинете Хантера, все прекрасно слышала. Вдобавок они с Пэтти располагают именем подозреваемого. Только Элси не представляет, как подступиться к Гривзу и Бейлу. Пэтти, напротив, излучает уверенность.

– У нас вещдоки при себе, Элси, – успокаивает Пэтти, похлопывая свою сумочку. – А значит, отрепетированные реплики не нужны.

Пэтти идет к кабинке, лавирует меж официанточек, разносящих подносы с креветками и бургерами. Их талии затянуты в корсеты, волосы завиты и уложены – словом, внешний вид удовлетворяет запросы клиентов. Однако все взгляды прикованы к Пэтти – к ее распущенным волосам и вальяжной походке, от нее веет чем-то пьянящим… мужским. Вот Элси и Пэтти у нужного столика; только теперь Элси видит, что Гривз с Бейлом горбятся вовсе не потому, что ведут конфиденциальный разговор. Нет, каждый из них вооружился серебряными щипцами и трудится над омаром, который выпучил свои черные глазки-бусинки. Тут же на столе стоят пивные бутылки: стекло запотело, возле донышек собралась влага.

Пэтти нарочито громко вздыхает и ждет, склонив голову набок.

– Еще пару пива, – бросает один из детективов, не отвлекаясь от омара.

– Мы, Роджер, здесь не затем, чтобы пиво вам подавать, – невозмутимо отвечает Пэтти.

Роджер Гривз поднимает взгляд и приподнимает брови – узнал. У него типаж героя из вестерна – такое же обветренное, располагающее лицо. А волосы кажутся серебряными: наверное, из-за невероятной голубизны холодных глаз.

– Мы хотим знать, почему вы не выполняете свои профессиональные обязанности.

Пэтти сверкает саркастической улыбкой и усаживается на диван рядом с Гривзом. Его товарищ выплевывает себе в ладонь треугольный осколок панциря. Это, прикидывает Элси, должно быть, детектив Бейл – если тот, с ледяными глазами – детектив Роджер Гривз.

– Бейл, – цедит Гривз, – познакомься: это Пэтти Фаулер из «Таймс».

– Сейчас я работаю в «Сигнале», – поправляет Пэтти и кивает Элси: мол, садись. – А это моя коллега Элси Мосс. Мы бы хотели задать вам, джентльмены, пару вопросов.

– Вот уж нет. – Бейл комкает салфетку, швыряет на стол. – Нынче мы с прессой не общаемся.

– А вообще вы собираетесь пообщаться с прессой на тему недавних убийств? – язвит Пэтти.

– Так, давайте-ка здесь и остановимся, – Бейл поднимает крупную руку. – Если вы решили накопать сведений о девушке из Берривью, мы в эти игры не играем.

Элси хмурится. Берривью? Ни одно из убийств не было совершено в этом районе.

– Потому что такие у нас правила, ясно? – Бейл вскидывает голову именно в той манере, в какой это делают все мужчины, обращаясь к женщинам, которых считают гораздо ниже себя. – Когда пропадает девушка, куда люди звонят? То-то, что в полицию – а не в газетенку какую-нибудь.

– Берривью, – повторяет Пэтти, которую голыми руками не возьмешь. – Хороший район. Каким образом вы намерены обеспечить безопасность его жителям?

Элси потрясена этой бравадой: Пэтти, похоже, нисколько не волнует, что подобные вещи нельзя говорить мужчинам, а тем более – мужчинам в полицейской форме. Причем ее стиль общения заразителен.

– Не лезьте не в свое дело, окей? – Бейл оглаживает усы, сверлит глазами женщин, делает долгий глоток пива.

И тут Элси, вдохновленная уверенностью подруги, неожиданно для себя самой выдает:

– Намерены вы провести пресс-конференцию перед тем, как арестуете Шона Уилсона?

Собственная дерзость кружит Элси голову. Однако она замечает: Гривз и Бейл переглянулись.

– Мы не обязаны излагать детали пока не раскрытых преступлений кому бы то ни было, в том числе журналистам; надеюсь, это понятно? – невозмутимо произносит Гривз.

– Но Шона Уилсона вы под стражу возьмете, – с утвердительной интонацией отчеканивает Пэтти.

Взгляд Гривза длится на секунду больше, чем положено, и Элси вдруг осеняет: о Шоне Уилсоне эта пара услышала впервые. Элси достает из сумочки факсимильные копии двух фотографий, отодвигает блюдо с омаром, кладет на его место копии.

Гривз и Бейл принимаются их рассматривать. Элси бдительна; она ждет – вот вспыхнут глаза, вот чуть отвиснет челюсть. Однако ни Гривз, ни Бейл не выдают эмоций.

– Позвольте вас просветить, – Пэтти тянется к бутылке, отхлебывает прямо из горлышка, утирает губы тыльной стороной ладони. От этакой наглости Элси едва не прыскает.

– Вот это – Диана Говард Мюррей. – Пэтти щелкает по фотографии. – Я искренне надеюсь, что не сообщила вам сейчас ничего нового.

Бейл издает злобный рык.

– Обратите внимание на логотип – вот здесь, на фартуке. Диана подрабатывала в клининговой компании.

– Которой владеет Шон Уилсон, – подхватывает Элси, хлопая ладонью по второму фото.

Этот снимок сделан на ходу: мужчина с жидкими волосами до плеч вылезал из фургона – того самого, который Элси видела неподалеку от дома семьи Иррера, – и едва ли заметил, что его сфотографировали.

– Вот он. У него в компании работает шестьдесят с лишним человек. Все объекты – местные. В основном офисы и рестораны, – продолжает Пэтти. – Но также спортивные площадки при колледжах, стадионы и тому подобное. Сотрудники компании наводят порядок после матчей и иных состязаний.

Гривз и Бейл отчаянно и тщетно стараются скрыть замешательство. Не без удовольствия Элси понимает: они с Пэтти заинтриговали пару детективов.

– Шон Уилсон нередко сам присутствует на стадионе во время таких мероприятий, а также после них следит за своими работниками. Под словом «мероприятия» имеются в виду забеги, проводимые на стадионе при Сентрал Колледж – том самом, где тренировалась и участвовала в соревнованиях Черил Иррера.

Детективы синхронно откидываются на спинки диванов. Бейл задирает подбородок, чешет шею. Элси готова к обороне. По мнению Гривза и Бейла, улик недостаточно; они сейчас спишут все на совпадение.

Самой ей известно: о совпадении даже речи быть не может.

– Шон Уилсон околачивался возле дома семьи Иррера, когда там поминали Черил. Я сама видела. Издали наблюдал, а к ее родным не зашел, – сообщает Элси.

Гривз весь подается к ней, словно хочет задать вопрос, но вдруг передумывает, берет в руки фотографию Уилсона.

Из-за его плеча Элси видно: вошел новый посетитель – взлохмаченный, в потертом кожаном пиджаке. Узнав его, Элси сжимается от ужаса. Да это же Роберт Хестон! Вечный бунтарь, он, наверное, от самой редакции «вел» ее и Пэтти. Элси отворачивается. Не хватало, чтобы Хестон приблизился! Он ведь расскажет Хантеру, что Элси лезет не в свое дело, – и тогда ее уволят.

– Что, если Уилсон какое-то время следил за Черил? – выпаливает Элси, поскольку нет времени ходить вокруг да около. – Что, если он выбрал ее себе в жертву, так же как позднее выбрал Диану, – ведь они обе были молоды, красивы, подавали надежды? Разве этого недостаточно для ареста?

Палочкой для коктейля Бейл принимается ковырять в зубах.

– Это всего лишь косвенные улики. – Палочка извлечена, Бейл ее рассматривает. – На их основании арест произвести нельзя.

Элси будто сдулась. Хестон между тем уселся за барную стойку и делает заказ, умудряясь одновременно оглядывать зал.

– Но мы этого Уилсона пробьем по базе, – более спокойным тоном обещает Гривз.

– Чутье подсказывает, что здесь простое совпадение. – Пальцами Бейл вытирает палочку. – Modus operandi[56] слишком различается, ведь жертвы… – Бейл вертит головой.

– Если он убил Черил и Диану, он вполне мог убить еще и Эмили Розвелл!

Убийства связаны: для Элси это очевидно. Еще бы и Гривза с Бейлом убедить. И как они не понимают?

– Ладно, хватит. – Бейл сверлит ее взглядом, думает, она отведет глаза. Не дождется!

– Отрицая связь между тремя преступлениями, вы ставите под удар женщин. – У Элси нет выбора – приходится напирать. – Убийства совершены одним и тем же человеком.

После этой фразы Бейла не узнать. Плечи будто сводит ледяная судорога. Бейл вскакивает, хлопает ладонью по столу.

– Мы здесь решаем, есть связь или нет, слышите? – Вид у Бейла полубезумный. – И мы не позволим, чтобы всякие писаки диктовали нам, что делать.

Элси глядит не на Бейла, о нет: она боится, что его крик всполошил Хестона. Однако Хестон, похоже, вспышки не заметил. Он встает, так и не пригубив свой напиток, идет к платному телефону, снимает трубку, бросает монету в щель.

– Тише ты, Бейл! – Гривз пытается усадить своего товарища.

– Если хотя бы шаг сделаете в этом направлении, – грозит Бейл, – если и дальше будете мешать следствию, я позабочусь, чтобы ни одна из вас ни единого слова не опубликовала.

Элси замечает, что в углах его рта скопилась слюна.

Переводит взгляд на Пэтти, не зная, что делать дальше. Пэтти невозмутима. Впрочем, как всегда. Выждав паузу, она чуть оборачивается к Элси, кивает на часы: мол, нам пора. Обе женщины встают.

Бейл напряженно следит, как они выбираются из кабинки. Элси косится в сторону бара. Хестон куда-то пропал. Его стакан, полный до краев, остался на барной стойке, а входная дверь, кого-то выпустившая, еще не прилегла к притолоке.

– Эй, – окликает их Гривз.

Элси и Пэтти оборачиваются.

– Если вам тема нужна, ступайте к Корнвеллу.

Элси сдвигает брови.

– К Корнвеллу?

– Он кое-кого взял на заметку; может, вам это интересно, – продолжает Гривз, глядя Элси в глаза.

– Кое-кого – это Кингов, что ли?

– Ну да. Может, вам интересно узнать, кто производит звуковое оборудование для этих наблюдений. – Гривз прикладывается к кружке с пивом.

Корнвелл. Почему Роджер Гривз выдает им шефа полиции, своего начальника? Элси известно, что отдельные полицейские не прочь слить информацию прессе, – но они таким способом тешат свое эго или побуждают общественность помогать следствию. То, что сделал Гривз, для Элси в новинку. Невольно она чувствует уважение к Гривзу, которому хватило дерзости пойти против босса. О Корнвелле она наслышана; знает, что он далеко не святой.

– Эй, леди, заодно закажите нам еще по пиву! – Бейл машет пивной бутылкой.

Пэтти показывает ему средний палец.

Буйство неоновых оттенков взрывает мозг.

Марго кажется, что особняк вибрирует в одном ритме со множеством тел; звучит «На восемь миль в высоту»[57] – скандальная композиция «Бердз». Головы запрокинуты, руки тянутся к потолку, белеют шеи. Нет ни дюйма свободного пространства: широченная лестница – и та заполонена танцующими. Красная ковровая дорожка ведет прямо к огромному шару-светильнику, что, сверкая тысячами крошечных огней, вызывает ассоциации с пылающей планетой в открытом космосе.

Это костюмированная вечеринка: у каждой из женщин за плечами пара ангельских крыльев и взгляд кроткой лани; у каждого мужчины рожки либо маска коварного дьявола. Марго узнает актрису из последней картины Стэнли Кубрика – яркую брюнетку[58]. А вот этой старлеточке в сливочно-желтом платье недавно перемывала кости пресса: ее муж, как выяснилось, состоял в связи с одним из руководителей «Метро-Голдвин-Майер»[59].

Вообще и трех шагов не сделаешь, чтобы не наткнуться на актера или певца, мелькающего в телепрограммах. Длинные сигаретные мундштуки, «Грязные мартини», набриолиненные волосы… Марго почти пьяна от одной только мысли, что вот она – среди этих мужчин; Марго чувствует себя триумфаторшей, ведет счет оценивающим взглядам, бросаемым на ее ноги и бюст. Она не менее привлекательна, чем юные модельки, которые в своих корсажах, инкрустированных ослепительными стекляшками, и в тесных шортиках скользят по дому с микроскопическими порциями закусок на подносах. Блондин (ему от силы лет двадцать, обнаженный торс блестит от масла) протягивает Марго блюдо круассанов. Марго жестом отказывается, продолжает путь к лестнице.

Ей удалось расспросить сведущих людей, и теперь она знает: Кларк, даром что хозяин, собственные вечеринки пересиживает в особой комнате наверху.

Поднимаясь по ступеням, Марго задается вопросом: почему ей не страшно? Ведь, если верна ее теория – ладно, пусть не ее, а Барби Кук – если тип из фургона с логотипом окажется не при делах, значит, именно Кларк – вероятный убийца Дианы Говард Мюррей. Он вполне мог задушить ее, нарядить мертвое тело, придать ему непристойную позу. И ничто не свидетельствует против того, что Кларк виновен в двух других убийствах.

Вот Марго поднялась на галерею, переходящую в широкий коридор, из которого открывается несколько дверей. Марго глядит вниз. Людские головы подобны морю – и сейчас это море волнуется под «Неукротимую»[60] из репертуара «Троггз». Марго почти не колеблется – пересекает галерею, идет по коридору. Если нарвется на кого-нибудь, скажет, что ищет туалет.

Она приникает ухом к первой же массивной двери. Там мертвая тишина. Марго движется дальше. Стены в коридоре увешаны дорогой живописью. Откуда уверенность, что картины – дорогие? Оттуда, что там изображено бог знает что. И потом, Кларк, если бы захотел, мог бы купить все содержимое хранилищ музея Уитни[61]. Однако и Кларк не удержался, украсил интерьер третчиковской[62] «Китаянкой», точнее, репродукцией этой безвкусной картины. Вот уж лет десять зеленолицые «Китаянки» множатся в гостиных каждого благополучного пригорода; имеется такая и у Беверли. Марго, будь у нее средства, остановила бы выбор на Уорхоле. Только, разумеется, не на этих вульгарных банках томатного супа. О нет, она купила бы диптих «Мэрилин» в пару к своей любимой лампе от Гаэ Ауленти[63].

Марго прищелкивает языком. И почему это состоятельные люди начисто лишены художественного вкуса?

Внезапный едва слышный скрип заставляет Марго вскинуть голову. Из-за приоткрытой двери выплывают колечки сигарного дыма.

Первый порыв Марго – вжаться в стену, затаиться. Однако чутье нашептывает: логово Кларка – именно за этой дверью, и назад пути нет.

Марго делает шаг к двери, тихонько толкает ее.

Комната – темная, обшитая панелями красного дерева – наполнена дымом. Одна стена представляет собой экран, на него направлен луч проектора. Идет черно-белое кино. Шуршит пленка, и этот звук создает ощущение, будто время здесь замерло.

Диван, обитый бархатом сливового цвета, столь широк, что между его подлокотником и стеной почти не осталось места. На диване расселся Мейсон Кларк: ручищи водружены на спинку, затылок по-бульдожьи жирен и складчат.

Кларк почуял, что Марго вошла, но не дает себе труда повернуть голову. Он пыхает сигарой и голосом, лишенным интонации, зовет кого-то, скрытого в дыму:

– Чадвик.

Тотчас от стены отделяется крупная мужская фигура, движется к Марго.

При других обстоятельствах Марго было бы смешно. Войдя, она не заметила Чадвика, и теперь ей вспомнилась сцена из дрянного фильма Кларка: там «плохой парень» тоже является из тени, готовый поднять руку на женщину. Марго всегда считала, что фильмы Кларка пестрят штампами.

– Я не актриса.

Чадвик резко останавливается. Наверное, наловчился выдворять амбициозных старлеток.

– И не модель. А еще, мистер Кларк, я нахожу ваши фильмы довольно скучными.

Кларк, услыхав такое, поворачивается к Марго, не опуская рук с диванной спинки, меряет ее взглядом, задерживается на бюсте и бедрах. Глазки у него как щелочки, физиономия мясистая, углы рта брезгливо опущены. Он лыс; на людях, верно, появляется в парике. Каждая ладонь размером с тарелку, пальцы длинные, толстые. Легко представить, как эти пальцы сжимают рукоять крушащего молотка.

Марго сглатывает, но глаз не отводит. Ей известно: худшее, что можно сделать при встрече с хищником, – это выдать свой страх. Она косится на руки Кларка – нет ли татуировок. В ее мозгу так и горят два слова: «LOVE» и «HATE».

Ни с того ни с сего плечи Кларка начинают сотрясаться. Неужели у него аневризма? Марго глядит на Чадвика, который сам таращится на Кларка, пока свистящие звуки не наполняют комнату. До Марго доходит: это Кларк так смеется.

– Мои фильмы – скучные? – осипшим голосом отвечает Кларк. – Я правильно расслышал? Поди-ка сюда, лапонька. Расскажи, как бы ты их пересняла.

Вот так оно и начинается, общение актрисы с режиссером, думает Марго. Кларк садится ровнее, призывно похлопывает подушку рядом с собой. Марго взглядывает на Чадвика (тот невозмутим) и бочком подходит к дивану. Ноги Кларка вытянуты вперед, раздвинуты; жирные ляжки вызывают ассоциации с окороками. Кларк снова хлопает по подушке, будто Марго – какая-то собачонка.

– Чадвик, свободен, – бросает Кларк, не глядя на телохранителя.

Потому что глядит он на Марго, на ее голые бедра. Ей вдруг становится зябко: зря не надела жакет из искусственного меха.

– Ничего. Пусть останется, – говорит Марго.

Чадвик в замешательстве, но Кларк жестом гонит его. Наконец дверь за ним закрыта.

И тотчас Марго взята в кольцо теней – по крайней мере, такое у нее ощущение. Щелкнул капкан, и она – перламутровая бабочка – пришпилена лучом прожектора.

– Садись.

Это приказ, тут нет сомнений. Марго опускается в кресло.

– Э, нет, так не пойдет, – журит ее Кларк. – Вот сюда садись.

В третий раз он хлопает по дивану – теперь настойчиво, властно.

Не хватало, чтобы Кларк разозлился. Марго перебирается на диван, как ей велено. А между тем лапищи Кларка от ее горла отделяет всего несколько дюймов. И Марго поклясться готова, что от них идет жар.

– Итак…

– Синди, – представляется Марго.

– Синди, – Кларк издает смешок. – Недурно. Тебе это имя подходит. Синди, стало быть; допустим. Ну, Синди, если ты не актриса и не модель, чем же ты занимаешься?

– Я работаю в модной индустрии.

– Ну да, это сразу видно. – Он ерзает, еще глубже уходя в подушки. – Значит, по-твоему, мои фильмы скучны?

Раздается хмыканье; звук дребезжащий, словно легкие Кларка полны жидкости. На экране Джимми Стюарт подносит к глазам бинокль; Грейс Келли прихорашивается перед зеркалом[64]. Марго опускает голову; приемчик она почерпнула из передачи о животных. Тот, кто меньше размером, должен изобразить смирение, признать свою слабость, если не хочет вспышки агрессии.

– Я бы другие сюжеты выбирала, – сладчайшим голоском поет Марго.

– Да? И какие же?

Кларк переместил руку с диванной спинки на сиденье, и его пальцы теперь в считаных миллиметрах от бедра Марго.

– Например, насильственная смерть женщин в Берривью.

Марго пристально глядит Кларку в лицо, но дожидается только ободряющего кивка: мол, рассказывай дальше. Явив мокрый язык, Кларк облизывает верхнюю губу.

– Преступник выбирает красивых, ярких девушек. Одаренных. Спортивных.

Кларк качает головой, давая понять: банально, неинтересно.

– Убийства похожи на ритуальные. И обставлены, как в театре.

Кларк вскидывает брови.

– А точнее?

Его пальцы уже практически касаются ее бедра – Марго это чувствует.

– Точнее – убийца, уже умертвив жертву, придает телу вызывающую позу.

Марго пристально смотрит на Кларка, предвкушая миг, когда до него дойдет: он разоблачен.

– На всех убитых девушках одежда известной категории; преступник словно хочет донести некий посыл.

– Знаете, мисс Синди, я таких фильмов насмотрелся.

Кларк водружает руку на диванную спинку, но в процессе успевает провести пальцами по бедру Марго. Ее охватывает ужас. Каждый дюйм тела вопит: напади первая, вцепись ему в глотку; вон на столе лампа – сгодится как оружие! Однако Марго должна ведь припереть Кларка к стенке.

– Диана Говард Мюррей была задушена. Преступник натянул на нее чулки с подвязками.

– Диана Говард Мюррей… Она, часом, не из «Метро-Голдвин-Майер»?

Марго хлопает глазами. Кларк перехватывает, удерживает ее взгляд, но в его лице ни один мускул пока не дрогнул. По комнате распространяется кислый запах его пота.

И Марго осеняет: Мейсон Кларк – непревзойденный актер. От этой мысли ее кожа покрывается мурашками ужаса и гадливости.

– Девушки нынче все на одно лицо. Где былые Марлен, куда девались Греты? – Кларк тянется к журнальному столику, нашаривает в коробке сигару, откусывает и выплевывает ее кончик и продолжает говорить, дирижируя сигарой. – Марлен и Грета могли сыграть кого угодно; это называется актерским диапазоном. Тем самым, которого напрочь лишены теперешние безмозглые блондинки. Выпьешь лимончелло? Я с Капри привез – на съемках там был. Давай-ка, Синди, по чуть-чуть.

– Диана Говард Мюррей работала в модельном бизнесе, – произносит Марго, когда Кларк поднимается с дивана.

Какой же он громадный, какой мощный!

– Она пропала две недели назад, – продолжает Марго, в то время как Кларк встряхивает руками. – В эту среду была найдена мертвой в переулке Калабасаса. Убийца надел на нее дизайнерское пальто и чулки с подвязками.

– Говард Мюррей, Говард Мюррей… Дениза, говоришь?

– Диана.

Кларк, что-то бурча, достает из буфета бокалы, разливает ликер, возвращается на диван, но теперь садится так, чтобы еще на пару дюймов быть ближе к Марго. Определенно, алгоритм давно проработан; определенно, этот диван повидал немало женщин, чья воля была парализована Кларком.

– Как я уже сказала, Диана делала карьеру модели. Взгляните – вот она.

Марго достает фото из сумочки, протягивает Кларку. Он заинтересован. Марго следит за его мимикой, глаз с него не сводит.

– Так она хочет сниматься в фильме, про который ты толкуешь? – выдает Кларк, снова расслабляясь на диване.

Решил запутать Марго. Стивен практиковал ту же тактику. Наловчился внушать ей исподволь, будто это она – дурочка. Кларк – такой же манипулятор, только у него еще больше влияния. Со сноровкой профессионала он орудует в людских головах, вкладывает мысли и версии, удобные и выгодные ему самому.

– Вы были с ней знакомы, мистер Кларк.

Он морщит лоб, но выглядит это неубедительно.

– Она вам писала письма. Я совершенно уверена, что ей довелось посидеть здесь, вот на этом самом диване.

Кларк удивлен, но не обескуражен; наклонив голову, он проводит пальцем по щеке Марго.

Она вскакивает, охваченная отвращением. Быстро оглядывает комнату. Нужно, чтобы ее и Кларка разделяло хоть какое-то расстояние.

Марго подходит к бару, с напускным любопытством изучает бутылки – выгадывает время.

– Капри, – произносит она и, невзирая на дрожь в руках, берет бутылку лимончелло. – Прекрасный остров.

На Капри они со Стивеном провели медовый месяц. Память сохранила сухую жару, соленый вкус на языке, упругость бедер Стивена, который на руках нес ее в море. Она моргает: не нужны ей такие воспоминания.

– Да, там не соскучишься, – бросает Кларк и одним глотком осушает бокал. – И девушки что надо.

– А когда вы вернулись? – спрашивает Марго максимально небрежным тоном.

Кларк отвечает не сразу – он что-то заподозрил.

– В четверг.

Марго цепенеет. Сейчас, кажется, будет кишечный спазм.

– Вот как. А долго там пробыли?

Кларк глядит напряженно, однако отвечает:

– Шесть недель.

– У вас сохранились авиабилеты?

– Это что, черт возьми, такое?

Мощная нижняя челюсть начинает дергаться.

Проклятье!

Если Кларк не лжет, если действительно находился в Италии до четверга, отсутствовал целых шесть недель, значит, нельзя подозревать его в смерти Дианы Говард Мюррей. Равно как и в смертях Черил и Эмили.

Марго ставит бутылку на место, сглатывает. В горле совсем пересохло. Кларк – мощный, грузный – поднимается с дивана, приближается.

– Многовато у тебя вопросов.

– Мне пора идти.

Толстые пальцы смыкаются на запястье Марго.

– Куда ты так торопишься? – мурлычет он, словно его требования, его ожидания совершенно обоснованны. – А как же лимончелло? – Хватка делается жестче, хрустят хрупкие косточки. – И ты ведь так толком и не объяснила, почему не любишь мои фильмы.

Следует почти беззвучный сиплый смешок. Марго пытается высвободить руку. Кларк дергает, и вот Марго в его объятиях.

– Не упрямься. Я тебя впустил? Впустил. На твои вопросы ответил? Ответил. А в эту комнату, между прочим, немногие вхожи. Вот и ты теперь кое-что для меня сделай, малышка.

Кларк касается ширинки. Продолжая испытующе глядеть Марго в глаза, медленно тянет вниз молнию. Так вот каково это – когда сознаешь, что влипла, что все равно покоришься! Можешь отбиваться, можешь молить о пощаде, урезонивать, взывать к лучшим чувствам – толку не выйдет. Насильник не остановится.

Кларк расстегивает брючный ремень и вдруг замирает от громкого стука.

Марго готова рвануться, распахнуть дверь, но ее запястье по-прежнему в капкане. Кларк молчит, надеясь, что посетитель сам уберется, однако стук повторяется, и теперь он еще настойчивее.

– Мейсон! – в отчаянии кричит человек по ту сторону двери.

Кларк разжимает хватку, рычит:

– Я занят.

– Там ребята… – У говорящего будто слова застревают в горле. – Того… С крокодилом доигрались.

Однажды при мне было сказано, что главный страх любой женщины – сексуальное насилие и смерть от рук маньяка. А как же мужчины? Получить отказ в романтической ситуации – вот чего они боятся; вероятное чувство унижения – вот что лишает их сна.

Не правда ли, как трогательно?

А ты? Ты свободен, ты ведешь обычную жизнь. Она легка, ведь ты можешь, ничего не страшась, разгуливать где угодно; ты уверен в своей безопасности. Ты не сомневаешься: самое худшее, что судьба дерзнет тебе подсунуть, – это «нет» из уст приглянувшейся девушки.

Я задумалась о свежих газетах, которые почтальон приносит к твоему порогу. О чем там пишут? Вдруг обо мне? Если да, то какую именно фотографию напечатали?

А если про меня пока молчат, так должны быть истории других женщин – похищенных, замученных. Потому что похищениям и насилию нет конца. Потому что так уж повелось.

Несомненно, сведений о каждой жертве в газетах самый минимум. Вскользь упомянут род занятий отца; если жертва хороша собой, журналист, пожалуй, обронит два-три слова про ее внешность. А назавтра появится новая статья, ведь уже будет известно о новой пропавшей девушке. Ей суждено, поулыбавшись с газетного разворота, в скомканном виде отправиться в мусорное ведро сразу после завтрака, вместе с хлебными крошками.

Но ты-то тут при чем? Тебе жертвой стать не грозит, ты подобный сценарий вообще не рассматривал.

Скоро ты поймешь (уж я постараюсь), что есть в жизни вещи и пострашнее неудовлетворенных желаний.

У Бенджамина припадок.

Мордашка побагровела, слезы льют ручьем, капают с подбородка. Надрывные крики вызывают у Беверли приступ панической дурноты.

Когда Бенджамин вот такой, когда истерика начинается у него на ровном месте, Беверли совершенно беспомощна. Злость мальчика беспричинна, гнев необуздан. Беверли все средства перепробовала: обнимала сына крепко-крепко; нашептывала на ушко ласковые слова; бездействовала, отступала, как от брыкливого жеребенка, надеясь, что «само пройдет», что мальчик просто выдохнется. Каждый новый припадок усиливает предчувствие катастрофы: в Беверли растет и крепнет жуткое подозрение, что ее сын переживает метаморфозу – перерождается в своего отца.

Следует новый вопль, и Бенджамин, охваченный яростью, принимается сшибать консервные банки с полки супермаркета. Банки летят на пол; одни остаются лежать с помятыми боками, другие катятся под ноги покупателей и колесики тележек.

Покупатели прищелкивают языками, в молчаливом осуждении выразительно вскидывают брови. Беверли, оправив жакет, вызывающе вздергивает подбородок. Сами бы попробовали, словно говорит она. Попробовали бы унять ребенка после того, что произошло.

«Психопат склонен к спонтанным проявлениям агрессии».

Фраза, прочитанная буквально нынче утром, с невероятной четкостью всплывает в памяти. Беверли совершенно случайно взяла с библиотечной полки именно эту книгу – вообще-то она искала материалы об исследовании сатанизма, держа в уме татуированные пальцы Эмили Розвелл, а Бенджамин и Одри тем временем носились среди стеллажей. Беверли добралась до подборки о ходе мыслей преступника и, заинтригованная названием, сунула книгу под мышку, села на ближайший стул и зашуршала страницами, предоставив детям играть на нервах у библиотекарши.

«Когда психопат чем-то недоволен, он впадает в бешенство и может проявить жестокость».

Беверли провела пальцем по печатному тексту и закрыла глаза, охваченная чувством вины.

Как смеет она допускать подобные мысли о родном сыне? Неужели Бенджамин, в недалеком прошлом очаровательный карапуз, сейчас милый семилеточка, действительно представляет опасность? Что она за мать, если задалась таким вопросом? Однако превратился ведь ее тихоня и мечтатель в существо, чья взрывная ярость с недавних пор страшит Беверли, хоть ей и нелегко в этом признаться.

Дальше в книге речь шла о причинах. Все дело в воспитании, писал автор. Практически у всех психопатов было трудное детство. Одни росли в приемных семьях. Другие – без отцов. Познали унижения, побои. Недополучили заботы; ели не досыта. «Кому причиняют зло – зло причиняет сам». Эти строки процитировала Элси, сказала, что они принадлежат какому-то знаменитому английскому поэту[65] – а может, и не английскому, Беверли не помнит. Но интуитивно знает: это правда. Поэтому Беверли так отчаянно старается дать детям все – уютный дом, уверенность, что они бесконечно и безоговорочно любимы, благоприятные условия для развития. Пусть знают: что бы ни случилось, мама не отвернется, мама защитит. Для Бенджамина мучительна болтовня, которую он слышит на школьной игровой площадке: будто его отец – чудовище. Бенджамин отца боготворил. Генри был для него центром Вселенной (хоть и тесной, детской); Генри подтыкал ему одеяльце, катал его на плечах по двору кругами, будто на карусели. А другие дети называют его злодеем. Папа – и вдруг злодей, наказанный по заслугам! И что Беверли может тут предпринять?

Ей не дает покоя мысль о плохих генах. Вдруг Бенджамин – сын убийцы – родился уже с гнильцой, и все усилия тщетны, так как поведение и черты характера передаются по наследству?

Захлопнув книгу, добавив ее к выбранным ранее, Беверли попыталась загнать поглубже страшную мысль. Чтобы другие посетители не прочли заглавие, она поспешно увенчала стопку исследованием о новых сатанистах и пошла оформлять книги.

Ей и не снилось, что она – жена и мать – когда-либо станет штудировать труды по оккультизму. Но слова «LOVE» и «HATE», вытатуированные на пальцах Эмили, – они же говорят сами за себя, верно? Взять дело Ричарда Спека; о нем слышали все ровесницы Беверли, всем им этот монстр будет вечно являться в кошмарах. Массовое убийство, совершенное Спеком месяц назад[66], наперебой освещали газеты; каждая изобиловала подробностями о нем самом и о деталях преступления. Спек вломился в общежитие одного чикагского медучилища и, угрожая пистолетом, связал студенток, затем надругался над ними и насмерть заколол ножом. По стране прокатилась волна негодования; страх не прошел и сейчас – столь жестоко действовал Спек.

На предплечье у него была татуировка: «Рожден, чтобы перевернуть Ад». По татуировке Спека и опознали. Одна из девяти связанных девушек выжила: она-то и сообщила полиции про татуировку. Пресса, конечно, смаковала эту деталь. Через несколько дней Спек вскрыл себе вены и попал в больницу, где татуировка привлекла внимание врача. Так Ричард Спек стал знаменит.

Однако можно ли утверждать, что, раз преступник оставил посыл на пальцах жертвы, то и сам он непременно имеет татуировки?

– Вы в доме номер двадцать восемь живете, верно?

Беверли резко оборачивается. Перед ней – Кристофер Эплтон, сосед из дома напротив; согнулся, собирает с пола консервные банки. Беверли же видит чахлые растения и иссушенную солнцем лужайку. А еще – плакат, а еще – просвет между задернутых штор. Ей мерещится невнятное бормотание в телевизоре. Тело окатывает удушливая волна.

– Да.

Беверли отвечает торопливо, нервно. Она уже уяснила, сколь мощная вещь внутренний голос – а сейчас он в ней буквально надрывается.

– Да, – повторяет она. – Меня зовут Беверли Эдвардс. А это Бенджамин и Одри.

– Как Одри Хепберн? – уточняет Эплтон и чудно трясет головой.

– Вроде того, – она переминается с ноги на ногу. Повисает неловкая пауза. – Вы нормально устроились? – вымучивает Беверли. – Соседи – милые люди, только надо дать им время, чтобы присмотрелись к новому человеку, – лжет она.

– Да, нормально, благодарю вас. Я вообще-то домосед и нелюдим.

«А как же марш протеста?» – думает Беверли. Эплтон ведь принял в нем участие, не могла она обознаться. Одна картинка тянет за собой другую, Беверли буквально чувствует зловоние свиной туши. Ей пришлось завернуть свинью в брезент, затащить в багажник. Среди ночи она ехала по трассе, охваченная ощущением абсурдности, смущенная тем, что ведет себя как преступница; изнывала от тревоги за детей, которые остались дома одни. И только когда, удалившись от города на пару миль, Беверли вывалила наземь и замаскировала листвой свиную тушу, возник беспощадный вопрос: а не так ли действовал Генри, заметая следы своих мерзких деяний?

Кристофер Эплтон старается поймать ее взгляд; наконец это ему удалось, и Беверли отмечает, какими маленькими его глаза кажутся за толстенными стеклами очков. На Эплтоне водолазка и вязаный жилет – в такую-то жару. Роста он среднего, телосложения худощавого, пальцы на руках тронуты артритом и явно плохо сгибаются. Нет, этому человеку не по силам забросить свиную тушу к соседке на лужайку. Но как же подглядывание из-за штор – ведь сколько было таких случаев! Мог ли Эплтон видеть Роджера, входящего к Беверли или покидающего ее дом?

Взгляд падает на тележку из супермаркета; долю секунды длится ощущение, будто из легких выкачали весь воздух. Продукты уложены бережно, как бы это сделала Беверли, а поверх остального – шесть пачек сухих завтраков. Красный фон, кричащая картинка, броские ярко-желтые буквы, лепрекон[67], изображенный по канонам современной мультипликации… Это «Лаки Чармз». Элси сообщила, что убийца нацарапал записку на обрывке как раз такой картонной коробки и прикрепил ее к ветровому стеклу первого попавшегося автомобиля – чтобы она гарантированно была обнаружена.

Кристофер Эплтон пожимает плечами, заметив, куда смотрит Беверли.

– Я уже не могу толком о себе заботиться, вот и…

Беверли не слушает. В ее мозгу воют сирены. Она бормочет «Извините». Да, ей срочно надо домой. Разговоры вести недосуг. Не расплатившись, она бросает тележку на выходе, хватает детей за ручки и выскакивает вон.

– Сара Ганн.

Пэтти берет со стола фотографию.

– Итак, уже четыре девушки за неполные восемь недель. – Бровь Пэтти ползет вверх, из груди с усилием вырывается воздух. – Мажоретка[68]. Двадцать один год. Родители живут в Берривью. Состоятельные люди.

Элси и Пэтти были в шоке, когда Бейл проболтался насчет новой пропавшей девушки. Правда, в полицейских отчетах Сара Ганн пока фигурирует как беглянка, но Элси уверена: никуда она не убегала. Закономерность налицо, пусть даже копы ее в упор не видят. А Элси понимает: опасность нависла еще над одной девушкой.

– Соседки по комнате всполошились, когда Сара не вернулась после ночной смены, – она подрабатывала официанткой, – продолжает Пэтти. – С того утра ее никто не видел.

– Четыре девушки, – Элси качает головой. – Сколько еще времени пройдет, прежде чем копы арестуют убийцу?

Преступник, думает Элси, явно придерживается клише. А еще Элси вдруг поняла: так Вселенная устроена, что выбор – даже смертельный – неизменно падает на красивых, неординарных. Сама Элси к таковым не относится: из невзрачной девочки с полным подростковым комплектом (прыщи, жидкие тусклые волосы, плоская грудь) выросла столь же невзрачная женщина. Однако тогда, в ранней юности, внимание, на которое был так щедр Альберт, внушило Элси мысль о собственной избранности. Альберт находил магнетическим нечто внутри нее – нечто, не относящееся к скромной внешности. Эпитетами вроде «особенная», «уникальная», «умная» Элси упивалась. Скажи ей кто-нибудь, что она хорошенькая, эффект был бы несравнимо слабее. Элси вздрагивает, отгоняет воспоминания, противостоит привычным уколам сожаления. В последнее время она быстрыми темпами отдаляется от той наивной, беспомощной простушки. И, оглядываясь, жалеет себя тогдашнюю – податливую, доверчивую, кроткую. Да, именно кроткой она была при Альберте. Никуда не делось саднящее чувство вины, от которого дрожат руки. И все же что-то изменилось: Элси больше не кажется, что она не понимает, что происходит.

– Судя по всему, копы переключились на другое. – Пэтти откидывается в кресле, сцепляет пальцы на животе. – Что-то я в них рвения не наблюдаю.

– Ты о чем? – Элси рада, что Пэтти отвлекла ее от воспоминаний.

– Спасибо Гривзу и Бейлу – навели меня на мысль. Я взяла да и копнула поглубже. Разузнала кое-что насчет версии, которую прорабатывает Корнвелл.

Ясно: Пэтти воспользовалась наводкой Гривза, проверила, кто производит звуковое оборудование, необходимое, чтобы взять за жабры Кингов.

– Угадай, кому принадлежит эта компания и кто скоро озолотится на поставках.

Элси по-птичьи наклоняет голову.

– Бродерик Арнольд, – отчеканивает Пэтти, очень довольная эффектом.

– У которого сеть универмагов, что ли?

Элси уже слышала это имя. Она уверена, что Марго работает как раз в одном из универмагов Бродерика Арнольда.

– А теперь угадай, кто такой Бродерик Арнольд.

– Неужели баснословный богач? – острит Элси.

Пэтти фыркает.

– Это само собой. Но еще он – шурин Тома Корнвелла.

Элси даже рот открыла.

– Да ну!

– То-то и оно. А значит…

– Значит, Корнвелл записал Кингов в подозреваемые, чтобы крупные суммы, которые он отчисляет фирме шурина, выглядели оправданными.

– Иными словами, умышленно идет по ложному следу, предоставляя убийце полную свободу, – подытоживает Пэтти.

Элси готова зарычать. В очередной раз мужчина, наделенный властью, оказался напрочь лишенным честности. В очередной раз женщины подставлены под удар. Элси берет фотографию Сары, всматривается. Привлекательная девушка; ясные глаза подведены тушью, «рваная» стрижка под Эди Седжвик[69], свитер с символикой колледжа.

– Берривью, – бормочет Элси, возвращая фотографию на место. – У меня там подруга живет. Как по-твоему, Пэтти, она в опасности?

Надо будет рассказать Бев о том, что пропала четвертая девушка – на сей раз в ее районе.

– А сама-то как думаешь? Речь ведь о женщине идет, – отчеканивает Пэтти.

– Пропала, говоришь? Не убита? – уточняет Марго, передвигая вешалки с юбками на стойке в магазине.

– А вот этого мы не знаем, – произносит Элси.

Она стоит поодаль от подруг, скрестив на груди руки и всем своим видом говоря: «Шопинг – банальное времяпрепровождение, и я до него не опущусь».

– Тело пока не найдено, так что…

– Если преступник еще не убил Сару Ганн, возможно, она – его пленница. – Марго берет мини от Мэри Куант и пытается на глаз прикинуть размер. – Тогда надо обратить внимание на тех персонажей, у которых есть гараж или другая постройка на участке, а также подвал в доме. И сузить поиски до Берривью – ведь убийца, похоже, базируется в этом пригороде.

– Бев, я за тебя волнуюсь. Ты не забываешь запирать двери? – спрашивает Элси.

Беверли известно: весь Берривью теперь запирается на ночь. С недавних пор на ее район опустилась пелена страха. Матери зовут детей домой, едва солнце начинает клониться к закату; отцы семейств в гаражах поднимают гантели – готовятся держать оборону.

– Как думаете, девочки, может, нам проявить инициативу? – В голосе Марго сквозит азарт. – Станем ходить по домам, будто мы – комиссия какая-нибудь, а? Глядишь, и набредем на подозрительный подвал?

Элси прерывает этот полет фантазии:

– Вообще-то мои мысли в большей степени о сексе, нежели об архитектуре.

Азарт Марго трансформируется в радостное изумление. С открытым ртом она глядит на Беверли.

Элси кривится.

– По-моему, до сих пор мы не уделяли должного внимания сексуальным мотивам, – начинает она объяснять. – Насколько я понимаю, наши мужья имели сексуальные наклонности особого свойства. Они были до известной степени одержимы, но из-за специфичности своих навязчивых идей не могли реализовать их с нами, женами – не так ли?

Беверли следит за реакцией Марго. Уж конечно, у них со Стивеном интимная жизнь была – обзавидуешься. Сама Беверли так и не нашла в себе сил раскрыть подругам правду о себе и Генри, не упомянула ни одного из тех случаев, когда муж душил ее во время близости.

– Нам неизвестно, надругался убийца над своими жертвами или нет, но зато есть причины считать, что Диана Говард Мюррей подрабатывала в секс-индустрии, – продолжает Элси. – Следовательно, в преступлениях может присутствовать сексуальный подтекст, который мы до сих пор игнорировали. Бев, по твоей теории, убийца регулярно пользуется услугами проституток…

– Ну да, – кивает Беверли. Подругам необязательно знать, что теория вовсе не ее, а Генри.

– Думаю, ты права. Тогда понятно, каким образом преступник пересекся с Дианой Говард Мюррей. Однако мне кажется, что мы взялись за дело не с того конца.

Марго оборачивается; на ней косынка малахитового оттенка, завязанная под подбородком.

– С какого же конца нужно браться, Элси?

– Нам следует расспросить тех самых женщин, которых посещают мужчины интересующего нас склада.

– И как ты себе это представляешь, Элси? – спрашивает Беверли. – А ты, Марго, сейчас, пожалуйста, не иронизируй.

– По слухам, несколько женщин в Калабасасе открыли особое кафе. Девушки вроде Дианы могут там обогреться, выпить кофе, просто отдохнуть в безопасности. Давайте посетим это заведение.

Беверли с готовностью кивает. Марго заинтересована – это ясно по тому, как она вскидывает бровь.

– Мы будем отталкиваться от версии, что клиенты Дианы были из местных. Поспрашиваем девушек в кафе – не сталкивались ли они со странностями в поведении клиентов; может, кто-то склонен к насилию, может, у кого-то странные требования…

– Или подозрительный вид, – подхватывает Марго, округляя глаза.

– Верно, если даже ты снова иронизируешь, – реагирует Элси. – Мы, женщины, наделены интуицией; мы способны почуять, что тот или иной человек опасен, – пусть даже на это нужно время. – Элси поочередно глядит на Беверли и Марго. – Ну так как? Можно было бы поехать прямо сегодня. Адрес – не проблема: добудем.

Беверли вздыхает.

– У меня сегодня не получится. Мама играет в бридж и с детьми посидеть не сможет.

– Видно, нам с тобой, Марго, придется действовать вдвоем, – Элси натянуто улыбается.

– Заметано.

В прошлый раз, когда Марго зашла в церковь, хватило ее на пять минут. Облезлые, тронутые тлением скамьи, запах плесени в спертом воздухе, немытые окна – все это вызвало гадливость. Марго, одетая в старое мамино платье, села на последнюю скамью, хотела прочесть молитву – как-никак, ровно пять лет назад был арестован Стивен, – но, едва возведя глаза к потолку и пробормотав без должного чувства «Аве Мария», чуть ли не бегом бросилась к выходу и нашла пристанище в баре ближайшей гостиницы.

Эта церковь – совсем иная. Вообще не похожа на храм Господень. Никаких скамей, никаких молитвенников. На полу кресла-мешки и подушки. Окна задрапированы пашминами кислотных оттенков, тлеют благовонные палочки, пахнет несвежим кофе. Одни женщины болтают, своим кружком усевшись по-турецки, другие, подпирая стены, тянут напитки из одноразовых стаканчиков. Взгляд у каждой отрешенный – так смотрит человек, знающий, что больше не надо быть начеку.

Марго косится на Элси, внимание которой приковано к группе женщин, собравшихся за столом ближе ко входу.

– Наверняка это Бетти, – бормочет Элси.

Марго прослеживает за ее взглядом. Поистине, эта женщина составила бы неплохую пару любому члену группы «Роллинг Стоунз». На ней облегающая водолазка цвета фуксии и джинсы-клеш, шею украшает кожаный шнурок. Плюс пышный налаченный боб в стиле участниц «Сьюпримз»[70] – прическа словно с глянцевой обложки.

Пристыженная Марго сглатывает. С чего она взяла, что увидит текстиль ручной окраски и соевый сыр? Слишком она скора на выводы; мама была такой же.

Вслед за Элси она идет к столу. Она удивилась, когда Элси ее позвала, но не смущается: Марго уверена в своем умении находить общий язык буквально со всеми. Этой хитрости – социальной мимикрии – она тоже выучилась у мамы. Перестраивается по щелчку, меняет манеру держаться и стиль речи. Не зря наблюдала за мамой всюду – в компаниях, в бакалейной лавке, а однажды (об этом неловко вспоминать) Марго и ее брат случайно застали маму с одним из клиентов. Короче, в любой обстановке мама чувствовала себя как рыба в воде. Конечно, это было напускное; тем не менее Марго восхищалась умением матери тонко и ненавязчиво манипулировать окружающими, всякую ситуацию оборачивать в свою пользу. Потому и сама шлифовала эти навыки, пока не достигла совершенства.

Личико Элси выражает решимость. Впервые Марго провела с ней один на один столько времени и, к своему удивлению, очень довольна. В машине разговор шел о том, как Стивен и Альберт заметали следы. Марго и Элси решили, что, если найдут в поведении бывших мужей нечто общее, уместно будет жуткое предположение: что другая женщина прямо в эту минуту начинает подозревать своего мужа. Вот они, настораживающие действия: на вопрос «Где ты был?» муж бормочет что-то маловразумительное; обнаруживаются чеки за странные покупки; муж часто и подолгу отсутствует. Элси и Марго вспомнили и другие особенности в поведении, на первый взгляд, безобидные. К примеру, Стивен, едва переступив порог, бежал в душ – не важно, в четыре часа ночи или в четыре часа дня. Поначалу Марго не лезла с расспросами; затем, через пару месяцев, решила, что у Стивена роман на стороне, который он не слишком старается скрыть. Это сейчас ей понятно: смывая засохшую кровь, чужие волосы, чужой запах, Стивен пытался соскрести чувство вины.

С Альбертом было гораздо сложнее. По словам Элси, он менял маски, причем постоянно и незаметно, ни на мгновение не являя своего истинного лица. Впрочем, случались и заминки: тогда Альберт оказывался стиснутым между двумя личностями. Уравновешенный, терпеливый педагог, он ни с того ни с сего рявкал на детей, которые просто шли мимо; книгочей, он с полудня до вечера таращился в окно, не произнося ни слова. То, что открывалось под неплотно пригнанной маской, было ужасно. Лишь теперь Элси понимает, какие усилия прикладывал ее муж, чтобы не выпустить на свет истинного Альберта.

Возможно ли, чтобы у преступника, орудующего в окрестностях Берривью, была семья? Жена, которой он лжет? Уютный дом, где вечером можно встать под душ, спустить в канализацию вместе с грязной водой частички запекшейся крови?

Бетти поднимает голову им навстречу, вопросительно улыбается. Наверняка она знакома практически со всеми посетительницами кафе при церкви, с женщинами, которые стекаются сюда, измотанные «ночной сменой», одни – едва держась на ногах, другие – просто рассчитывая передохнуть и обогреться. Элси и Марго, наверное, странно смотрятся в паре: у первой во взгляде непоколебимая правдивость, у второй на плечах – фальшивый мех.

– Добро пожаловать, дамы. Ну что, по кофеечку?

Бетти не выходит из роли гостеприимной хозяйки, глядит Элси и Марго в глаза, словно они – постоянные посетительницы, даром что очевидно обратное. Марго впечатлена.

Элси не намерена ходить вокруг да около.

– Я – подруга Пэтти Фаулер. Пэтти сказала, что вы можете оказать нам содействие.

Бетти поджимает губы на долю секунды, не более, прежде чем снова растянуть их в улыбку – но ее замешательство не укрывается от Марго. Все так же улыбаясь, Бетти косится по сторонам.

– Идемте со мной, дамы.

В холле помигивает единственная лампочка.

Стоило Марго задеть плечом стену, как меховой рукав пропитался сыростью. Всюду нагромождения коробок; красным фломастером на них написано: «Белье», «Теплые вещи», «Предметы гигиены».

– Ни к чему это – чтобы девушки слышали наш разговор, – поясняет Бетти, немного успокоившись. – Здесь для них зона безопасности, ну а вы вряд ли пришли ради наших услуг.

«Зона безопасности», – мысленно повторяет Марго и задумывается: была ли такая зона у ее мамы? Где искала покоя эта сильная женщина? Конечно, мама умела постоять за себя: возникни ситуация, предполагающая, что ей больше не видать сына с дочерью, мама визжала бы, лягалась, царапалась – боролась, в общем. Ее не сломила даже болезнь, из-за которой поредели волосы и свет померк в глазах. Марго не встречалась личность более стойкая.

Те последние дни Марго провела с мамой – роскошный особняк променяла на тесную гостиную, где, примостившись подле мамы на диване, гладила ее по волосам – будто они поменялись ролями, и теперь Марго – взрослая, а мама – маленькая девочка. Всего одна неделя была им отпущена; именно в ту неделю, перед маминой смертью, Стивен и ушел в свой чудовищный загул.

– Мы хотели спросить вас об одной девушке, – произносит Элси.

– Ее имя – Диана Говард Мюррей, – подхватывает Марго, вынимая фотографию.

Бетти всматривается, кивает, хоть и не сразу.

– Ну да, несколько раз она приходила.

Большим пальцем Бетти поглаживает изображение, словно хочет защитить Диану.

– Помню, я еще подумала: надо же, какая молоденькая. Сама она все больше отмалчивалась.

– Ее убили.

Марго потрясена прямотой Элси, ее сосредоточенностью на фактах.

– Тело обнаружили в Калабасасе, в одном из переулков. Убийца надел на нее пальто и чулки с подвязками.

Бетти опускает веки. Марго ясно: она пытается превозмочь страх. Через мгновение Бетти сверкает глазами.

– Чего вы ждете от меня?

– Вы знаете хоть кого-то из ее клиентов? Может, Диана сталкивалась с агрессивными, властными, одержимыми мужчинами?

– Да ведь они почти все – сущие скоты. Девушки такое рассказывают – жуть берет.

– Может быть, Диана или другие девушки упоминали клиента с извращенными сексуальными запросами?

Бетти издает сухое «кхе».

– Извращенные – это, по-вашему, какие?

– Например, мужчина требует, чтобы девушка была одета определенным образом. Или… – Элси колеблется. – Или ему нравится причинять боль.

– А с копами вы про это говорили? – спрашивает Бетти, глядя то на Элси, то на Марго.

– Мы, как бы это выразиться… Словом, мы сами по себе, – поясняет Марго. – А копы – они не на нашей стороне играют.

– Понятно. – Бетти вымучивает улыбку. – Вот что, дамы, я вам скажу: если какая-нибудь из девушек нарывалась на садиста, он должен быть в картотеке.

– В какой картотеке?

– Они называют ее Опасайкой – сами придумали. Картотека даже копам пригодилась – в шестьдесят первом году, когда студентки пропадать начали. Зазорно им было в Опасайку заглядывать, а пришлось.

У Марго отчаянно колотится сердце.

– Там все в подробностях описано: где было дело, каков клиент из себя. Частенько еще и номер машины, если девушка успела его заметить. Мерзавец на мерзавце, вот что я вам скажу.

– А как бы нам полистать эту картотеку? – спрашивает Элси.

Бетти оглядывается, но холл пуст.

– Ждите здесь.

Возвращается она со стопкой бумажек, сцепленных большущей скрепкой.

– Вот она, картотека. Ей цены нет. От нее, может, жизни зависят. Сегодня к вечеру чтоб вернули – обещаете?

Элси берет листки, прижимает к груди. Марго кивает:

– Обещаем.

У Беверли чешется сгиб локтя; она ерзает, отмечает неудобство жесткого красного дивана, на котором сидит неестественно прямо, сжав колени. Хоть бы стакан воды предложили, в самом деле!

Она была вынуждена пойти на это. Пропала очередная девушка, на этот раз из Берривью. Жертвы множатся, рассудила Беверли, притом ей самой уже сделано предупреждение. Значит, дальше тянуть нельзя. И она готова на что угодно, лишь бы ей дали высказаться.

Помещение телестудии огромно. Софиты направлены на Беверли; не только светят, но и греют – тепла достаточно, чтобы «поплыл» макияж.

Некая особа, распространяя запах лака для волос, приближается к Беверли, совершает акт насилия – обрабатывает ей щеки плотной пудрой. Затем велит сжать и выпятить губы, чтобы нанести новый слой помады, после чего взмахивает бумажным листком. Беверли теперь следует аккуратно промокнуть помаду.

Рядом, на диванчике меньшего размера, расположился мужчина в сером костюме; из-под брючин виднеются носки абрикосового оттенка. Возле камер суета: операторы ставят свет, переговариваются на профессиональном жаргоне – Беверли ничего не понимает. Перед ней, на огромном экране, изображен восход солнца – какой-то фальшивый, чуть ли не мультяшный. От ярких красок больно глазам.

Едва услыхав про Джейн Доу, то бишь Черил Ирреру, Беверли уже знала: участия в телешоу не избежать. Бумажку с номером телефона она спрятала в кухонный ящик, мысль затолкала в закоулок разума; жила с ней, как с экземой, превозмогая зуд. Теперь мертвы три девушки, а четвертая числится пропавшей без вести. Женщинам Калифорнии угрожает опасность. Никто не застрахован – ни Марго с Элси, ни мама Беверли. Под ударом каждая одинокая калифорнийка, которая, запирая вечером дверь, надеется, что замок ее убережет.

Беверли была беспомощна, не могла повлиять на ситуацию – но те времена прошли.

Словом, Беверли выдвинула ящик и среди визиток и записок нашла ту самую, не дававшую ей покоя бумажку. Кроме номера телефона, на ней значилось: телешоу «День в Калифорнии».

С ареста Генри минуло пять лет. Если ради того, чтобы калифорнийские женщины услышали ее предостережение, Беверли придется отвечать на вопросы ведущего Чарльза Марстона – что ж, она ответит.

Продюсер вроде удивился, когда Беверли сама позвонила – после стольких-то проигнорированных писем и прерванных звонков.

– Просто я хочу, чтобы больше такое не повторялось, – объяснила Беверли по телефону, а продюсер нашел, между какими сюжетами ближайшего выпуска ее втиснуть.

Однако это не значит, что Беверли сохраняет спокойствие. Это не значит, что ей не душно в собственной коже. Нынче ночью она почти не спала, вертелась в постели, смяла простыню. Думала: а может, зря согласилась? Даже выступление перед офицерами полиции было мучением, а ведь там на Беверли смотрели всего несколько сотен человек. «День в Калифорнии» вещает на весь штат. У этого телешоу миллионы зрителей. Чарльз Марстон – узнаваемая персона: глядит с билбордов на хайвеях, рекламирует по телевидению гольф-клубы и таблетки для снижения веса. Вот и получается, что Беверли пришла по адресу, не так ли? Ей ведь нужно охватить как можно больше женщин, обратиться к ним с воззванием.

– Вот что, миссис Лайтфут…

К Беверли подскочил ассистент с блокнотом и парой наушников, наклонился и зачастил:

– Чарльз сделает вступление – совсем коротенькое: кто вы такая, кто ваш муж – в таком духе. Приведет факты, а потом задаст несколько вопросов – без подвоха, не волнуйтесь. После этого вы принесете извинения – и свободны. К обеду будете дома.

Ассистент хлопает Беверли по плечу и встает, прежде чем она успевает опомниться. Ее щеки пунцовы от стыда за собственную наивность. Извинения. Ну конечно, телевизионщики только этого от Беверли и ждут, да и все остальные тоже. Она уже пять лет извиняется за преступления Генри.

Когда все случилось, ее буквально трясло от потребности молить о прощении. Она писала матерям, кузинам, сестрам убитых женщин. Откликнулась только сестра Энни Милтон – той, что погибла, будучи самую малость старше жены своего убийцы. После череды посланий, оставшихся без ответа, одна женщина наконец согласилась встретиться и выпить кофе.

Беверли проторчала в кафе четыре часа; осушила бог знает сколько чашек, ни разу не посмела отлучиться в туалет, отчаянно цеплялась за надежду, что сестра Энни в конце концов возникнет в дверях, войдет, выслушает мольбу о прощении. Но этого не случилось; когда официантка принесла очередной раскаленный кофейник, Беверли едва сдержалась, чтобы не схватить его прямо руками – пусть обожжет ладони.

За утешением она пришла к матери; стояла на пороге вся в слезах. Алиса впустила дочь, укутала пледом, усадила на диван.

– Видишь ли, родная, – заворковала она, и Беверли в течение целой секунды ждала (как привыкла ждать с самого детства): вот сейчас мама все исправит, поцелует ее, заклеит ранку пластырем. – Видишь ли, нельзя рассчитывать, что люди тебя простят. Возможно, таким способом Вселенная дает тебе понять, что прощения ты не заслужила.

– Окей, Чарльз. Начинаем через тридцать секунд.

Раздается сигнал, нарушаемый помехами. Чарльз на своем диванчике садится ровнее.

Беверли в очередной раз оправляет юбку. Неужели она рискнет? Неужели сделает это в прямом эфире?

– Десять секунд…

Когда-то у нее это хорошо получалось: сверкнуть премилой улыбкой, глядя в камеру, чувствуя себя в своей стихии.

– …девять, восемь, семь…

Выделенные ей минуты можно было заполнить чем-нибудь другим – телемарафоном, например, как это делается в День труда, или анонсом сериала «Звездный путь»[71], или новостью о ядерных испытаниях в Казахстане…

– …три, два…

Оператор молча поднимает палец – и Чарльз Марстон, который сидел, будто окаменев, мгновенно оживает.

– И снова с вами «День в Калифорнии»! Приветствую вас этим солнечным сентябрьским утром. А солнышко-то нынче горячее, не правда ли, друзья? Градус такой, что впору яичницу жарить. Градус такой, что впору активизироваться персонажу, печально известному как Тепловой удар.

У Беверли звон в ушах, а Чарльз Марстон продолжает:

– Если вы не впервые слышите это прозвище, то это потому, что носит его Генри Лайтфут, менеджер по продажам и наладчик систем климат-контроля, который убивал молодых женщин, проникая в их дома через открытые окна и задние двери.

У Беверли ощущение, будто Чарльз Марстон говорит о незнакомом, чужом человеке; будто вообще пересказывает фильм. В жизни такое невозможно – по крайней мере, в жизни Беверли.

– Пять лет назад Тепловой удар, умертвивший семь женщин, был арестован.

В ноздрях Беверли – гадкий запах хлорки, вокруг – грязно-розовые стены, прямо перед глазами – крокодильская ухмылочка. «Я женюсь», – хвалится Генри. Беверли кожей чувствует взгляды – не только членов команды Марстона, но и миллионов телезрителей, что смотрят шоу в своих кухнях и гостиных. Кто она, по мнению этих людей? Дура набитая? Жалкое создание? Злодейка? Беверли вновь оправляет юбку (руки плохо слушаются), вцепляется в край подола. Закрыть бы ноги до самых пят, вжаться в диванную спинку, исчезнуть, сделать вид, что не соглашалась на участие во всем этом.

– И сегодня, в ознаменование годовщины ареста своего мужа, к нам в гости пришла Беверли Лайтфут, жена Генри Лайтфута, известного как Тепловой удар. Беверли, спасибо, что присоединились к нам в этой студии. Я понимаю, как нелегко вам будет говорить о муже.

– О бывшем муже, – торопливо поправляет Беверли. – Вам спасибо, что пригласили меня.

Выходит, это привилегия такая? Беверли оказана честь?

– Это большое удовольствие – находиться у вас в студии.

«Черта с два. Никакое это не удовольствие. Что угодно, только не оно».

Чарльз вскидывает брови, продолжает:

– Расскажите нашим телезрителям, Беверли, какие вы испытали эмоции, когда узнали, что ваш муж, Генри Лайтфут, и убийца Тепловой удар – одно и то же лицо?

«Собственные уши хотела отрезать, чтобы не слушать о его злодействах. Кухонным ножом хотела проткнуть себе сонную артерию».

– Я испытала шок, – тихо произносит Беверли. – И ужас. Я не могла в это поверить.

– Неужели, когда ваш муж поздними вечерами отсутствовал дома, чутье вам не нашептало, что он в эти часы расправляется с молодыми женщинами?

Не раз и не два к Беверли обращались именно таким тоном: она безошибочно улавливает осуждение.

Делает вдох и выдох.

– Нет, никогда.

– И ваш муж ничем себя не выдал? Не поднял на вас руку?

Удушливая, липкая волна ползет снизу; вот она добралась до горла, до подбородка…

– А как насчет детей? В вашем браке ведь родились дети? – Чарльз Марстон сверяется с записями. – Бенджамин и…

– Одри. Нет, Генри никогда не обижал детей.

– А вы не боитесь, что они вырастут такими, как их отец? Главным образом это касается маленького Бенджамина…

Беверли сейчас задохнется. На такое она не подписывалась – говорить о детях в прямом эфире. Она всегда хотела оградить их от пересудов.

– Я никогда…

– Как вы считаете, могли некие события в вашей семье или, скажем, ваш домашний уклад послужить, гм, этаким толчком?

– Толчком?

– Обычная картина с такими, как ваш муж: все идет нормально, и вдруг случается нечто – и они просто… взрываются.

Чарльз Марстон раскрывает ладони, изображая взрыв, – совсем как Марго тогда, в баре.

– Постарайтесь объяснить нашим телезрителям, какова здесь роль семьи, близких людей. Каким образом они могут уронить пресловутую последнюю каплю, после которой человек становится убийцей?

Беверли озирается. На нее направлена дюжина камер. Телевизионщики (их лица почему-то расплывчаты) перебрасываются непонятными фразами, царапают в блокнотах, выбирают самые выигрышные ракурсы. И никто не скажет Чарльзу, что его здорово заносит.

– Я об этом ничего не знаю, – вымучивает Беверли. – Когда все открылось, мы были в шоке.

По тому, как изогнулась правая бровь Марстона, Беверли понимает: не такого ответа он ждал. Она пытается исправить ситуацию:

– Я очень, очень сожалею. Мне жаль родных и близких погибших женщин, ведь то, что сделал Генри, останется с ними на всю жизнь.

Из-за этой слабости, этого лепета Беверли сама себе противна.

– Иными словами, вы чувствуете вину. – Чарльз Марстон не дает Беверли возразить. – А скажите, в какой семье, в каких условиях рос ваш муж?

Полицейские уже об этом спрашивали; Беверли возвращена на пять лет назад. Пролитый кофе на столике. Затхлый воздух. Закатанные рукава. Сигареты.

– В относительно нормальных, – лепечет Беверли, моргая.

– Почему «относительно»? – давит Чарльз.

Беверли спохватывается: ее ведь снимают. Рывком она выпрямляет спину.

– Отец Генри был… слишком авторитарным. Очень много требовал от детей.

– Вы сказали «дети». Значит, Генри в семье не единственный сын. Какова была реакция его близких на тот факт, что Генри оказался убийцей?

Нужно срочно унять дрожь: Беверли знает, какое впечатление производят трясущиеся руки. Она бросает взгляд в камеру, натужно улыбается. И тут же ее коробит от неуместности этой улыбки. Джеймса, брата Генри, репортеры преследовали, подобно гончим. Точно так же, как Беверли, он был вынужден беспомощно наблюдать, как из газеты в газету кочуют подробности его частной жизни. В свое время Джеймс отбыл срок за угон автомобиля, и репортеры выжали максимум из данного эпизода: каждый заголовок вопил о «криминальной среде», в которой воспитывался серийный убийца Генри Лайтфут. У Джеймса было двое маленьких детей; его жена оказалась под прицелом репортеров. В итоге она получила развод и вместе с детьми навсегда уехала в Новую Зеландию. С тех пор Беверли о ней не слышала.

– К сожалению, я не могу говорить за них.

Чарльз поправляет галстук, сцепляет пальцы на колене.

– Допустим. А что, по вашему мнению, вашим детям надо знать об отце?

В течение целой секунды Беверли удерживает взгляд Чарльза Марстона. Глаза у него зеленые, лицо чисто выбритое, покрытое здоровым загаром. Сразу ясно, что этот человек немало времени проводит за игрой в гольф. Уголок рта едва заметно приподнят в легчайшем намеке на улыбку. Это выражение не ново для Беверли. Чарльз Марстон ее презирает. Считает себя лучше, выше.

– По-моему… – начинает она.

– Нет, нет! – Чарльз Марстон поднимает указательный палец. – Скажите это на камеру.

Беверли проводит языком по передним зубам, и вот она снова – прежняя девчонка, модель, которой работа в студии не стоила ни малейших усилий. Как давно это было!

Беверли улыбается, глядит прямо в объектив.

– Я хочу, чтобы мои дети знали: папа их очень-очень любит.

Брови Чарльза ползут к линии волос, пальцы шуршат листками блокнота.

– Без сомнения, родственники жертв будут рады это слышать, – цедит он. – Еще раз спасибо, что пришли, Беверли.

Нет. Не может все вот так закончиться.

Однако Чарльз уже отвернулся к камерам.

Немыслимо. Беверли так и не сказала ничего из запланированного. А как же расследование? Ведь в Калифорнии орудует новый убийца! Как же Черил, Эмили, Диана и Сара? Неужели Беверли позволила этому беспардонному Чарльзу Марстону сбить себя с толку? Неужели упустила шанс?

– Друзья, если вы когда-либо задавались вопросом, может ли мангуст качаться на волнах, – Чарльз усмехается, глядя в объектив, – то взгляните вот на это.

Пригнувшись, к Беверли спешит ассистент, хочет отцепить микрофончик с лацкана ее жакета.

Нет. Беверли мотает головой. Она этого не допустит.

– Погодите!

Чарльз, который вслух читал по телесуфлеру, осекается на полуслове и резко оборачивается к Беверли. Его глаза расширены – в них немая угроза.

– Извините, друзья, – говорит он на камеру. – Кажется, у нас небольшая техническая заминка.

– Я не закончила.

Все камеры вновь развернуты к Беверли.

– Я хочу сказать еще кое-что.

Чарльз, сверля глазами одного из операторов, приставляет к своему горлу ладонь ребром. Оператор нисколько не впечатлен. Тогда Чарльз откашливается и поворачивается к Беверли.

– Конечно, миссис Лайтфут.

По желвакам на его щеках Беверли ясно: Чарльз Марстон в бешенстве.

– Не каждый день к нам приходят женщины вроде вас. Так что вы хотели добавить?

Теперь внимание всех присутствующих приковано к Беверли. Операторы шагнули из-за своих камер, отвлеклись от записей, чтобы не упустить ни единого ее жеста, ни единого слова.

Беверли смотрит в самый большой объектив, направленный ей на лицо. Объектив приближается. Еще немного. Еще чуточку. Линза кажется огромной, она все растет, расширяется, будто пасть, готовая проглотить добычу.

Взгляд Беверли прям, голос чист.

– Я обращаюсь ко всем женщинам Калифорнии! – Эту речь Беверли репетировала перед зеркалом. – К женам, сестрам и подругам!

Чарльз ерзает на диване. Продюсеры нервно переглядываются.

– Будьте бдительны, опасайтесь мужчин, когда идете по улице.

Чарльз кивает, вздыхает с облегчением, хочет возобновить репортаж про мангуста.

– Будьте бдительны, даже когда находитесь у себя дома.

Чарльз цепенеет.

– Потому что женщины – под ударом.

Роджер очень рассердится, если Беверли раскроет детали убийств, но можно ведь ей констатировать общеизвестный факт – что женщинам везде и всюду угрожает опасность?

– Запирайте двери на замки и на засовы, – продолжает Беверли, по-прежнему глядя в объектив. – По ночам, как бы ни было жарко, держите окна закрытыми. И следите за мужчинами, с которыми имеете дело.

Чарльз издает многозначительное «кхе», но камера направлена на Беверли – прямо ей в лицо.

– Наблюдайте за своими мужьями, братьями, сыновьями. Даже если близкий человек кажется честным, это может быть только маска. Спросите себя: а не слишком ли он холоден, замкнут, склонен к перепадам настроения или вспышкам ярости? Не слишком ли много времени он проводит вне дома? Не замечали ли вы за ним намеков на сексуальные отклонения, на извращения? Может быть, он неубедительно объясняет, почему так поздно вернулся? Может быть, приходит домой усталым, травмированным? Может быть, он скрытен?

– Минуточку, миссис Лайтфут! – перебивает ее Чарльз. – По-вашему, женщинам надо бояться абсолютно всех мужчин? – Следует лающий смешок. – Но где же тогда справедливость? Разве я не прав? – Чарльз раскидывает руки и оглядывает коллег, ища поддержки.

– Нет, я имела в виду другое… – тушуется Беверли.

– Как насчет Санта-Клауса? – подначивает ее Чарльз. – Он ведь мужчина. Может, нам Господа Бога страшиться, поскольку и Он принадлежит к мужскому роду? А Пасхальный кролик – с ним тоже надо держать ухо востро?

Объектив смещается с Беверли на Чарльза. Ясно: это фиаско.

Беверли хочется схватить объектив руками, повернуть на себя, сообщить всей Калифорнии о маньяке. Пусть узнают о стреле в глазу, татуированных пальцах, дизайнерском пальто и чулках с подвязками – обо всех шокирующих, необъяснимых деталях. Ничего не выйдет. Шанс упущен, и теперь уже навсегда.

Вокруг Беверли суетятся ассистенты, отцепляют микрофончик, ведут ее сумрачными коридорами, выставляют прямо под ослепительное калифорнийское солнце.

– Всего хорошего, миссис Лайтфут.

Вот что бросил ей на прощание язвительный ассистент.

Он закрывает двери телестудии – и Беверли остается на безлюдной, залитой светом улице.

Услышав по радио песню «Битлз», я закружусь в танце.

Я съем яблоко, сняв кожицу единым длинным завитком, как меня научил папа.

Я надену мягкие тапочки, пошевелю пальцами в их уютном нутре.

Я не спеша пройдусь по супермаркету, осмотрю все товары, но возьму только гроздь винограда, номер «Вог» и бутылку холодного шампанского.

Я поглажу собаку.

Я устрою себе отпуск.

Я буду купаться в океане; погружусь с головой и увижу, как стремятся к поверхности пузырьки из моего рта; а потом, вынырнув, буду отфыркиваться от соленой воды.

Я сяду перед зеркалом и расчешу волосы.

Я испеку торт и пальцем соберу с блюда сахарную глазурь.

Я надену свежее белье.

Я буду хозяйкой своему телу, и солнце будет ласкать мне лицо.

Я отмоюсь от твоего запаха; вытравлю его из одежды.

Я снова буду вдыхать свежий воздух.

После эфира Беверли получила гору писем, пропитанных ненавистью. Вообще-то она давно отвыкла от корреспонденции. Ее прежние подружки, главным образом опрятненькие девочки-модели, давно этот бизнес оставившие, сочли невозможным продолжать с ней личное общение. Правда, открытками на Рождество поздравляют и доныне: чистая формальность, стандартный набор пожеланий, повод похвалиться повышением мужа, отпуском в Аспене[72], школьными отметками маленького Роберта. И никаких вопросов о жизни самой Беверли, словно и так ясно: кровавое пятно на ней – из категории несмываемых.

Но эти письма идут лавиной. Каждое из них Беверли вскрывает рано утром, так, чтобы дети не застали ее за этим занятием; терзает себя в тени древесных крон, пронизанных солнечными лучами. Прочитывает все до последней строчки, прижимает бумажный листок к горлу, как могла бы прижать нож.

Беверли, оказывается, мужененавистница; ей надо лечиться от ипохондрии. Она стерва, потому что настраивает женщин против мужчин, и справедливо было бы, если б она умерла в муках, как жертвы ее мужа.

Вот и мать говорит то же самое. «Расплата». «Заслуженное наказание». Как посмела Беверли ожидать чего-то иного?

Алиса нарочно приехала – сказать дочери, что своими спорными публичными заявлениями она подставляет под удар детей. Беверли парировала: разве не очевидно, что мужская жестокость опасна для всякой женщины; разве такое заявление может быть спорным? Алиса растерялась, замялась – и посоветовала Беверли реже читать газеты.

Сентябрь все тянется и тянется, время какое-то вязкое, будто непросохший клей. В зеркале Беверли видит только хитиновый покров себя прежней. Она ведь знала, что люди, заглядевшись на ее милую мордашку, охотнее покупают арахисовое масло и средства для уборки, вот и следила за собой, была элегантной. У нее выработалась осанка балерины – не зря она несколько лет позировала перед камерами. И куда подевалась эта девушка? На Беверли, сутулясь, смотрит жалкое, растоптанное существо.

Звонили Элси и Марго, утешали. Все вышло не так уж плохо, сказали они. Марстон, конечно, самодовольная скотина. А Беверли молодец – все-таки сумела высказаться. Правда, ее унизили. И посыл свой она не донесла. Но ведь старалась.

В отчаянии Беверли набрала номер Роджера, сообщила об инциденте в супермаркете – о том, что мистер Эплтон запасается сухими завтраками «Лаки Чармз», о том, как ей, Беверли, до мурашек жутко было находиться рядом с ним.

– Может, старик просто любит похрустеть сладеньким, – невозмутимо отвечал Роджер сквозь помехи на линии.

Беверли отняла трубку от уха, стиснула зубы. Как он может иронизировать – и вообще, и когда столько людей в опасности!

– Вот что, Бев: мужчина, которому перевалило за пятьдесят, без оружия не справится с молодой, спортивной женщиной, – продолжал Роджер: подозрения Беверли его определенно утомили. – Давай-ка завязывай с этим.

Беверли молчала.

– Пойми же, солнышко, – в трубке послышался вздох, – я не могу арестовать старика только потому, что у него слабость к сухим завтракам «Лаки Чармз».

Далее Роджер сообщил, что полиция тоже нащупала ниточки. Следствие признало вероятность связи между убийствами, появились подозреваемые – каждый со своим «багажом» жестоких действий и угроз в отношении женщин.

Расстроенная, обманутая в лучших ожиданиях, Беверли завершила разговор.

Шон Уилсон, как ей теперь известно, имеет алиби – это подтвердила его жена. Однако никакое алиби не объясняет, зачем Уилсон околачивался возле дома родителей Черил.

– Хестон навел справки, – позднее сообщила Элси. – Оказалось, Уилсон был без ума от Черил и еще двух девушек из ее клуба. Ходил смотреть, как они тренируются, посещал соревнования. Сам себя называл фанатом.

– Значит, он скользкий тип, если даже и не убийца, – фыркнула Марго.

Элси обещала и дальше «копать» с помощью коллег; заверила, что рано или поздно появится реальная зацепка, главное – не останавливаться. Но Беверли теперь хотелось одного: запереться дома. Пускай спертый воздух давит изнутри на оконные стекла, пускай сохнут заброшенные растения в цветнике – Беверли будет травить себе душу. Ее действия – «фортель», по выражению Алисы – принизили убитых женщин, а себя она выставила на посмешище. Оказала медвежью услугу тем, кого хотела уберечь от гибели. Да можно ли было так оплошать?

НА ДЕСЯТЫЙ ДЕНЬ после эфира Беверли прибирает в кухне (радио включено на полную громкость, голова немыта). Спохватывается: еще не заглядывала в почтовый ящик. В халате и шлепанцах – пусть соседи думают, что хотят, – Беверли выходит под ослепительное солнце. Слава богу, сегодня всего одно письмо; поток, наверное, скоро совсем иссякнет. Беверли косится по сторонам. Никаких любопытствующих, даже миссис Акерман не выгуливает свою таксу. Только мистер Эплтон плетется к крыльцу – наверное, после одной из редких вылазок. Беверли вскрывает конверт, разворачивает листок бумаги, готовая испить яду. Несомненно, она заслужила обвинения – все до одного.

«Уважаемая Беверли Лайтфут, – читает она, – я хочу рассказать про своего мужа».

Беверли смотрит на часы. Одиннадцать ноль пять. Встреча назначена ровно на одиннадцать, но Беверли медлит, не в силах вылезти из машины, переступить порог закусочной, где ее наверняка сразу узнают посетители. «Вот возьму и уеду», – прикидывает Беверли, но перед ней возникает сначала Диана Говард Мюррей в форменном фартуке, затем Сара Ганн с жезлом, который так и пляшет в ее ловких руках. И вот дверца распахнута, Беверли ныряет в предполуденный зной и спешит пересечь парковку.

Она выбирает самую дальнюю кабинку: отсюда видна входная дверь, и рядом туалет, куда в случае чего можно ретироваться. Из музыкального автомата слышна «Мечтательница»[73] в исполнении Бобби Дарина. Беверли ощетинивается. Эту песню, бывало, принимался насвистывать Генри, когда перехватывал Беверли, хлопотавшую по дому: обнимет и давай кружить во фривольном танце. Она закрывает уши ладонями.

Заказывает кофе для себя, спохватывается, говорит, что нужна еще одна порция. Ей хочется произвести хорошее впечатление.

Та женщина подписалась «Шэрон Фаррер», хотя, конечно, нет никаких гарантий, что имя настоящее. Весь вечер Беверли читала и перечитывала письмо, в каждой букве, в каждой строчке пыталась найти подвох, ловушку. Не нашла: нечто в словах Шэрон убедило ее, что корреспондентка искренна и безыскусна. На столике появляются две чашки кофе и сливки пополам с молоком в кувшинчике. Беверли не рассчитала, плеснула себе от души: кофе льется через край, приходится по-кошачьи, не беря чашку в руки, отпивать лишнее.

– А вы совсем такая же, как по телевизору.

Беверли вскидывает взгляд.

– Я – Шэрон.

Перед Беверли стоит женщина, чье лицо накрашено густо до комичности. Тени для век ярко-синие, румяна карамельно-розовые – кукла куклой. Для полного эффекта на женщине парик – белокурые локоны-спиральки. На плече она держит роликовые коньки, одета в стиле пятидесятых – в пышную розовую юбочку и такой же свитер.

– Извините, – слегка задыхаясь, с акцентом, который выдает уроженку Восточного побережья, говорит Шэрон. – Я прямо с работы. У меня перерыв, потом времени не будет – не отпустят.

Она садится напротив Беверли, продолжает:

– На роликах, конечно, быстрее передвигаешься, но, честное слово, в один прекрасный день я себе шею сломаю.

Шэрон берет салфетку, вытирает кофейную лужицу. Беверли глаз не сводит с коньков. Никогда она не видела, чтобы взрослая женщина каталась на роликах. Шэрон замечает ее изумление и принимается объяснять, краснея под своими румянами:

– Да просто я работаю в закусочной, которая на углу Мейс-стрит и Уильям-стрит. Мы, официантки, развозим заказы на роликах. А это вот – юбки дурацкие и парики – нас начальство носить заставляет.

Она дергает за кудряшки, снимает парик. Ее собственные волосы, примятые, свалявшиеся, у корней имеют мышино-серый цвет, а на кончиках сильно посеклись от пероксида. Шэрон пальцами кое-как взбивает волосы, жалкая в своих стараниях выглядеть более презентабельно.

– Ну да работа есть работа, верно? Вы не против, если я закурю?

Словами она так и сыплет. Похоже, нервничает. С Беверли то же самое – когда она в растерянности, поток слов не остановить.

– Знаете, я потрясена вашим поступком. Вы такую речь сказали по телевизору!

Шэрон щелкает зажигалкой, затягивается, почесывает голову накладными ногтями. Она явно старше Беверли, но есть в ней что-то совсем девчачье. Ее глаза не сфокусированы на собеседнице, лицо в морщинах, бледно-розовая помада почти съедена – остался только контур, словно губы обведены мелом.

– Можно еще кофе, а то мой остыл, – обращается она к официантке, затем продолжает: – Извините, я все болтаю и болтаю. Это от нервов.

– Спасибо, что написали мне, – мягко произносит Беверли.

Если в письме эта женщина не сгущала краски, должно быть, ей действительно страшно, и она жаждет получить объяснения. И сюда она пришла, наверное, после мучительных колебаний.

Шэрон по-птичьи наклоняет голову.

– А знаете, то, что вы сказали в телешоу, – не чепуха и не фантазии.

В эту минуту официантка ставит перед ними кофейник.

– Я вас слушала, слушала, и вдруг… – Шэрон хлопает себя ладонью по лбу, – в голове как щелкнуло что-то. Тогда я и решила с вами поговорить.

– Значит, ваш муж…

– Хэнк.

– Значит, Хэнк в последнее время вел себя странно? Расскажите об этом подробнее.

Шэрон опасливо оглядывается.

– Да тут все по пунктам, вот как вы говорили. – Она дует на горячий кофе. – И пропадает где-то допоздна, и отмалчивается, а чуть что – в боевую стойку. И еще у него вспышки ярости. И меня же дурой выставляет, когда я спрашиваю, где он был да почему в два часа ночи явился.

– Так-так.

Беверли кивает, хоть и через силу. Все перечисленное еще не делает Хэнка серийным убийцей. Может, у него просто интрижка на стороне. Может, ему и правда приходится работать допоздна.

– То есть это на него непохоже?

– Не то чтоб непохоже, – печально отвечает Шэрон, стряхивая пепел в пепельницу. – Он автомеханик; ему и раньше случалось работать чуть ли не по полночи. Притом он выпивает. Но он всегда был… агрессивный. – Шэрон переходит на шепот. – Злой он, в этом вся беда. Другое дело, что я, дуреха, жила будто с закрытыми глазами.

– Можете привести конкретные примеры?

– Он о женщинах плохо говорит: что они должны мужей ублажать, помалкивать, из дому ни ногой, а в доме – под ногами не путаться. Еще за детьми присматривать, дом держать в чистоте.

Беверли опять кивает, хотя не услышала ничего нового. В стране полно мужчин с такими вот устаревшими понятиями.

– Ему не нравится, что я работаю. Вот это все, – Шэрон указывает на свою розовую юбочку, на густо накрашенное лицо, на ролики, – он просто ненавидит. На днях прихожу, а он как глянул на меня – и погнал в ванную, чтоб я, значит, косметику соскребла. Не смыла, а именно соскребла.

Беверли чуть подается к своей собеседнице.

– А сам стоит, в зеркало наблюдает. – У Шэрон дрожит голос. – Мыла, говорит, не жалей, чтоб ни следа от туши не осталось. А мне куда деваться? Тру, тру… До жжения, до красноты кожу растерла – страшно взглянуть.

«Прости». Слово всплывает при слове «краснота», воспоминание – отчетливее некуда. Беверли брила Генри перед зеркалом. Очень аккуратно наносила пену, и они вдвоем смеялись, когда Генри выпятил подбородок и поджал губы. Затем Беверли взяла чистое лезвие и занялась щекой мужа. Ее движения были бережны, после каждого мазка она вытирала лезвие полотенцем, что висело над раковиной. Внезапно Генри вздрогнул, сморщился, шумно вдохнул. Беверли отняла руку. Несколько мгновений оба завороженно смотрели, как под белой пеной, вызывая ассоциации с распускающимся бутоном, проступает алое пятно.

«Прости. Прости, пожалуйста».

Беверли даже не успела увидеть, как взметнулась рука; не успела увернуться от сокрушительного удара в ухо. Ванная показалась ей пространством внутри звонящего колокола; затем настала глухая тишина.

– Вы считаете, что ваш муж опасен? – обращается она к Шэрон.

Беверли хочет помочь, только ведь мужчины – грубые, жестокие – каждый день не тем, так иным образом издеваются над своими женами и подругами. Им это сходит с рук, что очень плохо; но домашний тиран – еще не убийца. От показаний Шэрон их расследованию не будет никакой пользы.

– Он уже давно так со мной обращается, – произносит Шэрон после долгой паузы, глядя не на Беверли, а в свою чашку. – Просто я не задумывалась, что от него может быть вред и другим людям. А послушала вас – и словно по-новому на Хэнка взглянула.

– Если он вас бьет, заявите в полицию.

Беверли лукавит. У нее о полиции и мыслей не было, хоть она и понимала: нельзя делать с женой то, что делал с ней Генри.

– Он мне грозит, – Шэрон по-девичьи, даже по-детски хлопает глазами. – После скандала, после… после битья говорит: впутаешь копов – детям не поздоровится. Не жди, говорит, для них пощады, если мне выбора не оставишь.

При упоминании о детях у Беверли перехватывает дыхание.

– А еще… – Шэрон смотрит ей в лицо, взглядом ощупывает карденовский жакетик без воротника – и внезапно передумывает. – Да нет, пустяки.

– Продолжайте, прошу вас.

Ладонь Беверли ложится на ладонь Шэрон, и та, прежде чем стыдливо взять чашку, на миг сжимает пальцы Беверли. Жест совершенно интимный. Беверли потрясена.

– Знаю я, как в полиции глядят на таких вот незадачливых жен, – произносит Шэрон.

От ее притворного спокойствия Беверли становится стыдно. Вот у нее дорогая сумочка, и часики, и собственный дом в Берривью, с садом и бассейном, к которому прилетают птички, чтобы утолить жажду. Она смотрит на леденцовые ногти Шэрон, на ее руки, привыкшие к тяжелым подносам. Думает о том, что эта женщина каждый вечер обслуживает юных бездельников, которые, чтобы получить свои бургеры с картошкой фри, даже не изволят выйти из машины.

– Им дела до меня нет, – продолжает Шэрон. – Я для них дешевка, раз терплю такое житье.

– Шэрон, если вы сообщите, что ваш муж…

– Беверли, я вас очень прошу! – В ее голосе звучит мольба пополам с отчаянием. – Вы бы не посмотрели на моего мужа? Вы ведь разбираетесь…

– Даже не знаю. Едва ли я смогу…

– Тут не в одних побоях дело.

Беверли осекается, пристально смотрит Шэрон в глаза.

– Я кое-что нашла. – Шэрон тянется к сумочке. – И я читала заметку в «Сигнале».

По непонятной причине у Беверли учащается пульс. Кровь стучит в висках. Шэрон раскрывает ладонь. В ней поблескивает некая вещица – и Беверли вскрикивает, потрясенная.

Да, им с девочками придется взглянуть на этого Хэнка Фаррера.

За три часа по отделу модной одежды прошелся лишь один покупатель. Марго не злится, о нет: на улице адский зной. Действительно, не будешь ведь примерять костюм от Даги Миллингза[74], когда под мышками у тебя, как у рабочего-бродяги, темнеют потные пятна!

Босс уехал «за глотком воздуха»; это часа на два, не меньше. Он всегда так делает, если в универмаге тихо. Марго знает: сделать «глоток воздуха» можно, только оснастившись клюшками для гольфа, да под «Лонг-Айленд айс ти»[75] в количестве трех-четырех бокалов. Ну и на здоровье. Зато и она может расслабиться.

Марго садится на табурет, вполголоса подпевая группе «Лавин Спунфул»[76]. Здесь, за прилавком, специально для таких вот спокойных дней припрятана стопка журналов «Лук»[77]. Один из них Марго берет наугад, раскрывает на прилавке. Номер не свежий – выпущен несколько лет назад. Джеки Кеннеди в белых перчатках и розовом пальто, а черный шарф у нее на голове так и вовсе – закачаешься. Под фотографией надпись: «Жаклин Кеннеди задает тон в новом представлении о моде»[78]. Марго касается страницы, как будто хочет ощупью найти дорогу обратно, подхватить оброненные нити, что связывают жену политика, хэмптонскую светскую львицу – и вдову.

В первое время после свадьбы она была преданной женой, сопровождала Стивена, куда бы он ни направлялся – на дебаты, званый ужин или иное торжество, где ему предстояло держать речь. По ощущениям Марго, выступления мужа длились часами; она ждала за кулисами, с сигареткой; изображала внимание. Когда Стивен возвращался поздно, с головной болью, желая глотнуть виски и наточить топор для кандидата-соперника, Марго подносила ему стакан, массировала плечи, издавала положенные звуки. Она прекрасно умела держаться в тени, но, когда надо, становилась душой компании, радушной и общительной хозяйкой; зажигала вовсю, могла вскочить на стол и станцевать под возгласы «Давай, давай!».

Однако вскоре Марго заподозрила Стивена в измене. И даже не удивилась. Он же политик, притом хорош собой – так чего она ожидала? Стивен сделался замкнутым, изворотливым; охладел к Марго как к женщине. Вернувшись далеко за полночь якобы из офиса, забравшись в постель, он уже не хотел вести с женой долгих бесед, как раньше, когда головка Марго покоилась на его груди. Отошел в прошлое и секс на утренней заре. Теперь Стивен не отвечал на призывы Марго, бубнил, что ему нужно в душ, выбирался из-под скомканного одеяла. Марго отворачивалась, смущенная, какое-то время сонно шарила рядом с собой – место мужа было пусто. Наконец она сама отключалась. А к ее пробуждению Стивен успевал уехать; его подушка пахла мылом, ворох несвежей одежды лежал в бельевой корзине.

Так продолжалось, пока Марго не обнаружила кровавый след мужской туфли. Это был разрыв шаблона. Пятно помады на воротничке, женские трусики под задним сиденьем, флюиды чужих духов – вот на что настроилась Марго. А не на это. Не на кровь.

Сначала она хотела прямо спросить мужа: откуда взялся кровавый след, совпадающий по размеру с его ботинком? Потом передумала. Она проследит за Стивеном, узнает, чем он занимается, где его носит до четырех утра. Да, именно это Марго и сделает. Так на ее месте поступила бы всякая уважающая себя женщина.

Через несколько дней, под вечер Стивен сказал, что должен встретиться с организатором предвыборной кампании. Марго и бровью не повела, чмокнула его на прощание. В окно ей было видно, как Стивен сел в «Роллс-Ройс». Когда машина мягко тронулась и покатила по подъездной аллее, Марго выбежала из дома и запрыгнула в свой «Порше».

На трассе она держалась так, чтобы их со Стивеном разделяли две машины. Да, Марго обычно всеми силами привлекала к себе внимание – но сейчас ей хотелось, чтобы «Порше» стал частицей общего сверкающего разноцветного автопотока.

Когда «Роллс-Ройс» свернул с трассы, то же самое сделал «Порше». Вцепившись в руль, держа дистанцию, Марго следовала за Стивеном. Вскоре дорога сузилась, деревья по обеим ее сторонам росли все гуще. Других автомобилей не было; «Порше» катил сквозь безмятежную ночь.

Другая на месте Марго удивилась бы – почему это Стивен едет не к центру города, где назначена деловая встреча? Но Марго – она ведь не дура. Она не первую неделю подозревает мужа во лжи. И ей осталось только узнать его тайну.

Теперь они ехали через самый настоящий лес, густой и темный. Вот меж деревьев показалась водная гладь. Луна еще только восходила, и ее свет, касаясь черной матовой поверхности, рассыпался бриллиантовой шрапнелью. Видя, что дорога пустынна, Марго выключила передние фары. Какая надобность занесла Стивена в лес, чем он займется здесь, уверенный, что никто его не видит, и почему приехал ночью? Хвостовые огни «Роллс-Ройса» мелькали впереди; вот автомобиль свернул направо и был поглощен зарослями.

Из осторожности Марго сбавила скорость. Доехав до нужного поворота, увидела указатель: «Зона панорамных видов „СЕРЕБРЯНОЕ ОЗЕРО“». Название было ей знакомо, она только не могла вспомнить, в каком контексте его слышала. Во всяком случае, Стивен об этом местечке не упоминал. И не возил ее сюда.

Ну, если он, как озабоченный юнец, встречается здесь со своей любовницей, Марго ему причиндалы оторвет к чертовой матери!

Она повернула на грунтовую дорогу, что тянулась по берегу озера, сверкая бензиновой лужей. «Роллс-Ройс» был уже не виден, но Марго ехала по его следам, и гравий хрустел под колесами «Порше». Наконец открылось пространство размером с футбольное поле. У дальнего края стоял «Роллс-Ройс». Стивена нигде не было, и Марго решила, что он сидит за рулем, смотрит на воду.

Она ударила по тормозам, заглушила двигатель. Фары по-прежнему были выключены, так что, оставаясь невидимой для Стивена, сама она могла наблюдать за «Роллс-Ройсом» – и за другим автомобилем, если таковой появится.

Ночь выдалась душная. Марго опустила оконное стекло; сидела и курила под приглушенное уханье сов, скрытых в сосновых кронах. Спохватилась, заглянула под сиденье; бейсбольная бита, ее постоянная спутница, как всегда, была на месте.

Марго все ждала.

Стивен оставался в «Роллс-Ройсе».

Марго это надоело. Прирос он к сиденью, что ли? И другой машины нет как нет.

Раздосадованная, Марго вышла.

Сразу она попала в объятия бархатной ночи. Пригнувшись как можно ниже, бегом пересекла грунтовку под аккомпанемент своего колотящегося сердца, заглушить которое не могли для Марго ни шорохи в кронах, ни плеск воды. Вот «Роллс-Ройс», ослепительно-черный под луной, совсем рядом; Марго встала на четвереньки, сознавая всю нелепость ситуации. Если Стивен заметит ее, как она будет объясняться? Но она была не из тех, кто страшится выглядеть и вести себя нелепо. Короче, Марго подползла к «Ролсс-Ройсу» с тыла, выпрямилась и приникла к заднему окну.

Стивен сидел на водительском месте, откинувшись на спинку. Глаза его были закрыты, а брюки, к ужасу Марго, приспущены. Она напрягла зрение – может, темнота шутки шутит? Но нет: Стивен действительно занимался этим вот самым, его ладонь ритмично двигалась вверх-вниз.

Марго нырнула за багажник. Мысли пустились вскачь. Это что же, Стивен отъехал на столько миль от города, чтобы помастурбировать на парковке?

Марго встала в полный рост, но тут Стивен блаженно замер.

Марго бросилась бежать, уповая на один только спасительный мрак. Оглянуться она не рисковала, готовая в любую секунду быть схваченной за плечо неумолимой рукой. Она бежала, не помня себя; распахнула дверцу «Порше», прыгнула на сиденье, завела двигатель, рванула с места, отчаянно выкрутив руль влево и направив машину в гущу деревьев.

Она успела; уже из укрытия видела, как проехал мимо «Роллс-Ройс». Марго думала, что через несколько ярдов он остановится и даст задний ход, ожидала услышать хруст гравия, но этого не случилось. Когда хвостовые огни пропали из виду, Марго решила, что и ей пора выбираться на трассу.

Той ночью Стивен не вернулся домой.

Марго, сотрясаемая нервным ознобом, нашла пустыми и супружескую постель, и подъездную аллею. Усмирив нервы порцией виски, Марго забралась под одеяло; тут-то ее мозг и взялся просеивать воспоминания, и она сообразила, где и в связи с чем слышала о «Серебряном озере». Это было в прошлом году. Название локации не сходило с газетных полос. Перед Марго встали образы и лица, которые она видела на телеэкране, щелкая каналами. На парковке возле озера погибли двое старшеклассников – влюбленная парочка. Юноше убийца прострелил оба колена; беднягу обнаружили с перерезанным горлом на некотором расстоянии от машины – видимо, он пытался уползти, спастись. Его подружка лежала связанная на заднем сиденье: маньяк сначала задушил ее, а затем полоснул ножом по шее. Он так и не был найден. Не обнаружила полиция и мотивов преступления.

Корчась от страха, Марго гадала, зачем Стивену понадобилось ехать на место двойного убийства и почему он мастурбировал в машине.

Главную улику – фигурально выражаясь, дымящийся пистолет – Марго нашла только через две недели.

Из состояния ступора ее выводит звук, изданный дверью-вертушкой. Марго захлопывает журнал, вскакивает, включает улыбку на целый мегаватт, готовая услужить любому идиоту, которому приспичило заняться шопингом, когда плавится даже асфальт.

Вошедший поднимает глаза, но до Марго ему нет дела. Зато ее пронизывает дрожь, даром что взгляды скрестились всего на мгновение. Этот человек, с виду такой потасканный – волосы всклокочены, физиономия помятая, под глазами густая синева, какая бывает у запойных пьяниц, – почему-то кажется Марго опытным махинатором, от которого только и жди подвоха.

Марго наблюдает из-под полуопущенных век. Посетитель идет вглубь торгового зала, щупает кожаные куртки. Кожаные? Когда на улице адское пекло? Марго издает непроизвольное «кхе», когда мутный тип приближается к прилавку, держа на сгибе локтя бомбер в стиле Джорджа Харрисона.

Вот он положил куртку на прилавок, дыхнул бурбоновым перегаром.

Марго оформляет покупку, рискует сострить:

– Не жарковато ли для кожаных вещей?

– Я из дома только вечерами выхожу, – следует невозмутимый ответ.

Марго реагирует сухим смешком. Покупатель медленно поднимает глаза и, глядя ей прямо в лицо, саркастично улыбается.

Марго берет пакет, упаковывает бомбер под столь знакомым, оценивающим, ощупывающим мужским взглядом.

– Моя любимая куртка пришла в негодность, – сообщает покупатель, тяжко вздохнув. – Ну и вот…

Он передергивает плечами, кивает на пакет.

Марго уже не до усмешек. Его любимая куртка. «Под Битлов» одеваются только отъявленные зануды – надо же хоть чем-то вызывать к себе интерес.

Покупатель протягивает Марго кредитную карту. Раз у него есть кредитка, да еще компании «Американ Экспресс», значит, он точно не бродяга. Написано на ней «Р. ХЕСТОН»; имя на слуху. Марго вкладывает кредитку в импринтер; передавая чек Р. Хестону, замечает, что у него все руки в шрамиках от глубоких царапин. Может, он занят физическим трудом; ну а если причина совсем другая? В любом случае этому человеку необходимо принять душ.

– Хорошего дня.

Р. Хестон кивает и удаляется. Марго глядит ему вслед и выдыхает не прежде, чем Р. Хестон, миновав двойные двери, оказывается на улице.

Лужайка у дома Фарреров выглядит плачевно: качели с треснувшим сиденьем, ржавый мангал… Элси чувствует странное першение в горле. Впрочем, парадная дверь, на которую Элси поспешно перевела взгляд, недавно выкрашена глянцевой голубой краской, а на крыльце, в глиняных горшках, благоденствуют два оливковых деревца.

И не скажешь, что здесь живет маньяк.

Но разве такое можно было сказать о прежнем доме Элси? И какие вообще признаки у подобного дома – кто знает?

Когда Беверли объявила, что у них есть первая настоящая зацепка, Элси восприняла ее слова со скептицизмом.

– Если человек поколачивает жену, он еще не маньяк. Да и можно ли ей верить, этой Шэрон?

– Я тоже сомневалась – пока она не дала мне вот это.

Беверли, пошарив в сумочке, раскрыла ладонь.

Элси понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, на что конкретно она смотрит.

– Не может быть…

Элси склонилась над вещицей – изящным браслетом с тремя серебряными буковками, прикрепленными к тоненькой цепочке. ЧДИ. Черил Джин Иррера. Справившись с потрясением, выдохнула:

– Как браслет Черил Ирреры попал в машину этого Хэнка?

Ответить себе самой у Элси духу не хватило.

– Шэрон нашла браслет возле педали тормоза – так, по крайней мере, она сказала, – продолжала Беверли. – Браслет мог расстегнуться, когда Черил боролась с убийцей. Короче, девочки: надо побывать у него дома.

– А не лучше ли с этим браслетом пойти в полицию? – задумчиво спросила Элси.

Тогда Беверли сообщила об угрозе Хэнка: не впутывать копов, иначе и Шэрон, и детям несдобровать.

Беверли стучится в глянцевую голубую дверь. На пороге – женщина в халате цвета детской присыпки. Вид изможденный, над скулой разливается багровая чернота – созревает синяк. В уголках глаз – остатки туши, волосы пересушены частыми завивками. Марго от этого коробит. У нее на лице буквально написано: «Вот так бы взяла да расчесала эту паклю, замаскировала бы фингал тональным кремом».

– Спасибо, что пришли, дамы.

Шэрон почему-то говорит детским голоском, и Элси вспоминаются придыхания[79] Мэрилин Монро.

– Кошмарно выгляжу, извините. Времени не было: только-только Хэнка на работу проводила. Да и не могла я при нем прихорашиваться – он бы сразу неладное почуял.

Пальцы Шэрон непроизвольно касаются лица, и Марго тут же проходит в дом. Это в ее стиле: не смущать человека, не подавать виду, что заметила в нем слабину, будь он хоть робок, хоть пьян. Шэрон отступает, давая дорогу Элси и Беверли.

Так, как Фарреры, живут практически все семьи, чей доход никак не может дотянуть до приписываемого среднему классу. Стандартная планировка (три спальни); стандартные следы ежедневной рутины: немытая посуда в раковине, бейсбольные перчатки у двери, обувь всех сортов и размеров в прихожей. В кухне на столе женский журнал, раскрытый на рубрике «Письма наших читательниц».

«Дорогая Венди, что мне делать, если я подозреваю своего мужа в убийстве четырех женщин?» В воображении Элси Шэрон Фаррер именно так начинает свое письмо в редакцию.

Еще на столе – фотоаппарат, а рядом – упаковка пленки для мгновенных снимков.

– Это наш Питер недавно увлекся, – объясняет Шэрон. – Хочет после школы на режиссера учиться.

Элси с любопытством разглядывает фотоаппарат. Это «Полароид аутоматик 100», новенький, блестящий. Во всех журналах его рекламируют. Наверное, Шэрон и Хэнк работали сверхурочно, чтобы подарить сыну такую актуальную вещь. Элси становится стыдно: она воображала, будто супруги Фаррер вообще не могут себе позволить покупать подарки.

Шэрон ведет их дальше, извиняясь за беспорядок, теребя пояс халата и кивая по сторонам: вот здесь стену не успели покрасить, и вот здесь тоже. Туалетный столик в супружеской спальне ломится от косметики, на зеркале висят парики, возле кровати свалены журналы «для семейного чтения»: «Ридерз Дайджест» и «Беттер Хоумз энд Гарденз».

Женщины идут дальше по коридору, и Шэрон, указывая на две противоположные двери, сообщает, что это спальни ее детей.

– Вот тут у нас Джессика.

Шэрон распахивает дверь. Девочка лет восьми-девяти сидит на полу по-турецки, подперев кулачками щечки, – производит смотр целой когорте куколок-троллей с радужными волосами.

– Джесси, милая, скажи: «Здравствуйте, леди», – ласково просит Шэрон.

Девочка сверкает улыбкой, достойной рекламы стоматологического кабинета, и вновь обращает взор к пластиковым игрушкам.

Теперь очередь сына. Элси неясно, зачем им знакомиться с детьми Шэрон, ведь они пришли, чтобы поговорить о ее муже. Но женщины, имеющие детей, похоже, склонны демонстрировать их гостям, будто трофеи.

Шэрон прижимается ухом к двери, тихонько стучится.

– Питер?

Затем открывает дверь – и свет из коридора врывается в спальню.

Шторы задернуты. На кровати, лицом к стене, вытянулся юноша из тех, какие встречались Элси, когда она оканчивала школу, – то есть уже практически взрослый мужчина. Весь текстиль в этой комнате пропитан характерным запахом – так пахнет спортивная одежда после тренировок, так пахнет созревающая особь мужского пола. Элси подавляет порыв зажать себе нос. Со стен глядят киногерои. Вот неотразимый Шон Коннери рядом с Урсулой Андресс, щеголяющей в бикини, – постер к фильму «Доктор Ноу»; вот Дракула с кровавыми каплями на лице, которые для пущего эффекта подсвечены неоновой краской; вот Лолита в темных очках-сердечках. На полу возле шкафа еще одна пара бейсбольных перчаток, еще одна пара кроссовок. Шэрон спешит запихнуть их в шкаф. Саму Элси всегда пугала эта перспектива – прибираться за своих вероятных детей. Но хорошей матери, должно быть, беспорядок в комнате сына колет глаза.

Питер разворачивается, бурчит:

– Мам, давай ты просто выйдешь, а?

К облегчению Элси, Питер ни жестом, ни мимикой не ломает стереотип насчет подростков. Когда он рукой заслоняется от яркого света, Элси замечает: кисть забинтована. Надо будет спросить у Шэрон, что это за травма. Вдруг Хэнк и детей бьет, а не только жену?

– Извини, дорогой. Я только хотела, чтобы мои гостьи увидели, какой ты у меня красавец, – воркует Шэрон в манере всех любящих матерей.

И закрывает дверь сыновней комнаты: мол, посмотрели – и хватит.

В кухне она сразу берется готовить кофе.

– Питер расстался с подружкой, – объясняет Шэрон, наполняя молотым кофе кофеварку. – Уж не один месяц прошел, а он все страдает, лежит пластом. Ну да вы, девочки, знаете, каково это, когда сердце вдребезги.

– Хэнк поднимает руку на детей? – напрямую спрашивает Элси.

Может, надо было как-нибудь поделикатнее, но вопрос очень важный, учитывая повязку на кисти Питера. Если Шэрон не напрасно подозревает Хэнка, если из просто агрессивного мужчины он превратился в убийцу, значит, в опасности все члены его семьи.

– Мой Питер всегда за меня заступается! – Шэрон опускает глаза. – Дело известное: в таком возрасте каждый мальчик за мамочку стоит горой.

Элси воображает Питера в боевой стойке. Обменялись ли ударами отец и сын? Или Питер поранился при других обстоятельствах?

– А как насчет Джессики? – спрашивает Марго.

Шэрон принимается мотать головой.

– Никогда он Джесси пальцем не трогал. И не тронет: она – папочкина принцесса.

«Принцесса». Вот так и мистер Иррера называл свою Черил. Шэрон садится к столу.

– Хэнк – хороший отец. – (Произнесено так, будто Шэрон убеждает сама себя.) – Ну, почти всегда. Только порой… – Шэрон сглатывает. – Порой ему красная пелена будто глаза застит. Но мы уж знаем – в такое время подальше держимся.

– Шэрон, вы сказали, Хэнк от вас отдалился? – уточняет Беверли; меж тем ее пальцы непроизвольно барабанят по столешнице. – Больше времени стал проводить вне дома?

– А это ему работу хорошую предложили, – Шэрон разливает по чашкам кофе, сильно пахнущий карамелью. – Машины полицейские чинить. И очень кстати, а то дела у него плоховато шли в последнее время. Еще и кражи были из гаража – то запчасти пропадут, то бензин. А как подфартило, так Хэнк сразу духом воспрял. Словом, он сейчас трудится, чтобы семья держалась на плаву, – потому и дома бывает мало.

Элси перехватывает взгляд Беверли, вспоминает про эффект скороварки. Угроза банкротства, семейные неурядицы и прочие неприятности могут взять за горло человека, предрасположенного к насилию.

– Значит, все тревоги только потому, что муж работает допоздна? – с сомнением в голосе уточняет Марго.

– Не только. Еще кое-что изменилось, – размеренно и твердо произносит Шэрон.

Элси теперь как натянутая струна. Ей известно, каково это – чувствовать, что человек уже не прежний, но не понимать, что конкретно с ним не так.

– Извините, – мягко перебивает она, задетая тоном Марго, – просто нам нужна полная уверенность. – И обращается уже непосредственно к Шэрон: – Откуда ваш муж знает Черил Ирреру?

Шэрон молчит, постукивая по чашке розовыми, как леденцы, ногтями.

– Беверли мне рассказывала про эту девушку, но я, честное слово, ее имени раньше не слышала. Хэнк уж точно его не называл. Ума не приложу, где бы они могли пересечься. Черил вроде спортсменкой была?

– А как насчет услуг клининговой компании? – не отстает Элси. – Хэнк никого не нанимал убирать в гараже? Не был он, случайно, знаком с девушкой по имени Диана Говард Мюррей?

Шэрон качает головой:

– Нет, я не слышала от него про тех убитых девушек. Но Хэнку… – Следует пауза, от которой мороз подирает по коже. – Хэнку нравятся молоденькие. Только ведь он не один такой, верно?

Итак, Хэнк любит тех, кто посвежее. Не потому ли Шэрон выработала этот детский голосочек?

– Ваш муж когда-либо посещал проституток? – спрашивает Беверли.

Снова неловкая пауза. Шэрон глядит в пол, вздыхает.

– Мне кажется… – Не сразу она решается произнести это вслух. – Мне кажется, да, посещал. – Дальше она говорит, не поднимая глаз: – Он, конечно, ни в жизнь не признается, а только я нашла у него в комбинезоне целую пачку чеков из мотелей – этих, где оплата почасовая.

Марго поджимает губы.

– Хэнк тогда сказал, что ходит в тамошнюю сауну – мышцы расслабить после работы. – Шэрон касается лба, в смущении закрывает глаза. – Я, может, школу и не окончила, а все ж не такая дура.

– Ладно, – Марго берет ситуацию в свои руки. – Значит, нам надо посмотреть, где работает Хэнк.

– Вы же будете осторожными, правда? – Шэрон передает Элси флаер – рекламу автомастерской. За флаером тянет руку Беверли, просматривает его, хмурится.

– И последний вопрос, – говорит Элси. – Вы не помните, Шэрон, номер машины своего мужа?

Элси мчится, перескакивая через две ступеньки; на бегу, едва дыша, здоровается с соседкой – старенькой миссис Боровски; врывается в свою квартиру, лавирует среди книг, что заполонили гостиную и подступы к кухне, рушит их ровные высокие стопки.

Голова кружится от знакомого ощущения – что она, Элси, близка к разгадке, и от сопутствующих воспоминаний о смрадном подвале, о том дне, когда Элси поняла, что ее муж – убийца. Картины-образы подобны вспышкам. Обратный путь, проделанный так же, на четвереньках; единственная мысль – скорее прочь от этих свалявшихся волос, от клочьев материи, от вони. Альберт отсутствовал, и Элси, обойдя дом вокруг, проверив его внутри до последнего дюйма, заглянув в каждый шкаф, распахнула парадную дверь и оказалась на улице.

Она пошла – все вперед и вперед, не оглядываясь, не останавливаясь ни для какой надобности. Ее босоножки словно поглощали жар тротуара, и вскоре пальцы вспотели, а их мягкая кожа стала натирать. Элси ринулась через проезжую часть, не обращая внимания на поток машин. Не отреагировала, когда ей на спину легла ладонь какой-то немолодой женщины, когда прозвучало участливое «С вами все в порядке?». На пальцах ног между тем вздулись волдыри. Жжение было нестерпимо, но Элси не замедляла шаг еще в течение целого часа, пока не увидела автомобиль. Он стоял на перекрестке. Его красные и синие огни говорили сами за себя.

Элси взглянула на свои ноги. Между ремешками проступила кровь, запеклась на пальцах. На ум пришли свежие апельсины, аппетитные запахи. Элси шагнула на проезжую часть и направилась прямо к полицейской машине.

Элси и не снилось, что ее жизнь заполонят мертвые тела. Однако с тех пор, как она с Беверли и Марго ведет расследование, все ее мысли – только о трупах. Когда выплыли преступления Альберта, отец предупредил Элси, чего конкретно ей ждать в будущем. Это был их последний контакт – отец вскоре умер, а предупреждение пришло в форме письма, единственного листочка, принесенного почтальоном. Ни слова от себя, ни вступления, ни извинений – только цитата из пьесы Шекспира – одной из его любимых.

Тогда Элси восприняла послание как признак малодушия: после того, на что отец обрек семью, его не хватило даже на нормальное человеческое утешение – он процитировал чужие слова. Сейчас Элси понимает: на самом деле отец молил простить его. Месивший грязь под снарядами, ходивший в штыковые атаки, чуявший запах горелой человечьей плоти, отец до последних дней разбирался с трупами в собственной судьбе.

Копии «Опасайки» лежат там, где Элси их оставила: на журнальном столике, рядом с наполовину собранной эшеровской[81] головоломкой «Зигзаг». Стопка толстенная; Элси отдает себе отчет в том, что нужное имя так вот сразу не отыщется. Тем более что Фаррер мог ведь представляться и вымышленными именами, когда «снимал» девушку, когда делал с ней… то, что делал. А вот номер машины – он не солжет.

Из сумочки Элси выхватывает блокнот, быстро долистывает до сегодняшних записей, сделанных в кухне Фарреров. И начинает методично, одну за другой, просматривать страницы «Опасайки», передвигая палец вниз по столбцу с пометкой «Номера машин».

Есть! Это как щелчок в спине, когда на место встает один из позвонков.

Да, вот он, номер машины Хэнка Фаррера.

Элси переводит взгляд на соседний столбец, где каждый «нетипичный» половой контакт описан в подробностях, от которых стынет кровь.

Чем дальше Элси читает, тем сильнее ее мутит.

Дрожащей рукой она тянется к телефонной трубке.

Беверли в очередной раз прикладывается к бокалу с коктейлем «Виски Сауэр» и почти падает обратно на диван. Марго и Элси только что ушли, их голоса до сих пор звенят в стенах гостиной.

Элси проштудировала «Опасайку» и нашла-таки номер машины Хэнка Фаррера. Правда, имя там другое (что неудивительно); зато описание внешности не оставляет места сомнениям. Но самое пугающее – постельные предпочтения. «Эротическая асфиксия». Элси пришлось штудировать специальную литературу, и вот результат ее поисков: «эротическая асфиксия» – это когда во время близости партнер тебя душит, усиливая свое сексуальное удовольствие. Когда же Элси добавила, что в журналах, обнаруженных ею под матрасом супружеского ложа, со стороны Альберта, были как раз такие фото, три подруги укрепились в страшном подозрении.

Шэрон, во-первых, явно была на грани; а во-вторых, как еще объяснить наличие браслета Черил в машине Хэнка? Короче, все одно к одному: еще немного – и они выйдут на убийцу. Беверли это чувствовала, сознавая: хоть они и вычислили опасного хищника, неопровержимых улик против Хэнка у них пока нет.

В голове у Беверли полный сумбур, детали убийств переполнили разум. И от этого она на взводе, даром что физических сил не осталось. Беверли вздыхает, ее взгляд мечется, пока не замирает на одной конкретной книге. Взять ее с полки – или лучше не надо? Ответ известен, но любопытство быстро расправляется со здравомыслием. Беверли встает, подходит к полке, вынимает книгу с потертым корешком, не глядя, раскрывает точно на середине. Там, внутри – открытка. Беверли возвращается на диван. Ей достаточно просто увидеть этот почерк, чтобы по телу прошла теплая волна.

«Я познал полноту жизни, только когда встретил тебя».

Беверли поспешно прячет открытку среди страниц, откладывает книгу. Зачем, вот зачем она хранит такие вещи – напоминания о человеке, который сотворил столько зла? Но ведь эта открытка не убийцей написана! Ее прислал тот, кого Беверли полюбила, за кого вышла замуж, – а не кошмарный чужак в обличье Генри.

В висках пульсирует кровь, веки тяжелы. Беверли знает способ расслабиться; применяет его вечер за вечером, потому что мысли о Генри грозят взять над ней верх. Бенджамин и Одри в своих кроватках, в безопасности. Если получится поспать, факты сами собой упорядочатся. Совпадут детали головоломки, и Беверли проснется с готовыми ответами.

Она шарит за диванной подушкой, в тайнике, куда дети не залезут. Ее пальцы нащупывают плотную фольгу, и на свет появляется блистер. Беверли вынимает сразу несколько таблеток, запивает их виски.

И ждет. Сейчас разум выключится, сейчас ей будет дарован сон – блаженный, как отпущение грехов.

Когда, спустя некоторое время, она просыпается, в комнате уже темно. Ноет шея – Беверли отключилась в неестественной позе. Щеку саднит в том месте, где подсохла слюна. Уже наступило похмелье – отсюда и тяжесть в голове, и жажда. Беверли обводит комнату мутным взглядом. Вроде вещи на своих местах; тогда почему самый воздух пропитан тревогой?

Беверли вздрагивает – в холле какой-то шум.

Это хлопнула дверь.

Беверли не в силах шевельнуться. Звук повторяется. В ужасе Беверли видит на столе вазу – ту самую, которую она каждый вечер водружает на стопку книг, положенную, в свою очередь, на буфет, которым Беверли никогда не забывает забаррикадировать парадную дверь. А вчера вот забыла, потому что находилась во власти потрясения и душевной опустошенности.

Беверли вскакивает, бежит в холл. Опять этот звук, и теперь ясно, откуда он. Парадная дверь, открытая с минуту назад, еще слегка покачивается.

Тревога жжет каждый сантиметр кожи. Беверли мчится вверх по ступеням – ее легкие готовы лопнуть, голова гудит. Еще с лестничной площадки видно, что дверь в комнату Бенджамина открыта. Беверли бросается туда, уже зная, что найдет постельку пустой.

В панике она врывается в комнату Одри, сдергивает одеяло, выдыхает: ее дочь спокойно спит. Беверли подхватывает девочку на руки, игнорируя ее сонное недовольство, и спешит вниз.

Уже на улице Беверли озирается, но скорости не сбавляет. Неловко и больно бежать босиком по асфальту, в самое ухо хнычет Одри – но Беверли не остановится, о нет. У Бенджамина очередной приступ сомнамбулизма, но уйти далеко мальчик не мог. Он ведь совсем еще малыш.

Главное – не рассматривать иной сценарий: что Бенджамин не своими ножками покинул спальню. Беверли даже мысли об этом не допустит – не имеет права.

В доме напротив колыхнулись шторы. Ну конечно: Кристофер Эплтон бодрствует. У него телевизор вообще не выключается, в любое время дня и ночи окна подсвечены изнутри. Открывается дверь, и вот, пожалуйста – на крыльце возникает сомнительный сосед. Еще и спрашивает Беверли, в порядке ли она.

– Мой сын! – орет Беверли на старика. – Это вы его похитили?!

– Что? – Мистер Эплтон мотает головой, в недоуменном испуге таращит глаза.

– Он ведь еще ребенок! – в отчаянии выкрикивает Беверли.

Одри переходит на полноценный плач. Беверли, не помня себя, срывается с места. Девочка оттягивает ей руки, но времени терять нельзя.

Сколько она вот так бежит по улице, как еще не взорвались ее легкие, не подвело сердце, как ее ноги несут – Беверли не знает. Не помнит, как попала в незнакомый квартал, не представляет, на какое расстояние удалилась от дома, будто в тумане видит названия улиц. Может, она бегает по кругу; ей кажется, что улицы совершенно одинаковы. Дома, белые изгороди, дорогие автомобили превратились в одну смазанную спираль.

Беверли уже не различает, где право, где лево. Не слышит собственного дыхания. Не чувствует босыми ступнями шероховатостей асфальта. И вдруг, за бог весть каким по счету поворотом, видит свое дитя. Выдох облегчения столь глубок, что Беверли буквально складывается пополам. Ее мальчик стоит посреди дороги и внимательно смотрит в сторону одного из домов. «Бенджамин!» – зовет Беверли. Никакой реакции. Беверли поудобнее подхватывает Одри, снова пускается бегом – защитить, спасти сына. Почти падает на колени, обессиленная, в нескольких дюймах от Бенджамина, тянет его к себе свободной рукой, крепко прижимает к груди. Мальчик безучастен. Беверли прослеживает за его взглядом. Перед ней дом, почти неотличимый от ее собственного: то же крыльцо, такой же заборчик из белого штакетника, ухоженный садик, любовно выкрашенная парадная дверь. А над дверью, покачиваясь, висит на крюке мертвое тело.

Беверли сидит на крыльце дома, где жила Сара Ганн, убаюкивает дочь и сына, закутанных в одеяла. Она ждет полицию, ясно сознавая: все изменилось.

Спотыкаясь, Беверли поднялась на это крыльцо; звала на помощь, барабанила кулаками в дверь – будила родителей Сары. Мистер Ганн, выйдя на ее крики, увидев, что случилось в считаных ярдах от его спальни, издал нечеловеческий вой, так что Беверли едва сдержалась, чтобы не размозжить себе голову о стену. Мистер Ганн бросился к телу дочери – обмякшему, наряженному в стильное пальто-тренч (как и тело Дианы Говард Мюррей), за воротник подвешенному на крюке. В отчаянии, обливаясь слезами, отец пытался снять его, но Беверли, сама плохо соображая, как-то убедила мистера Ганна оставить попытки. Тело Сары – улика. Оно даст полиции необходимые зацепки. Поможет поймать мерзавца.

Теперь-то уж копы признают связь между убийствами. Пресловутый рисунок повторяется: модное пальто, постановочная сцена преступления. Элси пересказала подругам содержание записки, которую сантехник из Вентуры нашел у себя на ветровом стекле, – и сразу встала на место последняя деталь головоломки. «Я ПОДЦЕПЛЮ новую девчонку», – написал убийца, но Беверли не обращала должного внимания на его сленг любителя оплаченных плотских утех. До сегодняшней ночи не обращала.

Статьи о маньяке из Берривью появятся во всех газетах; о нем узнает вся страна. Да что там страна – весь мир. Беверли, Элси и Марго больше не будут действовать словно в вакууме, на пределе своих слабых сил.

Наконец появляются Роджер и его напарник Бейл. Этой ночью Беверли нетрудно держать дистанцию с Роджером, таить любовную связь. Обычно, когда Роджер рядом, Беверли так и подмывает прикоснуться к нему, прильнуть, чтобы он ее обнял; но сейчас она терпеливо ждет, пока он выразит соболезнования родителям Сары Ганн.

Шэрон умоляла не говорить полицейским о Хэнке. Что ж, ее страх понятен Беверли. Но понимает она и другое: против Хэнка слишком много улик.

Короче, Беверли надо остаться с Роджером наедине и рассказать ему все, что «накопали» они с подругами.

Когда их взгляды пересекаются, Беверли достаточно чуть повести подбородком, чтобы Роджер извинился и отошел в сторонку. Вслед за ним Беверли спускается с крыльца.

– Мы знаем, кто он.

Роджер округляет глаза и недоверчиво моргает, будто решил, что ослышался.

– Что?

– Я могу назвать его имя. Он жестокий, посещает проституток, и его жена считает…

– Господи, Беверли, о чем ты вообще?

– Говорю же: мне известно его имя, – размеренно повторяет Беверли. – Выслушай меня, а потом делай с информацией что хочешь. Пойми: скрывая имя убийцы, я подставляю под удар других женщин.

– Ты подставляешь женщин под удар? Бев, да ты СЕБЯ подставляешь! – Роджер повышает голос. – Додумалась – среди ночи труп караулить! Тебе дома надо сидеть.

Генри тоже приказывал ей сидеть дома – и вот что из этого вышло.

Хватит. Насиделась. Намолчалась.

Преступник почти у них в руках – у Беверли, Элси и Марго. И рук своих они теперь не опустят.

– Ну извини, если я пекусь об этом деле больше, чем полиция, – цедит Беверли.

У Роджера отвисает челюсть. Такого он не ожидал.

– Бев…

– Вы там бог знает чем заняты. Такое впечатление, что вообще не стремитесь его поймать. Не потому ли, что у Корнвелла другие подозреваемые, на разоблачение которых он не жалеет денег?

– По-твоему, я не хочу поймать убийцу?

Тон резкий: Роджер задет за живое. Беверли сглатывает. Не перегнула ли она палку? Но колебания длятся всего один миг.

– Бев, – сурово начинает Роджер. – Я каждое утро просыпаюсь с мыслью, что этот подонок мог убить за ночь еще одну девушку.

Беверли становится душно.

– Пока я чищу зубы, – продолжает Роджер, – меня терзает страх, что разбита очередная семья, чью дочь я, наверное, мог бы спасти – но не спас. Это мое бремя, Бев.

У Беверли пересыхают губы.

– Но я вынужден плясать под дудку Корнвелла – таково положение дел. Потому что Корнвелл, когда соберется на пенсию, назовет преемника.

Стыд накатывает обжигающей волной.

– Положение дел? – выкрикивает Беверли. – Ты не перечишь Корнвеллу, потому что боишься – вдруг он назначит своим преемником кого-то другого, а не тебя?

– Не надо утрировать, Бев. – Роджер качает головой, в голосе твердость. – Есть протоколы, я им следую.

– Хэнк Фаррер, – отчеканивает Беверли. – Ф-А-Р-Р-Е-Р. Теперь ты знаешь имя. И несешь ответственность.

Беверли открывает дверцу полицейского автомобиля, выходит. Отныне она под прямой угрозой. Убийца нанес удар всего в нескольких кварталах от ее дома; это тот же самый мерзавец, который подбросил ей свиную тушу, окровавленную, непристойно-розовую; намекнул: ты – следующая. Но Беверли не собирается сидеть дома, запершись, и покорно ждать своей участи. Завтра она продолжит расследование. Если полиция не намерена реагировать оперативно – действовать будут Беверли, Элси и Марго. Это – долг. Беверли его отдаст, сдержит обещание, остановит убийцу.

Тем же вечером Марго поворачивает ключ в засаленной замочной скважине и переступает порог тесной прихожей. Лампочка отбрасывает желтушный свет, видны пятна сырости на потолке, шелуха старой краски на плинтусах, ведро, назначение которого – собирать капли под прохудившейся водопроводной трубой. Со вздохом Марго перешагивает через ведро, идет по коридору к крошечной кухне. Включает радио, и в съемную квартиру врывается пронзительный голос Джеймса Брауна. «Это мужской мир»[82].

Подкапывает кран, действуя на нервы. Живот урчит от голода. Домовладелец так и не починил старую ржавую плиту, и Марго приходится достать из буфета единственный завалявшийся там продукт – пачку соленых крекеров, и намазать на них остатки масла.

Допустим, в эмоциональном плане Марго потеряла все-таки гораздо меньше, чем Беверли и Элси. Притом она умеет бодриться и вообще делать хорошую мину при плохой игре. Но это резкое падение – из статуса жены политика в статус арендаторши клоповника, которая пятничным вечером грызет крекеры в полном одиночестве… Поистине, с таким сложно смириться. Правда, глядя на Марго, о ее положении не догадаешься. Хвала Господу, на работе ей предоставлена скидочная карта – можно прилично одеваться в своем же универмаге. Но Марго никогда никого не впустит в эту вот конуру. Иначе ей придется признаться самой себе, сколь масштабны ее утраты.

Марго собирает пальцем крошки и выбрасывает картонную упаковку. Идет в спальню (до нее считаные ярды), распускает волосы. Достаточно ли у нее храбрости? Уже одиннадцатый час, а Марго договорилась встретиться с Марком на вечеринке в честь завершения работы над какой-то мутной постановкой, в которой он играет. С куда большим удовольствием она провела бы вечер на диване, под очередную серию «Деревенщины из Беверли-Хиллз».

Один взгляд в зеркало – и вот она, мама. Вернулась. Подкрашивается в прихожей перед выходом из дома, а Марго с младшим братом, сидя на кровати и болтая ножонками, таращатся на нее во все глаза. Мама натягивает потрепанное пальто, вдевает в уши сережки.

Столетиями женщины подстраивались под вкусы мужчин. Так же поступала и мама. Так поступают все знакомые Марго. А ее саму бесит, что мужчины – в редких случаях милые, как правило, заурядные, порой глупые, иногда смертельно опасные – имеют над женщинами такую власть.

Зато Марго никогда не угождала мужчинам.

Стивен в конце концов себя выдал. Забыл про осторожность. Стал жертвой собственной жажды славы и блеска, которых не сумел добиться на политической арене.

Марго помнит, как они завтракали в тот день. У нее подгорела яичница, и Стивен пошутил: дескать, прощаю, очень уж ты с утра свежа и хороша. А ей хотелось плюнуть прямо в желток в его тарелке. Она уже знала, кто ее муж: она видела кровавый отпечаток, застукала Стивена за мастурбированием на месте двойного убийства. Она лишь не имела улик. Пока не имела.

Стивен сказал, что у него дела в центре города. Это было странно. Бдительность он утрачивал, что ли – даже не оглянулся, не видел, как Марго запрыгнула в «Порше» и покатила за ним, причем не в Саутгемптон, ближайший город, а в Риверхед, до которого был час езды.

Там, в Риверхеде, Марго остановила машину и дальше шла за Стивеном пешком. Он – святые небеса! – успел повязать шарф. «Уж не один ли из моих?» – подумала Марго и едва не зашипела, вообразив, как Стивен роется в ее одежде.

Ей пришлось заскочить в два-три магазина, нырнуть за два-три угла. Стивен все шагал; казалось, он просто гуляет, но Марго знала: неспроста его занесло в этот город.

Наконец, свернув в переулок, он направился к телефонной будке. Транспорта здесь почти не было, и Марго остановилась, наблюдала с приличного расстояния. Вот Стивен выудил из кармана десятицентовик, вот завязал себе шарфом рот и нос. Набрал номер, что-то сказал сквозь шарф. Повесил трубку, выглянул из будки, оценил обстановку и лишь затем вышел.

С чего бы это политику звонить из телефона-автомата?

Марго выждала несколько минут и продолжила слежку, но сначала вынула из кармана кашне, повязала на голову и вдобавок, опасаясь быть узнанной, надела огромные солнцезащитные очки.

Стивен же дошел до почтового ящика, расстегнул пиджак, достал конверт и, оглядевшись, сунул его в щель.

Когда Стивен исчез из виду, Марго метнулась к ящику, дернула. Проклятье. Конструкция[83] не позволяла сунуть в ящик руку. Марго бросило в жар. Она осмотрелась. Во что бы то ни стало ей нужно узнать, что в письме Стивена, проверить, не связано ли оно со звонком из телефона-автомата и с «Серебряным озером».

И Марго, придерживая концы шарфа, сталкиваясь с прохожими и не обращая на это внимания, бросилась обратно к машине. Весь путь она проделала бегом. Выхватила из-под сиденья бейсбольную биту и поспешила к почтовому ящику. Туфля свалилась с ее ноги, шарф развязался и желтым облаком летел над плечами. Марго начала размахивать битой, еще не достигнув ящика; впустую молотила воздух. Наконец обрушила удар на стальную дверцу.

Собрались любопытные, глядели, разинув рты; Марго все дубасила и дубасила, хотя результатом были ничтожные вмятинки на стальной поверхности.

Прохожие сдерживали смех, тянули за руки детей, чтобы поскорее миновать Марго, которая продолжала расправу, несмотря на боль в руках.

На очередном ударе она издала гортанный крик.

– Да вызовите же полицию! – сказал кто-то за ее спиной.

«Вот именно, – подумала Марго. – Вызовите полицию. Может, копы достанут треклятое письмо».

С воплем она вновь обрушила биту на почтовый ящик. Пусть ее принимают за сумасшедшую – ей плевать. У нее наметился прогресс. Сталь поддается, щель покорежилась – сейчас расширится, и можно будет сунуть туда руку. Еще несколько ударов – и бита отброшена. Марго едва дышит, шиньон сбился на бок. Ладонью она утерла губы, размазав алую помаду.

Вот ее рука нырнула в щель. Но до писем не дотянулась.

С усилием Марго просунула руку глубже, по самое плечо.

Есть!

Под пальцами зашуршала бумага. Марго ухватила столько конвертов, сколько смогла, вытащила, швырнула на тротуар.

– Что это вы, деточка, такое ищете? – обратилась к ней старушка.

– Конверт с почерком моего мужа, – выдохнула Марго, не отвлекаясь от своего занятия.

Не обнаружив каракулей Стивена, она полезла в ящик за новой порцией. И эти конверты тоже легли перед ней на землю, и Марго стала их переворачивать надписями кверху, пока не добралась до самого маленького, из коричневатой бумаги. Почерк был не слишком похож на Стивена, но нечто в размашистых «Т» вынудило ее остановиться именно на этом конверте.

Марго взяла его, поднесла к лицу. Обессиленная, оперлась на изувеченный ящик. Письмо было на имя редактора «Нью-Йорк таймс». Марго вскрыла конверт, извлекла листок бумаги, который позднее предъявила полицейским. Она скользила глазами по строчкам, страшась увидеть облеченным в слова то чудовищное, что уже было ей известно. Выцепила фразы: «Зона панорамных видов», «перерезанное горло», «простреленные коленные чашечки». Прочла другое признание – о расправе над целой семьей, о еще нескольких перерезанных глотках. Но, разумеется, Стивен в конце свое имя не поставил.

Этим письмом он насмехался над полицейскими, которые его до сих пор не выследили. Но для Марго оно стало тем самым доказательством.

Так что да: мужчинам даны сила и власть. Зато Марго Грин легко берет над ними верх. И то же самое умеют Элси и Беверли, и их троих, ведущих расследование, никому не удержать.

Марго тянется к сумочке и надевает пальто.

Ночь безоблачная; при полной, идеально круглой луне блестят крыши. Беверли и Элси ведут наблюдение за автомастерской. Они ссутулились на виниловых сиденьях, чтобы казаться максимально незаметными. Увы, розовый «Бьюик» Элси едва ли подходит конспираторам. Впрочем, Элси остановила его в относительной тени, за могучим стволом финиковой пальмы. Беверли то и дело вытягивает шею, напрягает зрение. Перед поднятыми массивными воротами ржавеют знаки, рекламирующие моторное масло фирмы «Кендалл»; в глубине видны автомобили, установленные на домкраты; по стенам развешено множество других инструментов, и Беверли вспоминается крюк, на котором покачивалась мертвая Сара Ганн.

Сам Хэнк ходит из угла в угол. Даже на таком расстоянии слышно, как стучат его рабочие ботинки со стальными подковками на мысах; даже в машине ощущаются флюиды взвинченной враждебности, которые испускает это мощное тело. Нечто подобное Беверли однажды уловила в зоопарке, перед клеткой с каким-то хищником из семейства кошачьих. Уже поздно; они с Элси не думали, что Хэнк столько времени пробудет в мастерской. Хотя Шэрон ведь сказала: ему ни один заказ не лишний. Все по их теории: убийца испытывает финансовые трудности.

От внезапной вспышки подруги вздрагивают. Заднее стекло залито белым светом – это приближается автомобиль.

– Какого черта? – шепчет Беверли.

Элси глядит сквозь слепящий свет.

Дело к полуночи; они никому не говорили, куда собрались. «Может, это полиция? – думает Беверли. – Может, копы все-таки решили заняться Хэнком Фаррером?»

С тех пор как Беверли обнаружила тело Сары Ганн, спать она не может вовсе. Долгие ночные часы она проводит над письмами, которые после ареста Генри получила от женщин, чьи мужья попали в тюрьму за насилие и человекоубийство. Какие разные истории! Муж учительницы начальных классов ворвался с охотничьим ружьем в продуктовый магазин, устроил стрельбу. Муж домохозяйки похитил ребенка – девочку, и два месяца держал ее в лесной хижине… По-разному эти женщины и узнавали о делах мужей. Иногда самым банальным образом – просто обнаружив, что на банковском счете ни цента, или что муж на целые часы пропадает с работы. Одна женщина застала своего благоверного на чердаке – сквозь дырку он наблюдал, как занимаются любовью соседи…

А вот что повторялось в их письмах, так это вопрос к Беверли: она-то сама подозревала неладное?

Несомненно, прослеживались общие для преступников черты характера, особенности поведения, жизненные обстоятельства: насилие, перенесенное в детстве, задержки на работе, уклончивые ответы женам. Все это записано в альбоме. Но под шаблон подходили не все убийцы. Среди них попадались нежные отцы, состоятельные бизнесмены, даже академики, отмеченные наградами… Многие женщины обращались за помощью к представителям власти, но их просьбы были проигнорированы по разным причинам: не тот район, не тот цвет кожи, не та сумма на счете… Почти всем пришлось потом, после суда, вместе с детьми уехать в другой город или даже в другой штат, куда за ними не тянулась бы дурная слава.

Эти женщины теперь вечно будут начеку – ведь их начали пичкать ложью, когда они еще играли в куклы, тешились слащавыми песнями и собственными наивными упованиями. «Ты будешь любима, – внушали им. – Главное, веди себя как подобает, не лезь куда не надо, не допускай на талии – лишних дюймов, в голосе – лишних децибел. Тогда будешь любима. Тогда не попадешь в беду».

Беверли возвращается к наблюдению за автомастерской. Хэнк Фаррер подходит по всем статьям: скрытен, отчужден, непредсказуем, физически силен, пользуется услугами проституток, имеет доступ к целому ассортименту автомобилей. Притом живет в самом центре условного круга, очерченного убийцей для своих злодеяний. Наконец, в его машине найден браслет. Нужно следить за Хэнком, но только с безопасного расстояния.

Автомобиль, так их напугавший, приблизился, полыхнул желтизной. Да это же такси. На асфальт ступает голая нога, обутая в туфлю на высоком каблуке.

Женщина спешит к розовому «Бьюику», «светит» ярко-красным платьем. Открывается задняя дверца – и Марго ныряет в салон, сразу наполнив его ароматом «Диориссимо».

– Я думала, ты на свидании, – шепчет Беверли.

– Не могла же я вот такое пропустить, – так же шепотом отвечает Марго. – Ну что, грохнул он еще кого-нибудь?

Элси громко прищелкивает языком.

– Пока ничего подозрительного, – отвечает Беверли. – Мы тут с тех пор, как стемнело. Вот сидим, смотрим. Видели только, как уезжал Питер Фаррер.

– Что? Сынок? Чем он тут занимался, интересно?

– Не иначе, отцу помогал.

– Значит, Пероксидная Мочалка не все нам рассказала.

– Марго, ради бога… – вскидывается Элси.

– А что такое? – Марго невозмутима. – Она же волосы пероксидом осветляет, а пероксид на мозги плохо действует.

Беверли машет рукой: мол, тише вы. Хэнк опустился на колени, меняет колесо; видно, как играют под кожей мускулы. Вне всякого сомнения, этот человек обладает большой физической силой. Беверли нетрудно представить, как он подвешивает на крюк одно мертвое тело, другое везет на тачке по обширному полю для гольфа; как нагоняет юную спортсменку, которая пыталась спастись бегством. Из транса Беверли выводит шепот Марго – она требует включить радио.

– Ты в своем уме! – возмущается Элси. – Мы, вообще-то, в засаде сидим. Наблюдаем за серийным убийцей – а тебе приспичило послушать, как блеют «Бич Бойз»?

Марго досадливо присвистывает, откидывается на спинку сиденья. В тишине проходит около часа; ночь вязкая, как смола.

Беверли подавляет уже не первый зевок. Элси, не мигая, смотрит на ворота.

– А мы не ошибаемся насчет этого Фаррера? – не выдерживает Марго. Ей вообще тяжело хранить молчание и неподвижность. – Кажется, он занят тем, чем обычно заняты автомеханики. Никого на крюки не подвешивает.

Беверли коробит подобная черствость.

– У нас есть против него улики, кроме браслета? Можем мы обвинить его в трех других убийствах? – снова – и на этот раз резонно – спрашивает Марго.

– Генри сказал, что убийца – непременно женоненавистник, – отвечает Беверли. – Он мстит женщинам – может, мать была к нему холодна, или у него в постели не получалось…

В «Бьюике» теперь ледяное молчание. До Беверли доходит: она себя выдала. Это все от переутомления, от напряжения нервов; вот кошмар. Отыграть бы назад, забрать слова обратно. Или распахнуть дверцу и выскочить вон.

– Ты говорила с Генри? – Элси ушам не верит.

Беверли, как рыба, беззвучно открывает рот.

– Ничего подобного, – вступается Марго. – Бев, скажи ей, что не было этого.

Беверли оборачивается к заднему сиденью. Перемена в лице Марго, осознавшей, что правду скрывали и от нее тоже, происходит на глазах Беверли.

– Как ты могла? – Марго почти визжит, хотя все еще боится поверить. – Ты с ним в одной комнате находилась, что ли?

– Я надеялась, он нам поможет, – спешит оправдаться Беверли; ее пугает напряженная поза Элси. – Ведь столько поставлено на кон! Вот я и подумала: Генри наверняка знает, что в головах у… у таких, как он…

Беверли взглядывает то на Элси, то на Марго, ждет – вот сейчас подруги смягчатся, поймут, что она правильно сделала, отправившись на тюремное свидание.

Однако Марго лишь усмехается.

– Когда только ты, Бев, перейдешь в разряд позвоночных?

– Мы ведь условились, – вкрадчиво начинает Элси. – Мы втроем решили, что видеться с бывшими значит топтаться на месте; а нам надо жить дальше. Как же наш пакт?

От чувства вины у Беверли начались спазмы в животе. Она подвела подруг; но ведь она вправе навещать бывшего мужа, когда пожелает, – разве нет? Это было ее решение. Элси и Марго необязательно знать, что теперь Беверли горько раскаивается, что с того дня ее мучают кошмары. Достаточно закрыть глаза – и память, которой неведомо сострадание, подсовывает ряд пустых стульев вдоль стеклянной перегородки, терзает ощущением превосходства, которым от Генри буквально разило.

– Нет, ты нам ответь: как ты до такого додумалась? – не отстает Марго. – Ты хоть понимаешь, что он, даже сидя за решеткой, держит тебя под контролем? Стыдись, Бев!

– Он – отец моих детей, – лепечет Беверли. – Вот вы с Элси бездетные, поэтому…

– А ты нас бездетностью не попрекай! – вскидывается Элси. Такой яростной вспышки Беверли от нее не ожидала. – По-твоему, если мы детей не хотим, так уже и не понимаем, что значит быть женщинами?

– Я не это имела в виду. – Беверли мотает головой. Мысли путаются – так силен страх потерять подруг.

– Да как ты вообще на него смотрела после всего, что он сделал? Не тошно тебе было?

– Говорю же: я подумала, что он поможет нам сузить круг подозреваемых!

Теперь Беверли злится: по какому праву подруги ее осуждают? Она ведь переступила через себя ради общего дела.

– Это только ты, Марго, у нас вся такая безупречная.

Вышло недостойно; Беверли это и самой понятно. Элси цепенеет.

– Ну вот и обвинения посыпались, – ерничает Марго.

– Ты ставишь себя выше нас, потому что случившееся тебя вроде бы не задело, – парирует Беверли.

Все, они ее довели. И, как крыса, загнанная в угол, она будет кусаться – иного выхода нет.

– Твой муж из-за тебя покончил жизнь самоубийством, а тебе трын-трава.

– Беверли! – предостерегает ее Элси.

Но Беверли уже не остановить. Паника взяла над ней вверх; она сама не понимает, что говорит.

– Ты, Марго, меня размазней считаешь, потому что я испытываю тревогу и страх; потому что вообще сохранила чувства.

Марго каменеет лицом.

– Но сама ты застряла на этапе отрицания! Потому и бегаешь по тусовкам, и шуточки у тебя циничные.

– Это я-то – на этапе отрицания?

Голос Марго пронзителен. И громок. Слишком громок.

– Про отрицание не тебе говорить, Бев. Кто до сих пор носит обручальное кольцо – я, что ли?

– Это чтобы на меня смотрели с уважением.

– С уважением? Да ты, как пиявка, в своего Генри вцепилась – а ведь он семь женщин убил! Какое тут может быть уважение, когда ты до сих пор не сняла с холодильника фотку с его мерзкой рожей?!

– Что?

– Мне Элси сказала. Она сама видела. Это недостойно, Беверли. Твой бывший – убийца.

Элси ерзает на сиденье.

– Я не сплетничала. Я только…

– Допустим. Зато я, по крайней мере, не сплю со всеми подряд, лишь бы не думать о бывшем муже.

Слова Беверли бьют наотмашь.

– Мы-то знаем, чего – точнее, кого – ты на этих своих тусовках ищешь. Если бы ты не была такой…

Марго делает резкий выдох и распахивает дверцу машины.

– Куда ты? – шипит Элси, но Марго уже хлопнула дверцей, уже ковыляет прочь на своих каблучищах.

Боковым зрением Беверли улавливает движение в автомастерской. Поворачивает голову и видит Хэнка: черный силуэт на фоне подсвеченного квадрата распахнутых ворот. Хэнк вытирает ветошью свои мощные руки, в то время как взгляд, пошарив среди теней, обнаруживает розовый «Бьюик». Догадавшись, что за ним следят, причем уже давно, Хэнк приходит в ярость.

– Проклятье! – вырывается у Беверли.

Она почти сползает под сиденье, молится: только бы он не разглядел их лиц.

– Элси! Верни ее в машину!

Элси опускает оконное стекло, зовет подругу. Нужно спешить. Увы, каблуки не помешали Марго отойти на приличное расстояние, и шепот Элси ей не слышен. Беверли взглядывает на ворота, но Хэнк там уже не маячит. В глубине мастерской исчез, стало быть. Наверное, у Элси всего несколько секунд, но она распахивает дверцу и кричит «Марго! Марго!».

Хэнк между тем снова появился; он шагает к шоссе, вытянув вперед правую руку.

– Если вы, мать вашу, надумали еще что-нибудь отсюда спереть, радуйтесь, что не успели!

– Боже! – выдыхает Беверли. – Может, руки вверх поднимем, а?

Элси так и делает. Хэнк приближается; теперь видно, что он держит ружье.

– Поехали! – выкрикивает Беверли.

Элси нашаривает ключ зажигания, но дрожащие пальцы не слушаются.

– Заводи, Элси! Он вооружен!

– Сама вижу!

С третьей попытки ключ удается повернуть. Двигатель завелся, но заодно с ним включилось радио, и в ночную тишь врываются ритмы «Калифорнийских девчонок»[84].

Хэнк уже в считаных футах; он вскинул ружье. Наверное, с такого расстояния ему видны лица Беверли и Элси. Только бы он не разглядел их в деталях, только бы не запомнил номер «Бьюика», только бы не бросился в погоню.

Шорох шин ударяет по нервам; «Бьюик» срывается с места, мчит по следам Марго. Беверли изловчилась, дотянулась до задней дверцы, открыла ее.

Вот они поравнялись с Марго.

– Живо садись! – кричит Беверли в открытое окно.

Марго оглядывается. Ей предстает та же картина, которую Беверли наблюдает в зеркале заднего вида: верзила Хэнк на проезжей части, с ружьем, нацеленным прямо на «Бьюик». Марго наклоняется, почти вкатывается на заднее сиденье. Она еще не захлопнула дверцу, а шины снова взвизгнули, и «Бьюик» несется прочь от Хэнка – полного подозрений, разъяренного, гораздо более опасного, чем когда-либо прежде.

– Заколота ножом в ванной. – Пол Хантер вынимает изо рта сигару, испускает вздох столь глубокий, что вокруг него образуется целое облако дыма. – Не дай бог такую смерть принять.

Конференц-зал в редакции «Сигнала» пропах несвежим кофе. Сотрудники отдела новостей, которые с вечера по домам не расходились, вызваны на раннюю планерку, и теперь толпятся, потные, ошалелые, у стола Хантера. Впитывают каждое слово, строчат в блокнотах. А Элси, красная от смущения, притаилась у двери. Услышанное от босса отдается в ее ушах зловещим колокольным звоном. Элси едва держится на ногах, она устала не меньше, чем репортеры, отвечающие за криминальную хронику, – главным образом оттого, что ночью ее чуть не застрелил один из главных подозреваемых.

Элси пытается принять тот факт, что они с подругами ошиблись насчет Хэнка, несмотря на его поведение, несмотря даже на улику. Если эта новая девушка была убита у себя дома, в ванной, тем же маньяком, который умертвил Сару, Эмили, Черил и Диану, и, если преступление совершилось нынешней ночью, значит, Хэнк тут ни при чем. Он ведь работал – машины чинил. И ни с кем не вступал в контакт. Тем более что место убийства – в часе езды от его мастерской. Если только…

– В котором часу погибла эта девушка?

Все, как по команде, оборачиваются к Элси. Хантер вскидывает брови, но все же сверяется с записями.

– По словам шефа полиции, звонок поступил вскоре после того, как пробило полночь.

Проклятье.

Полночь. В это время Элси вела наблюдение. Хэнк из мастерской не отлучался – то есть не несет ответственности за эту смерть.

– А мы точно знаем, что действует один и тот же преступник? – в отчаянии спрашивает Элси.

– Смотрите, кофеварка сегодня фонтанирует версиями, – бросает Хестон, не оборачиваясь.

Но Элси уже видела, что у него в глазах полопались сосудики.

– А вы, похоже, ночь не дома провели, Хестон? – усмехается Элси.

Остальные затаили дыхание: что-то будет? Хестон делает резкий разворот вместе со стулом. Глаза его сверкают.

– Элси, – предупреждает Пол Хантер, – так нельзя. Хестон старше вас по должности.

– И вообще не обязан отчитываться перед каждой секретаршей, – цедит Хестон.

– А вы полегче, – одергивает его Хантер. – Я тут хамства не потерплю.

Слышится сдавленное хихиканье.

– Шеф полиции абсолютно уверен, что эти убийства совершил один и тот же человек, – отчеканивает Хантер, чтобы отвлечь внимание от конфликта. – Примем эту версию. Хестон, ваша задача – узнать побольше деталей.

Хестон медленно, со скрежетом разворачивает стул, склоняется над столом.

Коллеги забирают свои блокноты и ручки, направляются к выходу. Элси медлит. Хантер уже уткнулся в рукопись, подчеркивает там что-то красными чернилами.

– Желаете объяснить, что это было? – осведомляется Хантер, не отрываясь от своего занятия.

Элси стискивает зубы.

– У Хестона все руки в царапинах. Вот я и подумала: кто это его так поранил?

Нет смысла ходить вокруг да около. Элси заметила царапины еще несколько недель назад – в тот день в редакции впервые появилась Пэтти. А на позапрошлой неделе, когда они с Пэтти обсуждали убийство Сары Ганн, Хестон, вернувшись из туалета, принялся мазать руки какой-то мазью. С тех пор он нечесан, небрит, неразговорчив. А вдруг царапины – это свидетельства самозащиты? Притом Хестону известны все детали убийств – откуда, спрашивается? И он постоянно опаздывает на работу – не потому ли, что по ночам его где-то носит? Где? И чем он занимается?

– По-моему, Элси, это не ваше дело. Хестон взрослый человек.

Элси вздыхает и уже собирается уходить, но передумывает.

– Как ее имя, мистер Хантер?

Босс поднимает глаза. Видно, что терпение его на исходе.

– Как имя убитой девушки? Что о ней вообще известно?

– Вы про номер пять?

Элси против воли издает рык.

– Эти девушки – реальные люди. – С ее стороны, конечно, дерзость, но Элси должна высказаться. – Люди, а не статистические единицы. Нам надо больше о них писать – о том, какими они были. Они этого заслуживают.

Элси знает, что права. Мало того, что убийца отнял жизни – так еще все внимание в газетах ему одному. Нельзя допустить, чтобы именно об этом мерзавце помнили, а о его жертвах забыли: так нечестно. Только Хантера, пожалуй, этим не проймешь.

Элси расправляет плечи. Хантер проглотит пилюлю, надо только подсластить ее.

– Вдобавок подробности о жертвах помогли бы нам поймать преступника.

– Элси, – Хантер снимает очки, трет переносицу. – Это не наша работа – преступников ловить. Наша работа – собирать данные и подавать их публике в удобоваримом виде.

– Я просто подумала… – Элси медлит. – Я подумала, читательский интерес возрастет, если мы расскажем о том, как и чем жили жертвы убийцы.

Несколько мгновений Хантер молча таращится на Элси, затем переводит взгляд на дверь. Ясно, что он хочет сказать.

– Пятьсот слов о погибших, – бросает он вслед Элси, и она останавливается как вкопанная. – С вас текст на полстраницы. Справитесь – поместим в рубрике «Происшествия».

Ликующая улыбка появляется сама собой – но Хантеру ее видеть незачем.

Элси откашливается.

– Я приступлю к работе прямо сейчас.

– И вот еще что…

Элси оборачивается.

– У жены Хестона есть кот, который Хестона терпеть не может. Впрочем, как и мы все.

Позднее, у Беверли дома, Элси рассказывает о статье. Пятую жертву звали Кейт Маккензи; она была очень одаренная, занималась конным спортом, училась музыке. Открытая миру, настроенная отдавать, а не брать, Кейт лучилась энергией; но ее внутренний свет просто взяли и погасили. Как это страшно – когда чужак проникает к тебе домой, врывается в ванную. У Элси воображение отказывает, ум за разум заходит. Статья крайне важна: погибшие девушки обретут голоса, к ним вернется часть внутренней силы.

– Ага, поздравляю.

Вот и все, на что хватило Беверли после излияний Элси. Потому что она думает о своем. Потому что пытается принять тот факт, что Хэнк непричастен к убийствам. А это нелегко.

– Мы там дежурили с десяти до двух, – начинает Элси. – Кейт погибла ближе к полуночи. Хэнк – не убийца.

Беверли сопротивляется очевидному.

– Может, только в этом случае, – мямлит она. – Хэнк как раз выпустил пар и обдумывал новое убийство, а тут появился другой преступник…

Впрочем, ясно: Беверли не убедила даже саму себя.

Она совсем пала духом. Конечно, Элси и Марго тоже обескуражены, но Беверли такой подавленной, кажется, еще не была.

– Ты ведь не виновата, что с Хэнком мы промахнулись, – утешает ее Элси. Беверли на миг зажмуривается, качает головой, прячет глаза. – Никто из нас троих не виноват в смерти Кейт.

– Мы шли по ложному следу, – парирует Беверли. – Не смогли предотвратить убийство.

– А может, это полиция его не предотвратила?

– Вычислить преступника должны были мы.

Беверли дрожит крупной дрожью.

– Мне казалось, надо только проанализировать все факты – и они сами сложатся, и убийца будет найден. Я была совершенно уверена. И Шэрон тоже.

– Хэнк – негодный муж, один из многих. Но не более того, – убеждает ее Элси.

– И все-таки мы должны были предотвратить пятое убийство.

Щеки Беверли залиты слезами, кулаки сжаты. Она вскакивает, готовая куда-то бежать, действовать.

– Почему мы так вот сразу исключили других подозреваемых? Может, надо было проследить за Шоном Уилсоном, приглядеться к Эплтону – моему соседу? Сколько я убеждала детектива Гривза…

Беверли прикусывает язык.

– Я понимаю, почему ты так говоришь, – Элси усаживает подругу обратно на диван. – Только ты, Бев, не могла остановить Генри. И этого убийцу тоже. Да это ведь и не твоя работа. Не казни себя.

– Как раз Генри я могла остановить.

– Не могла. И мы с Марго не остановили бы своих мужей.

– Нет, Элси. С Генри было иначе. – Беверли смотрит подруге в глаза. – Говорю тебе: я могла предотвратить его преступления. Мне выпал шанс – правда, всего один; а я ничего не сделала.

Элси вдруг становится неудобно на диване. Беверли близка к нервному срыву, все так навалилось – ссора с Марго, пятое убийство, шок, который она испытала, обнаружив тело Сары…

– Я тогда была беременна дочкой, – начинает Беверли.

Элси хочется сказать: «Не надо, не мучай себя» – но, может, пусть лучше Беверли облегчит душу?

– Токсикоз был чудовищный. Меня тошнило без передышки – в буквальном смысле. Так и выворачивало – если не в кухонную раковину, так в унитаз. Что ни съем – от всего плохо; Бенджамина совсем забросила. Дни как в тумане.

Элси сглатывает ком. Ее затылок словно царапают призрачные пальцы.

– Генри пропадал бог знает где, – продолжает Беверли. – Работал допоздна, в том числе и за городом. Если и ночевал дома, то уезжал рано утром, когда мы с Бенджамином еще спали. Говорил, что берет сверхурочную работу – хочет денег поднакопить к моим родам. Я даже сердиться не могла. Он ведь старался ради нас, чтобы нам лучше жилось.

Когда Беверли рассказывает о Генри, в ее голосе почему-то слышится неуместная теплота – даже если она клянет бывшего мужа. Да, она его разлюбила, когда узнала о злодеяниях. Но, по мнению Элси, для подруги есть два Генри: один – отец и муж, защитник, добытчик, готовый для семьи работать день и ночь; а другой – убийца. Настоящий Генри почил где-то между этими двумя.

Услышав о свидании в «Сан-Квентине», Элси, в отличие от Марго, почти не удивилась. Она знала: это вопрос времени, Беверли рано или поздно навестит Генри. Сама Элси не желает дышать с Альбертом одним воздухом; Беверли – другое дело. У Генри была власть над женой; Альберт такой власти не имел.

– Что же случилось? – мягко спрашивает Элси.

Беверли уставилась на диванную подушку.

– Это было ночью. Как меня мутило – вспомнить страшно. Я лежала в постели, с компрессом на лбу; каждые двадцать минут свешивалась над тазиком. Генри дома не было. Он уже несколько суток не приезжал. А я даже не спрашивала, где он пропадает, – вот до чего у нас дошло. Потому что он от этого вопроса вспыхивал как порох. В общем, лежу я, страдаю. Смотрю на часы: десять минут четвертого; это я точно запомнила. Встала кое-как, поплелась на кухню воды попить. Свет не включала. Ночь лунная, и так все видно, а включишь свет – Бенджамин проснется. Ну и вот, я подошла к раковине, налила стакан воды.

Язык у Элси вдруг становится сухим и пухлым. Она словно тоже в кухне вместе с Беверли, тоже залпом пьет прохладную воду.

– Тут мигнули фары. Смотрю – машина подъезжает: наша с Генри машина. Я пригнулась. До сих пор не понимаю, почему не хотела, чтобы Генри заметил меня в окне. Стою на коленях, подглядываю. Вот он остановился. Мне бы включить свет, в дверях его встретить – я ни с места. А он вышел и… и давай свои руки рассматривать.

Беверли подносит ладони к лицу.

– Поворачивает так и этак, ногтям – особое внимание. Потом огляделся, словно боялся – вдруг за ним следят, – и прямо тут же снял рубашку. Расстегнул ремень – брюки долой. Ну, думаю, с женщиной был, чужой запах скрывает. Вцепилась в край раковины, а сама еле сдерживаю тошноту. Ну еще бы: мой Генри – и вдруг изменяет! Жалкая дурочка, вот кто я была. А он, в одном белье и в рабочих ботинках, вышел за калитку и запихнул рубашку с брюками в соседский мусорный ящик.

– Что ты ему сказала, когда он вошел в дом?

– Представь себе – ничего. – Беверли качает головой, трет виски. – Я струсила. За живот схватилась – и обратно в спальню, под одеяло. Лежу и жду, когда ключ в замке щелкнет. Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем он лег. Я заранее повернулась спиной, будто сплю. Он меня обнял, а я чувствую и его запах, и… и запах другого… тела.

– Ты все еще думала, что у мужа интрижка на стороне?

– Я убедила себя, что это не так уж страшно, – с горечью усмехается Беверли. – Нет, ну правда: меня тошнит каждый день, плюс пузо, плюс двухлетний малыш не обихожен. Всякий мужчина, решила я, из такого дома налево пойдет. Не беда: как только я рожу, Генри вернется – связь-то несерьезная. Мы снова станем семьей.

– Но ведь никакой любовницы не было?

– Наутро я первым делом проверила соседский мусорный ящик.

Беверли кусает губу.

– Еще только-только рассвело, а уже было душно. На улице, чуть дальше от дома, рыскал койот; увидел меня и замер, а мне казалось, он за мной следит. Соседи еще спали, Генри остался в постели. А его одежда так и лежала комом – он даже не потрудился ее поглубже засунуть. Я достала рубашку, брюки. Смотрю, а они…

На миг Беверли умолкает.

– Они были в крови, Элси. Просто пропитаны кровью. Я их скорей обратно бросила и крышкой прихлопнула. И знаешь, какое нашла объяснение? Генри подрался в баре, а мне не сказал – был пьян, а может, постыдился. Он ведь вспыльчивый у меня. И в потасовке не впервые участвует. И это кровь его противника. Может, Генри его бутылкой по голове шарахнул – я такое видела по телевизору. То-то кровищи! Может, это была только драка, хоть и очень, очень жестокая.

– Ты себя в этом убедила, да? – уточняет Элси, холодея.

Знакомые ощущения: разум одно внушает, а чутье твердит: нет, все не так.

– Я ждала ребенка. У меня был двухлетний сын. Я не могла отпустить разум в такие дебри, – констатирует Беверли. – Потому и поверила в эту версию; почти заставила себя поверить. Я даже ни о чем не спрашивала Генри. И про этот случай тебе первой говорю. Если бы я только раскинула мозгами, если бы не пряталась от мыслей, от очевидного – я бы остановила Генри.

Элси хочет мотнуть головой, но Беверли отчеканивает:

– Он, Элси, после того случая убил еще двух женщин.

Распахнутые глаза Беверли переполнены страхом.

– Я могла их спасти. Но мне удобнее было списать все на измену, а когда не вышло – так на позднюю попойку и драку. Понимаешь – УДОБНЕЕ! Если бы я головой думала, я бы его остановила. Так что, по сути, две смерти – на моей совести. А теперь еще и третья. Это моя вина.

– Беверли, прекрати! – Голос Элси обретает твердость. – Прекрати, Христа ради.

Беверли плачет навзрыд. Такая она разнесчастная, такая вымотанная, что Элси придвигается к ней, касается ее плеча, говорит ласково:

– Послушай, Бев. Нам всем троим придется как-то жить с чувством вины. Никуда от него не денешься. Привыкать надо.

Беверли тяжко вздыхает.

– Нас терзают вопросы: «Почему он это сделал?», «Каким образом я могла его остановить?», «Как мне предотвратить очередное убийство?» Но ответов нам не найти.

Элси обнимает подругу. Беверли всегда готова дать дельный совет, но сама советов, увы, не слушает.

– Если ты на подобных вопросах зациклишься, если будешь день и ночь прокручивать их в уме – тебе конец. Слышишь, Бев? Я говорю: конец. Я лично такого не допущу. Ни для себя, ни для вас с Марго. Мы сделали важное дело, проследив за Хэнком. Ты вдобавок по телевизору выступила. И на копов мы надавили. Это все не напрасно. Из этого выйдет толк. Полиция найдет убийцу.

– А мы что же? – едва слышно спрашивает Беверли. – Мы ведь не отступим, правда?

– Ни в коем случае, – заверяет Элси. Ее взгляд устремлен за окно, в садик, разлинованный предзакатными тенями. Она откидывается на диване, устраивается поудобнее.

– Ведь женщинам Берривью все еще грозит опасность. – Элси сцепляет пальцы и подытоживает: – Мы сделаем передышку, а потом, когда восстановим силы, переиграем этого мерзавца.

Погода переменилась. Дождь – долгожданный, затяжной – сделал одинаково серыми нарядные улицы Берривью.

И слава богу, думает Беверли. В жару дети спрашивали, почему мама не открывает окошки; теперь ответ очевиден. И можно днями не выпускать Бенджамина с Одри из дому – никто слова не скажет, в том числе Алиса, которая каждый вечер молча забирает внуков, ведет под зонтиком к машине. После их отъезда Беверли плетется на кухню, наливает себе изрядную порцию виски и углубляется в свой альбом. Она совсем расклеилась, выдержка на нуле – и в итоге все эти откровения. Теперь Элси знает и про свиную тушу, и про связь с Роджером Гривзом. Потому что нет больше сил таиться. Элси слушала, глядя в пол, стыдясь за подругу. Осудила Беверли – да и как было не осудить? Но теперь Беверли ее понимает и не обижается. Элси права в своем неодобрении. Беверли самой стыдно за роман, который она завела из малодушия и продолжает по той же причине.

Беверли позвонила Шэрон, сообщила, что подозрения с Хэнка сняты. Шэрон вроде бы выдохнула с облегчением, но Беверли уловила в ее голосе что-то еще, а именно разочарование. Если Хэнк – не убийца, значит, его не посадят. Значит, он волен и дальше колотить Шэрон, а там, глядишь, возьмется и за детей. Повесив трубку, Беверли разрыдалась. Она думала, что принесет добрую весть. А на самом деле в очередной раз подвела беззащитное существо.

С Марго она до сих пор не помирилась. Сидя на диване подогнув ноги и смотря очередную телемуть, Беверли вновь и вновь повторяет обидные фразы, которыми забросала подругу. Душевная пустота не проходит, хотя текут часы и целые дни, отмеченные мельканием на экране при выключенном звуке. Недели сплавлены в липкую массу; Беверли увязла в ней, как муха.

Она думает о жертвах убийцы. Кейт любила лошадей; была остра на язык, а в детстве получила травму бедра – об этом рассказали ее родители. Сара, хорошенькая мажоретка, запоем читала любовные романы. Диана Говард Мюррей, девушка из низов, замахнулась на карьеру в самом Голливуде. Покоряющей улыбкой, уверенностью в своих силах Диана очень напоминала Марго. И жила на свете Эмили Розвелл с этими ее помпонами – неизменными атрибутами чирлидерши; со способностями к точным наукам, с мечтой о докторской степени. Наконец, Беверли рисует себе утро Черил Ирреры: вот она проснулась ни свет ни заря, надела толстовку с капюшоном, чмокнула отца, выскочила на улицу, трусцой побежала к стадиону.

Каждое утро Беверли просматривает газеты, вырезает нужные статьи, вклеивает их в свой альбом. Для нее это вроде погружения в теплую ванну. Полиция собрала оперативную группу специально для поимки Бульварного мясника. Новые убийства больше не замалчиваются. В общих чертах обрисовываются подозреваемые, появляется информация о жертвах, почерпнутая у их близких.

Беверли ведет прежнюю жизнь. В данный момент она в постели; ее голова покоится на животе Роджера. Конечно, не следовало звонить ему, и давно пора собраться с силами, оставить эту связь в прошлом. И по отношению к Инид подло, и Роджер с должности слетит, если слухи дойдут до полиции. Увы, в душе у Беверли вакуум, и заполнить его может только доброта Роджера. Ей необходим этот запах с нотами табака, эти прикосновения, этот низкий, убаюкивающий голос. Не последнюю роль играет и то обстоятельство, что через Роджера можно добыть новую информацию о жертвах. Беверли вполне отдает себе в этом отчет. В какой-то момент ее потрясло открытие: да ведь она использует своего любовника! Не будь она одержима идеей поймать убийцу, давно бы рассталась с Роджером. Закружилась голова; Беверли позволила себе, пусть недолго, упиваться иллюзорным ощущением, будто Роджер – воск в ее руках. За эти минуты она поняла, чем объясняется мужская жажда власти.

Сегодня они вновь обсуждают убийства. Опергруппа, которой командует Роджер, вышла на сомнительного типа из Вентуры. Давно, еще в пятидесятых (ему тогда не было и двадцати лет), он похитил девочку, за что отсидел положенный срок.

– Так это он и есть?

– Не знаю, Бев. – Роджер играет ее локонами. Сверхурочная работа уже сказалась на нем – под глазами темные круги, веки припухли.

– Я все-таки думаю, что надо проверить моего соседа.

Беверли машет в сторону окна, за которым – проезжая часть и дом с запущенной лужайкой, с физиономией Криса Эплтона, глядящей из-за штор.

– Беверли, – Роджер меняет положение, и теперь держать голову на его животе неудобно, – за сорок четвертым номером вот уж две недели ведется наблюдение. Я машину выделил, потому что мне важна твоя безопасность. Так вот, Эплтон сиднем сидит дома. Он затворник, а не убийца.

Беверли откидывает одеяло, подходит к окну и останавливается, сложив руки на груди. По коже мурашки – это злость, но исключительно на себя. Она ведь чувствовала, что Кристофер Эплтон ни в чем не виноват. И ей стыдно. Она поспешила осудить этого незнакомого, нелюдимого престарелого чудака. Следовательно, ничем она не лучше своих соседей, которые ей на крыльцо плевали, когда новость об истинной сути Генри взорвалась, подобно бомбе.

Роджер зовет ее обратно в постель, и она нехотя повинуется. Он гладит ее лоб, откидывает назад волосы.

– Не вини себя. Домохозяйке не под силу раскрыть убийство, – мягко произносит он и добавляет: – Даже такой, как ты.

Проходит еще немного времени. Роджер в холле, ему пора домой – приезжает сестра его жены. Беверли прислонилась к стене, смотрит на него. Долгие, нарочно растянутые прощания стали ритуалом: Беверли изобретает предлог, чтобы задержать Роджера, – то у нее лампочка перегорела, то бутылка не открывается; бывает, выгадывает лишние двадцать минут в постели.

Роджер надел пальто; Беверли тянется к полке, нашаривает пачку «Лаки Страйк» и бумаги (она сама достала их из кармана чуть раньше, когда искала сигареты). Роджер берет ее лицо в ладони, нежно целует в лоб.

Вот за ним закрылась дверь. Беверли вдруг замечает бумажку на полу. Должно быть, выпала из общей кучки.

Бумажка оказывается фотографией – моментальным полароидным снимком.

При вспышке смазались почти все детали, но основное видно. На обратной стороне – надпись от руки: «МЕСТО УБИЙСТВА МАККЕНЗИ, 23-е СЕНТЯБРЯ».

Беверли почти слышит надрывный вой. Зубы начинают выбивать дробь, потому что на траве возле дома Кейт Маккензи, пятой жертвы, лежит – забытая, случайно попавшая в кадр – некая вещь, которую Беверли уже один раз видела.

– Ну и что я должна здесь обнаружить?

Элси хмурится. Беверли примчалась в редакцию «Сигнала» с утра пораньше – щеки пылают, энергии через край. Элси, не чуя ног, бросилась ей навстречу вниз по лестнице, уверенная: случилась беда. Ведь до сих пор Беверли не бывала у нее на работе.

– Фотоаппарат, Элси; тот самый, который лежал в доме Шэрон на кухонном столе. – Беверли ногтем тычет в снимок. – Я узнала его по клетчатому ремешку. Он был найден возле дома Кейт Маккензи.

Элси обнимает Беверли за плечи, увлекает за собой вон из здания редакции.

– Совершенно исключено, – шепчет она, по инерции идя все вперед, не замечая ни броской рекламы фольксвагеновского «жука»[85], ни постеров, где Боб Дилан изображен с «психоделическими» разноцветными волосами[86]. – Хэнк чист, мы ведь сами убедились.

Беверли выдерживает паузу.

– А я, Элси, не о Хэнке говорю.

Элси глядит с недоумением. Беверли помахивает моментальным снимком.

– Даю подсказку: чей это фотоаппарат?

Мгновение Элси раздумывает, затем шепчет:

– Черт возьми!

К уху Беверли прижата телефонная трубка, дрожащие пальцы крутят диск. Беверли необходимо поговорить с Роджером. Она слышит долгие гудки. Ответа нет. В отчаянии Беверли швыряет трубку, оглядывает лобби редакции «Сигнала». Элси наверху – побежала отпроситься и забрать сумочку. Медлить нельзя. Беверли вновь берется за телефон, набирает номер приемной в полицейском участке.

Наконец-то ответили. Голос незнакомый.

– Говорит Беверли Лайтфут.

Только так – представившись по фамилии бывшего мужа – Беверли добьется толка.

– Речь идет о Бульварном мяснике. Мне нужно поговорить с детективом Гризвом – у меня для него информация. Дело не терпит отлагательств.

– Детектива Гривза сейчас нет на месте.

Беверли скрипит зубами. Ясно, что это значит.

– Может быть, меня выслушает кто-нибудь другой…

В трубке короткие гудки. Беверли издает рык.

Выбора нет. Очень не хочется это делать, да и риск огромный. Если у Роджера сегодня выходной, он будет дома не один, а с Инид. Тем не менее придется ехать к нему и выкладывать все, что известно ей и Элси.

Хотя Роджер не давал Беверли своего адреса, она знает, где его дом. Сколько раз она воображала, как Роджер проводит там дни со своей женой! Наверняка дом – просто мечта: стены белые, на террасе пара кресел (устроившись в одном из них, Роджер душными вечерами пьет холодное пиво). Уютная кухня оборудована всем необходимым, а Инид умеет испечь пирог из того, что есть под рукой. Если Беверли слишком углубляется в семейную жизнь этой четы, потом у нее ощущение, что под ногтями грязь.

В чем провинилась Инид, что ей на долю выпала неверность мужа? Чем она заслужила столько лжи? Ни в чем и ничем. И Беверли это известно.

И вот она должна встретиться с этой женщиной лицом к лицу.

Что, если Инид догадается? Посмотрит на Беверли и сразу поймет: эти губы целует ее муж?

Недолог путь до пригорода, утопающего в зелени, однако дом оказывается куда скромнее, чем ожидала Беверли. Никаких шезлонгов на лужайке, зато есть огромный древний дуб с узловатыми ветвями. Листвы уже коснулась янтарная желтизна. На дворе осень – время перемен.

Беверли вышла из машины, но ноги не несут ее к дому. Она прислоняется к дверце и глядит на фасад, воображая, как Роджер и его жена из разных комнат пойдут открывать ей, как соприкоснутся ладонями, оказавшись рядом.

Беверли переводит взгляд на широкие окна гостиной, представляет сцены, которые разворачиваются вечерами, когда задернуты шторы. Целует ли Роджер свою жену, вернувшись с работы? Известно ли Инид о Бульварном мяснике? И о том, что ее столь гнусно предают?

Беверли рада была бы остаться вне пределов этого брака, ею разрушаемого, но сведения нужны полиции прямо сейчас. И Беверли, вдохнув поглубже, заставляет себя отлипнуть от машины.

Идя к крыльцу, она спиной чувствует любопытные взгляды соседей. Поднимает руку, но, прежде чем постучать, прикладывается к двери ухом. Тишина. Беверли берет молоток и колотит в дверь.

– Кто-нибудь! – неуверенно зовет она, снова стучит, ждет.

Не говорил ли ей Роджер, что собирается с Инид в небольшое путешествие? Вроде нет.

Беверли оглядывается по сторонам, оценивает свои возможности. Делает шаг на клумбу, пробирается мимо розового куста под самое окно и припадает к стеклу, закрывшись от света ладонями.

Внутри все как будто в порядке. Телевизор с большим экраном выключен, на столике несколько журналов, возле кресла тапочки. У стен расположены книжные шкафы – они тоже не вызывают подозрений. Нигде не оставлена немытая чашка или тарелка; вообще никаких признаков беды.

Роджер и его жена должны быть живы и здоровы.

Если только…

В животе у Беверли спазмы. Что, если Роджер сам вычислил Питера Фаррера? Что, если решил взять его за спиной у Корнвелла, показать, кто в этом деле настоящий эксперт, – и потерпел неудачу? Вдруг Питер уже побывал здесь, в этом доме? Вдруг расправился с Инид и Роджером?

Беверли сглатывает ком. Ей бы следовало подождать, убедиться, что чета Гривз не пострадала. Но у нее нет времени. Им с Элси придется поехать к Шэрон Фаррер, уповая на то, что она поверит в вину своего сына.

Пока Беверли заводит двигатель, нечто в ее разуме зудит: погоди, подумай! Но Беверли не может позволить себе такую роскошь, как пауза. Ее со следа не собьешь. Финал близок, нельзя отвлекаться. Питер Фаррер – убийца. Он умертвил пять девушек, и, если Беверли прямо сейчас не примчится к Шэрон, у Питера будут развязаны руки для новых преступлений.

Приходится заехать домой – буквально на несколько минут, только чтобы взять кое-какие вещи и позвонить матери, узнать, свободна ли она, не посидит ли с Бенджамином и Одри. Элси помчалась умасливать Марго. Они вместе начали, вместе и завершат расследование – так будет правильно.

Вот только времени в обрез. Если они намерены остановить Питера, надо без отлагательств ехать к Шэрон.

Каждая деталь получила объяснение. Отпечатки пальцев не нашлись в полицейской картотеке потому, что убийца – вчерашний школьник. Беверли вскидывает сумку на плечо. Хватает кухонный нож, обматывает шарфом: неизвестно, как Шэрон отреагирует на известие, что ее сын – убийца. Неизвестно, что вытворит Питер, когда Беверли с подругами предъявит ему обвинение.

Звонок в дверь раздается, когда Беверли уже готова к выходу.

Она цепенеет.

Она ведь никого не ждет. Мама еще у себя дома – Беверли только что говорила с ней по телефону. С Элси и Марго она встретится в городе – так условлено. Беверли распахивает дверь.

– Ой.

На пороге – Кристофер Эплтон. Он сутулится, робеет. За его спиной бегут по небу клочки серо-белых облаков.

Беверли сбита с толку. Меньше всего она ожидала именно этого визитера. Но через миг она замечает твердую скорлупку панциря, черный блестящий глазок. Это же Тефтелька, ручная черепашка.

– Вот, перед домом обнаружил, – смущенно объясняет мистер Эплтон. – Просто чудо, как его машина не раздавила, пока он шоссе переползал.

– Простите!

Беверли поспешно забирает Тефтельку. Щекам больно от фальшивой улыбки. Ладони вспотели, стали скользкими. Время не ждет.

– Не волнуйтесь так, это ведь всего-навсего черепаха.

Мистер Эплтон пожимает плечами, силится улыбнуться.

Беверли вся в напряженном ожидании – когда же мистер Эплтон уйдет? Но сквозь нетерпение, молчаливое и неучтивое, прокладывает себе путь и другое чувство.

Стыд.

Как ей только в голову пришло, будто этот человек – этот старик – мог совершить убийство? Да не простое и не единичное, а целый ряд отвратительных ритуальных убийств, на которые способен лишь тот, кто молод и полон физических сил, чье самолюбие жестоко уязвлено.

На мистере Эплтоне, как всегда, вязаный жилет – вечная пенсионерская униформа. Беверли отмечает, как жалки и немощны старческие руки. Она сгорает от стыда. Но ей надо бежать. Немедленно.

– Спасибо. Если это все…

– Я заодно прихватил вашу газету.

Действительно, газета у него в руке.

Беверли медлит. Едва не скрипя зубами, предлагает:

– Вы не поможете мне водворить беглеца на его место в саду?

Дело не займет и пары минут. Беверли держит черепашку, как могла бы держать футбольный мяч. Тефтельке это не по вкусу – он прячет голову в панцирь. У Кристофера Эплтона особая, слишком знакомая аура. Имя ей – одиночество.

От Алисы тоже иногда вдруг повеет одиночеством – будто минутный ветерок налетит.

Да, это оно.

– Вы всегда жили один? – спрашивает Беверли, ведя соседа по дому к задней двери, вспоминая его запущенную лужайку, представляя ночи в компании с телевизором, дрожание штор.

Мистер Эплтон сообщает, что со смерти его жены прошло уже почти десять лет, а он так и не научился толком о себе заботиться.

– Носки вечно дырявые, на обед сухие завтраки – все в таком духе, – признается мистер Эплтон, конфузясь.

Хотя конфузиться следовало бы самой Беверли. Это она была и остается объектом недоброжелательного любопытства, это ее судьба служит топливом для сплетен, поводом для злых шуток.

С отвращением Беверли вспоминает случай в супермаркете. Увидав, что мистер Эплтон нагрузил тележку сухими завтраками, она попросту сбежала под нелепейшим предлогом. Но сосед Беверли – просто человек, который пытается жить после тяжелой утраты; вдовец, не умеющий пользоваться кухонной плитой; старик, раздавленный одиночеством. Ей ли не знать, каково оно на вкус!

– А хотите, я вам приготовлю запеканку? В холодильник поставите – на несколько дней хватит.

Пустяк, разумеется, но лучше, чем ничего. Мистер Эплтон резко останавливается – Беверли чувствует это спиной. Обернувшись, она видит, как его глаза заблестели от слез.

– Стоит ли ради меня хлопотать… – бормочет мистер Эплтон.

– Вы меня очень обяжете, – Беверли старается говорить веселым голосом, подстегивает события. – Я ведь так себе кулинарка!

– Что ж, тогда я буду рад. – Кристофер Эплтон расплывается в искренней улыбке. – Газету на стол положить?

Беверли кивает, но в следующий миг вздрагивает: с первой полосы глядит Кейт Маккензи, убитая девушка. Теперь статьи о маньяке печатаются чуть ли не ежедневно. Как знать, вдруг завтра на первой полосе появится физиономия Питера Фаррера?

– Видите ли, мистер Эплтон, я…

Беверли срочно нужно к Шэрон: пусть узнает, кто ее сын. Пусть будет морально готова сдать его полиции. Беверли поедет, даже если миссию придется выполнять без Элси и Марго.

Она опускает Тефтельку на пол, вновь берет сумочку.

Мистер Эплтон что-то пробормотал – Беверли не расслышала и переспрашивает.

– Как в фильме Хичкока, – громче повторяет мистер Эплтон, указывая на газетный заголовок. – Зарезана в душе.

– Что?

Беверли вздрагивает. Тефтелька ползет прочь.

– Как Джанет Ли в роли Мэрион Крейн, – объясняет мистер Эплтон. – Просто ужас.

– Вы, наверное, посмотрели немало фильмов? – произносит Беверли, выразительно поглядывая на дверь.

– О, я на кинематографе помешан, – смущенно произносит мистер Эплтон. – В молодости работал реквизитором в «Уорнер Бразерз».

В это мгновение память подсовывает Беверли нечто из своих запасников: темная комната, где стены заклеены киноафишами и постерами; упаковка пленки для фотоаппарата. Озарение обрушивается, как лавина. До сих пор оставалась тень сомнений: а может, это не Питер? Может, Беверли ошибается, как ошиблась насчет Хэнка? Но теперь она знает правду.

– Я имею в виду фильм «Психо», – продолжает Кристофер Эплтон, принявший молчание за непонимание. – Героиню – ее зовут Мэрион Крейн – закалывают ножом, когда она принимает душ.

Мистеру Эплтону кажется, что Беверли нужно объяснение, в то время как к ней, извиваясь, уже подползла гремучая истина. Все, решительно все теперь ясно.

– Не могли бы вы задержаться? Я сейчас…

Еще миг – и Беверли открывает дверь кладовки. Из-за жестянок с супом-концентратом и пачек спагетти извлекает альбом, кладет на кухонный стол перед мистером Эплтоном и живо находит нужную страницу.

– Вот, взгляните: это, случайно, не из фильма?

Мистер Эплтон внимательно читает заметку. Сейчас, вот сейчас Беверли откроется самая суть. Она это чувствует. На глубинном уровне.

Мистер Эплтон отводит взгляд от фотографии Сары Ганн, от пометок, которые сделала Беверли. Его лицо мрачно.

– В таком виде – прицепленным на крюк, – начинает он едва слышно, будто страшась поверить собственным словам, – мертвое тело обнаружили в фильме, который называется «В порту». Героя, кажется, звали Чарли.

«В порту»; Беверли тоже смотрела этот фильм. Пошла ради Марлона Брандо. Она помнит, как в тот год Эва Мари Сейнт[87] глядела с каждой журнальной обложки.

Дрожащими пальцами Беверли переворачивает несколько страниц, указывает на фото Эмили Розвелл.

– Тело этой девушки достали из водоема.

Мистер Эплтон глядит в лицо Эмили. Плечи его опускаются.

– Это тоже из фильма? – допытывается Беверли. – Есть такой фильм, где молодую женщину находят в озере?

– Я… я, право, не припомню…

– Прошу вас, постарайтесь.

Нельзя так давить. Кристофер Эплтон – всего лишь человек, который когда-то давно имел отношение к киноиндустрии.

– Простите меня, мистер Эплтон, – лепечет Беверли, но тут же вновь заводит: – Водоем. Тело в водоеме.

Снова ее сосед качает головой:

– К сожалению, ничего подходящего на ум не идет.

И тут словно сквознячок врывается в окно: Беверли вспомнила.

– Убийца сделал ей татуировки на руках. – От кошмарной подробности сводит губы. – Точнее, на фалангах пальцев.

– Что за татуировки?

– Два слова: «LOVE» и «HATE».

– Фильм «Ночь охотника», – тотчас вспоминает мистер Эплтон. – Убийца, Гарри Пауэлл[88], был религиозным фанатиком и имел такие же татуировки на руках.

Беверли ушам не верит. Да ведь это недостающее звено. То самое, которое они тщетно искали. Вот чем вдохновлялся убийца – Питер Фаррер.

Она рассказывает мистеру Эплтону о двух других преступлениях. Над первым приходится подумать, но ответ есть: то, что было сделано с Черил Иррерой – удушение, стрела в глазу, – наводит мистера Эплтона на мысль о новом фильме с Шэрон Тейт. Впервые эта молодая актриса появится в главной роли. Правда, фильм – «Глаз дьявола» – еще не вышел, но постеры уже напечатаны, а на них – череп со стрелой в глазнице. И слоган: «Вот она, высшая точка страха». Публика ждет этот фильм с нетерпением[89].

Настает очередь Дианы Говард Мюррей, задушенной и после смерти обряженной в черные чулки с подвязками.

Кристофер опускает глаза: не дай бог, этот образ отпечатается в сознании. Следует недолгое раздумье, затем покачивание головой и повторное прочтение заметки. Кажется, что Диана испытующе глядит на Кристофера и Беверли – юная, полная жизненных сил и надежд, опозоренная после смерти.

– Да, есть такой фильм, – наконец произносит мистер Эплтон. – Его снял Марио Бава, итальянец. Называется «Кровь и черные кружева». Убийца… – Эплтон мотает головой, словно истина, которую он собирается открыть, не поддается осознанию. – Убийца преследует девушек из дома моделей. Одна сцена разворачивается в парке: убийца сначала душит молодую красавицу, затем тащит ее по кустам. На ней черные чулки с подвязками. Это очень яркая, очень запоминающаяся сцена.

– Сукин сын.

– Вы хотите сказать, что маньяк из Берривью помешался на творчестве Марио Бава? Картина с Шэрон Тейт еще даже не вышла в прокат. Получается, преступник неплохо подкован в кинематографе.

Беверли кивает. Шэрон Фаррер говорила о мечте Питера «учиться на режиссера». И потом, ведь есть фотоаппарат. И постеры на стенах в спальне.

– Вот он, пресловутый почерк.

Ох, так бы и вцепилась в Питера, встряхнула, выбила показания. Версию Беверли теперь и полиция не оспорит.

– Убийца черпает идеи из того, что видит на киноэкране.

Боже! Послание – то самое, прижатое «дворником» к ветровому стеклу грузовика! «Вы что, полную картину увидеть не способны?» Картина. Кинокартина. Как же Беверли раньше не сообразила? Ведь подсказки были на каждом шагу!

Ничего, зато теперь она уверена. Отыскалось недостающее звено. Питер Фаррер будет арестован.

Но чтобы это случилось, Беверли должна морально уничтожить Шэрон: сообщить матери, что ее сын – убийца.

– А если Питер окажется дома? Или Хэнк? – спрашивает Элси, глядя на дверь Фарреров.

– Бев, ты ведь взяла нож? – уточняет с заднего сиденья Марго, наклонившись вперед к Беверли.

– Нож в сумке, но я не хочу являться с оружием, как делают копы. Потрясение для Шэрон и так будет слишком сильным.

– Ты позвонила Гривзу?

– Да, но ребята из полиции слишком заняты. Им не до разговоров.

– Ничего принципиально нового, – язвит Элси.

– Не важно, – отвечает Беверли. – Лучше пусть Шэрон услышит об этом от нас. Копы к ней в дом все равно явятся. Может, она согласится поехать с нами в полицию, когда узнает.

Беверли заруливает на подъездную дорожку. Окна светятся изнутри, но далеко не сразу Беверли находит в себе достаточно мужества, чтобы постучаться.

В положении Шэрон она себя не представляет. Муж-убийца – это одно; а сын… Твоя кровь и плоть, малыш, к которому ты вставала среди ночи, брала на ручки, баюкала, видела, как тяжелеют нежные веки, млела от ноготочков, похожих на крошечные, восхитительно-прозрачные полумесяцы… Беверли вспоминает Бенджамина и Одри в младенчестве, будто наяву чувствует упоительный запах – новорожденной слабой плоти и детской присыпки…

Она бы с радостью убежала прочь, но Марго оттесняет ее и решительно стучится.

Плечом к плечу они стоят под дверью – Марго с буйной копной рыжих волос и ярко-алыми губами, Элси – книжный червячок в очочках и кардиганчике, и Беверли, которая не понимала толком, что утратила, пока не столкнулась с другой женщиной, проходящей тот же крестный путь.

Ожидание длится недолго. Дверь открывает Шэрон. На ней розовый свитер – видимо, не переоделась, вернувшись после ночной смены; волосы накручены на бигуди. Вечная изможденная девочка.

– Это вы, дамы? Вот кого не ожидала! – поет Шэрон своим высоким детским голоском.

У Беверли сердце обрывается.

– Господи, да если б я знала, что вы заглянете, я бы марафет навела. Вы всегда такие шикарные.

Кончиками пальцев Шэрон пытается проделать привычный трюк – взбить волосы у корней; но бигуди мешают. Беверли готова разрыдаться от жалости.

– Можно, мы войдем, Шэрон? – спрашивает она.

– Конечно! Давайте-ка я вас кофейком напою.

Дежурная фраза, дежурные хлопоты. Нервозность ими не замаскировать. Гостьи вели себя церемонно с самого начала: ждали приглашения в дом. А кроме того, эти их напряженные позы, выпрямленные спины… Так держатся лишь те, кто принес дурные вести. Шэрон склоняется над кофеваркой, не переставая сыпать словами. Говорит о погоде; рассказывает о несовершеннолетних дебоширах, с которыми имела дело нынче ночью, на работе; спрашивает, смотрят ли они «Темные тени»[90].

– Что за актриса! – восклицает Шэрон с заискивающей улыбкой. – Я о Ларе Паркер. Она просто отпад.

– Присядьте, Шэрон, – мягко говорит Беверли.

Нет в мире хуже слова, и ей это известно. Этим «присядьте» всегда предваряется страшная весть; призванное смягчить удар, это слово само является ударом. Шэрон, как пристыженная школьница, придвигает стул, садится; ее взгляд мечется, словно мячик для пинг-понга, но лица Беверли, Элси и Марго непроницаемые, а глаза они прячут, и ни намека от них не получишь.

– Что-то еще случилось? – спрашивает Шэрон. – Вы приехали поговорить о Хэнке – снова?

Элси, которая уселась рядом с Беверли, вздрагивает.

– Нет, Шэрон, сегодня мы здесь не ради разговора о Хэнке. Мы намерены говорить о Питере.

– О Питере? – Шэрон морщит лоб. – Позвать его? Погодите, я сейчас крикну.

Она готова встать из-за стола, но Беверли удерживает ее за локоть.

– Нет, Шэрон, не нужно.

Она говорит полушепотом. Не хватало, чтобы в кухню вошел Питер. Шэрон по-прежнему в недоумении.

Беверли вдруг понимает: она до последнего надеялась, что самую тяжелую часть работы выполнит именно Шэрон, что обо всем догадается, едва увидит их мрачные лица, едва услышит, что они приехали поговорить о Питере.

– Шэрон. – Элси сглатывает ком. – Мы обнаружили некие… факты насчет Питера, которые могут вас… огорчить.

– Факты? Какие факты? – Шэрон уже паникует.

– Вам следует кое о чем узнать, Шэрон, – вступает Марго. – Вы предпочли бы никогда об этом не слышать, и нам очень жаль, что именно мы вынуждены открыть вам глаза.

Шэрон, как рыба на берегу, глотает воздух. Во взгляде – мольба обреченной души: не мучьте, скажите, что меня ждет.

– Есть улики, позволяющие связать с Питером гибель Черил Ирреры, Эмили Розвелл, Дианы Говард Мюррей, Сары Ганн и Кейт Маккензи.

В течение четырех долгих секунд рот Шэрон разинут, в глазах поистине коровье недоумение. Наконец до нее доходит.

– Нет. – Шэрон издает сухой смешок, мотает головой. – Он же еще мальчик.

– Шэрон, он уже мужчина. Опасный мужчина. Понимаю, вы в шоке, но не выгораживайте его. Он убил пять молодых женщин. Мы должны заявить о нем в полицию. Мы должны предотвратить новые смерти.

– То есть я, по-вашему, сына выгораживаю? – Глаза Шэрон становятся с блюдца величиной.

– Я знаю, вам, как матери, очень тяжело представить, что ваш сын оказался способен на такое…

От фразы разит лицемерием. Вот как, интересно, сама Беверли реагировала бы, назови кто-нибудь убийцей ее Бенджамина?

– Нам не дано заглянуть в душу даже к тем, кого мы любим больше всех на свете.

– Что за улики? – резко спрашивает Шэрон.

Ее готовность к бою неожиданна.

Улики. Беверли задерживает дыхание, косится на Элси и Марго, читает на их лицах, что перечисление улик – ее дело.

– Во-первых, браслет в машине; он принадлежал Черил Иррере. Питер имеет доступ к тем же автомобилям, что и Хэнк, а значит, к этому конкретному, в котором браслет мог потеряться.

Шэрон стиснула зубы, не поднимает взгляда. Шея уже пунцовая, краска ползет вверх, к лицу.

– Нам теперь известно, что преступник имитировал убийства из кинофильмов. Орудия и способы умерщвления, тенденция придавать мертвым телам определенные позы, ритуальность – это все взято из фильмов. А Питер – киноман, вы сами говорили.

– Но это же нелепо…

– Наконец, фотоаппарат, – перебивает Беверли, пока Шэрон не зациклилась в отрицании.

– Какой фотоаппарат?

Теперь лицо Шэрон горит, а тело сотрясает дрожь.

– На месте пятого преступления обнаружен фотоаппарат; я говорю об убийстве Кейт Маккензи, которую закололи ножом, когда она мылась в душе.

Беверли извлекает из сумочки моментальный снимок, кладет посреди стола. Шэрон тотчас придвигает его к себе, подцепив своими леденцовыми обломанными ногтями.

– Это фотоаппарат Питера? – мягко, но настойчиво произносит Беверли. – Вот и ремешок в клеточку. Мы его видели у вас дома – в прошлый раз.

Шэрон поднимает глаза, сдвигает брови.

– Но они же забрали фотоаппарат.

Взгляд у Шэрон затравленный; Беверли удерживает его, однако боковым зрением видит: Марго и Элси чуточку к ней развернулись. Следует пауза – долгая, напряженная.

– В смысле – они? Кто – они? – спрашивает Беверли.

– Да копы же. Недели две назад это было. Пришли и забрали.

– Кто-кто?

– Полиция. – Шэрон продолжает медленно и размеренно: – Пришел полицейский, сказал, ему нужны наши отпечатки, чтоб исключить нас, ну то есть Хэнка, из подозреваемых в каком-то там правонарушении. А я-то уже знала, что Хэнк не виноват, – от вас, Бев, знала. Ну вот этот-то полицейский и забрал фотоаппарат у Питера из спальни.

Беверли кажется, что ее сердце остановилось, что вышел из строя мыслительный механизм. О чем вообще говорит Шэрон? Как это: полицейский забрал? Не было этого. Фотоаппарат остался на месте пятого преступления; видимо, Питера спугнули, вот он и бросил ценную вещь, а сам укатил…

– Шэрон, вы помните имя этого полицейского? – спрашивает Марго. Ее плечи расправляются, взгляд становится пристальным.

Беверли смотрит то на Марго, то на Шэрон. Ждет ответа – и страшится его услышать.

– Хэнк с ним знаком, с этим копом, – Шэрон дрожащей рукой тянется к затылку – взбить волосы, темные у корней; опять забыла, бедная, про бигуди. – Хэнк говорил, что он уж около года к нему в ремонт гоняет машины, которые закреплены за полицейским участком. А как его звать, я не помню.

Рука теперь у рта, Шэрон начинает грызть ногти, спохватывается, бросает это занятие.

– Немолодой, волосы седые. Скорее даже серебристые. Синие глаза. На Пола Ньюмана похож.

У Беверли чувство, будто под ее стулом разверзается твердь; процесс погружения в бездну замедлен, но неотвратим. На ум приходят чеки, которые она находила в карманах Роджера, а также корешки от билетов в кино.

– Случайно, не детектив Гривз? – осведомляется Элси, избегая смотреть на Беверли, чьи глаза округлились от страха. – Роджер Гривз?

– Точно. – Шэрон поднимает взгляд. – Этакий красавчик.

– Значит, фотоаппарат изъял у вас детектив Роджер Гривз?

– Ага. Уж две недели прошло. Сказал, надо его проверить, обещал вернуть. Потом еще мы с Хэнком отпечатки сдавали. Как же я замучилась пальцы отмывать от чернил!

Шэрон готова рассмеяться, но эмоция сходит на нет. Поочередно она глядит то на Элси, то на Марго, то на Беверли.

– Когда была убита Кейт Маккензи? – спрашивает Марго, ни к кому не обращаясь.

– Восемь дней назад, – отвечает Элси.

Обе они глазеют на Беверли.

– Что такое? В чем дело? – лепечет Шэрон.

– Ох, Шэрон, – Элси трет ладонью лоб. – Простите нас, если можете.

У Беверли в голове будто сирены воют.

– Да что происходит? – недоумевает Шэрон.

– Пожалуйста… – Элси трудно подбирать слова. – Это чудовищная ошибка. Поймите и простите нас. Не представляю, как мы могли…

Под мрачным взглядом хозяйки дома Элси отодвигает свой стул; Марго вскакивает, хватает кофейные чашки, ставит в раковину. Шэрон вертит головой. Беверли не в силах двинуться с места. Мысленно она вернулась в прошлое, и вот они, те, давние ощущения: жестокие спазмы в животе. Пять лет назад она тоже сразу поняла – еще прежде, чем увидела в окно первую красную вспышку полицейской мигалки, – что ее жизнь изменилась навек. Как и тогда, опора выбита у нее из-под ног, потому что чутье не подводит, чутье кричит об истине, пока разум складывает два и два. Не только Беверли – каждая женщина чувствует правду на глубинном уровне, а слова… слова приходят после. Отрицание – мощная стихия. Можно отмахнуться от сотни подсказок, но рано или поздно панцирь истины затвердеет, и она сделается неоспоримой. Беверли хочет встать – ноги не слушаются. Встать – значит признать истину. А истина в том, что Беверли вновь ошиблась в человеке, что сценарий повторился.

– Думаешь, Бев, он держит Инид где-то в доме? – шепчет Марго.

Они стоят перед домом Роджера Гривза. Марго вооружена бейсбольной битой – той самой, которую всегда возит под сиденьем.

Окна теперь кажутся пустыми глазницами. Ветки могучего дуба колеблет ветер. День сумрачный; душно, и тучи сулят грозу. Датский дог по кличке Принц рвется с поводка. Когда Марго решила взять его с собой, Беверли напомнила ей: Принц обнажает клыки разве только на белочек в парке.

– Зато у него устрашающий вид, – парировала Марго, загнала Принца на заднее сиденье «Бьюика» Элси и притулилась с ним рядом.

– А вдруг она уже мертвая? – спрашивает Элси. – Вдруг там и другие женщины? Вдруг мы найдем несколько мертвых тел?

Роджер не первый месяц – отрицать это невозможно – твердит об одном: ему нужно «мясистое дело», чтобы «зубы вонзить». Беверли отлично знала: он в ярости, что других продвигают по службе, а его обходят, а ведь именно он, сгорающий на работе, вместе с Корнвеллом поймавший Генри, вправе рассчитывать на карьерный взлет. Но Беверли и не снилось, что Роджеру надоест ждать случая, и, взбешенный, он сам начнет отнимать жизни, наметит в убийцы юношу, который еще только стоит на пороге взрослости.

Наверное, он впервые увидел Питера, когда пригнал очередной автомобиль в мастерскую к Хэнку Фарреру. И понял: этот мальчик – ранимый, беззащитный и помешанный на кинематографе – именно тот, кого легко будет упрятать за решетку.

Лишь теперь Беверли осознала, что давно должна была заподозрить неладное с Инид. Роджер так небрежно говорил о жене, будто совсем исключил ее из своей жизни. А когда сама Беверли видела Инид в последний раз, когда слышала о ней? С тех пор прошла не одна неделя! Беверли отгораживалась от этих знаков. Задвигала их в запасники разума заодно с беспристрастностью и вопреки собственному стремлению найти ответ. Не счесть гадостей, которые она сделала Инид, но сегодня она спасет эту женщину, и вместе они добьются, чтобы Роджер получил по заслугам.

– Мы должны надеяться на лучшее, – говорит она в ответ на предположение Элси. – Ради Инид. Есть шансы, что она жива.

Однако Беверли приходится зажмуриться, чтобы перед внутренним взором не мелькали чудовищные сцены: Инид в яме, зарытая наскоро, – почва набилась ей под веки. Кожа Инид пошла пятнами, поскольку в воде, на дне озера, процесс распада ускорен. Кости Инид разбросаны по лесу…

Но вполне возможно, что Инид заперта в этом доме. Ее надо искать.

Они колотят в дверь, не боясь, что на стук выйдет Роджер. Их – трое; сейчас белый день. С ними собака размером с шетлендского пони. Роджер со всеми разом не справится, особенно с Беверли, негодование которой дошло до предела. Можно было, конечно, обратиться в полицию – пусть бы их прикрыли; но полиция вот уже шесть недель игнорирует их догадки, их чутье. Неужели там поверят, что ответственность за убийства несет свой же брат-полицейский? Чтобы поверили, нужны доказательства – и они будут. Правда, Элси все же позвонила Пэтти, сообщила, куда едет с подругами. Беверли от этого не так страшно. Если они угодят в ловушку, по крайней мере одна живая душа будет знать, где их искать.

Беверли приникает ухом к двери. Слышит музыку – прилипчивый мотивчик в стиле кантри, низкий, ласкающий мужской голос.

– Нужно пробраться в дом, девочки. Проверьте, может, какое-нибудь окно открыто.

Марго и Элси разделяются, с двух сторон обходят дом.

Беверли прямо по клумбе идет к окну гостиной, снова, как нынче утром, заглядывает внутрь.

В спешке она упустила ряд деталей. Нет, даже не так: ее разум эти детали просто отбраковал, потому что на картине, которую Беверли сама для себя нарисовала, они были лишними. Прежде всего, чашка на журнальном столике, а рядом – пепельница, полная окурков. Затем – тарелка с яблочным огрызком: усохший, бурый, он пролежал здесь минимум пару недель. Далее, книжный шкаф: не такой уж в нем порядок, несколько книг взяты с полок и лежат на полу.

Марго зовет ее, и Беверли бежит на голос. Подруга остановилась под небольшим окном первого этажа, указывает на него битой.

– Сейчас мы разобьем стекло, и кто-нибудь туда заберется, откроет дверь изнутри.

– А это обязательно – стекло бить? – спрашивает Элси.

– Представь себе – да. Если боишься проблем из-за разбитого окна, вспомни о том, что мы вторглись в частное владение, вмешались в работу следствия, взяли на себя функции представителей власти и вообще в последние два месяца нарушаем закон. При таком раскладе одно разбитое окно будет самым мелким из наших…

Элси выхватывает у Марго бейсбольную биту и наносит первый удар. Стекло со звоном сыплется на пол. Подруги ждут, затаив дыхание, но из дома слышна все та же навязчивая мелодия.

– Ну и кто впустит незваных гостей? – острит Элси, хотя видно, как ей тяжело дышать.

– Я!

Беверли оглядывает осколки, что торчат из рамы, подобно клыкам. Забирает у Элси биту, вышибает их один за другим, расчищает для себя путь, смахивает стекло на землю.

– Вот, становись сюда. – Марго подставляет ладонь.

– Погоди.

Элси сцепляет пальцы с пальцами Марго. Обе они с тревогой косятся на окно.

Беверли сбрасывает туфли, ставит правую ногу на импровизированную живую ступень, опирается на плечи подруг, подтягивается, но недостаточно высоко и распластывается на подоконнике. Низ живота обжигает боль. Беверли, не обращая на нее внимания, ползет вперед, нащупывает какую-то поверхность (наверное, шкаф) и протаскивает свое тело сквозь пасть оконной рамы. Наконец она в комнате. Теперь можно осмотреться.

Здесь тепло; к сладковатой духоте примешивается едва уловимый кислый запах. Беверли попала в кладовку; сползла не на шкаф или тумбочку, а на стиральную машину, и корчится на ней по-звериному. Рядом, в углу, корзина для белья, набитая мужскими вещами. Беверли видит скомканные рубашки, цепенеет, представив, чем Роджер в них занимался. Обнаружит ли она кровь на манжетах, если возьмется ворошить белье? Увидит ли волосок жертвы на сгибе воротничка?

– Ну что там, Бев? – кричит Марго.

– Я в прачечной. Пока ничего особенного.

Наверное, Роджер так беспечно оставил грязную одежду потому, что в доме нет женщины, прикидывает Беверли.

– Давай, впускай нас! – слышится снаружи.

Беверли свешивает ноги, готовая ступить на кафельный пол. Тотчас по животу разливается боль. Беверли хватается за живот. Платье совсем мокрое, розовая материя порвалась, потемнела от крови. Боль пульсирует внизу живота, так и жжет. Со страхом Беверли поднимает подол, морщится: с правой стороны, как раз над тазовой костью, зияет рана. Беверли видит развороченное мясо, видит, как струится кровь. Но это ли препятствие? Беверли хватает с полки тряпку, складывает вдвое, вчетверо, прижимает к ране.

– Ты в порядке вообще? – волнуется Марго, но смысл ее слов не сразу доходит до Беверли.

– В порядке, – лжет она.

Тряпку удержит на месте пояс для чулок. Беверли одергивает платье, кричит:

– Сейчас я вас впущу.

Превозмогая головокружение, она выходит из прачечной. В доме прохлада и жутковатый покой, как в ночном музее.

Только мелодия – все та же – звучит, и сладко стонет томный голос.

– Инид! – зовет Беверли, идя через холл к парадной двери. – Инид, вы здесь? Мы пришли спасти вас, Инид!

Подруги ждут за дверью. Наконец, дверь открывается. Первым делом Марго спускает с поводка Принца, и пес живо начинает обнюхивать половицы и углы.

– Нашла что-нибудь? – спрашивает Элси.

Беверли отрицательно качает головой, держит ладонь на животе, надеясь, что подруги не заметят ни крови, ни испарины на коже.

Снова она зовет Инид, заглядывая во все комнаты. Старается запомнить их расположение: маленькая ванная на первом этаже, гостиная с той самой чашкой и книгами, брошенными на пол; кухня, где в раковине полно тарелок с присохшими, многодневными остатками еды, где зеленая жирная муха, рассекая несвежий воздух, вновь и вновь бьется в оконное стекло.

– Откуда доносится эта музыка? – спрашивает Марго, кривясь от гадливости.

Подруги замирают, напрягают слух. «Когда б я был прозрачным до самой сердцевины…» – тянется патока мужского голоса.

Они идут на звук, который затухает и вновь нарастает, ибо невидимый проигрыватель крутит одну и ту же песню.

– Сюда! – кричит Элси, остановившись в устье длинного темного коридора.

Видно, что коридор упирается в дверь. На стенах висят семейные фотографии. Беверли задерживается, чтобы рассмотреть их.

Инид была красивая – нет, не была, а есть. Беверли воображала ее неряшливой придирой, этакой «пилой»: когда ты – «другая женщина», легче именно так представлять жену своего любовника. Более того: Беверли убедила себя, что Инид существует в вакууме – ни подруг у нее, ни родных, ни увлечений, ни страхов, ни планов. Фотографии же свидетельствуют об обратном: на них запечатлена женщина, имеющая все причины дорожить жизнью. Вот Инид смеется на садовых качелях – голова запрокинута, видна белая шея, весь облик дышит свободой. Вот они с Роджером у моря, в купальных костюмах; на заднем плане слепят блеском волны, покачиваются катамараны. Вот Роджер в полицейской форме, с начищенным значком; Инид (судя по прическе, только что из салона) с гордостью держит его под руку.

Бедру становится мокро и тепло. Беверли инстинктивно его трогает, отнимает ладонь и не сразу осознает, что пальцы – в густой, липкой жидкости.

– Господь милосердный, Бев! – Марго глядит на нее круглыми от ужаса глазами.

– Царапина, – снова лжет Беверли и добавляет, давя ладонью на живот повыше раны. – Повязку я уже наложила.

Огненная боль растеклась по всему животу. В голове словно звенит назойливый комар. Беверли вдыхает поглубже, берется за дверную ручку, ожидая, что будет заперто. Но дверь внезапно открывается. Музыка оглушительна: эффект такой, будто Марго, Элси и Беверли с размаху врезались в стену. Тем не менее они переступают порог.

– Кто-нибудь, избавьте нас от этих звуков! – восклицает Элси.

Марго спешит к восьмитрековому плееру, жмет на кнопку.

Теперь кажется, что звоном наполнена сама тишина. Ошеломленные женщины осматривают комнату.

Вот так и должно выглядеть логово маньяка. Стены крашеные; возле одной стоит длинный стол, все пространство над ним заклеено газетными вырезками. К противоположной стене прикреплены наброски. Элси подходит ближе.

– Да он тут все распланировал – каждую деталь! – выдыхает Элси.

Беверли бросается к ней. Каждое из пяти убийств проиллюстрировано, причем пошагово, шариковой ручкой; разложено по полочкам на листках из обычной школьной тетрадки.

Беверли касается листка, где схематично изображено тело, подвешенное на крюк. Замечает, что наброски пронумерованы. Каждый снабжен примечаниями, и вот одно из них: «Требуется грузовой портовый крюк, но добыть удалось крюк от буксирной лебедки». Беверли отшатывается, оставив на бумаге кровавые отпечатки пальцев.

Непосвященные, пожалуй, решили бы, что попали в комнату, где опытный следователь анализирует почерк убийцы. Но Беверли, Элси и Марго видят отвратительную истину: здесь, в этих стенах, планировались преступления, здесь была продумана каждая деталь пяти жестоких убийств.

Беверли тошнит при мысли, что Роджер так строго держался сценариев. И это чудовище она впустила к себе в дом! Его скрупулезность вызывает озноб, хладнокровие не укладывается в голове.

Беверли теперь ясно: свиная туша – тоже дело рук Роджера. Никакое это не предупреждение, не издевка – это способ озадачить Беверли, исключить даже намек на подозрения в адрес Роджера.

Беверли близка к обмороку. Она хватается за живот. Как она все проворонила? Как ее угораздило снова наступить на те же грабли?

– Похоже, он был одержим каждой из этих девушек.

Марго берет со стола ежегодник, оставленный раскрытым на странице с вклеенным фото Сары Ганн.

– Нет: он хотел создать впечатление, что девушками одержим убийца, – возражает Беверли.

– Объясни свою мысль, – просит Элси, но тут ее взгляд скользит ниже, к животу Беверли, к ее ладони, стиснувшей пропитанную кровью ткань. – Бев, тебе плохо?

– Он хотел, чтобы полиция думала, будто убийца преследует исключительно хорошеньких, ярких девушек, которые уже добились успеха в какой-либо сфере, хотя еще только оканчивают колледж.

– Иными словами, убийца – этакий мститель? – уточняет Марго, с тревогой глядя на Беверли.

– Ну да. Одинокий, на всех обиженный, со своим странноватым увлечением, переживший разрыв или испытавший отказ.

Беверли знобит; она в холодной испарине, а кожа на ощупь липковатая, дряблая, как лежалый кусок сырого мяса.

– Он выбирал жертв заранее, причем очень придирчиво. Подстраивался под вкусы юноши вроде Питера Фаррера – в своем понимании, разумеется. – Беверли уже едва ворочает языком. – А способы убийства должны были рано или поздно привлечь внимание прессы. Он собирался остановиться, когда эта цель будет достигнута. Он убивал профессионально и в то же время старался, чтобы подозрение пало на Питера.

– Ну а что же браслет Черил Ирреры? – Элси рассматривает наброски. – Как он оказался в машине Хэнка?

Беверли прислоняется к стене. Перед глазами у нее разноцветные вспышки.

– Роджер ведь именно к Хэнку в мастерскую гонял полицейские автомобили – помните, Шэрон говорила? Там он, наверное, и увидел Питера. Может, словом-другим с ним перекинулся. Может, при Питере в тот день был фотоаппарат. Может, они обсуждали фильмы…

– Логично было предположить, что Питер время от времени ездит на отцовской машине, – говорит Марго. – Оставалось только подбросить браслет.

– Одного не пойму: зачем он это делал? – выдыхает Элси.

– Чтобы отличиться по службе, – объясняет Беверли. Стены словно надвигаются на нее, пространство сужается. – После поимки Генри его обошли, не повысили, вот он и взбесился. Ему было нужно преступление десятилетия, и он совершил его сам.

– Боже… – шепчет Элси, но дальнейшую речь прерывает собачий лай.

Марго вскидывает голову, выскакивает из комнаты. За ней бежит Элси, за Элси плетется Беверли. Датский дог Принц обнаруживается в кухне; он скребет когтями какую-то дверь, скулит, тычется носом в щель.

– Там что – кладовка? – предполагает Элси.

Марго оттаскивает Принца за ошейник, дергает дверную ручку.

– Заперто, девочки.

Принц, воспользовавшись тем, что хозяйка отвлеклась, делает рывок к двери, продолжая скулить.

– Нет, не кладовка, – произносит Беверли: над ней словно луч разорвал грозовое облако. – Дверь ведет в цокольный этаж.

Кулаком она бьет по белой двери, кричит:

– Есть там кто-нибудь? Отзовитесь!

Собирается с силами – надо бы крикнуть погромче.

– Кто-нибудь там, внизу? Инид!

От кулаков на белой краске остаются кровавые зигзаги. Элси и Марго присоединяются, тоже молотят в дверь, наваливаются на нее.

– А вдруг Инид – не единственная пленница? – выдыхает Марго. – Вдруг там… мертвые тела?

– Дверь… нужно… взломать, – говорит Элси в перерывах между ударами. – Нет, Бев, ты постоишь в сторонке, – добавляет она поспешно, заметив, что Беверли сложилась пополам и держится за живот.

– Нам с этой дверью не справиться, – стонет Марго.

– Можно расшатать замок, – предлагает Элси.

Беверли, из своей неестественной позы, снизу вверх, глядит на подруг, но видит их будто сквозь дрожащую дымку.

Вдруг Элси размахивается и бьет по двери ногой.

От боли Беверли скрипит зубами. Неужели это Элси, которая воды не замутит, снова и снова пинает дверь, чтобы расшатался замок? Элси откинула волосы со своего высокого лба, ее глаза мечут молнии, от напряжения щеки стали пунцовыми.

– Если все втроем навалимся, пожалуй, дверь поддастся, – говорит Элси.

Подруги отходят на несколько шагов, выстраиваются в шеренгу: левое плечо вперед, взгляд зафиксирован на двери.

Элси на миг сжимает пальцы Беверли, то же самое делает Марго.

– Ну что, готовы, девочки? – спрашивает Элси через мгновение. – Раз, два…

На счет «три» они бросаются вперед, обрушивают на дверь совокупный вес своих тел.

Боль пронзает Беверли от макушки до пят.

Но зато у них получилось.

Замок поддался, и дверь, дрожа на петлях, со скрипом открывается, являя темную лестницу, которая ведет вниз, в абсолютный мрак.

– Твою мать! – тянет Марго, напрягая зрение.

– Инид! – зовет Беверли, превозмогая резь в животе. Сейчас – она это чувствует – у нее закатятся глаза. Вот и ноги уже отказали – Беверли падает на колени.

– Бев! Надо ей скорую вызвать, Марго! – кричит Элси, но Беверли яростно мотает головой, ее рука указывает на лестницу.

Прежде они проверят, есть ли кто-нибудь там, внизу – кто-то, кого еще можно спасти.

– Я пойду, – вызывается Марго, отталкивает собаку и делает первый шаг. – Фу!

Она вынуждена спрятать нос в локтевом сгибе – снизу ползет вонь. Но это не смрад смерти: во всяком случае Беверли не так его себе представляла. Нет, пахнет отходами жизнедеятельности, как из нечищеного хлева.

Марго продолжает спуск, Элси следует за ней. Беверли с трудом встает на ноги, видит, как темнота поглощает подруг, и принимает решение. Она не отступит. Не останется истекать кровью на кухонном полу, в считаных шагах от финиша. И вот, с дрожью во всем теле, в платье, недавно розовом, а сейчас отяжелевшем от теплой влаги, согнувшись почти пополам, Беверли делает шаг на первую ступень.

Чем ниже, тем холоднее; подруги ведь теперь в подземелье. Зловоние усиливается. Все чувства Беверли обострены до предела, нервы как струны. Она – потенциальная добыча лесных хищников, беззащитная зверушка, вышедшая на ночной промысел. Инстинкт подсказывает ей: этот подвал обитаем, и они с подругами не опоздали.

Вонь – хоть ножом режь, и то же самое можно сказать о темноте. Внизу что-то урчит – похоже на функционирование канализационных труб. Но вот послышались новые звуки – шорох, царапанье. На ум приходит мышиная возня. Или – ну да, конечно! – рывки и толчки того, кто пытается вырваться из ловушки.

– А мы что, фонарик не прихватили?

– Там должен быть выключатель…

– Да когда же закончится эта лестница?

Звуки борьбы, которые трудно приписать человеческому существу, доносятся из подвала – теперь в этом нет сомнений.

Подруги замирают на последней ступени. Прислушиваются. Вот оно опять.

– Да включите же свет, кто-нибудь!

Начинаются судорожные поиски выключателя. Руки впустую скользят по сырым стенам, три женщины близки к исступлению. Наконец Беверли нащупывает что-то металлическое. Она продолжает шарить: да где же тут рычажок?

И вот подвал залит светом.

Резкий, неестественный, желтоватый, он хлынул, затопил, ошеломил. Беверли все еще держит руку на выключателе, но и ее взгляд, и взгляды ее подруг прикованы к одному объекту, и целое мгновение никто из них вздохнуть не смеет – столь ужасна представшая им сцена.

Толстая канализационная труба делит пространство пополам. Под этой трубой сидит Инид.

Ее руки высоко подняты, запястья стянуты кабелем и привязаны к трубе. Во рту кляп, голова поникла в изнеможении. Но глаза… глаза полны животного бешенства.

Тишина взорвана.

Беверли первой оказывается возле Инид, бессмысленно теребит кольца кабеля.

Элси вынимает кляп, снова и снова спрашивает, не ранена ли Инид, может ли она дышать; велит Марго сбегать на кухню за водой. Едва кляп убран, Инид испускает что-то вроде лисьего тявканья, от страха не способная говорить по-человечески.

– Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо, – воркует Элси, как мать над ребенком. – Мы вытащим вас отсюда. Вы больше не одна. Вы спасены.

И, обернувшись к Беверли, говорит:

– Скорее найди, чем перерезать кабель.

Беверли принимается за поиски, благодарная, что получила задание, которое приведет в порядок мысли, уже затуманенные близким обмороком. Она перемещается между коробок и жестянок, замечает признаки того, что Инид находится в плену уже очень долгое время.

Вот два ведра: одно из них – источник зловония. В него Роджер принуждал Инид справлять естественные нужды. Второе ведро с водой, рядом мочалка – наверное, иногда Инид разрешалось помыться. Вот стопка газет, вот стул, установленный как раз напротив трубы. Вот Роджер, уперев локти в колени, подбородок утопив в ладонях, сидит на этом стуле. Беверли торопится отогнать видение. Получается, Роджер наблюдал за страданиями Инид? Может, истязал ее?

Беверли продолжает поиски чего-нибудь режущего. Беспомощно думает: а ведь она прихватила из дома нож! Увы, нож остался в сумочке на переднем сиденье машины; какого же дурака она сваляла! По полу разбросаны обрывки веревок; Беверли замечает пару гаечных ключей, а на тумбочке – молоток, вымазанный во что-то черное, липкое.

Слабость накатывает внезапно, ноги подкашиваются. Беверли вынуждена опереться на тумбочку. На периферии зрения возникает ослепительная точка. Все звуки – приглушенное воркование Элси, хриплое, прерывистое дыхание Инид – доносятся словно издалека.

Беверли хватается за живот, но под ладонью уже не мокро. Кровь начала запекаться. Быть может, кровотечение остановилось само собой. Или запасы животворной влаги в ее организме просто-напросто иссякли.

Слышно, как Марго врывается с лестницы в кухню, открывает кран. Вдруг Беверли видит большущий секатор – вот же он, закреплен на стене.

Она хватает секатор, спешит к пленнице.

– Почему он так поступил с вами, Инид? – спрашивает Элси.

Инид исхудала – кожа да кости; чудовищный контраст с женщиной на фотографиях. Она поднимает глаза, и Беверли вздрагивает, на мгновение встретив ее взгляд. Известно ли Инид, кто такая Беверли? Вдруг Инид по ее виду поймет, что она ложилась в постель с Роджером? Господи, как же ей холодно; секатор падает из ледяных рук.

– Бев?

Она хочет ответить, но силы ее оставили.

– Бев!

В это мгновение раздается новый звук извне – шорох шин по асфальту.

Беверли, Инид и Элси в ужасе переглядываются.

– Проклятье! – слышится с лестницы голос Марго. – Это он!

Элси тянется к секатору. Мгновение – и путы перерезаны. У Инид на запястьях кровавые потертости. А мотор машины урчит все ближе.

Элси в отчаянии.

– Надо уходить отсюда, Бев! Помоги мне с Инид.

– Скорее! – зовет сверху Марго.

– Марго, беги, только заднюю дверь для нас открой! – кричит Элси.

Марго в нерешительности, и на несколько секунд повисает тишина. Затем слышится собачий лай, торопливые шаги и звук отмыкаемой задней двери.

Мотор между тем заглох. Беверли молит Бога об одном: чтобы не хлопнула дверца автомобиля, а за ней и парадная дверь.

Они с Элси подставляют плечи под истощенное тело Инид. Она очень слаба, и поднять ее, дотащить до лестницы удается далеко не сразу. А ведь надо торопиться: Роджер сейчас войдет в дом.

– Я сама.

Это первые слова, сказанные Инид; голос хриплый, но полный решимости.

Элси велит Инид держаться за ее плечи. Она пойдет впереди, а Беверли будет подстраховывать Инид сзади. Женщины начинают подъем; при каждом шаге Беверли морщится от боли.

Вот Элси добралась до верха, обернулась, протянула руки к Инид. У Беверли кровь струится по ногам, и, влажные, они оскальзываются на ступенях. Хуже того: предметы лишились четких очертаний. «Сейчас опрокинусь», – думает Беверли, но заставляет себя смотреть вперед, силой воли наводит резкость, велит мышцам работать.

Тем не менее через несколько шагов она оседает на ступени. Невозможно было предотвратить это волевым решением – ноги Беверли словно раскрошились, в организме не осталось ни единой унции энергии. Перед глазами сплошная краснота. Как в тумане, Беверли видит Элси, которая зовет Марго, а Инид приказывает бежать к задней двери.

Теперь Элси в глазах Беверли – просто силуэт в дверном проеме, темная тень в прямоугольной раме, где фоном идет дневной свет. Элси тянет руку: мол, давай, хватайся; просит Беверли собраться с силами, кричит на нее. Увы, Беверли не может сдвинуться с места – даже на один-единственный сантиметр. Голос Элси набирает децибелы; вот он дошел до стадии ультразвука. Сердечный ритм замедляется, и этот процесс даже можно отследить. Беверли кое-как поднимает голову. Элси не сбежала, ее руки по-прежнему тянутся к ней, но вместо слов слышны странные подвывания.

Вдруг Элси поворачивает голову. В ее позе читается страх, руки взлетают к лицу – жест самозащиты. Беверли видит, что перед спуском в подвал возникла новая фигура, а в следующее мгновение на макушку Элси обрушивается удар кулака. Глаза закатываются, Элси падает, исчезает из поля зрения Беверли. Зато теперь на нее пристально смотрит Роджер.

Беверли пытается закричать. Ей кажется, что она умоляет о пощаде и одновременно говорит Роджеру: я знаю, кто ты такой, что ты содеял. Но из ее горла вырывается только плаксивый писк – такие звуки мог бы издавать котенок. Роджер идет к ней; он все ближе. Никогда Беверли не замечала в нем этого бесстрастия, характерного скорее для рептилий, чем для теплокровных существ.

Она еще успевает подумать о Черил, Эмили, Диане, Саре и Кейт; теперь ей в полной мере открылись ощущения каждой из девушек в момент осознания неотвратимой гибели.

Без единого слова Роджер склоняется, хватает Беверли за локоть – и резко отталкивает. Она летит спиной вперед; кажется, что падение длится долгие секунды, потому что время замедлилось. И вот ее тело падает на цементный пол безвольным, безжизненным комом.

Сознание возвращается, Беверли с трудом поднимает веки. Ее куда-то тащат вперед ногами, руки волочатся по полу, закинутые за голову. Она открывает рот, но крикнуть не получается. Она хочет дернуть ногой, изменить положение рук – но тело глухо к командам, оно уже не считается с Беверли. Отныне оно под контролем Роджера. Он волен сделать с Беверли что угодно. Впрочем, так ведь было с самого начала.

Он ее убьет, в этом нет сомнений. Только пока неясно, каким способом.

Беверли надеется, что Марго вернулась за Элси, что вместе они вывели Инид из дома, что уехали куда-то далеко и теперь им ничто не угрожает.

Ей же осталось жить совсем недолго; еще несколько минут – и этот ад закончится.

Перед мысленным взором возникают Бенджамин и Одри, играющие в догонялки у бассейна. Затем новорожденный Бенджамин на пеленальном столике, сам себя хватающий за ножки, за эти восхитительные крошечные пальчики. Затем – Одри, самозабвенно кружащаяся в неуклюжем танце: сама Беверли млеет, глядя на дочь с дивана. Память не унимается, и Беверли чувствует аромат духов Алисы, к ее щеке словно прижимается сухая, дрябловатая мамина щека. А вот солнечный луч, проникнув в окно церкви, лег на лицо ее жениха, ее Генри.

Не думала Беверли, что все так закончится – что она сама станет жертвой. Но, пока теплится дыхание жизни, Беверли успевает усмотреть в таком финале справедливость и даже поэтичность.

Реальность для Беверли искажена, звуки – не исключение; и все-таки она улавливает бормотание Роджера.

Напрягает слух, борясь с желанием отключиться и тихо уйти в небытие.

Нет, она должна знать, что он планирует сообщить ей напоследок. В память о погибших девушках она обязана расслышать его слова.

Пока Роджер тащит ее к нагромождению коробок, пока придает ее телу сидячее положение – чтобы она видела, как именно будет умерщвлена, – Беверли улавливает обрывки его речи:

– … Такую схему запороли… До всего им дело, этим курицам…

Веки закрываются сами собой, но, поднимая их, Беверли каждый раз удивляется, что тело еще не сдалось.

Краткий обморок и вспышка сознания.

Роджер идет к трубе – той самой, что протянулась через помещение.

Снова обморок, снова вспышка.

Роджер взял секатор – тот самый, которым были перерезаны путы.

Обморок – вспышка.

Роджер медлит, не выпуская секатора, вглядывается в лицо Беверли.

Обморок – вспышка.

Что это в его глазах – неужели намеки на жалость?

– И как ты, Бев, не поняла, что в мозги преступника никто глубже не проникнет, чем коп?

Обморок – вспышка.

Роджер навис над Беверли, пощелкивает у ее шеи секатором, лезвия которого чуть ли не в локоть длиной.

Значит, вот как все будет? Лезвия сомкнутся на горле, и Беверли срежут, словно подсолнух?

Слышатся новые звуки, но откуда они, Беверли определить не может. Ее сознание унеслось туда, где солнечный свет, цветы, воздух.

Раздается громкое «бах», но Беверли еще сомневается: а может, это ангелы вострубили? Может, это детский смех – считается ведь, что именно его слышит умирающий.

Звук повторяется; теперь он кажется очень похожим на автомобильный выхлоп. Роджер так и стоит над Беверли. Его лицо медленно каменеет. Он переводит глаза на свою рубашку, а на ней, распускаясь, будто цветок, ширится красное пятно. Роджер с усилием оборачивается. Беверли прослеживает за его взглядом.

У подножия лестницы – какая-то фигура.

Это Инид.

В руках у нее пистолет – наверняка пистолет Роджера. Инид, конечно, было известно – об этом Беверли еще успевает подумать, – где Роджер прячет оружие: либо под кроватью, либо в верхнем ящике комода, либо в сейфе, который стоит в гостиной…

Пока медленно оседает на пол крупное тело Роджера, Инид отчеканивает хриплым, но исполненным силы голосом:

– А тебе, Роджер, следовало бы учитывать, что в мозги копа никто не проникнет глубже, чем его жена.

– Два литра крови? Ты, Бев, ни в чем меры не знаешь, верно?

Больничная палата поражает стерильной чистотой. Слышно характерное жужжание медицинских приборов. Пахнет нашатырем, хлоркой и парфюмом Марго – ее любимым «Диориссимо» с древесными нотами. Из столовой вдобавок долетают запахи больничного обеда – отварной картошки и пирога с яблоками.

Беверли сидит в постели, обложенная подушками. Голова еще не совсем ясная. В локтевой ямке – иглы капельниц. На теле нет живого места, кровоподтеки саднят, ушибы ноют. Волосы свалялись, кожа в испарине. Мать, если бы увидела, в ужас пришла бы.

Но они ведь вместе – Беверли и ее подруги. Они выжили. А Инид? Вдруг она совсем рядом, в соседней палате? Мысль отзывается надеждой и чувством вины.

– Элси! Как твоя голова?

Беверли трудно говорить, в горле сухость.

– Подумаешь, стукнул! – Элси трогает повязку. – Мы за тебя волновались, Бев. Пить хочешь? Может, еще обезболивающее попросить? Давай я позову медсестру.

Беверли моргает, а через мгновение щекам делается горячо от слез. Они катятся, щекочут крылья носа.

– Ну что ты, Бев! Не надо плакать! – успокаивает ее Марго. – У девушек, которые ловят серийных убийц, на слезы просто нет времени.

– Как вам удалось спастись? – спрашивает Беверли. – Вы не ранены?

– С нами полный порядок, – заверяет Элси. – Марго за мной вернулась, – добавляет она с гордостью. – Инид тоже поправляется.

– Я просто подумала: когда еще выпадет в драме поучаствовать? – острит Марго, но ожидаемой улыбки нет как нет.

Они втроем столько вынесли; наверное, прежними им не стать никогда.

– А Роджер?..

Беверли спрашивает почти через силу.

– Он жив, – бесстрастно отвечает Элси. – Мы видели, как его увозила скорая. Сейчас его прямо в палате допрашивают.

У Беверли дрожит подбородок.

– Я так оплошала. – Она снова заливается слезами. – Должна была заподозрить – а вот же…

Ну да, серийные убийцы – ловкие манипуляторы; Беверли это известно. Кому хочешь глаза отведут, в том числе самым близким людям. Вот и Роджеру это удалось с Беверли.

– Бев, не начинай снова-здорово, – с досадой просит Марго. – Маньяка никому не остановить – ни жене, ни сестре, ни брату, ни полицейскому. Но мы-то его в конце концов прищучили. Мы его взяли, Бев. Его песенка спета.

Раздается стук в дверь, и подруги замирают. Заглядывает медсестра – совсем молоденькая, взволнованная.

– Извините, пожалуйста, тут к вам из газеты пришли…

– Боже! – выдыхает Марго и принимается поправлять прическу. – Только репортеров нам и не хватало.

– Не волнуйся, – мягко говорит Элси. – Зовите их, сестра.

Теперь все внимание Беверли сосредоточено на вошедшей. У нее грива распущенных волос, стальная твердость во взгляде и вальяжная грация женщины, знающей себе цену.

– Познакомьтесь, девочки, это Пэтти, – говорит Элси.

Пэтти чуть снисходительно улыбается, придвигает стул, достает блокнот, поочередно смотрит на Беверли, Элси и Марго.

– Ну что, дамы, готовы рассказать свою историю?

Он разоблачен женщинами; какой удар по его самолюбию! Я ликую, когда думаю об этом.

Он ведь мнил себя ловкачом. Воображал, будто мы, женщины, не способны понять его истинную суть. Но он ошибался на этот счет – и не только на этот, как показало время.

Я планировала бросить его. Чуяла, что он неверен. Что у него есть любовница. Ненависти к ней я не испытывала, а теперь знаю, что она еще очень молода, красива, уязвима; что Роджер, по обыкновению, решил ею воспользоваться, будто у него на это все права. Получается, я обязана жизнью любовнице своего мужа; я вижу в этом злую иронию.

Я загодя собрала вещи, но Роджер ничего не заметил – он вообще редко замечал события, не связанные с его карьерой. Чемодан я спрятала в кладовке, за клюшками для гольфа; навела справки о небольшой квартире на побережье. Для меня предпочтительнее было остаться одной, чем жить с таким типом, как мой муж, – с человеком, который просто запихивал несвежие рубашки в бельевую корзину, не опасаясь, что я обнаружу пятно от губной помады, уловлю запах чужих духов. Это оскорбительно само по себе, но особенно меня мучило то обстоятельство, что не кто-нибудь, а полицейский не умеет толком скрыть свою интрижку.

По-настоящему я рассердилась, когда пропало мое лучшее пальто бренда «Берберри». Я решила, что он подарил его своей любовнице. Теперь-то я знаю, что пальто он надел на девушку из Калабасаса, бедную Диану; что моя вещь стала частью реквизита в мерзком шоу, которое Роджер затеял, чтобы выделиться, запомниться.

Мне сказали, что он сознался. Пять девушек. Боже мой, содеянное с ними куда страшнее истязаний, которые Роджер причинил мне, своей пленнице.

Я могла бы назвать его воплощением зла, язвой, чудовищем, извращенцем, тварью. Но дать определение ему или тому, что он содеял, означало бы наделить его силой – которой на самом деле у него никогда не было.

Когда-то давно, в юности, я любила Роджера. Мы оба надеялись, что у нас все сложится. Но любовь прошла еще несколько лет назад, задолго до того, как Роджер стал убийцей. И теперь я с ним развязываюсь – навсегда.

Для меня он ничто; надеюсь, однажды он станет пустым местом и для родных его жертв. Примечание; довесок к воспоминаниям; незначительная деталь – вот что он такое в недалеком будущем. Вычеркнутый из бытия, задвинутый в тень – чтобы не мешал ярко и гордо сиять дочерям, сестрам, подругам.

Беверли выходит из машины, смотрит на свой дом. Воздух, как пирог, прослоен морозцем; солнце стеклянистое и ясное – значит, скоро весна.

Изменился ли дом? С виду как будто нет. По сути – да. Больше он не кажется Беверли тюрьмой, где на ночь нужно баррикадировать двери, закрывать окна.

В прозрачное небо словно швырнули пригоршню черных закорючек – это над головой Беверли стайкой пролетели птички. Холодок становится ощутимее, Беверли запахивает жакет.

Миссис Акерман, по обыкновению, вышла на прогулку со своей таксой.

– Добрый день, – приветливо здоровается Беверли.

Ей достается взгляд, полный отвращения; соседка спешит пройти мимо. Да, некоторые вещи не меняются.

Беверли захлопывает дверцу машины, но на пути к дому спотыкается: она еще не привыкла к этим новым туфлям.

Марго убедила ее, что явиться на судебный процесс надо именно в таких туфлях. И даже лично заказала их в Голден-Пойнт. Беверли снимает туфли, босиком идет к мусорному контейнеру, что установлен на лужайке. Крышка поднята, туфли летят в контейнер. Больше они Беверли не понадобятся.

Роджер на скамье подсудимых выглядел маленьким и жалким. Хоть он и оправился от раны, каждое его слово сопровождалось присвистом, слышимым на весь зал. Лишенный полицейской формы и блестящего значка, закованный в наручники (какими сильными еще недавно были его руки!), Роджер как-то вдруг постарел, сник. Он теперь конченый человек, подумала Беверли, когда поймала себя на абсолютном безразличии к этому типу в тюремной робе.

Он пошел на сделку со следствием, сознался во всем, чтобы максимально облегчить судебное разбирательство для Инид – той самой Инид, которую несколько недель держал в подвале. Беверли, когда ей сказали об этом, почувствовала гадливость; а впрочем, другого она и не ждала. Роджер по инерции пытался производить хорошее впечатление. Наверное, думал: пускай все увидят, какой я благородный – избавляю жену от унизительной дачи показаний. Это вполне в его духе, решила Беверли; он всегда и любой ценой рвался в герои.

К сожалению, остались люди, мнящие себя праведниками; так вот, по их твердому убеждению, чтобы понять убийцу, достаточно взломать некий код, а чтобы его вычислить, надо просто упорядочить улики заодно с подозрениями и расшифровать их. Но Беверли теперь ясно: зло – это не про порядок. Это про хаос.

Она не знала, куда деваться от пристального взгляда Роджера, пока давала показания, – излагала подробности их любовной связи, повторяла: да, Роджер Гривз отчаянно жаждал отличиться по службе и занять место Корнвелла, когда тот уйдет на пенсию. Но все эти полгода ее мучил один вопрос: почему Роджер выбрал юного Питера? Ведь куда проще было бы повесить убийства на Хэнка. Ответ стал подтверждением того, что Беверли уже знала на интуитивном уровне: гордыня Роджера непомерна, жажда власти чудовищна. Хэнк по всем статьям подходит на роль серийного убийцы – но именно поэтому его «разоблачение» не удивит общественность, не взбудоражит кровь представителям прессы. Другое дело Питер: порывистый, обиженный, ожесточившийся юнец. В этом мире совершенно иначе представляют себе серийных убийц; это вам не Хэнк – шаблонный тиран. На Питера внимание прессы буквально обрушится, в газетах его преступления (и его поимку) будут мусолить долгое время, а значит, и гениальному детективу, то есть Роджеру, достанется максимум славы.

Все могло обернуться иначе, думает Беверли. Если бы не они с Элси и Марго, Питер Фаррер уже сидел бы за решеткой. Роджер вышел бы победителем. И никто бы ничего не заподозрил. Роджер пытался все держать под контролем, воображал, что при своем уме надиктует целую историю; этакий режиссер при оркестре мертвых тел. Особенно его мучает тот факт, что верх над ним взяли Беверли, Марго и Элси; что Инид в конце концов отыгралась. Теперь остаток жизни он проведет в тюрьме.

Беверли сообщила суду, что Роджер не один год твердил о «мясистом деле», в которое он бы «зубами так и вонзился». Что в отделе он чувствовал себя обойденным. Что был готов решительно на все, лишь бы изменить ситуацию, сместить с должности Тома Корнвелла, самому стать шефом полиции.

Приговор не наполнил Беверли ни ощущением, что справедливость восстановлена, ни торжеством победительницы. Она испытала только грусть. Отняты пять жизней; пять девушек убиты на пороге взрослости. Никогда они не выйдут замуж, не родят детей, не будут в своих стильных кухнях пить коктейли со своими Элси и своими Марго. Пяти семьям не избавиться от скорби, от вечного, бередящего душу «Если бы только…».

Инид тоже была сегодня в зале суда, но до финального слушания Беверли, Элси и Марго с ней не пересекались. Правда, Беверли написала письмо с просьбой о прощении. Инид не ответила, но в первый день слушаний, рано утром, Беверли получила цветы – гладиолусы. К букету прилагалась карточка, в которой было одно-единственное слово: «Держитесь». Инид давала показания против мужа – собранная, невозмутимая женщина, в которой не было ни капли слабины. Она предъявила Роджеру обвинение – потому-то он на нее и набросился, связал и запер в подвале. Она замечала странности в его поведении: скрытность, частые отлучки, неустойчивость настроения; но, когда пропало ее пальто – тренчкот, купленный во время последней поездки в Англию, тот самый, в который Роджер обрядил мертвое тело Дианы Говард Мюррей, – Инид спросила мужа напрямую. Ей и не снилось, что за этим вопросом последуют ярость, жестокие страдания и кровь.

Периодически Беверли встречала взгляд Инид, но не улыбалась, понимая, что это было бы бестактно. Теперь ей до конца жизни раскаиваться: ведь она, для своего удобства, игнорировала сам факт существования жены Роджера. Убедила себя (и как только умудрилась?), будто ей, Беверли, Роджер нужнее. На самом деле она в нем не нуждалась; впрочем, как и Инид.

Беверли открывает парадную дверь и сразу слышит смех из садика. Через стеклянную раздвижную перегородку ей видны струйки дыма. Скоро начнет смеркаться, и воздух чуть загустел. Элси и Марго опередили Беверли. Им сегодня тоже есть что отметить – а именно окончание процесса, начало новой жизни.

Элси недавно узнала, что ее статьи о жертвах Роджера лягут в основу книги. Пол Хантер наконец-то увидел, что Элси способна не только пополнять запасы спиртного в его баре и печатать отчеты – ее таланту тесно в этих рамках. С недавних пор Элси ведет в «Сигнале» колонку криминальной хроники, работает под началом Пэтти, которая оказалась справедливой и щедрой на похвалу наставницей.

Марго уступила требованиям Элси и Беверли и стала посещать психотерапевта. Уже наметился прогресс в ее борьбе со страхами, ее дух крепнет с каждым днем. У нее к тому же новый возлюбленный. Правда, Марго не сразу созналась подругам, что соблазнила своего же врача; но, положа руку на сердце, могли ли они ждать иного развития событий?

Беверли проходит в патио. Марго наливает ей коктейль из кувшина – что-то сладкое, оранжевое, как солнечный свет. Дети играют тут же, и Беверли даже бровью не ведет, когда они, расшалившись, исчезают из поля ее зрения. Ей ведь слышны их крики, их счастливый визг. Она знает: Бенджамину и Одри ничего не грозит. А ее задача – не трястись над ними, ведь они сами должны прокладывать себе дорогу.

Знает Беверли и другое: несчастья – это не кара Вселенной, насылаемая на людей за ошибки. Несчастья случаются не потому, что кто-то допустил дурную мысль, сделал неправильный выбор, проворонил шанс, оступился. Несчастья невозможно предвидеть, к ним не подготовишься, не избегнешь их, если будешь запирать замки и регулярно стричь живую изгородь. И справляться с ними ничуть не легче тому, кто заранее на них настроился. С Беверли и ее детьми произошло несчастье – наверняка не последнее в их судьбах; но их ждут и приятные события. Будет вставать солнце, будут лить дожди. И самоедство на эти процессы никак не повлияет. Стараясь день за днем искупить чужую вину – вину человека, над которым Беверли не имела ровно никакой власти, – она не изменит ход вещей.

Раздается звонок в дверь, Марго спешит открыть и вскоре возвращается. За ее спиной сутулится хилая фигурка.

– Смотрите, кто у нас в гостях! – восклицает Марго, лучась улыбкой.

Кристофер Эплтон пришел не с пустыми руками. Пирог, малость просевший с одного бока и здорово подгоревший по краям, он держит гордо, как отец – первенца.

И наградой ему становятся сердечные приветствия трех женщин.

Вот она, истинная дружба, думает Беверли. А не хвастливые открытки от тех, кто не утруждается поинтересоваться, здоровы ли дети самой Беверли, как и чем она вообще живет. Дружба – это когда кто-то становится с тобой плечом к плечу и вышибает дверь; часами, сидя в машине, следит за опасным субъектом; держит твою руку, истыканную иголками живительных капельниц. Ну или печет для тебя пирог.

Беверли приглашает Кристофера к столу.

– Что вы, я совсем не хотел вам мешать, – конфузится Кристофер. – Думал: занесу пирог – и домой.

– Нет уж, мы вас не отпустим, – Марго кладет ладони гостю на плечи, усаживает его чуть ли не силой. – Сейчас приготовлю вам «Маргариту».

– Ты настроилась, Бев? – спрашивает Элси, указывая на маленький костерок в керамическом цветочном горшке.

Беверли кивает, встает, идет на кухню и возвращается со своим альбомом.

– Решилась, да? – уточняет Марго.

Глаза, устремленные на Беверли, лучатся добротой и пониманием.

Она снова кивает.

Берет альбом, где каждое слово пропитано кровью, жестокостью, ужасом; где собраны все статьи о Генри, Альберте и Стивене, какие только Беверли смогла найти. А еще там история четырех женщин, сумевших разоблачить Роджера. Одно мгновение Беверли колеблется, держит альбом над огнем. Но вот он брошен, и пламя принимается пожирать страницы – нет, годы страха и самобичевания, отправляя в атмосферу серебристый дым – продукт распада. Снова звенят смеющиеся голоса детей. Марго, Элси и Кристофер Эплтон поднимают бокалы. Беверли оборачивается к ним, вдыхает чистейший вечерний воздух – и улыбается.

Английская актриса и модель, одной из первых начала носить мини-юбку. – Здесь и далее: примеч. перев.

Американский киноактер (1924–1987), известен ролями злодеев и «крутых парней».

American Bandstand – музыкальное телешоу, транслировалось с 1952 по 1989 г.

Англ. «Little Devil».

Коктейль из джина и сухого вермута, дополняется маринованной луковкой, назван в честь художника Ч. Д. Гибсона.

Англ. «Paperback Writer».

Один из ведущих женских журналов в США, издавался с 1883 по 2016 г.

Перефразированная первая строка стихотворения «Не уходи…» (англ. «Do not go gentle into that good night») поэта Дилана Томаса (1914–1953) (Перевод П. Грушко).

Город в округе Лос-Анджелес, где расположены штаб-квартиры многих медиа- и развлекательных компаний, за что Бербанк называют медиа столицей мира.

Англ. Bobby Seale – политический деятель, правозащитник, писатель, один из основателей партии «Черные пантеры».

В марте 1966 г. Джон Леннон в интервью британскому изданию высказался в том смысле, что последователи Иисуса Христа тупы и заурядны, а потому христианской вере скоро придет конец. Эти слова, вырванные из контекста и переиначенные, были опубликованы в американском журнале «Дейтбук» и стали причиной травли группы «Битлз». После многочисленных угроз и сожжения пластинок Джон Леннон был вынужден публично извиниться.

Район Сан-Франциско.

Англ. «Strangers in the Night», хит в исполнении Фрэнка Синатры 1966 года выпуска.

Очень сильное успокоительное, вызывающее зависимость. Отпускается строго по рецепту.

Джек Руби (настоящее имя Джейкоб Леон Рубинштейн) убил Ли Харви Освальда, стрелявшего в президента США Джона Кеннеди.

Вероятно, имеются в виду бои на побережье Ла-Манша в 1940 г., закончившиеся эвакуацией союзнических войск в Британию через французский порт Дюнкерк.

Роман Жаклин Сьюзан увидел свет в 1966 г.

Французская актриса, певица (1932–2024). Настоящее имя – Николь Фрасуаз Флоранс Дрейфус.

Коктейль на основе мятного ликера, название получил за зеленоватый цвет.

Президент США Д. Эйзенхауэр умер от сердечного приступа, спровоцированного коронарным тромбозом, 24 сентября 1955 г.

Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма.

Англ. Jax. Особенность этих брюк – завышенная талия и застежка-молния не спереди, а сзади. Брюки-капри фирмы Jax обожали Мэрилин Монро, Элизабет Тейлор, Одри Хепберн.

Англ. «Let's Go Get Stoned». Композиция увидела свет в 1965 г.

Коктейль на основе бурбона и лимонного сока.

Англ. «Pretty Little Angel Eyes».

«Любовь» и «ненависть» (англ.).

Имеется в виду татуировка-аббревиатура (по одной букве на каждый палец, кроме большого) AFFA («Angels Forever – Forever Angels», «Ангелы вечно – вечные Ангелы»), популярная у членов одноименного байкерского клуба.

Псалом 127, стих 3, продолжается так: «Плоды чрева – Его награда».

Легендарный коктейль на основе мартини, придуманный для фильмов о Джеймсе Бонде, – тот самый, который следует «взболтать (в шейкере), а не перемешивать (коктейльной палочкой)».

Апельсиновый ликер ярко-синего цвета с насыщенным цитрусовым вкусом.

Берд-Стритс – престижнейший район к северо-западу от бульвара Сансет, где все улицы названы в честь разных видов птиц.

Сериал, стартовавший в 1965 г., где Джинни – девушка-джинн из бутылки.

Англ. «The Naked City», детективный полудокументальный сериал, снятый на основе одноименного кинофильма в жанре нуар.

Отметка «А» соответствует пятерке, «С» – четверке с минусом или твердой тройке, «D» – тройке с минусом.

Херстон, Зора Ниэл – темнокожая писательница, фольклорист, антрополог, наиболее известна романом «Их глаза видели Бога».

Подобные советы для женщин печатались в 50-е годы XX века практически в каждом женском журнале.

Мультсериал «Флинтстоуны», изначально нацеленный на взрослую аудиторию, является карикатурой на американское общество. Действие перенесено в псевдокаменный век. Поскольку спонсором первых сезонов была компания «Винстон», герои в каждой серии курят сигареты этой марки.

Окружная тюрьма «Сан-Квентин» расположена на мысу с тем же названием, на побережье Тихого океана.

Имеется в виду одеколон «English Leather», принадлежащий к группе «кожаных».

Трейлерный парк – участок, где сдаются в аренду либо продаются стационарно стоящие там дома на колесах. Проживание в таком «доме» сравнительно дешево, т. к. арендатор/владелец не платит за аренду земли. Отношение к обитателям трейлерных парков предвзятое, хотя далеко не все они являются правонарушителями, алкоголиками, проститутками и т. п.

Англ. «I'll Never Smile Again».

Феррагамо, Сальваторе (1998–1960) – всемирно известный дизайнер обуви, прозванный королем сапожников и сапожником королей.

Вид изысканной ажурной вышивки, сочетающей элементы глади, ришелье и игольного кружева.

Речь идет о шестнадцатилетней Сильвии Лайкенс, которую отец оставил на попечение многодетной соседки Г. Банишевски. Сама приемная «мать» и ее дети около полугода мучили Сильвию – били, унижали, обливали кипятком, морили голодом; наконец заперли в подвале, где истощенная Сильвия умерла от кровоизлияния в мозг. Г. Банишевски, получив пожизненное в 1966 г., была освобождена за хорошее поведение в 1985-м.

Близнецы, персонажи сказки Л. Кэррола «Алиса в Зазеркалье». В русском переводе известны как Труляля и Траляля.

Англ. McCall's Magazine. Один из старейших (основан в 1873 г.) и самых популярных женских глянцевых журналов в США.

Англ. «You Don't Have to Say You Love Me».

Журнал, печатавший примитивные рассказы о «настоящих мужчинах», которые постоянно с кем-нибудь сражаются – от пауков до сотрудников КГБ.

Еще один т. н. литературный иллюстрированный журнал на дешевой бумаге.

Сухие завтраки с добавлением разноцветных зефирок маршмеллоу в форме подковок и других талисманов на удачу. Выпускаются с 1964 г.

Речь идет о композиции «Paint It Black» («Выкраси все в черный цвет»).

Андре Курреж считается одним из основателей минимализма в моде.

Династия Мин была у власти в Китае с 1368 по 1644 г.

Журнал, посвященный музыкальной индустрии.

Англ. «My Baby Shot Me Down».

Образ действия (лат.).

Англ. «Eight Miles High». Композиция, написанная о наркотиках и под действием наркотиков, была запрещена к трансляции по радио.

Имеется в виду политическая сатира «Доктор Стрейнджлав» (1964), где единственную женскую роль сыграла Трейси Рид.

Англ. MGM – компания, которая специализировалась на производстве и прокате кино- и видеопродукции. В мае 2021 г. выкуплена корпорацией Amazon.

Англ. «Wild Thing».

Музей современного американского искусства, основан в 1931 г. Гертрудой Вандербильт Уитни.

Третчиков Владимир Григорьевич (1913–2006) – художник, в детстве увезенный из России и больше там не бывавший. Жил и работал в Китае, Сингапуре, на Яве, в Южной Африке. Имел бешеную популярность и огромные доходы. Речь идет о картине, известной также под названиями «Зеленая леди» и «Китайская Мона Лиза», репродукции которой печатали, в том числе, на платьях, посуде, чехлах для подушек, шторах и других предметах обихода.

Гаэ Ауленти (1927–2012) – одна из первых женщин-архитекторов, занималась также дизайном интерьеров.

Речь идет о фильме А. Хичкока «Окно во двор» (1954).

Цитата из стихотворения «1 сентября 1939 года» У. Х. Одена приведена в переводе А. Сергеева.

Р. Спек убил восемь студенток в ночь на 14 июля 1966 г. После многочисленных обжалований смертный приговор был заменен ему на пожизненное заключение, причем с возможностью через 10 лет выйти по УДО.

Персонаж ирландского фольклора, человечек вроде гнома, хранитель кладов. Ассоциируется с удачей, потому и выбран символом бренда «Лаки Чармз».

Мажоретки – девушки-барабанщицы, которые в коротких юбочках и кителях, стилизованных под военную форму, участвуют в парадах.

Эди Седжвик (1943–1971) – американская актриса, снималась, в частности, в фильмах Энди Уорхола.

Англ. «Supremes» – американская девичья группа, трио, в разном составе выступала с 1959 по 1977 г.

Легендарный сериал (англ. «Star Trek») стартовал на канале Эн-би-си 8 сентября 1966 г.

Аспен – горнолыжный курорт в Колорадо.

Англ. «Dream Lover».

Настоящее имя Арнольд Миллингз. Британский дизайнер одежды, прославился тем, что придумал пиджаки без воротников, которые носили участники группы «Битлз» на пике популярности.

Один из самых крепких коктейлей (готовится на основе водки, джина, текилы и рома). «Лонг-Айленд айс ти» не содержит чая, а название получил за свой густо-янтарный цвет.

Англ. «Lovin' Spoonful».

Англ. «Look».

Имеется в виду номер от 5 июня 1962 г.

Мэрилин Монро освоила эту технику (говорить с придыханием и паузами), поскольку скрывала дефект речи – заикание.

Отрывок из пьесы У. Шекспира «Гамлет» (акт 5, сцена 2) приведен в переводе А. Кронеберга.

Эшер, Мауриц Корнелис (1898–1972) – нидерландский художник, прославившийся орнаментальными гравюрами.

Англ. «It's a Man's World».

Почтовые ящики в США середины XX в. имели форму металлических «буханок». Дверцей служила поперечная стенка.

Англ. «California Girls», композиция группы «Beach Boys».

Имеется в виду один из плакатов рекламной кампании автомобиля Volkswagen Beetle. Слоганом была выбрана фраза «Think Small» («Обрати внимание на маленький [автомобиль]», или, если по сути, – «Будь скромнее»). Маркетологи прозрачно намекнули американским потребителям, привыкшим к большим, мощным и «прожорливым» автомобилям, что неплохо бы подумать об экономичности, надежности, выносливости «жука», потому что эти качества важнее, чем внешний шик. Эта пиар-кампания по праву считается самой эффективной в XX веке.

Имеется в виду постер, созданный Милтоном Глейзером (1929–2020), американским графическим дизайнером, основателем журнала «Нью-Йорк мэгэзин». Боб Дилан изображен в профиль в стилистике силуэтного портрета, а его пышные волнистые волосы представляют собой сложный многоцветный узор. Разные источники указывают разные даты создания портрета – 1966, 1967, 1968 г.

Эва Мари Сейнт исполнила роль Эди Дойл, в которую влюблен Терри, герой Марлона Брандо. Ориг. название фильма «On the Waterfront», реж. Элиа Казан, год выхода – 1954.

Гарри Пауэлл – реальное лицо, брачный аферист-убийца. Год выхода фильма – 1955, реж. Чарльз Лоутон.

Фильм режиссера Джея Ли Томпсона увидел свет лишь через два года после того, как был снят. Не является ремейком фильма «Око дьявола», который в 1960 г. снял Ингмар Бергман.

Мистический сериал, демонстрировался по телевидению с июня 1966 по апрель 1971 г.

Композиция в исполнении Эдди Арнольда, «I Wanna Go With You».