Хейзел Блум, срочно пройдите к директору. Хейзел Блум.

Говорят – причем и учителя, и бабульки-попутчицы в пригородных автобусах, и Джоан Дидион[1], и мама Хейзел, – что все может измениться одномоментно. По опыту самой Хейзел (пока весьма ограниченному) – это неправда. Перемены – хоть личные, хоть общественные – всегда занимали целую вечность и не отличались масштабностью. Мы ползем по жизни, как гусеницы, пока нас не раздавит тяжелый ботинок патриархата и домашки. И лишь однажды утром, в Мэне, в первый день последнего учебного года в старшей школе Ривербурга, до Хейзел дошло, насколько же наивной она была. Конечно же, перемены могут случаться одномоментно. Просто с ней так не бывало. Пока что.

Хейзел Блум, срочно пройдите к директору. Хейзел Блум.

Хейзел вжалась в стул, гадая, не пронесет ли, если сделать вид, что это не ее имя повторяет громкоговоритель. Учеба в выпускном классе начиналась весьма несуразно. Вытерпеть унижение, которое испытывает ученик, когда его в первый же день учебы вызывают к директору на виду у всей школы, нормальному человеку не под силу.

Хейзел Блум.

Оставалось лишь нерешительно поднять руку.

– Это я, – сообщила она учителю статистики. – Я Хейзел.

– В таком случае иди.

Она схватила сумку с надписью «Книги – это магия», где лежала одна общая тетрадь, простой карандаш, черная ручка, ключ от дома, тампон и экземпляр последней книги Салли Руни[2], потом вышла из класса, прошла через медиацентр (больше похожий на тюремную библиотеку), через актовый зал с черными шлакоблочными стенами и осыпающимся потолком, покрытым, скорее всего, асбестом, мимо кабинетов разной степени обветшалости, и подошла к учительской, где заседала администрация. В Нью-Йорке Хейзел училась в государственных школах, так что привыкла и к облупившейся краске, и к прочим дефицитам. Правда, старшая школа Ривербурга была уровнем повыше. Прямо на стене красовался знак в виде огромной стрелки с надписью «Администрация», указывающей в направлении вестибюля. Хейзел завернула за угол.

Директор сидел за столом. Они уже были знакомы, хоть и не близко. В начале лета он по настоянию ее мамы провел им экскурсию по школе. Можно подумать, в городе имелась хоть какая-то альтернатива этому учебному заведению. Но родителям Хейзел, видимо, нужна была иллюзия выбора. Ощущение, что они как следует заботятся о дочери. А уже после этой встречи директор как-то раз заговорил с ней в городском бассейне.

Поскольку Хейзел не потрудилась найти себе подработку на лето, ее заставили по выходным водить Вульфа, младшего брата, в бассейн после того, как он возвращался домой из театрального лагеря, и следить, чтобы он не утонул – в буквальном смысле и в социальном. За июль и август Хейзел практически превратилась в элемент обстановки бассейна, подолгу сидя на бортике с глубокой стороны дорожек и опустив ноги в воду, как соломинки в стакан холодного лимонада. Временами она растягивалась в одном из пластиковых шезлонгов, расставленных на открытом солнцу газоне, или валялась на животе на потрепанном полотенце с изображением совы, читая все подряд из разномастного отдела художественной литературы местной библиотеки. Ей казалось, что это и дешевле, и эффективнее, чем если бы ее родители раскошелились на оплату летней программы подготовки к колледжу для подрастающих английских мажоров. Директор тоже был завсегдатаем в этом бассейне – Хейзел обратила внимание, что отцов с детьми сюда ходит не так уж много.

Когда они встречались под палящим полуденным солнцем, он обычно останавливался у бортика бассейна – или возле ее полотенца, или возле шезлонга – и спрашивал, что она читает, а потом – что уже прочитала, а потом – что еще намерена прочесть этим летом.

Однажды директор удивил Хейзел, явившись с романом Зэди Смит[3], которые она как-то между делом ему рекомендовала. Короче, у них образовался эдакий хлорированный книжный клуб.

Теперь же она стояла в проеме приоткрытой на сорок пять градусов двери. Директор махнул ей.

– Хейзел! Заходи! – сказал он. Выглядел он не так, как обычно в бассейне. Хейзел не могла сказать точно, кажется он в деловой одежде моложе или старше. Но точно – иначе.

Вышеупомянутый карандаш, который мама дала ей утром, был все еще острым, а желудок Хейзел – пустым. Она была хорошей ученицей: в прежней школе училась почти на отлично (ох уж эта математика), стандартизированный тест по грамматике и анализу текста сдала почти с наивысшим баллом (нехило, да?), так что оставалось только готовиться к поступлению в колледж. В Нью-Йорке Хейзел уже приходилось бывать в кабинете директора (потому что не надо огрызаться на особо склонного к садизму учителя геометрии). Но шел только третий урок. Хейзел прикинула, что такого она успела натворить за утро. Первым был урок испанского, потом правоведение, потом десятиминутная перемена. Она провела ее на улице, делая вид, что читает, а на самом деле – исподтишка разглядывая остальных учеников. Часы показывали 10:47. Она еще даже поболтать ни с кем не успела.

Директор, шатен с жесткими густыми волосами, был ровесником ее отца. Высокий. Белый. С волевым подбородком. В бассейн он приходил в мешковатых шортах и футболках из разного концертного мерча. Сейчас же на нем была голубая рубашка, пиджак цвета хаки и джинсы-трубы. Видимо, сам директор считал себя стильным чуваком, а-ля такой руководитель школьного драмтеатра, на которого трудно не запасть. Может, его и можно было посчитать привлекательным – с точки зрения мамы Хейзел, – но саму девушку как-то не тянуло к мужикам среднего возраста.

– Присаживайся. – Директор указал на два стула, стоящих напротив стола.

Хейзел уселась на краешек. Предполуденное солнце заливало окно. Она сегодня надела черно-белый сарафан в мелкую клетку, который мама откопала на блошином рынке в Бруклине, и красные биркенштоки. У нее отрастали волосы после стрижки пикси, так что она закалывала торчащие пряди невидимками и пыталась отпустить маллет или каскад, как у ее любимой актрисы девяностых Вайноны Райдер. В средней школе – то есть, в жизни – внешний вид все-таки имел значение. Но сейчас Хейзел чувствовала себя голой. Может, стоило надеть что-то более закрытое. Бермуды какие-нибудь, например.

– И как тебе первый день в школе? – спросил директор. – Нормально устроилась?

– Вроде бы да. Это же только начало.

– Я хотел узнать, как у тебя дела. Все же такие перемены.

И да, и нет, подумала Хейзел. Школа есть школа.

Она винила маму за этот переезд. Перебраться в Мэн было вроде как маминой идеей. Хотя ситуация в целом была несколько шире. Дело в том, что родители решили сменить место жительства в основном ради дочери. Ее отцу, профессору, предложили работу в колледже, причем к должности прилагались до смешного обширные, просто невероятные выплаты и льготы для членов преподавательских семей. И деньги эти могли в корне все изменить: Хейзел избежала бы необходимости учиться в большом государственном университете, теряясь в анфиладе лекционных залов, зато могла бы поступить в более бережный в академическом смысле колледж свободных искусств по своему выбору.

– Я так понимаю, ты к другому привыкла, – продолжил директор.

– Я всю жизнь ходила в государственную школу, – ответила Хейзел. – Мне все нравится. Я за социализм, – добавила она для полноты картины.

– Да ну? – отозвался он.

Она поклялась себе больше не говорить ничего провокационного.

Примерно в середине августа Хейзел поинтересовалась у директора, есть ли в школе свой литературный журнал. Он ответил, что нет, и вместе они решили, что стоит его учредить. Таким образом она могла бы: а) завести друзей-единомышленников (если таковые вообще имеются в Ривербурге); и б) обеспечить себе приличное реноме для колледжа. Пока бассейн не закрылся на каникулы, директор успел еще пару раз обсудить с Хейзел нюансы в отношении журнала, подлавливая ее то при заходе или выходе из воды, то когда она читала или откладывала книгу. Правда, она не была уверена, воплотится ли в жизнь хоть что-то из намеченного. Некоторые взрослые умеют только языком чесать.

Тем летом он разговаривал с ней так, будто в кои-то веки, на удивление, встретил подростка, интересующегося чем-то, кроме своего телефона. Как будто книги читают только гении. Теперь же, в официальных стенах его кабинета, Хейзел вдруг подумала, что в бассейне директор уделял ей, возможно, несколько больше внимания, чем стоило бы. Наверняка же дети в Мэне тоже читают книги.

Тут директор встал из-за стола, обошел его и уселся на столешницу.

– Можешь звать меня просто Ричард, если хочешь.

В бассейне она вообще никак его не называла.

А вот это уже было странновато. Или нет? Вне школы она обращалась ко взрослым по имени. К друзьям родителей, по крайней мере. А чем отличается директор Уайт? Может, в старшей школе Ривербурга все не настолько консервативно, как ей казалось.

Он сложил ладони и направился к двери. Аккуратно ее закрыл. Послышался металлический щелчок замка.

– Так вот, мы очень рады, что ты к нам попала. Нам повезло. Я смотрел твой табель. Хотя в этом и не было необходимости. Я и так все сразу по тебе понял. Особенно пока мы летом общались.

Хейзел скрестила ноги и сложила руки на груди.

– Тем более я видел, какие книги ты читаешь и какое мнение о них высказываешь. У тебя уровень студентки колледжа. Плюс ты же из Нью-Йорка. А это высокая планка. Я-то знаю. Я сам вырос на Лонг-Айленде.

– Спасибо? – промямлила Хейзел, немедленно устыдившись собственной вопросительной интонации. – Моя мама оттуда.

– Правда? Ты не говорила. Надо же, какое совпадение. Дай угадаю: с Северного берега?

– С Южного, – ответила Хейзел.

– И я тоже, – сказал директор. – Наших тут немного. Я имею в виду, выходцев из Нью-Йорка. На побережье хватает, а здесь – нет. Скажи мне вот что, Хейзел. Все хочу тебя спросить. Куда ты собираешься поступать?

Ну ладно, подумала Хейзел. Перейдем к делу. Вроде все логично. Он хочет обсудить поступление. Она вспомнила, как еще во втором классе учитель объяснял ей разницу в написании слов «эффектный» и «эффективный». «Эффективный – это тот, который показывает высокий результат», – говорила та.

– Э… в какой-нибудь колледж свободных искусств. Может, в Вассар. Уэслианский, Оберлин. Или в Бард. Беннигтон. Или в Университет Айовы.

– Вассар, да? Неплохо. Ты знаешь, наши выпускники редко попадают в такие заведения. Многие поступают в Мэнский универ или в местный колледж. А некоторые сразу идут работать. – Он серьезно посмотрел на Хейзел. – Но тебе об этом можно не беспокоиться. Я уже понял, кто ты. Да ты и сама должна знать. Ты звезда.

Хейзел покачала головой. Никакая она не звезда. В старых районах Бруклина таких девчонок вроде нее, хорошисток и отличниц, был вагон и маленькая тележка. Она в началке училась с детьми, которых теперь по телеку показывают.

Так что нет, ничего особенного в Хейзел не было.

– Ты, возможно, удивишься, но ежегодно пара-тройка наших выпускников поступают в Лигу Плюща[4].

Хейзел не удивилась. Ни капельки. Она уже успела все разузнать.

Именно по этой причине она и согласилась на переезд. Приемные комиссии считали Мэн «малонаселенным штатом». Согласно стопке буклетов из разных вузов, лежащей у кровати Хейзел, а также результатам упорных ночных интернет-поисков, ее шансы попасть в вышеупомянутый колледж свободных искусств возрастали примерно на тысячу процентов, если подавать заявку не из Бруклина, а из Мэна. Колледжи хотели «географического разнообразия». Это означало, что хорошистка из Ривербурга могла бы конкурировать с отличником из ее прежней школы. Конечно, никто ничего не гарантирует, и Хейзел это понимала, – но еще она понимала, что ей предоставился наилучший шанс.

Она прошерстила местные газеты за последние пару десятков лет, прочитала, в какие колледжи поступали десять лучших выпускников Ривербургской школы. Результат впечатлял. Правда, было странновато осознавать, что для поступления в более крутой колледж надо закончить менее крутую школу. Хотя, если задуматься, – может, это и есть справедливость? В любом случае, когда речь шла о выборе города, в котором предстояло доучиться, сентиментальность была неуместна. Конечно, Хейзел будет скучать по друзьям и жизни в большом городе. Куда она денется. Но это не так уж важно, напоминала она себе. Она справится. Во всем мире кто-нибудь да страдает. Уж год она потерпит. Важно только ее будущее.

Дело в том, что Хейзел мечтала стать писательницей. Она хотела писать романы или работать в сценарной группе, или сотрудничать с каким-нибудь журналом, или вести в газете колонку об искусстве. Она была книжным червем, лингвофриком. Книги – тексты – были для нее всем на свете. Половину своей жизни она переживала о героях любимых романов (и кино) сильнее, чем о людях в реальном мире.

Эти ее намерения выглядели нереалистично, стереотипно, и потому она их стеснялась – как, допустим, стеснялась бы желания стать актрисой или заниматься органическим фермерством. Но ведь у некоторых и правда получается стать писателями. Почему не Хейзел? Так говорили ее родители. Сама же Хейзел сомневалась. Она не была уверена, что у нее найдется хоть одна интересная история. Но одно она знала точно: литературный мир беспощаден. И чтобы не утонуть в этом дерьме, нужны связи. Связи в издательской среде. Связи, которые образуются в тех самых почти недоступных колледжах вроде ее ненаглядного Вассара.

Да, система поступления была несправедлива. Как и издательский мир! (Или капитализм вообще!!!) Но вот так устроена реальность. И Хейзел ничего не могла с этим поделать. План был такой: пережить выпускной класс как можно безболезненнее, подать заявку в колледж, получить аттестат и перетерпеть одну-единственную северную зиму в глухомани штата Мэн.

– Так вот, насчет поступления: не стоит себя недооценивать. Я могу кое-кому позвонить. Я же сам учился в Брауновском. И погляди, к чему пришел. – Директор широко взмахнул руками, обводя ироничным жестом убогий кабинет, обшарпанную школу и видавший лучшие времена городишко за окном.

Тут бы ей полагалось рассмеяться. Ей очень хотелось сообщить, что ее отец тоже учился в Брауновском, и что ее родители познакомились в Провиденсе[5]. Еще одно совпадение, как тесен мир и все такое. Но Хейзел молчала. Она гадала только, как долго еще продлится эта встреча и что она сейчас пропускает из урока. Не важно, кто из предков там учился – в Браун ей все равно не попасть. А если уж и возникнет необходимость потянуть кое за какие ниточки, то для этого у нее есть родной папа, который был на короткой ноге чуть ли не с половиной профессуры страны. И до Вассара было рукой подать, даже без учета малонаселенности штата.

– И еще нам бы обсудить литературный журнал, да? У меня есть пара идей. – Он отхлебнул из пластиковой кружки. – Нам нужен мозговой штурм. Обдумаем актуальные темы. Жанры. Прикинем, о чем бы хотела писать ты, но и что заинтересует твоих одноклассников и других читателей. Согласна? Нам же и читатели нужны, и авторы.

Хейзел неуверенно кивнула.

– Я подумал – может, будем встречаться после уроков? На регулярной основе. Чтобы у нас все получилось. Чтобы мы уже запустили пилотный выпуск ко Дню благодарения. Можно собираться у меня в кабинете. Или – так даже лучше – в другом месте, где можно погрузиться в работу. Где нас не будут постоянно отвлекать, потому что какой-то пацан решил покурить в туалете. Ты в субботу свободна?

– Да, отличная мысль. Я подумаю. Мне бы теперь на математику вернуться.

У Хейзел уже болел живот. Она не понимала, что с него взять. Может, он из тех учителей, которые с головой ушли в профессию и потому меняют твою жизнь, подталкивая открыть в себе лучшие из талантов? Из тех, кого ученики помнят до конца своих дней? Или он просто исключительно мутный тип?

– Первый учебный день. И математика – мое слабое место. Не хотелось бы ничего пропускать.

– Об этом можешь не беспокоиться, – сказал директор.

Хейзел посмотрела на дверь, закинула сумку на плечо и собралась вставать.

– Я могу написать для тебя письмо.

– Какое письмо?

– Рекомендательное. Я даже хочу его написать, если честно. В Вассар. Я знаю кое-кого из приемной комиссии. Тут уж пан или пропал.

Ох.

Он встал со стола и пересел на стул рядом с Хейзел.

– Рекомендательное письмо – это хорошо, – ответила она, хотя от такого нарушения личного пространства ей стало не по себе. – Письмо – это замечательно.

Да, замечательно. Как минимум – не повредит.

– Мы оба знаем, что ты особенная, Хейзел.

Серьезно? Так, еще раз: нет. Никакая она не особенная.

Она молодец, вот и все. Умненькая, в целом даровитая. Достаточно умненькая, чтобы осознавать, что ничем не выделяется. Хейзел никогда не чувствовала себя особенной.

А вот что она чувствовала в последнее время – пару лет? класса примерно с девятого? – так это тревогу. Постоянное фоновое ощущение ужаса. Даже некую обреченность. Как будто вот-вот произойдет что-то плохое. Она выросла среди защитных экранов и токсинов, среди постоянного потока жутких новостей, и ей казалось, что мир – ее мир – может в любой момент взорваться.

Вспотевшие бедра Хейзел прилипли к стулу.

– У меня остался всего один вопрос, и я тебя отпущу. Ты умеешь хранить секреты? – спросил директор, понижая голос до заговорщического шепота.

– Конечно, – ответила Хейзел. Еще как. Она была отменным хранителем тайн.

– Дело вот в чем…

– Слушаю.

Директор придвинулся поближе.

– Дело вот в чем.

Он протянул руку и погладил ее по бедру. А потом, перебирая пальцами, повел рукой вверх и вниз, вверх и вниз. Нарочно. Извращенно.

Он трогал ее, и это было омерзительно – ведь он взрослый, он директор, – и ей хотелось кричать. Но она просто застыла, скованная кататоническим приступом ужаса.

Директор Уайт кончиками пальцев приподнял ее подбородок и уставился ей в глаза:

– Каждый год я выбираю себе одну ученицу, чтобы заниматься с ней сексом. В этом году я выбрал тебя.

В классе висел плакат, где от руки – честное слово, он не выдумывает – было написано:

Вульф чуть с ума не сошел, увидев инструкцию, разжевывающую очевидное. Это что-то вроде надписи на фасаде школы «Наши двери открыты для всех». Ну как бы да. Разве не в этом смысл бесплатных государственных школ? Неужели такие вещи нужно в буквальном смысле проговаривать? Мама все твердила ему, что средняя школа Ривербурга совсем не такая, как его прежнее место учебы. Во-первых, здесь будет легче. Во многих смыслах. В этом Вульф, правда, сомневался, поскольку переходил в следующую лигу: в среднюю школу из начальной. Мама слышала, что дальше учителя в основном будут давать кучу всяких тупых письменных заданий и готовить к госэкзаменам, а вот творческих работ станет гораздо меньше. Но ему нравились письменные задания! Чем проще, тем лучше.

Его новый классный руководитель, миссис Гилберт, выдала Вульфу расписание уроков, список кабинетов и фамилий преподавателей, а также номер шкафчика и комбинацию от замка. Прежде он никогда не переходил из кабинета в кабинет и не хранил вещи в личном шкафчике. Он внимательно просмотрел список. В летнем театральном лагере и в бассейне ему все говорили, что в шестом[6] классе нужно обязательно попасть к мистеру Вудсу – учителю словесности и худруку школьного драмтеатра. Он любил книги Рика Риордана[7], а в кабинете на стенах развешивал постеры Marvel. ЧЕРТ, подумал Вульф, когда обнаружил, что и словесность тоже будет вести миссис Гилберт. Он собрал в кулак всю волю, подавив желание скомкать расписание и швырнуть его куда подальше, и изо всех сил постарался не расплакаться в первый учебный день шестого класса.

Вульф с детства отличался от остальных. Кажется, он был единственным мальчиком на всю начальную школу, который ненавидел спорт. В плане учебы – типичный ботаник, еще и с индивидуальным планом занятий, консультациями у логопеда и плохими социальными навыками. И при этом его заставили ходить в группу дружбы! После школы! В Верхнем Вест-Сайде! Его уже просто тошнило от этой бесконечной родительской и учительской заботы.

Кроме того, он ненавидел свою внешность. Вульф был хорошеньким, что его устраивало в наименьшей степени. Копна русых кудряшек и ямочки на щеках. В детстве мама водила его в Метрополитен-музей и указывала на поразительное сходство сына с купидонами в зале европейской живописи.

Но самое ужасное – что до нынешнего лета ему не разрешали играть в видеоигры. Ни в тот же Minecraft, который развивает практический интеллект. Ни в Fortnite, в который играли все остальные дети. Однако ситуация изменилась, когда родители сообщили о переезде. Они так боялись его возможной негативной реакции, что предложили приставку Nintendo Switch, поездку (ранее обещанную, но пока не входившую в планы) в Диснейленд и даже разрешили первому выбрать комнату (все равно Хейзел скоро уедет учиться в колледж). В Мэне, сказали они, их семья сможет позволить себе брать уроки вокала и ездить в отпуск. У них будет два телевизора – и на первом этаже, и на втором. Да, у них будет два этажа! И – что совсем уж невероятно – родители согласились купить ему телефон.

Переезд также совпал с консультацией у психиатра, на которую родители наконец сподобились. Вульфу подобрали лекарственную терапию для СДВГ, и он теперь стал как бы более отточенной версией самого себя. Реже хлопал дверями. По утрам занимался спортом вместе с отцом – десять минут зарядки и силовых упражнений. Если он хотел получить главную роль в школьной пьесе или завести друзей, выглядеть нужно было соответствующе. Никаких больше прогибов под маму и футболок с надписью «я тоже феминист».

Тем летом он фанатично засел за личностные онлайн-тесты по Майерс-Бриггс и обнаружил, что он, в отличие от остальных членов семьи, экстраверт, а не интроверт (интроверсивный экстраверт, если уж начистоту, но все равно ведь экстраверт). Так что он решил перестать быть мальчишкой, который за обедом сидит в одиночестве, уткнувшись в книжку. Вульфу хотелось – ему было нужно – общаться с другими детьми, которые смотрели телек, кино, видосы в Сети, играли в компьютерные игры, а также развлекались в виртуальной реальности и соцсетях.

Вульф был намерен вписаться в ривербургскую тусовку. Рамона, подруга мамы, прислала ему для летнего чтения книгу «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей»[8], клятвенно обещая, что с ее помощью он раскроет тайну успеха среди шестиклассников. Подарок получился с пассивно-агрессивным посылом, но и бог с ним. Родители посоветовали ему оставлять свои классовые привилегии дома – некоторые одноклассники, сказали они, живут не в отдельных домах, а в обычных квартирах. Видимо, здесь это кое-что значило – в отличие от Нью-Йорка, где в квартирах жили почти все его знакомые.

А еще после вынужденного переезда Вульф столкнулся с новой проблемой. Он был евреем, что вполне устраивало всех в Нью-Йорке, но несколько напрягало в Мэне (пф!). А Вульф был прямо еврей-еврей. Такой, вроде Сета Рогена, Адама Сэндлера, Мэла Брукса. И насколько он понял – единственный еврей во всей средней школе Ривербурга (в бруклинской началке минимум четверть школьников были минимум на четверть евреями). Может быть, пара человек из его класса и отмечали Хануку наравне с Рождеством, но заставляли ходить в идиотскую еврейскую школу в подвале местной синагоги только его.

Родители клялись, что такого не может быть – они ни вообразить, ни понять не могли, в насколько чуждый мир загнали своего сына. В колледже евреев хватало, и мать с отцом, похоже, думали, что в школе дела обстоят так же. Отец даже сказал, что жизнь в штате Мэн будет для него полезным опытом. Можно подумать, жизнь Вульфа – какая-то программа культурного обмена. Однако Вульф ненавидел природу. И леса ненавидел. Он скучал по метро. Родители вырастили его в Нью-Йорке, а не в дикой глуши с лосями и медведями.

После переезда мать из кожи вон лезла, чтобы познакомить сына с группой тошнотворно образцовых мальчиков-соседей, которые все как один играли на струнных инструментах и старательно занимались спортом, но Вульф не хотел иметь с ними ничего общего. Он хотел – и планировал – получать хорошие оценки, но не собирался тусоваться с ботанами или посещать унылые внеурочные клубы вроде «Студсовета» или «Одиссеи разума», как бы его родители не настаивали, что подобные объединения – это очень круто. Вульф хотел, чтобы люди его ЗАМЕТИЛИ. Чтобы его увидели.

Вульф был создан для сцены.

Прозвенел звонок.

На первом уроке, на ИЗО у мисс Полли (единственной из учителей, которая представилась по имени, а не по фамилии, как он привык в началке), кто-то сказал, что задание написать автопортрет – это «для голубых», из-за чего Вульф начал сомневаться в ненужности того плаката из кабинета миссис Гилберт. С другой стороны – через несколько минут его соседка по парте, девочка с синими волосами, принялась рассказывать про свою подружку.

Она было зыркнула на Вульфа, будто остерегаясь его мнения, но остерегаться ей, конечно же, было нечего.

Так что да, Ривербург был странным местом.

Так. Много. Белых. Все учителя у него были белыми. Среди учеников разнообразия чуть больше, но ненамного. Кое-кто выбивался из общего стиля, но в основном все шестиклассники носили синтетические шорты.

В Ривербурге царило свое особое разнообразие. К примеру, в бассейне. На каждую семью сотрудников колледжа приходились семьи, как бы поточнее сказать, деревенские. Мать говорила, что некоторые более обеспеченные семьи Ривербурга вообще не ходят в бассейн. У них свои «лагеря» (не настоящие лагеря с проживанием или дневные, как выяснил Вульф, а загородные дома на озере) или собственные бассейны во дворе. В Нью-Йорке его мир включал всех – от ночующих в метро бездомных до дам с Парк-авеню, которые одевали своих собак в пуховики и зимние ботиночки. Но здесь, в Ривербурге, классовые границы были проведены гораздо отчетливее и заметнее.

Ну и плевать. У Вульфа имелись проблемы поважнее, чем демографическая ситуация в новом городе. После урока музыки ему пришлось обращаться к учителю за помощью с кодовой комбинацией от шкафчика, а потом настал еще более унизительный момент, которого он с ужасом ожидал все лето. Обед.

И вот Вульф замер посреди столовой с брауни и бутылкой воды в руках, пытаясь как-то понять, где бы присесть среди этого мира чужаков и изгнания. Официально – это был худший момент в его жизни, гораздо более пугающий и болезненный, чем когда он в первом классе споткнулся, упал и прокусил губу, да так, что ее пришлось зашивать.

На его глаза снова навернулись слезы, грозящие вот-вот покатиться по щекам. Господи, ну почему он такой слюнтяй? Временами он искренне себя ненавидел.

И вдруг – о чудо! – какая-то девочка позвала его по имени и махнула рукой, спасая от неизбежного социального фиаско. Вокруг шеи у девочки была небрежно повязана красная бандана, а по спине спускалась длинная коса. Грейси. Во всяком случае, ему казалось, что именно так ее зовут. Он был уверен на девяносто процентов (Вульф плохо запоминал имена). Они летом виделись в театральном лагере и даже вместе играли в бассейне, когда ему хватало храбрости к ней приблизиться.

Он с облегчением подошел к вероятно-Грейси и ее друзьям, среди которых оказалась и девочка с синими волосами из класса рисования. Грейси вроде была главной в компании: говорила громко, начальственным тоном (в хорошем смысле). Она вообще вела себя как человек, совершенно уверенный в своих действиях, – и когда громко кричала «Марко Поло»[9] в бассейне, и когда за завтраком предлагала выбрать лучшего и худшего из учителей. Грейси вообще так много говорила, что Вульф мог просто расслабиться и купаться в ее сиянии. Он поверить не мог своему счастью: та самая вероятно-Грейси пригласила его, Вульфа Блума, за свой стол. Если он сможет правильно разыграть карты, если не скажет и не сделает ничего провального, если ухитрится не облажаться, то в ближайшие три года у него будет возможность сидеть за лучшим из столов во всей средней школе.

Обед длился восемнадцать минут. За ним последовали скучные уроки. Учительница обществознания наотрез отказалась правильно произносить фамилию Вульфа: она настойчиво смягчала ее якобы для благозвучности, произнося «Блюм» вместо очевидного и правильного «Блум», как было написано в журнале. Были и хорошие новости: директор сообщил по школьной связи (в перерывах между объявлениями о спортивных состязаниях), что в этом году ставятся три пьесы и что прослушивание для первой зимней постановки пройдет в ближайший четверг. Этого Вульф и ждал.

На последнем уроке всех шестиклассников собрали в небольшой аудитории – послушать лекцию директора на тему «СТОП». Озвучил он следующие правила: 1. Скажи «нет». 2. Твердо аргументируй. 3. Определи варианты. 4. Прощайся и уходи. Данная стратегия, цель которой избегать потенциально опасных вещей, могла бы позднее пригодиться для отказа от домашних поручений или катания зимой на лыжах, и это была единственная причина, по которой Вульф согласился уделить внимание предложенному директором жалкому акрониму. Это – и еще тот факт, что его бесячее сознание не могло отказать себе в удовольствии запомнить (и осмыслить!) – любые случайные огрызки скорее всего бесполезной информации. А после того, как подрастающим шестиклассникам напичкали этим по самое не хочу, их еще заставили смотреть весьма депрессивный ролик о приложении, где можно анонимно отправить доносы, «Не молчи». Всем было велено установить это приложение на свои телефоны, на случай если кто-то из одноклассников проявит признаки селфхарма, голодания, последствий насилия, суицидального настроения или намерения устроить стрельбу в школе. Да уж, миленько.

А потом приехал автобус. Вульф сел один, достал телефон, воткнул наушники, включил саундтрек к «Гамильтону» и таращился в окно всю дорогу, пока водитель петлял по улицам. Он никак не мог понять, кому в здравом уме вообще может прийти в голову мысль променять Нью-Йорк на этот сырой городишко у черта на рогах.

Клэр осталась одна дома. Был вторник после Дня труда, Хейзел и Вульф ушли в школу. Все лето она занималась переездом: распаковывала вещи, наводила порядок, обустраивала детей, искала свое место. Сейчас она сидела на боковом крыльце, развернув к солнцу плетеное кресло. Время от времени отвлекаясь от мыслей на птичье пение, Клэр прихлебывала латте и обдумывала тот неожиданный поворот, который случился в ее семейной жизни.

Она никак не могла поверить, что оказалась именно здесь. Прошлой весной ее муж Гас ни с того ни с сего подал заявку в маленькую школу свободных искусств, о которой они и слыхом не слыхивали, несмотря на ее рейтинги и репутацию. Через пару недель Колледж сделал Гасу невообразимо щедрое предложение, от которого семья со своими банковскими счетами (жалкими), сбережениями (почти отсутствующими) и долгами по кредитке (вгонявшими в клиническую депрессию) попросту не могла отказаться.

Клэр и Гас колебались. Они не хотели уезжать из большого города. Чего Клэр желала для себя и своей семьи, так это вполне разумной (по ее меркам), но пока нереализуемой (по общим возможностям) жизни в изящном краснокирпичном особнячке в Бруклине, и чтоб еще был домик в деревне, и чтоб в шкафу висела хорошая одежда. И каждый февраль ездить куда-нибудь в теплые края. И на две недели в Италию летом. И чтобы у детей были отдельные комнаты.

Но это были только мечты. Мечты давно почившие. Она смирилась с квартирой за фиксированную арендную плату, где имелась стиральная машина с сушилкой, два санузла, а окна гостиной выходили не на помойку.

Она работала дизайнером одежды в компании BuildGood; Гас был профессором американистики в Университете Нью-Йорка в Роки-Крик. И жизнь в большом городе была им не по карману. Гас считал, что дело не в их низких доходах, а в обширных тратах, а Клэр утверждала, что дело в самом Нью-Йорке, где невозможно просто выйти прогуляться с собакой и ничего не купить по пути. А может, им просто не хватало самоконтроля или предпринимательского духа? Через год пора будет готовить Хейзел к колледжу, и на это они не накопили. Как так пролетело время? Клэр поверить не могла, что их дочь переходит в выпускной класс и вообще уже почти взрослая. Что малышу Вульфу целых одиннадцать, и на носу – средняя школа. И что впереди маячил пугающий день, когда они потеряют детей, а им еще нужно накопить сотни тысяч долларов на учебу в колледже. Льготы для детей преподавательского состава – скидка в семьдесят пять процентов на нереально дорогостоящее обучение в любом аккредитованном колледже или университете – оказалась для Блумов чем-то вроде выигрышного лотерейного билета.

Клэр будет скучать по Нью-Йорку. Неизбежно скучать. Но при этом она потихоньку подумывала перебраться куда-нибудь в провинцию и жить более разумной жизнью в недорогом творческом местечке. Ей хотелось близости к природе и доступного жилья. И разве Мэн – не провинция, пусть и утрированная?

У них все получится. Должно получиться. Почему нет-то? Для Клэр штат Мэн может стать коллажем из босоногих летних будней и заснеженных зимних уикендов. Она будет носить тельняшки и белые комбинезоны, рыбацкие свитеры и сабо. В огороде они посадят салат, горох и помидоры. Может, даже заведут козу, от которой она будет каким-то образом получать сыр. Обустроит себе художественную мастерскую. Гас сможет в тишине писать книгу. Их старый пес Пикл получит в распоряжение задний двор. Вульф будет спонтанно звать друзей на прогулку, просто позвонив в соседскую дверь, а вечерами – ловить светлячков и устраивать импровизированные шоу талантов со своими эксцентричными товарищами, любителями природы. А еще Клэр, Гас и Вульф проведут последний год вместе с Хейзел.

Сначала они приехали в Мэн без детей, в первые майские выходные. Перелет длился всего сорок пять минут – Клэр даже не успела дочитать журнал. Обедали они домашней лапшой и потрясающе вкусными дамплингами с креветками в одном портлендском ресторанчике, который, как гласила скромная табличка, частично вдохновил Эдварда Хоппера на написание картины «Чоп суэй»[10]. Следующим утром они позавтракали шоколадными круассанами и кофе из пекарни на улице, выложенной брусчаткой, после чего отправились в путь – час двадцать минут до Ривербурга. Шоссе оказалось необычайно спокойным – две полосы в каждую сторону, живописные виды побережья за лесопосадками, – а потом они свернули вглубь страны.

Но пока Бруклин в середине весны расцветал, а Портленд очаровывал, остальная часть штата Мэн была серой и грязной. Дорога шла на север, и Клэр дрожала от холода в тонком хлопковом свитере.

– Можешь представить, что мы будем там жить? – спросила она Гаса, имея в виду Ривербург. Он в апреле ездил туда на собеседование.

– Ни в коем случае.

Тем не менее, Гас отказался рассматривать очевидный компромисс – поселиться в Портленде и ездить туда-обратно. Ни суровые зимы Мэна, ни двухчасовой путь из Бруклина в Роки-Крик его не убедили. Он твердо стоял на своем. Какой смысл брать работу в студенческом городке и жить в семидесяти пяти милях от него? Либо они перебираются в Ривербург, либо насовсем остаются в Бруклине.

Однако, к удивлению своему и мужа, Клэр согласилась, едва увидев дом, в котором семье предполагалось поселиться. Это оказалось белое здание в колониальном стиле с зелеными ставнями и смежным красным сараем на угловом участке площадью в пол-акра, раскинувшемся недалеко от реки. Дом был построен в 1873 году как фермерское хозяйство, до кампуса от него было рукой подать, и стоил он меньше, чем студия в Нью-Йорке. Причем его только-только выставили на продажу.

Так что в тот судьбоносный визит одним прохладным весенним днем, потратив всего полдня на просмотр недвижимости, Клэр и Гас согласились на цену продавца, будучи в полном восторге от того, что могут себе это позволить. Этот дом станет их первым собственным жильем. Правда, пока было неясно – им повезло или они переплатили (как случалось у жителей мегаполисов)? Экономика городка находилась в упадке. Цены на недвижимость стали значительно ниже средних по стране. Ежемесячный ипотечный платеж составлял лишь смешную часть той суммы, которую они раньше платили за аренду. Очарованные широкими коридорами, несколькими каминами и бессчетным множеством комнат, они не учли расходы на отопление, налоги на недвижимость, уборку снега, ремонт террасы, аварийные ситуации с сантехникой и новую котельную, в которой дом остро нуждался. Вместо этого они восхищались светлой гостиной вдвое шире той, что была в старой квартире, огромными книжными стеллажами у стены и уютным местом у окна. Еще была комната-кинозал – или, подумалось Клэр, кабинет для прослушивания старых пластинок. Имелась также отдельная столовая и квадратная кухня с обеденной зоной – с глубокой раковиной, наборными столешницами из массива и огромным окном, выходящим на просторный задний двор. А снаружи – настоящий белый штакетник и деревянные веревочные качели на высокой сосне.

И на заправке можно было купить свежий номер New York Times.

Они успокоили и утешили Хейзел и Вульфа, арендовали небольшой грузовой «фольксваген», и уже первого июля получили в свое распоряжение ключи от дома на Пайн-стрит. Подсобный рабочий, знакомый еще предыдущим хозяевам, выкрасил стены в белый цвет в скандинавском стиле, а Клэр ему помогла. Она купила стол из массива и желтые пластиковые стулья на деревянных ножках. В гостиной напротив камина она поставила коричневый кожаный диван с высокими подлокотниками, неубиваемый в плане возможной собачьей активности, купленный на распродаже в Форт-грин за двести пятьдесят баксов, а по диагонали от него – розовую икеевскую софу. Еще она раздобыла секционный мягкий уголок для пятничных киновечеров. Клэр хотелось создать – наконец-то! – для своих детей уютное и удобное жилье, полное любви, книг, музыки, самой жизни и обязательно – красоты, то есть, такое семейное гнездышко, в котором она сама хотела бы расти.

Ривербург, в прошлом фабричный городок, был местом довольно убогим. Заброшенная трикотажная фабрика на берегу реки зияла выбитыми окнами. Вдоль главного шоссе тянулись торговые центры с супермаркетами и фастфудом, и комиссионками, и огромными дискаунтерами, и мотелями, и вечно забитой под завязку пиццерией со странноватой пиццей. Пайн-стрит при ближайшем рассмотрении оказывалась улицей, где эклектично соседствовали частные особняки и сдающиеся в аренду многоквартирные коттеджи. Некоторые выглядели очаровательно. Другие же видали времена и получше, о чем свидетельствовали облезлые крылечки. В церквушке за углом была бесплатная столовая, а в обед там раздавали сэндвичи – как и в церкви в Бруклине, где они раньше жили.

Во многих смыслах Ривербург был местом идиллическим. Дом располагался недалеко от центра города, на Мэйн-стрит стояла библиотека и здание оперы, куда Вульф ходил в театральный лагерь, рядом – новая гостиница с камином в лобби, пешеходный мостик через реку, а дальше – магазин органических продуктов и кафе The General. По четвергам после обеда оживала фермерская ярмарка: приезжал фургон с мороженым с шоколадной соленой карамелью, которое было лучше любого бруклинского, пекарь-меннонит торговал самыми вкусными немецкими бретцелями, которые Клэр когда-либо пробовала, а выбор местных фруктов и овощей – от дыни до свеклы – оказывался поистине щедрым. Раби города (да, в городе был раввин!) и ее жена (нетрадиционная раби!) приглашали Клэр на мастер-класс по ферментации. Вечерами Клэр сидела на веранде, накурившись весьма приличной марихуаной, а потом забиралась под шерстяное одеяло и смотрела вместе с Гасом «Настоящих домохозяек».

Все могло бы быть и хуже. Гораздо хуже.

Если бы только Клэр знала, что делать со своей жизнью. Она хотела счастья. И должна была стать счастливой. Но стала ли?

Сегодня ей пора было перестать прокрастинировать и приступить наконец к разработке новой линии одежды. Но Гаса и детей все утро не было дома, так что у Клэр и конь не валялся. Она даже вложилась в швейную машинку Pfaff, купила подержанный оверлок, а также раздобыла манекен, гладильную доску и отпариватель. На ривербургской барахолке ей попался отличный здоровенный стол, когда-то стоявший в местной библиотеке. Теперь на нем стопками лежали натуральные ткани, обрезки и залежавшиеся остатки, целая коллекция антикварного шитья и горы набросков. Над столом на стене красовалась в ожидании новых идей пустая пробковая доска.

И что? И ничего.

Клэр изучала швейное дело в Род-Айлендской школе дизайна. В BuildGood она славилась тем, что умела заблаговременно предвидеть новые тренды – комбинезоны без рукавов и с рукавами, широкие джинсы, возвращение «вареной» ткани и розового цвета – и предлагала их дизайнерской команде. Она наблюдала за нарядами своих бруклинских соседок-мамочек, подбегавших ко входу в начальную школу, где учился Вульф, или приглядывалась к последним модным находкам нянь-студенток из Университета Нью-Йорка или Пратта, которые иногда подвозили детей. Все было в разы проще хирургии мозга, да и обманом считаться не могло. Так мир моды и черпал вдохновение – на улице. Однако она чувствовала, что не успевает за всем угнаться. Отчасти потому, что ей уже стукнуло сорок семь, а отчасти потому, что тренды в социальных сетях сменялись молниеносно, и ее наметанный глаз и вкус становились не нужны. И ее мало-помалу переводили в команду по созданию домашней одежды.

BuildGood ставил себя чуть выше быстрой моды. Иногда Клэр разрешали участвовать в партнерских проектах или коллаборациях с ее любимыми небольшими частными брендами, но в рамках ограниченного бюджета компании многое она сделать не могла. Обычно они просто копировали любимых независимых дизайнеров. Это было законно, хоть и неэтично. Или демократично – это уж как посмотреть. Зарегистрировать авторское право на внешний вид было невозможно.

Когда ее наставник и босс оставил компанию и переехал на ферму в Коннектикут, Клэр поняла, что ее в любой момент могу попросить на выход. А что дальше? Так что, когда Гасу предложили бессрочный контракт на выгодной должности – в дешевом городке, со льготами и высокой ставкой, в штате, где производство лучше, а воздух чище, чем в среднем по стране, откуда до Нью-Йорка день пути на машине, – Клэр поняла, что отказываться нельзя.

Ступая на самостоятельный путь, Клэр надеялась создать продуманные вещи, которые никогда не выйдут из моды. Детали бизнеса (закройщики, производство) оставались пока размытыми. Ее первоначальная идея заключалась в создании дебютной коллекции по мотивам «Скрипача на крыше»[11]. (Вульф прошлой зимой безостановочно слушал оригинальный саундтрек бродвейского мюзикла.) В коллекцию должна была войти крестьянская блуза, так называемая «рубаха из штетла»[12], жилет молочника, казацкие шаровары и балахон свахи. В ее студии лежал образец такой рубахи, который она пыталась довести до совершенства, но ничего не получалось. Выбравшись из пузыря Нью-Йорка, она поняла, что фантазия никогда не станет реальностью.

В поисках свежей идеи Клэр задумалась о своей новой жизни (пусть даже воображаемой, а не настоящей) в стиле штата Мэн. Классические рабочие джинсы. Малярные штаны из органически окрашенной ткани. Хлопковое вафельное термобелье. Цементно-серый свитшот. Ажурная пижама. Простая полосатая рубашка. Стеганый жилет. Идеальный шерстяной кардиган, если бы ей удалось научиться вязать на спицах. Но все эти идеи вместе с вязанием казались на самом деле бессвязной чушью. Бессмысленным производством все большего количества одежды – нового мусора для шкафов, комодов и свалок.

А на самом деле Клэр мечтала стать художницей. Настоящей художницей, значимой. Как ее соседка по комнате и однокурсница Рамона, знаменитая керамистка со всеми вытекающими. Но выпускать собственную линию одежды казалось смешным. Это непрактично. Это ей не по карману. Это нарциссично. Да и припозднилась она на пару десятилетий. Кто обратит на нее внимание? Она же не какая-нибудь клевая юная штучка из Бушвика или Риджвуда. Она уже пятый десяток разменяла. Да и вне контекста возраста и денег Клэр особо не видела смысла в созидании неких вещей. Достаточно ли (пытаться) создавать нечто прекрасное, спрашивала она себя, садясь по утрам за работу. Есть ли в этом смысл?

Клэр помыла посуду после завтрака, приготовила себе вторую чашку кофе и унесла дымящийся напиток в студию. Она собрала седеющие волосы в пучок, взяла карандаш, достала блокнот, отложила оба предмета в сторону и принялась листать на телефоне банк вакансий. Колледж приглашал на работу администратора кафедры иностранных языков. В музей галереи требовался охранник. Студия независимого кино искала киномеханика, а начальная школа за углом – учителя на полную ставку.

Но Клэр хотелось творить. Она вернулась к карандашу и блокноту и принялась за работу. Все равно дети должны были скоро вернуться из школы. Может, никакими особенно значимыми результаты ее труда и не станут – в широком художественном смысле, – но по меньшей мере Клэр могла предложить людям нечто полезное. Что-то такое, что люди охотно – и даже с радостью – станут носить. Какую-то одежду, которую хочется надевать каждый день. Нечто противоположное тому, что она создавала в BuildGood. Она вспомнила, как давным-давно один профессор из школы дизайна бесконечно распространялся о красоте и утилитарности, о форме и функционале. Желание создавать нечто эстетически приятное было древней и естественной потребностью. Людям нужна одежда. Особенно в штате Мэн.

Клэр уже почти погрузилась в тот самый желанный чиксентмихайевский поток[13], как вдруг услышала лай Пикла, потом грохот, потом – пугающее обилие громкого текста. Она распахнула окно у стола, высунулась в сентябрьский воздух и увидела, что кто-то – ребенок, девочка, ее девочка – яростно колотит в дверь, стоя на крыльце.

Клэр бросила блокнот и рванула вниз. Русые волосы Хейзел торчали во все стороны в непривычном беспорядке, словно та сунула пальцы в розетку.

– Хейзел? Черт. Что случилось? В чем дело?

– В том, что я тебя ненавижу. И это место тоже.

Какая. Адская. Дичь.

Директор же не подкатывает к ней, так? Как такое вообще может происходить взаправду?

Ей подумалось, что он так по-идиотски, с иронией, шутит. Или в кабинете установлена скрытая камера. Это что, какая-то проверка?

Потому что – ну как этот человек может быть тем самым безобидным папашей в мешковатых шортах из бассейна? Может, у нее просто глюки? Может, она в каком-то смысле чутка двинулась мозгами?

Он смотрел прямо ей в глаза, ожидая ответа. Выглядел максимально серьезно. Как он вообще мог так ее трогать? Как у него язык повернулся сморозить такую хрень? Все происходящее казалось нелепым. И непостижимым.

Наверное, Хейзел что-то не так расслышала. Но со слухом у нее все было в порядке.

Охренеть, подумала Хейзел. Ей же никто не поверит. Ни за что.

Время остановилось. Сердце колотилось в груди с грохотом самодельной бомбы.

Она молчала.

И он молчал.

Тишина. Только этот ужасный человек сидел и пялился на нее. Он хотел – ждал! – чтобы она ответила «да». А Хейзел сидела ни жива ни мертва.

Всю жизнь с самого детства мама предупреждала ее насчет мужчин, а она не слушала. Она же из Бруклина. Она без сопровождения ездила в школу с пересадками с восьмого класса. Она умела постоять за себя: когда нагловатые парни в метро слишком засматривались на нее, вплотную протискиваясь мимо в переполненном вагоне, она воспринимала эти краткие столкновения как мелкие досадные неприятности. А ведь надо было слушать маму: мужчины могут быть опасны. Однако личный опыт Хейзел – до сегодняшнего дня – рисовал взрослых мужчин как нечто не стоящее внимания. Они как бы просто существовали и все. Беспокойство вызывали молодые представители этого вида. Футболисты, например, оценивали лицо/фигуру/личность Хейзел и ее подруг по десятибалльной шкале, громко обсуждая девушек за обедом и публично обесценивая и препарируя их в групповых чатах.

Однако сейчас, впервые столкнувшись со взрослым мужчиной, Хейзел до смерти перепугалась. Она вдруг отчетливо осознала, что из-под лямок сарафана проглядывают бретельки ее красного хлопкового бюстгальтера. Что у нее голые плечи и коленки, что на пальцах ног виден облупившийся черный лак. Ее прошиб пот.

Они молчали, пока тянулась эта самая долгая минута (или минуты?) в жизни Хейзел. Играли в гляделки. Кто кого.

Она прикинула в уме варианты. Все они были ни к черту.

– Ты мне нравишься, – сказал директор. – Очень.

Нравится? Да он ей в отцы годится.

– Ты же не станешь делать вид, что мы не плясали друг вокруг друга целое лето. Не ходили вокруг да около. – Он взмахнул рукой в воздухе между ними.

Плясали? Боже.

– Я знаю, ты вполне осознаешь, что делаешь. И что сделала.

А что она такого делает? И что сделала? Она занималась в бассейне своими делами. Присматривала за братом. Читала. Когда к ней подходили – прерывая, спрашивая, что это она читает, – она просто проявляла вежливость. По отношению к своему директору! И она согласилась организовать внеурочный клуб, а не стать его личной Лолитой.

– Ты же сама видишь, что между нами установилась связь. Понимаешь, как сильно меня к тебе тянет. И как я тебя чувствую.

Она уставилась в пол.

Хейзел потряхивало, голова становилась легкой и кружилась. Она была на грани обморока.

Она вжала в ладони короткие острые ногти и мысленно велела себе упереться ногами в пол и сосредоточиться на ощущении собственного тела.

– А если я не хочу? Если я скажу «нет»? – Она услышала собственный голос, не успев даже мысленно сформулировать вопрос или позволить своим губам его произнести.

Директор сделал обиженное лицо и изобразил удивление. Неподдельное удивление.

– Я не думаю, что ты сможешь так ответить, согласна?

– Да? – сказала Хейзел, изо всех сил вцепляясь в край стула и делая самый глубокий вдох за восемнадцать лет своей жизни. – А если смогу?

Он встал. Высоченный такой. Возвышался над ней, как башня.

– Ну, на этапе подготовки к поступлению твоя жизнь может несколько усложниться. Надо же будет твои документы передать, вовремя допустить тебя к аттестации. И потом, как я уже говорил, в приемной комиссии Вассара у меня есть знакомый…

Так это он двинулся мозгами. Как он вообще может занимать пост директора школы? Как можно говорить такие вещи и потом собираться на следующий день выйти на работу?

А что, если он совершенно серьезен? Что, если ее шансы на поступление – учебу в колледже, дальнейшее трудоустройство – зависят от того, согласится ли она заниматься с ним сексом? Прикасаться к нему? Или позволить ему прикасаться к ней? Хейзел задумалась. Если вообще живой человек способен задумываться о жизненно важных вещах, практически теряя сознание.

Может, стоит попробовать его как-то угомонить? Позволить ему самую малость, чтоб он отвязался. Пофлиртовать (это она умела). Немного успокоить. Умилостивить. Поторговаться? Ответить уклончиво? Или найти отмазку (месячные? родители? девственность?).

Короче, надо было как-то выкрутиться и не отказывать ему напрямую. Может, ей стоит…

Но тут Хейзел решилась.

Нет. Это, подумалось ей, не станет концом всей истории. И хорошей девочкой она не будет.

А директор может идти в жопу.

С этой мыслью Хейзел выдохнула и издала глубокий, какой-то нутряной, мощный рык.

Нет. НЕ-Е-Е-Е-ЕТ.

Нет!

– Нет, – сказала она. Хрен тебе.

А потом встала и рванула прочь.

Хейзел бежала по коридору, но ей казалось, что она тащится сквозь зыбучие пески. Она нашла женский туалет и заперлась в кабинке. Сказать «нет» – это только половина дела. Сказать «нет» было легко (относительно). А дальше?

Она понимала, что, какое решение не прими, все равно окажешься в заднице.

А еще Хейзел пребывала в шоке, пытаясь осмыслить случившееся безумие. Нужно было как-то взять себя в руки, потому что ей казалось, что иначе она просто сдохнет прямо здесь.

Так что Хейзел напомнила себе: у нее все в порядке. Каждый день по всему земному шару происходят вещи гораздо более страшные. У нее есть пища, есть дом, есть семья и есть будущее. У нее все В ПОРЯДКЕ.

Если задуматься – ничего страшного не произошло. Правда? Ей задали вопрос, сделали предложение, она его отвергла. С одной стороны – только что пережитое казалось ей катаклизмом, от которого земля уходит из-под ног. С другой – может, это не так уж и важно. Он же ни к чему ее не принуждал. Не изнасиловал, ничего такого.

Прозвенел звонок, коридор наполнился топотом и голосами учеников. Она пропустила статистику, а теперь пропустит еще и экологию, если не соберется в кучу. Но ее тошнило. Ей хотелось выплюнуть собственные внутренности. От ярости зудела шея и живот. Наверняка еще и крапивница выступит.

И у нее не все в порядке.

Директор пригрозил ей трудностями с получением аттестата. А если он пойдет на принцип и правда решит пересрать ей будущее? Учебу в колледже? Потому что раз он может замолвить словечко за нее – то наверняка может и против? В Вассаре? Где у него есть знакомый в приемной комиссии? А раз он сказал, что именно так и поступит, если она откажет – что она и сделала, если вдруг кто забыл, – то как далеко он зайдет, когда она кому-нибудь обо всем расскажет?

Если расскажет. Но рассказывать не обязательно. И, наверное, не стоит этого делать. Ей и представить было страшно, в каком шоке окажутся родители. Или как она станет появляться в школе до конца учебного года.

Может, стоит выждать? Сохранить это в памяти, как нелепый анекдот, который можно будет рассказать лет через десять? Что если она просто останется обычной девчонкой, тихоней, которая закончит себе школу и поступит в колледж? В конце концов, это ее право – не превращать свою жизнь в хаос.

Снова послышался звонок. Захлопнулись двери шкафчиков. Подошвы прошаркали в классы. Пора было принимать решение. Может, несмотря на все внутренние сомнения и рациональные доводы держать рот на замке, она просто не сможет спокойно жить, если не доложит о директорской выходке.

Хейзел плеснула на лицо водой из крана и направилась в администрацию школы. Завуч разговаривала по телефону. Хейзел заорала – правда, мысленно. В реальности же она ждала и колебалась. Опять. Одно дело – сказать «нет». Совсем другое – рассказать обо всем случившемся. Как она может позволить себе создать такое первое впечатление, если ей нужно как-то пережить этот год и потом добиться от них помощи в поступлении?

Никак. Он их начальник. С чего бы они ей поверили? Ей и так уже все уши прожужжали, какой директор «молодец». Как он предан своей работе. Родители говорили, что он открыл в школе сообщество ■■■■■ и клуб дикой природы. Хейзел обратила внимание, как с ним общались люди в бассейне. Его встречали, как какого-то местного героя. А она была лишь странненькой девчонкой из Нью-Йорка.

И что будет значить ее слово против его? Ничего.

Хейзел выудила из сумки тетрадку с расписанием. Потом вышла из кабинета завуча, подогреваемая адреналином и решимостью, поднялась по лестнице и потопала в кабинет естественных наук. Веди себя нормально, мысленно повторяла она, как мантру. Веди. Себя. Нормально. Ничего не случилось. Она нашла свободное место на заднем ряду, извинилась за опоздание и тупо уселась, отключив мозг. В этом же состоянии Хейзел дотолкала себя до последнего звонка в 14:45, чтобы сделать наконец то, чего отчаянно желала весь день.

Она выбежала из школы, вскочила на велосипед и помчалась домой.

– Хейзел? Я войду? – спросила мама, два раза сухо постучав в дверь.

– Нет.

Пропсиховавшись на крыльце, Хейзел пулей взлетела на третий этаж, в свою комнату – единственную в доме спальню с отдельным санузлом, где имелся старый унитаз, замызганная раковина и несуразная металлическая кабинка, именуемая «Королевская купальня». Благодаря Вселенную, что ей досталось не просто отдельное ото всех помещение, а целый этаж, она сорвала с себя платье и бюстгальтер и включила максимально горячую воду. Хейзел стояла под струями, пока кожа не порозовела, а потом и покраснела. Стояла, пока горячая вода не закончилась и не потекла холодная. Вернувшись в спальню, она надела дырявую футболку, пижамные шорты и залезла в постель. А потом сделала то единственное, что вроде как могло помочь ей преодолеть тревогу: открыла сайт Вассара.

– Я хочу поговорить, – сказала мама из-за двери. – Можно?

– Я тебя умоляю, уходи.

– Расскажи мне, что случилось.

– К тебе это не имеет отношения.

Хейзел было совсем худо. У нее свело живот – близились месячные, но так больно ей в жизни не бывало. Нужно было взять грелку, однако та лежала в ванной на втором этаже, а она не собиралась покидать свою комнату в обозримом будущем.

– Хейзел, я вхожу. – В ее семье не было привычки устанавливать замки на дверях. Да и мама легко не сдавалась.

– Спрашивается, и зачем мне отдельная комната?

– Да какого же черта, Хейзел? Что такого ужасного произошло? Ты меня пугаешь.

– Тебе лучше не знать, – ответила дочь, уставившись в телефон. – Все ужасно. Кошмарно. Представь себе самое худшее событие, самый худший день и умножь на миллион.

– Что тебе не понравилось? Дети? Уроки? Учителя? Расписание дрянь? – Клэр закрыла за собой дверь и села в изножье кровати. – Посмотри на меня, Хейзел.

Хейзел сунула телефон под покрывало.

– Я и смотрю.

– Не волнуйся, тебе всего год остался. Ты уже и так достаточно умная.

– Мне плевать на знания.

– Мы обе знаем, что это неправда… Погоди. Кто-то принес оружие?

– Что? Оружие? Мам. Нет. Ничего подобного. Такие подозрения в адрес белых провинциалов – это, знаешь, такой себе стереотип. Ну или как их тут назвать.

– Тогда в чем проблема?

– Я не могу объяснить. Да и все равно ты не поймешь.

Мама включила кондиционер. Это было автономное громоздкое устройство, трубу которого папа кое-как пристроил к окну старого типа. Мама осмотрела руки и ноги дочери на предмет травм и увечий. (Что она там ищет? – подумала Хейзел. Клещей? Синяки?) Клэр иногда замыкалась на себе, но она была хорошей матерью. Достаточно хорошей. Она беспокоилась о детях. Иногда даже чересчур. И она была – как бы поточнее выразиться – крутая? Круче, чем Хейзел когда-либо сможет стать. Девушка разрывалась между безусловной любовью к маме, восхищением, раздражением и страхом перед ней. И ненавистью. Сегодня она ее ненавидела.

– Ты вся красная, – резюмировала Клэр.

– Ну извини, что приняла душ. Извини, что слежу за чистотой.

– Дай-ка телефон.

Хейзел дала. Какая разница? Мама что, думает, что найдет там ответы? Или пытается наказать ее за желание уединиться? Бред собачий. Ей уже восемнадцать.

– С тобой что-то случилось? С тобой кто-то что-то сделал?

Ха.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– Хейзел, я твоя мама. Я должна знать. – Клэр начинала ее пугать. – Не имеет значения, о чем речь. Расскажи мне. Я обещаю не сердиться.

Задним числом Хейзел казалось, что она и хотела все рассказать. Подсознательно – хотела. Может, ею двигала храбрость. Может, все, что случилось далее в том году, было только из-за того, что мама вытянула из нее это признание.

Позже она поняла, что могла бы сделать другой выбор. Оставить все при себе. Перестраховаться на будущее. Откуда ей было знать, что признание запустит целую череду отголосков и последствий, как брошенный в воду крошечный камешек запускает рябь, насколько видит глаз. Дальше и дальше.

Мама сидела у ног Хейзел и слушала, ни разу не перебив. Что, кстати, было непривычно в доме семейства Блум. И чтобы рассказать всю историю, понадобилось кое-какое время. Она уже понимала, что случившееся превращается в историю. Только вот история была правдивой.

– Он так и сказал? Он произнес слово «секс»?

– Мне сколько раз одно и то же повторять?

– Давай-ка еще раз, – ответила мама. Она попыталась помассировать ноги дочери, но та оттолкнула ее руку. У Клэр на лице было такое типичное выражение «мама переживает», что Хейзел удавить ее хотелось.

– Может, мне еще станцевать и показать в лицах? – Хейзел села прямо. Больше она ничего повторять не станет. Никогда в жизни. Это в последний раз. – Ладно. Директор вызвал меня к себе в кабинет и попросил заняться с ним сексом. Стать его девушкой или что-то в этом роде. Он сказал, что каждый год выбирает себе ученицу. И предложил написать мне рекомендательное письмо в Вассар. – Эту подробность она ранее забыла сообщить.

Клэр молчала.

Как такое могло произойти? Как – после всего? После того, как всех этих говнюков арестовали и публично распяли в газетных заголовках? После всех тюремных заключений и многомиллионных исков? До Мэна что, новости не доходят? В каком мире живет этот директор, раз он решил, что ему сойдет с рук такое смехотворно очевидное правонарушение? И ведь он решил.

– Какой ужас! – воскликнул ее брат, который все это время подслушивал, притаившись на наблюдательном посту в уголке чуть ниже на лестнице. Он взобрался по узким ступенькам, распахнул дверь и залез к Хейзел в кровать.

– Вульф! – одернула его Клэр. Она сейчас едва понимала, как справиться с одним ребенком, а тут целых два. – Ты когда успел вернуться домой? У нас личная беседа.

– Она моя сестра, – ответил Вульф. – Я имею право все знать.

Они хотя бы поддерживают друг друга, сказала себе Клэр. Потому что в ее отчем доме, если и происходило какое-нибудь дерьмо, то когда папа успокаивался, девочка оставалась одна-одинешенька – а маму нигде даже видно не было.

В дверь просунулся нос Пикл, собака подошла к кровати.

– Забери документы из школы и настучи в Департамент образования, – предложил Вульф.

– Мне кранты, – ответила Хейзел.

– И что нам теперь делать? – спросила Клэр – у детей, у мироздания, у вселенной. – Господи, Хейзел. Мне так жаль.

– Я же говорил, не надо нам переезжать, – вставил Вульф, который ждал, когда кто-нибудь спросит, как прошел его день.

Жопа. Жопа. Жопа. Вульф был прав. И о чем только Клэр думала, срывая семью с привычного места, при том, что в Бруклине им было вполне нормально? Что Гас станет заведующим кафедрой? Что Хейзел поступит в колледж свободных искусств? Что у Вульфа будет целый двор для игр? Что сама Клэр будет заниматься каким-то творчеством? Вот она – цена, которую придется заплатить за свою жадность. За эгоизм.

– Не имеет значения, где ты живешь, – сказала Хейзел, пока брат обнимал ее. – Такое может случиться где угодно. Это происходит пов… повсеместно. Сегодня так сложилось, что это произошло со мной.

– Я звоню папе. Я. Звоню. Папе! – Вульф увидел в руке Клэр два телефона, ее и Хейзел, и быстро схватил один из них.

– Нет! – Хейзел выдернула гаджет из руки брата и сунула под подушку, потом уселась сверху. – Я не хочу накручивать ситуацию, оно того не стоит.

– Хейзел, – отозвалась Клэр, вышагивая по узкой доске на полу у кровати. – Тут и так накручено дальше некуда.

– Ладно, хорошо. Да. Кое-что случилось. Очень-очень странное. Но я устала, я не хочу ни с чем разбираться. Можно мы позже все обсудим? Можете сейчас уйти, пожалуйста?

– Так, я звоню, – заявила Клэр. – Не обсуждается. Этот социопат будет гнить в тюрьме.

– НИКАКИХ ЗВОНКОВ, – сказала Хейзел. – Хватит с меня этих разговоров. Папа все равно ничего не сможет сделать. Типа, дело серьезное, нужно срочно позвать мужчину? Ты в пятидесятых живешь или как?

Вульф забрал у Клэр второй телефон. Голосовая почта.

– Папа? У нас неприятное происшествие. Немедленно перезвони. Это срочно.

Гас не взял трубку. Он пытался поработать. Он постоянно пытался поработать.

Летом ему передали бразды правления кафедрой американистики, назначив его новым заведующим. Теперь кафедру возглавляли двое – Гас и предпенсионного возраста профессорша семидесяти одного года, параллельно занимавшаяся американистикой и антропологией, но президент обещала выделить еще одну-две штатных единицы.

Еще в Бруклине, пока он служил в Роки-Крик, Клэр убеждала его попросить прибавку, что было невыполнимо в масштабах государственного учебного заведения, работающего на последнем издыхании, и особенно – на кафедре, где даже на обслуживание принтеров не хватало средств. А прошлой зимой в издании The Chronicle of Higher Education вдруг появилась вакансия, как будто созданная специально для Гаса. Он посетил кампус, встретился с президентом колледжа Николь Хилл, которая выкроила в своем плотном расписании время, чтобы с ним позавтракать. Ему в номер прислали цветы. Через два дня поступило официальное предложение. Зарплату обещали значительно выше, чем в Роки-Крик, плюс предполагалась прибавка на первоначальный взнос по ипотеке (если они решат купить дом в городе), повышение от ассистент-профессора до полного профессора, обширный исследовательский грант для поездок на конференции и в архивы, а также загрузка в два курса в семестр, если он останется заведующим кафедрой. «Вы нам нужны», – говорила Николь Хилл.

Гас должен был радоваться такому предложению. Но он мечтал преподавать в ведущем университете с блестящими аспирантами и мыслителями мирового масштаба и заниматься передовым исследованием, которое бы определяло культуру на поколения вперед. Его бы устроил Университет Чикаго. Норфолк. Калифорнийский Беркли, где он вырос в тени славы учебного заведения. Или Лига плюща? Но, конечно, главной целью, святым Граалем – и, насколько понимала Клэр, единственным приемлемым итогом их истории – был бессрочный контракт с жилищными льготами в Университете Нью-Йорка или Колумбийском.

Другие считали, что он и так уже преуспел. Он профессор, его жена – шикарная, образованная и любящая женщина, у них талантливые и не по годам развитые дети. Но Гас едва держался. Даже если не говорить о финансах, в Нью-Йорке невозможно было работать. Думать. Уж точно не в трехкомнатной квартире в восемьдесят шесть квадратных метров с одним санузлом и без прачечной, где Вульф бегал по стенкам, Хейзел хлопала дверями, а Клэр прыгала на батуте прямо в гостиной. Писать получалось урывками – либо в пять утра, либо когда дети ложились спать. В (редкие) свободные будни, на каникулах или по вторникам и четвергам, когда у него не было занятий, Гас сидел в Розовом читальном зале публичной библиотеки Нью-Йорка. То было его любимое время – он мог полностью погрузиться в свои труды, и это стоило напряжения всех остальных дней. Чаще всего он делал записи между лекциями и организационной работой, втиснувшись в вагон род-айлендской железной дороги и отгораживаясь от собеседников резиновыми берушами, эдакой дешевой версией наушников с шумоподавлением.

Когда-то он считал себя настоящим марксистом. Однако, было сложно одновременно придерживаться левых взглядов и хотеть смузи с ореховой пастой за девять долларов. Его колледж был респектабельной (весьма, кстати, приличной и труднодоступной) школой свободных искусств, где одаренный ученик знакомился с Мишелем Фуко и Джудит Батлер, в перерывах понемногу катаясь на лыжах, прежде чем его зашвыривали в недра капиталистической машины четыре года спустя. Так что он променял перспективу нью-йоркских интеллектуальных высот на большую зарплату и большой дом.

Для человека, далекого от академической среды, разница между исследовательским университетом и элитным колледжем несущественна. Колледж – это само по себе теплое место, хоть в Мэне, хоть где. Так что в итоге получится, если Гас оценит положение вещей по собственной шкале? Он не только заведует кафедрой, он еще и обеспеченный профессор: эдакий Леон Леонвуд Бин[14], профессор американистики. Правда, кафедры как таковой у него пока не было: он восседал на картонной коробке, пристроив ноутбук на колени, потому что мебель в его кабинет еще не привезли; именитый профессор с хорошей зарплатой, недотепа с застопорившейся карьерой.

Снова зазвонил телефон. Вызывала Клэр.

Он перевернул телефон экраном вниз и уткнулся обратно в учебный план. В этом семестре он читал две дисциплины: семинар «Американская семья» и вводный курс «Деконструкция Америки». А после того, как разберется с учебным планом, ему предстояло еще полночи не спать и готовиться к первым лекциям.

Специальностью Гаса были вопросы представления пола и гендера на телевидении с фокусировкой на «семье». Он получил степень бакалавра в универе Санта-Крус, а аспирантуру заканчивал в Брауне, где на последнем курсе опубликовал серию статей, наиболее известной из которых стала «Практика отцовства в возрасте за тридцать». Его теории широко цитировали, хотя не особо внятно понимали, что позволило ему получить должность ассистент-профессора в Роки-Крик. После «Практики» он выпустил небольшую монографию – скорее даже брошюру – под названием «Семейный человек», посвященную Герберту Маркузе, радикальному социальному теоретику, и способам использования его идей для деконструкции гендерно-окрашенных потребительских посылов в реалити-шоу.

В колледже у Гаса появилась возможность написать свою главную книгу – много раз анонсированную, обещанную, давно ожидаемую, когда-то предвкушаемую публикой и с тех пор почти забытую работу под названием «Семейные дела: американский брак на телевидении».

На самом деле он написал всего десять страниц. Обосновавшись в Краю отпусков – как принято было именовать штат Мэн, – Гас надеялся обрести ту долгожданную тишину и покой, которых так жаждал, погрузиться в соответствующую рабочую атмосферу, в которой сможет размышлять последовательно и тщательно, вопреки мнению однокурсников и профессуры, будто бы он на это не способен. Исследования для книги требовали тысяч часов телепросмотра и ведения исключительно подробных заметок. Гас рассчитывал, что с меньшим количеством отвлекающих факторов и персональным рабочим местом дома он сумеет наконец написать эту книгу.

Чертов телефон. Опять! Видимо, Вульф хотел попросить отца приготовить ужин. Гас не отвечал и чувствовал себя виноватым, но нужно было готовиться к занятиям. Придется Вульфи обойтись пастой, приготовленной Клэр.

Они с Клэр познакомились в кофейне в Провиденсе воскресным утром незадолго до его выпуска. От нее пахло можжевельником. Она была умна – не интеллектуалка вроде его однокурсников, но гораздо проницательнее и сообразительнее большинства из них. Клэр показалась ему начитанной и забавной. И он пропал. Влюбился. Спустя семь лет расставаний и воссоединений, когда Клэр внезапно стошнило на новогодней вечеринке в Ред-Хук, хотя она пила только второй бокал вина, они оба вдруг поняли, что что-то пошло не по плану. В два часа ночи аптечный тест на беременность подтвердил их подозрения. Клэр казалось, что в двадцать девять лет ей рановато становиться матерью, но она ненавидела своих родителей и мечтала о собственной семье. Родители Гаса к тому времени уже умерли: мама – еще когда он учился в колледже, а отец – когда в аспирантуре. И Гас тоже мечтал о семье.

Хотя они оба плевать хотели и на кольца, и на формальные бумажки, узаконивающие их отношения, Клэр нравилась перспектива побыть беременной невестой, а также получить более развернутую медицинскую страховку от университета Гаса. В последние выходные мая они поженились в городской администрации, а потом отправились обедать и танцевать в Sammy’s Romanian, еврейский стейк-хаус в Нижнем Ист-Сайде. Гас надел полосатый льняной костюм, а Клэр – винтажное платье-сорочку с завышенной талией и кружевным корсажем. Живот приподнимал тонкую ткань. Медовый месяц они провели в замке-отеле на озере Мохонк, Нью-Йорк. А летом родилась Хейзел. (Экстренное кесарево сечение в медицинском центре Университета Нью-Йорка. Самые страшные и воодушевляющие тридцать шесть часов в его жизни.)

Долгие годы город работал в их пользу. Более-менее. Скромное наследство Гаса – доходы от продажи родительского дома минус долги отца и матери и медицинские счета – позволяли оплачивать детям внеурочные занятия, нянь и летние лагеря. Они возили детей по всему городу на метро, потом на колясках и велосипедах, потом водили пешком на коротких, а затем и на длинных ножках. Проспект-парк, Музей естественной истории, Russ & Daughters[15], The Strand[16] – все сразу. Клэр совмещала работу и заботу о детях (сперва как ассистент директора в BuildGood, затем как член дизайнерской группы). Гас делал то же самое, насколько позволял маршрут до Лонг-Айленда. Они вели достаточно активную жизнь, ужинали в ресторанах и заказывали еду на дом, периодически повторяя себе, что не перестали быть сами собой после рождения детей. Они тратили остатки родительских денег, чтобы позволить себе то, на что не хватало зарплаты отца семейства, пока финансы не закончились. Тут-то лавочка и закрылась.

В целом их брак оказался довольно счастливым. Они держались за руки, пока смотрели плохое и хорошее кино. Они веселили друг друга. Они занимались сексом примерно раз в неделю, когда Клэр об этом вспоминала, и также – когда удавалось провернуть тактический фокус и сделать так, чтобы обоих детей не было дома. Гас носил короткую стрижку и длинную бороду. У него в шкафу вечно была свалка из рубашек, которые он носил с подвернутыми рукавами, джинсов разной степени поношенности и свитеров, бесформенной кучей скапливающихся на нижней полке. Он был худощавым «жаворонком» со стабильным метаболизмом, ноги его были тонкими, а руки – крепкими и сильными. Он питал слабость к крекерам, носил очки а-ля Джон Леннон в золотой оправе и имел две скромных татуировки: на правом запястье красовалась электрическая пишущая машинка, на левом – старинный телевизор с антеннами-рогами.

Телефон на беззвучном режиме настойчиво вибрировал. Гас перевернул его экраном вверх, чтобы оценить масштаб катастрофы: целая простыня сообщений от Клэр, три новых пропущенных звонка и еще два – от Вульфа. Вот именно по этой причине он никак и не может написать книгу. Почему ему не дают поработать? Гас сдался и набрал номер, заодно вспомнив, что у детей был первый учебный день в школе, и подумав, что он ведет себя как последняя сволочь.

– Привет. Прости, не увидел вызов. Как дела у Вульфа? Как все прошло у Хейзел?

– Гас, где тебя носит? Приезжай домой. У нас ЧП.

– Черт. У Вульфа кровь носом идет? Врач нужен? Зажми ему нос, и пусть не двигается.

– Нет, не такое ЧП. И не у Вульфа. Я бы уж, наверное, с носовым кровотечением и сама разобралась.

– А что тогда? У Хейзел очередная драма? Я в кабинете, меня тут все слышат.

– Зато меня никто не слышит, – отрезала Клэр.

– Клэр. У вас там правда экстренная ситуация или что-то из серии «смыв в туалете не работает»? А то я, вообще-то, работать пытаюсь. У меня завтра лекция. И тот факт, что я работаю в пяти минутах от дома, не означает, что я могу мотаться домой каждые пять минут. Мы же это обсуждали.

– Боже. Гас. Ты серьезно? – сказала Клэр. – Ты хоть когда-нибудь поймешь, что на работе свет клином не сошелся?

Гас молчал. Свет именно что сошелся клином на работе. На работе и на детях.

– Наверное, я бы не звонила двадцать пять раз подряд, не будь у меня серьезной причины. Произошло безумное событие, это какая-то невероятная жуть, причем случилась она с Хейзел.

– Что? Слушай, ты меня пугаешь. Что там у вас?

– Я бы не хотела говорить по телефону, тут дети рядом. Ты нам нужен, ясно? Давай приезжай.

– Уже еду, – ответил Гас, хватая ноутбук и вытаскивая из коробки с надписью «УЧЕБНОЕ» несколько книг с загнутыми уголками страниц. – Держитесь.

Не зная, что предпринять, Клэр прибралась в кухне. Уборка всегда ее успокаивала, но сейчас, пока она оттирала губкой столешницу, у нее тряслись руки. Она чувствовала, как воспаляются псориатические бляшки, и в уме прикидывала, на сколько ночей ей хватит имеющихся запасов травки, прежде чем придется пойти купить еще. Она было подумала, не написать ли Рамоне в Бруклин, но ее вгоняла в панику сама мысль, что придется взять телефон и что-то с ним делать. Что делать-то? Звонить классному руководителю Хейзел? Главе отдела образования? Мэру?

Она услышала, как Гас паркует во дворе свой недавно приобретенный, но уже весьма пожилой универсал «вольво», и вышла на крыльцо с висящим на плече вроде эполета красно-белым полотенцем.

– Где Хейзел? – требовательно спросил Гас, вбегая в кухню.

– Я же тебе уже сказала: проблема не медицинского характера. Она у себя, – ответила Клэр, следуя за мужем. Они расположились в кухне: Клэр – за квадратным деревянным обеденным столом, Гас – облокотившись на разделочный. – Ты можешь сесть, пока мы разговариваем?

– Не сидится. – Гас принялся прохаживаться туда-сюда. Он был тревожным родителем. Гиперопекающим. Он как-то раз еле отпустил Пикла с поводка.

Однако, Клэр никак не могла начать рассказывать. Она распустила и перевязала растрепавшийся пучок.

– Так что случилось?

– Короче, – выдохнула она, – сегодня утром директор школы сделал Хейзел неприличное предложение.

– В каком смысле «неприличное предложение»?

– В смысле – ты не поверишь. Директор. Он вызвал Хейзел к себе в кабинет, запер дверь и сказал, что каждый год выбирает ученицу, чтобы заниматься с ней сексом…

– Это Ричард Уайт сказал?

– Да, мне Хейзел призналась.

– Заниматься с ней сексом? – переспросил Гас.

– Заниматься с ней сексом, – повторила Клэр. – Он сказал, что каждый год выбирает для себя ученицу, и в этом году остановился на Хейзел.

– Какого хрена? Ты почему мне не рассказала?

– Я пыталась. Я несколько часов пыталась все тебе рассказать. Это же ты хотел сюда переехать.

– Я звоню в полицию.

– Тихо. Притормози. Мы на самом деле не знаем, в чем там дело, – сказала Клэр. – Во-первых, ничего не было. То есть, разговор был, но на этом все. Он ее не трогал. Точнее, почти не трогал – она вроде сказала, что по коленке погладил. Или по бедру? Короче, Хейзел со всем разобралась.

– Разобралась? Она ребенок! Это преступление. Растление малолетних.

– Хейзел восемнадцать. Так что ни разу не малолетних.

Гас каблуком вдавил в пол шляпку разболтавшегося гвоздя.

– Может быть, это будет правильнее назвать жесткими сексуальными домогательствами? Или насильственными действиями сексуального характера?

– Привет, пап, – сказал Вульф, просовывая голову в кухню.

– И давно ты там стоишь? – спросил Гас. – Как первый день в школе?

– Неплохо. Но я адски устал. И есть хочу. Мама тебе уже рассказала, что случилось с Хейзел?

– Иди наверх. Я как раз рассказываю, – отозвалась Клэр. Она попыталась закрыть дверь в кухню, но сдвинувшаяся обувная стойка уперлась в косяк.

– Он что, в курсе? – Удивился Гас, по-быстрому сооружая для сына кесадилью.

– Он подслушивал. А ты попробуй за всем в доме уследи, – ответила Клэр, складывая тортильи и моцареллу обратно в холодильник. Готовил обычно Гас, но убирала за ним она.

– Я звоню Николь Хилл.

– Серьезно? Ты звонишь Николь? Это шутка? Засунь себе в жопу такие шутки. Она здесь вроде как не шериф. И потом, почему вдруг решающее слово за тобой? Я мать Хейзел.

– Да, ты права. Неудачно сформулировал. Давай позвоним Николь, – согласился Гас. – Только можно мы, пожалуйста, не будем скандалить? И без твоих воплей тошно.

– Прежде чем что-то делать, надо спросить мнения Хейзел, – сказала Клэр. – Мы обязаны спросить. И я не скандалю. Я сказала «засунь в жопу», но я же с Лонг-Айленда, так что на стрессе всегда ругаюсь. Ты меня двадцать пять лет знаешь – это что, новость?

– Я ее позову, – крикнул Вульф из столовой, то есть, из соседней комнаты.

– Вульф! – хором рявкнули Клэр и Гас, не сообразившие, что сын их все еще слышит.

– Что? Я просто здесь сижу! А вы громко разговариваете.

– Эта беседа не для детских ушей, – одернул его Гас. – И вообще ты должен быть у себя наверху.

– Но ты же мне еду готовишь! И я просто хотел помочь, – ответил Вульф. – Я погуглил и узнал, что в штате Мэн возраст согласия – шестнадцать лет.

– Вот жопа! – выдохнула Клэр. – Извини, – добавила она, обращаясь к Вульфу.

– Забирай свою кесадилью. Ты можешь поесть у себя в комнате и заодно позвать сюда Хейзел? – спросил Гас. – И Клэр, пожалуйста, хватит выкрикивать «жопа» да «жопа».

– А можно я консоль возьму? – Вульфу не разрешалось носить гаджеты в свою комнату.

– Да! – хором ответили родители.

В дверях появилась Хейзел, бледная, как смерть. Позволила отцу обнять ее.

– Расскажи-ка, что случилось, – попросил Гас, отпуская дочь.

– А мама не рассказала?

– Я хочу услышать от тебя. – Он опять привалился к разделочному столу и скрестил руки на груди.

– В последний раз. – Хейзел уселась за стол. – Я задолбалась все это повторять.

Клэр и Гас переглянулись. Если они подадут официальную жалобу, их дочери придется рассказывать эту историю снова и снова.

– Ты очень смелая, – сказала Клэр, касаясь руки дочери.

– Ничего подобного. – Хейзел оттолкнула пальцы мамы. – И вообще дело ерундовое. Ничего не случилось. Я никак не могу это до вас донести.

– Твой директор шантажировал тебя и делал непристойные предложения, – ответила Клэр. – Так что дело категорически не ерундовое.

– Сексуально домогался, – добавил Гас.

– И практически попытался тебя изнасиловать, – заметила Клэр.

– Ну и что? – отозвалась Хейзел.

– Хейзел, милая, папа хочет позвонить в колледж, поговорить с президентом Хилл.

– Конфиденциально, – пояснил Гас, натирая сыр в кесадилью – теперь уже для Хейзел. – Спросить совета.

Президент Хилл, в прошлом профессор женских исследований, в феминистских кругах была влиятельной активисткой.

– Я тут подумал, что, наверное, свяжусь с ней по электронной почте, – добавил Гас. – Лучше объяснить все в письменной форме.

Они поставили ноутбук на кухонный стол и склонились над ним втроем. Пикл улегся под столом у их ног. Гас печатал текст.

– Да ни за что! – возмутилась Хейзел и захлопнула ноутбук. – Полиция? Пап! Нет уж, такое письмо отправлять нельзя.

– Я могу убрать упоминание полиции, – сказал Гас, снова открывая крышку. – Это же пока черновик.

– Дело не в письме. Я просто в целом не уверена, что хочу раздувать проблему. Я, может, вообще не хочу ни о чем рассказывать. Никогда.

– О господи. Не говори так. Это не раздувание проблемы. Это констатация проблемы, – сказала Клэр. – И ты от нее никуда не денешься, что бы мы ни решили.

– А зачем вообще о чем-то рассказывать? Я и так новенькая в школе. Не хватало мне еще быть ТОЙ САМОЙ новенькой. Это несправедливо.

– Ты права. – Клэр подтянула к себе дочь и усадила ее на колени, что выглядело довольно странно, поскольку Хейзел была сантиметров на пять выше матери. – Совершенно несправедливо. И что же ты намерена делать?

– Завтра я пойду в школу.

– Куда? – Удивился Гас. – Конечно нет. Ни в коем случае.

– Но если я в школу не буду ходить, то и аттестат не получу, – ответила Хейзел. Что ж, логично.

– Семейное образование! – крикнул Вульф через две комнаты. Он опять спустился вниз, в гостиную, и теперь крался, оттопыривая ухо, в сторону кухни.

Хейзел отстранилась от мамы. Вульф вошел и уселся на свое привычное место за столом.

– Ты же должен был играть в видеоигры, – заметила Клэр.

– Я тоже член этой семьи.

– Так и есть, – согласилась Клэр. – Но ты не принимаешь участия в этом обсуждении. И решение это не принимаешь.

– Да пофиг. Пусть сидит, – разрешила Хейзел.

– Я думаю, ты могла бы поучиться дома. Пока мы со всем не разберемся. Или вообще перевестись в другой район? – предложил Гас. – Это же вроде разрешено.

– В часе езды отсюда есть отличная школа-интернат. Тебе не обязательно там поселяться, они принимают учеников просто на дневное обучение, и в Колледже есть скидки на учебу, и прямой автобус до города, и…

– Он же тебе не навредил? – спросил Вульф, поднимая взгляд от телефона и тревожно нахмуривая маленький лобик. – Правда?

– Я не собираюсь весь выпускной класс просидеть здесь взаперти на семейном. И на затворническую жизнь не согласна. И школу менять не буду. То же самое может случиться где угодно, – сказала Хейзел. – Школа-интернат стоит тридцать тысяч в год даже без проживания…

– Двадцать – для детей преподавателей, – встрял Гас.

– …И нам это не по карману, – закончила Хейзел. – Эти деньги нужны на колледж. На Вассар. А при директоре, который меня ненавидит, я даже поступить не смогу.

– Сможешь, – сказал Гас.

– К тому же, это бессмысленно. Я читала мемуары одной девочки, которую как раз изнасиловали в интернате. И потом, почему именно я должна уходить? Разве не его должны после такого уволить или выгнать к чертовой матери?

– Конечно, – согласилась Клэр. – Ты совершенно права.

– Однозначно, – добавил Гас.

– А вы знали, что в Японии возраст согласия – тринадцать лет? – вставил Вульф. – А во Франции вообще нет такого понятия. И для учениц нормально встречаться с директором.

– Гадость какая, – откликнулась Клэр.

– Отправьте письмо! Отправьте письмо! – потребовал Вульф.

– Хватит, – рявкнула Хейзел, пнув брата ногой под столом.

– Никому из вас не приходило в голову, что без законов и общественного резонанса общество массово скатится в хаос? Вы вообще слышали об анархии? – спросил Вульф.

– Так, иди в свою комнату. Я серьезно, – не выдержал Гас.

– Так что насчет школы завтра? – спросила Клэр.

– Никуда она не пойдет, – ответил Гас.

– Я тоже, – добавил Вульф.

– Надо идти, – сказала Хейзел тоном человека, которому надоели пустые разговоры, и он уже все решил. – И я пойду. Мои оценки за первую четверть будут последними, которые рассмотрит Вассар, если я подам раннюю заявку на поступление. Я не имею права отстать. Я записываюсь на четыре углубленных курса.

– Нет, извини, но это безумие какое-то, – ответила Клэр. – Может, действительно позвонить в полицию?

– Давайте для начала отправим письмо, – предложил Гас.

– Мы звоним в полицию.

– Что-то горит, – заметил Вульф.

– Мам. А можно оставить за мной право решить, что я хочу делать? – спросила Хейзел, уже стоя в дверях между кухней и столовой. – Со своей жизнью, а? Можно, пожалуйста?

– Что мы хотим делать, – поправила ее Клэр. – Это семейное решение.

– Нет. Мне уже восемнадцать. И это мое тело. Так что мне решать.

– Хейзел права, – вмешался Вульф. – Это ее тело.

И тут сработала пожарная сигнализация.

– Блин! Кесадилья! – Спохватился Гас, который так боялся возможных пожаров, что даже взял с Клэр клятвенное обещание не пользоваться каминами в доме.

Вульф же, не переносящий даже самых тихих неприятных звуков, начал орать. Пикл залаял. Гас швырнул обугленную кесадилью в раковину. Клэр распахнула окно.

– Вульф? Сейчас же иди к себе наверх. Хейзел… – Клэр обернулась и увидела, что дочь на задней террасе успокаивает пса. – Я люблю тебя. Я знаю, что тебе восемнадцать. Но это не означает, что ты можешь – или должна – сама все улаживать.

Какая-то часть Клэр хотела, чтобы Хейзел ни о чем не рассказывала, чтобы жизнь ее дочери не сбивалась с курса. Ее задачей было защищать своих детей, а не исправлять неисправимый мир. Клэр прекрасно знала, как он устроен. Мужчины изо дня в день творили более страшные вещи, и это сходило им с рук.

Гас молчал. На этом его компетенции заканчивались. Тут наступала очередь Клэр решать. И Хейзел.

Его жена вернулась в кухню.

– Пусть Хейзел ночку подумает. Утро вечера мудренее, – сказала она, решая не принимать никаких решений.

– Окей, – ответил Гас. – Приготовить пиццу?

Что Вульфу сказали, то он и сделал. Вроде как. Пока отец занимался ужином, мальчик ушел к себе. Поскольку наличие гаджетов в его комнате внезапно перестало всех волновать, он залез под одеяло и загрузил приложение «Не молчи» – то самое анонимное средство для сообщения о проблемах, о котором рассказывали на собрании. Он создал учетную запись и пароль, ввел данные старшей школы Ривербурга и пролистал список вариантов: Проявления гнева, Жестокое обращение с животными, Буллинг и кибербуллинг, Сомнительное поведение взрослых, Порезы и селфхарм, Депрессия и тревога, Домашнее насилие и жестокое обращение с детьми, Употребление или распространение наркотиков, Расстройства пищевого поведения, Групповое насилие…

Стоп. Вот же оно. Сомнительное поведение взрослых. Нашел. Открылся новый раздел.

В экстренной ситуации звоните 911. Принято к сведению.

Что случилось? Чем больше информации, тем лучше.

Чье поведение вас беспокоит?

Далее показался выпадающий список, нужно было выбрать из двух пунктов: Жертвы и Обидчика.

Ну, это легко. Обидчика. Директора. Незачем называть имя Хейзел.

Далее. Вложения могут быть полезны. Загрузите файл.

Хм-м. Нет, обойдемся без этого.

Дальше появилась зеленая плашка «отправить» и предупреждающий текст:

Это звучало довольно устрашающе: Вульф в случае чего мог бы и сам сесть в тюрьму. Он был не то чтобы мастером контролировать свои внезапные порывы. Учитывая, что он все еще сидел на низкокалорийной диете, лекарства давно перестали действовать, а его тревожность выходила на новый виток, момент был не самый лучший для принятия потенциально судьбоносных решений. Но Вульф был уверен, что отличает добро от зла, он любил свою сестру, директор оказался насильником (как минимум – козлом), а его родители вели себя глупо.

Правила существуют для того, чтобы их соблюдать. Директор не должен оставаться безнаказанным. Чем только думают родители и Хейзел? Они обязаны обо всем сообщить. А если не сообщат? Что ж, тогда у Вульфа не останется выбора, кроме как взять все в свои руки.

Он вернулся к разделу «расскажите о случившемся поподробнее». Как же сформулировать? Сегодня выяснилось, что директор школы предлагает некоторым учащимся заняться с ним сексом. Как-то так. И по такому сообщению никто никогда не поймет, что речь идет о Хейзел. Он не назовет ни класс, ни пол учащегося. Это может быть кто угодно из школы. Таким образом Хейзел останется в безопасности и сохранит анонимность, а директор получит по заслугам.

Удовлетворенный результатом, Вульф закрыл приложение и отправился вниз ждать ужина.

Чуть позже тем же вечером Гас сидел за обеденным столом перед своим ноутбуком, ждал, когда закипит вода, чтобы заварить ромашкового чаю для Вульфа, и пытался подготовить лекцию по американской деконструкции. Он сто лет таких не читал. Какие бы ЧП ни происходили дома, но он кровь из носу должен был завтра провести свой урок. Начинался учебный год. Он был заведующим кафедрой. Хотя с учетом того, что Хейзел буквально утром столкнулась с насилием, казалось абсурдным просто сидеть вот так и делать вид, что идет совершенно обычный вечер совершенно рядового вторника. Сосредоточиться не получалось. На кону стояло благополучие Хейзел. Ее безопасность! Ее будущее! А черновик письма ждал в отдельной папке – бери и отправляй. Да гори оно все синим пламенем! Не хватало еще бояться, что его отчитают за попытку спасти собственную дочь. Он набрал электронный адрес Николь Хилл, удалил из строки «копия» адрес Хейзел, потом остановил курсор над кнопкой «отправить» – и нажал ее, будто запустил ядерную бомбу.

Еще в Бруклине у Клэр были проблемы со сном. Она или часами не могла заснуть, или мгновенно вырубалась, а потом просыпалась среди ночи и ее терзала тревога, списки дел и мысленное многоборье по разруливанию финансовых проблем и семейной логистики. Иногда ей помогало приложение для медитаций, и мозг успокаивался. В иные ночи – нет. Гас говорил, что она сама по себе тревожный человек. Клэр же во всем винила Нью-Йорк. Звучащие среди ночи сирены, когда в расположенном неподалеку доме престарелых умирал постоялец. Мыши, тусующиеся по ночам в кухне. Энергия города, дышащего за их окнами обещаниями чего-то лучшего и нового, чего-то, чем Клэр могла бы или должна была бы заниматься. В первое же лето в Ривербурге, зная, что снаружи, в ночной тьме, ее ничего не поджидает, Клэр спала безмятежно.

До нынешней ночи. С опозданием подав Хейзел ужин, Клэр вышла на крыльцо и наконец выкурила свои более-менее привычные три и одну дополнительную затяжки – в качестве компенсации за ужасный день. Потом они с Гасом смотрели телевизор, потом она читала, а потом уснула. Проснулась она спустя полтора часа: майка перекрутилась, грудь горела, как раскаленный гриль, пижама насквозь промокла от пота, словно у нее начался грипп. Бессонница вернулась приступом адского жара. Это что, предвестники менопаузы?

Клэр выудила из шкафа сухую пижаму и потопала вниз в кухню, где принялась запихивать арахисовое масло ложками, жадно запивая грейпфрутовым соком. Вернувшись в постель, она обратилась к тому, что заменяло ей счет овец: планированию. Она мысленно собирала наряды. Она продумывала грядущие экскурсии на выходные. Она прикидывала, какие наряды к каким экскурсиям подойдут. Но метод не работал – потому что какая разница, что она наденет и куда они пойдут, если рушится жизнь ее дочери?

Она оставила попытки заснуть и в темноте пошла искать телефон. Оказалось, что Гас выдернул зарядку из ее телефона и воткнул в свой. Его батарея была заряжена на сто процентов, ее – на шестьдесят семь. Это была одна из тех вроде бы неважных мелочей, которые бесили ее до белых глаз.

– Козел, – едва слышно выдохнула Клэр.

Несправедливое обвинение. На «козла» Гас точно не тянул. Временами он даже в быту включал профессора, но вообще был хорошим человеком – и хорошим мужем. Но мелочи выводили ее из себя, и она ничего не могла с собой поделать. Он вечно использовал последний кусок туалетной бумаги и не вешал новый рулон, бросал посреди кухни грязную обувь, а на полу спальни – джинсы, оставлял в раковине волоски из бороды, забывал выбросить капсулы из кофеварки. Она вынула шнур из телефона Гаса и вставила в свой. Часы на экране показывали без трех минут пять утра.

Постепенно Гас слился для нее с обстановкой, как кухонный стол: крепкий, трудолюбивый и воспринимаемый как нечто само собой разумеющееся. Однако Гас был неутомим. Когда у Вульфа случалась бессонница, он мог всю ночь бодрствовать, потом на рассвете гулять с собакой, а потом читать лекции в переполненной аудитории. У него был поистине бычий иммунитет. Он ухитрялся пару часов поболеть, потом вздремнуть и проснуться свежим как огурчик. Более того, Гас, мыслитель по натуре, смотрел на мир идеологически чистым взглядом.

Рамона называла его «принцем среди мужчин». Но это уже было чересчур.

Клэр взвесила на ладони телефон мужа. Вообще она не имела привычки шпионить за ним. Если ему приспичит ей изменить – вперед, никто не держит. Зачем ей мужчина, который ее не хочет? Правда, повода для беспокойства Гас ей не давал: он был не из тех, кто рассылает дикпики, да и в соцсетях тоже не сидел. И вообще у него имелся пунктик насчет слежки, так что можно было не бояться обнаружить в его телефоне нечто компрометирующее. Иногда, правда, бывало просто необходимо тихонько проверить его электронную почту, поскольку он забывал сообщить, что ему надо уехать в другой город на конференцию или буквально завтра с утра явиться на заседание факультета или деловой обед. Ну и вообще – никогда не знаешь, на что наткнешься. А знания – сила.

Она ввела пин-код Гаса – дату рождения Вульфа.

Ну и вот оно: отправленный имейл в 21:29. Тема: экстренная ситуация в семье. Какого хрена? Получается, Гас отправил письмо Николь Хилл у нее за спиной? И у Хейзел за спиной? Причем он даже не додумался спрятать телефон или удалить письмо, да потом еще и телевизор с ней смотрел, как ни в чем не бывало! В жилах Клэр забурлила ярость. Правда, признаться, и некоторое облегчение. В глубине души ей хотелось, чтобы он сам что-нибудь предпринял. И отчасти она догадывалась, что он так и поступит – вне зависимости от того, о чем она попросит. Очень уж это было типично для Гаса. Она открыла папку с входящими и ровно в этот миг пришло ответное письмо от президента Хилл. Клэр тут же начала его читать.

Клэр ошибалась. Гас все-таки был козлом. Он солгал ей и предал Хейзел. Но может быть, он поступил правильно? Случившееся им не по зубам. Есть надежда, что Николь Хилл поможет.

Хейзел спала беспокойно. Точнее, ей казалось, что она не спала вообще, но когда папа зашел в комнату и распахнул занавески, из окна хлынул свет.

– Хейзел, пора вставать.

– Иду, – ответила она и еще целых тридцать секунд была прежней Хейзел, пока не вспомнила события предыдущего дня и не превратилась в Хейзел-в-жопе. Она натянула тонкое одеяло на голову и решила провалиться обратно в сон, вернувший бы ее в прошлую реальность.

– Хейзел? – На этот раз ее звала мама. – Спускайся завтракать, хорошо?

Хейзел застонала в подушку. Вот бы остаться в постели на веки вечные.

– Ты же собиралась идти в школу. И нам нужно поговорить.

Ладно. Она набросила рубашку с короткими рукавами и спустилась за мамой по лестнице. Вульф ел маффин и смотрел видео на телефоне. Ноутбук отца стоял открытым на кухонном столе.

– Что тебе приготовить? – спросила Клэр.

Обычно Хейзел не завтракала. А если и завтракала, то справлялась сама. Мама редко интересовалась, что дочь хотела бы съесть. Родители всегда были заняты прислуживанием Вульфу. Но это утро отличалось от остальных. Клэр подала Хейзел тарелку еще теплой овсянки с нарезанными бананами и медом.

– Панкейк хочешь? – спросил папа, взмахнув лопаткой, как дирижерской палочкой. Выглядел он слишком уж жизнерадостно для сложившейся ситуации.

– Ты думаешь, я столько съем? – сказала Хейзел. – И потом, я вижу, что вы затеяли.

– А что мы затеяли? – спросила мама.

– Значит так: отговаривать меня бессмысленно, – заявила Хейзел, пережевывая еду. В случае с родителями всегда срабатывала тактика действовать на опережение. – Я иду в школу. А если вам так хотелось оставить меня дома, могли бы просто не будить.

– Хейзел, послушай, – начал папа, поворачиваясь спиной к панкейкам. – Я кое-что сделал, и тебе это не понравится. Но я надеюсь, что однажды, когда у тебя появятся свои дети, ты поймешь, что у меня не было выбора.

– У тебя был выбор, – перебила Клэр, выжимая апельсин. – Но тебе, видимо, показалось, что его нет.

– Клэр…

– Прошлым вечером мы договорились – решили как семья, – что дождемся мнения Хейзел. То есть, ты знал, что мы думаем по этому поводу. И что мы сказали «нет».

– Ты о чем? На что мы сказали «нет»? Что вообще случилось? – спросила Хейзел.

– Вы про письмо? – догадался Вульф. Его любимой настолкой была «Клуэдо». Профессор, телефон, гостиная[17].

– О господи, – выдохнула Хейзел, отодвигая протянутый мамой стакан сока. – Только не это.

– Она – важная персона в этом городе, – сказала папа. – Де-факто – царица. И она поможет нам со всем разобраться.

Хейзел была не из тех девчонок, которые могли внезапно рухнуть на обеденный стол и разрыдаться. Она гордилась своей сдержанностью и даже некоторым стоицизмом. Однако, отправленное отцом письмо, это предательское действие по отношению к ее внятно озвученным желаниям, она не могла вынести спокойно. Как и мысль о том, что теперь всем придется принимать чью-то сторону. А значит, будут люди, которые выступят за него, за директора.

– Поверить не могу, что ты так со мной поступил. – Она отпихнула тарелку с оставшейся овсянкой.

– Не с тобой, детка, а ради тебя. Чтобы ты не боялась ходить в школу, – сказал Гас.

– Я и не говорила, что боюсь.

– И еще кое-что, – сказала мама.

Хейзел почувствовала, как у нее снова все сводит. Ноги похолодели. Кончики пальцев онемели. Это ощущение было для нее в новинку, она словно выключилась и ничего не чувствовала, как бы даже перестала существовать. Что бы собой ни представляла нынешняя версия реальности, она никак не могла от нее избавиться.

– Мы встречаемся с президентом. В кампусе. В ее кабинете. В восемь часов, – объяснил Гас.

– В восемь? В восемь утра? Сколько еще раз я должна повторить, что мне нужно в школу?

– Я с вами, – встрял Вульф. – Хейзел моя сестра.

– Вульф, – сказала мама. – Ты через десять минут идешь на автобус и отправляешься на учебу, где тебе самое место. Так что марш чистить зубы, иначе отберу гаджеты до конца учебного года.

– Чего?! – взвыл Вульф.

– Прекратите, а? – попросила Хейзел. – Вы можете угомониться?

– Сходите мне за щеткой.

– Вульфи, ты сам в состоянии сходить за щеткой, – сказала мама.

– Давайте все просто успокоимся! – сказал папа.

Каким-то образом в семь пятнадцать Вульф все-таки стоял на автобусной остановке с почищенными зубами и собранным рюкзаком. К семи сорока Хейзел и ее мама успели одеться и вместе с Гасом выехали в сторону кампуса.

– Она жаворонок, – сообщил Гас.

В отличие от облезлого здания старшей школы, кампус Колледжа был ухоженным и безупречно чистым, за чем тщательно следил целый штат уборщиков и завхозов. Кирпичные здания времен короля Георга окружали свежайшие зеленые лужайки, а над ними мягко высились холмы. Колокольня библиотеки – когда-то самое высокое здание в штате – тянулась к сентябрьскому небу.

– Хейзел, добро пожаловать, – сказала президент, протягивая руку для приветствия. В отличие от большинства жителей города, Николь Хилл была чернокожей. И в отличие от всех остальных горожан, она выглядела так, будто сошла с глянцевой обложки журнала Women in Power. (По словам Гаса, она шесть дней в неделю занималась с тренером и зарабатывала в пять раз больше любого профессора.) На президенте был идеально сидящий деловой костюм с шелковой блузкой и туфли на каблуках, как будто она работала в центре Манхеттена. Родители Хейзел по пути говорили, что однажды Николь обязательно окажется в Сенате.

– Гас, спасибо, что пришли. Клэр, очень приятно познакомиться. Хейзел, я Николь Хилл. Прежде чем мы начнем: есть ли у тебя вопросы ко мне?

Кабинет президента был просторным и больше напоминал офис крупной корпорации – Хейзел представляла его совсем не так. Много дерева. Длинный конференц-стол и большой письменный. На стенах – фотографии в рамках, причем и с политиками и, к удивлению Хейзел, с одним знаменитым актером и активистом. За последние двадцать четыре часа Хейзел уже второй раз оказывалась в кабинете руководителя. Почему с ней обращаются так, будто ей грозят серьезные неприятности, хотя она ничего плохого не сделала?

– Президент Хилл, я пока не решила, стоит ли мне сообщать о случившемся, – сказала Хейзел. У нее звенело в голове и заложило уши, как будто в самолете. – Думаю, я этого не хочу.

– Зови меня Николь. Скажу тебе как есть, Хейзел: нам в любом случае придется связаться с властями. Официально. Колледж обязан это делать. Извини.

– Подождите, – сказала Хейзел. – Вы хотите сказать, что сообщать или нет – решать не мне?

– Я обязана отчитываться о подобном, – объяснила Николь. – И твой отец тоже.

– Как именно это понимать? – спросила Клэр.

– Это значит, что преподаватели и сотрудники Колледжа, а также школы, по закону обязаны сообщать о подобных случаях… – она запнулась, – о такого рода злоупотреблениях – в полицию.

– Позвольте я кое-что проясню, – вмешался какой-то пожилой мужчина, входя в кабинет из коридора. Он представился юристом Колледжа. – Мы сейчас говорим о ситуации, связанной с кампусом. С насильственными действиями сексуального характера и тому подобным. У нас же более туманный случай.

– И сложный, – подхватила Хилл. – Ситуация для нас новая. Ты не студентка, но при этом являешься членом сообщества нашего Колледжа.

– А что если я не хочу? Я все еще пытаюсь понять, что мне делать. Все произошло только вчера. Я пока сама не понимаю, чего хочу.

Николь Хилл замолчала. В ее глазах появились слезы. Теперь Хейзел было гораздо сложнее ее ненавидеть.

– Хейзел, мне очень жаль, – сказала президент. – Не могу передать насколько. Ты не должна проходить через это. Ни одна молодая женщина, ни один студент не должен. Но я не могу сделать вид, что ничего не знаю, потому что я уже знаю. Мне кажется, ты тоже не можешь. Твои родители поступили правильно, обратившись ко мне. В любом случае, с юридической точки зрения, а также с этической стороны, поскольку в твоей школе учится еще множество молодых людей, нам необходимо связаться с полицией – я просто обязана это сделать. – Президент Хилл взглянула прямо на нее. – Хейзел? Ты меня слушаешь?

Хейзел кивнула, хотя на самом деле все было как в тумане.

– Я должна сказать тебе еще кое-что, и это будет тяжело и болезненно для тебя. – Хилл и адвокат переглянулись. – Мы утром сделали несколько срочных звонков. Ричард Уайт говорит, что именно ты предложила ему сексуальные отношения.

– Что? – Удивилась Хейзел.

– Он все отрицает.

– О чем вы говорите? – Возмутилась ее мать. – Как такое возможно?

– Откуда вы это взяли? – спросил отец. – Если я, конечно, могу поинтересоваться.

– Глава отдела образования уже знает, что произошло вчера… или, по крайней мере, знает, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Уайт сказал своему заместителю, Хейзел, что ты погладила его по бедру. Что ты – это его слова, а не мои – «приставала» к нему. – Она изобразила пальцами кавычки и сочувственно закатила глаза.

– Бред какой-то, – Гас встал и принялся мерить шагами кабинет Николь.

– Он врет, – сказала Хейзел.

– Это классический пример культуры изнасилования, – заметила мать.

– Твоя мама права, – согласилась Хилл. – Хищник часто обращает обвинение против жертвы. Это такая игра на опережение, превентивная самозащита.

Хейзел ненавидела это слово – «жертва». Она не была жертвой. Ничего не произошло. С ней все в порядке.

– Мне очень жаль, Хейзел. Искренне, – президент обошла стол и опустилась рядом с ней на корточки. – Я это проходила. Не буквально, но вроде того. Мы сделаем все возможное, чтобы защитить тебя.

О боже. А вдруг люди поверят ему?

– Я не хочу, чтобы кто-то знал, что это была я. Разве им обязательно знать? Можно не называть меня по имени? Можно как-то все засекретить?

– Мы очень постараемся, – ответила президент Хилл. – Закон обязан защищать твою анонимность. Но история может выйти на свет. К сожалению…

– И это случится? – спросила Клэр.

– Твое имя, может, и не всплывет, но – рано или поздно, и, скорее всего, рано – люди в Ривербурге могут кое-что разнюхать.

Прекрасно, подумала Хейзел.

– Что мы можем сделать? – спросил отец.

– Гас, возьмите столько времени, сколько нужно вашей семье. Я предупрежу декана, чтобы у вас не было проблем. Хейзел, вот номер телефона психотерапевта из нашей службы психологической помощи. Она замечательная. Почему бы тебе не позвонить и не записаться на прием – тебе нужно все обсудить в безопасной конфиденциальной обстановке. – Президент ласково сжала руку Хейзел, давая понять, что встреча окончена. – Вот моя визитка. Там есть мой мобильный. Не стесняйся обращаться, если что. Я серьезно.

Клэр, Гас и Хейзел спустились по лестнице и остановились в фойе, устеленном коврами. Было восемь двадцать.

– Сам не рад, что говорю это, – сказал Гас, – но мне нужно подготовиться к уроку и прочесть лекцию. – Он проводил их к газону перед административным зданием, направляя к стоянке для преподавателей.

– Но Николь же сказала…

– Она не имела в виду, что я не должен преподавать.

– А что насчет Хейзел?

– Да, что насчет меня? – вставила Хейзел.

– Мне кажется, что возвращаться сегодня в школу – это безумие, – сказала мама. – Не так ли? Гас?

– Пожалуйста, выслушайте меня. Вы не можете запретить мне учиться. Это в буквальном смысле незаконно. Я иду туда не для того, чтобы тусоваться с ним. Я не собираюсь проводить с ним день. Он не мой новый парень. И, кстати, постарайся обходиться без слова «безумие». Это очень неуважительно по отношению к людям с психическими проблемами. Вроде всей нашей семьи.

– Хейзел, – обратился к дочери Гас, – можешь сделать мне одолжение и разговаривать чуть тише? Хотя бы пока не дойдем до машины? Я здесь, вообще-то, работаю.

– Не знаю. Может, ты и права, – сказала Клэр. – Может, все в порядке, надо пережить сегодняшний день, а там посмотрим. Не разговаривай с ним.

– И держи телефон при себе, – сказал отец. – Если он подойдет, снимай видео.

– Нам положено хранить телефоны в шкафчиках, – сообщила Хейзел, пристегиваясь на переднем сиденье.

– Ну, а я уверен, что директору школы положено не иметь сексуальных отношений со своими учениками, так что, если кого-нибудь возмутит твой телефон, пусть звонит мне. Хорошо? – Он закрыл ее дверь.

– Ты в порядке? – спросила мама, когда они сдали назад с парковки и поехали мимо ворот кампуса. – Ты точно хочешь туда возвращаться?

Она завозилась с ручкой, открывающей окно. Пока мама везла ее в школу, к неизвестному, но, вероятно, катастрофическому будущему, Хейзел ничего так сильно не хотела, как повернуть обратно домой и забраться под одеяло. Но она решила не позволять себе такой слабости. Если она останется дома хотя бы на один день, то застрянет там сперва на неделю, потом, незаметно для себя – на месяц, а дальше – на целый семестр. И пропустит весь выпускной класс. И заодно профукает всю жизнь.

– Можно прекратить об этом говорить? – попросила она.

Когда Хейзел сказала директору «нет», она думала, что на этом ее унижение закончится. И только сейчас она поняла, что все, возможно, только начинается.

Гас держался буквально на честном слове. Ужасное, возмутительное поведение директора заставляло его страшно переживать за Хейзел и выматывало в ноль; прошлой ночью он практически не сомкнул глаз. И теперь нужно было от этого всего отстраниться.

Пришло время «американской деконструкции». Через полчаса ему предстояло читать лекцию в битком набитой аудитории. Клэр может сколько угодно возмущаться, что он решил вернуться к занятиям, но она-то свою работу бросила. А кто-то должен зарабатывать деньги.

Именно на первой лекции первого семестра ему нужно выложиться на все сто. Лекция – это шоу. Первая – как торжественное открытие. От него будут либо в восторге, либо в ужасе. Его репутация либо вознесется, либо рухнет. Короче, Гас обязан был блеснуть.

Прихватив в буфете студенческого центра стаканчик еле теплого кофе, Гас прошагал через внутренний двор, зашел в аудиторию, поздоровался с техником, который показал, как включить проектор и микрофон, и занял свое место за кафедрой.

В аудитории стояли длинные ряды сидений и висело три огромных зеленых доски. В положенное время подопечные Гаса заполнили помещение, расселись по местам и открыли залепленные наклейками ноутбуки, приготовившись прослушать лекцию, оправдывающую безбожно высокие суммы, которые их родители выплачивали за обучение.

– Приветствую вас на курсе американистики «Деконструкция Америки». Я – профессор Гас Блум. В этом семестре мы с вами будем рассматривать американскую культуру через призму телевизионных ситкомов.

Гас уже несколько лет не преподавал этот курс. В Роки-Крик, например, и он, и его коллеги-американисты обычно сваливали его на адъюнктов или приглашенных лекторов, или на соискателей из докторантуры. Настоящие профессора предпочитали дискуссионные курсы более высокого уровня, а еще лучше – семинары в аспирантуре, которые позволяли и избегать интеллектуального застоя, и выступать кураторами дебатов, вместо того чтобы писать планы лекций и готовить слайды презентаций.

Первое вводное занятие – по привычной схеме Гаса – представляло собой акт соблазнения наукой. Он будто бы приглашал студентов перестать потреблять культуру исключительно как продукт и превратиться в культурных критиков. Нужно было распутывать практические задачи и раскрывать теоретические перспективы. Студентов ждало великое множество вопросов. Бескомпромиссная парадигма семьи. Восхваление обывательского традиционализма. Многокамерная съемка.

Поп-культура – в частности, телевидение – является отображением социума. Рассказчиком, пусть даже не вполне надежным. Кривым зеркалом. Темы, которые поднимались впервые и потом на миллионах телеэкранов по всей Америке, отображали тревоги нации, ее проблемы, ее коллективное бессознательное. Ее гештальт. Задача критика – интерпретировать сюжеты и персонажей, декорации, натуру и диалоги как общественные посылы в более широком смысле, расшифровывать скрытые в них сообщения точно так же, как психоаналитик расшифровывает сны. Он научит студентов соединять эти точки, чтобы они могли войти в круг избранных, которые не только смотрят, но также видят и понимают телевидение, воспринимая мир, в котором живут – и, соответственно, «американскую» культуру – в ее подлинном обличье.

В качестве некоего обряда интеллектуального посвящения Гас показывал, как изображения американских семей в ситкомах в разные десятилетия связывали со значительными культурными переменами, социальными подвижками – и страхами – своей эпохи. Со времен преподавания в Роки-Крик у него имелся десятилетней давности послайдовый план лекции на эту тему с нарезкой фрагментов из различных шоу. В идеальном мире он подготовил бы новую лекцию. Но сейчас был не идеальный мир. День начался суматошно: завтрак, прогулка с Пиклом, а затем – встреча в кабинете президента. Он чудом отыскал помятую распечатку своего старого конспекта, неизвестным образом оказавшуюся в кармане джинсовой куртки (довольно вонючей, довольно нелепой и поэтому редко носимой), найденной Клэр на барахолке, причем куртка оказалась в забытом мешке для стирки вместе с несколькими рубашками, подлежащими химчистке. После встречи с Хилл у Гаса имелось в запасе немного времени, чтобы заменить логотип Роки-Крик на логотип Колледжа.

Он открыл первый слайд.

– Сериал «Предоставьте это Биверу» выходил с 1957 по 1963 годы. Вот вам классическое изображение стереотипной «американской семьи». Белые, всем довольные представители среднего класса, отец-добытчик в костюме и с портфелем уходит в офис, а мама в красивом фартуке легко и радостно занимается двумя детьми и хозяйством. Мы обсуждаем этот сериал – кто-то с ностальгией, кто-то с презрением – как материал, представляющий собой нечто большее, чем собственно сюжет. Что он символизировал? И – что, вероятно, даже важнее – какие цели и эффект у него были?

Гас прошагал к правой стене аудитории, где в стороне от экрана висели доски для мела.

– Есть мнения? – спросил он. Последовала ожидаемая тишина. Как всегда в первый день занятий. Задачей Гаса было разогреть толпу.

– Все, что придет в голову, – предложил он. – Неправильных ответов быть не может.

– Традиции? – наконец подал голос парнишка с первого ряда. – Типа, семейные ценности и все такое?

– Да, – согласился Гас. – Что еще?

– Домохозяйки? – сказал кто-то.

– Совершенно верно – причем совсем не такие, каких мы сегодня видим по телевизору.

– Патриархат!

– Отлично! – сказал Гас, записывая слово на доске.

– Гетеронормативную семью.

– В точку.

– Капитализм?

– Истинно так! – подтвердил Гас, снова записывая. Он был приятно удивлен. Первое занятие – и такие классные ответы. Умные студенты ему достались.

Он запустил нарезку из «Оставьте это Биверу» и долго распространялся о том, как идеализированное изображение семьи помогало снизить тревогу в обществе после Второй мировой и во время Холодной войны, косвенно повествуя о росте пригородных жилых массивов и «бегстве белых»[18] из городских центров.

Все шло хорошо. Гас снова был на коне. Он нащупал твердую почву. Дальше шла очередь семидесятых.

– Перейдем к Арчи Банкеру. В 1971 на экраны выходит ситком «Все в семье». Мы оказываемся в чьей-то гостиной в Квинсе, Нью-Йорк. Белый мужчина с сигарой сидит в мягком кресле с откидной спинкой и плюется расистскими заявлениями. Так?

Пара более продвинутых студентов кивнули. Остальная молодежь, как Гас догадывался, прежде не слыхали об Арчи Банкере.

Показав ролик и объяснив сеттинг сериала, Гас добавил, что по общему представлению это шоу было посвящено смене поколений и связанной с ней напряженностью. Но его идея была также инновационной: вопрос расизма поднимался именно с точки зрения белых граждан, через историю всех подобных Арчи Банкеров, которые чувствовали, что, условно говоря, безнадежно отстали от поезда. Гас рассказал, что позже, в течение семестра, они разберут, как в шестидесятых протест белых против движения за гражданские права предопределил расцвет современного ультраправого экстремизма.

Постепенно подбираясь к более родному телевидению конца двадцатого века, Гас, хлебнув из стаканчика остатки кофе, глянул в свои сумбурные конспекты. Теперь нужно было подвести студентов к временам его собственной молодости – к восьмидесятым.

На экране появились Клифф и Клара Хакстейбл.

Господь. Он что, оставил в лекции упоминание Косби[19]? Вот она, забывчивость. Если бы у него накануне было больше времени, чтобы как полагается просмотреть конспекты, он бы, наверное, убрал Косби. Он поколебался и решил было пропустить часть про Билла Косби – но немедленно отказался от этой идеи. В конце концов, если вымарывать из учебного процесса всех плохих парней, то ему в итоге и преподавать будет нечего, и рассказывать не о ком.

– «Шоу Косби», – начал Гас, стараясь придать своему тону хладнокровия, – шло с восемьдесят четвертого по девяносто второй и во многом сформировало американское представление о крупных городах, показывая с новой точки зрения нью-йоркский Бруклин, а вместе с ним – и другие города Америки как дружественные к семейному укладу. Что еще важнее – американской аудитории впервые представили долго упускаемую из виду чернокожую интеллигентную семью. А также – после Мэри Тайлер Мур – равный брак. Клэр – юрист, а Клифф – более-менее вовлеченный отец и акушер-гинеколог, причем приемный кабинет оборудован у него прямо в подвальном помещении дома.

Хотя большинство студентов, казалось, даже не заметили (или не обратили внимания), как Гас свернул не туда, по аудитории прокатился явный гул неодобрения.

– Я знаю, что вы сейчас думаете, – импровизировал он, подавляя растущий приступ паники. – Косби, каким мы его знаем сегодня, – злодей, а не семьянин и уж тем более не герой. И воспринимать эти реалии довольно сложно, согласен, потому что Косби играл отчасти самого себя.

Факт был в том, что Косби стал культурным символом XX века, первым чернокожим актером, исполнявшим главную мужскую роль в американском телевизионном сериале, «Я – шпион». «Шоу Косби» было новаторским, форматообразующим телепроектом. Но все это не имело значения. В аудитории послышалось тихое перешептывание, которое становилось все громче, будто разгорался сухой хворост. Кто-то тихо застонал. Гас их терял.

Черт. Черт, черт, черт. В последний раз, когда Гас в рамках учебного процесса говорил о Косби, тот считался одним из многих, возможно, плохих людей, которые создавали хорошее искусство. Хотя давние обвинения и слухи циркулировали в закрытых кругах десятилетиями, за годы со времен последних лекций Гаса прошло несколько судебных процессов по обвинениям Косби в сексуальном насилии, ему вынесли приговор, на первой полосе журнала New York вышла статья о его многочисленных обвинительницах, был снят вдумчивый документальный фильм в попытке осмыслить его спорное наследие и преступления, и, конечно, стартовало широкомасштабное движение #MeToo. Билл Косби стал полным изгоем. Гас мог с тем же успехом показать первую сцену «Манхэттена» Вуди Аллена[20].

Какая-то девушка подняла руку, хотя Гас не задавал вопросов. Женщина, мысленно поправился он. Человек (да, так лучше). Может, стоило начать с того, чтобы уточнить у каждого из студентов, какие местоимения использовать в беседе с ними? Даже в рамках лекции? Дурачина Гас. Динозавр ископаемый. Он должен был вести себя грамотно. Ну вот почему он такой идиот, а? Короче, у студентки был хвостик и густая челка, и руку она не просто подняла, а махала ею, как вражеским флагом.

– Профессор Блум?

Гас остановился и вцепился в кафедру.

– Прошу вас. Представьтесь, пожалуйста.

– Сэм. Но это не важно. Косби – серийный насильник. Он изнасиловал несколько сотен женщин. И я не понимаю – как вы можете брать и предоставлять ему информационную платформу?

Гас знал, что студенты этого колледжа отличаются от учащихся Роки-Крик – эти были более осознанными и настороженными, и к тому же привилегированными. О студентах-гуманитариях он также слыхал, что они более политически осведомлены и прогрессивны – и это его радовало. А тут на весь экран растянулся Косби, образцовый семьянин в роскошном свитере, и он взирал на группу с высоты своей преувеличенной проектором фигуры.

Как ученый-феминист и отец, Гас первым был готов осудить Билла Косби за все содеянное. Это же очевидно! Но как можно деконструировать культуру, если не заставлять себя видеть всю ее подноготную? Наверное, ему следовало бы сейчас сменить направление лекции и сосредоточить ее оставшуюся часть на устаревшей, если не сказать – избитой, дискуссии.

По аудитории прокатилось недовольное ворчание.

А ведь этого легко было бы избежать. Если бы накануне у него было время нормально подготовиться, он бы заменил «Шоу Косби» на более нейтральные «Семейные узы», в котором любящий Рейгана Алекс Китон противостоит своим либеральным родителям-хиппи. Но если начистоту – у него имелся кое-какой веский интеллектуальный и академический аргумент в пользу того, чтобы показать группе именно Косби.

Так что Гас внезапно и очень неуклюже уперся в важность именно «Шоу Косби» для его поколения. В его значение для чернокожих буржуа и чернокожих же «крутых». В его влияние на представления о городской жизни. В то, что его собственная супруга стала дизайнером-тире-художником именно благодаря нарядам Дениз Хакстейбл.

– Да кого это волнует? – выкрикнул с задних рядов кто-то из студентов, точно не Сэм – кажется, какой-то парень.

Гас Блум, защитник злодеев? Но он им не был. Он был полной противоположностью этому.

– Вы серьезно? – продолжила Сэм, определенно не собираясь отступать. (Он же вроде не произносил последнюю реплику вслух, нет?) – Это просто идиотское шоу. Ничего страшного, если его больше никто никогда не посмотрит. Лучше бы рассуждали о капитализме.

– Да! – Подхватив идею на лету, просиял Гас, надеясь хотя бы так вернуться к своим теоретическим выкладкам. – Давайте поговорим о капитализме. Пожалуйста. Есть желающие высказаться?

– Профессор Блум, вы что, не понимаете? В этой аудитории есть так называемые выжившие. Во всяком случае, такова статистическая вероятность. А в кампусе хватает хищников. В Ривербурге. – Сэм жестом показала на мир, лежащий за воротами Колледжа. – Вы вообще об этом подумали? Или вам плевать?

Несколько студентов достали телефоны и начали снимать перепалку на видео.

Впервые в жизни Гас вдруг онемел перед целой аудиторией. Это ему-то плевать? На хищников? На проблему зла? Да если бы эта Сэм только знала!

Потерпев поражение, Гас закончил лекцию досрочно. То есть вот в чем его гибель? В нарезке кадров из «Шоу Косби»? Он чувствовал себя гимнастом, соскочившим с бревна при выполнении несложного упражнения, или фигуристом, который упал не при попытке сделать четверной аксель, а на простом тулупе.

Вульф прошагал в небольшой зал на прослушивание к зимней постановке, зная, что события ближайшего часа и десяти минут полностью определят всю его дальнейшую жизнь. Как минимум – ближайшие три года средней школы. Он просто обязан был попасть на сцену – как выяснилось, ученикам обещали участие лишь в весеннем спектакле – и заполучить как можно более крупную роль.

Разномастная толпа юных актерских дарований, демонстрирующая все возможные оттенки волос, кожи, личностей и кроссовок, рассаживалась на первых рядах. У Вульфа от нервов сводило живот, но он все равно в кои-то веки чувствовал, что находится там, где и должен быть. Потому что его окружали дети, которые – вероятно? – не занимались спортом. Ну или хотя бы не были им одержимы. Может, здесь, в этой сомнительной глухомани, он найдет своих? Этого так и не удалось сделать в старой школе, где его, по-дружески или нет, называли Профессором.

Вульф изо всех сил старался оставаться В МОМЕНТЕ. Не фокусировать внимание на страшных событиях вчерашнего дня и той вопиющей глупости, которую он отмочил. (Не считая согласия на переезд в Ривербург.) Но он никак не мог не думать – не фиксироваться – на своем доносе, отправленном через «Не молчи». Он ему обязательно аукнется, это только вопрос времени. Родители и Хейзел рано или поздно все узнают, а с его везением – наверняка в ближайшее время. А когда узнают, они ему… Правда, что именно – он не знал. Он еще ни разу не влетал по-крупному.

Это означало, что Вульф, несмотря на заинтересованность в ребятах из драмкружка и (если уж на чистоту) страх перед ними, не говоря уже о полной панике по поводу грядущих проблем, внутренне уже был на ДИКОМ СТРЕМЕ, когда в комнату вошла Грейси в шортах на лямках, с косичками и полной уверенностью в себе. К его большому удивлению, она непринужденно уселась через два стула от него, и их теперь разделял только ее оранжевый рюкзак. Мучительные спазмы в животе у Вульфа прекратились, зато началось трепыхание, словно в желудке поселились бабочки. Три дня подряд он сидел за обедом с Грейси и ее подругами. Девочки вроде бы не возражали против его присутствия, но он боялся сделать что-то не то и быть изгнанным за стол к задротам или, что еще хуже, остаться обедать в одиночестве. Сидеть с Грейси за одним столом уже было достаточно. И вот теперь еще это.

Вульф велел своему внутреннему тревожному секундомеру заткнуться. Ради прослушивания, ради своего будущего социального положения и эмоционального благополучия он должен перестать думать обо всем сразу. Нервничать нельзя. Он вдохнул и выдохнул – как учили в театральном лагере. (И у психотерапевта.) Придется обратить их – и тревогу, и страх – в свою пользу, без вариантов. Ставки были слишком высоки. Он направит свою нервозность наружу, ВЛОЖИТ ее в прослушивание. Он будет использовать Метод.

На сцену вышел мистер Вудс.

– Добро пожаловать в драмкружок и на прослушивания для зимней постановки «Паутина Шарлотты». Чуть позже мы по очереди зачитаем несколько сцен. А пока давайте познакомимся. Пожалуйста, поднимайтесь ко мне на сцену.

О боже. Вульф закатил глаза. Э. Б. Уайт. Неужели нельзя было выбрать менее «мэнского» автора? Без всех этих разговоров о деревне. Правда, мама говорила, что на написание «Паутины Шарлотты», одной из любимых классических книг Вульфа, Э. Б. Уайта вдохновила именно жизнь в Бруклине, штат Мэн. Он любил оригинальный мультфильм, да и экранизация с Дакотой Фэннинг тоже была неплоха.

Мистер Вудс попросил их сесть в кружок и завел всякие театральные игры, где участники разбивались по парам и один был «зеркалом», а второй в него «смотрелся». Потом они какое-то время изображали сельскохозяйственных животных, а затем начался настоящий «актерский» этап прослушивания. Мистер Вудс попросил Вульфа прочесть целых три разных сцены. Больше, чем остальных. Может, он просто уделал всех на прослушивании? Нет. Фигушки. Он, скорее всего, облажался. Однако на несколько минут Вульф просто отвлекся, отстранился от самого себя, перестал стесняться, перестал волноваться, забыл, что кто-то может посчитать его лузером. Он забыл о себе. И когда водитель позднего автобуса сигналом сообщил о своем скором отправлении, казалось, что на самом деле пролетело всего пару мгновений.

Жизнь – странная штука. Вульф был на тысячу процентов уверен, что ему не понравится новая школа. Но пока, если честно, она даже казалась прикольной? Занятия были легкими, и иногда учитель говорил что-то интересное. По крайней мере, в первую неделю. Вопреки тревогам его матери, по коридорам не бродили хулиганы. Никто не присылал ему непристойных сообщений и не пытался ни на что развести в интернете. И плевать, что учитель естествознания посвятил целый урок правилам безопасного использования микроволновки. Если он захочет что-то узнать – найдет в телефоне.

Мистер Вудс сказал, что список участников будет вывешен следующим утром. Вульф не представлял, как сможет заснуть этой ночью. Может, он даже не станет ложиться.

Но он все-таки поспал. Вероятно, потому что новый психиатр недавно прописал ему ночное лекарство от СДВГ, чтобы справиться с хронической бессонницей. Тем не менее, он проснулся к пяти утра – еще до восхода солнца и до пробуждения отца (которого он тут же растолкал и попросил завтрак). Вульф готовился к плохим новостям, настраивался на унижение и последующую депрессию, которые обязательно начнутся, если он не получит роль.

Список актеров был вывешен до того, как Вульф добрался до класса. Он увидел толпу ребят из драмкружка у доски объявлений рядом с репетиционным залом; они высматривали свои имена, и он побежал к ним. Но как… Вот оно! Его имя стояло первым в списке. УИЛБУР… Вульф Блум. Он получил роль. ОН ПОЛУЧИЛ РОЛЬ! Это было лучшее событие с момента переезда. Да фиг там: это был лучший день в его жизни.

Кому какое дело, что свою первую главную роль он сыграет в костюме поросенка?

– Эй, Вульф, поздравляю, – сказала девушка на полголовы выше его. – Ты потрясающе выступил на прослушиваниях.

Вульф проигнорировал ее и уставился на список актеров – еще раз убедиться, что это не сон. И тут он заметил, что сразу под его именем значится Грейси. Она играла Шарлотту. Его подругу. Это сон или как? И тут кто-то легонько тронул его за плечо.

– Вульф! – сказала Грейси. – Ты – Уилбур!

– А ты – Шарлотта, – ответил Вульф.

Шок Вульфа мгновенно сменился бурной эйфорией. То ли утренние таблетки начали действовать, то ли сказалось прикосновение Грейси.

– Надо репетировать, – сказала Грейси. – Дай мне телефон, я забью тебе свой номер.

Нет, ему не привиделось. Жизнь Вульфа действительно изменилась. На него показывали пальцем – но в хорошем смысле! Как в одном дурацком фильме о спортсменах, когда футболиста поднимали на плечи товарищи по команде.

Вульф спокойно провел весь школьный день. Когда уроки закончились, он проигнорировал просьбу ждать автобус и направился прямо к доске объявлений возле драмкружка, чтобы в четвертый раз перепроверить список актеров.

Список висел на месте, только один уголок оторвался. Вульф встал на цыпочки и коснулся его – на удачу. Он почувствовал сильное желание поцеловать палец, как делала ривербургская раби с Торой и талитом. Его имя было написано сверху, отчетливо, как газетный заголовок. Он действительно Уилбур. Вульф – Уилбур. Невероятно. Он не мог дождаться, когда вернется домой и расскажет об этом родителям. И Хейзел тоже. (Если ей еще не плевать на его новости.)

– Эй, дружище! На автобус! – крикнул кто-то из-за спины. Видимо, учитель беспокоился, что мальчик стоял не в той части холла.

– Иду! – ответил Вульф, замешкавшись на секунду и снова проведя пальцем по списку актеров.

Вот она. Внизу, прямо под его именем. Шарлотта… Грейс Уайт. Надо же!

Так, стоп.

Грейси Уайт?!

УАЙТ? Разве директора Хейзел зовут не Ричард Уайт? Нет, он, должно быть, что-то перепутал. Но он точно запомнил имя. Потому что оно было до смешного ироничным – директор одной из самых «белых» школ в самом «белом» штате! В самом белом штате! – и по фамилии Уайт[21]. В школе в Нью-Йорке у директора тоже была говорящая фамилия – Гудмен[22], прямо описательная.

Вульф вспомнил: это называется «аптроним».

Может, в городе есть еще несколько семей Уайт? Или Грейси, например, дальняя родственница директора? Вульф не знал, чем занимается ее отец. Дети обычно о таком не говорили. Наверное, это была совсем другая семья. Уайт – очень популярная фамилия. Даже Э. Б. Уайта звали Уайт!

Вульф плохо разбирался в именах. Или в лицах. Ему бы и в голову не пришло, что тот пожилой мужчина, которого он видел с Грейси у бассейна и который иногда говорил с его сестрой, – это директор школы.

Чего не знаешь, то не навредит, верно? Вульф решил не задавать лишних вопросов и вести себя как можно более невинно. Ему и так уже до черта везло. Самое лучшее, на что он, как и Уилбур, мог надеяться – это обзавестись настоящим другом. Он точно не собирался рисковать и все портить излишним любопытством.

По пути домой, в автобусе, Вульф убеждал себя, что ошибается насчет Грейси. Не могла она быть родственницей директора. Ну какова вероятность? Ривербург хоть и маленький городок, но не настолько же. Пока автобус петлял по улицам, Вульф погуглил и с облегчением узнал, что фамилия Уайт – одна из самых распространенных в штате Мэн.

Автобус свернул на Пайн-стрит, и мальчик уже направился к дому, но заметил на земле что-то странное: пакет с камешками и потрепанную бумажку. Что-то типа послания в бутылке? Только вместо бутылки – пластиковый пакетик, такой, в котором он носил зажим для носа и платки. Может, это что-то интересное. Какая-то загадка? Часть охоты за сокровищами или игры с дополненной реальностью? Или что-то плохое – наркотики, например? Неужели дилеры так и подсаживают детей – подкинув пробную дозу? Вульф открыл грязный пакет и достал записку.

Он оглядел улицу, пытаясь найти того, кто это подбросил, какого-то злодея, но увидел только старушку-соседку через дорогу – она читала на закрытой веранде.

БОЖЕБОЖЕБОЖЕБОЖЕ

Мать его убьет.

Вульф, может, был идиотом, но не дураком. Не обязательно быть нейрохирургом, чтобы сложить два и два. Он «не смолчал» и буквально за пару кликов разрушил жизнь своей семье. Ну, урок он усвоил – больше НИКАКИХ доносов. Потому что, если рассказывать – станет только хуже. Самое умное – ничего не делать. Не задавать вопросов. Не знать больше, чем нужно – ни о том, откуда взялся пакет с камнями, ни о фамилии Грейси, вообще ни о чем. Во всем был виноват Вульф. И это останется его секретом.

Вульф сунул гневную записку в рюкзак вместе с камнями и поклялся не говорить родителям. Он избавится от улик, спрячет их в подвале или на чердаке, может, в шкафу и в глубине подсознания – и будет молчать.

Пока мама вела машину вниз по склону от Колледжа к школе, Хейзел не проронила ни слова. Она пребывала в эмоциональном оцепенении, где-то между шоком и неверием. Это была та самая хрестоматийная стадия отрицания? Или диссоциация? Хейзел предпочла думать об этом как о «защите от чувств», как о способе уберечь себя. Она не позволит этому гаду разрушить ее жизнь. Она сделает вид, что всего этого кошмара не было и станет двигаться дальше.

Ее будущее не развалится только потому, что какой-то мужик предложил ей заняться сексом. Подобное каждый день происходит со множеством девушек. В ее случае это был средних лет тип, да еще и директор. Ну и что? Она не собирается ни анализировать, ни переживать эту «травму», которую якобы получила за полчаса, проведенных в кабинете одного извращенца. Потому что лучший способ избавиться от груза пережитого – вообще забыть и не думать о нем. Ей не нужен психотерапевт. Не нужен новый колледж или школа. Она В ПОРЯДКЕ. Она поднимет голову, войдет в свой класс и будет учиться, чтобы окончить семестр на отлично.

Хейзел составила себе план: фигачить до конца учебного года и убраться из гребаного Мэна. Она собиралась не высовываться и сосредоточиться на учебе и оценках, не привлекая к себе лишнего внимания. Поддерживать вежливые отношения с учителями. Все пережить, побыстрее забыть и, возможно, с кем-нибудь подружиться. Она собиралась все переосмыслить, отключиться от внешнего мира. Работать над поступлением в колледж. Главное – пережить этот трудный период. И через год она забудет Ривербург. И этого типа.

Учебный день – второй после того инцидента с директором – прошел почти беспроблемно. Она опоздала, но в свое оправдание предоставила завучу по воспитательной работе записку от родителей. Никто в школе вроде бы ничего не знал или просто не обращал внимания на Хейзел, которая переходила из класса в класс или бродила по школьным коридорам, или заходила в туалет, где вечно не было туалетной бумаги. Хейзел решила просто жить в этом пузыре изоляции все сто семьдесят девять дней до конца учебного года.

Первый отшельнический шаг – отказаться от социальной жизни – будет несложным. На данный момент друзей в городе у нее не было вовсе, и она не представляла, как заводить новые знакомства, поскольку ее одноклассники, скорее всего, знали друг друга с пеленок. Теоретически ей хотелось, чтобы у нее в Ривербурге были друзья, – но она не представляла, как хоть с кем-то заговорить. В Бруклине ее ждала Луна (подруга детства, какое счастье), и так будет всегда. Но найти новых – настоящих – друзей в выпускном классе в этом полностью чужом для нее месте? Это было примерно так же вероятно, как перспектива стать знаменитой писательницей.

Не особо помогал и тот факт, что летом Хейзел практически отказалась от телефона и поудаляла свои аккаунты в соцсетях. Не потому, что считала технологию чем-то выше, а потому, что телефон стал следить за каждым ее шагом и превратился в источник бесконечного недовольства. Был ли смысл в том, чтобы наблюдать за отголосками своей прежней жизни в большом городе или страстно пытаться создать здесь новую, временную? Постоянно держать в руке телефон с кучей приложений было похоже на то, как человек с расстройством пищевого поведения целый день стоит на весах или как наркоман носит с собой наркотики.

Хейзел, конечно, еще не стала одной из настоящих подростков-луддитов с «раскладушкой» вместо смартфона, сидящих с книжным клубом в лесу, но уже старалась избегать определенных заманух и уголков интернета, как чумы. Инстаграм[23] был похож на каталог товаров, Твиттер – на новостной канал безумца, Тикток – на убийцу внимания. Снэпчат походил на шпионское приложение с фотофиксацией, где девочки создавали фальшивые аккаунты и травили друг дружку за недостаток или переизбыток сексуальной активности. Соцсети ее бывших одноклассников из «Школы будущего» находились на разных уровнях по шкале кринжа – от легкой нелепицы до ужасающего стыда. А теперь, когда она вышла из игры, одиночество жрало ее не по-детски.

Ну вот была у нее подружка. Хотя как «подружка» – скорее, знакомая. (Они не общались с тех пор, как Хейзел переехала в Мэн.) В реальной жизни Майя была реально крутой: умной, общественно сознательной, спортом занималась. Харизматичная, смешная девчонка – и очень симпатичная к тому же. Но ее внешность являлась далеко не первым пунктом в списке того, в чем Майя была крута. Это понимали все, кто ее знал. Тогда почему аккаунт Майи в Инстаграме[24] представлял собой нескончаемый поток ее фото в кроп-топе, селфи в зеркале, полураздетой Майи с прямым светом и кучей фильтров? И комментарии – от них Хейзел буквально хотелось уйти в монастырь. Потому что 100 процентов комментариев говорили, насколько Майя желанна и вообще огонь. Крутая, горячая, бомба, пушка, красотка, ты лучшая из лучших. Фу. Хейзел решила, что она не для того живет на этом свете, чтобы ежедневно производить бесплатные рулоны фотообоев для любителей горячих девочек.

В начале лета Хейзел договорилась с родителями: если она продолжит держаться подальше от социальных сетей и поможет присматривать за Вульфом, они купят ей любые книги, какие она захочет, в независимом книжном магазине – в любой момент. Кроме того, ей выделялся скромный ежемесячный бюджет на походы по барахолкам. Она не злоупотребляла этим договором. Она не была монстром. Ходила в библиотеку. Но если ей очень чего-то хотелось, она просила – и родители давали.

С тех пор как она научилась читать, книги стали для нее важной частью жизни. Она была той самой странной второклассницей, которую отправляли в отдел для пятого класса за «подходящей» книгой. Не только потому, что чтение было побегом от реальности (хотя она всегда была рада сделать перерыв от своих тревог и забот, связанных с тем, чтобы быть Хейзел Гринберг Блум). Со временем другие дети догоняли ее по уровню чтения, и она подстраивалась под их социальные нормы. Но, несмотря на друзей, кружки после школы, сидение допоздна над задачами, эссе и докладами она все равно находила время для чтения. Не потому, что была святошей или гением. Нет. Просто мир хорошей книги казался более реальным, чем ее «реальная» жизнь. Более сложным, объемным, как будто в нем заключался особый смысл. Как будто он что-то значил. И это было больше, чем девяносто пять процентов ее фактического существования.

Наступил четверг – третий день школы.

Старшая школа Ривербурга находилась на Бруклин-авеню – эту иронию, как была уверена Хейзел, понимала только она одна из примерно пятитысячной толпы учеников. Как дети, которым дали имя Бруклин, но ни разу не свозили в Нью-Йорк. Низкое здание школы располагалось менее чем в миле от их дома – пятнадцать минут пешком или три минуты на машине от Пайн-стрит, а для Хейзел – быстрая поездка на велосипеде. Маршрут был в основном ровным, кроме крутого подъема в конце. К вершине Хейзел уже обливалась потом.

Едва она вошла в здание через двустворчатые двери, как ее накрыл приступ паранойи. Ее не покидало ощущение, что все вокруг на нее поглядывают, причем не особо стесняясь. Не было ли это связано с провальной лекцией ее отца про Косби, о которой он рассказывал семье за ужином? Впрочем, Хейзел сомневалась, что ученики старшей школы Ривербурга следят за новостями Колледжа, или интересуются ее отцом, и тем более – Биллом Косби. Может, дело в том, что она новенькая? Загадочная ученица, которую перевели из другой школы, – это же вечное киношное клише. Или все потому, что она из Нью-Йорка? Но нет – с каждым днем она становилась на день менее чужой. Так какие еще варианты, кроме очевидного?

Успокойся, сказала она себе.

На перемене Хейзел сверилась с расписанием. Здание было гораздо больше, чем ее предыдущая школа, хотя учеников туда ходило меньше. Она немного заблудилась, шла по пустому коридору, пытаясь найти научное крыло, опаздывала, стараясь сориентироваться в незнакомых коридорах, – и вдруг увидела его.

Уайт. Он шел по коридору так, будто одновременно был мэром, всеми любимым учителем и лучшим в мире папочкой. Все происходило как при замедленной съемке, будто ее сносило на шоссе во время снежной бури, и она упорно съезжала к разделительной полосе.

Он заметил ее. Она заметила, что он заметил ее. И невольно остановилась на месте. Она не могла идти. Не могла говорить. Не могла даже думать. Хейзел хотелось закричать, позвать на помощь или выбежать из здания – но все эти варианты казались невозможными, поскольку сейчас ее эмоциональный паралич превратился в физический.

– Хейзел, – сказал директор, кивнув в ее сторону и шагая дальше, словно между ними ничего не произошло. Как будто то, что он сказал и сделал с ней в своем кабинете, было пустяком, как будто она сама – пустяк, как будто не было ничего необычного, в чем стоило бы признаться или покаяться. Как будто он простой директор, она – новенькая, и ей должно льстить, что он знает ее имя.

Для Уайта она – ничто. Наверняка он уже нашел другую девочку на ее место.

Хейзел уставилась в пустоту лежащего перед ней длинного коридора. А потом, ощущая себя никчемной трусихой, продолжила путь в класс.

Хейзел была не из тех, кто пропускает занятия без уважительной причины вроде подъема температуры. Утром в пятницу, в четвертый учебный день, она ехала на велосипеде к школе. На раме, в держателе для воды, торчал термос с холодным кофе, а в кармане лежала половина плитки темного шоколада. Ей более-менее удалось собраться в кучу – во всяком случае, хотя бы попытаться. Она надела высокие армейские ботинки, обрезанные джинсовые шорты, простую белую футболку и повязала вокруг талии рубашку, хотя на улице было плюс двадцать пять. Оставался всего день до выходных.

Хейзел терпела долгие минуты и еще более долгие уроки (а также не менее долгие спазмы в животе – беда не приходит одна, как обычно). Никто с ней особо не разговаривал. Да и она ни с кем не общалась. Таким образом Хейзел решила отделаться от своей сомнительной привычки проявлять чрезмерную активность в классе. На уроке экологии учитель объявил, что первое занятие клуба дикой природы отменилось, поскольку куратор, мистер Уайт, «заболел». Это было хорошо? Или плохо? Хейзел попыталась проанализировать ситуацию, и она явно не казалась штатной. Он – директор, а учебный год только четыре дня как начался.

Она кое-как высидела лекцию о том, насколько глобальное потепление грозится крушением всей планеты и почему Мэн – идеальное место, чтобы провести там последние времена (чем она явно и занималась), а потом вышла из класса и отправилась пережидать окно в расписании.

Дожить до конца дня не представлялось возможным. Но и пропустить последний урок она тоже не могла. Внезапно хлынул проливной дождь. Хейзел прикидывала, не отправиться ли домой к маме, или пойти в медпункт попросить таблетку от головной боли и вздремнуть, или написать папе, чтобы он позвонил в ту школу-интернат. Вместо этого она ближайшие сорок с лишним минут торчала в медиацентре, забившись в угол под кондиционером, – читала книжку, молча заливаясь слезами и заталкивая в рот кусочки шоколада.

Вот-вот должен был прозвенеть звонок, и вдруг к ней подошла какая-то девушка, проигнорировав невидимую границу с подразумевающейся табличкой «Силовое поле! Проход запрещен!»

– Мы с тобой вместе ходим на английский. И на статистику. Меня зовут Эйприл. У тебя… все в порядке? – Ростом девушка была ниже Хейзел, носила прикольные темные очки, а на плече у нее болтался рюкзак со множеством термонаклеек, пуговиц и булавок.

– А что? В смысле – ну да, в порядке. Абсолютно, – ответила Хейзел, вытирая щеки.

– Уверена? Я к тебе в душу не лезу, ничего такого, но… Я тебя видела на днях. В туалете, кажется. После того, как Уайт тебя вызвал.

– Так, и? – сказала Хейзел, собирая вещи и взглянув на часы. Теперь за ней еще и в туалете подсматривают. Отлично. Вот вам и маленький городок.

– Хейзел, – продолжила Эйприл. – Если вдруг захочешь поговорить – знай, ты не одна такая. Он конченый.

– В класс пора, – сказала Хейзел. Она толком не понимала, как реагировать на участие Эйприл. Да уж, Уайт определенно конченый. И Эйприл вроде казалась приятной – как будто вокруг нее витал энергичный шар света. Конечно, Хейзел не помешал бы друг в Ривербурге. Но записаться в клуб жертв Дика Уайта – нет уж, не так она себе представляла нормальное времяпровождение.

Едва они с Эйприл переступили порог, как в классе литературы стих гомон и в помещении повисла драматическая тишина. На парте капитана группы дебатов Алекса Эндрюса лежала развернутая газета Riverburg Record, местное ежедневное издание, посвященное быту Мэна и его обитателей, а вокруг парты толпилось с полдюжины учеников вместе с мистером Миллером.

Хейзел увидела газету и сразу все поняла. Похоже, история всплыла на поверхность.

– Хейзел. Привет, – выдавил Алекс. Откуда он вообще знает, как ее зовут? (Его имя она знала, потому что еще летом изучила список активистов и отличников.)

Видимо, Алекс все-таки был в курсе, что Уайт к ней подкатывал. И что она на него нажаловалась. Она отчасти ожидала подобного и потому заранее приготовилась к неоднозначным взглядам и перешептываниям за спиной, поскольку весь класс видел, как она идет в директорский кабинет. Но статья в газете – это в сто раз хуже. Президент Хилл обещала защищать ее анонимность, хотя бы по мере возможности. Было такое? Хейзел и не надеялась, что эта анонимность продержится долго, но семьдесят два часа – это все-таки как-то маловато. Или она просто параноит? Миллер вернулся за свой стол, прокашлялся и приготовился говорить. Хейзел оцепенела – во второй раз за два дня.

Кто-то аккуратно потянул ее за рубашку – это была Эйприл, она все еще стояла рядом. И как бы Хейзел ни хотелось просто рухнуть в объятия этой незнакомой девчонки или взять ее за руку и смотаться отсюда куда подальше, она просто отмахнулась от нее.

Вот что теперь делать?

Одно было ясно: она не намерена спокойно сидеть и слушать, пока остальные анализируют статью, как будто это предмет обсуждения на уроке литературы. И также она не собирается дожидаться, пока остальные ученики ее идентифицируют. Или, например, забьют камнями на центральной площади.

Она прилежно училась в девятом классе. Она читала «Лотерею»[25]. Она сейчас казалась себе Эстер Принн из романа Натаниэля Готорна[26] с вышитой алой буквой «А» на груди. И она больше не могла этого выносить. Да, она рискнет получить от мистера Миллера выговор за прогул. Выбегая из класса и уговаривая себя не смотреть, Хейзел все же мельком глянула на газетный заголовок: Полиция и школьный совет расследуют действия директора старшей школы Ривербурга.

Дождь перестал, снова выглянуло солнце. Нет уж, читать саму статью она не станет ни в коем случае. Надо убираться отсюда. Прочь из класса, из школы, из города. Хейзел выкатила велосипед и поехала. Она промчалась мимо речушки с утками, мимо Колледжа и двинулась дальше по проселочной дороге, мимо стоящих на приличном расстоянии друг от друга домов.

Она остановилась попить, но бутылка была пуста. Собралась было достать телефон и прочитать ту статью, но села обратно в седло. В голове царил бардак, однако ноги вполне могли крутить педали. Ее одежда испачкалась. Хейзел проехала какую-то ферму, потом еще одну. Приблизившись к третьей ферме и увидев присобаченный к амбару транспарант с написанным от руки бредовым политическим посланием, она осознала очевидное: идти было некуда. Некуда! Все, положение безвыходное. Она – городская девчонка без водительских прав (не говоря уж о машине).

И вот тут она разозлилась. Вот тут ей захотелось его убить. Ну ладно, не убить. Хейзел необходимо было что-то предпринять – хоть что-нибудь. Действовать. Свергнуть Уайта. Но она слишком боялась последствий. Допустим, дело пойдет дальше – и что, в таком случае, маячит впереди? Полиция? Парочка детективов-грубиянов из Мэна? Прокурор прямиком из Портленда? Судебное разбирательство в выпускном классе? Уайт в наручниках? Свидетельские показания? Неизбежная ответная реакция? Миллионы осатаневших мальчиков с Реддита вроде Алекса Эндрюса? Все это казалось гораздо ужаснее, чем возможная альтернатива: молчать. Ничего не делать.

На краю города она затормозила, развернулась и уронила велосипед на землю.

Безнадежно. Она – безнадежна. Выхода нет. Можно было хоть целый год ехать на велосипеде, и это ничего не изменило бы.

Вся грязная и умирающая от жажды, она была готова разреветься и позвонить родителям, чтобы они ее забрали. Она бы так и сделала, если бы не так сильно их ненавидела. За то, что убедили ее, что переезд в последний учебный год – это отнюдь не самое худшее, что ей предлагали в жизни.

Хейзел сожалела буквально обо всем, что с ней произошло, – о каждом решении, которое она приняла, о каждом долбаном слове, вылетевшем из ее рта с того самого дня, когда они только въехали в этот долбаный штат. Она грызла и себя, конечно, но в основном винила во всем родителей. Это они накосячили.

Если бы только Хейзел могла изменить тот ужасный первый день. Отчасти ей хотелось, чтобы она переступила через себя, просто сказала «да» и, например, сделала бы ему минет или что-то типа того, и вся эта хрень бы с ней не произошла. Может, согласиться было бы проще? Но это же чушь собачья. И как только она подумала об этом, ей захотелось блевать. Она не собиралась терять девственность – ни оральную, ни какую-либо другую – со школьным директором. Так что она должна была сделать? Сказать «нет», но оставить все в секрете. Она бы отдала что угодно, лишь бы отменить свое решение. Лишь бы другие люди ничего не знали. Потому что в классе перед уроком литературы Хейзел ясно ощутила: они знают, что газетная статья – о ней. Вспоминая относительно адекватную, амбициозную девочку, которой она была всего пару недель назад у бассейна, когда беседовала с Уайтом о книгах и верила, что ему небезразлично ее мнение, – и свою мечту стать писательницей – Хейзел почувствовала, что часть ее умерла.

Когда Хейзел наконец вернулась домой, все члены ее бесячей семьи сидели на крыльце, уткнувшись в свои гаджеты. Что, возможно, доказывало искренность их заботы, потому что впервые в жизни все одновременно читали одну и ту же статью.

– Ты уже видела? – спросил Вульф.

– А сам как думаешь? – сказала Хейзел.

– Где ты была? – забеспокоилась мама, осматривая ее грязные руки и ноги. – Что с тобой случилось? Все хорошо? Куда ты пропала? Почему не отвечала на мои сообщения?

– Там твоего имени не указали, – сказал Вульф. – И вообще о тебе ни слова.

– Это не важно, – сказала Хейзел. – С тем же успехом могли бы и написать. Люди все равно догадаются.

– С чего ты взяла? – спросил ее папа.

– Просто чувствую.

– Ты бы прочитала, – посоветовал Вульф.

– Это не обязательно, – сказала мама.

– Прочитай, – настаивал Вульф. – Конечно, нужно прочитать.

– Дай сюда, – сказала Хейзел, отнимая у брата телефон.

– Не закрывай страницу, – предупредил Вульф. – У меня остался бесплатный доступ всего к двум новостям до конца месяца. Там есть статья и о папе.

– Серьезно? – удивилась Хейзел, прокручивая страницу. – Из-за Косби?

– Его увольняют, – сказал Вульф.

– Папу не уволят, – вставила Клэр.

– Кстати, – сообщил Вульф, заглядывая через плечо сестре и наматывая на палец прядь ее влажных от пота волос, – я получил главную роль в школьном спектакле.

Стояло утро субботы, Клэр скучала по Нью-Йорку. Гас затерялся где-то в огромном доме и работал. Дети еще спали. Ей бы стоило заняться чем-нибудь полезным: как следует отдраить ванную комнату наверху, загрузить одну из десяти миллионов необходимых стирок, привести в порядок кухню, высадить в саду осенние растения или хотя бы сделать зарядку. Или найти нормальную работу. Хоть какую-то, чтобы перестать непрерывно скупать онлайн разное винтажное барахло. Но ее потребность найти источник вдохновения, выискивать и собирать, выдумывать и создавать наряды, одевать людей казалась таким же природным, необходимым и инстинктивным стремлением, как потребность Пикла рыть в саду ямы и совать туда морду. Особенно это желание усиливалось в состоянии стресса. Шопинг, как рассуждала Клэр, считался также исследовательской работой и развитием, и являлся первым шагом к созданию собственной линейки одежды. Хотя, конечно, в сложившейся вокруг Хейзел ситуации заниматься разработкой дизайна, производством и продвижением, допустим, термобелья по индивидуальным меркам или практичных джинсов было объективно легкомысленным решением, с какого бока ни глянь. А еще ее тревожила мысль, что ничего достаточно крутого она в любом случае не сделает. Что она не настолько хороша в своем деле. И что лучше бы ей заняться исследованием рынка юридических услуг.

После того, как у Хейзел и Гаса первая неделя учебы обернулась катастрофой, Клэр накрыло тревогой. Ей ни в коем случае не стоило бросать терапию, но у Миранды Сильверман не было лицензии на консультирование в штате Мэн, а Клэр не могла даже и подумать о том, чтобы рассказать историю своей дисфункциональной семьи постороннему человеку. Ее вырастил отец, временами нагонявший настоящий ужас, и мать, которая ни разу не встала на защиту дочери. Когда она познакомилась с Гасом, контакты с родителями были разорваны. Но ведь она уже слишком взрослая, чтобы цепляться за свое детство, не так ли?

А какой у нее был выбор? Ей и жить-то осталось недолго. Если уж надо зацикливаться на детстве, то пусть это будет детство Хейзел. Но Хейзел вроде бы держала все под контролем. Если кому и нужно было собраться, так это самой Клэр.

И соберется, пообещала она себе. Клэр закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании, мысленно вознесла утренние благодарности за здравие (по порядку: свое собственное, своих детей, мужа и Пикла) и сказала себе, что ее семья в безопасности. Хейзел несгибаемая. Гас со всем разберется. А Вульф получил главную роль в школьном спектакле! Вот оно. Клэр пора было перестать застревать на проблемах и начать ценить простые радости жизни. Она находилась в Мэне и сидела за столом, попивая кофе из любимой чашки, сделанной Рамоной. Клэр сосредоточилась на ощущениях: доски пола под ногами, мягкое шуршание кардигана из мериносовой шерсти, приятное касание хлопка бельевого комплекта из трусов-шортиков и лифчика, сшитого на хорошей орегонской фабрике, которые сейчас охватывали выпуклости ее тела под домашними штанами. Лучше пить кофе на улице, пока тепло, подумала она.

С этой мыслью Клэр прямо босиком вышла на крыльцо с кружкой Рамоны в руке и с удивлением обнаружила, что к дому от подъездной дорожки направляется незнакомая блондинка в длинной футболке и легинсах, прерывая взмахом руки ее импровизированную медитацию.

– Надеюсь, я вам не помешала? Все хочу заскочить поздороваться с тех пор, как вы въехали. Но лето как-то молниеносно пронеслось, – сказала женщина. – Я Полли. Преподаю рисование у Вульфа. А мой муж, Люк, ведет экономику в Колледже. Он знаком с Гасом.

Летом Клэр встречала Полли в городе – то в продуктовом, то в магазине тканей и однажды в библиотеке, куда ходил Вульф. А Гас упоминал этого супруга-экономиста.

– Я живу тут рядом. Точнее, за углом.

– О, здравствуйте. Очень любезно с вашей стороны. Заходите, – сказала Клэр, жестом приглашая гостью в кухню. Ее не раз тянуло устроить что-то типа званого обеда в честь переезда или вечеринку для соседей в формате «каждый со своим». – Кофе хотите? – Зря, подумала Клэр, она не надела сегодня штаны поприличнее. Или даже юбку.

– С удовольствием бы, но в другой раз. Сейчас у меня к вам разговор. Думаю, это можно и на крыльце обсудить. Тема не для детских ушей.

– Вульф что-то вытворил?

– Ничего подобного. Вульф – невероятный мальчишка. Такой умница. Я и подумать не могла, что шестиклассник знает о периоде абстрактного экспрессионизма в творчестве Роя Лихтенштейна. Ну, вы понимаете.

– Да, он у нас эрудит, – согласилась Клэр. – Зато шнурки не умеет завязывать.

– В общем, мне нужно было зайти к вам раньше. Я вообще собиралась занести вам цветов из нашего сада и пригласить в книжный клуб. Но что уж. Короче, тут у вас кое-что неприятное перед домом. Извините, что пришла с таким сообщением, но это ужасно, если честно. Я вела своих мальчиков на утреннюю тренировку по футболу и заметила это безобразие. Оставила их в зале и сразу вернулась. Пойдемте, покажу.

Клэр сунула ноги в сандалии и пошла за Полли по тропинке, ведущей через лужайку к тротуару Пайн-стрит, на который выходила их передняя дверь.

Слово было намалевано красной краской из баллончика прямо на тротуаре перед дверью.

Клэр замерла и выпустила из рук чашку, и та разлетелась на дюжину желто-оранжевых глиняных осколков.

Гас в кухне готовил завтрак. Вульф уже проснулся и теперь играл в игру на телефоне, сидя за столом в одной пижаме.

– Ты в курсе, что Джери Сайнфелд[27] называет ютуб «свалкой контента»? – сообщил Вульф матери вместо утреннего приветствия, не отрывая взгляда от экрана.

– Гас, срочно идем со мной. – Она двинулась к боковой двери.

– Можешь подождать? Я готовлю Вульфу яйца.

– Могу, разумеется.

– Я сейчас, минутку. Вот, – сказал он, выкладывая на тарелку омлет и подавая Вульфу, который принялся есть прямо руками.

Клэр вывела мужа на крыльцо и закрыла дверь.

– Только спокойно, хорошо?

– А что за драматичный тон? – спросил Гас.

– И детям ничего не говори.

– О чем? Что случилось?

– Случилось преступление на почве ненависти. На дорожке, прямо перед домом.

Гас скептически скривился и проследовал за женой через лужайку.

– Смотри, – велела она.

– Господь. – Когда Гас напряженно задумывался или испытывал стресс, у него на лбу проступали глубокие морщины. – Так. Так. Нужно кому-то позвонить. Нужно написать Николь.

– Хватит с нас Николь. Принеси лучше все, чем это можно оттереть. И побыстрее можешь? Пока дети сюда не пришли? – сказала Клэр.

– Наверное, лучше это не трогать, – предложил Гас.

– Почему?

– Потому что это будет сокрытие улик.

– Улик? А ты подумал о Хейзел? О Вульфе? Я думаю, им не нужно об этом знать, согласен?

Гас сел на ступени перед дверью, снял очки и потер глаза.

– Я с понедельника не спал. Я все время думаю о Уайте. И о том, что меня уволят.

– Ты можешь сосредоточиться? Кто-то написал «шлюха» у нас под дверью!

– Мне эта неделя будет сниться в кошмарах до конца жизни, – сказал Гас.

Клэр послюнявила палец и потерла ШЛЮХУ.

– Слюной тут не обойдешься, – заметил Гас. – Нужно звонить в полицию.

– Это просто краска, – ответила Клэр. – Это не бомба. И в полицию мы звонить не будем.

– Почему не будем-то? Ты же сама сказала – это преступление на почве ненависти.

– Именно: преступление на почве ненависти. Я этого не отрицаю. Но я не хочу, чтобы кто-то из детей о нем узнал.

– Дети у нас умные, – сказал Гас. – И сами узнают рано или поздно.

– Я виновата, – выдохнула Клэр. – Не нужно было сюда перебираться. Не надо было уезжать из Бруклина. Поверить не могу, что ты позволил мне купить дом. Поверить не могу, что я позволила тебе бросить штатную работу в Нью-Йорке.

– Не то чтобы в Нью-Йорке, – вставил Гас. – На Лонг-Айленде.

– Значит, надо было переезжать туда, раз нам так сильно хотелось купить дом. – У нее в голове не укладывалось, что Мэн заставил ее тосковать по Лонг-Айленду. – Поздно. Возвращаться нет смысла.

– Нет, не поздно. Не говори так. Нам надо валить из этого штата. – Клэр резко развернулась. – И вообще из страны! Давай уедем в Канаду? Я хочу жить в Монреале. А ты попытаешься устроиться в университет Макгилла? Я серьезно.

Гас не отвечал, только таращился в экран телефона. Видимо, читал петицию. Он истерически выискивал всех подписантов с тех пор, как пара сотрудников факультета присоединились к этим повстанцам.

– Ты не знаешь французского. И дети тоже.

– Мы выучим.

– Мы не поедем в Монреаль, – отрезал Гас. Одно дело – выражать недовольство Ривербургом и Колледжем, и совсем другое – разорвать контракт и продать дом, документы на который они только-только получили. – Мы никуда не переезжаем. Мы только обустроились. И ты, видимо, права – от петиции останется один пшик.

– Забудь ты про Косби, – сказала Клэр. – Я сейчас не о петиции. Я говорю про Хейзел и Уайта. Вот о чем я говорю, – указала она на асфальт. – Как мы можем здесь оставаться?

– Профессуру нельзя вот так взять и бросить. Да меня больше ни в один вуз не возьмут. И нет, я не могу устроиться на несуществующую работу в Макгилл. Это не так работает. И мы не позволим какому-то невменяемому придурку диктовать нам, как жить. Иначе какой пример мы подадим детям?

– Ты сейчас серьезно?

– И это просто надпись, хоть и ужасная. Наверное, постарались какие-нибудь пьяные подростки, защищающие честь своего директора или вроде того. Сомневаюсь, что Ричард Уайт лично пришел и изгадил краской тротуар. Давай-ка рассуждать перспективно, а? Вандализм – это мелкое правонарушение. Никого не убили. Нас даже не ограбили. Можно побеседовать с администрацией школы и договориться, чтобы Хейзел больше никогда с ним не пересекалась. У нас все в порядке.

С дерева спорхнула синешейка и уселась на ступеньке рядом с ним.

– У Хейзел все в порядке, – повторил Гас, будто от этого повторения сказанное становилось правдой. – И тебе же нравится этот дом. Мы так здорово провели лето. Разве нет?

Здорово, да. Катались на лодке от пристани Колледжа. Ели кукурузу, персики и свежие помидоры.

– У Хейзел не все в порядке. Она с этими подростками в одну школу ходит. А этот мужик – ее директор. Можно мы теперь разберемся с дорожкой, пока Хейзел и Вульф не увидели?

– Все-таки стоило бы сообщить властям.

– Я тебя не понимаю. Ты хочешь остаться здесь, но при этом сообщить властям?

– Да! Потому что я хочу все уладить!

– Когда мы о чем-то сообщаем, становится только хуже. Что случилось, когда ты доложил Николь Хилл? Два дня прошло – и вот уже история Хейзел красуется в газете. Нет уж. Кто бы это ни сделал, я не позволю ему раздувать все до циклопических масштабов. Обойдется. Я хочу, чтобы Хейзел нормально провела выходные. Чтобы у нее была нормальная жизнь.

– Вряд ли люди знают, что в газете написали именно о Хейзел.

– Ты на асфальт смотрел? – спросила Клэр. – Все они прекрасно знают.

– Ладно, – сдался Гас, у которого уже не осталось сил спорить. – Как скажешь.

– Единственный способ заставить меня подумать насчет того, чтобы остаться, – это дать мне убрать эту писанину, – сказала Клэр. И она не шутила.

– Хорошо.

– И пообещай, что не будешь звонить в полицию.

– Я не буду звонить в полицию.

– Спасибо, – выдохнула Клэр. Краска была практически ее стихией. – Так. Иди в хозяйственный магазин. Мне нужен растворитель для краски, например уайт-спирит, и наждачка, возможно, жесткая щетка. Еще может понадобиться мойка высокого давления. Только добудь мне сперва тряпки и чистящие средства – они наверху подвальной лестницы. И швабру. Глянь в ванной, там должно быть средство для снятия лака. Чем дольше ждем, тем сложнее будет убрать краску. И принеси мне ведро мыльной воды, погорячее. Попробую избавиться от этой гадости своими силами.

В отличие от остальных членов своей семьи, Вульф был намерен взять быка за рога и жить собственной жизнью. У него было относительно безопасное обеденное место за популярным столом и главная роль в школьном спектакле. У него появился телефон, и он постепенно выпрашивал игровой ноутбук в качестве подарка на день рождения. Учитель математики ставил дополнительные хорошие оценки за досрочную сдачу письменных заданий, и Вульф вовсю этим пользовался. Он не то чтобы обрел счастье. Быть нормальным ребенком стоило больших трудов. А попасть в лучи софитов и получить главную роль в постановке – это вообще многотонный груз. Средняя школа – особенно для нового ученика – была той еще нагрузкой.

Однако иногда, по понедельникам, Вульф шел в школу чуть ли не с облегчением. Ему хотелось наконец занимать мысли только своими делами. Потому что его уже тошнило от бесконечных размышлений о сестре и директоре Уайте. Его тошнило от необходимости притворяться, что он не видел надписи на асфальте. (Можно подумать, он не слышал, как мама все утро орала, и не видел в окно, как родители отмывали тротуар.) Его тошнило от необходимости постоянно отслеживать все те ВЕЩИ, КОТОРЫЕ ВУЛЬФУ ЗНАТЬ НЕ ПОЛОЖЕНО.

Можно подумать, он и газету не читал.

Можно подумать, это не он нашел ту злобную записку!

Можно подумать, это не он, Вульф, был во всем виноват. Потому что именно из-за его тупого доноса через «Не молчи» директора отстранили от работы без выходного пособия и теперь, видимо, посадят. Это же хорошо? Но как бы то ни было, Вульф не хотел нести ответственность ни за что из вышеупомянутого.

А более всего, помимо тревоги за сестру, его тошнило от того, что родители носятся с Хейзел как с самой важной персоной в мире только потому, что у нее дерьмово прошел первый учебный день.

Первого октября, несколько недель спустя, пара детей уже стояли на сцене, когда Вульф вбежал в зал, немного опаздывая к началу репетиции «Паутины Шарлотты» и предварительно в панике запихнув учебники и рассыпающиеся папки в шкафчик. Юные актеры разогревались под руководством худрука, мистера Вудса. На этот раз в ход вроде бы пошла йога. Обычно перед началом репетиции Вудс показывал им какой-нибудь новый прибабахнутый способ «снять зажим»: импровизацию, театральные игры, караоке, расслабляющие упражнения. Сегодня они в буквальном смысле снимали зажим растяжкой.

– Вульф, присоединяйся, – сказал худрук, заметив своего звездного поросеночка. – Мы приветствуем солнце.

Вульф однозначно относил йогу к тем идиотским раздражающим вещам, которые нравились его маме.

– Вульф, подожди, – вмешалась вдруг Грейси, замерев в полунаклоне. – Надо поговорить. – Она спрыгнула со сцены. Ему показалось, что она на него зла. Причем сильно. Вульф прокрутил в памяти предыдущие события дня, прикидывая, где накосячил. Ничего на ум не шло.

– Можно? – спросила она мистера Вудса.

– А подождать никак? Ты же знаешь, что правильный разогрев задает тон всей репетиции. – Но девочка отрицательно покачала головой. Мистер Вудс явно скептически воспринял указание на срочность разговора, но отпустил ребят поговорить, кивнув в сторону стульев. – Из зала только не выходите.

Грейси опять была в своих шортах на лямках – правда, надела их сверху легинсов, поскольку похолодало, – высоких кедах разного цвета (явно не случайно), и повязанной на шее красной банданой. Такая идеальная девочка. Такая грозная. К тому же, ростом она была значительно выше Вульфа, и ему приходилось все время вытягивать шею, что в прямом смысле мешало их дружбе. Грейси проводила его к заднему ряду.

– Короче, дело такое: моя мама решила, что мне нельзя играть с тобой в одном спектакле, а поскольку мне очень нужно выступать, то тебе придется уйти, – слитно и невыразительно протараторила она, будто заучила эту реплику заранее.

– Не понял, что? – Вульф хотел, чтобы она повторила помедленнее. – Но я же должен играть в спектакле. Я Уилбур!

– Вульф, я все знаю.

– Что знаешь?

– Вульф. Прекрати.

– Да что?

– Ты же все знал, правда? – сказала Грейси.

– Что знал?

Казалось, что она сейчас или заплачет, или выругается. Или и то, и другое.

– Про моего папу. Про мою семью. Ты небось с самого начала знал.

Вульф принялся теребить потрескавшиеся губы, гадая, отпираться или лучше не надо.

– Думаешь, я дура? – напирала Грейси.

– Нет, конечно.

– Ты знаешь, кто мой папа?

– Не сказал бы. – Он не был до конца уверен. Знал только фамилию. Никаких достоверных подтверждений.

Может, подсознательно он и знал. Догадывался. Грейси как-то раз выбежала в слезах с репетиции, и один раз – с хора. В школе перешептывались. Но он решил не докапываться до истины. Он же не Шерлок Холмс. Он не хотел терять друга.

– Не ври.

– Я же новенький, забыла?

– Он директор. Старшей школы. Твоя сестра добивается, чтобы папу уволили.

Технически это была неправда. Хейзел никак не могла повлиять на увольнение отца Грейси. Школьный совет сам решал, что делать с Уайтом.

– Последние две недели папа ночует в летнем домике, его мама туда отправила. – Грейс сердито зыркала на Вульфа, скрестив на груди руки. Ребята на сцене закончили йогу и теперь собирались в некую композицию, изображавшую механизм. Каждый ребенок был новой частью этого механизма, и издаваемый ими гул становился громче с каждым следующим участником. Грейси и Вульф незаметно выскользнули через заднюю дверь и теперь стояли в холле школы.

– Ладно. Хорошо, – сказал он. – Кое-что я знаю. – Он совершенно не умел хранить секреты. Категорически. – Только никому не говори. И даже родителям. Поклянись, что не скажешь.

Грейси кивнула.

– Моя сестра – та самая девушка, с которой твой отец заперся в кабинете.

– Именно. В этом все и дело. Ты вообще, что ли, меня не слушаешь? Мне поэтому и нельзя играть с тобой в одном спектакле.

– Это не все. – Вульф терял самообладание перед гневом и болью Грейси. Он не мог ничего от нее скрыть. Его искренность, склонность к правде были врожденными. Или точнее – вросшими? Как ноготь на пальце ноги.

– Что? Я слушаю. – Как же она злилась. Это было невыносимо.

– Это я написал жалобу на твоего отца. Это не Хейзел. Ясно?! – Вульф сдавал позиции.

– Что?

– Помнишь про приложение «Не молчи»? В первый день нам о нем на собрании рассказывали.

– Да как так-то? Как ты мог? – Теперь Грейси чуть не плакала. – Как ты мог так со мной поступить? Как ты мог разрушить мою жизнь?

– Я не знал, что это скажется на тебе! Я не знал, что он твой отец. Клянусь. – Вульф не мог смотреть ей в глаза. Он комкал в руках смятый пакетик от картофельных чипсов, который подобрал с пола. – Это было глупо с моей стороны, – добавил он. И правда – глупо. – Если бы я мог вернуть все назад, поверь, я бы сделал это.

– Ты хоть осознаешь, насколько все серьезно? Мой папа может остаться без работы. Мне, может, придется переехать. Мама заговорила о разводе. Папа может сесть в тюрьму, Вульф. Ты это понимаешь? Моя жизнь РУШИТСЯ. И ты мне сейчас сообщаешь, что все это из-за тебя? Из-за твоего тупого длинного языка?

Вульфу хотелось напомнить Грейси, что все не из-за него. Эту последовательность событий собственноручно запустил ее отец, а не Хейзел, и тем более – несмотря на проснувшееся теперь чувство вины – не он, Вульф. Если ты стал свидетелем убийства и вызвал полицию, совершил ли ты преступление? В метро постоянно крутят социальную рекламу, призывающую сообщать властям о сомнительных происшествиях. Он поступил так, как поступил бы любой сознательный гражданин. Или должен был бы поступить.

Но он не собирался убеждать Грейси возненавидеть родного отца. Это как если бы Вульф подписал студенческую петицию за увольнение собственного папы. Иногда речь идет не о правых и виноватых – потому что ты просто встаешь на сторону человека, которого любишь. При любых обстоятельствах. Грейси могла бы во всем винить Вульфа и Хейзел. Она даже должна была бы это делать. Потому что поступи она наоборот, поверив Хейзел, это бы означало принять тот факт, что ее отец – ужасный человек.

– Грейси, мне правда очень жаль. – Ему хотелось обратить время вспять. А еще лучше – оказаться в параллельной вселенной, где она – Шарлотта, он – Уил-бур, и до конца дней им суждено оставаться лучшими друзьями. – Я прошу прощения.

– Прощения? – Его слова почему-то рассердили Грейси еще сильнее. – Ты просишь прощения???

– Да! Я сожалею о том, что сделал. Мне очень жаль, что все это происходит. И с тобой, и с моей сестрой. – Чистосердечное извинение срабатывало с членами его семьи девяносто девять раз из ста.

– Да плевать мне на твои чувства, Вульф, понял? И на тебя самого плевать. И ты уж прости, но на твою сестру – тоже. Прости, что я такая эгоистка!

Вульф прежде не видел Грейси с этой стороны.

– Папа говорит, что твоя сестра врет. И я ему верю. Если бы ты со своей дебильной семьей сюда не переехал, у моей семьи все было бы в порядке!

– Если б я только мог вернуть все как было, – сказал Вульф.

– Ты больше не должен ходить в театральный кружок. Тебе нельзя играть Уилбура.

– Пожалуйста, не надо.

– Я не могу играть Шарлотту, если ты будешь Уил-буром. Мне родители не разрешают. А если ты не уйдешь, придется уйти мне. – Грейси крепко намотала на кулак косичку. – И другие ребята из кружка будут недовольны. Потому что они мои друзья.

Вульф был готов сделать что угодно, лишь бы Грейси стало лучше. Лишь бы она перестала его ненавидеть. Но она была так жестока. А роль Уилбура была главной, давала шанс.

– Да, и еще кое-что, – сказала Грейси. – Я больше никогда в жизни не хочу с тобой разговаривать.

Вульф был готов умереть от стыда и боли прямо там.

В дверях репетиционного зала появился мистер Вудс, постучал пальцем по несуществующим часам на запястье и жестом поманил их. Неожиданно резко окликнул:

– Вульф!

Все. Проехали. Он не сможет играть на одной сцене с партнершей, которая терпеть его не может и будет месяцами игнорировать. Это была территория Грейси. Ее школа. Ее город. Он понимал, что ему не рады.

– Ладно, – сказал Вульф. Он теперь тоже разозлился. – К черту твой тупой спектакль. Твоя взяла. Я сваливаю.

Весь этот народ из драмкружка его бесил. Роль поросенка – это вообще деградация. К тому же, свиньи еще и не кошерные.

Мистер Вудс, конечно, расстроился, но ему и не нужен был актер, который не желает играть свою роль. Он отдал ее мальчонке, которого изначально взяли на роль Гуся, – надежному, но вялому актеру, к тому же, самому популярному восьмикласснику месяца. Родители Вульфа перешли из состояния «обеспокоены» к «крайне встревожены» такими переменами, но физически не могли заставить сына вернуться в театр. Они-то не знали, что роль Шарлотты досталась дочери директора. Хейзел помнила Грейси по занятиям в бассейне, но Вульф не говорил сестре, что им достались главные роли (это был еще один секрет). Хейзел приписала решение брата страху сцены или паническим атакам – чему-то такому.

На хоре Грейси даже не смотрела на Вульфа. Чтобы избежать публичного унижения – то есть, полного игнора во время обеда за ее столом – Вульф сел на другом конце столовой, за стол директора младшей школы, где сидели доходяги, которым никто, кроме собственно директора, не был готов составить компанию. Вульф официально остался без друзей. На уроке английского во время группового обсуждения ему пришлось работать в паре с учителем. А в автобусе соседские мальчики-скрипачи вообще делали вид, что его не существует.

Вскоре мама начала забирать его из школы на машине – он убедил ее, что от долгого петляния в автобусе по улицам его укачивает. Мама сразу везла его домой. Идти больше было некуда, и Вульфа это устраивало. Чем быстрее можно было растянуться на диване с телефоном в руках, тем лучше.

Примерно в то же время он начал читать «Атлант расправил плечи», потому что играть до тех пор, пока кровь из глаз не пойдет, ему не разрешали, а это была единственная книга в книжном магазине Ривербурга, которую мама ни за что не хотела ему покупать. И не важно, что в ней миллион страниц. И что сюжет казался слишком запутанным. Как только он впервые взял в руки эту огромную книжищу и увидел реакцию мамы на его желание ее прочесть, в мире не осталось ни одной другой книги, которая могла бы удовлетворить его любопытство.

Вульф читал ее запоем. Он влюбился (чуть ли не до невротической одержимости) даже не в слог и персонажей, а в идеи. Автор, Айн Рэнд, затронула множество тем: от упадка религии и коллективизма до преимуществ думать в первую очередь о себе. Его погружение в кроличьи норы и темные закоулки интернета началось с невинного захода на форумы обсуждения книги «Атлант расправил плечи». А оттуда оставалось только два метра пройти и три раза споткнуться, чтобы найти их – либертарианцев и анархо-капиталистов.

Ему осточертело, что все по нему оттаптываются, указывая, что делать. Родители. Сестра. Школа. Грейси. Правительство. Он хотел наконец самостоятельно контролировать свою жизнь. Он не желал больше беспокоиться ни о ком, кроме себя. И если это означало, что он эгоист – что ж, так тому и быть.

Родители сетовали на то, что он «изолировался», что он избегает «реального» мира и прячется в телефоне, но это только потому, что они ничего не понимали. В Сети Вульф был остроумным. Его уважали. Его посты лайкали и репостили. Он мог быть желчным или сентиментальным, и никто даже не подумал бы что он зол или банален. В Сети не имело значения, что Вульфу всего одиннадцать. Онлайн Вульф что-то значил. Потому он был онлайн – о, еще как был.

И это выводило его родителей из себя.

Несмотря на огромное количество свободного времени – без занятий в драмкружке в будни Вульф был дома уже в четверть третьего, а в выходные вообще никуда не выходил – он особо не рвался ни покататься на велосипеде, ни поиграть во дворе, ни помочь по дому. Правда, от одной обязанности ему не удалось отмазаться – от дневной прогулки Пикла. Собака дремала рядом с ним на диване, а когда начинала копошиться, мама велела Вульфу выйти погулять с питомцем, предварительно отобрав у сына телефон и спрятав его на крыше холодильника, так что он вынужден был подчиняться. Хоть какая-то физическая активность, настаивала мама. Можно подумать, он в школе мало уставал.

Вульф соглашался гулять с собакой только потому, что у него не было выбора, а еще потому, что так он мог первым найти и спрятать очередную записку. Когда несколько дней подряд он не находил во дворе ничего такого, ему казалось, что все закончилось. Родители вообще ничего не замечали – ездили на машине туда-сюда, выгуливали Пикла рано утром и поздно вечером и просто ждали, когда пес сделает все свои дела. А Вульф не отводил глаз от земли.

Последний пакетик был особенно гадким. Он застрял между перевернутых мусорных баков, как раз на стыке асфальтового тротуара и гравийной дорожки. Видимо, доставщик ненависти в тот день поленился. Пока Пикл обнюхивал все вокруг, Вульф открыл пакетик и выудил бумажку из-под камешков. Так называемое послание было, как и всегда, нацарапано от руки черным маркером, большими буквами. Но в этот раз его содержание было намного, намного хуже:

БОЖЕБОЖЕБОЖЕБОЖЕБОЖЕ. У Вульфа чуть голова не лопнула. В Ривербурге водятся настоящие нацисты? Или это пошлая бытовая юдофобия? Называть Хейзел шлюхой – это само по себе гадко и подло. Причем тупо, с учетом того, как именно сложилась ситуация с директором. Но уж цепляться за их еврейские корни??? И обзывать его город?

Вульф проигнорировал собачьи какахи и принялся запихивать бумажки в карман толстовки, надеясь, что мама не заметит торчащий мусор. Он ничего и НИКОГДА не расскажет родителям. Особенно потому, что ВСЕ ВОТ ЭТО ВОТ теперь происходило по его вине. Потому что родители его просто прибьют, когда узнают, что это он настучал на директора через «Не молчи». Потому что его родители не в силах остановить превосходство белых и расцвет фашизма. Они даже Ричарда Уайта остановить не могли.

Ближе ко сну, когда родители разрешали ему взять телефон, в одинокой интерлюдии между чисткой зубов и отбоем, когда никто его не видел, Вульф с садомазохистским упоением читал «Паутину Шарлотты» – то книгу, то распечатки сценария, которые мистер Вудс оставил на столе в классе перед первой репетицией, – и терзал себя воспоминаниями о Грейси.

Он проживал свои дни как робот-шестиклассник, иногда теряясь в мгновениях нормальной жизни: то читая что-то на уроке языка и литературы, то изучая основы алгебры. Он получал свои 98, 99, 100 и даже 110 баллов (с дополнительными) за письменные задания. Он позволял матери заботиться о нем, он позволял отцу ухаживать за ним. Но он ни разу не забывал, насколько одинок. А хуже всего были встречи с Грейси на занятиях по хору. И хотя оба они были альтами и временами даже пели с одного листа, она продолжала свой молчаливый бойкот.

Еще через пару недель Вульф нашел приложение «МыТут». Раньше он о нем не слыхал: приложение оказалось узкой локальной соцсетью для людей, живущих в радиусе шести миль друг от друга. «МыТут», запущенное под слоганом «компактность – это красиво», стало популярным в студенческих кампусах и, в чуть меньшей степени, во всяких захолустных городишках вроде Ривербурга. Вульф услышал о нем в школе от каких-то ребят. Он честно зашел на сайт. И да. Вся главная страница была в постах о его сестре. И отец тоже не отставал. Без шуток – его семья был темой для обсуждений номер один.

Вульф тщательно пролистал все публикации. Посты в «МыТут» назывались «рапортами», как будто студенты и жители Ривербурга на самом деле были экипажем корабля, блуждающего по этому жалкому подобию города. В глаза сразу же бросались хейтеры и их публикации. Что удивительно, защитники его сестры, которых было меньшинство, тоже высказывались довольно настойчиво. Симпатии разделились примерно в пропорции семьдесят процентов за директора против тридцати за Хейзел. Но едкие и злые выпады в самых жестких постах задевали Вульфа не меньше, чем записки возле дома, поскольку оставляли их не анонимные злодеи, а обычные дети из школы Хейзел, и они травили ее в открытую. Один из самых популярных постов назывался «Ни в чем не виноуайт». А в разделе «МыТут», посвященном делам Колледжа, активно обсуждали его отца за отстойное решение показать нарезку из того сериала.

Вульф не мог просто сидеть сложа руки, пока его сестру и отца поливали дерьмом. Это было неправильно. Почему за то, что сделал директор, винят Хейзел? Как она должна была поступить? Молчать в тряпочку и заниматься с ним сексом?

Полный бардак. Теперь Вульф должен был защищать и оберегать свою семью, поскольку личность его сестры уже раскрыли. Потому что не только Грейси знала, что именно Хейзел оказалось той девушкой из директорского кабинета. Если верить «МыТут», в курсе был весь город. И Вульфу ничего не оставалось, кроме как рассказать обо всем сестре.

И она точно не обрадуется.

Хейзел была не в порядке. Она давно должна была ответить на сообщения Луне. Которая переживала, которая позволила бы ей писать, жаловаться и рыдать в жилетку каждый божий день после школы, если бы Хейзел не стала отмораживаться от общения. Ей бы стоило и с Эйприл поговорить – тогда, в библиотеке, между уроками, когда Эйприл спрашивала о Нью-Йорке, о прежней школе, – а не вести себя так, будто Хейзел и двух слов связать не может. Подружиться с кем-нибудь. Наверное, не мешало бы позвонить и психологу из Колледжа. Или установить себе какое-нибудь приложение для медитаций. Или завести дневник. Или сделать хоть что-то, чтобы справиться с неизбежным чувством, нарастающим внутри. Но она не стала.

В те первые дни, когда она жила в онемении после происшествия, после того как Детектив Вульф рассказал ей о надписи на асфальте, после всего, она еще кое-как могла внушить себе, что ничего особенного не случилось. Обдурить себя саму, притворяясь, что все в порядке. Но уже к третьей неделе она либо находилась в школе, либо валялась в постели, без вариантов. Она-то росла с убеждением, что высокая успеваемость и активное участие во внеурочных занятиях гарантируют некий базовый уровень личностной самореализации. Что все ее высшие баллы, клубы, весь ее перфекционизм приведут к чему-то настоящему, существенному. К чему-то, похожему на счастье, возможно? К чему-то, что оправдает все это дерьмо? Примерно так мыслил Вульф, считая, что если он закончит с отличием каждую четверть с шестого класса по двенадцатый, то его возьмут в кинематографическую школу в Лос-Анджелесе, а то и прямо в Гарвард или еще бог знает куда, и это заполнит дыру в его душе. Как инфантильно! Как наивно! Как пафосно! Только вот Хейзел в некотором роде рассуждала так же. Она не то чтобы искренне верила, что достижения сделают ее счастливым человеком, но была убеждена, что верно обратное – то есть, что отсутствие таких достижений ведет прямиком к несчастью. Как будто бы, если она не добьется в жизни чего-то особенного, то лучше бы вообще не появлялась на свет. Самое странное, что Хейзел больше не заботили (во всяком случае, не в привычном смысле, на грани одержимости) ее долгосрочные перспективы. Каждый раз, когда она выбиралась за пределы кровати и комнаты, ей казалось, что она взбирается на Гималаи без снаряжения и страховки. Как будто выполняет изматывающую задачу, итог у которой возможен только один: гибель.

Она больше не хотела стараться. Она хотела, чтобы ее оставили в покое.

Последовав совету президента Хилл, Хейзел обратилась в полицию Ривербурга. К ней домой за показаниями явилась женщина-детектив. Хейзел подробно рассказала обо всем, что происходило в кабинете директора, а когда детектив стала требовать подробностей, девушку буквально затрясло от страха и неуверенности в себе. Ее выбили из колеи не слова детектива, а сам факт, что все приобретает более официальный статус. Спустя некоторое время – двадцать минут? тридцать? десять? – Хейзел не выдержала и попросила остановиться. Хоть долго длился опрос, хоть нет, но это было ужасно, и ей хотелось поскорее о нем забыть и никогда не вспоминать.

Хейзел не собиралась ни встречаться с прокурором, ни вообще участвовать в уголовном расследовании – и уж тем более давать в суде показания против Уайта. С чего бы? Ей и так уже казалось, что суд идет.

К концу октября депрессия накрыла ее с головой. Это была та депрессия, при которой умыться было так же сложно, как вынести мусор, а принять душ вообще казалось невыполнимой задачей. Та депрессия, из-за которой ей стало совершенно наплевать на какие бы то ни было дальнейшие достижения. Та депрессия, из-за которой она ударилась в идиотский девчачий подростковый селфхарм. Правда, она себя не резала, ничего такого. Она, скорее, себя вырезала из реальности. Мысленно. Словами.

Каждое утро по будням ее папа поднимался на третий этаж с кружкой кофе, нарочито жизнерадостно отдергивал занавески и желал дочери доброго утра. Как будто ее жизнь не кончена. Если она отказывалась вставать, он применял прием «я тебя очень сильно люблю, а теперь давай, возьми себя в руки» и пытался сравнить их ситуации. Если он смог выдержать напалм культуры отмены в кампусе, значит, и она сможет выдержать сексизм провинциальной Америки. Потому что это ему еще жить и жить в Ривербурге, мрачно посмеивался он, прихлебывая эспрессо.

О, ну конечно. Да ни в какое сравнение не идет его непыльная работенка среди потихоньку бурлящих говн Колледжа и ее ежедневное перемалывание в фарш в этой общеобразовательной мясорубке под названием старшая школа Ривербурга.

Потому что школа превратилась в балаган: статьи о случившемся выходили в Riverburg Record почти каждый день. Стены туалета были исписаны предположениями, кто же все-таки заявил на Уайта, и Хейзел лидировала среди кандидатов. Некоторые ученики проявляли пассивную агрессию, некоторые всего лишь исподтишка грубили, но большинство, особенно девчонки, попросту старались держаться от нее подальше, словно она могла их чем-то заразить.

По правде говоря, не все в Ривербурге выступали против Хейзел. Одна и та же группка учеников переходила вместе из класса в класс и уже так насмотрелась на нее, что ощущение новизны поутихло. Некоторые из ребят были настроены против Уайта и ясно давали понять, что хотя бы идеологически приняли сторону Хейзел. Кое-кто был даже в целом ничего. Тот же Алекс Эндрюс мог бы тоже считаться более-менее нормальным – если бы поубавил градус своего сарказма или хотя бы проявлял его к месту. Может, он имел на нее какие-то виды? Но у него не было шансов: Хейзел зареклась связываться с парнями. Мира Шарма, у которой весь ноутбук был облеплен стикерами с разными инди-группами, пригласила Хейзел в учебный клуб. Хейзел пошла, потому что ее заставила мама, которая теперь лечилась у матери Миры и очень радовалась этому приглашению, но в итоге в клубе их осталось всего трое: Хейзел, Мира и Алекс. Вечер они провели в столовой в доме семьи Шарма, смущаясь и уткнувшись в телефоны вместо учебников.

Эйприл же была другой. Они мало разговаривали, но вместе проводили окно между уроками в библиотеке, сидя по разные стороны большого овального стола и занимаясь каждая своим делом, время от времени обсуждая домашку или грядущую контрольную. Эйприл была клевая, – добрая душа, как сказала бы Рамона, мать Луны, – а еще Эйприл прилагала усилия, хотя Хейзел в ответ вела себя странно. Но Хейзел также понимала, что сильнее всего Эйприл хотела поговорить о Уайте, а ей касаться этой темы во время уроков хотелось меньше всего. Да и в любой другой момент. Лучше уж остаться совсем без друзей или сгореть заживо.

В целом в школе царило настроение про-уайтовское и от умеренного до средне-антихейзеловского. Так странно – раньше Хейзел даже любила школу. Она вспоминала Нью-Йорк – как ходила по школьным коридорам с полной сумкой книг на плече, такая невинно амбициозная, такая типичная старательная хорошистка из Бруклина, мечтающая влиться в ряды творческой интеллигенции.

Учителя относились к ней по-разному. Несколько человек обращались как с обычной ученицей, строго по делу, без симпатии, но и без неприязни. Некоторые – мисс Хардинг, которая вела экологию, и миссис Маркетт, учительница обществоведения – были откровенно добры к ней. Однако учитель английской литературы, мистер Миллер, по-настоящему – и это не преувеличение – ненавидел и ее, и еще больше – ее сочинения. Она использовала неполные предложения, она начинала фразы с «и». Она нарушала правила, не заслужив права на это. За короткий курс по творческому письму, где они работали над малой прозой, он поставил ей четыре с минусом. Она никогда в жизни не получала четверки с минусом по английскому. Чувство, которое он вызывал в ней на уроках, – будто она глупая, бездарная, жалкая и совершенно никчемная – было почему-то почти так же ужасно, как то, что заставлял ее чувствовать Уайт. Почти так же ужасно, как она заставляла чувствовать себя сама.

[■■■■■]

Хейзел постоянно откладывала работу над вступительным эссе для колледжа. Она так-то помнила, что дедлайн – первого ноября. Она вовсе не забыла о том, что в Вассар можно подать раннюю заявку на поступление. И говоря, что ей плевать на будущее, она кривила душой. Ей было не плевать. Она думала об этом ежедневно, ежесекундно, и прокрастинировала не потому, что беспокоилась слишком мало, а потому, что слишком сильно. Она до цифровых дыр проглядела сайт Вассара. У нее даже появилась целая подборка фильмов и сериалов, снятых на территории этого колледжа («Маппеты завоевывают Манхэттен», «Милая Фрэнсис», «Сексуальная жизнь студенток»). Она даже прочла «Группу», роман Мэри Маккарти 1963 года о восьми выпускницах Вассара.

В прошлом году Хейзел дважды посещала кампус. В первый раз они ездили всей семьей, в самый разгар осеннего листопада. Они оставили Вульфа в городе с Рамоной, а сами отправились в дом выпускников на общее ознакомительное собрание, экскурсию по колледжу и другие официальные мероприятия, рассчитанные в первую очередь на родителей. Позже той весной Хейзел разрешили съездить одной – она добралась на поезде и ночевала на полу в комнате у подруги, в общежитии. Вассар был сплошь шпили, башни, ворота, пруд и шекспировский сад, а по старинным стенам полз самый настоящий плющ. Библиотека казалась волшебным замком, полным стеллажей и читальных залов, где за огромными прямоугольными столами тихо работали студенты, обложившись книгами и щелкая по клавишам открытых ноутбуков. В студенческом центре висели постеры о протестах, маршах, бойкотах и взаимопомощи. Мир был в огне, а здесь можно было понять, что делать. И именно это, по мнению Хейзел, и должно было ее занимать: книги, изменение мира и любовь. А не какой-то омерзительный директор Уайт.

Она вспоминала, как после бессонной ночи бродила воскресным утром по кампусу, похмельная, объевшаяся бейглов, с мыслью, что она вполне должна устроить членов приемной комиссии. А потом ее накрыла тревога по поводу учебы и ее не самых идеальных оценок. Нет, она не поступит. А если даже и поступит каким-то чудом, то родители ни за что не смогут оплатить колледж. Ей придется брать студенческий займ на грабительских условиях, и в итоге она до девяноста двух лет будет снимать жилье с друзьями.

В рамках хитроумной игры в родительскую власть они искренне поверили Хейзел, когда она умоляла больше не донимать ее насчет вступительного эссе. Она убедила их, что если однажды собирается стать писателем, то должна справляться сама и нести ответственность за соблюдение сроков.

Но теперь, когда настало время действовать, Хейзел зажало. Как рассказать о себе в нескольких сотнях слов? Поскольку она подавала документы на факультет английской литературы, эссе должно было быть идеальным. А она вообще ни слова не могла выдавить.

Мистер Миллер, людоед, преподающий литературу, был прав. Она – бездарь, юная дилетантка, которой совершенно нечего предложить литературному миру и которой в лучшем случае после колледжа светит устроиться онлайн в какую-нибудь финансовую пирамиду. Хейзел была уверена, что растеряла даже зачатки таланта, если те у нее вообще были. И вряд ли ей удастся так прокачать недра своей психики и воображения, чтобы слепить из своего жизненного опыта, мыслей и чувств идеальное эссе, которое не стыдно было бы скормить приемной комиссии.

Да и хрен бы с ним, говорила она, сдаваясь, каждый вечер, после ужина и домашки, перед сном. Она подзывала Пикла, брала свежий косяк и шла на улицу. То, что прежде казалось таким важным – то есть, будущее – теперь не имело значения. По утрам она обещала себе заняться эссе после уроков, а по вечерам откладывала это занятие до следующего дня. Настал четверг, срок подачи эссе истекал в следующую пятницу. У нее на все про все оставался один уикенд.

А тем временем ее брат превратил диван в гостиной в собственный наблюдательный пункт, откуда следил за ростом авторитаризма по всему миру и за новостями о Уайте и Хейзел. Он постоянно отправлял сестре ссылки на газетные статьи, будто бы она сама их не читала, как ежедневный гороскоп. Именно поэтому она не придала особого значения, когда Вульф сбросил ей очередную ссылку с вопросом «видела?». Может, там что-то про папу? Ей было вообще все равно, пусть даже студенты присобачили к фотке ее отца красный перчик, потому что он очень уж горяч, так что она не стала смотреть, что брат ей прислал.

Но она напряглась, когда Вульф прошествовал из гостиной в мансарду. Он не взбирался по этой лестнице без веской причины. Брат взял телефон Хейзел, кликнул на магазин приложений, ввел код семейной подписки и вернул телефон сестре. Смотри, велел он и открыл «МыТут». Ричард Уайт был в топе абсолютно всех публикаций в их округе. Очень часто упоминали и Хейзел. Она листала пост за постом и постепенно сдавалась.

Мне полная жопа, раз за разом мысленно повторяла она, скролля страницу.

Так что нет, Хейзел была не в порядке.

– Я подумал, что ты должна быть в курсе. Ну, раз остальные все знают. Злишься?

– Спасибо, Вульфи. Злюсь, но не на тебя. А сейчас уйди из моей комнаты, окей?

После того, как она несколько недель старательно отстранялась от соцсетей и выложенных там реакций на случившееся, Хейзел решилась прочитать каждый грязный пост, каждый текстовый высер, посвященный ей. Она больше не желала быть умненькой, хорошей или прилежной. Она хотела вдохнуть весь яд комментов, как будто передозировка этим ядом обеспечит ей иммунитет. До глубокой ночи она читала и читала, а когда наутро отец пришел будить ее и включил свет в комнате, она наотрез отказалась идти в школу.

Той осенью у Гаса бесчисленное количество раз опускались руки. Он был готов все бросить, только непонятно, что именно. Семью? Конечно, нет. Может, Мэн? Запросто. Профессорскую должность? Господи, да. Он чуть ли не собрался в отставку. (А дальше что? Учиться на юриста в пятьдесят лет?) Но позволить себе подобные выходки Гас не мог. Ему нужно было кормить семью, обеспечивать образование двоим детям, его дочь пыталась прийти в себя после мерзкого директорского подката, его сын начал прирастать к дивану, а у жены буйным цветом цвел кризис среднего возраста. И ему до кучи надо было как-то выкарабкаться после собственного провала.

Так что вечером воскресенья, когда Гас предпочел бы сидеть дома и с наслаждением анализировать продукты качественного телевидения, он сидел в библиотеке Колледжа в читальном зале, где на столе стояло печенье и травяной чай, и ждал собрания своей литературной группы.

Президент Хилл, конечно, прикрывала его тыл, но это не значит, что она не давила на него требованиями наладить сложившееся в кампусе положение вещей. Единственное, до чего Гас додумался, – это учредить литературную группу. Он уже облажался со своей отсылкой к Косби, и теперь надо так выйти из ситуации, чтобы не «облажали» его. А литературный клуб предоставил бы ему возможность убедить студентов, что он на самом деле хороший профессор, просто допустил ошибку.

Сэм и Ноа, его студенты с курса по деконструкции Америки, и еще несколько человек рассаживались по местам. Пара ребят, которых он не узнал – то ли с его курса, то ли нет, – явились ровно в 19:00. Если бы они только знали, каким жуликом он себя регулярно чувствует. Для них-то Гас был чем-то вроде священного тотема – целым профессором свободных искусств. Штатным преподавателем, заведующим кафедрой, все дела. Эти детишки с самого детского сада рвали задницы, лишь бы только оказаться с ним в одном помещении. И вот поглядите: сидят тут, кое-кто практически истекает слюной в ожидании, что он уверенно проведет их через тернии и препоны тех непреодолимых дебрей, в которые за последние годы превратился свободный обмен идеями.

Но факт заключался в том, что Гас вовсе не был гением. Он был умен, бесспорно. Трудолюбив. Он вполне мог написать статью и виртуозно владел искусством понимания и толкования материала. Но ему не хватало четкости, скорости, продуктивности и масштабности мышления выдающегося академиста.

Он однажды произвел на свет одну замечательную идею и родил своего «Семейного человека», но на том и все. Он сдулся, не успев даже взлететь. Он был академическим чудом-однодневкой, прилежным лейтенантом на службе науки, но отнюдь не высококлассным генералом. И его просто убивала мысль о том, что его научный руководитель, настоящий бог американистики, видит его в таком плачевном и потерянном состоянии.

Гас налил ромашкового чаю и попытался собраться. Это была третья встреча группы, и на этой неделе они читали книгу Клэр Дедерер «Монстры: дилемма фаната», полную стремительного и веселого, как карусель, анализа, как реагировать на творчество мужчин типа Косби. Не пережить, а прожить – вот простая истина, которую и его жена повторяла детям, когда у них не задавался день.

Что удивило самого Гаса – с того самого первого воскресенья, когда начались собрания группы, да и во время хороших учебных дней, – это насколько ему нравилось преподавать. В Колледже академические группы были меньше, чем в Роки-Крик, где он читал лекции огромному безликому потоку студентов, и поэтому можно было позволить себе вести с аудиторией внятный и осмысленный сократовский диалог. В интеллектуальной неискушенности этих юных студентов была какая-то особая чистота, которой Гас не замечал прежде у более взрослых, требовательных и нервных аспирантов.

Да и обстановка не напрягала – надежные кирпичные строения, просторные столовые и удобные зоны отдыха, недавно отремонтированный спортзал и совсем новенький театр с актовым залом.

Когда ажиотаж вокруг его отмены начал стихать – то есть, сама петиция «Долой Гаса Блума» никуда не исчезла, но новые подписи под ней уже не появлялись, – Гасу нужно было сохранять бдительность. И как отцу, и как мужу, и как гражданину, выступающему против хищничества и эксплуатации. И как преподавателю.

Гас поднял вверх свой экземпляр «Монстров», словно занес аукционный молоток или поймал фрисби.

– А теперь, – сказал он, усаживаясь в стоящее в углу кожаное кресло, – приступим.

Утром в понедельник Хейзел сидела на своем обычном месте в классе мистера Миллера. Ее любимый предмет, литература, был совершенно испоганен ненавистным учителем, что стало последней каплей в этом ужасном году. Но сегодня класс завершал поэтический блок, делясь своими оригинальными сочинениями. Поскольку Хейзел хотелось стать писателем, она чувствовала, что должна написать что-то ошеломительное, но поэзия, если честно, не была ее сильной стороной. Может, она просто мертва внутри. Или, может быть, дело в том, что она никогда не влюблялась? Поэты же вроде в основном пишут о любви.

Миллер шикнул на учеников и первой вызвал Миру. Разумеется, ее стихотворение оказалось классным – как и все, что она делала. Оно было забавным, самоироничным, изящным и трогательным. Эта девчонка вообще хоть когда-нибудь спала? Не желая отставать, вторым вызвался читать Алекс. Его стих был унылым. Тупым, но рифмованным – что как-то даже чересчур восхитило мистера Вудса, но совершенно не впечатлило Хейзел.

Эйприл взглянула на Хейзел. Между девочками возникло своеобразное взаимопонимание: обе они плавали в математике и предпочитали литературу, и обе винили Миллера в том, что он испортил потенциально лучший предмет этого учебного года.

Ученики друг за другом читали свои стихи. Часы над дверью медленно и громко отсчитывали минуты. По качеству текста никто и близко не подошел к сочинению Миры. В основном стишки были вялыми и безыдейными. Никто особо и не старался.

– Эйприл? Хейзел? – Миллер заглянул в журнал. – Остались только вы. Читайте свои творения, и мы закругляемся и расходимся.

И что Хейзел было делать? Импровизировать? Или достать свой позорный черновик паршивого стихотворения? Она игнорировала Миллера и при этом вся мысленно тряслась в панике, когда Эйприл подала голос:

– Я думаю, что нам не обязательно читать перед всем классом, – заявила она, дергая завязки толстовки.

– Не обязательно? – переспросил Миллер из-за стола. – Это ваше домашнее задание. Если не хотите выполнять домашние задания, не записывайтесь на курс литературы и композиции.

– Поэзия – это другое, – парировала Эйприл. – Поэзию невозможно выдавливать из себя силой по первому требованию. Поэзия – это чувства. А вы пытаетесь навязать систему оценок нашему творческому мышлению.

– Да, и в данный момент я подумываю поставить тебе оценку «ноль», – сказал Миллер.

Эйприл схватила рюкзак.

– Мистер Миллер, я прошу прощения, но у меня, кажется, месячные начались. Можно я схожу в медкабинет?

Миллер покачал головой, и эту же секунду прозвенел звонок.

– На этом, друзья, блок поэзии окончен, – подытожил он. – К следующему уроку читаем «Алый знак доблести», первые две главы.

Хейзел догнала Эйприл уже в холле.

– Спасибо, – сказала она. – Ты меня прямо спасла.

– Да я себя спасала, – ответила Эйприл. – Не собираюсь я зачитывать свои сокровенные мысли всяким утыркам вроде Миллера.

– Быстро соображаешь. Он как услышал про месячные, сразу заткнулся, – заметила Хейзел. – Не будет же он проверять.

– Знаешь, что самое смешное? – спросила Эйприл. – Что они и вправду, кажется, начались. Он меня просто выбил из колеи.

Хейзел вдруг вспомнила, как у нее началось кровотечение в первый день учебы. У нее в сумке лежал тампон, а из-за Уайта боль в животе становилась все сильнее. Она было решилась сказать хоть что-то, доверить Эйприл события последних двух месяцев, – или хотя бы попросить у нее номер телефона, чтобы в случае чего списываться по поводу домашки и школьных дел, – но тут прозвенел звонок, и Эйприл рванула на следующий урок.

Когда Хейзел вернулась домой, мама как раз разгружала стиралку в кухне. Постоянное одиночество вконец задолбало Хейзел, и она была уверена, что у ее мамы все то же самое. Однако обе они понятия не имели, что с этим делать.

– Почему ты не в студии? – спросила она маму.

– О. Ну спасибо. И тебе привет. А как прошел твой день?

– Ну я же не в этом смысле, – смутилась Хейзел.

– Неужели? – Клэр убрала на полку полотенца и салфетки и принялась вынимать посуду из посудомоечной машины.

– Просто тебе же нравилась твоя работа, – снова попыталась Хейзел. – А теперь ты какая-то… грустная, что ли. Может, тебе станет легче, если ты будешь работать чуть больше?

– Да я не грустная. Я вынашиваю. Жду.

– Чего ждешь? – спросила Хейзел.

– Вдохновения, наверное. Творчество требует времени.

– Сколько именно? – спросила Хейзел.

– Хороший вопрос, – пожала плечами Клэр.

– Честно, такое впечатление, что у тебя депрессия, – сказала Хейзел. – Тебе бы пройти диагностический тест, их много онлайн.

– Ну, допустим, депрессия, – согласилась Клэр. – И что с того? В смысле, что-то чувствовать – это нормально, разве нет? Я тоже могу что-то переживать. Мир вокруг тебя одной не вертится.

– Воу, вот это ты дала, – отозвалась Хейзел. – Прямо удар ниже пояса.

– Прости, – сказала Клэр. – Я перегнула. Это моя мама могла выдать что-то подобное.

– Ты хоть иногда скучаешь по родителям? – спросила Хейзел. Она задала опасный вопрос. Мама готова была говорить практически о чем угодно, но крайне редко – о своем детстве. Раньше Хейзел осуждала маму за то, что она не познакомила детей с бабушкой и дедушкой, но став старше, приняла этот факт просто как семейную особенность, как идиосинкразию, склонность к которой передается по наследству.

– Да нет, не сказала бы, – ответила Клэр. – Разве что изредка. В День благодарения или в еврейские праздники.

– Почему? По праздникам у вас все было хорошо?

– Нет, детка. Хорошо не было… Трудно объяснить.

Клэр и Хейзел минутку помолчали.

Клэр, как и Гас, была единственным ребенком в семье. Она росла в маленьком провинциальном городке, а ее родители, оба – школьные учителя, со стороны казались вполне нормальными людьми. Дома же, за закрытыми дверями, отец пил, выходил из себя, швырялся вещами и оскорблял дочь. Бил ее. А мать хладнокровно оправдывала его раз за разом. В итоге Клэр сосредоточилась на учебе и друзьях и практически не вылезала из художественной мастерской, торча там по вечерам в будни и все выходные. Встретив Гаса, она фактически оборвала общение с родителями – сперва болезненно и постепенно, потом окончательно.

– Могло бы быть и хуже, – наконец заговорила Клэр. – Зато у меня есть ты. И Вульф. И ваш папа.

– Тогда откуда у тебя депрессия? – спросила Хейзел.

– Не знаю. Если честно, я очень за тебя переживаю. Ну и заодно переосмысливаю кое-что свое.

– Обо мне можешь не переживать, – заверила ее Хейзел. Только вот вышло не очень убедительно.

Осень навалилась на Мэн тяжело и резко. Клэр включила отопление и ходила по дому, кутаясь в кардиган и обмотавшись ажурным кашемировым шарфом. Ходить по утрам ей было некуда, так что она начала носить монохромную одежду, толстые шерстяные носки и домашние тапки-баретки. У нее постоянно мерзли ноги. А ведь стоял только конец октября. И как ей дотянуть до весны?

Тем не менее, утро все равно оставалось особым временем. Свет дарил ясность. Да, Клэр умела ценить роскошь тихого буднего утра, но когда она заходила в свою студию с чашкой кофе и пыталась взяться за работу, ее мысли то разбегались, то вообще исчезали, то метались между тревогой за Хейзел и беспокойством за Гаса.

Боясь, что ситуация с директором обернется для их дочери непоправимой травмой, Клэр и Гас записались на консультации к психологу, когнитивно-поведенческому терапевту, чьи услуги покрывала страховка и который создавал впечатление человека, только-только вернувшегося с молчаливого ретрита. Он был совершенно невосприимчив к понятию вины и вел себя так, будто случившееся с Хейзел – обычная родительская задачка. То есть, не особо помогал.

В среду утром Клэр должна была заниматься эскизами, исследовать материалы и искать ткани, но она медлила, слушая очередной подкаст Fresh Air и чуть ли не с облегчением вздохнула, когда услышала стук в дверь кухни. «Полли?» – подумала Клэр с проблеском надежды. Они уже две пятницы подряд выбирались после обеда погулять по заповеднику под закатным солнцем.

Снова постучали. Может, доставка? Клэр пошла проверить. За дверью стояла женщина примерно ее возраста, похожая на бывшую спортсменку – будто в детстве играла в хоккей и теннис.

– Вы Клэр? – спросила она. – Я собиралась позвонить, но не смогла найти ваш номер.

Клэр напряглась.

– Я хотела с вами поговорить. – Казалось, что ей пришлось набраться храбрости для этого визита. – Я Агата. Уайт. Можно войти на минутку?

Клэр прикинула варианты. Она могла хлопнуть дверью у гостьи перед носом. Могла спустить на нее Пикла. Велеть ей убираться с частной территории. Может, стоило вызвать полицию? Но Клэр подавила свои лонг-айлендские привычки. Вместо этого она открыла дверь, придержала ее бедром и жестом указала на обувную стойку.

Они сели за кухонный стол, оценивая друг друга.

– Вы сами сделали это ожерелье? – услышала Клэр собственный голос. Она не могла не замечать приятных деталей. Сплетения розовой и кремовой пряжи выглядели одновременно и как детская поделка, и как украшение из магазинчика на одной из мощеных норвежских улиц.

– Это? – Агата прикоснулась к нему. – О. Забыла снять. Вязание пальцами. В дождливые дни мастерим всякое с дочерью.

За исключением ожерелья, Агата производила строгое и деловое впечатление: волосы собраны в аккуратный низкий хвост, одежда – черные спортивные легинсы и простой свитер с круглым воротом.

Клэр было странно встретить человека, за которым она следила в интернете. Кого-то, кого она не знала, но уже решила ненавидеть. Она слышала, что, прежде чем стать домохозяйкой, Агата работала школьным консультантом. Клэр представила девочку лет четырех или пяти за низеньким детским столиком, заваленным пряжей, клеем, восковыми мелками, цветными карандашами, бумагой и прочими расходными материалами, а рядом – Агату, сидящую на подогнутых ногах.

– Мне нравится, – сказала Клэр. Как только слова вылетели из ее рта, она пожалела о комплименте.

Клэр наблюдала, как Агата изучает кухню. Номера New York Times, лежащие еще с воскресенья. Альбомы и ручки Вульфа на подоконнике. Три маленьких горшка с суккулентами, которые явно давно не поливали. Счета. Скомканное полотенце рядом с плитой.

– Я хотела поговорить с вами о моем муже, – сказала Агата.

– Не о чем говорить, – ответила Клэр.

Прошла еще одна долгая минута.

– Я хочу быть рациональной, – снова начала Агата. – Я хочу, чтобы мы обе вели себя рационально. Ради наших дочерей.

– Рационально? – переспросила Клэр, скрестив руки и ноги.

– Никто на самом деле не знает, что происходило в том кабинете. Кроме Ричарда и Хейзел.

– О, я вас умоляю. Мы точно знаем, что там происходило, – сказала Клэр.

– Я думаю – я уверена, – что случилось недоразумение, – сказала Агата.

– Неужели? И что он вам поведал?

– Мы это не обсуждали, – ответила Агата.

– Не обсуждали? – повторила Клэр, почти срываясь на враждебный тон. – Как такое вообще возможно?

– Я понимаю, почему вы злитесь. Мне жаль Хейзел из-за того, что, как ей кажется, она пережила.

– Ей кажется, что пережила?

– Мне жаль, что все сказанное между ними привело нас туда, где мы сейчас. Но у вашей семьи все в порядке, – сказала Агата. – Ваша дочь в порядке. С ней ничего не случилось, правда? Жаль, что я не могу сказать того же о своей.

Несмотря на испытываемую ненависть, Клэр заметила, какой измотанной выглядела Агата. Какой изможденной, встревоженной и печальной. Как она устала. Она была моложе Клэр на добрых пять или десять лет, но ее кожа уже начала покрываться морщинами.

– Зачем вы пришли? – спросила Клэр.

– Я подумала, что вы могли бы поговорить с Хейзел. Что бы ни произошло между ними, какое бы недоразумение ни случилось, Ричард – отличный директор. Вы должны это знать.

Клэр не могла поверить, что ею пытаются манипулировать в ее же собственной кухне.

– Отличные директора не делают непристойных предложений своим ученикам.

– Вы знаете, сколько Ричард сделал для этой школы? Там царил хаос, пока он не занял этот пост. Быть директором в Ривербурге – все равно что одновременно управлять службой социальной защиты и школой. Местные дети сталкиваются со множеством проблем еще до того, как входят в ее дверь.

– Это вообще не имеет отношения к тому, что он сделал с моей дочерью – или с любой другой девочкой.

Агата встала.

– Других девочек не было.

– Так какого черта вы явились? – снова спросила Клэр.

– Потому что я хочу знать, говорит ли Хейзел правду.

– Вы серьезно? Она точно говорит правду. С чего бы кому-то выдумывать подобное?

– Я не говорю, что она выдумывает. Мне кажется, есть вероятность, что они попросту друг друга не поняли. Что Хейзел неправильно восприняла ситуацию. Ричард довольно часто старается сблизиться со своими учениками. И, возможно, ей как девочке из Нью-Йорка это показалось выходом за границу. Но дружелюбие и сексуальный подтекст – очень разные вещи. У каждой медали две стороны. Мы это знаем. У нас нет объективных данных о произошедшем – все зависит только от интерпретации. Даже от личных проекций. Вы понимаете, о чем я?

– Нет, – сказала Клэр. Невероятно. – Я категорически не понимаю. Вам пора.

– Случалось ли, чтобы Хейзел о чем-то привирала? Или воровала в магазине? Или списывала на экзамене? Потому что девочки-подростки иногда весьма широко трактуют понятие правды. Это норма развития. Такое бывает. Подростковый возраст сложен. Особенно в эпоху соцсетей. Дети иногда что-то сочиняют. Преувеличивают или как-то путают реальность с вымыслом. Это не значит, что они плохие люди. Я не пытаюсь обвинить Хейзел.

– С Хейзел все в порядке. Проблема не в ней.

– В любом случае, разве Ричарда наказали недостаточно?

– Вы о чем? – спросила Клэр. – Его вообще не наказывали. Он в отпуске, и все.

– Вы верите Хейзел? – спросила Агата. – Вы на миллион процентов уверены, что она ничего не преувеличивает и не приукрашивает?

– У меня нет ни малейшей тени сомнения, – сказала Клэр.

– Потому что речь идет о двадцати минутах против всей жизни Ричарда.

– Можно сказать то же самое об убийстве, правда? За короткое время могут произойти ужасные вещи

– Ричард все-таки не убивал Хейзел.

– То есть, вы признаете, что нечто произошло.

– Послушайте, Ричард утверждает, что ваша дочь вела себя неподобающе с ним. Что она к нему приставала. Сказала, пойдет на что угодно ради поступления в колледж.

– А мне Хейзел рассказала совершенно другое.

– Именно! Об этом и речь. Как я уже сказала, у каждой медали две стороны. Почему мы автоматом верим именно ее версии?

– Во-первых, Хейзел – не лгунья, – сказала Клэр. – Хейзел – исключительно надежный ребенок. Во-вторых, ей не нужна помощь, чтобы поступить в колледж. Зато ваш муж…

– А как насчет вашего мужа?

– Моего? А что с ним? – К слову об убийстве и мужьях – Гас ее прибьет, если узнает, что она общалась с Агатой.

– Я тоже читаю газеты. – Агата встала, прошагала в прихожую и сунула ноги в ботинки. – Все, о чем я прошу, – это подумать, что все может быть не так, как вам кажется. И моя семья имеет не меньше значения, чем ваша.

– Вы серьезно сравниваете Гаса и упоминание Косби с тем, что сделал ваш муж с Хейзел?

Агата не ответила.

– Уходите, – сказала Клэр, открывая желтую дверь и поплотнее запахивая кардиган.

Вульф проснулся утром в Хэллоуин с совершенно рождественским предвкушением. Потому что настоящего Рождества у него не бывало. Потому что это был его самый любимый праздник в году. В Нью-Йорке Хэллоуин означал субботнюю школьную ярмарку, когда чрезмерно увлеченные кино и телевидением родители превращали актовый зал в Дом с привидениями, когда в Ист-Виллидж устраивали парад модных костюмов для собак, в итальянской пекарне бесплатно раздавали огромные домашние печенья, в библиотеке на требование «сладость или гадость» выдавали книжки в мягких обложках, в метро разгуливали толпы подвыпивших людей в маскарадных нарядах (сверкая сиськами), и только изредка можно было выпросить конфетку, поднявшись на чье-то крыльцо. Все это было хорошо, но Вульф хотел классический Хэллоуин. Улицы в стиле Чарли Брауна с настоящей, жуткой атмосферой. Настоящий, честный Хэллоуин. В Ривербурге вроде бы могло получиться неплохо – по его ощущениям, город и так казался ужасным, полным опасностей. Говорили, что именно в их районе все должны были собраться в эту ночь. Отца даже предупредили в Колледже заранее закупиться конфетами: из соседних городков, где дома располагаются слишком далеко друг от друга, в Ривербург за сладостями стекаются толпы детей. И не просто в Ривербург, а именно в его район, точнее, соседний квартал на Ривер-стрит. Папа сходил в супермаркет и купил тысячу шоколадных мини-батончиков. Тысячу!

Вульфу это было нужно. Учеба в средней школе при отсутствии друзей и наличии идиотских оскорбительных записок во дворе – все это выматывало его. Видимо. Учитель пения ради Вульфа добавил в список рождественских гимнов и старомодных зимних песенок о катании на санях что-то неприлично еврейское – «Ханука, о, Ханука», «Осе Шалом» и «Хава Нагила». Вульф чувствовал себя флуоресцентным еврейским маркером среди обыкновенных карандашей-неевреев. (К тому же, его семья вообще не отличалась религиозностью!)

Ученикам средней школы разрешили прийти в школу в костюмах. (Только без масок, чтоб никто не пугался.) Он решил сделать один костюм на день и другой – для вечернего похода за конфетами. В прошлом году, в пятом классе, он нарядился Зевсом: накинул на плечи простыню и обулся в старые сапоги из овчины. Раньше, будучи ботаном, он увлекался греческой мифологией. В этом году Вульф хотел идти на охоту за конфетами в каком-то кровавом и мрачно-зловещем образе, – например, зомби или Темного Жнеца. В отделе маскарадных нарядов он увидел костюм всадника без головы и остановил свой выбор именно на нем. А для школы… может, Спайдермен? Тема превращения из ботана в героя уже приелась. Может быть, что-то проще – вампир, например? Черный плащ и черные спортивные штаны?

Главный вопрос – с кем ему идти за конфетами. Мама все уши прожужжала – мол, «найди друга» и иди с ним. ДА ХОРОШО БЫ. Шансы, что кто-то из этого дурацкого Ривербурга сам пригласит его на Хэллоуинские гуляния, примерно равнялись вероятности, что его ударит молнией во время вечерней ванны. Или того меньше. Как он хотел бы все еще дружить с Грейси. Вот бы он мог вернуться назад во времени – или пересечь метавселенную – и исправить ту ужасную ошибку, которую совершил. Но поскольку в этом штате у него нет НИ ОДНОГО друга, то лучшее, что он мог сделать, – это убедить сестру сопровождать его.

Итак, утром в Хэллоуин Вульф постучал в дверь Хейзел.

– Уходите, – сказала она.

– Это я, – подал голос Вульф.

– Чего тебе?

– Поговорить, наверное? Я же, видимо, не просто так делаю «тук-тук».

– Заходи, что ли. Дверь только закрой, – сказала Хейзел.

Она должна была собираться, но сидела в кровати, завернувшись в одеяло, в пижаме, перед ноутбуком.

– Ты не идешь в школу? Опять будешь делать вид, что заболела?

– Я опаздываю. Кое-что доделываю. Чего хотел?

– Сегодня Хэллоуин.

– Да, я в курсе, что сегодня 31 октября. Еще как в курсе.

– Можешь сегодня сходить со мной повыпрашивать конфеты? Пожалуйста?

– Ты знаешь, что я бы сходила, но у меня первого ноября дедлайн по поступлению в Вассар. То есть, завтра.

– Ты что, еще не закончила? Ты же несколько месяцев уже пишешь, – озадачился Вульф. – Ты сказала маме и папе, что все готово.

– У меня остались последние правки. Не говори ничего, ладно?

– Разве нельзя дописать в школе или потом?

– Издеваешься? А почему ты не зовешь друзей? У тебя же вроде есть подруга, разве нет? Та девочка, Шарлотта?

– Нет. Господи. Она играет Шарлотту. Ее зовут не Шарлотта!

– Пойди с мамой. Она всего на пару дюймов выше тебя. Вдруг люди подумают, что ты с каким-то прикольным восьмиклассником.

– Ага, как же.

Хейзел снова вернулась к своему ноутбуку.

– Это моя жизнь. От этого заявления зависит мое будущее, – сказала она.

– Хейзел? – обратился Вульф уже у двери.

– Что?

– Могу я еще кое-что спросить?

– Ну раз приспичило…

– Ты же знаешь, что директор говорит, что это ты его за ногу трогала?

Хейзел закрыла ноутбук.

– И что?

– Ты это делала?

– Фу! Вульф, заткнись.

– Я твой брат. Имею право знать. Так ты его трогала?

– Вульф. Используй свой мозг на все девяносто девять процентов. Сам-то как думаешь?

– Нет?

– Вот с чего бы мне его трогать?

– Говорят, что ты к нему клеилась. – Вульф полушепотом выдавил это обвинение и теперь не мог глаз поднять на Хейзел. Ему было неловко обсуждать с-е-к-с с членами семьи.

– В какой вселенной я могла бы хотеть секса со своим школьным директором? – Она явно рассердилась.

– Я так и думал, – сказал Вульф. Он все еще беспокоился.

– Почему ты ждал целых два месяца, чтобы задать этот вопрос?

Вульф не ответил.

– Ты думаешь, что я все это время вру? Ты вообще на чьей стороне?

– Я должен был убедиться на сто процентов. Это должная осмотрительность, понимаешь? Не злись.

Клэр настояла, чтобы они отметили Хэллоуин как следует. Иначе Вульф бы ее никогда не простил. Гас хотел выключить везде свет и не пускать детей, но в итоге последовал ее указаниям и потратил целую кучу денег на украшения для дома. Пришлось отдать ему должное – дом выглядел потрясающе. Иллюминация, пенопластовые надгробья, жуткий скелет, висящий на крюке над входной дверью, омерзительная паутина. Клэр повесила на черной ленте самодельную табличку с черно-оранжевыми буквами, гласившую: «БОЙТЕСЬ И ТРЕПЕЩИТЕ!».

И Клэр боялась. Ей удалось стереть то ужасное слово с тротуара, но забыть о надписи она никак не могла. Добровольно открыть дверь для всех жителей Ривербурга и его окрестностей вряд ли могло бы считаться самым мудрым решением на свете. Но она пыталась устроить праздник ради Вульфа. Она как раз устанавливала динамик, из которого должен был звучать всякий псевдо-хэллоуинский нью-вейв, когда в прихожей появился Гас.

– Ты не нарядился? – спросила она его.

Когда дети были младше, Клэр заставляла всех носить тематические костюмы. Однажды Гас нацепил наряд в виде бутылки кетчупа, Вульф – вегетарианского бургера, Хейзел – пакетика картошки-фри, а сама Клэр оделась шеф-поваром. Она скучала по тем временам, когда Хейзел была любознательной и волшебной малышкой, а Вульф – дошкольником, который всегда хотел быть с ней рядом. Она пыталась цепляться за оранжевый буек их детства, чтобы не утонуть.

– Я – профессор. Видишь? – Гас был в своих обычных джинсах, но надел коричневый вельветовый пиджак с замшевыми заплатками на локтях, на которые жаловался, когда Клэр купила этот пиджак на распродаже. Обычно он психовал, когда она пыталась одеть его как типичного киношного профессора колледжа.

Клэр очень хотелось его упрекнуть, что он мог бы и постараться, но сдержалась. Потому что чья бы корова мычала. Она «нарядилась» Рокки Бальбоа – в серые спортивные штаны, с которыми уже практически срослась, а на лоб нацепила красную повязку.

– Я волнуюсь за сегодняшний вечер, – сказал Гас.

– Только не говори, что ты купил еще конфет.

– Всякое может случиться. Ты действительно считаешь, что имеет смысл открывать детям, которые придут за конфетами? Весь город узнает, где мы живем.

Клэр не собиралась признаваться, что она тоже волнуется. Вульфу нужен Хэллоуин, и Клэр устроит ему этот праздник.

– Мы уже это обсуждали. Весь город и так знает. Мы не будем отменять Хэллоуин. Дети уже многое потеряли. К тому же, Хэллоуин все равно состоится – нравится нам это или нет.

Хейзел спустилась по лестнице в огромной толстовке с эмблемой Вассара и велосипедных шортах.

– Что ты говоришь? Почему мы должны отменять Хэллоуин? Из-за меня? – спросила она.

– Из-за ситуации. Чтобы быть в безопасности, – ответил Гас.

– Мы ничего не отменяем, – сказала Клэр. – Ты хочешь окончательно добить Вульфа?

– Серьезно, – добавила Хейзел. – Это первый Хэллоуин Вульфа после переезда. Он только ради этой фигни и живет. А ты украсил дом, что по сути – приглашение для охотников за конфетами.

– Хейзел, душа моя. Тебе не нужны штаны? – спросила Клэр. – На улице холодно. И я уверена, что Вульф предпочел бы видеть тебя в костюме.

– О, а я не собираюсь никуда выходить, – ответила она.

– Ты не пойдешь с Вульфом? – спросила Клэр.

– Не могу. У меня домашка, – объяснила Хейзел.

– В Хэллоуин? – удивилась Клэр.

Небо менялось от голубого к розовому, затем к серому, а потом настал один их тех контрастных осенних вечеров в Мэне, когда тьма сперва наливается глубоким индиго, потом черным, мерцают звезды, а луна превращается в сказочный полумесяц. Сначала толпой шли маленькие дети, пассажиры Ноева ковчега с пухлыми ножками. Потом дошкольники уступали место ученикам начальной школы в пластиковых костюмах супергероев и принцесс, а родители стояли позади на тротуаре.

От возни у двери Клэр отвлек Вульф: он орал, требуя снять с него карнавальную верхушку костюма Всадника без головы и пытаясь понять, как не падать в обморок, когда все лицо закрыто резиновой маской. Как только он смог упокоиться и подождать, чтобы Клэр проделала отверстия для воздуха, он съел три конфеты, нацепил костюм обратно и заявил, что готов идти.

– Последи минутку за дверью, – сказала она. – Мне нужно кое-что взять наверху.

Клэр побежала в игровую и схватила весьма реалистичную волчью голову, купленную много лет назад в магазине карнавальных товаров, добавила ее к своему унылому образу Рокки Бальбоа, превращая его из щенка в хищника.

– Гас! Дверь! – закричала Клэр. Гас снова куда-то исчез; предположительно, спрятался в своем маленьком домашнем офисе за спальней Вульфа, чтобы спокойно поработать. Гас считал, что праздники – это социальный конструкт.

– Мы ушли!

Постоянные звонки в дверь сводили с ума собаку. Вульф чуть не лопался от перевозбуждения, конфет и социального давления.

– Ты отвечаешь за сладости и Пикла, – сказала Клэр.

– Без проблем.

– И еще: Гас, сегодня Хэллоуин. Можешь отвлечься от своего телефона? – сказала Клэр. – Идем с нами, там очень мило.

– И здесь тоже. Вы отлично выглядите. Вульф, ты адски страшный.

– Ну что, пошли, – сказала Клэр. «Удачи с домашкой», – написала она Хейзел.

Клэр и Вулф вышли в полную народу темноту. Она старалась для него. Она очень сильно старалась. Вульф раньше злился на маму за то, что она слишком много работает. Однажды, когда он был совсем маленьким и она его купала, он умолял ее уволиться из BuildGood. «Мамочка, стань домашней мамочкой», – умолял он. Она, конечно, объясняла, что всегда остается его мамой, независимо от того, на работе она или дома, но прекрасно понимала, что имел в виду Вульф. Ему не нужны были вечерние няни. Он ждал именно Клэр.

А теперь он стал злиться на нее за то, что она рядом слишком часто. Когда она заходила на кухню, он хватал свой телефон или консоль и уходил. Ее предупреждали об ужасных подростковых периодах у мальчишек, но почему-то она верила, что Вульф будет другим. Однако мать, находящаяся в перименопаузе и воспитывающая подростка, входящего в пубертат, – это адское сочетание гормональных перепадов.

– Можешь спокойно делать вид, что мы не знакомы, – предложила Клэр.

– Понял, – ответил Вульф.

Ривер-стрит – некогда элегантная перпендикулярная их кварталу улица – все еще славилась большими домами, принадлежащими профессуре и старейшим семьям Ривербурга. Западная часть улицы упиралась в реку. Красноватые листья покрывали тротуары. Проезжую часть ради праздника перекрыли в обоих направлениях. Волонтеры раздавали светящиеся браслеты. В переулке соорудили настоящее привидение со звуковыми эффектами. На зданиях разместили тематический декор. Один дом оформили в виде пиратского корабля, возле другого на деревьях висели отрубленные головы. Некоторые семьи создали целые живые шоу-постановки, изображая привидений и монстров. У дома на углу Пайн-стрит и Ривер показывали классические фильмы ужасов на простыне, растянутой на двери гаража. Клэр заметила спиритический сеанс. Весь квартал преобразился; Вульф завороженно глазел по сторонам. В одном из отходящих вбок тупиков устроили арт-постановку в стиле «Волшебника из страны Оз», выложив от кольцевого разворота желтую кирпичную дорожку. Это, часом, не Полли изображала Дороти?

На середине улицы Ривер-стрит Вульф остановился как вкопанный посреди толпы.

– Это ты? – спросил он.

Он обращался к какой-то девочке. Она резко выделялась среди прохожих Ривербурга: в самодельном костюме Чудо-женщины, в колготках в сетку, в трикотажном спортивном купальнике с длинными рукавами и в кожаных ботинках на молнии, а также в фетровой маске для глаз. Клэр привыкла обращать внимание на модных, сияющих девочек, тех, в которых будто есть что-то особенное, присматриваться к их выбору одежды. Она сделала карьеру на этом.

– Это же я, – ответил Вульф изнутри головы безголового всадника. От волнения и странности атмосферы Хэллоуина он, похоже, несколько забылся.

– Ты кто? – спросила Чудо-женщина у всадника.

«Я никто! А ты?» – цитатой из Эмили Дикинсон подумала Клэр. Хейзел подарила ей сборник произведений на последний день рождения.

– Вы знакомы? – спросила Вульфа Клэр.

– Я Грейси, – ответила девочка.

– Грейси? Грейси из «Паутины Шарлотты»? – Клэр все еще не понимала, почему он бросил школьную постановку.

– А кто этот безголовый? – спросила Грейси.

– Это Вульф, – ответила Клэр. – Вульф Блум. – И тут она сняла верхнюю часть его костюма. Может, это случайное столкновение станет первой дружеской встречей Вульфа со времен переезда?

– Мам! – воскликнул Вульф.

Взгляд Клэр устремился к сопровождающему девочку взрослому. Она почувствовала странную энергию, холодный, пронизывающий ветер, предвестие грядущей зимы, сменившиеся яростью узнавания.

– Агата? – спросила Клэр. Она еще сомневалась. Ночь была полна призраков и видений.

Когда ей не ответили, Клэр поняла, что резиновая голова сделала ее неузнаваемой. Она сняла маску.

– Клэр, я так и думала, – сказала Агата странно спокойным тоном. – Привет.

Невероятно. Эта женщина сидела за ее кухонным столом и даже не удосужилась упомянуть, что ее дочь учится с Вульфом. Что их дети – друзья!

И тут Клэр заметила его – он шел чуть позади.

Он. Школьный директор. Она запомнила лицо Уайта по фотографиям из газеты. Это было лицо из ее ночных кошмаров. Агата и Ричард Уайт охотятся за конфетами, собственной персоной, будто они мистер и миссис Америка. Или, по крайней мере, мистер и миссис Ривербург. Как им хватило наглости заявиться в ее часть города? Правда, она сама не знала, где они живут – может, это и их район.

Клэр захотелось достать ключ от дома и выковырять ему глаза, чтобы он больше никогда не мог смотреть на ее дочь – или еще чью-либо девочку.

Вульф метался взглядом от матери к Грейси и к директору Уайт.

ИГРА ОКОНЧЕНА.

– НЕТ!!! – душераздирающе завопил Вульф в хэллоуинскую ночь.

Мать схватила его за руку и потащила через улицу к углу Ривер и Пайн.

– Ой! – пискнул Вульф. – Отпусти!

По перекрытой улице бродили сотни детей, собирающих сладости, – в основном уже ребята постарше, поскольку стемнело. Крики Вульфа растворились в ночи, в лунном сиянии.

– Вульф… Господи! Ты хоть знаешь, кто эта девочка? Знаешь, кто ее отец? Ты в курсе?

– Мы с ней больше не дружим. Она даже говорить со мной не хочет, ясно? Я ничего плохого не сделал. Пожалуйста, отпусти. Больно же.

Она отпустила его.

– Прости. Я не хотела сделать тебе больно. Но дело серьезное. Нам надо идти домой. Прямо сейчас.

Хейзел чувствовала себя последней дрянью, разочаровав Вульфа, однако у нее были дела поважнее Хэллоуина. Она была совершенно вымотана, потому что встала в школу в шесть часов, да еще и не дописала вступительное эссе. Она ковырнула прыщик, вскочивший перед месячными. Ей был срочно нужен кофе. Много кофе. И много сладкого. Хейзел спустилась на кухню, приготовила холодный латте и нагребла горсть шоколадных батончиков с арахисовым маслом. Вернувшись обратно в спальню, она поудобнее устроилась на кровати – положив ноутбук на подушку, скрестив ноги и собрав волосы в пучок – и попыталась собраться. Ее пальцы зависли над клавиатурой ноутбука, как у пианиста перед началом концерта. Она готова была отправиться в путешествие и увести за собой читателя таким рассказом, который бы одновременно задел и личные переживания членов приемной комиссии, и более широкие, универсальные – возможно, даже вечные! – темы, обеспечив себе место среди лучших сочинений поступающих. В ожидании эффекта от кофеина она снова просмотрела заполненную основную часть анкеты. Перечень ее внешкольных занятий в Нью-Йорке рисовал образ творческой и исключительно активной ученицы-интеллектуалки. А вот итоги осенней четверти в Мэне изображали ее неудачницей, способной лишь прозябать в родительском подвале. Или на чердаке, как в ее случае. Если бы только она взялась поработать в школьной газете, как изначально планировала! Если бы только директор действительно вызвал ее в кабинет для запуска литературного журнала.

Ну ладно, поздно жалеть. Прошлое не изменить. Единственное, на что она действительно могла повлиять в своей заявке, да и в целом в жизни, – это одна страница текста.

Она в тысячный раз перечитала вопросы.

Универсальная форма заявки, используемая Вассаром и множеством других учебных заведений, предлагала задания, охватывающие практически любую тему на планете, сотню вариаций одного простого запроса: Опишите случай, когда вам пришлось столкнуться с трудностью, неудачей или поражением. Как это повлияло на вас и чему научило? (Оборжаться можно.) Если это не годилось, имелась также абсолютно расплывчатая свободная тема. Напишите сочинение на любую выбранную вами тему. (250–650 слов о ЧЕМ УГОДНО? Спасибо, что помогли сузить круг!) Вассар просил добавить короткое дополнительное сочинение, предлагая будущим студентам рассказать, какой вклад они могли бы внести в атмосферу кампуса – иными словами, знаменитый вопрос «Почему именно Вассар?». Был там и раздел «Ваша жизнь», куда можно было загрузить любые материалы – или ничего. Короткий фильм? Рассказ? Фотографии? Стихи? Ссылку на танец собственной постановки? Что угодно!

Она подумывала отправить лучший из своих старых коротких рассказов. Чуть сексуальную, самоироничную, гиперболизированно еврейскую, автобиографическую историю ее первого настоящего поцелуя, чрезвычайно неловкого акта любви, совершенного в каноэ во время июльской программы в Беннингтоне. Этот материал открывал школьный литературный журнал осенью еще в средней школе. Но с тех пор, как душный сексист Миллер, учитель английского, несколько раз демонстративно рвал ее письменные задания, она стала к себе придираться и пришла к выводу, что ее писанина – чушь собачья.

Она несколько месяцев пыталась написать личную историю, достойную Вассара. Рабочий стол ее ноутбука был забит неудачными черновиками. Любая риторика казалась либо вымученной интеллектуальной фальшью, либо чем-то примитивным и поверхностным. Ограничения по количеству слов ее просто убивали. Получалось, что каждое слово нужно было выбирать тщательно, как идеальные ракушки с пляжа сознания. Даже последовательность четко выстроенных абзацев никак не могла вместить всю суть ее личности – или годы, проведенные (потраченные?) в учебе, стрессе, поднятии руки до судорог в плече, с дефицитом сотен часов сна из-за домашних заданий и попыток достичь совершенства.

Подумывала ли она написать о директоре? Конечно, разумеется. Однако заставить себя снова все это пройти ей не удалось. Каждый раз, приступая к письму, она впадала в абсолютный ступор. Рассказывать о директоре казалось слишком рискованным, страшным, настоящим. Чрезмерно личным. Она не хотела демонстрировать уязвимость. Не желала испытывать эти чувства. Она попросту не могла их больше испытывать, иначе превратится в пациентку психиатрической клиники из «Прерванной жизни», а не станет студенткой Вассара. Плюс, такое решение казалось дешевым трюком, читерством. Она не хотела, чтобы одно утро в кабинете директора определяло ее судьбу.

Обычно сонный район за мансардным окном не затихал. До первого ноября оставалась пара часов. Несмотря на холодный кофе, Хейзел не чувствовала ни бодрости, ни сосредоточенности и ни единой вспышки творческого озарения. Все, что она испытывала, – усталость и желание спать. Казалось, будто ей стало наплевать, поступит ли она в Вассар. Тем не менее ранняя подача документов значительно сократит объем работы в будущем.

Наступило время выложить слова на бумагу, родить хоть что-нибудь, пусть даже посредственное. Так как Хейзел уже убедилась, что НЕ способна написать приличную заявку, которая спасла бы ей жизнь, стало ясно, что у нее всего два варианта: либо набросать новое, заведомо ужасное сочинение в последнюю минуту, либо пойти безопасным путем и переработать старую школьную работу. Надев наушники и включив музыку погромче, она принялась пролистывать папку с документами, изо всех сил стараясь не заснуть.

Вот оно. Эссе по обществознанию за одиннадцатый класс: «Осмысление (моего) белого привилегированного положения: определение, понимание и критический анализ». Хейзел знала, что работа представляла собой неуклюжую попытку разобраться в предмете, и проект вышел самодовольный и показной. Добродетельность на самом базовом уровне. Однако взрослые, похоже, были в восторге от текста. Она получила пятерку с плюсом.

Доклад был длинным, невероятно длинным, но можно было выбрать лучшие куски и связать их воедино. Добавить парочку вводных предложений о переезде в Мэн и заключительный параграф о желании стать писателем (или журналистом?), чтобы помогать бороться с угнетением. Воткнуть эпиграфом цитату из «Между миром и мной» или, возможно, Тони Моррисона. Получится #типовая_работа. Никакого литературного шедевра. Задача в целом выполнимая. А когда она закончит свою нарезку, коллаж из копий и вставок, можно будет наконец немного поспать.

Потому что Хейзел устала. ОЧЕНЬ устала.

Или. Вариант. Можно лечь спать прямо сейчас, отдохнуть, поставить будильник на четыре утра и проснуться свежей, чтобы заняться редактированием и заполнить раздел «Почему Вассар». Потому что, хотя ей необходимы курсы типа «Искусство чтения и письма», «Краткость мысли: рассказ» и «Создавать волны: тема феминистского активизма», ее придавило так, что она уже забыла, зачем ей все это.

Мысль казалась разумной, поэтому вместо написания чего-либо Хейзел листала селфи, выбирая фотографию профиля. Остановилась на снимке, сделанном возле книжного магазина на побережье Мэна, где она стояла в бело-фиолетовом платье с индийским блочным принтом, глядя куда-то поверх камеры и смеясь над Вульфом, который фотографировал ее. Это был единственный снимок за весь тот день. В следующем году она будет скучать по этому пацану – если каким-то образом ей удастся дописать заявку и поступить в колледж. Глаза у нее беспощадно слипались. Закрыв ноутбук и завернувшись в одеяло, Хейзел расслабилась и погрузилась в глубокий крепкий сон.

Гас сидел на крыльце вместе с Пиклом, прижав на всякий случай поводок ногой, и лихорадочно проверял промежуточные контрольные, подсвечивая себе фонариком и поедая маленькую шоколадку. Клэр оказалась права. Он купил втрое больше конфет, чем требовалось, может, даже вчетверо.

– Надо поговорить, – сказала Клэр, приближаясь к дому, а позади нее медленно плелся Вульф.

– Я слежу за дверью, – ответил Гас. Надо было закончить проверку работ. – Не подождешь?

– Вульф, иди купайся, – приказала Клэр. (Он все еще принимал ванны.)

– Купаться?! Но я еще не ужинал…

– Вульф, марш в комнату, – твердо произнесла Клэр, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться.

– Мне что, в ванной ужинать? – спросил Вульф, начав всхлипывать.

– Нет, не в ванной, у себя в комнате, – ответила Клэр. – Гас, зайди ко мне на кухню.

– А кто будет открывать дверь?

– Не обращай на нее внимания.

Вульф послушно потопал вверх по лестнице. Гас последовал за Клэр на кухню.

– Помнишь, Вульф подружился в школе с девочкой? Которая играет Шарлотту? – спросила Клэр.

Гас помнил, конечно. Не имя девочки, но факт ее существования.

– Грейси, – напомнила Клэр.

Запоминать имена – не его сильная сторона. Его дело – готовить ужин. Клэр – следить за социальной жизнью детей.

– Ты не поверишь. Грейси – дочь Ричарда Уайта.

– Что?!

– Мы случайно с ними столкнулись. Они всей семьей гуляют, выпрашивают сладости. Живут тут неподалеку.

– Господь, – произнес Гас.

– Именно.

– Минутку. Ты говорила с ними?

– Мы не стали болтать, но это неважно. Эта девочка теперь – лучший друг Вульфа. Его единственный друг. Наверное, поэтому он бросил театральную студию. Поэтому перестал слезать с дивана. – Она до этого момента не понимала причину его поведения и отказа от театральной студии.

– Я пошел, – заявил Гас, натягивая ботинки. – Этот извращенец должен сидеть в тюрьме.

– Успокойся. Это не телешоу. Нельзя преследовать его. Хочешь сам сесть?

– Зачем тогда ты мне все рассказала, если ты не хочешь, чтобы я принял меры?

– Здесь не нужны никакие меры. Такова реальность. Вульф ни в чем не виноват. И девочка тоже. Грейси. Мне искренне жаль ее. Она очаровательная, честное слово. Представляешь, каково иметь такого отца? – Клэр знала кое-что о плохих отцах.

– Как ты раньше этого не выяснила? – удивился Гас.

– И как же я могла выяснить?

– Ну это же ты общаешься с Вульфом обо всех его друзьях.

– Господи боже мой. Значит, я во всем виновата?

– Неважно, милая она девочка или нет. Вульф больше никогда ее не увидит, – твердо сказал Гас.

– Ее зовут Грейси, – напомнил Вульф, вновь появляясь на кухне, уже без костюма.

– Я попросила тебя уйти наверх, – сказала Клэр.

– Я есть хочу. Ты обещала принести мне ужин. И нельзя БОЙКОТИРОВАТЬ НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА.

– Хватит уже подслушивать разговоры взрослых, – вздохнула Клэр. – Мы не бойкотируем Грейси. Мы пытаемся защитить тебя и Хейзел.

– Может, вы перестанете ругаться? У меня голова раскалывается, – сказал Вульф.

– Вульф, нам кажется, что тебе лучше избегать общения с Грейси, – осторожно объяснил Гас.

– Мы не можем запретить им видеться, – возразила Клэр. – Она его лучшая подруга. Возможно, она ему нравится. Не шекспировские страсти, знаешь ли.

– Я НЕ ВЛЮБЛЕН В ГРЕЙСИ! Я БОЛЬШЕ НЕ ДРУЖУ С НЕЙ! – закричал Вульф. – Она даже не разговаривает со мной!

– Вульф, почему ты ушел из театра? – поинтересовалась Клэр.

– Грейси мне БОЛЬШЕ НЕ ПОДРУГА.

Вульф бросился в свою комнату и оглушительно хлопнул дверью. Дом содрогнулся. От стены отлетел кусочек и без того облупливающейся краски. Пусть весь дом сгорит дотла – ему было все равно. Родители оказались отвратительными людьми. Настоящими лицемерами. Даже минуты покоя ему не дали, чтобы спокойно пострадать. В дверь уже стучалась мать.

– Дорогой? Давай поговорим, – попросила она сквозь закрытую дверь спальни.

– Не входи сюда.

– Пожалуйста.

Вульф промолчал. Тогда она вошла и села на край узкой детской кроватки.

– Это ты во всем виновата, – буркнул Вульф.

– Прости, пожалуйста, – тихо проговорила Клэр. Внутри она осознавала правоту сына.

– Это ты настояла переехать сюда. Понимаешь, нет? Здесь никому из нас нет места! Я для всех чужой. Разве непонятно? И теперь я навечно застрял в этом ледяном аду.

– На улице плюс семь, Вульф. Еще даже зима не началась.

– Вот именно!!! Почему мы живем в этом сарае?!

– Я старалась поступать правильно. Ради папы, чтобы ему не надо было каждый день тратить на дорогу до работы и домой по четыре часа. Ради тебя и Хейзел. Хотела дать вам собственный дом и накопить на колледж.

Вульф схватил телефон с книжной полки около кровати и уткнулся в бездну Реддита.

– Врешь. Ты сделала это ради себя. Чтобы бросить работу и покупать еще больше дурацкой одежды.

– Неправда.

Или правда.

– Почему я должен страдать из-за того, что тебе нравятся большие дома и свежий воздух? – Иногда Вульф жалел, что родился на свет.

– Все будет хорошо. Все наладится. Просто нужно время. И здесь есть для тебя место. Для всех нас…

– Уйди! Тебе плевать на меня. Мэн – это ужасно!

Внизу Гас писал записку «БЕРИТЕ ПО ТРИ ШТУКИ», высыпая плитки шоколада в огромную алюминиевую миску. Он выключил наружное освещение, поставил миску на крыльцо, запер входную дверь и отправился на кухню готовить ужин Вульфу.

– Откуда ты узнала, что это они? – спросил Гас.

– В смысле? – откликнулась Клэр, доставая веник из кладовки и приступая к уборке.

– Что это Уайты, – уточнил Гас.

Клэр не собиралась признаваться, но вдруг поняла, что молчать не может.

– Агата приходила ко мне недавно. Она хотела поговорить со мной, вроде как по-женски…

Гас выключил плиту, на которой кипела вода для пасты и посмотрел на супругу, словно она сошла с ума.

– Жена Ричарда Уайта приходила к нам домой. И ты решила не говорить мне об этом – по какой причине? Какого черта его до сих пор не уволили?

– Потому что знала, что ты именно так и отреагируешь, – пояснила Клэр.

– Ненавижу этот городишко, – пробурчал Гас.

– То же самое сказал Вульф, – заметила Клэр.

– Не надо было уезжать из Нью-Йорка.

– Там у тебя не было постоянной работы.

– Была у меня работа в Нью-Йорке.

– Условно.

– Роки-Крик находится в Нью-Йорке.

– Лонг-Айленд – это не Нью-Йорк, – поправила Клэр. Уж она-то знала.

– Переезд сюда был твоей идеей, – заметил Гас. – Не сваливай на меня.

Ни одна, ни другой не проронили ни слова. У каждой пары имелись свои собственные скрытые проблемы, чаще невысказанные. В их случае это был пафосный и при том жалкий отказ Гаса от профессорской должности в Нью-Йорке.

Клэр ненавидела ссоры. Она перешла в гостиную, стащила с дивана покрывало и укуталась в него. Гас уселся рядом с ней, подперев ладонями нахмуренный лоб.

– Почему ты отказалась переехать в Миннеаполис, когда представилась такая возможность?

Гасу предлагали вакансию в Университете Миннесоты, когда они ждали второго ребенка. Это был достойный филиал университета в настоящем крупном городе. Клэр тогда категорически отвергла идею переезда.

– Мы могли бы быть счастливы там, – задумчиво протянул Гас. – Могли бы себе позволить нормальную жизнь.

– Гас, я работаю в индустрии моды, – напомнила Клэр. – Я не смогу жить в Миннесоте.

– Получается, Миннеаполис недостаточно крут для тебя, зато переезд в центр моды, в Ривербург, штат Мэн, тебя устраивает?

– Давай вернемся. Я попрошу BuildGood подобрать мне должность. Давай переберемся в Куинс, как собирались много лет назад. Или в Нью-Джерси. Или на Стейтен-Айленд – мне все равно! Продадим дом и вернемся в Нью-Йорк прямо сейчас.

– Нереально, – ответил Гас, глянув в телефон.

«Зачем?» – задумалась Клэр. Уж не ждет ли он предложение о работе?

– Потому что ты не хочешь. Ты много с кем знаком! Ты можешь добыть приглашение на преподавательскую должность на следующий семестр? Взять пару курсов? Воспользуйся своими связями.

– Ставка за преподавание по совместительству – это четыре с половиной тысячи за семестр. Ты хочешь нормальную медицинскую страховку? А жилье? А еду?

– Попробуй вернуться на работу в Роки-Крик, – предложила Клэр.

– Да меня ни в коем случае не возьмут обратно. Поезд ушел. И это я еще молчу, что значительная часть студенчества активно добивается моего увольнения.

– Из-за Косби? Так вроде бы все уже притихли. Или нет?

– Не совсем, – признался Гас. – И ты бы это знала, если бы удосужилась спросить.

Она бы и спросила, если бы не навалилось столько всего и сразу. Но в конечном итоге она в большей степени переживала о Хейзел, нежели о Гасе. Видимо, это превращало ее в плохую жену.

– Давайте переселимся хотя бы в Портленд? – спросила она. – Разве это не будет разумно?

– Мы купили дом здесь. Всего несколько месяцев назад! А Портленд – дорогой город.

– Сдадим дом в аренду, – заявила Клэр.

– Моя карьера висит на волоске, – пояснил Гас. – Я должен появляться в кампусе четыре-пять раз в неделю. Поэтому меня и взяли в Колледж. Я заведую кафедрой. Мы переехали сюда, отчасти чтобы избежать длительных поездок на работу, правильно? Я хочу быть рядом с детьми. Рядом с тобой.

– В следующем году Хейзел здесь уже не будет. – Эта мысль нагоняла ужас на Клэр.

– Есть еще один важный аспект. Оплата обучения Хейзел. Ты лично сообщишь ей, что мы не сможем оплатить ей обучение в колледже в следующем году?

Так что они оказались загнанными в угол. И Клэр сдалась. По-настоящему сдалась.

Гас удалился на кухню, а Клэр развернула плитку темного шоколада из личного тайника – экстра-горького, с миндалем и морской солью – и глубже забилась в угол розового дивана, укрывшись покрывалом. Она достала телефон, надеясь отвлечься ежегодным просмотром фотографий с Хэллоуина. Листала фотографии нарядных младенцев и малышей, сидящих на белых столешницах из каррарского мрамора, юных братьев и сестер, достаточно близких по возрасту, чтобы вместе на Хэллоуин ходить за сладостями (почему она позволила Гасу убедить ее не спешить со вторым ребенком?), остроумные самодельные костюмы, созданные друзьями из института дизайна Род-Айленда и фирмы BuildGood (почему она не сшила костюмы в этом году?). Все эти радостные семьи из старого Бруклина жили жизнью, которую Клэр и Гас не смогли обеспечить своим детям.

Наверху Гас укладывал Вульфа спать. Все наладится. Дети ведь быстро восстанавливаются, разве нет? Или это ложь, которой родители успокаивают себя, избавляя от чувства вины и страха? Быть может, Вульф и Хейзел будут жить с этой травмой всю оставшуюся жизнь.

Она долистала ленту до конца, и уже намного позже, когда свет в спальне Вульфа погас и она выждала еще полчаса, чтобы убедиться, что сын (и, желательно, Гас) заснули максимально крепко, Клэр почувствовала, что тоже готова лечь спать.

Именно в тот миг, когда она начала подниматься по ступенькам, раздался оглушительный грохот.

Она бросилась в гостиную и обнаружила, что повсюду валяются осколки. Клэр едва верила собственным глазам. В окно влетел камень и разнес его. Кусок стекла еще торчал в раме, но большая часть разлетелась вдребезги.

Будто в трансе, Клэр отперла дверь веранды, включила свет и вышла осмотреть повреждения снаружи. На крыльце по-прежнему болтался магазинный призрак, постанывая и мерцая. Пенопластовые могильные плиты качались на ветру. Обернувшись, она увидела на двери самое ужасное, ненавистное и шокирующее послание, что когда-либо направляли в адрес ее семьи.

Клэр и Гас не спали уже двадцать шесть кошмарных часов, с тех пор как проснулись утром Хэллоуина. На ногах их держали тревога и адреналин. Дом заполнился незнакомцами. На рассвете, спустя несколько часов после брошенного камня и обнаружения свастики, Гас позвонил в полицию. Начальник Ларри Чейз прибыл вместе с двумя детективами, когда школьные автобусы, громыхая, уже двинулись мимо Ривер и Пайн-стрит в сторону начальной школы. Преступления на почве ненависти, в отличие от хищных директоров, воспринимались жителями Ривербурга весьма серьезно.

Они разрешили детям выспаться и пропустить школу. Чем дольше дети спят, тем дольше смогут не узнавать правду. Гас отправил сообщение Николь Хилл, и та выразила желание прийти. Кто-то сообщил Саре Абрахам, местной раби, и она тут же написала Клэр, что направляется к ним.

К восьми утра дом буквально кишел людьми. Чейз и полицейские возились у входа, делая фотографии и исследуя отпечатки пальцев. Николь Хилл и Гас совещались на тротуаре. Их соседка, пожилая дама, занесла букетик желтых цветов. Клэр и раби Абрахам сидели в кухне. Перед ними на тарелке лежали два нетронутых соленых бейгла, испеченные женой Сары. Для раввинов вообще нормально ходить по домам прихожан? Клэр понятия не имела.

Звуки происходящего, или, возможно, собственная совесть, вскоре привели в кухню и Вульфа в полосатой пижаме – сонного, опухшего от съеденных накануне сладостей.

– Что случилось? – спросил он. – Кто вы? Почему никто не разбудил меня в школу?

Вульф плохо переносил перемены; он любил рутину. Ему нужны были привычные ритуалы.

– Это раби Абрахам.

– Ах да. Ваша жена преподает иврит моей группе. А вы приходили на урок языка, – вспомнил Вульф.

– Каждую осень, накануне больших праздников, я рассказываю шестиклассникам о том, что значит быть евреем. Я считаю, детям важно знать об этом.

– Было неловко, – признался мальчик.

– Итак, Вульф. Произошло одно событие. Некрасивое. Барух ашем[28], ты и твоя семья в порядке, а в нашем городке полно хороших людей. Но иногда попадаются, – она пожала плечами и воздела руки, – не хорошие, и они совершают плохие поступки. – Раби Сара была примерно на десять лет моложе Клэр, но излучала мудрость, превосходящую ее возраст.

– Я все знаю про Хейзел.

– Но сейчас тут кое-что другое, – сказала Клэр.

– Что-то новое, неприятное? – уточнил Вульф, похоже, забывший свой продвинутый лексикон перед лицом странного утра. Он принялся отщипывать катышки шерсти от свитера Клэр и рисовать какого-то серийного убийцу в желтом блокноте, который мама специально ему подсунула.

Клэр никак не могла выдавить из себя новость о свастике. Оставалось надеяться, что раби поговорит с мальчиком, пока она жарит яйца и готовит тосты. (Странно, но Вульф терпеть не мог бейглы.)

– Новость грустная, – продолжила раби Абрахам. – Суть в том, что примерно раз в пару лет случается инцидент антисемитского характера. Например, однажды кто-то нарисовал свастику на большом камне напротив библиотеки Колледжа.

– Господи, – выдохнула Клэр.

Вульф замолчал. Должно быть, произошло что-то очень плохое, раз раби явилась лично.

– Ты там часто бываешь, Вульф? – спросила раби.

Мальчик не ответил. Вместо этого он начал ритмично дергать правой ногой под столом. Затем принялся методично разрывать рисунок, роняя клочки бумаги на пол.

– Знаю. Это ужасно. Я не утверждаю обратного. Но такое может случиться где угодно, – продолжала раби Абрахам. Так и есть, подумала Клэр, даже Бруклин – не исключение. Год назад свастика появилась в немецкой школе Луны, расположенной в бывшей синагоге.

– Между прочим, вы удивитесь, но проблема антисемитизма стоит здесь гораздо менее остро, чем в других местах.

– Правда? – усомнилась Клэр. Это звучало неправдоподобно.

– Почему никто не говорит мне, что произошло? – спросил Вульф.

– Разговор тяжелый, – начала Клэр, желая, чтобы раби вмешалась и освободила ее от ответственности, но Сара лишь серьезно кивнула. Клэр глубоко вздохнула. Каким бы способом она ни сообщила сыну, эта беседа в любом случае приятной не будет. – Прошлой ночью кто-то нарисовал свастику на нашей двери. Предположительно, это акт вандализма на Хэллоуин.

– Из-за Хейзел?

Казалось, Вульф вот-вот расплачется. Или закричит.

– Да, мы думаем, что поэтому.

– И потому, что мы евреи, – практически выкрикнул он.

– Наше еврейство – это просто… Я не знаю, как объяснить. Это предлог. Способ проявить ненависть и обвинить Хейзел в действиях директора. Это не настоящая причина.

– Я ненавижу это место, – твердо объявил Вульф. – Отказываюсь оставаться здесь еще хотя бы на один день.

Клэр посмотрела на сына. Похоже, он просто не способен справиться с очередным ужасающим событием. Стоило ему войти в состояние подобного отчаяния, пути назад уже не существовало. Но это не мешало ей пытаться переубедить его.

– Ты слышал, что сказала раби Абрахам: такое могло произойти где угодно.

– НЕПРАВДА! ТЫ ОБМАНЩИЦА. И Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

Сказав это, он рванул вверх по лестнице, громко хлопнув дверями и топоча босыми ногами, и оставил позади президента Колледжа и начальника полиции.

– Милый! – позвала вслед Клэр, слишком поздно. – Простите за поведение Вульфа, – извинилась она перед раби.

– Все нормально. Его чувства вполне закономерны, – прокомментировала Сара, заглядывая в телефон, чтобы дать Клэр минуту приватности. Вероятно, она видела и худшее. Клэр надеялась на это.

Послышался стук в кухонную дверь. Это явилась Полли и принесла поднос с кофе.

– Я вела занятие, когда увидела твое сообщение, – объяснила Полли, ставя цветы и кофе на стойку и обнимая Клэр. – У меня сейчас несколько часов свободны. Что тебе нужно? Чем помочь?

Ни Сара Абрахам, ни Полли не могли сделать ничего существенного. Зато могли поддержать разговор. А Клэр могла поплакать. Теплая кухня служила утешением. Клэр хотелось точно так же поддержать Вульфа. Справляться с неприятностями сестры – одно дело. Свастика на двери – совершенно другое. Что, если этот эпизод навсегда останется травмой детства? Спустя десять лет? Двадцать?

Полицейские разъехались. Президент Хилл, вероятно, вернулась на территорию кампуса. Гас, пребывающий, по мнению Клэр, в глубокой стадии отрицания и настаивающий, что белые националисты не выгонят его из города, исчез неизвестно куда. Сегодня меньше всего Клэр хотелось изображать видимость работы. Она отправилась в подвал, собрала одежду Вульфа из сушилки, отнесла корзину наверх и, негромко постучавшись, вошла к сыну в комнату и начала аккуратно складывать вещи.

Вульф спрятался под одеялом.

– Мамочка? – робко окликнул он.

– Да? – Сердце Клэр екнуло, услышав, что Вульф назвал ее, как в детстве.

– Я совершил плохой поступок. Очень, очень плохой. Ты будешь страшно злиться.

Клэр гадала, что еще могло пойти не так, мысленно перебирая возможные варианты крайне негативных происшествий. Курение электронных сигарет? Наркотики? Селфхарм? Буллинг? Секстинг? Все это показалось незначительным на фоне уже случившегося.

– Что бы там ни было, – сказала Клэр, – ничего страшного. Это не важно.

– Нет, ты ошибаешься, – возразил Вульф. – Это очень важно.

– Тебе за это ничего не будет. Обещаю.

Она постаралась настроиться на волну спокойствия, как советовал психотерапевт. Потребовались все остатки самоконтроля, чтобы сохранить рассудок, слушая признание Вульфа обо всем, что он утаил. Ведь в списке подростковых неприятностей Клэр не было пункта о секретной серии посланий с камнями, подбрасываемых на подъездную дорожку, о которых Вульф не счел нужным проинформировать родителей.

На оставшееся утро – и ближайшее будущее – Вульф получил неограниченный доступ к гаджетам. Видеоблоги, компьютерные игры, телевизор. Все, что пожелает. Клэр сварила еще одну чашечку кофе, уселась за кухонный стол и отправила Рамоне серию сообщений о Грейси, Вульфе, Гасе и Агате Уайт. И о свастике, и о письмах с угрозами, которые, согласно полицейским, раби и Николь Хилл, не обязательно являлись доказательством наличия реальной группы ненавистников в городке – скорее, делом рук одержимых сторонников Ричарда Уайта. Перечисляя эти события, она осознала всю тяжесть ситуации.

Рамона отреагировала мгновенно, что было для нее нетипично в рабочее время. Она написала всего два слова:

Я бы с радостью.

Так вернись.

Гас не согласен.

Вернись без него. Вместе с Хейзел и Вульфом. Втроем. Можешь поселиться в квартире на первом этаже, пока не найдете что-то получше. У меня как раз арендаторы съехали.

Мы не можем платить аренду плюс ипотеку.

Я не стану брать с тебя деньги!

Правда?

Гас наверняка откажется, Клэр прекрасно это понимала. Квартира внизу – крошечная плохо освещенная двушка. Независимо от проявлений ненависти, Гас сохранял работу и не хотел расставаться с детьми. Кроме того, Вульф учился в школе. Хейзел училась в школе. Возвращение посреди учебного года обернулось бы новым хаосом для обоих.

Однако, возможно, Рамона права? Обычно она оказывалась права.

Утром после Хэллоуина, в день, когда должна была быть отправлена Важная Заявка в Вассар, Хейзел проспала сигнал будильника в 4 часа утра.

Поскольку никто не потрудился ее разбудить, она заодно проспала и начало школьных занятий.

Проснувшись, она обнаружила, что учебный день почти закончился, разволновалась из-за позднего подъема и неуверенно спустилась вниз, ожидая увидеть пустой дом, но вместо этого заметила припаркованный полицейский автомобиль во дворе и выслушала осторожный рассказ мамы о брошенном через окно камне и обо всем остальном. После чего она отправилась в туалет на нижнем этаже, где ее вырвало, а потом провалилась в какое-то диссоциативное забытье, продлившееся два часа. Очнувшись, Хейзел съела пару кусочков банана и собралась с силами, чтобы заняться сочинением и подать заявку. Голова раскалывалась от сильной мигрени, сознание помутилось. Пятнадцать минут она колебалась, рассматривая возможность описать в заявке историю со свастикой. Заявление принималось до полуночи, технически у нее оставался запас времени. Но Хейзел не могла даже думать, не говоря уже о том, чтобы писать сочинение с нуля. Это было категорически невозможно.

Пришлось прибегнуть к первоначальному плану собрать что-то простое, не совсем позорное. Скрепя сердце, Хейзел скопировала сокращенную версию «лучшего фрагмента» из старой работы одиннадцатого класса о привилегированном положении белых.

Затем Хейзел снова легла спать.

Можно считать, что она провела во сне следующие шесть недель. По мере того, как ноябрьские утра становились серее, холоднее и унылее, Хейзел ездила на велосипеде в школу, каким-то чудом доживая до окончания занятий, возвращалась домой и вновь забивалась в кровать. Солнце садилось сначала в 17:00, затем в 16:30, а затем в 16:00. Оставалось лишь посещать занятия, поддерживать неуклонно скатывающиеся оценки и ожидать неизбежного решения Вассара. Некоторые послеобеденные часы проходили за перечитыванием романов – это было утешение и освобождение, поскольку Хейзел не открывала книг (если те не входили в программу) с самого первого учебного дня. Большую часть времени она бессмысленно листала снимки папарацци или до отупения смотрела сериалы, стараясь заглушить эмоции. Потом заболела по-настоящему, что дало ей неделю отдыха от занятий. Жизнь проходила мимо, Хейзел не могла вспомнить, откуда она черпала энергию для поддержания активности прежней, чрезмерно вовлеченной в происходящее, нью-йоркской версии самой себя.

Во всяком случае, проявления ненависти временно прекратились. Новые письма не появлялись на подъездной дорожке, тротуарах или входной двери. Группа соседей и студентов колледжа объединились, чтобы патрулировать Пайн-стрит. Разнообразные добровольцы с не менее разнообразными собаками оказались эффективной мерой – по крайней мере на тот момент. Или, возможно, плохие парни, как называл их братец, не выдержали ноябрьских заморозков.

День благодарения в Ривербурге оказался весьма тухлым. У Хейзел не было близких родственников ни со стороны матери, ни со стороны отца. Раньше отсутствие большой семьи казалось терпимым, ведь они сами были друг у друга, но еще они жили в Нью-Йорке, похожем на большую семью, и дело было не только в знакомых, но и в самом городе. В факте его существования. В постоянном движении, наблюдении за прохожими, случайно подслушанных чужих разговорах, метро и улицах.

Здесь, в Мэне, они остались одни. Потерялись. И родители начали странно общаться друг с другом. Они казались сожителями или коллегами, но никак не настоящей супружеской парой. Они больше не целовались на кухне. И хотя Хейзел считала банальным верить, что причиной их разногласий являлась ее персона, временами она ощущала – или думала, или опасалась, – что именно так и было.

Потом появились новости.

Хейзел подспудно знала, что она не единственная жертва. Она догадывалась, что в старшей школе Ривербурга были и другие ученицы, которые, предположительно, не чувствовали возможности отказать. Сам Уайт прямым текстом сказал об этом, даже похвастался, что проделывал подобное ежегодно! Он сказал Хейзел. (И Эйприл назвала Уайта конченым явно неспроста.) Но жители городка, похоже, не думали о тех девушках. Признаться честно, и сама Хейзел особо не задумывалась о них.

Обвинения из Вермонта перевернули все. От самой мысли о тех мерзких письмах, содержащих «признания в любви», у нее мурашки бежали по коже. Перед глазами и на экране телефона предстало подтверждение, что ее случай был одним из многих.

Теперь никто не назовет ее лгуньей. Жители Ривербурга вынуждены были поверить ей. И это отчасти приносило облегчение. Облегчение, которое внезапно трансформировалось в чувство стыда. Хейзел испытывала вину за то, что словно радовалась наличию других пострадавших девушек. Девушек, превратившихся во взрослых женщин.

Через пару дней, когда Вульф отправил ссылку на новую статью о Ричарде Уайте, Хейзел почти проигнорировала ее. Если остальным было все равно, ей тоже незачем переживать. К тому же она была под кайфом.

УВОЛИЛИ, написал ей папа.

Сначала Хейзел подумала, что речь шла об увольнении отца. Из-за скандала с Косби. Затем мама ответила на групповую семейную рассылку целой кучей эмодзи с тортиками и праздничной атрибутикой, залив экран фейерверком конфетти.

Уайт – вот кого уволили, дошло до Хейзел. Щелкнув по ссылке, она прочитала подробности. Совет попечителей проголосовал за его отстранение большинством голосов, шесть против одного.

Отставка Уайта – событие значительное, убеждала себя Хейзел. Хотя, пожалуй, этим все и исчерпается. В плане наказания максимумом была статья 17-А уголовного кодекса штата Мэн «Официальное злоупотребление властью». Лицо признается виновным в официальном злоупотреблении полномочиями, если, являясь должностным лицом и действуя намеренно, совершает несанкционированные действия, выдаваемые за исполнение служебных обязанностей. Наказание за преступление категории E предусматривает тюремное заключение сроком до шести месяцев и штраф до тысячи долларов. Правонарушение классифицируется как проступок.

Проступок. Какая же хрень.

Именно поэтому Хейзел отказалась обращаться в полицию и подавать жалобу как потерпевшая. Даже если состоится суд, разбирательство сведется к противостоянию показаний сторон. Семья могла инициировать гражданский иск – привлечь Уайта непосредственно к возмещению ущерба, – но к тому моменту директор уже лишится зарплаты, накопив долги за юридические услуги, и вряд ли удастся взыскать с него что-либо существенное. Иск против системы образования возможен, но надеяться на получение компенсации от плохо финансируемого, убыточного школьного округа казалось абсурдным – к такому единогласному мнению пришли родители, обсудив все с Хейзел.

А на следующий день поступила еще одна новость: Уайт решил отказаться от лицензии педагога в штате Мэн. Взамен обвинения будут сняты.

Все закончилось. Но Хейзел не испытала ощущения восстановленной справедливости.

В назначенный декабрьский день, когда Вассар должен был огласить решения по ранним заявкам, Хейзел достала остатки марихуаны матери, свернула косяк и выкурила половину. В указанный час Хейзел обновила страницу сайта Вассара девять миллиардов раз.

Рассмотрение заявки отложено.

Хейзел не злилась. Точнее, не совсем злилась. Она, скорее, вроде как ненавидела себя. Чувство стыда и тяжесть собственных недостатков накрывали ее – причем не столько из-за отложенного решения о зачислении, которое разочаровало бы любого подростка, а из-за мыслей о том, как она вела себя перед директором школы, начиная с момента входа в его кабинет. Как практически разрушила жизнь своей семьи. Как позволила одному жалкому человеку задать ей жалкий вопрос, перечеркнувший весь пройденный путь. Она не винила колледж Вассар. Это она упустила мяч. Девочка, которой она была с первого класса начальной школы и вплоть до конца одиннадцатого, ни за что не написала бы такое сочинение о себе.

Нельзя сказать, что это отложенное решение ее не напрягло. Напрягло, еще как. Оно было даже хуже отказа, потому что означало еще несколько тревожных месяцев ожидания. Теперь ей придется подавать документы во все остальные колледжи, чтобы гарантированно не провести остаток печальной жизни в мансарде родителей. Куда-то да поступит. Почему же тогда это стало для нее таким ударом? Хейзел знала заранее, что поступить в Вассар досрочно почти невозможно. Но разве плохо, когда мечта сбывается?

А самое худшее заключалось в том, что теперь вселенная – точнее, приемная комиссия колледжа Вассар – подтвердила то, что Хейзел и сама знала. Она оказалась совершенно обычной. И теперь родители тоже узнают правду. Хейзел с ужасом представляла сочувственный взгляд матери и огорчение отца, когда они обнаружат, что она проиграла вступительную битву. Поэтому она не сказала им лично, а отправила сообщение. Одно слово: «Отложено». Затем убрала телефон в ящик с нижним бельем и легла спать.

За ночь родители отправили ей целую серию душевных, поддерживающих сообщений, полных эмодзи. Их вроде бы совершенно не беспокоило, что дочь потерпела неудачу. Если уж на то пошло, похоже, они даже почувствовали облегчение, когда утром, за завтраком, она чистосердечно призналась в творческом кризисе и рассказала о плохо написанных сочинениях. Получалось, что для отказа была причина, которую можно устранить и преодолеть к следующему этапу подачи документов в январе. Раздражающе верные себе, родители приняли вину на себя. Отец каялся в том, что это он предложил ей использовать старый реферат. Мать обвиняла себя в «невнимательности», то есть, недостаточном контроле над сроками подачи заявлений. Не принимать близко к сердцу – коллективно постановили они, ведь конкуренция в этих колледжах просто сумасшедшая. Чтобы выделяться среди остальных, нужны либо богатство и связи, либо уникальная жизненная история.

– Сами не знают, что теряют, – сказал отец, нажимая кнопку на кофемашине.

– Ты не сердишься? – спросила Хейзел.

– По большому счету, не имеет значения, куда именно ты поступишь, – ответила мать.

– Выбор университета похож на покупку внедорожника, – добавил отец. – Эти гуманитарные колледжи снаружи все как будто отличаются, но внутри они примерно одинаковые.

Мама кивнула и крепко обняла Хейзел.

– Главное, как ты воспользуешься возможностями, понимаешь? Многие университеты прекрасны сами по себе. Нет единственного идеального места.

Хейзел подозревала, что показное родительское спокойствие обусловлено прочтением какой-нибудь статьи из раздела о воспитании детей в New York Times. Тем не менее, эта демонстративная невозмутимость успокаивала ее. По крайней мере, никто из них не плакал и не закатывал истерик.

Она уже отправила сообщение Луне, которая, хоть и выразила сочувствие, не до конца понимала ситуацию. Сама Луна подавала документы в Школу нового искусства Нью-Йорка, колледж Галлатин при университете Нью-Йорка, Институт технологии моды, Бруклинский колледж, колледж Хантера и в Фордхэм, поскольку не хотела уезжать из Нью-Йорка и согласна была учиться где угодно, куда примут.

Итак, никому, кроме самой Хейзел, больше не было дела до ее отложенного решения. Разве что брату, который успел ее порядком задолбать.

– Похоже, вся твоя учеба и домашка оказались впустую, – заметил Вульф, зайдя на кухню и услышав новость.

– Ты обязательно поступишь в прекрасный университет, который идеально тебе подойдет, – уверенно заявила мама. – И не в один, точно говорю.

– А если ее никуда не примут? – спросил Вульф. – Тогда что?

– Заткнись, – отрезала Хейзел, и ни один из родителей не сделал ей замечание за грубое обращение с братом.

Вернувшись в свою комнату, Хейзел застелила кровать и достала ноутбук. Очевидно, посещение сайта Вассара теперь теряло всякий смысл. Ей также не хотелось заниматься лихорадочным поиском запасных вариантов. Но если она действительно хочет попасть в университет – и точка, – текущие оценки, увы, имели значение, поэтому она открыла домашнее задание, выполнение которого все откладывала на потом. Для урока обществознания ей предстояло проанализировать некое историческое событие с двух точек зрения. Одним из предложенных вариантов было слушание дела Аниты Хилл[29]. Хейзел знала, что Кларенс Томас был кошмаром Верховного суда, однако не знала подробностей и была не в курсе, чего Аните Хилл стоило выступить против него. Так что она начала читать. Затем, потому что заняться больше было нечем, она углубилась в изучение историй Кристин Блейзи Форд и Бретта Кавано[30], смутно припоминая, что слышала о них в детстве.

Ничего подобного такой несправедливости и унижения не происходило с ней самой, но исследование судеб обеих женщин что-то сдвинуло внутри нее.

В воскресенье Хейзел проснулась с мыслью, что устала от депрессии. Ею овладела решимость. Она собиралась переступить через себя. Солнце сияло вовсю. Да катись оно все к чертям, подумала Хейзел. Она надела самые теплые лосины и отправилась бегать, несмотря на морозец. Пробежалась вверх по холму к кампусу Колледжа и обратно вниз – всего пару миль. Ощущение было потрясающим. В понедельник ей было весьма приятно выйти на улицу после занятий, но она не испытала столь сильного восторга и ясности ума, как после утренней пробежки, поэтому во вторник поставила будильник на пять тридцать и снова побежала сквозь предрассветную тьму. Впервые за несколько месяцев она бежала и чувствовала, как в голове проясняется. На следующий день она снова повторила забег. Каждый день она становилась крепче, преодолевая путь сперва один, потом два раза в неделю. Скорость тоже росла. В четверг она свернула направо, вдоль сельской дороги возле кампуса, и побежала мимо ферм, коров и лошадей, встречая восходящее над Ривербургом солнце.

Следующие две недели она или занималась бегом, или сидела на занятиях, или корпела над заданиями, или снова читала запоем, наверстывая упущенное.

Хейзел заказывала книги из библиотеки Колледжа на абонемент отца, вспомнив, какое удовольствие доставляло ей чтение, заземляя и делая ее живой. До поступления в колледж она решила прочитать столько книг, сколько возможно. Вирджиния Вулф и белл хукс[31]. Джумпа Лахири и Лорен Грофф. Селесте Инг и Лорри Мур, Кертис Ситтенфилд и Чимаманда Нгози Адичи, Элена Ферранте и Шейла Хети, Мин Чжинь Ли и Дженнифер Иган плюс другие книги Зэди Смит.

Хейзел читала днем перед тем, как сесть за уроки, и вечером после них. А ранним утром выходила на пробежки.

Однажды в пятницу посреди декабря у нее разболелись ноги, и она разрешила себе поспать дольше обычного перед школой. (Если считать шесть сорок пять поздним подъемом.) Спустившись за овсянкой и кофе, обнаружила на кухне отца. Пока она не превратилась в олимпийскую бегунью, в семействе именно он играл роль ранней пташки.

– Сегодня ты не бегала?

– У меня ноги болят.

Отец странно посмотрел на нее.

– Ладно. Послушай-ка. В университете ожидается большое мероприятие. Оно было запланировано задолго до моего приезда, и я все не решался тебе о нам рассказать. Не знаю, захочешь ли ты пойти. Но заметив, какие книги ты взяла почитать…

– Кто выступает? Кто-то скучный?

– Совсем наоборот. Это огромное событие для нашего университета. Максин Джой.

– В Ривербург приезжает сама Максин Джой? Зачем?

Хейзел обалдела. Максин Джой была главной феминистской писательницей и публичной фигурой. Гас достал телефон и показал Хейзел приглашение.

– Она будет рассказывать о своей следующей книге. Тема выступления звучит так: «Сделаем мир чуть менее отвратительным: сможет ли он вообще стать лучше?»

– Безрадостно, – заметила Хейзел. – Мне нравится.

– Это ежегодная лекция имени Джейн Фонды, последнее крупное событие семестра перед экзаменами. Большинство преподавателей и сотрудников будут там, всех соберут в капелле. После лекции состоится коктейльная вечеринка для преподавательского состава в доме Николь Хилл. У меня два билета на выступление, и я подтвердил участие в приеме. Планировал пойти с мамой, но могу вместо нее взять тебя. Хотя это необязательно. Можешь просто почитать книги Джой.

Новая фишка отца состояла в стремлении быть «активным участником» жизни кампуса. После скандала с Косби он пригласил Сэм Мур и остальную группу «Долой Гаса Блума!» на ряд мероприятий формата «кофе-встреча», а затем участвовал в паре больших общих «дискуссий на трудные темы». Да и, похоже, организованная им по совету Хейзел воскресная литературная группа работала нормально. Во всяком случае, он меньше жаловался на скандал с Косби и вроде бы не так сильно боялся перспективы собственной отмены.

– Я читала Максин Джой. И тебе уже целый год советую, забыл?

– Ну вот я и прочел. Или прочитаю до конца дня. – Он указал на торчащую из рюкзака книгу.

Почему отец раньше не упомянул об этом мероприятии? Но вообще да – спроси он ее буквально неделю назад, она бы отказалась. Именно так она всю осень реагировала на любые предложения развлечься: отвергала все мероприятия и занятия, призванные поднять настроение. Но раз уж она и так регулярно до глубокой ночи перечитывала «Жаждущую феминистку» и смотрела записи выступлений Максин Джой в других кампусах, то почему бы не увидеть ее живьем? Регулярные пробежки придали ей энергии. Возможно, капельку храбрости.

– Я так понимаю, ты откажешься. Но я не давлю, – сказал Гас.

– Естественно, я пойду. На лекцию точно. Может быть, и на прием? Не уверена.

– Правда? Это же отлично, Хейзел. Будь готова к шести. Надо было раньше тебе предложить. Может, я бы тебе с ней личную встречу организовал.

– Папа. Перестань, – попросила Хейзел.

Поездка до кампуса заняла пять минут; поиски парковочного места около заполненной людьми капеллы – гораздо дольше. Подходя к зданию, Гас так сверкнул своими преподавательскими билетами, словно показывал пропуск на концерт Тейлор Свифт, куда вел двенадцатилетнюю дочь. Горло у Хейзел саднило, было восемь градусов ниже нуля, стояла кромешная тьма, и девушку не очень вдохновляла перспектива оказаться единственной старшеклассницей на лекции, но не пойти она тоже не хотела. Она надела фланелевое платье-рубашку и огромный шерстяной мамин кардиган с костяными пуговицами. Был вечер пятницы, впереди маячила экзаменационная неделя, но весь кампус устроил перерыв в подготовке ради главного мероприятия сезона. Студенты, преподаватели и сотрудники заполнили пространство капеллы: основной зал, боковые галереи и верхний балкон. Ее отец отправил сообщение старшему коллеге из отдела американистики, который прибыл за час до начала с бумагами для проверки, и тот зарезервировал для них два места спереди.

На сцене стояли кресло и диванчик с микрофонами, маленький круглый столик с бутылочками воды и цветами – нечто среднее между гостиной и декорациями ток-шоу. Ровно в семь вечера тридцатилетняя преподавательница поэзии, на чьих запястьях сверкали золотые браслеты, начала вступительную речь.

– Спасибо вам за то, что пришли на лекцию имени Джейн Фонды. Сегодня мы собрались для важной беседы с выдающимся лидером современности, знаменитой писательницей, активисткой, художницей и профессором Максин Джой. Максин – мыслительница и вдохновительница целого поколения и даже отдельного движения. Вы наверняка читали ее книги, следили за ней в социальных сетях, а теперь она приехала в Ривербург, штат Мэн. Кафедры изучения пола и гендера, американистики, афроамериканских исследований и творческого письма гордятся возможностью пригласить вас на обсуждение вопроса, который актуален не только для вашего поколения, но и для каждого из нас. Как сделать мир чуть менее отвратительным? Профессор Джой, добро пожаловать в Колледж!

Максин Джой поднялась на сцену под гром аплодисментов.

– Что ж, приветствую штат Мэн. – Снова раздались аплодисменты. – Изначально я собиралась назвать свою лекцию так: «Как убрать дерьмо из дерьмового мира?», но оно не прошло цензуру организаторов, – добавила Джой и подмигнула. Она умела заводить аудиторию.

– Знаете, у меня самой детей нет, – начала речь Джой. – Зато есть студенты, племянники и племянницы, наставники, и я накопила кучу непрошенных советов, которыми хотела бы поделиться с вами сегодня вечером. Что скажете?

Раздались одобрительные хлопки.

– И вот что я хочу сказать вам: не превращайтесь в NPC[32].

Волна медленно нарастающего и неловкого смешка прокатилась по рядам студентов; взрослых преподавателей озадачила эта формулировка и они повернулись к своим молодым коллегам за разъяснением. Хейзел пожалела отца и прошептала ему на ухо:

– Неигровой персонаж, – пояснила она, но Гас остался в замешательстве. – Типа как в видеоигре.

– А, понятно, – промямлил он и кивнул.

Профессор Джой погрузилась в тему активизма и рассказала, каким образом активисты низового уровня могут поддерживать движение, привлекая внимание привилегированных и влиятельных лиц. Затем перешла к собственной писательской и культурной работе, подчеркивая важность высказываний против несправедливости. Ведь это фактически обязанность каждого человека – была бы возможность.

– Повторяю! Не будьте NPC. Мы не можем сидеть сложа руки, жевать жвачку, смотреть реалити-шоу, наблюдать, как мир становится хуже, и ничего не предпринимать. Задайте себе простой вопрос: как вы можете стать главным персонажем? Как вы можете даже превратиться в героя? Да-да, я обращаюсь именно к вам – и к вам, и к вам, и к вам. Суть в следующем: перестаньте пассивно наблюдать за своей жизнью. Спасите мир! Хотя бы свой уголок мира! Вы можете сделать это ради меня? Можете хотя бы попытаться?

Казалось, будто Максин Джой смотрела прямо на Хейзел.

– Сейчас я должна рассказать вам кое-что важное, – продолжала Джой, разговаривая с аудиторией как с единым существом. – Что-то, о чем наконец решусь написать.

Максин решилась следовать собственным советам и смело столкнуться лицом к лицу с личной историей. Она была готова разобраться с травмой, вызванной действиями учителя элитной подготовительной школы, где она училась: тот обхаживал ее и не отступал ни на шаг. Рассказать, что произошло, когда она заговорила, а школа попыталась заставить ее замолчать. Джой было необходимо примириться с ролью выжившей жертвы.

Хейзел вспотела от осознания происходящего. Она тоже чувствовала этот стук, барабанный бой сердца, который становился все громче и громче изо дня в день. Становилось очевидно, что она не сможет молчать. Что не сумеет жить дальше, если не осмелится на более серьезный шаг, чем простой рассказ о директорских приставаниях маме и ответ на несколько вопросов полиции. А вдруг Хейзел способна изменить положение вещей? Вдруг она сумеет хоть на что-то повлиять?

– Хорошо, – завершила Джой, громко хлопнув в ладоши. – Кто-нибудь хочет задать свой вопрос?

Прежде чем мозг успел зарегистрировать происходящее, Хейзел встала и приняла микрофон от звукотехника, бродившего по капелле. Сердце бешено колотилось. Она буквально вышла из собственного тела. Боковым зрением увидела, как напрягся отец, но проигнорировала его реакцию.

– Я не студентка этого учебного заведения, – неуверенно произнесла она, слыша собственный голос, усиленный динамиками.

– Ясно, – отозвалась профессор Джой.

– Не знаю, можно ли мне задавать вам вопросы.

– Ценю твою деликатность. Что привело тебя к микрофону?

– Меня зовут Хейзел. В третьем лице – она. Я учусь в выпускном классе старшей школы Ривербурга. И я обожаю ваши последние две книги.

– Только последние две? – рассмеялась Максин.

– Я переехала из Бруклина этим летом, потому что мой папа работает здесь.

Хейзел взглянула на отца. Гас сидел, скрестив ноги и подперев ладонью подбородок, лицо выражало сосредоточенность профессора, внимательно слушающего и усваивающего информацию. Девушка задумалась, рассердится ли он на нее за то, что она привлекает лишнее внимание к семье. Особенно после истории с Косби. Хейзел не понимала, ждет ли ее выговор, или отец ею гордится.

– Я слушаю тебя.

– В этом году в новой школе случилось неприятное происшествие между мной и директором. Он… как бы сказать… приставал ко мне. Но он вроде как проявил уважение к моим личным границам. В смысле позволил уйти из его кабинета.

– Ничего себе. Мне очень жаль это слышать. Ничего, если я попрошу подробнее изложить ситуацию?

Нет, не особо, подумала Хейзел. Но попытаться можно.

– Он попросил заняться с ним сексом. Сказал, что выбирает кого-то ежегодно. Я ответила «нет», а потом рассказала о случившемся, и теперь отчасти сожалею об этом. Не о том, что ответила отрицательно, я понимаю, что это было необходимо, а о том, что донесла на него.

– На директора? – уточнила Джо. – Ты та самая девушка, которая послала школьного директора в известном направлении?

Щеки Хейзел вспыхнули.

– Да.

– Об этом инциденте я прочитала в газете по дороге сюда. Назвать это уважением границ нельзя. Это сексуальные домогательства и попытка нападения.

– Здесь люди воспринимают случившееся иначе. Полгорода ненавидит меня. Больше половины. Кому-то пришло в голову написать краской слово «шлюха» на тротуаре перед моим домом. И потом произошло кое-что похуже, – продолжила Хейзел. – Еще страшнее. Не уверена, стоит ли рассказывать. – Она бросила тревожный взгляд на отца. – Мой младший брат стал находить полные ненависти послания у дома. Жуткие записки, крайне сексистские и антисемитские. Мы понятия не имеем, кто за ними стоит.

– Значит, директор говорит тебе какие-то ужасные вещи, и затем вашу семью начинают травить.

– Знаете, что было спустя почти два месяца, в Хэллоуин? Кто-то бросил камень нам в окно. Большой камень. Прямо в стекло. И начертил свастику на двери.

Зал мгновенно затих. Кто-то издал горестный вздох; кто-то воскликнул «черт». Студенты колледжа редко читали местную газету. Большинство из них даже не слышали о случившемся с Уайтом. А те, кто слышал, воспринимали все это дерьмо совершенно по-своему.

– Были и другие девушки до меня. Женщины. Он давно этим занимался. Я вот что пытаюсь сказать: мне до чертиков надоело постоянно видеть в новостях подобные истории, причем я их вижу почти всю сознательную жизнь. Я начала больше читать и узнавать, насколько обыденны такие случаи, насколько они рутинны и повседневны. И когда я размышляю о том, что то же самое случается с девушками в других школах – знаете, повсюду, – с женщинами, детьми, другими людьми, то я не могу даже разозлиться, сделать что-нибудь. Я впадаю в депрессию от мысли, насколько ужасен мир, и что эти мужчины остаются безнаказанными, а я только наблюдаю, как все становится хуже и хуже, сидя в своей комнате и глядя в экран телефона. Вы вот сказали, что не стоит быть NPC? Именно этим я и занимаюсь. Дело в том, что уголовное обвинение против директора сняли. Да, его уволили, но в остальном он спокойно избежал ответственности.

– Поднимись сюда, – предложила Джой.

Все взгляды обратились к Хейзел. Рука незнакомца мягко толкнула ее в сторону сцены.

– Не бойся, – заверила профессор Джой. – Если хочешь подняться, поднимайся. Или оставайся на своем месте.

Хейзел заколебалась, глубоко вдохнула – и решила рискнуть.

Стоя на сцене, к глубочайшему смущению, она внезапно расплакалась. Одернула платье, подтянула колготки.

– Тебя зовут Хейзел, верно? Тебе пришлось пройти через многое, не так ли, Хейзел?

Девушка кивнула. Слезы текли по щекам. Она окончательно лишилась анонимности. Родители ее прибьют.

– Самое плохое, что он заявил, будто это я к нему приставала.

– Я не сомневаюсь, что он именно так и поступил, – сказала Максин Джой. – Обычно они именно так и делают.

Хейзел кивнула и вытерла глаза рукавом кардигана.

– Вероятно, вы чувствуете недостаток поддержки в этом городе. Но знаете что? Люди, сидящие здесь, живут в Ривербурге. – Джой обратилась к аудитории. – Поддержите Хейзел, если считаете, что она поступила мужественно, сказав «нет» этому позорному школьному директору.

Капелла взорвалась бурными аплодисментами. Студенты топали ногами, выкрикивали ободряющие реплики, посвистывали и что-то восклицали. Зал кипел энергией.

– Хейзел, – произнесла профессор Джой. – Ты сильная личность. Ты намного больше чем то, что с тобой случилось, и значительно важнее того, что этот мужчина сказал тебе или попытался с тобой сделать. А теперь садись, и пусть выскажутся остальные.

Очередь из желающих выступить выстроилась от центрального прохода капеллы и вдоль периметра. Вопросы могли затянуться на всю ночь. Оказалось, Хейзел была не единственной, кто пережил подобный опыт.

– Хейзел. Боже мой, – тихо проговорил отец, взяв ее руку, когда она вернулась на место. Его глаза, казалось, тоже слегка увлажнились. – Ты была великолепна на сцене. Как думаешь, пойдем на прием?

– Кажется, я сейчас потеряю сознание.

Дом президента университета, где проходил коктейльный прием, располагался на холме в пешей доступности от центра кампуса. Команда официантов в черных полиэстеровых брюках и белых рубашках предлагала гостям сосиски в беконе, крошечные тартинки, миниатюрные пирожки и песочные печеньица, белые вина и минеральную воду.

Максин Джой заметила Хейзел и отделилась от совей компании.

– Это было очень смело, – сказала профессор Джой. – Действительно смело. Как ты?

– Не уверена.

– Публичность – дело сложное.

– Я не публичная персона, – ответила Хейзел. – Совершенно.

– Теперь – публичная, – отметила Максин. – По крайней мере, здесь. Что будешь с этим делать? Какие планы?

– Высшее образование. И, возможно, я мечтаю стать писателем, когда вырасту.

– Замечательно!

– Да нет, я вряд ли потяну. Сомневаюсь, что получится.

Джой перебила ее, пока Хейзел не успела еще больше занизить самооценку.

– Мечтаешь стать писателем? Тогда тебе нужно писать отчаянно и страстно. У тебя же есть история, правда? Напиши ее. И пришли мне.

– Вы что, серьезно?

– Дай мне свой телефон. – Она взяла аппарат, набрала номер, сохранила его как «Джой»[33], затем вернула обратно.

Именно тогда жизнь Хейзел изменилась во второй раз.

– Хейзел? ХЕЙЗЕЛ!

Следующим утром Вульф орал снизу мансардной лестницы так, будто начался пожар. Он взлетел вверх по ступенькам и ворвался в ее комнату.

– ХЕЙЗЕЛ!!!

– Чего тебе? Я сплю.

– К тебе пришли. Просыпайся! Уже почти одиннадцать! Он ждет тебя внизу!

– Ты о чем? Кто ждет?

– Папа сказал, что это его студент и тебе надо спуститься вниз.

Это прозвучало странно, но Хейзел натянула поверх пижамы свитер и последовала за братом.

Парень в потертой парке и джинсах, низко сидящих на узких бедрах, ждал на крыльце, привалившись к перилам. Ростом он был примерно с нее, может, всего на пару дюймов повыше.

– Привет. Меня зовут Ноа. Мы можем поговорить? – представился он, а потом добавил, что является студентом первого курса и журналистом газеты College Caller. Он был в капелле вместе со своим редактором, который освещал мероприятие. Однако после выступления Хейзел Ноа захотел написать статью именно о ней. Сказал, что учится на курсе «Деконструкция Америки» у ее отца и следит за ее делом в Riverburg Record.

– Это не мое дело, – сказала Хейзел. – Это дело государства.

– Я могу это процитировать?

– Зачем?

– Мне бы хотелось взять у тебя интервью и задать несколько вопросов, если ты не очень занята.

– Прямо сейчас? – спросила Хейзел. – Я проснулась три минуты назад.

– Может, пойдем выпьем кофе?

Он учился в колледже, а она еще ходила в школу, но поскольку она поздно пошла в первый класс, они были примерно ровесниками. В конце концов, сегодня суббота. Она привыкла проводить выходные дома. Привыкла к отсутствию реальных друзей вне школы. К тому, что общается с людьми только на уроках или дома, – если не считать Эйприл. А та как раз не считалась, потому что они с Хейзел разговаривали исключительно в библиотеке во время окна между уроками и даже не обменялись номерами телефонов. Возможно, социальная жизнь в Ривербурге – ну хотя бы выпитая чашечка кофе с каким-нибудь пареньком из Колледжа – могла стать частью ее нового, улучшенного образа?

– Где? – спросила она. Неужели он хочет заманить ее в свою комнату в общаге, чтобы похвастаться фильтром для кофе и коллекцией винила?

– Как насчет The General? – предложил Ноа.

Она немного подумала. Он же репортер. Так что нет. С другой стороны, ей ужасно одиноко.

– Э… Ну давай. Только мне нужно переодеться, ладно?

Пока она выбирала одежду, надевала пальто и сапоги, снова пошел снег.

Ноа припарковал машину прямо перед домом. Многие студенты, которых Хейзел видела возле кампуса и в городе, ездили на «субару», «БМВ» или «рейнджроверах» с номерными знаками из других штатов. У Ноа был старый ржавый пикап Форд-Рейнджер. Он оказался не таким, как она изначально представляла себе студентов колледжа, – не богатым, не заносчивым и не тупым качком. Текстильные скейтерские кроссовки в снежный день и специализация на истории искусств – пожалуй, наименее востребованной специальности в университете, почти как кафедра ее отца. А Хейзел, будущая специальность которой – английский язык, относилась к такому выбору с уважением.

– Может, до центра пешком дойдем? – предложила Хейзел. – Заодно согреемся.

– Отличный план, – согласился Ноа. Она вдруг поняла, что он симпатичный. Очень. Фактически идеальный внешне. А Хейзел могла быть настоящей занудой в таких вопросах. До сих пор она целовалась всего трижды; причем один раз – играя в алкогольную игру на вечеринке в Коббл-Хилл прошлой весной.

– Отсюда недалеко, – ответила Хейзел, стараясь выглядеть непринужденно. Хотя наверняка уже начала смущаться.

Они шагали вниз по Пайн-стрит и Хейзел молчала, а вот Ноа болтал. Его, как он признался, интересовала семейная история: половина его предков были родом из Квебека, а вторая состояла из потомков пассажиров корабля «Мэйфлауэр» и коренных американцев. Родом он был из Мэна, вырос в Джонспорте. Дедушка и отец долгие годы занимались ловлей омаров, управляя некогда крепким, хоть и утомительным семейным бизнесом. Сейчас дед вышел на пенсию. Отец Ноа умер, когда тот учился в выпускном классе школы. (Нет, Ноа не хотел вдаваться в подробности.) Сам он стремился выбрать иной путь, пока точно не определившись, какой именно. Мать мечтала, чтобы он получил настоящую профессию, серьезную специализацию. Любую, кроме истории искусства. Ноа поступил в колледж на полный грант – то есть, учился бесплатно. Подрабатывал волонтером в молодежном центре. Интересоваться журналистикой начал относительно недавно; школа, в которую он ходил, была настолько маленькой, что там даже не издавали газету.

Хейзел внимательно слушала, мысленно делая заметки. Стало казаться, что атмосфера между ними становится странной, будто вот-вот полетят искры.

В кафе они заняли столик у окна и долго прихлебывали кофе, прежде чем заказать бутерброды с тунцом и картошку фри. Когда обед давно закончился, после второй порции кофе, The General начали закрывать на дневной перерыв. Они решили пройтись вдоль реки.

– Это очень круто, что ты рискнула вот так выступить перед всеми, – сказал Ноа, стоя у начала моста.

– Я чуть не умерла от страха, – призналась Хейзел. – Я абсолютно восхищаюсь Максин Джой.

– Можно тебя расспросить? Про то, что случилось в твоей школе, я имею в виду?

– Ладно, – согласилась Хейзел, хотя эти разговоры у нее уже стояли поперек горла.

– Что ты почувствовала, когда он к тебе подкатывал?

– Для статьи интересуешься?

– Нет, – ответил Ноа. – Для себя лично.

Поскольку ей казалось, что ему действительно важно ее понять, она рассказала свою историю заново. На этот раз Хейзел чувствовала, что Ноа – первый, кто действительно был готов ее услышать. Он внимательно выслушал, какие именно чувства вызвала в ней вся эта ситуация, а не принялся сразу охать и ахать, как ужасно повел себя ее обидчик. Однажды он мог бы стать хорошим репортером, думала Хейзел. Или психологом.

Во время разговора Ноа не пытался влезть в ситуацию или в душу Хейзел. И уж конечно, не проявлял слюнявой заинтересованности в ней самой. Вероятно, он вовсе не испытывал к ней чувств. Хейзел сама не до конца понимала, насколько она гетеросексуальна. Или заинтересован ли Ноа в девушках, собственно говоря. Но она понимала, что, когда Ноа стоял рядом, она ощущала тепло между ними и хотела подойти ближе. Хотела его. Это чувство было ей в новинку. Разговор продолжался дальше: оставив тему директора на мосту, они перешли к книгам, фильмам, сериалам, музыке и слегка затронули политику, чтобы убедиться, что Ноа не притворяется крутым парнем.

Хейзел была вполне опытной – в смысле поездок на метро и чтения книг, – но в плане личного опыта похвастаться ей было нечем. По правде говоря, Хейзел все еще оставалась девственницей – как и примерно половина ее городских подружек, многие из которых даже ни разу не целовались. Хейзел осознавала свою ценность и не собиралась бездарно профукать первый раз с каким-нибудь школьником, лишь бы почувствовать себя взрослой, подобно героине Молли Рингуолд в одном из фильмов Джона Хьюза, так любимых ее мамой.

Хейзел с Ноа беседовали и потихоньку брели сквозь метель из центра обратно домой к Хейзел. Ноа признался, что ноги промокли и замерзли, солнце уже начало садиться, значит, скоро четыре часа, и каким-то образом они провели вместе весь день. (Мама отправила ей около миллиона сообщений, пока Хейзел наконец не ответила, что с ней все в порядке.) Значит, вот как это ощущается, когда тебе кто-то нравится – жар распространяется по венам, а от кожи исходит горячий пар, словно от отопительных труб.

Попрощавшись на тротуаре, Хейзел было отвернулась, чтобы пройти к своему дому, но тут вспомнила слова Джой и окликнула Ноа.

– А как насчет твоей статьи? – спросила Хейзел.

– Забудь про статью. Это, вероятно, не лучшая идея.

– Почему?

– Да я просто тут подумал. Я записался в литературную группу твоего отца, он мой преподаватель… Будет неловко. Ему еще семестровую оценку мне ставить.

– А… – протянула Хейзел. Он мог бы подумать об этом раньше, прежде чем заявляться к ней на порог.

– Ну да. Впереди же экзамены. Потом я поеду домой на Рождество. Может, увидимся в следующем семестре? Занятия начнутся в начале февраля.

Февраля? Серьезно? С декабря – это целая вечность, ведь он сказал, что живет в Мэне. Что ж…

– В январе я еду в Индию.

Хейзел завидовала и восхищалась одновременно. И расстраивалась. И замерзла до мозга костей. Она поправила шапку и шарф, а заодно – и свои ожидания.

– Мне бы вернуться в библиотеку, – сказал Ноа.

– Хорошо.

И это все? Похоже на тот фильм с Итаном Хоуком, который мама заставила ее посмотреть. Совершенно волшебный день вдвоем, а потом ничего. Хоть бы номер ее попросил. Из Индии же тоже можно писать сообщения. С другой стороны, она могла бы и сама спросить его номер.

– До встречи? – неуверенно пробормотала Хейзел.

– Конечно, – уверенно кивнул Ноа. – Веселого Рождества, Хейзел.

На следующее утро после прогулки с Ноа, спустя два дня после встречи с Максин Джой, Хейзел решила что-нибудь написать. Возможно, ее текст никто и никогда не увидит, возможно, он никого не заинтересует, но она хотя бы попробует.

Ей было нужно отдельное и удобное место для письма. Свой собственный стол. Поэтому она, обходя обледеневшие участки тротуара, отправилась в центр, в комиссионный магазин, купила деревянный письменный стол за двадцать два доллара и стул в фермерском стиле за девять, а потом позвонила домой, чтобы ее забрали. Продавец помог Хейзел и ее отцу погрузить комплект в машину, а мать помогла затащить мебель вверх по лестнице, где стол идеально встал прямо под окном. Рядом со своим рабочим местом она прикрепила фотографию себя и Луны в метро. На правом углу стола расположился Большой Оксфордский словарь и тезаурус.

Во время рождественских каникул, свободная от садистских домашних заданий по английскому, Хейзел выстроила себе комфортный режим дня. Она бегала, читала и писала. Отправляясь утром на пробежку, она надевала несколько слоев одежды и флисовую кофту снимала только когда успевала основательно вспотеть. Если погода превращала улицы в смертельно опасные ледяные ловушки, она отправлялась на крытый стадион колледжа. Вернувшись домой, она заглатывала несколько толстых ломтей хлеба с арахисовым маслом и старательно работала над своими сочинениями, как воскресный лавочник, с одиннадцати до пяти часов. После раннего ужина она смотрела что-нибудь по телеку вместе с родителями и Вульфом. К десяти часам вечера ложилась спать. А утром снова приступала к работе. В тишине новой зимы, накачанная кофеином и эндорфинами, Хейзел была настроена решительно. Хотя, возможно, влиять на решение Вассара было уже поздно, Хейзел задалась целью написать такое сочинение, которое должна была представить приемной комиссии изначально. Почему бы и нет? У нее была виртуальная стопка заявлений, срок подачи которых истекал первого января, к которым полагалось добавить рассказ о себе, и история, которую захотелось прочитать самой Максин Джой (!?), если верить ее словам.

Она начала с самого паршивого первого черновика. Затем Хейзел перешла к работе над каждым предложением и абзацем, тщательно обдумывая структуру и выбор слов. Она распечатывала страницы и редактировала их ручкой, затем делала серьезные сокращения, переписывала и начинала процесс заново. Она позволяла словам отдохнуть в своем мозгу и на странице, как делала Рамона, ставя только что вылепленную миску в печь для обжига, а потом на полку остывать. Затем она разбивала изделие и начинала сначала.

К концу декабря, просматривая свое сочинение, Хейзел обнаруживала все меньше отрывков, нуждающихся в упрощении, меньше формулировок, которые следовало исправить, меньше нюансов, требующих доработки. Еще раз внимательно пробежавшись по тексту глазами и пальцами, она прочитала черновик вслух Пиклу и поняла, что если продолжит править текст, то сделает хуже, а не лучше. Он был готов. Хейзел знала, что она не лучший писатель – не цветистый и лирический, не лаконичный и жесткий, не язвительный и строгий. Но, возможно, Максин Джой права, возможно, ей действительно есть что сказать.

В канун Нового года Хейзел выдохнула и нажала кнопку отправки на общем сайте для абитуриентов, послав заявку вместе с новым сочинением о себе в целый ряд вузов, начиная с Колумбийского университета (ха-ха-ха) и заканчивая университетом штата Мэн. Она не хотела надоедать, беспокоить или донимать просьбами приемную комиссию Вассара, – но решила отправить новое эссе и туда. Что она и сделала, приложив извинительное письмо с просьбой по возможности уделить внимание ее работе.

И пусть даже Хейзел взялась за сочинение отчасти ради поступления в колледж, ей нравилось думать, что она в любом случае написала бы этот текст. Это была единственная до нынешнего времени история в ее жизни, которую ей просто необходимо было записать. Финальная версия теперь пылала раскаленной головешкой в папке на жестком диске. Ей хотелось, чтобы помимо членов приемной комиссии ее прочел еще хоть кто-нибудь. Чтобы кто-то заметил ее. И потому она составила еще одно электронное письмо.

Потом Хейзел приняла душ и вымыла голову. Она включила на телефоне музыку Суфьяна Стивенсона и нанесла на лицо пробник очищающей маски, украденный из ванной комнаты матери (лучше, чем воровать травку, верно?). Теперь было самое время немного вздремнуть. Или даже безобразно рано лечь и проспать до утра. Она забралась в постель с телефоном, чтобы послать сообщение Луне и заодно выяснить, чем бы она занималась ближе к ночи, если бы не жила в изгнании. И тут пришло оно. Электронное письмо от Максин Джой.

Ох-ре-неть.

The Clip был проектом New York Spectator, феминистской версией модного журнала. Их команда журналистов писала о политике и стиле, давала советы в области красоты и карьеры, сплетничала о знаменитостях и СМИ, а также рассуждала о власти в широком смысле. Сам New York Spectator был легендарным изданием, выходившим дважды в месяц, посвященным искусству, культуре и еде, с длинными материалами о политике. Его иллюстрированные обложки можно было увидеть не только на платформе метро, но и в конференц-залах на Среднем Западе, открытых офисах Кремниевой долины и в приемных пафосных клиник. The Clip выходил преимущественно онлайн, но каждые несколько месяцев внутри обычного выпуска New York Spectator появлялся и бумажный номер.

Через тридцать две минуты она получила новое сообщение, где в копии стояло имя Эммы Парк, редактора журнала The Clip, а во вложении лежало сочинение Хейзел.

Хейзел ходила взад-вперед по своей комнате и перечитывала письмо, пока не запомнила его наизусть. После этого она уже не могла найти себе места. С ней случилось лучшее событие за всю ее жизнь. Без сомнения! Ее накрыло волной возбуждения. Или это было счастье? Она не определилась.

Хотя ничего особенного и не произошло. И вряд ли произойдет. Это было всего лишь письмо, растворившееся в эфире. Максин Джой проявляла доброту к ребенку. Никакого шанса, что Эмма Парк прочтет что-либо написанное Хейзел. Ну смешно же. Однако даже небольшая вероятность того, что ее произведение рассмотрят для публикации в The Clip, была лотерейным билетом, событием, выходящим далеко за пределы любых ожиданий Хейзел относительно самой себя.

Может быть, стоило рассказать обо всем Луне, но это было уже чересчур. Старшеклассники не публикуются в The Clip. И Луна даже могла не знать, кто такая Максин Джой. Она и родителям-то сообщать не хотела, особенно отцу, который наверняка преувеличит это незначительное событие до эпических масштабов. Хейзел подумала было связаться с Ноа, поскольку он был студентом-журналистом и присутствовал тем вечером в капелле, но он бы мог решить, что она хвастается, да и номера у нее не было, пришлось бы искать его адрес электронной почты на сайте колледжа, а так делают только сталкеры. В общем, поделиться было не с кем, и на Хейзел накатила чуть ли не жалость к себе. Возможно, стоит решиться завести себе друга с Нового года? Она спустилась вниз – мама вязала и смотрела романтическую комедию с Дайан Китон. Хейзел досмотрела вторую половину фильма вместе с ней. Это было похоже на дозу успокоительного.

Было раннее утро вторника, стоял конец января, Хейзел находилась в школе, тайком проверяя телефон между уроками, и тут появилось письмо.

У Хейзел официально снесло крышу. Максин Джой отправила ее сочинение Эмме Парк почти месяц назад. Каждый прошедший с тех пор день по экспоненте уменьшал шансы получить ответ. Хейзел полагала, что Джой просто разыграла ее, чтобы девочка, которая пережила нечто неприятное, почувствовала себя счастливой. Но это письмо? С ним она как будто перепрыгнула во времени и колледж, и десятилетия выплат долгов, и беготню с кофе для начальника, и старательное зарабатывание на оплату аренды, и публикации в малозаметных литературных журналах; оно как будто удивительным образом телепортировало ее в ситуацию, о которой она мечтала. Суть заключалась в том, что ее, Хейзел, старшеклассницу (!!!), вот-вот по-настоящему опубликуют.

И действительно, после обмена еще несколькими письмами с Эммой Парк и проверки телефона по миллиарду раз, в пятницу утром фамилия Хейзел, блин, Гринберг, черт ее дери, Блум появилась на главной странице The Clip. Редакторы взяли стоковое фото девушки с длинными каштановыми волосами и грустным выражением лица, ломающей карандаш пополам, и парня, жутко напоминающего Ричарда Уайта (если бы его скрестили с Джейсоном Бейтманом), сидящего за столом с красной банковской печатью «НЕТ» поперек лба.

Слова Хейзел, набранные выразительным курсивом The Clip звучали иначе – более веско. За одну ночь она превратилась из ученицы двенадцатого класса, лишенной друзей в радиусе сотни миль, в юного автора журнальной публикации. Правда, знакомые вряд ли об этом узнают. Немало статей The Clip Хейзел сама никогда не открывала. Может быть, не обязательно рассказывать родителям? Обман умолчанием не нанесет вреда. Ведь ее сочинение не попадет в печатный выпуск. Мама, наверное, пропустит его. Отца в Сети интересовали главным образом новости и научные журналы по культурологии. Определенно, он не читал The Clip. Наиболее вероятно, что кто-нибудь, кто-то из друзей мамы или коллег отца, рано или поздно заметит статью. Хейзел прикидывала, сколько у нее осталось времени до того, как родители узнают. Несколько дней? Недель? Месяцев?

Оказалось – минуты. Мигнуло входящее сообщение от мамы.

Она начала отвечать «разумеется», но не успела допечатать, как мама позвонила.

– Мам, – прошептала Хейзел, закрывая шкафчик. – Я в школе. Мне нельзя разговаривать по телефону. Хочешь, чтобы меня оставили после уроков?

– У нас есть заботы поважнее школьных наказаний.

– То есть, ты сердишься? Я надеялась… ну, не знаю, что, может быть, ты будешь рада за меня?

– Я не сержусь. Я беспокоюсь. Это другое. Но папа точно выйдет из себя. Почему ты ничего не сказала?

– Так папа сам отвел меня к Максин Джой. Это была ее идея. – Хейзел огляделась, убедившись, что поблизости нет учителя, который мог бы отобрать у нее телефон.

– Правда? Когда ты это написала?

– Это мое сочинение для вступительной заявки, – ответила Хейзел.

– Ты намерена с этим поступать? Ты серьезно?

– Ну и что? А какая разница? Куда делось доверие ко мне?

– Я доверяю тебе, но люди твоего возраста не всегда способны принимать оптимальные долгосрочные решения. А ты приняла, причем значительное.

– Меня напечатали в The Clip. Со мной все отлично. Вообще-то, было бы приятно, если бы ты мной гордилась.

– Я всегда тобой горжусь. Ты даже не представляешь насколько. Кстати…

– Что?

– К слову о статье. Она невероятно мощная. И красивая. Ты потрясающе пишешь. Ты чрезвычайно талантлива.

Зазвонил звонок. Хейзел повесила трубку и еще три блаженных минуты перечитывала свою статью, а потом рванула на четвертый урок и едва успела занять последнее свободное место за те две минуты, пока учитель статистики ждал, когда все рассядутся. Остаток дня она механически выполняла свои обязанности, стараясь оставаться незамеченной. Хейзел убеждала себя, что публикация самого личного из личных сочинений на сайте The Clip – пустяк. (Примерно так же, как в первый учебный день после того, как директор сделал то, что сделал.) Ей казалось, что она в шоке. Это был шок в хорошем смысле, лучшая разновидность шока. Шок, приводящий в восторг. Мало кто впервые публикуется в восемнадцать лет в New York Spectator.

Уроки закончились, а статья Хейзел все еще висела на главной странице The Clip. Она проверила редко используемый аккаунт на Горизонте, созданный исключительно для чтения чужих публикаций. У нее было ровно ноль подписчиков, и она никогда не писала там ни единого слова, но следила за множеством авторов. И там царило безумие. Ее сочинение оказалось повсюду. Ссылка трижды поднималась в топ страницы The Clip, собрав множество лайков и просмотров, а также репостов (с комментариями!) от Эммы Парк и кумиров Хейзел из выдающихся представителей издательской индустрии, таких как культовая фигура книжного мира Лиза Лукас, бывший писатель New York Times и создатель телевизионных шоу Тэффи Бродессер-Акнер, автор The New Yorker Наоми Фрай, и к тому времени, когда она доехала на велосипеде до дома, сама Максин Джой. Хейзел переключила внимание на Инстаграм[34]. Без аккаунта разобраться было сложнее, но начав поиски, она увидела, что некоторые известные авторы, включая Эмили Голд из New York Magazine, разместили ссылку на ее сочинение в своих сторис.

Ее ждали семнадцать новых сообщений, включая серию гораздо более волнительных и агрессивных посланий от Луны:

Пока Луна подбадривала и успокаивала ее, Хейзел игнорировала лавину сообщений от отца, а потом вернулась к почте, где ящик переполнялся письмами, включая два сердечных сообщения от других девочек-подростков, буквально угадавших ее адрес электронной почты и имевших собственные похожие истории. Одно письмо пришло от Эммы.

Другое письмо было от женщины по имени Сейди Лански.

Это что, правда? Люди читают ее. В метро! Незнакомые люди! И не просто люди. Литературный агент. Не просто агент – Сейди Лански. Конечно, Хейзел раньше никогда не слышала о Сейди Лански, но ее имя ассоциировалось с чтениями в книжных магазинах и вечеринками по случаю выхода новых книг. От списка авторов, перечисленных на веб-сайте агентства, у Хейзел перехватило дыхание.

Доскользив по снегу и льду до дома, она бросила вещи на обувную стойку и приготовилась иметь дело с матерью, возившейся на кухне с Вульфом.

Хейзел не могла поверить, что ее опубликовали. Последние месяцы она чувствовала себя такой одинокой в своей мансардной комнате. И вдруг почувствовала, что ее заметили.

– Кто хочет молочный коктейль? – Мама стояла на кухне рядом с Вульфом, заполняя блендер шоколадным молоком и мороженым, прежде чем шумно запустить его и передать кружку Вульфу, который сразу же унес свой перекус в гостиную. Вторую кружку она протянула Хейзел, и та осушила ее в два глотка.

– Мам, мне нужно съездить в Нью-Йорк.

– Аналогично. Мы же договорились поехать в апреле, на весенних каникулах. Забыла?

– Нет, мне нужно срочно. Сегодня.

– О чем ты говоришь? У тебя школа.

– Мне нужно попасть туда на обед.

– На обед?

– Ты говорила, что мы все время будем наведываться. Апрель – это не все время. Мы ни разу туда не ездили с момента переезда. Мы могли бы выехать сейчас и к ночи уже были бы в Бруклине.

– Там минус пятнадцать градусов. И ехать шесть часов.

– Я знаю.

– Хейзел. Мы не поедем сегодня в Нью-Йорк. Что за спешка? Это связано со статьей?

– Мне нужно кое с кем увидеться.

Хейзел открыла письмо от Сейди Лански и передала телефон матери.

– Это правда она написала? – спросила Клэр, прочитав его второй, а затем третий раз.

– Нет, это я подделала, – сказала Хейзел.

– Большая, длинная история? Что она имеет в виду?

– Я не знаю, – сказала Хейзел. Она не была на сто процентов уверена. – Книга?

– Как ты можешь написать книгу? Тебе всего восемнадцать.

– Ну это же не спиртное. Возрастных ограничений нет. Похоже, Сейди Лански думает, что я смогу. Она хочет стать моим литературным агентом.

Клэр никак не могла представить, с чего бы Сейди Лански ожидать целую книгу от ее дочери-двенадцатиклассницы. Да, Хейзел хорошо писала. Для своего возраста. Но тем не менее.

– Я не представляю, о чем может быть эта книга, – сказала Клэр, осознавая, что ее реплика совсем не тянет на поддержку. Но она действительно не представляла.

– О том, что произошло с директором, – сказала Хейзел. – Ясное дело.

– Как это можно растянуть на целую книгу?

– Я не знаю, но я хочу встретиться с Сейди и послушать, что она скажет. Даже если ничего нового, то, может, она согласится написать мне рекомендательное письмо или что-то такое. Или предложить стажировку – когда-нибудь потом. Это будет полезный контакт на будущее. Мам, пожалуйста.

– Дай подумать. У тебя каникулы в феврале, у папы будут занятия. А что, если я возьму тебя и Вульфа и мы съездим вместе? Я посмотрю цены на отели. Или спрошу Рамону, есть ли у нее место для троих. Я тоже скучаю по Нью-Йорку. Даже если там будет пять градусов, это все равно будут тропики после местной полярной зимы.

– Мы не можем ждать до февраля. Мне нужно в Нью-Йорк сейчас.

– До февральских каникул три недели, Хейз. Ты не сможешь подождать три недели?

– Ладно, хорошо. Только без Вульфа, ладно? С ним ездить – это кошмар.

Вульф не был кошмаром, но Клэр согласилась, что во время путешествий его СДВГ обострялся.

– Мне нужно поговорить с папой.

Они обе знали, что Гас не поддержит идею встречи Хейзел с Сейди, по крайней мере поначалу. Он годами пытался привлечь внимание литературных агентов к своему творчеству и в конце концов сдался. Писать о телевидении для научного сообщества оказалось другим делом, нежели писать о нем для New York Times или The New Yorker. Или New York Spectator. Из-за постоянных отказов он невзлюбил СМИ. Кроме того, Гас был традиционалистом. Он считал, что детям не нужны аккаунты в социальных сетях, гаджеты в спальнях, не говоря уже о вирусных эссе в The Clip или литературных агентах.

– Хорошо, поговори с папой, – сказала Хейзел. – Но давай честно, ладно? Я поеду хоть с вами, хоть без вас. Так что держи в курсе. – Она могла одолжить деньги на автобус у Вульфа, который копил подаренную на день рождения наличку.

Хейзел покинула кухню, поднялась в мансарду, села за стол, открыла ноутбук и написала:

Ответ пришел в считанные минуты.

Хейзел давно мечтала посетить Schwitzhaus, банный клуб исключительно для женщин, тех, кто воспринимает себя как женщин, и небинарных персон, а также коворкинг, куда с момента открытия выстроилась очередь в десять тысяч человек. Прошлой зимой Рамона приносила Хейзел и Луне их знаменитый кнейдлах[35] с куркумой, который продавался навынос по восемнадцать долларов за порцию.

В почтовом ящике Хейзел накапливались новые письма. Телефон мигал сообщениями от одноклассников и бывших соседей из Бруклина, интересовавшихся, все ли с ней в порядке. Раби Абрахам хотела знать, не желает ли она прогуляться или выпить чашечку кофе. Учительница обществознания из прежней школы выразила озабоченность и передала поздравления. Руководитель старого литературного журнала спросил, не хочет ли она поговорить – и не смогла бы она выступить в клубе и рассказать, как добиться публикации. От девушек со всей страны пришло с десяток или больше электронных писем с подобными историями, только хуже. Гораздо хуже. Стивен Кинг поделился ее эссе в своем аккаунте на Горизонте. Что происходит?! Она вновь зашла на сайт The Clip. «Директор пытался заняться со мной сексом» стало основной новостью и самой популярной статьей сайта. Хейзел отбросила телефон, словно он жег ей руку до кости.

«Люксовый» автобус отправлялся из Портленда в Нью-Йорк дважды в день; пассажирам предлагали бесплатную воду, закуски и доступ к Wi-Fi. Первая суббота февральских каникул была солнечной и ясной, около полудня температура воздуха составляла бодрящие минус двенадцать градусов. Поездка заняла целую вечность, но Клэр это вполне устраивало. Она чувствовала буквально физическое облегчение, покидая Мэн. Рядом с ней сидела Хейзел, с удовольствием спрятавшись за наушниками и открытым ноутбуком и вновь вернувшись к своему привычному образу послушного ребенка. Клэр слушала подкасты и интервью Ховарда Стерна, делала вид, что читает роман, занимаясь на самом деле онлайн-шопингом, и бронировала столики в ресторанах.

Когда автобус подъехал к Гарлему и начал спускаться вдоль восточного берега Манхэттена, Клэр ощутила нечто похожее на предвкушение, возбуждение и свободу, которые накрывали ее в юности в те особые субботы, когда она садилась на поезд Лонг-Айлендской железной дороги до Пенн-стейшн. Город оживал! Пока Мэн пребывал в зимней спячке, утешая себя хождениями по дому в пижаме и катанием на лыжах, борясь с простудой, гриппом, сезонным аффективным расстройством и метелями, Манхэттен жил своей жизнью. Куда бы ни отправилась Клэр, город оставался неизменным. Она могла переехать в Мэн или на Аляску – да хоть на Марс. Она могла умереть. Нью-Йорк существовал независимо от нее. Кто не испытывал подобного чувства, возвращаясь в город после недельного или десятилетнего отсутствия? Однако эта поездка была устроена не ради нее, напомнила себе Клэр, когда автобус остановился на углу Сорок второй улицы и Первой авеню. Это было приключением ее дочери.

Клэр заметила Рамону – та настояла на том, чтобы забрать их на фургоне своего мужа Кристиана, – и на нее нахлынула новая волна любви и чувства знакомого. Рамона включила аварийку, открыла заднюю дверь и подошла помочь с багажом.

– В машине нормально поздороваемся. Тут нет парковки.

– Где Луна? – спросила Хейзел.

– Доделывает кое-что для школы.

– На каникулах? – удивленно произнесла Хейзел.

– Она же в немецкой школе, – сказала Рамона. – Немцы в феврале не отдыхают.

Клэр явилась с огромной сумкой на колесиках, предназначенной для Настоящих Домохозяек, путешествующих вместе со своим гламурным персоналом.

– Черт тебя дери, – рассмеялась Рамона.

– Прости, – сказала Клэр. Накануне, вместо того чтобы нормально провести время с Вульфом, она весь вечер собирала косметику и продумывала гардероб для путешествия. В итоге она взяла самую большую сумку и зашвырнула в нее несколько разных комплектов на все случаи.

С водительского места Рамона расцеловала Клэр в обе щеки и протянула руку назад, чтобы пожать ладонь Хейзел.

Выглядела Рамона неизменно сногсшибательно. Цветастая шелковая блуза цвета гардении, широченные джинсы с невероятно завышенной талией и на пуговицах по бокам. Зимнее пальто из искусственного меха, небрежно накинутое на плечи – наполовину одеяло, наполовину плащ супергероя. Ей следовало стать дизайнером, подумала Клэр.

– Что это за топ? Улла Джонсон? Ты шикарно выглядишь.

– Доэн.

– И почем?

– Семьдесят девять долларов. Изначально продавали за двести девяносто восемь. Я несколько часов отстояла в очереди на последней распродаже образцов. Так извелась накануне, что пришлось принять снотворное, иначе бы не уснула.

Рамона свернула на магистраль Рузвельта.

– Слава богу, вы приехали, – продолжила она, убедившись, что наушники Хейзел снова вставлены ей в уши. – Как она?

Они переписывались, конечно же. Но это было совсем не то, что личная беседа.

В сложившихся после Хэллоуина обстоятельствах – и понимая, что это очень нужно Клэр, – Рамона стала активнее в переписке. Она регулярно писала подруге о дешевых местах отдыха и дорогих процедурах для лица. Докладывала о митингах в Вашингтоне и демонстрациях в Нью-Йорке. Сообщала о коварстве и пользе филлеров, делилась советами по выживанию в период перименопаузы (прогестерон, пластырь и вагинальный эстроген, травяные добавки), рассказывала о ковриках для акупунктуры, кетамин-ассистированной психотерапии, книгах, обязательных к прочтению, и незамеченных преимуществах печенья с клетчаткой. Иногда они писали друг другу о своих мужьях, хотя Рамона обожала Гаса и часто занимала его сторону, а Клэр не испытывала особой симпатии к Кристиану, отчего местами диалог шел не на равных. Чаще всего Рамона писала что-то утешительное: «Ты рассказывала мне о трех людях, которым завидовала, а потом оказалось, что у них тоже проблемы». «Из всех браков, известных мне, ваш единственный, где эмоциональный труд ценится также высоко, как и официальная работа». «В поясные сумки влезает все на свете. Купи себе такую».

С первого дня учебного года они вели непрерывный обмен сообщениями о ситуации с Хейзел. Рамона готова была задушить Дика Уайта. Однако они почти ничего не говорили о самой Клэр, о ее творческом кризисе, страхах, что переезд в Мэн оказался ошибкой. О том, насколько Клэр стыдно, что она заставила семью переехать.

– Кажется, с Хейзел все хорошо, – сказала Клэр. – Если учесть обстоятельства. Но я не уверена, что все сложилось для остальных членов семьи.

– Что именно сложилось?

– Жизнь в Мэне.

– Ты про этого писюна Дика Уайта? И про нацистов?

– Да. И про Гаса. Я либо переживаю за Хейзел, либо маюсь от скуки.

– Здесь тоже бывает скучно. Убийственно скучно. Жизнь вообще бывает скучной. И быть родителем иногда скучно.

– Даже в Нью-Йорке? А ну-ка, расскажи.

– Даже в Нью-Йорке. – Рамона съехала с Рузвельта и повернула к Бруклинскому мосту. – Как продвигается твоя линия одежды? – спросила она.

– Какая линия?

– Что, настолько все плохо?

Рамона умела создавать невероятное количество вещей. Когда видела свитер по непомерно высокой цене, сама вязала похожий. Захотелось сауны на заднем дворе – построила ее из всякого барахла. Она была городское дитя, но расслабляться предпочитала на природе – в своем загородном доме в западной части Катскильских гор, в штате Нью-Йорк. Она могла собственноручно срубить ель и зажечь на ней свечи. Ее крошечная керамическая студия принадлежала только ей, но обрела культовую популярность среди покупателей: изделия мгновенно раскупались, едва появившись в продаже. Отказываясь увеличивать масштабы производства и складировать запасы продукции, она сделала свои произведения еще более желанными и востребованными. Рамона обладала острым чувством личного стиля, виртуозно поддерживала беседу и отлично разбиралась в нюансах рынка недвижимости. Благодаря ряду хитроумных решений (и первоначальному взносу отца) Рамоне и Кристиану, немецкому художнику, ставшему элитным подрядчиком и моделью в зрелые годы, удалось перейти от аренды жилья в Уильямсбурге, выстроенного еще в девяностые годы прошлого века, к проживанию в изящном бруклинском особняке.

Они добрались до дома Рамоны и припарковались.

– Я бы убила за этот особняк, – сказала Клэр. Рамона засмеялась.

Неизменно угрюмый Кристиан вышел наружу и вежливо чмокнул Клэр в щеку, потом, недовольно ворча, оттащил ее чемодан вверх по лестнице и тут же исчез до конца дня. Они по пути купили пиццу, Хейзел взяла одну из двух коробок и отнесла ее Луне на верхний этаж, чтобы девушки могли поужинать и заняться тем, чем обычно занимаются подростки накануне встречи одного из них с литературным агентом. Клэр и Рамона остались в гостиной, договорились пойти на выставку в музей Гугенхайма и приступили ко второй коробке – пицце с грибами. Клэр откусила кусочек и постаралась подавить зависть.

– Отличный образ, – сказала Рамона, кивнув на наряд Клэр. – Очень мило.

Клэр была одета в лавандовый короткий комбинезон с белыми пуговицами поверх флисовых легинсов. Этот комплект она делала в коллабе с BuildGood.

– Гас говорит, что я в этом наряде похожа на сыровара.

– Что плохого в профессии сыровара? Разве это не мечта?

Клэр напрягалась вспомнить свое изначальное представление о жизни в Мэне. Было бы неплохо самой изготавливать козий сыр. Или, возможно, домашний фермерский творог.

– Ну ладно… Как там вообще в Мэне? Помимо скуки? И помимо педофилов?

Клэр замялась. Прошлой весной Рамона убеждала ее не переезжать туда. «В Мэне, может, и красиво, – говорила она тогда. – Но океан слишком холодный. Даже в августе». Девочкой Рамона проводила лето в отпускном доме отчима на Дир-Айл. Клэр только в колледже узнала, что существует глагол «летовать». Повезло, ее хоть на две недели в лагерь отправили.

– Портленд, штат Мэн – тот же Портленд, штат Орегон, – заявила Клэр.

– Правда? – удивилась Рамона.

– Честно говоря, я редко бываю в Портленде. Почти не выхожу из дома и практически никого не вижу, – призналась Клэр, поглубже усаживаясь в уютное кресло Рамоны. – Вульф отказывается ездить на школьном автобусе, а я обычно жду его в машине.

– И как поживает малыш Вульфи? – поинтересовалась Рамона.

– Не особо хорошо. Средненько. СДВГ контролируем препаратами. Он отличник, но друзей у него нет. Их, в общем, у обоих детей нет.

Рамона пошла на кухню и вернулась с бутылкой красного вина и штопором.

– Я забираю его в два часа, и он потом до самой ночи сидит на диване, делая непонятно что в телефоне.

– По крайней мере, он внизу, на диване, – сказала Рамона. – Мог бы прятаться в спальне, как Луна.

– Наверное…

– Какие новости от этого биомусора? – спросила Рамона, имея в виду Уайта. – Его посадят наконец или как?

Она наполнила два бокала.

– Ха. Или как. Боже, я его люто ненавижу. Давай поговорим о чем-нибудь другом? Мне надоело о нем думать.

– Конечно. Рассказывай о чем угодно. Как тебе дом?

– Мы купили японский инфракрасный обогреватель для кухни. Гас не хочет тратить деньги на ремонт каминов. Говорит, они вызывают рак. Я вроде как получила то, что хотела, но почему-то желаю большего.

– «Желания суть страдание». Кажется, это цитата из блога Гвинет. Или из Далай-Ламы.

– Что со мной не так? Я должна быть счастлива. Хотя бы в целом.

– Ты пережила травму.

– Наверное… Поверить не могу, что Хейзел попала в The Clip.

– Да вообще!

– Через пару дней она встречается с агентом. Представляешь?

– Наши дети круче нас, ей-богу.

Луна играла на барабанах в местной гаражной группе.

– Мы старые, – объявила Клэр. Рамона подняла бокал, и они выпили за это утверждение.

– Как у вас с Гасом?

– Вроде нормально. Иногда он устает от моего унылого шатания по дому. Сейчас у него пунктик насчет Ривербурга. Он вроде как решил, что сможет в одиночку победить превосходство белых и фашизм, если будет образцовым учителем.

– Это достойно восхищения, – сказала Рамона.

– Возможно…

– А как петиция? В голове не укладывается, что эти капризные сопляки так на него насели. Университету с ним очень повезло. Да он написал книгу «Семейный человек», чтоб меня!

– Гас в полном порядке. У него постоянный контракт. – Клэр пожала плечами. – За исключением ситуации с Хейзел, разумеется. И свастики. И риска оказаться «отмененным». – Она выразительно показала пальцами кавычки в воздухе. – И жалуется он в основном только на то, что у него никогда нет времени писать.

– Почему? Я думала, именно ради этого вы и переехали в Мэн.

– Он готовится к занятиям, будто преподает на Бродвее. Или в Сорбонне. Пришлось организовать воскресную вечернюю литературную группу, чтобы его не прогнали с кампуса. – Она расстегнула свой комбинезон и начала разбирать одежду, оставленную Рамоной на кофейном столе. – Ух ты, – сказала она, поднимая парусиновые матросские брюки из хлопка. – Ты правда готова отдать их?

– Они отлично на тебе сядут, – сказала Рамона, передавая для примерки тонкий топ с цветочным принтом. – Знаешь, как мои подруги относятся к своим мужьям? Они ненавидят их. Ждут, когда дети уйдут в колледж, и молятся, чтобы однажды смогли позволить себе развод. Моя ассистентка уже три года не спит с мужем.

– Как такое вообще возможно?

– Ты знаешь, как я отношусь к Гасу, – сказала Рамона. – Он принц среди мужчин.

Клэр рассмеялась. Она слышала эту фразу раньше.

– Я серьезно. Интеллектуал, встающий каждое утро с детьми и готовящий ужин семь дней в неделю. Словно у тебя личный повар. И тебе нравится его запах.

– Есть такое, – согласилась Клэр.

– Может, проблема не в Гасе, – предположила Рамона. – Может, это Мэн виноват. Или Ривербург? Ой, чуть не забыла – я рассказывала о тебе, когда была на смене в кооперативе питания. Говорят, в Ривербурге есть неплохое винтажное местечко.

– Не смеши меня. Ничего там нет.

– Мне о нем рассказала одна женщина, у нее своя платформа на Сабстаке и дача в Мэне. Говорит, владелец находит пожилых дам старорежимного типа и вместе с ними перебирает их гардероб. Тебе стоит взглянуть.

– Каждый раз, проходя по центру города, я впадаю в депрессию. Нам не нужно было уезжать из Бруклина. О чем я вообще думала?

Выражение лица Рамоны говорило о сочувствии, что было хуже любого желания помочь.

– Ты можешь сказать «я же говорила», знаешь ли, – сказала Клэр. – Я не возражаю.

– Ни за что, – ответила Рамона.

Рамона всегда умела найти такую фразочку, чтобы мгновенно рассмешить Клэр и показать подруге, что ее понимают. Рамона знала Клэр. Чувствовать, что тебя понимают, – самое редкое, самое прекрасное ощущение в мире, которое помогало смириться с тем фактом, что у Рамоны было все, чего хотела Клэр. Дом и жизнь в Нью-Йорке.

В тот февральский вечер алчность Клэр временно утихла. Пока Хейзел и Луна были заняты наверху, дамы укутались потеплее, вышли выкурить косячок на лестнице, ведущей в сад, а позже вернулись в гостиную, где попивали вино, слушая Стиви Уандера и Fleetwood Mac, обмениваясь жалобами и комплиментами. Обсудили клоги, седые волосы и уход за кожей. Клэр пыталась убедить Рамону заказать галлон масла жожоба и увлажнять им тело с головы до ног, на что Рамона ответила, что это звучит грязно и она не такая любительница увлажнения.

– Зачем вообще нужны новые вещи? – сказала Клэр, возвращаясь мыслями к своему замороженному проекту. Замороженной жизни. – Вот возьмем хотя бы тебя. Отдаешь мне гору классных шмоток, чтобы упростить собственную жизнь. А я все говорю о создании новых коллекций. Это глупо и бессмысленно.

– Ну, я бы не сказала. Быть голым приятно, когда спишь. Плюс меньше стирки. Но днем я предпочитаю носить что-то кроме волосяного покрова. А эти штаны мне все равно больше не идут. Я же не становлюсь монахиней. Можно задать тебе вопрос?

– Конечно. Сколько угодно.

– Что бы ты хотела создать? – спросила Рамо-на. – Просто задумайся. Может, тебе стоит сделать нечто такое, что нравилось бы тебе самой? Попробуй на минуту закрыть глаза и вообразить, а? Хочешь, я достану карты животных?

Карты животных были похожи на милую версию таро. Рамона умела так с ними обращаться, чтобы заставить человека иначе посмотреть на свою жизнь.

Клэр теребила цепочку с подвеской-якорем.

– Приедешь летом погостить?

– Обязательно.

Хейзел поднималась по лестнице Schwitzhaus и жалела, что так перестаралась с одолженным у Рамоны парфюмом, потому что от нее пахло костром. На огромном зеркале с искусственными царапинами и трещинами, стоящем на ресепшене, красовалась надпись: «Вообрази грядущие удовольствия».

– Меня зовут Хейзел Гринберг Блум, у меня назначена встреча с Сейди Лански, но я ненадолго, – сообщила она сотруднице заведения, одетой в пушистый сиреневый свитер с объемными рукавами и шапку-бини в тон.

Сверху струился свет. Вазочки с дикими цветами и кактусами украшали мраморную стойку. Сотрудница, едва ли на пару лет старше Хейзел, удивленно ахнула и радостно объявила, что, поскольку Хейзел направляется к особенной гостье, Сейди, она немедленно приглашается внутрь.

– Хотите попробовать водный комплекс, сауну или очищающий хаммам бесплатно? – осведомилась сотрудница, предлагая толстое полосатое полотенце и показывая направление к бассейнам внизу. – Купальник взяли? В сауне сейчас начнется очистительная церемония.

Хейзел, которая не планировала даже раздеваться, вежливо отказалась.

Сотрудница пожала плечами и улыбнулась, как будто Хейзел дала правильный ответ.

– Хорошо. Тогда располагайтесь поудобнее и отдыхайте. Сейди скоро придет.

В зале отдыха у камина стояли два кожаных дивана кремово-розового цвета с кисточками на подушках. Оглядевшись, Хейзел прикинула, что не зря решила заранее почитать об этом заведении. Одна стена была отведена под рабочую зону с длинными библиотекарскими столами. В круглом киоске человек в фартуке продавал иерусалимские кунжутные бейглы с разными начинками, а в глубине фойе располагалась стойка с фирменными супами и соками по цене чугунного моста. Café Nosh находилось этажом выше, а ванны, сауны, ледяные купели и джакузи размещались на первом этаже.

Хейзел уселась в пушистое крутящееся кресло и обратила внимание на необычное количество темноволосых девушек с челками, в больших розовых очках и желтых вязаных свитерах, словно все стереотипные богатенькие девчонки Нью-Йорка сошлись в одном месте. Необычайно много посетительниц носили шоперы с логотипами книжных магазинов. Она заметила актрису, которая ей нравилась, увлеченно работающую в ноутбуке в авиаторских очках и наушниках с шумоподавлением, и бывшую модель, ставшую теперь писательницей, – та сидела в синей бейсболке и вела онлайн-совещание.

Двумя ночами ранее Хейзел и Луна решили не накуриваться. Сперва, пока их матери занимались какими-то делами внизу, девочки рыскали в центральном ящике стола Кристиана в поисках травы, но обнаружили контрабандные сигареты марки American Spirits. Они пытались пускать дымовые кольца, а потом согласились, что курение сигарет абсолютно отвратительно. Позже они смотрели фильм ужасов «Кэрри», который в целом прекрасно передавал атмосферу школьного ада Хейзел в штате Мэн.

– Ты правда собираешься написать книгу? – поинтересовалась Луна, обгрызая ноготь и перебирая струны гитары. Хейзел восхищалась спокойствием подруги, ее способностью воспринимать происходящее легко, включая драматическую историю Хейзел.

– Не знаю, – ответила Хейзел. – Может быть.

– Прикинь, как было бы круто, – сказала Луна.

Но Хейзел сомневалась, что это реально. Музыкальная группа Луны выступала по-настоящему, а вот собственные идеи казались Хейзел иллюзорными. Ей казалось, что она придумывает все на ходу. Переключив тему разговора, Хейзел показала Луне переписку с Ноа. Тот вернулся из Индии к началу нового семестра и выпросил у Гаса ее номер. Парень приехал целых две недели назад и жил в десяти минутах от нее, но они еще не виделись. Луна утверждала, что это ничего не значит. Хейзел была другого мнения. Девушки сделали друг другу массаж и уснули на середине фильма.

Утро следующего дня, воскресенье, предшествовало важному мероприятию Хейзел. Ее тело требовало привычной утренней пробежки, и она подумывала отправиться в Проспект Парк. Но спустившись в кухню, выяснилось, что мамы успели спланировать весь день. Обе предсказуемо настаивали провести воскресенье за выбором наряда для встречи с литературным агентом.

– Сейди Лански не интересует, как я одета, – возразила Хейзел, сразу поняв, что ошибается. Причина, по которой успешные подростки, будь то актеры, инфлюенсеры, видеоблогеры или даже активисты, всегда готовы к камере, была очевидна.

– Я заметила, что если я довольна своим прикидом, то и мысли формулирую умнее, – поделилась наблюдениями Рамона.

Хейзел тоже любила классные шмотки. Она же не мертвая.

Магазин Beacon’s Closet представлял собой гигантский секонд-хенд в бруклинском Гринпойнте, наполненный комиссионными сокровищами. Настоящий флагман винтажа и вторички, любимый определенным типом утонченных и экономных жителей Нью-Йорка. Клэр, Хейзел, Рамона и Луна усердно рассматривали десятки круглых вешалок с одеждой, отсортированной по цвету. Они предъявляли друг другу разнообразные предметы гардероба, аккуратно снимая их с крючков. Они были прилежны, они были увлечены. Наконец мама нашла платье. Идеальное платье. Шелковое, чуть выше колена, с радужной россыпью полос – винтаж от Дианы фон Фюрстенберг – и кокетливым бантиком у шеи. Немного чересчур, наверное? Хотя его можно было бы надеть с колготками и любимыми мартенсами.

Когда Хейзел вышла показать обновку маме, Рамоне и Луне, те наперебой заохали и заахали.

– Ты такая красивая, – искренне сказала мать. Длинные пряди волос лежали на плечах Хейзел.

– Мам, хватит.

Вечером в воскресенье Сейди прислала подтверждение, что запланированная встреча в силе.

В пять минут третьего к кафе подошла дама в элегантном комбинезоне черного цвета с нарочито небрежно уложенными черными кудрями.

– Ты, должно быть, Хейзел, – поздоровалась она твердым рукопожатием. – Я Сейди.

Звезды, на которых Хейзел старалась не глазеть, вблизи выглядели естественно красивыми и удивительно живыми. Однако Сейди Лански вошла в Café Nosh, выглядя приблизительно в миллиард раз шикарнее и внушительнее, чем скромная интеллектуалка, которую Хейзел воображала, изучая профиль агента и список сотрудничавших с ней авторов. Наверное, следовало взять маму на эту встречу.

– Нам повезло, – заметила Сейди, устраиваясь за столом и повесив сумку на крючок под ним. – Нам предложили мое любимое место у окна. Ну, что скажешь? – поинтересовалась она.

О чем? Задумалась Хейзел. О собеседнице?

– О Schwitzhaus, разумеется, – уточнила Сейди.

– Тут потрясающе, – честно призналась Хейзел.

– Это тебе не Мэн.

– Вообще-то я из Нью-Йорка. Мэн почти не знаю.

– Ах да! Все перепутала. Это я в альтернативной реальности живу на ферме в Мэне, у океана. Никакая ванна не сравнится с морем, правда? Однажды я приеду к тебе погостить.

Хейзел улыбнулась.

– Давай закажем еду. Ты голодна? У меня летом выходит крупный дебютный роман, и сегодня утром у нас был завтрак с прессой, но я не успела съесть ни кусочка.

– Ничего себе. Вы написали роман? Помимо работы агентом?

– Ой, нет. Не я, – засмеялась Сейди. – У меня терпения не хватило бы писать книгу. Один из моих клиентов написал. Я пришлю тебе пресейл-экземпляр.

Если бы Хейзел не узнала, что у Сейди помимо степени магистра права есть образование в области художественной литературы, она бы почувствовала себя глупее. Кто бы знал, что еще в состоянии сделать эта женщина?

– Обязательно попробуй открытый бутерброд с сыром и семгой. И немецкий бретцель. Им пекут хлеб в новом местном магазине, вкусно – ум отъешь.

Сейди подозвала официанта и сделала заказ. Когда принесли кофе, она начала расспрашивать Хейзел о дне в кабинете директора, ее жизни в Бруклине, причинах переезда в Мэн, любимых авторах и влиянии литературы, предпочтительных вузах и возможностях будущей специальности, а еще – могла ли она представить себя автором книги в ближайший год.

– Истории своих воспоминаний? – уточнила Хейзел.

– Да, воспоминаний.

– Я всегда мечтала написать роман, – призналась Хейзел.

– Напишешь. Однажды. А пока… Возможность связать автобиографию с чем-то коммерчески успешным выпадает раз в жизни, – уверила ее Сейди.

– Я не слишком молода для мемуаров? Получается очень уж пафосно, не находите? Кому там интересно, что я скажу? Мне всего восемнадцать.

Сейди глотнула кофе.

– Ты удивишься, но молодость продается. Особенно сейчас. Поверь, ты достаточно взрослая. И я могу помочь тебе. Когда продадим идею, подключится еще и издательство. Если тебе некомфортно писать одной, можем привлечь соавтора.

Выражение лица Хейзел, вероятно, выдавало ее замешательство.

– Гострайтера. Так часто делают. Придется разделить гонорар, зато давление снизится, – пояснила Сейди.

– Нет, – неожиданно резко ответила Хейзел. – Я не хочу, чтобы кто-то писал мою книгу. Хочу стать настоящей писательницей. Деньги для меня не важны.

– Хейзел, – сказала Сейди, – твоя статья разошлась по всему интернету. Ты уже писательница.

Принесли еду. Хейзел попробовала бутерброд. Он оказался самым вкусным блюдом, которое она ела за последние месяцы. Или за год? За всю жизнь?

Сейди застонала после первого укуса.

– Зерновые нынче в моде, правда?

– А о чем будет книга? – уточнила Хейзел. – В смысле – целая книга? Я все лето торчала у бассейна, там мы познакомились с Уайтом, но говорили только о книгах. В первый учебный день я провела в его кабинете меньше, чем пол-урока. Потом мы еще раз встретились в коридоре, а потом не виделись вовсе.

– Давай посмотрим на это иначе, – предложила Сейди. – Каждая строчка твоей статьи в The Clip могла бы стать целой главой. Или абзацем. Придется хорошенько подумать. Начнем с самого события и постепенно углубимся в прошлое. Расскажи о детстве в Бруклине. Читателя невозможно перекормить рассказами о нью-йоркском детстве. Переезд в Мэн. Городская девочка в деревне. Рыба на берегу.

Хейзел согласно кивнула.

– Ты смотрела сериал «Северная сторона»?

Хейзел отрицательно качнула головой, стараясь успеть уловить нить повествования. Может, надо было все записывать?

– Найди и посмотри. «Девочки Гилмор» тоже пригодятся. Для элементов провинциальной идиллической атмосферы.

– «Девочки Гилмор» – мой самый любимый сериал.

– Несомненно. Ты вылитая Рори. А как тебе «Шиттс Крик»?

К сожалению, Хейзел его не смотрела.

– Отличный сериал. Канадский! И обязательно посмотри «Половое воспитание». Современные интерпретации деревенской драмы. Короче! Сразу после приезда в Ривербург замедлим темп и вернемся ко дню в кабинете директора. Пусть читатели все прочувствуют. Чем пахло, как ощущалось, какие звуки, какие вкусы? Точнее, никаких вкусов. Господи, что я несу? Главное вот что: показывать, а не рассказывать. Ты же знаешь правила. Ты читатель. Дальше расскажи о том, что произошло в этом вашем городке. Ривербург, верно? Отсюда уже пойдет история Me Too глазами подростка. Важна реакция общества. Что заставило тебя выразить позицию и опубликовать статью. Подготовь почву для понимания, почему это стало переломным моментом.

– Я люблю Мэн. Жители Нью-Йорка одержимы этим местом. Но мы не знаем, каков Мэн на самом деле. Мы представляем только киоски с лобстерами, маяки, прохладные летние ночи. Мы не представляем, что творится в Мэне зимой. Не знакомы с «красными флагами» штата. Вот что вызовет интерес. Все важные социальные проблемы, затронутые в статье. Противостояние города и деревни. Рабочего класса и среднего. Левых и правых. Расизм, антисемитизм, сексизм. Давай помечтаем масштабно? Я представляю тебя на страницах Teen Vogue. Да что там, на обложке New York Times!

– Не уверена, что потяну, – полушепотом проговорила Хейзел.

– Не переживай. Зато я во всем уверена, – подбадривала ее Сейди, допивая кофе. – Но! Я не тороплю тебя. Если не готова, подожди. Писать книгу – нелегко. Трудно находиться в центре внимания.

– Наверное, мне стоит поговорить с родителями, – предположила Хейзел.

– Абсолютно верно. Я подумывала попросить твою маму прийти сегодня. Потом сказала себе: эта молодая женщина разоблачает сексуальных хищников. Выступает против сторонников превосходства белой расы. Говорит на университетских площадках. Становится вирусной знаменитостью. Справится и с Сейди Лански.

Может быть, справится, подумала Хейзел. Хотя называть тот пост «вирусным» было слишком щедрым жестом со стороны Сейди. Брат говорил, что статья вышла, скорее, сопливая, а не вирусная (хотя сопли же вызываются вирусами? или нет?).

– Послушай, – сказала Сейди, вытащив телефон и проверив почту, сообщения, время и погоду, словно намекая, что беседа окончена. – Если твоя мама захочет встретиться, сделаем это, пока ты в городе. Или если тебе нужно время подумать. Воспользуйся им. И лучше до того, как мы составим заявку и продадим задумку. Я хочу, чтобы тебе было комфортно.

Хейзел съела последний кусочек бретцеля.

– Пока я не вернулась к работе, то спрошу, если не возражаешь: кто-нибудь уже предлагал тебе агентские услуги?

– Я получила парочку писем, – ответила Хейзел. Один агент написал ей дважды, что показалось навязчивым. – Не волнуйтесь, я не отвечала.

– Стоит ответить, если предложение нравится. Важно найти подходящего представителя. Встречайся с ними.

Хейзел знала, что не будет этого делать. Не хотела ждать, встречаться с другими людьми, думать, колебаться или оставлять все неопределенным. Ей нужна была Сейди. Хейзел хотела быть похожей на нее, стать такой же уверенной, решительной, дерзкой. Потому что какими бы стрессовыми ни были обстоятельства, как бы ее ни тянуло вернуться в тихую безопасность спальни на чердаке, Хейзел не хотела останавливаться.

Дамы простились, обменялись объятиями. Несмотря на то, что в баню Хейзел так и не зашла, она покидала Schwitzhaus окрыленная, обновленная, с чувством силы и уверенности, словно жила лучшей жизнью. Неужели Сейди стала ее агентом? Неужели Хейзел будет писать настоящую книгу?

Переполненная адреналином, Хейзел решила пройтись пешком по мосту Вильямсбург-Бридж обратно домой к Луне и, пройдя две трети моста, увидела новое входящее письмо.

Тем временем оставшемуся в Мэне Гасу было совсем не весело. Сидя за рабочим столом, он хрустел солеными крекерами и тщетно пытался закончить давно просроченную статью для рецензируемого журнала, а заодно подготовиться к завтрашнему занятию. Работа над собственной книгой шла крайне медленно. Каждую ночь, засыпая или ворочаясь до рассвета, он убеждал себя, что если бы ему удалось сосредоточиться и ежедневно посвящать три-четыре часа непрерывной работе, то он смог бы завершить черновой вариант, за год его доработать и наконец – наконец! – покончить с мучениями. Гас знал, отлично понимал, что выглядит банально, что он неудачник, что он смешон. Бывшие однокурсники по аспирантуре давно обошли его по количеству публикаций. Никто не придавал значения тому, что он хороший учитель. Это ведь не школа, это академический мир. Лучший приятель времен аспирантуры Чарли, ныне работающий профессором в Принстоне, регулярно появлялся в газетах, цитировался в трендовых публикациях и интервью о гендерных проблемах. Что отличало Чарли от Гаса? Ответ прост: Чарли и Фрэнк не заводили детей. Вместо этого они наслаждались свободой, тратили деньги, ухаживали за бородами, стильно одевались, посещали лучшие рестораны, путешествовали по Европе и проводили субботние утра в роскошных махровых халатах, успешно выполняя свою сраную работу.

Еще хуже было то, что к Гасу опять вернулась его мучительница, студентка по имени Сэм. Она была профильной старшекурсницей, а семинар, который Гас вел весной, входил в перечень обязательных. Судя по всему, Сэм была не в восторге от того, что опять придется терпеть этого профессора. Но выбора у обоих не оставалось. Это означало, что вместо интенсивной зимней работы над текстом Гас вынужден был ходить на цыпочках и вкладывать все силы в педагогику. А после занятий в Колледже он проводил каждое свободное мгновение, прислуживая Вульфу, чьи кулинарные способности ограничивались приготовлением тоста.

Так что нет, Гасу было совсем не весело. Клэр отсутствовала уже шесть дней, и он устал отвечать за все подряд: чистить снег, стирать белье, ухаживать за собакой, заботиться о Вульфе. Пусть Клэр сколько угодно рассуждает о «психологической нагрузке» планирования семейных дел, отслеживании успехов детей в учебе, эмоциональной поддержке и уходе за близкими, – факт оставался фактом: Гас готовил ужин и вставал рано утром с детьми буквально с момента переезда в Мэн. А Клэр спала, занималась спортом, плела макраме и дожидалась прилива вдохновения.

Однако Гас не собирался выпрашивать сочувствие. Он прекрасно понимал, что никто в мире не подаст Гасу Блуму из жалости и медного гроша. К тому же теперь, помимо глубокого чувства стыда перед коллегами за согласие переехать в Колледж, навсегда сойдя с академической звездной дорожки, – была его собственная дочь, ребенок восемнадцати лет, которая стала знаменитой благодаря всего шестистам пятидесяти словам! Он испытывал огромную гордость за Хейзел, но происходящее почему-то совсем не укладывалось в голове.

Несмотря на сомнения относительно работы в Колледже, Гас решил остаться здесь, в Ривербурге. Впервые за почти двадцать лет после вылета из гнезда аспирантуры он мог свободно дышать. Зелень и простор неба Мэна, конечно, играли свою роль. Но девяносто процентов счастья составляли цифры на банковском счете. (Ну и пятиминутная дорога до работы.) Даже несмотря на безработицу Клэр, в финансовом плане у семьи все было в порядке. Тут работала банальная математика: он – они – зарабатывали больше денег в более дешевом регионе. К тому же, если позволить Дику Уайту, женоненавистникам, распространителям ненавистнических посланий и рисовальщикам свастик диктовать свои условия, что останется от него самого? Что останется от любого из них?

К счастью, сегодня возвращались домой Клэр и Хейзел. У Гаса был план: встретить их в Портленде, обнять Хейзел, поцеловать Клэр, высадить их на Пайн-стрит, потом стремительно вернуться в Колледж, запереть дверь кабинета и не высовываться оттуда целую неделю – или до завершения трех новых глав книги, смотря что наступит раньше. Быстро надев пальто, он было собрался уже бежать домой, соорудить на скорую руку ужин для Вульфа и отправляться на автостанцию в Портленд, как зазвонил телефон, стационарный аппарат в кабинете.

– Алло. Бекки Сингер. Репортер газеты New York Times. Могу я поговорить с профессором Гасом Блумом?

– Добрый день. Разумеется. Я знаком с вашим творчеством, – ответил Гас.

Волна облегчения смешалась с восторгом, нахлынув на него.

Слава Богу! Миг настал. Журналисты долго добирались до него. Видимо, Сингер ознакомилась с последней журнальной статьей или прознала о скором выходе научного сборника. Наконец-то! Его труды, его теории, его цитаты появятся в той самой газете, которая имела наибольшее значение для него – официальной газете, определяющей общественное мнение. Сколько раз, пытаясь вставить слово за обеденным столом и поделившись интересной теоретической мыслью, Гас ловил внимательные взгляды только Вульфа, в то время как глаза Хейзел тускнели, а Клэр называла его занудой и напоминала, что учителя должны учить, отбирая у него газету. Такие моменты убедили Гаса, что единственный способ добиться уважения Клэр – это появиться на страницах любимой ею газеты.

Он поднял трубку, секунду выдержал паузу, чтобы прочистить горло, собраться с мыслями и заговорить четким голосом. Вот оно, долгожданное событие.

– Гас Блум. К вашим услугам, – произнес он с легкостью и учтивостью, надеясь одновременно прозвучать иронично и доброжелательно. Слава богу, что он снял трубку. Академики известны своей низкой скоростью реакции на звонки журналистов. Гас хорошо понимал цикличность новостей и временные рамки, с которыми сталкиваются журналисты. Если правильно разыграть карты, он сможет стать постоянным источником комментариев по вопросам американской культуры. Насколько это вообще допустимо для белого цисгендерного мужчины.

– Чем могу помочь? – уточнил Гас, схватив ручку и блокнот.

– Я ищу Хейзел Блум…

– Мою дочь?

– …Я надеялась пообщаться с ней по поводу бывшего директора в Ривербурге и по поводу ее эссе, но не смогла найти номер телефона или адрес электронной почты. Ваш указан на сайте Колледжа.

Гас уронил ручку и, наклонившись ее поднять, нечаянно стукнулся ногой о стол.

– Простите, зачем вам общаться с Хейзел? Вы же не станете писать об этом событии? Наверняка ее история слишком незначительна для New York Times.

– Вы правы. История не относится к категории крупных голливудских или вашингтонских сюжетов. К несчастью, случай, пережитый вашей дочерью, довольно распространен. Как и негативная реакция общественности, возникающая, если учащиеся имеют мужество сказать «нет». Согласно полученной нами информации, все чаще учебные заведения становятся ареной борьбы с сексуальным домогательством. Я хочу побольше узнать об этом.

– О… – отреагировал Гас. – Понимаю. – Даже будучи специалистом по американскому культурному наследию, он думал о происшедшем с Хейзел и семьей исключительно как о личном потрясении.

– Ваша дочь проявила невероятную смелость, рискнув перечить директору и письменно рассказав об этом. Когда я услышала Хейзел в подкасте «Разговорчики на обходе» на портале The Clip…

Гас удивился, что Сингер слушала передачу. Ведь The Clip считался сайтом о моде, не так ли?

– Хейзел вскользь упомянула, что возникли негативные последствия, – продолжила Бекки. – Очень сочувствую из-за свастики. Это, должно быть, тяжелое испытание для вашей семьи.

Гас различил звук набора текста. Она что, звонит прямо из редакции?

– Вероятно, стоит подождать и обратиться непосредственно к Хейзел или ее матери, – сказал Гас. Он не хотел проявлять неучтивость, но бесславие звонка, адресованного следующему поколению, сильно задело его самолюбие. – Мне комфортнее выступать как специалисту, а не как родителю, – добавил он, сделав отчаянную попытку оправдаться, о которой впоследствии пожалел и хотел отменить. Он больше ни за что не возьмет трубку. Электронная почта гораздо удобнее. Спонтанные разговоры – не его конек.

– Было бы замечательно поговорить с Хейзел. И с ее матерью. Клэр Гринберг, правильно?

– Гринберг Блум, – поправил Гас.

Он откатил стул подальше от стола и развернулся к книжному шкафу.

– Вы говорите, нашли мой электронный адрес на сайте кафедры? – Значит, она просмотрела его специализацию и публикации. – Отправьте мне свои контактные данные. Хейзел сама решит, как поступить.

Повесив трубку, Гас позвонил Клэр, сообщившей, что они проезжают мост Портсмут, а значит, Гасу пора выезжать из Ривербурга. Говорила она шепотом.

– Что случилось? Я не могу нормально говорить. Хейзел спит, и, кажется, есть негласное правило не разговаривать в автобусе по телефону. Нигде не написано, но никто не пользовался телефоном последние пять часов.

– Ты не поверишь. Газета New York Times хочет сделать сюжет о Хейзел.

– Правда? Это же вроде круто.

– Ты серьезно? Потому что я считаю, что это ужасная идея.

– Но ты же фанат New York Times.

– Это не означает, что я желаю видеть там свою дочь.

– Мы не сможем навечно завернуть ее в пупырчатую пленку. Ей восемнадцать. Решения принимает она сама. Мы обсуждали это с психологом.

– Неважно, сколько ей лет, – возразил Гас. – Все это сильно выбило из колеи нашу семью, и, если Times добавит репортаж, ситуация ухудшится.

– Или, напротив, улучшится? Возможно, это шанс Хейзел немного исправить мир. Я бы хотела получить такую возможность. А ты?

Гас тяжело вздохнул. Как человек в возрасте сорока девяти лет. Может, настало время прекратить переживать?

– Давай перестанем повторять фразу «ей восемнадцать», как будто это автоматически превращает ее во взрослого человека?

– Ладно, – ответила Клэр.

– И давай перестанем постоянно ругаться, – продолжил Гас. – Это нездорово для детей.

– Нездорово и для нас, – заметила Клэр. – Кстати, я соскучилась по тебе.

– Что приготовить на ужин? – спросил Гас.

– Я согласна на что угодно. Спасибо, что берешь на себя готовку. Представь себе, мне надоело питаться в ресторанах.

– Ты врешь, но это мило.

– Мне рассказать Хейзел о звонке из газеты или ты предпочитаешь сделать это вместе?

– Рассказывай, – согласился Гас. – Я буду аплодировать из зрительного зала.

Вульф возненавидел все на свете. Особенно собственную семью. Мама и сестра бросили его и умотали в Нью-Йорк – его настоящий дом – и даже глазом не моргнули. Отец, Гас, полностью отдался миссии искупления вины, стремясь завоевать расположение студентов блестящими лекциями, энциклопедическими познаниями в области телевидения и философским решением оставаться в городе вопреки желанию сына поскорее отсюда свалить.

Да уж, отличные февральские каникулы.

И нет, Вульф категорически НЕ ЖЕЛАЛ учиться лыжному спорту. Ему было совершенно до лампочки, что кружок любителей горных лыж считался отличным способом завести друзей. Ему не хотелось ни мерзнуть, ни осваивать новые виды спорта, ни вообще выходить на улицу! Он не собирался падать лицом в снег и становиться посмешищем среди местных детей.

Вульфу хотелось просто сидеть на диване в тепле и сухости, гладить Пикла, слушать музыку в наушниках с функцией шумоподавления и читать новости на телефоне. Потому что его родители никак не хотели понимать, что он пытался завести друзей, но – сюрприз-сюрприз! – никто в штате Мэн, а конкретно в городке Ривербург, не пожелал с ним дружить. Исключением стала лишь Грейси. Которая, впрочем, не сказала ему ни единого слова с Хэллоуина.

Вульф презирал себя за то, что предал ее. Именно он сообщил миру о проступке ее отца. Хейзел доложила только родителям. Вульф же раскрыл секрет ВСЕМУ СВЕТУ. Он усвоил урок. Никогда, ни в миллион-триллион жизней он больше не примет решения «не молчать».

Но на каникулах можно было хотя бы отдохнуть от школы. Если жизнь #на_диване порой утомляет скукой и даже доводит до глубокой депрессии, то по крайней мере она не угрожает жизни. Без общества Грейси пребывание в школе сделалось на несколько порядков более невыносимым. Он мог бы с тем же результатом постоянно носить кипу. В глазах окружающих он превратился в местного Альберта Эйнштейна, причем в самом обидном смысле. Родителей совершенно не волновало, что они зашвырнули его в львиную клетку рабочего класса, потому что обучение детей в государственной школе соответствовало их представлениям о морали и здравом смысле.

Так что Вульф, которому не с кем было зависать и нечего делать, валялся на диване под пледом и строчил язвительные комментарии в соцсетях, участвуя в политических дебатах и обсуждениях идей городского устройства на форумах, сетуя на общее недовольство культурой автомобилей и сельским укладом жизни. Иногда он непредумышленно попадал на ролики сообщества мужчин (МД). Он продолжал придерживаться взглядов Айн Рэнд, изучая «Атлант расправил плечи» так, как его предки штудировали Талмуд, хотя в последнее время логика автора ушла куда-то за пределы его понимания.

Таким образом и пролетели февральские каникулы. Телефон. Соцсети. Диван. Перерыв на телевизор. Повторить. Чем дольше он оставался в одиночестве, тем сильнее это одиночество его терзало. И еще Вульфу было скучно. Смертельно скучно.

А кстати, подумалось Вульфу. Может, стоит попробовать что-то новенькое? Целенаправленно нарушить установленные правила? Например, выхлебать все вино из шкафа над холодильником? Или добыть электронную сигарету? Или взломать родительские ограничения на интернет и заглянуть на какой-нибудь порносайт? Или отмочить что-то похуже? Вряд ли его семейка заметит. Или заинтересуется.

Он вплотную подошел к тому, чтобы примерить роль малолетнего правонарушителя, но вдруг в пятницу после обеда, перед возобновлением школьных занятий, отец ушел неизвестно куда (на работу, что ли? Вульф не прислушивался, когда тот выходил), и мальчик машинально проверил оценки, обнаружив входящее сообщение в школьной почте.

Будь Вульф в ином расположении духа, он, вероятно, отказался бы. Не подыхай он от скуки, мог бы вообще пропустить это письмо. Предположительно, мистер Вудс обратился бы к родителям позже вечером. Но теперь именно Вульф получил возможность первым позвонить и принять решение.

После долгих репетиций ученик, заменивший Вульфа в роли Уилбура, заболел гриппом, свалился с температурой под сорок и бронхитом. А то и пневмонией! Осталось всего два дня до премьеры – то есть, до вторника. Руководитель драмкружка утверждал, что спектакль ни в коем случае нельзя отменять, и спасти его может только возвращение Вульфа на главную роль. Помнит ли он текст? Если нет, организаторы разместят подсказки на декорациях.

Помнил ли он? Еще бы! Он, обладатель чуть ли не фотографической памяти! Способность бесполезная в 99,9 % случаев и не сравнимая с тем, что нужно на футбольном поле или баскетбольной площадке, но весьма полезная сейчас.

Вульф ответил утвердительно, согласившись играть Уилбура, но только если Грейси даст добро.

Вульф был поражен, когда отправил сообщение Грейси и через пару секунд получил ответ. ДОФИГА СООБЩЕНИЙ. Это был самый долгий диалог в его жизни (если не учитывать семейную групповую рассылку).

У Вульфа не было НИКАКИХ дедушек и бабушек, что паршиво. Но, вероятно, не так паршиво, как развод родителей из-за попытки отца переспать со старшей сестрой друга?

– ПАА-ААААПА-А-А!!!!! МНЕ НУЖНА МААААМА-А-А!!!!!!!!!!!!!!!!!! Она не берет трубку, А МНЕ СРОЧНО!!!

– Что случилось? Я еду в Портленд, забыл? Забрать Хейзел и маму с автовокзала.

– Я играю Уилбура! Опять! ПОЗВОНИ МАААААМЕ-Е-ЕЕ! ОНА НУЖНА МНЕ ДОМА!!! Мне нужно РЕПЕТИРОВАТЬ! БЫСТРО! НЕМЕДЛЕННО!!!!!!

Вульф НИ ЗА ЧТО не собирался пропустить важнейший момент своей жизни. И на сей раз он не позволит ни одному из родителей остановить его. Когда мама вернулась домой, он горячо обосновал свою просьбу, и родители уступили. Вместе с сыном они проговаривали текст пьесы поздно вечером и ранним утром следующего дня. А выходные превратились в двухдневный марафон генеральных репетиций.

Спектакль «Паутина Шарлотты» прошел при полном аншлаге. Пока Вульф покорял сцену, его семья сидела во втором ряду, а мама крепко держала купленный в супермаркете букет. (Немного неловко, но втайне приятно.) Впервые с момента, когда Хейзел сказала «нет», Вульф увидел счастливую мать. Даже отец сумел сохранить спокойствие. Совершив несвойственный ему акт дружелюбия, он смирился с решением администрации школы допустить Дика Уайта на представление, если тот займет место в последнем ряду – независимо от статуса преступника.

Но главным событием вечера был не Дик, а совсем другой Уайт. Стоящий на сцене Вульф внезапно выбрался за границы своего волчьего имени[36] и каким-то чудом перевоплотился в поросенка Уилбура. Казалось, будто Э. Б. Уайт и персонаж разговаривали прямо с ним, а порой и через него. Начался второй акт. Темплтон, которого играл весьма внушительный восьмиклассник Камден, объявил, что Уилбур, похоже, настолько испугался, что лишился чувств. Дальше шел большой монолог Вульфа, и он помнил, он ЧУВСТВОВАЛ каждое слово.

– Пусть случится то, чему суждено произойти. Возможно, я проживу не так долго, как хотелось бы, но моя жизнь была прекрасной. Хорошая жизнь гораздо важнее продолжительного существования. Так что с сегодняшнего дня я прекращаю беспокоиться о себе. Существуют более важные вещи, чем постоянные мысли о собственном благополучии.

Ни разу в жизни Вульф не чувствовал себя таким живым, как в тот вечер на сцене. Ему в кои-то веки было комфортно в собственной шкуре. Никогда еще он настолько явно не ощущал себя самим собой. И при этом ему нравилось быть поросенком! Весь заряд энергии и внимание зрителей были направлены исключительно на него. Сам Э. Б. Уайт, экстраординарный автор, диктовал ему точные слова и манеру поведения, как Сирано де Бержерак[37]. Да и аплодисменты, переходящие в стоячие овации, тоже немало радовали.

Хейзел даже сказала, что Вульфу стоит поступать на театральный факультет. (Ага, конечно!)

Единственным минусом спектакля оказался тот факт, что после представления Грейси больше не будет рядом. Ее дом уже был забит коробками для переезда, сказала она, когда после спектакля все отмечали успех соком и чипсами. Они с мамой переезжают на выходных.

Хейзел очень хотелось поговорить с Бекки Сингер. Совместно с коллегой, Эрин Флэттери, Сингер раскрыла влиятельного голливудского магната и рассказала правду о судье Верховного суда. Они получили Пулитцеровскую премию! Из их сообщений в рамках #MeToo сделали целый фильм! Сама мысль, что история Хейзел ее заинтересовала, казалась безумной. Сейди сказала, что если сюжет подать правильным образом, то тираж книги Хейзел (?!) неизбежно разойдется в мгновение ока – насколько это вообще можно гарантировать.

На следующий день Хейзел и Бекки целый час провисели на телефоне. Хейзел сидела за письменным столом, завернувшись в одеяло, и любовалась плавно падающим снегом. Последние полчаса ей страшно хотелось в туалет, но прерывать разговор было неудобно, поэтому она использовала кнопку отключения звука, надеясь, что ее собеседница ничего не заметит. Бекки была доброй и искренней, внимательной, но весьма деловой. Она попросила Хейзел последовательно описать события от знакомства у бассейна до первого дня в школе и далее, шаг за шагом. В отличие от родителей, но подобно Сейди, Бекки помогла ей почувствовать, что Хейзел может открыто поведать любую деталь своей истории. Как опытный журналист, Бекки, видимо, уже проходила через сотни – а то и тысячи – подобных рассказов женщин. В конце разговора она сказала, что хотела бы приехать в Мэн и выяснить подробности на месте. Как Хейзел на это посмотрит?

Встреча планировалась во вторник после уроков в кафе The General. Хейзел предполагала, что сильный снегопад отменит или отложит приезд журналистки, так как ожидалось до двадцати пяти сантиметров свежего снега, и это поверх осадков, выпавших в воскресенье. Но Бекки прибыла вовремя – через два дня, как и обещала. Выглядела она как типичная уроженка или просто давняя жительница Мэна: традиционные дутые сапоги на меху, пуховик и распущенные волнистые волосы под простой шерстяной шапкой. Хейзел осознала, что те полчаса, которые она по образу и подобию своей матери провела перед зеркалом, оказались напрасными и вообще не имели смысла: женщина пришла сюда не устраивать показ мод, а менять мир – или хотя бы небольшую его часть.

Они выбрали кабинку.

Говорить с Бекки было проще, чем выступать перед судом или устраивать митинг протеста. Хейзел по натуре не была борцом. Она, как типичный интроверт, предпочитала проводить время в мансардной спальне на третьем этаже с книгой, а не орать в мегафон на площади. Но она вполне могла также сидеть в The General и подробно рассказывать журналистке о случившемся, пить чай и грызть шоколадное печенье. Это было ей по силам. Это должно было сработать.

– В своем эссе, на подкасте и сейчас ты утверждаешь, что Ричард Уайт признался, что делал это каждый год, – напомнила Бекки.

– Да, – подтвердила Хейзел.

– Я здесь, чтобы выяснить подробности его шаблона действий. Узнать о других ученицах, которым он делал аналогичные предложения и угрожал. Узнать, ответили ли они согласием, сопротивлялись или подверглись сексуальному насилию путем принуждения или физической силы. Узнать о прочих неподобающих поступках, если таковые имели место.

– Понятно, – сказала Хейзел.

– Мы выяснили, что предыдущие попытки раскрыть Уайта пресекались местным школьным советом и руководством округа. Причем хоть городок и маленький, существует реальный механизм покровительства и поощрения насилия. И система старых знакомств. Следовательно, когда наша статья выйдет, тебя здесь могут ожидать трудности.

Хейзел нервно поперхнулась горячим чаем. Новые трудности?

– Я понимаю, что твое эссе в The Clip далось непросто. Готова ли ты к большему вниманию? Сможешь ли его выдержать? Потому что есть движение #MeToo, а есть противодействие. То, с чем ты уже здесь столкнулась. У тебя будет достаточно поддержки? – спросила Бекки. – Это вопросы, которые стоит учесть.

– Думаю, достаточно, – ответила Хейзел. У нее были родители. Луна. Рамона, если понадобится. Вульф, если уж совсем припечет. Какой-то поддержки можно ожидать от Ноа. А Пикл считается?

– Потому что эта история рискует оказаться шире, – предупредила Бекки. – Другие ученики тоже могут захотеть высказаться.

– Местные?

– Узнаем. Этим я и буду заниматься всю неделю. Я веду расследование. Моя коллега Эрин помогает. Мы хотим осветить проблему не потому, что она редкая, а как раз потому, что она возникает повсеместно. Мы говорим с учениками, оказавшимися в аналогичных ситуациях по всей стране.

– Серьезно? – удивилась Хейзел. Она не осознавала масштаба расследования.

Хейзел пошла к стойке долить горячей воды в чайник. Возможно, дело было не в ней. Возможно, не в славе, книге или заголовках прессы. Вернувшись в кабинку, она увидела, что Бекки лихорадочно набирает текст на телефоне и уже надела пуховик и шапку.

– Пойду, – сказала она, вставая. – Постараюсь не застрять в снегу.

– Возвращаетесь в Нью-Йорк? – уточнила Хейзел.

– В Вермонт, – ответила Бекки. – Разбираться, что произошло у Уайта с двумя ученицами из тамошней школы. Это между нами, договорились?

Человек за стойкой заканчивал уборку. Отказавшись от предложения Бекки подвезти ее, Хейзел задержалась выпить еще чаю. Она отправила электронное письмо Сейди, полагая, что получит ответ только утром.

Сейди написала через две минуты.

У Хейзел голова раскалывалась. Речь шла не только об Уайте, но и о жизни – в целом. Ей нужно было спрятаться в темной комнате, часиков пять позалипать в любимый сериал и часиков десять поспать. И, возможно, отыскать, куда мама спрятала запасы марихуаны.

Надев куртку и опустив капюшон, она решительно зашагала коротким путем домой сквозь холодный воздух по Мэйн-стрит, мимо тату-салона, винтажного магазина, лавки подержанных пластинок, библиотеки и городского парка, где красовалась покрытая изморозью старая пушка (точнее, германская гаубица периода Первой мировой войны, как объяснил Вульф).

Семья собралась на кухне, рассеянно доедая ужин, словно встреча Хейзел с лауреатом Пулитцеровской премии была совершенно обычным делом.

– Ну и как все прошло? – спросил отец.

– Какая она, эта Бекки? – полюбопытствовала мать. – Во что была одета? Что говорила?

– Да плевать, – проворчал Вульф, считавший бумажную прессу устаревшим средством массовой информации. – Ты же все равно не попадешь на ТВ, – добавил он. – Правильно?

– На ТВ? Нет, – ответила Хейзел. – Не думаю. Статья будет вообще не обо мне. И даже не о самом Уайте. И не о Ривербурге. Бекки общается с множеством школьников по всей стране, с которым случилось примерно то же самое. Я же с самого начала говорила: это происходит везде и постоянно.

Хейзел проснулась, потом снова ненадолго задремала, затем опять открыла глаза, гадая, почему родители не разбудили ее в школу. Вспомнив прогноз погоды, она отодвинула штору спальни и увидела причину: здоровенные снежные сугробы и небо, полное мягких снежинок, напоминающих бумажные, которые она вырезала ножницами в детстве. Из-за снегопада объявили выходной.

Она схватила телефон, увидела на экране блокировки мигнувшее уведомление о сообщении от Бекки Сингер и несколько сообщений от родителей о закрытии школы, но не открыла ни одно из них. Вместо этого натянула массивный свитер, который утащила у матери, и спустилась вниз на завтрак, потому что организм требовал кофе и углеводов.

Если бы Хейзел могла никогда не покидать дом, если бы могла навсегда остаться в теплой атмосфере Пайн-стрит и родительской заботы, ей бы даже удалось сделать вид, что ее жизнь почти нормальна. Зимовка в Мэне похожа на проживание внутри стеклянного снежного шара: теплые штаны, шерстяные носки, острые сосульки, свисающие с окон, мама, заставляющая наносить толстый слой крема для рук, бесконечные выходные без особых дел. Утро с Вульфом, глядящим в кухонное окно на снежинки, оседающие на сосновых ветвях на заднем дворе. Храп Пикла, спящего у плиты. Мама вяжет настоящий КОВРИК для комнаты Хейзел в общежитии. Реальность того, что она запустила сложный процесс, протекающий так далеко от нее. Долгая зима создавала иллюзию полной остановки.

Хейзел знала, что статья скоро появится в номере. Несколько недель назад она встречалась с Бекки, неоднократно общалась с ней и Эрин по телефону. Они сообщили ей, когда выйдет материал, и удостоверились, что она согласна с представленными деталями. Но одно дело – абстрактно понимать, что о тебе напишут в New York Times, и другое – увидеть свое имя на главной странице издания. По крайней мере, в ближайшие двадцать два часа ей было не нужно появляться в школе. Хейзел сомневалась, что большинство учеников ривербургской школы читают Times, но новость дойдет и до них.

Однако, сама она была не намерена читать статью – во всяком случае, не раньше, чем позавтракает. Пока Хейзел жарила тосты и варила кофе, на столешнице вибрировал телефон. Входящий звонок сменился голосовым сообщением, а затем текстовым. Отправитель – Сейди. Она перевернула устройство экраном вниз.

– Ты в New York Times, – равнодушно сообщил Вульф, не отводя взгляда от экрана игровой консоли.

– Уже? – удивилась мама. – Покажи. Когда опубликовали?

– Я вам часы, что ли? – пробормотал Вульф.

– Почему ты мне не сказал? – возмущалась мама. – Я уже вон сколько здесь сижу.

– Телефон? – напомнил Вульф. – Тебе кто-то звонит.

– Знаю, – раздраженно ответила Хейзел. – Не глухая.

– Кто это? – спросила мать. – Пресса? Ты не обязана отвечать.

– Видимо, кто-то пожилой, – предположил Вульф. – Иначе бы написали сообщение.

– Вполне возможно, – согласилась Хейзел, проверяя уведомление. – Это Сейди.

– О-о-о. На линии твой «агент», – подчеркнул Вульф, приостановив игру, чтобы изобразить пальцами кавычки.

Хейзел незаметно показала брату средний палец, едва мать отвернулась.

– Ты игнорируешь ее? – спросила Клэр.

– Я не игнорирую. Я только что проснулась.

– Ты не обязана делать то, чего не хочешь, – сказала мать, беспокойно листая страницы на смартфоне и разнообразно хмыкая на разных этапах ознакомления со статьей.

– Конечно, обязана, – вмешался Вульф. – Нам нужны твои деньги.

– Причем здесь ты? Это тебя не касается.

– Чем больше заработаешь на книге, тем меньше родителям придется потратить на твое обучение, а значит, мне больше достанется.

– Ты ж мой заботливый. Очень тронута.

– Ха-ха. Но серьезно, ты знай, что звезды детства редко переходят в разряд взрослых звезд.

– Я не гонюсь за славой, Вульф.

– Не понимаю, почему это вообще так важно. #MeToo разве не закончилось?

– Вот ты наивный. Эта хрень никогда не кончится.

– Тише, – попросила мать. – Я пытаюсь сконцентрироваться.

– В каком это смысле ты не хочешь славы? Ты же мечтаешь стать писательницей, разве нет?

– Это разные вещи. Я увлекаюсь литературой, понял? Я люблю читать. Так что да, возможно, я хочу стать писательницей. Но в инфлюенсеры меня не тянет.

– Писатели нифига не зарабатывают, – отметил Вульф.

– Я еще даже не поступила в колледж. Может, тебе стоит уйти из шестого класса и записаться в бизнес-школу, раз ты так беспокоишься о деньгах? – пошутила Хейзел.

– Да кому интересен какой-то там директор из Ривербурга? Не понимаю, как можно написать книгу о том, чего вообще не произошло.

– Но Сейди Лански думает иначе, – возразила мать. – Она верит, что у Хейзел есть основа для хорошей книги. Господи. Это поразительно. Ты справилась. Ты звезда. Выкуси, Дик Уайт! Надеюсь, снег не помешает доставке газет в супермаркет. Я попрошу папу купить все экземпляры, какие найдутся по дороге домой.

– Зачем нам нужны печатные копии? Для растопки? – поинтересовался Вульф. – Мы что, вернулись в девятнадцатый век?

– Вульф, иди разбери белье.

– Через минуту.

– Ты это уже говорил вчера. И позавчера.

– Моя одежда прекрасно лежит в корзине для белья.

– Папа утверждает, что хранение вещей в выдвижных ящиках – это всего лишь социальное соглашение, – сказала Хейзел, откусив кусок тоста. Она привыкла к подобным баталиям.

– Как хорошо, что вы двое наконец достигли согласия хоть по какому-то пункту. Можете теперь оба наслаждаться выходным? Вульф, поздравь сестру. Это важное событие. Не каждый день попадаешь в газету. Хейзел, дорогая, как тебе история?

– Я еще не читала статью.

– Ну да, конечно, ты же так любишь читать, – съязвил Вульф.

– Вульф, веди себя прилично, иначе заберу гаджеты.

– Ладно, ладно. Прости, – извинился Вульф. – Хейзел, серьезно. Поздравляю. Это круто.

– Вы сводите меня с ума. Я пошла наверх. Мне нужно сдать доклад до пятницы. Вы вообще способны вести себя адекватно?

– Ты перезвонишь Сейди? И папа тоже мечтает поговорить с тобой.

– Мама, пожалуйста, успокойся.

Дело было не в том, что Хейзел намеренно избегала Сейди, а в нежелании читать статью. Тем не менее, в какой вселенной она могла бы игнорировать звонки своего литературного агента? Она отнесла кофе наверх, в спальню, и размышляла, читать или не читать, когда телефон снова зазвенел.

– Прости, что донимаю. Это Сейди.

Хейзел еще не была в офисе Сейди. Она представляла стены, вдоль которых тянутся стеллажами с книгами, и сотрудников – поголовно в очках в темной оправе и пиджаках с подплечниками.

– Я звоню во время занятий – у тебя не будет проблем?

– Нет, все нормально. У нас выходной из-за снега. Ждут чуть ли не метр осадков.

– О! Как в книжке Эзры Джека Китса. У нас сыплет мелкий снег, но не держится. Уже к обеду все растает, – сказала Сейди. – Итак! Давай поговорим. Что ты думаешь о статье Бекки и Эрин? Ты довольна итогом?

– Еще не читала, – ответила Хейзел. – Я только проснулась.

– Не читала? Ну, статья вышла классная, Хейзел. Материал получился замечательный. Просто потрясающий.

У Хейзел свело живот.

– Хейзел, это меняет ситуацию. Я хочу вывести тебя на рынок – книгу и предложение – как можно скорее.

– Но у меня нет книги. Нет предложения. Сейди, простите, но я пока не приступила к написанию того, что вы поручили. У меня нет даже первой главы.

– Вот теперь стоп. Я пересмотрела свои планы. После успеха в The Clip, хорошего выступления на подкасте «Разговорчики» несколько недель назад и теперь статьи Бекки… Я думаю, нам не потребуется объемная заявка на семьдесят пять страниц. У нас есть твое первое эссе. Есть материал из New York Times и все сопутствующие обзоры. Есть ты. Я уже вижу, как мы можем выставить материал на аукцион и оценить, сколько интереса проявит Лос-Анджелес. И я думаю, это хорошая основа для экранизации. Короткий сериал, в идеале – с одним из потоковых сервисов. Мы можем предложить сценарий напрямую студиям. Или выяснить, не заинтересован ли какой-либо продюсер, вроде Пайпер Кларксон, приобрести проект. Это придаст дополнительную ценность твоей книге. У нее же книжный клуб. Почему бы тебе не выдать несколько страниц? Пять. Десять. Сколько сможешь. Введение к книге, объясняющее, почему она важна. Аннотации глав. Очень коротко. По паре предложений. Я помогу тебе. Напишем вместе. Сделаем общий документ в облаке. Как тебе идея?

– Не знаю. Мне к пятнице надо написать реферат по обществознанию, а в ближайший понедельник уже промежуточный экзамен по статистике.

– Хейзел, – произнесла Сейди, сочетая нотки недовольства, какие проскакивали у мамы, когда та сердилась на беспорядок в комнате, и нетерпение, как у Луны, когда Хейзел не хотела присоединиться к вечеринке после какого-нибудь мероприятия. – Я не хочу выбивать тебя из повседневной рутины. Честно. Но это уникальный шанс, который выпадает раз в жизни. Может, поговоришь с учителями? Или я? Или твои родители? У тебя же второй семестр выпускного класса.

– Не уверена, хотят ли родители, чтобы я этим занималась, – сказала Хейзел. – А учителя точно не поймут.

– Я могу попробовать? Обратиться к твоим родителям, – предложила Сейди. – Но, возможно, я перегибаю палку. Я хочу сотрудничать с тобой, но на твоих условиях. Я хочу поддержать тебя в твоих начинаниях, но ты должна сама этого хотеть. Потому что писать книгу – задача непростая.

Что еще Хейзел могла сказать? Остались ли у нее силы на заявления? Возможно, ей просто хотелось вернуться к жизни обычной девчонки. Ей нужно было секундочку подумать. Возможно, ее устраивало не быть особенной. Возможно, она не хотела являться той храброй девушкой, какой все ее считали. Возможно, слава была ей не нужна. Возможно, она и писательницей не особо стремилась становиться. Возможно, ей хотелось остаться в безопасной зоне мансардной спальни на Пайн-стрит, в этом снежном шаре, навсегда. Или хотя бы до поступления в колледж.

Но что с другой стороны? А вдруг перед ней и правда уникальная возможность? Единственный шанс в жизни, как сказала Сейди. Может, это ее литературная судьба?

– Я хочу, – ответила она.

Энергетика разговора резко переменилась. Хейзел представила, как Сейди поворачивается в кресле.

– Хейзел Гринберг Блум, давай заключим контракт на твою книгу.

Закончив разговор, Хейзел приняла душ, вернулась в спальню, обернув полотенцем тело и голову, и проверила телефон на предмет новых сообщений от Сейди. Она подумывала воспользоваться запасами маминой марихуаны, чего давненько не делала, – но искать их в подвале в десять утра, чтобы курнуть и взбодриться, казалось ей слишком экстремальным вариантом.

Вместо этого Хейзел вернулась в кровать с ноутбуком. Ай, хрен с ним.

Она открыла статью в New York Times. Заставила себя прочитать ее – сперва просто пробежалась глазами, выискивая внезапные ужасы, затем повторно, переваривая тяжесть истории. Сейди и мама были правы. Материал получился прекрасным. Бекки и Эрин рассказали о том, что случилось с Хейзел, а затем углубились в исследования модели поведения Ричарда Уайта в школе Ривербурга, и рассказали, как ранее он провернул аналогичный «педофилический фокус» с двумя ученицами в Вермонте. Авторы описали и другие небольшие школьные районы, один в Орегоне, другой в Техасе, где произошли схожие инциденты. Она уже собиралась поблагодарить журналистов, когда пришло долгожданное (почти раздражающее своей задержкой?) сообщение от Ноа (!), который вдруг захотел узнать ее размер обуви.

Она начала печатать: «Мне нужно кое-что сделать» и стерла, начав заново. Как часто парень, о котором она не первый месяц мечтала перед сном, предлагал ей прогуляться по полноценной зимней сказке?

До того, как она успела передумать или вспомнить, что не умеет кататься на лыжах, или что Ноа, студент-журналист, связался с ней в день выхода ее статьи в Times, Хейзел попросила разрешения у матери взять недавно приобретенный винтажный красный лыжный комбинезон Bogner. Надевая термобелье, она услышала сигнал телефона.

Уже? Ноа стоял внизу со снегоступами в руках. Это были не деревянные старые модели, как представляла Хейзел, а пластиковые, фиолетового цвета. Она помахала рукой, отпустила штору и повернулась к зеркалу, критически оценив свой вид. Провела пальцами по волосам и бровям, нанесла бальзам для губ, надела шапочку с помпоном и решила, что этого достаточно. Спускаясь по лестнице, она схватила перчатки из корзины с теплыми вещами и перед выходом глотнула апельсинового сока из холодильника.

– Куда идешь? – спросил Вульф.

– Кататься на снегоступах. Или на лыжах, – ответила Хейзел.

– Классно. С кем? С воображаемым другом?

Социальная активность Хейзел в Ривербурге оставляла желать лучшего.

– С парнем из колледжа. Ты его не знаешь.

– Как здорово, что у Хейзел появился друг, – заметила мать, причем таким покровительственным тоном, подумала Хейзел, словно она и ее брат просто обречены на вечное изгнание.

– Ты собираешься выйти на улицу с мальчиком? В такую метель? – добавил Вульф. – Совсем сдурела? Ты погибнешь.

Хейзел рассмеялась.

– Сам бы пошевелился, Вульфи.

Шагая по снегу, нападавшему уже по колено, Хейзел добралась до того места, где на заснеженной окраине Пайн-стрит у фургона ждал Ноа. Причем он не смотрел в телефон, что произвело приятное впечатление на Хейзел. Вместо этого он изучал ветви деревьев, облепленные белым снегом.

– Привет, – сказал Ноа.

– Привет, – ответила Хейзел.

Ноа был в джинсах.

– Мама говорит, джинсы в снег – это смерть. А если упадешь? – спросила Хейзел.

– Я не упаду, – ответил Ноа. – У тебя как настроение вообще? Если нервничаешь, начнем с прогулки на снегоступах – это почти то же самое, что ходьба, только на больших ногах.

– Я не нервничаю, – сказала Хейзел. Но она чувствовала себя нелепо в спортивном комбинезоне, словно нарядилась для альпийской экспедиции. – Куда пойдем?

– Думаю, стартуем прямо отсюда. Дорогу еще не чистили.

– Отсюда? Откуда именно?

– С улицы. Обойдем район. Сама увидишь. Будет весело. Ты мне доверяешь?

– Может, для начала покажешь мне, как надеть лыжи? Я никогда раньше не пробовала.

Она падала. Много раз. Удобный комбинезон ее спасал. Что-то в поведении Ноа поразило Хейзел: он не дразнил ее, пока учил ходить на лыжах. Наоборот, он был терпеливым, ласковым и хорошим учителем. Хейзел двигалась по ровным улицам вокруг дома, а Ноа шел сзади, следя, чтобы с ней все было в порядке. И с ней действительно все было в порядке. Следуя указаниям Ноа, она после нескольких неудачных попыток сумела пройти вокруг квартала, ни разу не упав и даже на пару минут испытав радость скольжения, словно сливаясь со снегом. Примерно через час они вернулись к дому, сняв лыжи, и присели на крыльцо. Щеки Хейзел стали такими же розовыми, как ее шапочка с помпоном. Она расстегнула молнию комбинезона.

– Ты быстро учишься, – похвалил Ноа. – Хочешь попробовать снегоступы? Это гораздо проще. Мы могли бы погулять по центру города. Посмотреть, где открыто.

– Можно, – нерешительно произнесла Хейзел.

– Можно? – Ноа повернулся к Хейзел. Он стряхнул снег с ее шапочки. Она положила руку на его бедро, чуть выше колена.

– Замерз? – спросила она. Он не ответил. Вместо этого положил руку ей на спину, отчего по позвоночнику у нее побежали искры, а по рукам – мурашки. Она провела чуть выше по его ноге. Губы Ноа оказались сочными и мягкими. Она сунула руку в задний карман его джинсов и прижалась ближе. Ноа нежно поправил волосы Хейзел и проделал что-то загадочное и прекрасное с ее правым ухом, провел носом и языком от ее шеи вниз к ключице. Хейзел целовала Ноа, а Ноа целовал Хейзел, и никто из них не мог вспомнить, кто начал этот поцелуй. Единственное, что знала Хейзел, – если бы не поцеловала его в этой метели, то умерла бы.

– Хочешь зайти? Выпьем горячего шоколада? – предложила она наконец.

Ноа кивнул и еще раз поцеловал ее.

Они сбросили ботинки на крыльце и вошли на кухню – к счастью, пустую, – а потом разогрели какао, предназначенное для Вульфа.

– Почему ты выбрал этот колледж? Ты для него слишком… я не знаю даже… – голос Хейзел замер.

– Что? Слишком странный?

– Слишком классный, – уточнила Хейзел. Щеки ее покраснели, и она поспешила уточнить: – В смысле, не вписываешься в стандарт.

– Спасибо. Но когда лучше узнаешь меня, поймешь, что я обычный ботан. Просто не такой, как остальные ботаны в этом колледже. Йогой в общаге занимаюсь. Поступил из-за отделения истории искусств. Были преподаватели, с которыми я хотел поработать. Плюс огромная стипендия.

Хейзел забыла, что Ноа получал такую финансовую помощь. У него имелась машина, хоть и не последняя люксовая модель, но она решила, что это характеризует его с хорошей стороны. Хейзел не думала о поступлении в колледж ради работы с конкретным преподавателем. Она относилась к преподавателям как к друзьям отца.

– Круто, – сказала Хейзел. Она что, разговаривать разучилась? Не нашлось ничего получше, чем обычное «круто»?

– Кстати, я читал твое эссе. И слушал подкаст. Оба классные.

– О, – выдохнула Хейзел. Внутри у нее все оборвалось. Неужели Ноа пришел именно из-за ее истории?

– Я сказал что-то не то? Мы можем вообще ничего этого не обсуждать. Я просто восхищаюсь тобой и хотел снять напряжение.

– Не стоит, – успокоила его Хейзел. – Ты бы поступил так же. Любой бы так сделал.

– Сомневаюсь. Кстати, где твой отец? Родители дома? Они не против, что я здесь?

– Не знаю. Может быть. Они рядом. Всегда рядом.

– Знаешь, мне правда понравились занятия у твоего отца. Я попытался записаться к нему и в этом семестре, но к нему целая очередь теперь. Он потрясающий преподаватель. Лучше всех, с кем я сталкивался в Колледже.

– Серьезно? А дома он иногда так бесит.

Ноа дотронулся до нее и снял ниточку с ее рубашки. Хейзел смутилась и отвернулась, разливая горячий шоколад по кружкам.

– Конечно. Родители разными бывают. Но тебе повезло, что они тебя любят. И оба живы. И живут вместе.

Ой, черт. Хейзел на секунду забыла о покойном отце Ноа. Ну и эгоистка. Раньше Хейзел никогда не думала о своих родителях таким образом. Видимо, ей действительно повезло.

– Эй, – сказал он. – Иди сюда.

Ноа оперся на кухонную стойку и притянул ее к себе. Хейзел надеялась, что мать ушла в мастерскую или занимается в подвале стиркой, а Вульф сидит в наушниках. Надеялась, что дыхание у нее свежее. Ноа источал первобытное тепло, обжигавшее пальцы Хейзел при каждом прикосновении к его коже. Или даже к одежде.

– Постой, – сказала Хейзел. – Давай не на кухне.

Она взяла его за руку и повела в кладовую, куда никто бы не подумал заглядывать. Но они снова начали целоваться и задержались у невысокого разделочного стола, идеально подходящего для их роста.

Он расстегнул молнию ее комбинезона до талии. Она стащила с него свитер. Они остались в нижнем белье, рука Ноа двинулась вверх, к бюстгальтеру, и тут Хейзел вздрогнула. Что-то было не так. Она не могла объяснить словами, но и игнорировать это чувство не удавалось. Может, причина была в огромном окне кухни, выходящем на задний двор и улицу? Может, дело в подозрительном совпадении: публикация статьи Бекки и сообщение от Ноа в одно утро? Или Хейзел просто параноик?

– Ноа, я не могу, – чуть оттолкнула его она.

– Что случилось? Я делаю что-то неправильно?

Делал ли он что-то не так? Ей отчасти казалось, что он идеален. А отчасти – что у Ноа на шее бейджик репортера.

– Прости, – сказала она, повернулась и слезла со стойки, а потом прошла к двери, ведущей на кухню.

– Все нормально.

– Похоже, я просто устала. Перекаталась на лыжах, что ли? Наверное, тебе уже пора?

Скорее всего, она возненавидит себя за это решение, как только он уйдет. И чем она будет заниматься? Продолжит смотреть «Девочек Гилмор»? Но правда в том, что она больше не хотела видеть его здесь. И понять причину тоже не могла.

– Это радиостанция New York Times и вы слушаете «Ежедневник». С вами Майкл Барбаро. В ста двадцати минутах езды севернее Портленда, в маленьком городке Ривербург, штат Мэн, с населением четырнадцать тысяч семьсот человек, в первый день учебного года произошло сенсационное событие. Сегодня я беседовал с нашими корреспондентами из New York Times, Бекки Сингер и Эрин Флэттери, и мы прослушаем их разговор с ученицей старших классов Хейзел Гринберг Блум. Сегодня понедельник, восемнадцатое марта.

Хейзел выключила радио в машине.

– Мам. Я тебя умоляю. Не при мне.

– Прости.

Поскольку температура опустилась до субарктического нечеловеческого минимума, мама подвозила ее в школу. (Хейзел давно уже нужно было получить водительские права.) Бекки предупреждала, что эпизод программы «Ежедневник» выйдет в эфир в понедельник утром. Но слушать аудиозапись по дороге в школу было невыносимо, неприятно, чуть ли не до панической атаки. К тому времени, как Хейзел дошла до своего шкафчика и проверила телефон в последний раз, почтовый ящик снова ломился от писем.

Президент Колледжа Николь Хилл направила короткое письмо с поздравлениями и интересовалась, как дела. Раби Абрахам снова прислала сообщение, выясняя, как самочувствие, и предложила прогулку в субботу или чашечку кофе в кафе The General в середине недели. Пришло письмо и от Максин Джой. Это была первая весточка от нее после статьи в The Clip.

Не теряемся?! Да Хейзел не успевала даже входящие читать. Почтовый ящик наполнялся новыми письмами, от чего у нее ЕХАЛА КУКУХА.

Черт возьми, ДА! Хейзел торжествующе пнула шкафчик. Это ей не снится? Обалдеть вообще: несколько месяцев назад она была обыкновенной девчонкой из Бруклина, а теперь ее пригласили пообщаться New York Times и New Yorker? А VOGUE СОБИРАЕТСЯ ЕЕ СНЯТЬ?! Уровень запредельный, это что же, симуляция гребаной реальности?

К обеду набралась еще куча писем, пересланных от Сейди: The Portland Press Herald просили комментарий. Еврейские издания Lilith, The Forward и журнал Alma хотели развить тему еврейской девушки из маленького городка с позиции «внутреннего антисемитизма». Ресурс Cup of Jo предложил запечатлеть гардероб Хейзел, который она носит на протяжении целой недели. (Последний пункт казался странным. Разве читателям нужна демонстрация ее свитеров и легинсов?)

Кроме того, валом шли письма от девочек и женщин, благодаривших ее и рассказывающих свои истории о преподавателях, тренерах, родителях и отчимах, совершавших поступки, подобные действиям Дика Уайта. Некоторые жаловались, остальные хранили молчание.

Хейзел сунула телефон на дно сумки и к звонку успела добраться до класса. Никто в школе не комментировал статью в Times, кроме Алекса и Миры, которые неловко поздравляли ее после урока обществознания. Алекс, возможно, симпатизировал ей, а Мира вынуждена была проявить дружелюбие, поскольку ее мать была врачом мамы Хейзел. Остальные ученики и весь коллектив учителей либо а) не интересовались, либо б) занимались собственными делами. Что вполне устраивало Хейзел.

Хотя школьники не читали New York Times, каким-то образом они узнали, что Хейзел теперь знаменитость. Появились группы поддержки: музыканты оркестра и хора, члены клуба ■■■■■■, участники команды по дебатам и др. Противников тоже хватало, но их голоса звучали тише. Алекс Эндрюс опубликовал пространную хвалебную статью в школьной газете. Мира пригласила ее на сборы очередной учебной группы.

Изменения, безусловно, нравились Хейзел. Но все это казалось фальшивым и дешевым. Как понять, обращают ли внимание на нее саму или на ее внезапную популярность?

Именно поэтому Хейзел удивилась, когда к ней подошла Эйприл. Та всегда была вежливой, но дистанцировалась от серьезных разговоров. Как и в ситуации с Ноа, Хейзел инстинктивно оборонялась и сомневалась. (Теперь это войдет у нее в привычку? Недоверчиво относиться к каждому, кто проявляет доброту или интерес? Ну спасибо, Дик Уайт.)

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Эйприл, натягивая рюкзак на оба плеча и кивая в угол библиотеки, подальше от стола, где они обычно сидели в мирном молчании. – Наедине, – уточнила она.

Хейзел забеспокоилась.

– Хорошо, – согласилась она, следуя за Эйприл.

– Честно говоря, я уже несколько месяцев планирую этот разговор. Практически с первого дня учебы.

– Правда? – удивилась Хейзел.

Эйприл начала объяснения. У нее есть сестра. Уайт совершил то же самое и с ней. Три года назад, когда Дакота училась в выпускном классе. Чем все закончилось для Дакоты? Сможет ли она восстановиться? Эйприл не вдавалась в детали, а Хейзел не стала выспрашивать.

Затем Эйприл задала вопрос. Не хотела бы Хейзел познакомиться с ее сестрой?

Хотела ли она? Возможно. Но не точно.

Хейзел поступила.

Хейзел. Поступила. В Вассар. ВАССАР!

Да, она прошла не во все вузы. Колумбийский университет отказал ей, и ладно. Оклахома тоже отказала. (Ну и пусть: она подала туда документы в последний момент по просьбе отца, который ей все уши прожужжал.) Но она прошла конкурсный отбор в Нью-Йоркский университет, Оберлин, Уэслианский, Беннингтон и Айову. Ей хотелось только в Вассар. Хотя формально это и не лучший университет из списка, она представляла, как именно там станет «настоящей Хейзел». Там читатели превращались в писателей. Двадцать долларов за билет на пригородный поезд позволяют съездить в город и вернуться обратно в башню из (почти) слоновой кости.

Несколько дней спустя из Беннингтона пришло официальное письмо с предложением учебной стипендии. Вместе с финансовой помощью колледжа расходы семьи на обучение Хейзел составили бы нулевую сумму, поскольку стоимость обучения была бы полностью покрыта (при условии оплаты отнюдь не дешевого проживания и питания). Это было бы дешевле, чем учиться в Университете Мэна. Хейзел уже начала колебаться, но чуть позже, в тот же день, декан приемной комиссии Вассара позвонил лично, чтобы принести извинения за отсрочку раннего решения: ошибка, о которой они горько сожалели. А еще Вассар выразил желание узнать условия финансирования в других учебных заведениях, пообещав договориться и обеспечить поддержку, чтобы стоимость обучения не стала препятствием.

Все закончилось. Все переживания, головные боли, зудящая нервная сыпь. Учеба, сочинения, домашние задания, бессонница, беспокойство. Высшая математика! Хейзел чувствовала облегчение и притом перегруз. Пока подтверждения поступлений шли одно за другим, как потоки лавы во время извержения, реальность происходящего не казалась стопроцентной.

Родители прыгали до небес от счастья. (Особенно отец, который явно кривил душой, утверждая, что все университеты одинаковы.) Они на радостях повезли Хейзел и Вульфа в японский ресторанчик на побережье. Мать все вспоминала, как Хейзел в детстве настойчиво требовала читать стихотворения Роберта Льюиса Стивенсона из сборника «Детский сад стихов», и пророчила ей великое будущее в литературе. Вульф изображал рвотные позывы, а отец разрешил Хейзел пригубить сакэ и провозгласил тост в честь ее «потрясающих достижений».

Только вот это достижение ей не принадлежало. Совсем. Оно принадлежало ему, Дику Уайту. Потому что и Хейзел знала, и родители должны были знать – если не дурили сами себя, – и весь мир это понял: Хейзел выжала из нескольких ужасных (и безусловно отвратительных) мгновений своей жизни максимум возможного, как ее мать по утрам выжимает сок из грейпфрутов. До последней капли. Она не поступила в Вассар сама по себе. Она воспользовалась помощью директора.

Настоящий вопрос был таков: кого бы она заинтересовала, не заинтересуйся ею Уайт?

«Время пришло», – написала Сейди однажды вечером в начале апреля, словно они с Хейзел собирались рожать ребенка или экспериментировать с экстази.

Хейзел и Сейди перебрали миллионы версий книжной заявки, черновик за черновиком, пока Сейди не постановила, что работа завершена. Оказывается, создание десятистраничного документа требует огромной работы. Далее планировалось, что Хейзел приедет в город на личные встречи с заинтересованными редакторами издательств. Сейди посчитала необходимым презентовать ее лично – с такими-то вводными данными.

Сейди уже разъяснила Хейзел суть процедуры подачи заявок. Сначала Сейди составит список редакторов, которым отошлет проект книги, параллельно созваниваясь и отправляя электронные письма, чтобы убедиться, что редакторы заинтересованы. (И они будут, уверяла Сейди. Она рекламировала Хейзел на завтраках, обедах и за коктейлями, редакторы буквально умоляли попасть в список кандидатов на рассылку.) Затем наступит период, несколько дней или максимум пара недель, как сложится, в течение которого редакторы прочитают проект, влюбятся в него (и в Хейзел) и постараются укатать начальство на крупную ставку. Возможно, заинтересуются трое редакторов, или пятеро, или – кто знает?! – восемь или десять. Может состояться аукцион за книгу. Или кто-то выкатит одноразовое эксклюзивное предложение до начала аукциона. Все может произойти, сказала Сейди. Одни группы редакторов могут испытывать сомнения по поводу возраста Хейзел, объема проекта или достаточности ее истории для полноценного романа. Некоторым редакторам придется отказаться до начала торгов, другим – в процессе. Третьи откажутся по умолчанию.

– Нам нужно всего одно предложение, – сказала Сейди, отправляя Хейзел список претендентов в предыдущую пятницу днем. Хейзел не знала, занижает ли Сейди ожидания или проявляет чрезмерный оптимизм. Мысль о том, что крупное издательство захочет купить ее «роман» (еще не написанный), казалась сомнительной и абсурдной.

«Понеслась, – написала Сейди в понедельник утром. – В разгаре».

Согласно плану, Хейзел должна была ехать в Нью-Йорк на встречи только через неделю. Она собиралась сама отправиться на автобусе, а агентство Lansky Literary забронировало ей номер в стильном отеле в Бруклине. Первый раз в жизни она одна проведет ночь в гостинице, и, кстати, в Нью-Йорке вообще. Они с Луной строили грандиозные планы ночной посиделки.

Хейзел начала набирать ответ, но остановилась.

Сейди тут же позвонила.

– Эй, Ха-Гэ-Блум? Ты со мной? Все в порядке?

Сейди была практически единственным человеком, с которым Хейзел общалась по телефону, кроме родителей, которые звонили, чтобы позвать ее к столу.

– Все нормально, – ответила Хейзел.

– Ты уверена? – спросила Сейди. Приятно было, что Сейди по-настоящему о ней заботилась. Или, по крайней мере, производила такое впечатление.

Хейзел быстро оценила свое самочувствие. Голова болела, горло саднило, нервы напряжены из-за неотвеченного сообщения, которое она осмеливалась отправить Ноа (два эмодзи: горные ботинки и гора). Она устала от семьи и одновременно смертельно боялась самостоятельной жизни в следующем году, не говоря уже о необходимости писать книгу. И она не могла перестать думать о разговоре с Эйприл.

– Все в порядке, – сказала Хейзел. – Совершенно в порядке.

Последнее, чего она хотела, – расстроить Сейди.

– Мы договорились? – уточнила Сейди. – Мы на одной волне?

– Договорились, – ответила Хейзел. Но глубоко внутри ее грызли сомнения.

– Отлично! – Хейзел услышала стук клавиш ноутбука Сейди. – Тогда я пойду вершить чудо.

На следующее утро шестеро редакторов, представляющих свои издательства, вступили в борьбу на аукционе. Хейзел следила за ходом событий на телефоне, спрятавшись за учебниками, отлучаясь во время уроков в туалет без причины, а также на переменах. К уроку экологии и второму раунду осталось трое участников. «Не переживай», – написала Сейди. К английскому языку и третьему раунду на столе появились два финальных предложения.

Телефон настойчиво завибрировал в задних карманах джинсов Хейзел – теперь он стал своеобразной рацией для связи с Сейди. Девушка скрылась в пустой части школьного коридора, мысленно призывая временного заместителя Уайта, мистера Фаулера, пройти мимо и обратить внимание на нарушение дисциплины.

Два редактора, руководствуясь подсказками Сейди, остановились на одной цифре. Один из них был пожилым мужчиной с многолетним опытом издания нон-фикшена в списке бестселлеров New York Times. Другой, по словам Сейди, являлся молодым исполнительным редактором мощного подразделения престижного издательства Now Books, куда они как раз и хотели попасть.

Хейзел слегка стеснялась озвучить стоимость сделки. Размеры предполагаемой суммы смущали ее. Такую сумму в ее возрасте попросту опасно брать в руки. За исключением очевидного назначения. То есть – образования. Независимо от условий финансовой помощи или стипендии, которые ей предложат, благодаря контракту на книгу и льготам отца на обучение, она могла оплатить Вассар самостоятельно. Только теперь, когда деньги за будущий роман оказались практически у нее в руках, на нее накатило нечто вроде жадности и бережливости. Словно отдавать их частному колледжу – значило попросту выбрасывать.

Лучшее событие, которое когда-либо случалось с Хейзел за всю ее жизнь – и, возможно, в будущем тоже! – только что состоялось.

Так отчего же она ощущала себя мошенницей?

Хейзел проснулась в приятной нежнейшей темноте. Она была одна. Не знала, который час. Может, четыре утра, а может, полдень. Ей было нужно в туалет. На долю секунды она забыла, кто такая. Затем вспомнила и потянулась к пульту, открывающему плотный занавес на панорамных окнах от пола до потолка, откуда открылся вид на Голливудские холмы с пальмами и четким видом на знак Hollywood. Навстречу ей вырвалось уверенное, почти давящее солнечное сияние Калифорнии.

Хейзел схватила телефон и добралась до ванной. Родители и Вульф были внизу, наслаждаясь кофе и горячим шоколадом.

Хейзел не верила, что находится здесь, в отеле Edge в корейском квартале, и что чуть позже все четверо членов семьи Гринберг Блум готовятся ко встрече с Сейди Лански в Chateau Marmont. События вышли из-под контроля. Статья в New York Times. Профайл в разделе «Городской слух» в New Yorker. Но это? Лос-Анджелес был уже, конечно, следующим уровнем.

Потому что Хейзел предстояли встречи. Голливудские встречи. Она приняла душ, оделась, присоединилась к семье в лобби, а потом семейство Гринберг Блум село в арендованную машину и поехало.

Хейзел не требовалось и не особо даже хотелось, чтобы родители сопровождали ее в Chateau, не говоря уже о том, чтобы провести вместе весь день. Она определенно не желала присутствия Вульфа. Но вот они все, рядом, к сожалению, потому что мать и отец настояли, а Вульф плакал, кричал и вопил, что они РАЗРУШАТ ВСЮ ЕГО ЖИЗНЬ И БУДУЩЕЕ, если не возьмут с собой.

Парковка на Сансет оказалась сущим кошмаром, но отец каким-то образом нашел место. Клэр была в джинсовом комбинезоне, Гас – в джинсах и розовой рубашке с закатанными рукавами, как обычно, но он надел солнцезащитные очки и треккинговые ботинки. Вульф был в спортивных шортах и футболке, потому что больше ничего не взял с собой в Калифорнию.

Хейзел неожиданно вспотела в своем платье с бантом на вороте. Сейди, уткнувшись в смартфон, ждала их во внутреннем дворе – тоже в комбинезоне, но из легкой ткани, светло-коричневого льна, более удобного для климата Южной Калифорнии.

– Привет, ребята, – сказала она, увидев их, обняв Хейзел и пожав руки Клэр, затем Гасу, и чуть иронично – Вульфу. – Вы готовы? Сегодня у нас большой день!

Первым пунктом была встреча с кино- и телевизионным агентом Сейди Джошем Берковичем. Его ассистент заранее прислал сообщение с извинениями, сообщив, что из-за пробок Джош опаздывает на десять-двадцать минут, предоставив Хейзел долгожданную возможность перевести дух и выслушать инструкции от Сейди, докладывавшей последние новости, пока они ждали.

Сара Сильверман была якобы «одержима» идеей присоединиться к проекту и просила личного свидания с Хейзел позже в тот же день. А Кэтрин Хан проявила живой интерес к роли Клэр, несмотря на какие-то таинственные, не подлежащие обсуждению нестыковки расписания. Ходили слухи, что из Майки Мэдисон получится отличная Хейзел. Или, возможно, из той юной звезды «Шершней». Самым важным было то, что Пайпер, актриса, основательница книжного клуба и продюсер, как известно, была в восторге от пакета материалов (роликов и проекта книги, собранных Сейди), и вся ее команда в Morning Glory, по слухам, «жаждала» рассказать историю Хейзел. Именно партнер-продюсер Пайпер предложил поездку на запад.

– Приве-е-е-ет! – протянул Джош, входя в садовый дворик, раздавая воздушные поцелуи Хейзел, Клэр и Сейди, и объятия всем остальным, кроме Вульфа: того он поприветствовал кулак в кулак.

– Как вы? Как долетели? Выспались? Надеюсь, вам здесь удобно? – Он указал на легендарный отель, словно это была обычная забегаловка. – Поскольку вы остановились на востоке, я подумал, что Chateau будет оптимальным вариантом. Мы поедем к Пайпер в Санта-Монику, когда рассосутся пробки. А потом вернемся в Западный Голливуд.

Он раздал копии дневного расписания: один экземпляр Хейзел, один каждому из родителей. Заказали завтрак. Омлеты, картофель и тосты для детей. Гас выбрал яичницу по-мексикански. Клэр и Сейди принесли сок и выпечку. Джош взял тарелку копченого лосося и бейгл.

Джош вел себя так, будто знал Хейзел всю жизнь. Он прочитал все. Эссе в The Clip, конечно. Материалы «Городского слуха». Статью в New York Times. Даже записи местной газеты. Он слушал подкаст «Разговорчики на обходе» – во всяком случае, заявил, что слушал. Чего не скажешь о ее отце.

– Хейзел, – сказал Джош, дружески поднимая руку в направлении официанта и указывая на почти пустую кофейную чашку, – я вас обожаю.

– Неужели?

– Ну, то, что вы сделали. Вашу смелость. Это называется «хуцпа», не так ли? – Он взглянул на Гаса в поиске еврейского одобрения.

– Она еще не написала книгу, – скептически прокомментировал Гас. Было ли причиной скептицизма недоверие к Хейзел, Джошу или Голливуду в целом – неясно.

– Ну и что, – сказал Джош, смахивая челку с лица. – Мы уверены, что Хейзел абсолютно способна довести дело до конца. И у нас будут либо сценаристы, либо группа писателей для адаптации текста в сценарий, какую бы форму это ни приняло.

Он снова повернулся к Хейзел.

– Хейзел, это твоя жизнь. Ты должна участвовать в принятии всех решений. По крайней мере, важных. По крайней мере, на первых порах. Вопрос вот в чем. Какую именно историю ты хочешь рассказать? Открыта ли ты ко всем платформам? Потому что открытость – лучшая стратегия.

– Я? – спросила Хейзел.

– Да, ТЫ. Кто еще-то? Продюсерам и разработчикам хочется встретиться именно с ТОБОЙ. Они читали о тебе. Следили за твоей историей. Видят в тебе отражение своих дочерей.

Если Хейзел не придется самой писать сценарий телесериала, непонятно, почему эта встреча с ней так важна. Разве она, или ее героиня, не являются воплощением среднестатистической девушки?

– Я никогда не перехожу границу обещаний. На самом деле, мой принцип – не давать сверхобещаний. Но я считаю, что у нас есть потенциал для киноадаптации. Как вы знаете, к Пайпер Кларксон мы сегодня едем первым делом. Хотя самой Пайпер не будет, она, к сожалению, на съемках, но ее партнер, продюсер Пруденс Лопес и директор по развитию Кэсси Альтман ждут нас в городе. Даже если Пайпер не снимется в фильме, она может продюсировать. Пайпер абсолютный лидер в экранизациях книг. Вы смотрели сериал «Миссис Дэллоуэй»?

– Моя мама смотрит.

– Лиза Боне крутейшая, – сказала Клэр. – Оторваться не могу.

– Выезжаем через пять минут. Хотите кофе с собой?

Автоколонной они проследовали в Санта-Монику: Сейди управляла ярко-красным арендованным кабриолетом, одновременно несуразным и восхитительным, семейство Гринберг Блум передвигалось на унылом бюджетном автомобиле из проката, а Джош ездил на внедорожнике «БМВ». Офис Morning Glory напоминал западный калифорнийский филиал Schwitzhaus – то же естественное освещение и горшки с суккулентами. Белая мебель с яркими цветовыми акцентами, и повсюду – работники индустрии в возрасте от двадцати до тридцати лет; все что-то лихорадочно печатали на ноутбуках, прихлебывая напитки с кофеином из гигантских кружек.

Самым удивительным в собрании с Кэсси и Пруденс в Morning Glory было то, что они пытались продать ей идею совместной работы с ними. Они представили Хейзел сотрудникам офиса, словно она была крупным игроком. Они буквально и метафорически затискали Хейзел и говорили о ней так, будто она достигла значительных высот. (Много говорилось о ее «истории» и «важности» этого дня.) Это вроде как удивительно, да? Но напоминало трип под грибами. После знакомства с полудюжиной сотрудников и быстрого приветствия нескольких помощников, Хейзел оказалась за стеклом конференц-зала с Сейди справа и Джошем слева у массивного прямоугольного деревянного стола, окруженного белыми креслами на роликах. Она мельком взглянула на полки, заполненные разноцветными твердыми переплетами изданий серии «Выбор Пайпер», обозначающими, что книга практически гарантированно станет бестселлером.

– Хейзел, – начала Кэсси, чуть растягивая слоги и складывая ладони, то ли приступая к йогической молитве, то ли изображая энтузиазм воспитателя детского сада. – Вопрос из интереса. Как вы представляете кастинг на эти роли? Какое видение у вас? Кто входит в ваш идеальный актерский состав?

– Я всегда чувствовал особую связь с Марком Руффало, – признался Гас.

– Они оба политики, – пояснил Вульф, рисуя в воздухе кавычки.

– Нас привлекает Сара Сильверман, – сказала Клэр. – Она чрезвычайно заинтересована в исполнении роли Клэр. Я имею в виду, меня? Она прислала мне потрясающее письмо. Заявила, что долгое время ищет яркую еврейскую роль.

Джош бросил на нее взгляд. Хейзел сердито посмотрела на мать. Она знала, что приводить родителей было плохой идеей.

– Она? – уточнила Пруденс. – Ну, это сильно. Отлично для нее. Отлично для вас. Нам нравится ваша история. И вы нравитесь! И мы обожаем Сару. Хотя не видим ее в этой роли. Мы думаем масштабнее. Мы думаем – сейчас не цитируйте меня, – возможно, сама Пайпер. Или Джен.

– Энистон, – пояснила Кэсси.

– Энистон. У нее идеальное сочетание боевитости и уязвимости. Или мы можем рассмотреть Джулию.

– Или Сару Джессику Паркер? – добавила Кэсс.

– Хорошая идея! Если Пайпер и Джен заняты. Вы понимаете, к чему мы ведем? Роль Клэр станет лакомым кусочком для актрисы высшего уровня в возрасте от сорока до пятидесяти лет. А за роль талантливой девушки – вашу, Хейзел – пусть посоревнуется молодежь Голливуда. Мы не хотим привязываться к неправильному имени. Или к правильному имени, но не идеально подходящему типажу для этой роли, согласны? Сара изумительна, но она выбор более спокойный. Такой, скорее, для независимой ленты. Более нишевой.

– Она по-прежнему ассоциируется преимущественно с комедиями, – пояснила Кэсси.

– Мне казалось, я больше похожа на Рэйчел Вайс, – пробормотала Клэр, обращаясь больше к себе. В мечтах.

– Мам, – шикнула Хейзел.

Завершив утреннюю программу, Джош кратко отчитался перед Сейди, Хейзел, Клэр и Гасом (заодно отбившись от шквала вопросов о голливудской карьере от Вульфа) за поздним обедом в ресторане Canter’s Deli на Фэрфакс. Для каждого члена семьи Гринберг Блум этот день был одновременно возбуждающим и истощающим, но Клэр, со своей стороны, чувствовала, что они находятся в надежных руках. Сейди доказала свое влияние как на Восточном, так и на Западном побережьях; к концу дня Джош проявил себя не только голливудским профи, но и удивительно чутким и отзывчивым слушателем, вопреки стереотипам об агентах Голливуда. Даже Гас был очарован. Клэр удавалось сдерживать свою тревогу насчет того, как она и Хейзел будут представлены на экране, и в разговоре она не перетягивала одеяло на себя, как опасалась Хейзел. Вульф проявлял необычайный самоконтроль. Хейзел не сказала ничего такого откровенного, о чем позже сожалела бы.

На ужин семейство Гринберг Блум заказало три пиццы из ресторана на Мелроуз и съело их в постели, просматривая любимые сериалы на отдельных экранах, перейдя в энергосберегающий режим и заряжая собственные внутренние батареи: пассивного экстраверта (Вульф), активного интроверта (Хейзел и Клэр) и пассивнейшего интроверта (Гас). Перед вылетом домой они проведут два дня в Диснейленде, как обещали Вульфу, а Клэр получит свои три дня в Палм-Спрингс, в отеле с гигантским бассейном, номерами с террасами и открытыми очагами. Но в ту ночь в корейском районе они спали как убитые.

В первое воскресенье мая Хейзел разбудила эпичнейшая апокалиптическая гроза. Девушка попыталась включить свет, но лампа не горела. Настольная тоже не работала. Перебои с электричеством, догадалась Хейзел. Она раздвинула занавески. Поперек Пайн-стрит лежало огромное дерево, а под ним – сломанный столб линии электропередач. Интересно, где вся семья? Хейзел вспомнила, что Вульфу вроде бы нужно было к доктору. Скорее всего, к психологу. Весьма кстати, потому как гроза входила в топ-пять фобий ее брата. Прежде чем спуститься вниз за дозой кофеина, она взяла телефон, чтобы по недавно заведенной привычке проверить обновления на самых актуальных ресурсах. И почему-то первым делом открыла сайт Riverburg Record.

ЧЧЧЧЧЧЧЧЕРРРРРРТ!

Вот оно. Вот то, чего Хейзел, как теперь до нее дошло, все это время боялась. Ричард Уайт написал в «Голоса Мэна».

У Хейзел перехватило дыхание. Мысли спутались.

Ему обязательно поверят. Как минимум те, кто уже хотел верить. Его покаянная речь звучала приятно и убедительно.

И никто не обратит внимания, что он признался в соблазнении старшеклассниц.

Уайт что, правда надеялся завоевать симпатию людей своим письмом? Она поверить не могла, что он так защищает свою скользкую душонку – и подкаты к ней, ученице, – после всего, что натворил, после того, как подали голос женщины Вермонта. После публикации в New York Times! В очередной раз ее в буквальном смысле тошнило от Дика Уайта.

Читать это было хуже, чем остаться с ним в тот раз в его кабинете. По крайней мере тогда дверь была закрыта. Тогда она хоть как-то контролировала диалог. И ясно сказала «нет». Теперь же ее имя было публично опорочено, официально опубликовано в газете. Как теперь показаться людям на глаза в Ривербурге? Как закончить последний класс и получить аттестат?

С другой стороны, чего она ожидала? Особенно после того, как сделала случившееся достоянием общественности?

Именно так абьюзеры и поступают, напомнила себе она. Они отрицают, злятся, контратакуют. Они лгут. Призывают к охоте на ведьм.

Хейзел вспотела. За окном гремело все громче, гроза приближалась.

Сказала ли она или сделала что-нибудь, что привлекло его внимание именно к ней? Действительно ли она невольно или неосознанно к нему подкатывала? Может, действительно коснулась его колена и сама не заметила? Может, у нее лямка сарафана соскользнула с плеча, открыв красную бретельку бюстгальтера? Или ошибка была сделана раньше, летом, возле бассейна, когда они говорили о книгах, когда она призналась, что мечтает однажды стать писателем? Возможно, ошибкой было всего лишь дружелюбие.

И тут Хейзел пришла в себя.

Именно эту игру он и вел. Заставлял своих жертв считать, что они первые начали. Что они во всем виноваты. Сколько раз он проделывал подобное? Без последствий? Со сколькими девушками?

Женщинами, поправилась Хейзел. Потому что Уайт занимался этим годами. Хейзел оказалась последней. Она решила, что на ней все закончится.

Потом Хейзел совершила худшую из возможных ошибок: кликнула на комментарии. Их было сорок девять. Почти все сочились ненавистью, направленной либо на нее, либо на Уайта.

Она прочла половину комментариев, погружаясь все глубже в бездну отчаяния и ненависти к себе, когда раздался звонок телефона. Номер из штата Мэн, начинающийся на 207, отсутствовал в контактах. Не задумываясь, она взяла трубку. Мало ли кто там звонит. Школьный автоинформатор. Или Ноа с какого-то случайного стационарного номера кампуса. Скорее всего, поняла Хейзел секунду спустя, это какой-то репортер ждет ее комментария. За то, что взяла трубку, она ненавидела саму себя.

– Алло? – тихо произнес девичий голос, настолько тихо, что Хейзел едва расслышала. – Это Грейси. Грейси Уайт.

Черт. Черт. ВОТ ЭТО ЖОПА. Грейси. Казалось, она плачет.

– Ничего, что я звоню? Твой брат дал мне номер.

– О, привет. Привет. Грейси, боже мой… – Что за фигня? Почему Вульф не предупредил?

– Я звоню… – продолжила Грейси дрожащим голосом, собираясь с духом, – попросить тебя об одолжении.

– Тебя отец подговорил?

– Что? Нет.

– Ладно. Прости. – Она чувствовала, как девочка собирается с духом.

– Вся эта история с моим папой. Просто… Я даже не знаю. Мне кажется, я больше не выдерживаю. Я хочу попросить тебя. Ты можешь остановить это?

– Что случилось, Грейси? Ты в порядке?

– Нет. Совсем не в порядке. И моя мама тоже не в порядке. Именно поэтому я звоню. – Грейси пыталась казаться храброй, хотя ей было столько же лет, сколько Вульфу. – Знаешь, я понимаю, что ты ничего мне не должна, и я прекрасно осознаю, насколько отвратительно поступил мой отец, правда отвратительно, но он мой папа, и я буквально умоляю тебя. Хейзел, пожалуйста. Перестань разговаривать с журналистами. Перестань писать о случившемся. Пожалуйста. Остановись. Ради меня, можешь?

Несмотря на охватившие ее ужас и чувство вины, Хейзел хотела сказать, что она-то ни в чем не виновата. Кашу заварил отец Грейси, а не она.

– Грейси, прости. Я не уверена, смогу ли.

Хейзел подписала договор с издательством. Да и люди уже знали все подробности. Она имела право написать о том, что произошло между ними. Разве нет? Уайт же послал свое идиотское письмо в газету.

– Пожалуйста? – еще раз попросила Грейси.

Вот же жопа, подумала Хейзел.

– Мне нужно это обдумать, – сказала она Грейси.

Хейзел сунула телефон в ящик с нижним бельем и заползла обратно в кровать, впервые за долгие месяцы позволив себе расплакаться, содрогаясь в долгих, громких и безобразных всхлипах.

В старшей школе Ривербурга наступил День горы – ежегодное мероприятие, которое проводилось в конце весны: уроки отменяли, а старшеклассников отправляли автобусами в Государственный парк Камден-Хиллз. Теоретически день обещал быть замечательным: всяко лучше, чем сидеть в школе и бездельничать, поскольку преподаватели Хейзел практически прекратили вести занятия после сдачи предварительных экзаменов на прошлой неделе. Идеальная погода, прекрасная обстановка, исцеляющая сила природы – все вот это. На практике же Хейзел пожалела, что не притворилась больной.

С самого переезда мама постоянно пыталась уговорить все семейство отправиться в поход на гору Батти, крутой подъем, в конце которого открывался очаровательный вид на побережье. Вульфа уговорить было категорически невозможно. Он не любил природу. Ненавидел выходить из дома. Летом было слишком жарко, осенью – ветрено, зима раздражала его снегами, весна – грязью. Может, он был прав? Хейзел давно не бегала, и тропа показалась ей на удивление сложной.

Чем дальше Хейзел шла вверх, тем сильнее раздражалась. Через пару дней после звонка Грейси в Record снова бомбануло: была опубликована еще одна совершенно безумная новость, от которой Хейзел вышла из себя чуть ли не буквально. Она навязчиво обдумывала прочитанное. Газета сообщила, что школа вновь приняла Уайта на работу в качестве «консультанта на полставки». Хотя Хейзел, будучи вполне сознательным человеком, понимала, какое количество всякого нелепого дерьма происходит по всей Америке, и кое-что уже произошло с ней лично в Ривербурге, сама мысль о том, что жители городка смыкают ряды, защищая Уайта, вызывала тошноту.

Это решение было принято тайком, жителям не оставили возможности для открытого обсуждения или внесения предложений. В ответ на требование разъяснений представители школьного совета заявили, что руководствовались «здравым смыслом» и сделали «прагматичный выбор». Уайта пригласили проконсультировать заместителя директора школы по поводу снижения баллов стандартизированных тестов и решения дисциплинарных проблем. Все это выглядело нелепо и абсурдно, отражая, как зеркало, все недостатки мира. Почему же никто в городе не возмутился этим решением?

Хейзел опять теряла время, переживая из-за Уайта, когда должна была радоваться. Не просто радоваться – скакать от счастья. Пребывать в экстазе. Ее самые смелые мечты сбылись. Она написала эссе для The Clip, и оно стало вирусным. Обрела литературного агента. На нее вышел Голливуд. О ней написал New Yorker и упомянула New York Times. Она в восемнадцать лет продала свою «книгу» и получила деньги по договору с издателями, достаточные, чтобы избежать студенческих долгов и, возможно, внести залог за небольшую квартиру-студию в Квинсе.

Но Хейзел не испытывала счастья. А если начистоту – чем больше невероятных вещей она достигала, тем более ничтожной ощущала себя.

И Хейзел понимала, что рассуждает совершенно нелепо. Что именно об этом она и мечтала. Она хотела стать знаменитой. Как и говорил Вульф. Правильно? Нет, вспомнила Хейзел. Она хотела стать писательницей. Разве это одно и то же? Должен ли писатель быть знаменитым, чтобы творить? Взять хотя бы Эмили Дикинсон. Большинство ее стихов ни разу не публиковались при жизни. «Публикация – продажа мыслей с молотка»[38], писала она однажды. Ха. И разве большинство писателей не обычные, неизвестные люди? (Разве Франц Кафка не работал страховым агентом?) Но, видимо, какая-то часть ее жаждала славы. Иначе зачем она вообще стала писать эссе? Ведь так?

Потому что Хейзел было чертовски важно чувствовать себя уникальной. Ей нужно было совершить нечто выдающееся. Значимое. Заслужить внимание публики. Исполнить несбывшиеся мечты родителей. Как будто семьи, дома и предстоящего престижного образования недостаточно. Ей нужны были свои пятнадцать минут славы. Она не могла просто записывать мысли в дневнике.

Теперь же внезапно оказалось, что она перегнула палку. Дело было не только в нежелании оказаться в центре внимания; она больше не могла выдерживать давление. Буквально: если она продолжит в том же духе, когда ежедневно, ежечасно, ежеминутно становится только хуже и хуже, ей настанет конец.

Может, у нее внутри однажды образовалась пустота, и весь прошлый год ее заполняли события, связанные с Уайтом. Может, она больше не хотела становиться писательницей, если для этого нужно было принести в жертву Грейси. Или потерять части собственной души.

Алекс и Мира шли впереди, держась за руки, что слегка расстроило Хейзел. Вероятно, Алекс изначально не испытывал к ней особых чувств или просто переключил внимание на другую. А Мира была лучшим выбором. Умная, спортивная и без драм.

– Эй, – окликнула ее Мира. Она подстригла волосы до подбородка, выглядела устрашающе стильно и готовилась поступать в Дартмут.

– Привет, – откликнулась Хейзел, перевязывая волосы.

– Моя мама сказала, что ты встречаешься с парнем из колледжа. Давайте как-нибудь соберемся все вместе.

Хейзел не общалась с Ноа уже пару недель. Несколько раз они виделись после катания на лыжах, потом он сдавал курсовые работы и экзамены, да и его интерес, видимо, ослабел. Однажды он прислал довольно досадное сообщение, в котором упомянул, что она «до сих пор» учится в школе. Этот факт биографии ей придется терпеть еще целый месяц. Впрочем, она сама должна была написать ему первой. Ведь после письма Уайта в газете она совсем не горела желанием вновь встречаться с Ноа.

– Да, конечно, может быть, – согласилась Хейзел.

– Что насчет новостей из твоего авторского турне? – спросил Алекс, стряхивая грязь, налипшую на старые кроссовки. Мира легонько ударила его кулаком в живот.

– Не будь козлом, Алекс.

– Извини.

– Нормально, – улыбнулась Хейзел. Никогда в жизни она не забудет этого момента.

Какой бы убедительной ни была Сейди, убеждая или успокаивая ее, Хейзел не могла отделаться от глубинного ощущения, что она слишком молода, чтобы писать мемуары. Сразу после аукциона она осторожно подняла этот вопрос с Сейди, которая подробно рассказала ей разницу между написанием собственно мемуаров (вроде книги Мишель Обамы или принца Гарри) и созданием отдельного повествования, воспоминаний о конкретном моменте времени. Сейди повторила слово mémoire дважды с французским акцентом и уверила Хейзел, что она вполне способна подготовить черновик за лето между выпуском из школы и началом учебы в колледже. Но Хейзел сомневалась. Она помнила, как наставник из литературного журнала «Школа будущего» говорил, что жанр мемуаров по природе своей граничит с самолюбованием, и что автору нужно выждать определенный промежуток времени между событием и его описанием в книге.

Сейди считала иначе. Она говорила, что Хейзел хороший писатель, что она представляет собой многих девушек, что книги – лучшие из них – способны менять мир, и что Хейзел стоит ухватиться за шанс стать автором, пока такая возможность имеется. Сейди добавила, что среди ее друзей из аспирантуры есть талантливые ребята, готовые отдать многое за собственный книжный контракт.

Сейди настаивала, что Хейзел заслуживает все вышеупомянутое.

Но это же смешно. Или как? Может, Сейди права? Может, Хейзел действительно заслужила? Никто не помогал ей писать эссе. Это она сама рвала задницу, доводя текст до совершенства на рождественских каникулах в комнате на чердаке.

– С Уайтом, конечно, полная хрень, – сказал Алекс. – Я насчет работы консультантом. Говно собачье.

– Согласна, – кивнула Хейзел.

– Ты не думала подать в суд или что-то вроде того? – поинтересовался Алекс.

Хейзел находилась в хорошей форме благодаря регулярным пробежкам, однако восхождение по каменистой тропинке превратилось в настоящую тренировку. Когда они добрались до горного ручья и какой-то парень сообщил, что впереди еще половина пути, Хейзел пришлось собраться. У нее уже мышцы горели.

Она задала себе вопрос: что бы сказала Максин Джой? Профессор Джой дала Хейзел адрес редактора The Clip, чтобы она смогла поделиться своей историей, а не заработать денег. Или же в издательском мире эти два аспекта неразделимы?

А вдруг Хейзел вовсе не заслужила контракта на книгу? До нее вдруг дошло, что она познакомилась с Максин Джой только потому, что ее отец преподавал в Колледже. Захотелось бы ей читать книги Джой, будь она дочерью других родителей? Конечно, сто процентов, она бы никогда не оказалась на мероприятии Колледжа. И вряд ли решилась бы встать и выступить. Хейзел выросла среди друзей отца, его коллег-преподавателей, и не испытывала никакого страха перед колледжами и профессорами. Они были обычными, как и ее отец, людьми, просто (вероятно?) на десять процентов умнее, они чуть дольше учились и усерднее работали, и, как часто подчеркивала ее мать, называли себя марксистами и революционерами и проводили июльские каникулы на Майорке и Сицилии, а август – на острове Файр-Айленд и в Катскиллсах.

Именно отец научил ее основам написания и редактирования текста. Мать регулярно читала ей вслух в детстве. Хейзел же не родилась с книгой в руках. Или с карандашом.

Без помощи отца ее точно бы не пригласили в капеллу и на фуршет после мероприятия. Возможно, она не знала бы, как грамотно составить взрослый электронный ответ Эмме, редактору The Clip, или Сейди. Благодаря матери она уверенно вела себя в Schwitzhaus, как будто давно привыкла к подобным местам.

Почему редакторы книг в Нью-Йорке готовы были – спешили! – предложить ей такую сумму денег? Довериться Хейзел? Инвестировать в нее? Задумайся, приказала себе Хейзел. Почему ее история достойна шестизначной суммы? Она знала ответ: потому что она – идеальная жертва. Молодая, белая, красивая. Потому что считается привлекательной. Убедительной.

Из-за той самой энергии, которая привлекла к ней внимание директора, заставила выбрать именно ее, заинтересовались и редакторы. И боссы издательств, возжелавшие заполучить ее.

Они почти добрались до вершины горы, и тут нога Хейзел соскользнула с камня. Она споткнулась и еле удержалась, чуть не рухнув лицом вперед. Ее схватила чья-то рука. Это была Эйприл. Хейзел избегала ее с тех пор, как Эйприл рассказала ей о сестре, Дакоте.

– Цела? – спросила Эйприл.

Оставшуюся часть пути они вместе шли к смотровой площадке, гигантской платформе, образованной массивными плитами. Хейзел расспрашивала Эйприл о планах поступления в колледж – потому что именно это обсуждали все выпускники весной (помимо разговоров о Хейзел и Уайте). Эйприл предложили полную стипендию в Боудине, но она сказала, что пока не готова покинуть Мэн или семью по каким-то запутанным и сложным личным причинам. Вместо этого они наконец поговорили о сестре Эйприл и женщинах, с которыми та недавно связалась благодаря Бекки Сингер и ее материалам.

Перед их глазами открылись панорамные виды раскинувшегося внизу живописного городка и залива Пенобскот, а вдали – океана и всего остального мира. Впервые за этот год Хейзел разговаривала – именно разговаривала – с кем-то из одноклассников, и делала это искренне, не ради собственного тщеславия или амбиций, а желая отстаивать справедливость.

Вместе Хейзел и Эйприл разработали план действий.

Когда Клэр и Гас добрались до медиацентра старшей школы Ривербурга, там было яблоку негде упасть. Придется стоять. Клэр жестом показала Гасу свободное пространство на ковре.

Неделей ранее Хейзел, Эйприл и ее сестра Дакота встретились с другой пострадавшей девушкой из Ривербурга, знакомой Дакоты, а также с женщиной по имени Аманда, приехавшей из Вермонта после долгих уговоров. Вместе они решили обсудить свои истории и выяснить, получится ли помешать переизбранию Ричарда Уайта в состав школьного совета. Смущенно собравшись в гостиной семейства Гринберг Блум, они потягивали кофе с молоком и строили планы. Позже Клэр принесла пиццу и слушала групповой созвон с Бекки Сингер: та подчеркивала важность их опыта независимо от того, насколько он был неприятным или давним. Бекки отметила, что рассказать об этом – важный шаг к переменам.

Несмотря на все пережитое, женщины оказались не готовы к той силе и уверенности, которую ощутили, встретившись лицом к лицу в тот выходной день. Хейзел, младшей участнице группы, досталось меньше всего, но зато мир знал о ней больше, чем об остальных. Клэр беспокоилась за нее. За каждую из них.

– Долгое время, – сказала Дакота, – я винила себя. Думала, все дело в какой-то глупости, типа купальника, который надела на сплав. То есть, я могла бы надеть гидрокостюм, и он наверняка все равно сделал бы свое дело. Но долгое время я убеждала себя в обратном.

Эйприл нежно обнимала сестру сзади, пока Аманда внимательно слушала и потихоньку играла с Пиклом, дергая туда-сюда его старую игрушку за веревочку.

– Он преподавал у меня три года подряд, – поделилась Аманда позже, после мороженого. – Школа у нас была крошечной, и он вел почти все уроки английского языка и обществознания. Мы стали сближаться, или… я не знаю, как это назвать. Сначала мы виделись после уроков, и это совсем не казалось странным. Он был примерно ровесником моего брата. Я не воспринимала его как взрослого мужчину, который пытался ко мне приставать. Как бы дико это ни звучало, но правда в том, что у нас было много общего.

Если бы обстоятельства сложились иначе, размышляла Клэр, Хейзел тоже могла бы попасть под влияние его болтовни. Не самого Уайта, а его лжи.

Заседание школьного совета в Ривербурге шло от общего к частному, и собравшиеся вынуждены были терпеливо ждать, пока председатель с тяжелым молотком объявлял решения. Формально в конце заседания предполагалось выделить время для вопросов и комментариев, но к тому моменту голосование уже могло состояться, включая решение утвердить Ричарда Уайта консультантом. Накануне заседания школьного совета Хейзел и Эйприл активно провели полевую агитационную кампанию. Или точнее, сетевую. Они связывались с теми, кто их поддерживал, и просили каждого прийти на заседание.

Клэр оглядела переполненный зал и не поверила своим глазам. Агитация Хейзел и Эйприл сработала. Создавалось впечатление, что собрался весь Ривербург. Родители, студенты, преподаватели. Президент Хилл. Раби Абрахам. Активисты студентов из Колледжа, включая членов воскресной литературной группы Гаса, среди которых была и Сэм. Репортер из Riverburg Record. Ноа. Все – кроме Ричарда Уайта, который, видимо, побоялся явиться лично.

Клэр никогда раньше не бывала на заседаниях школьного совета. Ни в Нью-Йорке, ни после переезда в Ривербург. Местная демократия напрягала ее. Все было однообразно и в то же время жутковато. Весь объем власти сосредоточился в руках тех, кто добровольно жертвовал своими вечерними буднями в пользу унылых заседаний. Это собрание тревожило ее гораздо больше, чем тот факт, что история ее дочери вышла в New York Times. Без защиты журналистов, редакторов и эмоционального разделения между письменным текстом и действительностью семья Гринберг Блум была выставлена на показ всему миру. Ситуация могла мгновенно стать откровенно дерьмовой. А Хейзел оказалась прямо посреди потенциального хаоса.

Полукруглый стол посреди зала предназначался членам совета. Присцилла Стюарт открыла собрание объяснением, почему решила пригласить Уайта на должность консультанта. Она подчеркнула, что он принес извинения. Напомнила о важности умения прощать и давать второй шанс. Сказала, что Уайт нужен школе. Нужен как профессионал, без какой-либо личной подоплеки. Он будет сотрудничать с администрацией и педагогами в качестве советника. Физически он будет находиться вне стен школы. И никогда не окажется наедине с детьми – а тем более с какими-либо девочками, особо уточнила Присцилла.

Собравшиеся зашептались. Несколько родителей резко подняли руки, стремясь высказаться. Стюарт стукнула молотком.

– Мы выслушаем ваши комментарии, когда подойдет очередь. Пожалуйста, обратите внимание на расписание собрания.

Собравшиеся женщины не получили официального права выступить. План состоял в том, чтобы каждая пострадавшая использовала отведенные три минуты в конце встречи, предусмотренные правилами. Однако сперва члены администрации и совета битый час обсуждали бюджетные расходы. Одобрит ли совет пятьсот долларов на новые щитки для женской команды по футболу? 6200 долларов на новую форму для футболистов? Ставку нового технического специалиста в размере 20,71 доллара в час?

Наконец председатель объявила, что слушателям предоставляется возможность прокомментировать выступление участников собрания. Но первым вышел Эд Миллер.

– Большинство из вас знает меня как мистера Миллера. Уже двадцать два года я преподаю английский в старшей школе и большую часть этого времени работаю бок о бок с Ричардом Уайтом. Несмотря на шумиху, вызванную семьями, устроенными на теплые местечки в Колледже, мое мнение о Ричарде не изменилось. Господа и дамы, Ричард Уайт, вопреки всему услышанному вами, прекрасный человек. Образцовый педагог. Именно благодаря ему половина преподавателей нашей школы еще не уволились. Откровенно говоря, я хотел бы видеть его директором снова. Но если это невозможно, то считаю назначение на должность консультанта разумным решением.

Вот же сраный городок, подумала Клэр. Недаром Миллер весь год относился к Хейзел пренебрежительно. Она видела, как Хейзел и Эйприл крепко сжимают ладони друг друга, потрясенные услышанным.

Однако какой-то мужчина в рабочих джинсах выкрикнул:

– Ну ты и урод, Миллер!

Другой парень, одетый в рабочую спецовку механика, кричал:

– Давайте послушаем девочек!

– Если вы не можете спокойно дождаться очереди, вам придется уйти. При необходимости вас проводит инспектор Чейз и сотрудники полиции, – пригрозила Стюарт, опять постучав молотком.

Начальник полиции Чейз стоял в стороне у стола, всем своим видом выражая некоторое недовольство ролью прислуги совета. У него тоже была дочь, и она училась в старшей школе Ривербурга.

Вульфу решительно не хотелось оставаться дома. Заседание школьного совета ему по плечу! Так что он рискнул ослушаться родителей, не стал выгуливать Пикла и отправился пешком за несколько кварталов к школе. Они что, забыли, что у него ЕСТЬ НОГИ?! Справедливости ради, пришлось признать, что за прошедший в штате Мэн год эти ноги атрофировались. Слишком много времени он просидел на диване, лениво почитывая «Атлант расправил плечи». Постепенно он начал понимать, что книга себя не оправдала. Философия Айн Рэнд могла завести далеко, но не настолько. Что бы Рэнд сказала о таком персонаже, как Дик Уайт? Сторонники анархо-капитализма не поддерживают концепцию возраста согласия. И книга никак не помогла бы Хейзел. Или другим женщинам. Плюс издание было реально тяжелым – руки уставали держать.

Тем не менее Вульф усвоил урок из романа: противостоять тираническому правительству – его право и обязанность. Вульф запыхался, вспотел, проголодался и страшно хотел пить, добравшись до школы через четверть часа. Шагая по улице, он составил план: занять трибуну и прочесть жителям города лекцию о рисках игнорирования педофилов и экстремистов. Где-то в глубине сознания он догадывался, что это может быть неуместно и что родителям с сестрой вряд ли понравится его выступление. Но он и так всю зиму молча отсиживался на диване, что ему основательно осточертело. Эти неотесанные провинциальные бюрократы-краболовы непременно должны выслушать его мнение. Хотят они того или нет.

Протискиваясь сквозь толпу взрослых, минуя родителей, он устремился к трибуне. «Отойдите», – буркнул он себе под нос, но так тихо, что никто не услышал. Добравшись до трибуны, он попытался подтянуть стул, чтобы возвыситься над кафедрой и быть видимым публике, но тут вмешалась раби Абрахам.

– Вульф, послушай. Можно поговорить с тобой минуту в коридоре? – спросила она.

Хотя Вульф кипел от гнева и разочарования, отказать раби он не мог – мало ли, вдруг Бог все-таки существует.

Вульф вышел в коридор, и его понесло. Он напустился на мужчин. Раби только слушала. Затем Вульф перешел к пространному обсуждению плана реконструкции центра Ривербурга. Проект обречен на провал. Кто захочет перевести бизнес в такой отсталый городок? «Мммм», – только и ответила раби. Потом оба некоторое время стояли молча.

– Закончил? – спросила раби.

Вульф кивнул.

– Ты же понимаешь, что тебе не нужно выступать на этом собрании? – уточнила раби Абрахам. – Оно касается только непосредственных жертв.

Вульф рассматривал липучки на кроссовках.

– Я знаю, – согласился он.

Вернувшись вместе с раби в зал и устроившись в кресле-мешке, Вульф весьма удивился. Всю зиму он чувствовал себя так, будто в Ривербурге нет ни единого человека, которого волновал бы он сам, его сестра, его семья, правосудие или демократия. Но, оглядевшись, он увидел свою учительницу мисс Полли, художественного руководителя драмтеатра и преподавателя литературы. Там находилась и президент Колледжа, о которой так часто рассказывал отец, и мамина новая знакомая, врач. Был сосед, живущий напротив и зарабатывающий стрижкой газонов. Пришел даже родственник других соседей, чей брат некогда был сенатором Соединенных Штатов.

Наступил черед женщин: они по очереди подходили к трибуне и рассказывали, как Уайт их развращал. Хейзел решила не выступать, считая, что уже и так достаточно сказала. Остальные же впервые публично делились пережитым.

– Сложнее всего, – начала Аманда, – осознавать, что во многом Ричард Уайт обращался со мной просто замечательно. Он заботился о моей судьбе, когда она больше никого не волновала. Я знаю, это клише – говорить, что он заставил меня почувствовать себя особенной, но именно так оно и было. Только позднее, став старше, я поняла, что его поступки были неправильными.

Дакота встала, заметно дрожа, но стараясь держаться. Она училась на медсестру в Университете Мэна. Эйприл по секрету поделилась, что Дакота борется с депрессией. Девушка долго колебалась, но в последнюю минуту решила выступить.

– Он сказал, что я не закончу школу, если не пересплю с ним. И меня буквально заклинило. И… в процессе, и надолго после. Когда это произошло, он угрожал выдать меня родителям, если я кому-то разболтаю. Мне до сих пор снятся кошмары, – призналась Дакота. – Каждую ночь.

Помещение погрузилось в абсолютную тишину. Хейзел вспомнила часовню и Максин Джой. Такое затишье наступает редко – только когда приходит коллективное осознание происходящего.

Когда выступающие закончили, Присцилла Стюарт попыталась закрыть заседание, но горожане воспротивились. Они выстроились в длинную очередь вокруг трибуны, поддерживая пострадавших и возражая против возвращения Уайта.

Примерно через сорок пять минут Стюарт объявила: «Довольно». Заседание не могло длиться бесконечно.

Майкл Франко, представитель района, где жили Блумы, предложил проголосовать за расторжение нового контракта Уайта на должность консультанта. Предложение поддержали. Всего одним голосованием Уайт лишился места – решение было принято большинством голосов, пять против двух, Присцилла воздержалась. Единогласного решения не вышло, но иногда победа над силами зла, пусть и не окончательная, становится лучшим из возможных исходов.

Гас плавился от жары в мантии и шапочке. Воздух раскалился до тридцати с лишним градусов, и в этот день в Колледже шло вручение дипломов. А сильнее солнца раскалилась электронная почта, уведомления из которой бесконечно мелькали на экране его телефона, прожигая карман брюк. Ближневосточный филиал университета Нью-Йорка, находящийся в Абу-Даби, связался с ним неделей ранее настолько дипломатично и деликатно, что Гас даже не сразу понял, что ему прислали приглашение на работу. С тех пор он и декан отделения искусств и гуманитарных наук Шейла Надар вели изящную переписку, постепенно углубляясь в обсуждение деталей.

Такое внимание польстило ему. Хотя настроение в кампусе сменилось, а его собственной карьере никакая отмена вроде бы больше не угрожала, Гас не мог устоять перед перспективой начать все заново, перебравшись на другую сторону планеты. Он прибыл в библиотеку, чтобы облачиться в мантию, ровно в девять утра. Сообщение пришло на почту через считанные минуты. Теперь уже – официальное. Шейла приглашала его приехать на согласование – академический эквивалент собеседования. Они оплатят перелет из Бостона в Дубай первым классом. В Абу-Даби он сам все осмотрит и оценит, встретится со студентами и возможными будущими коллегами, представит доклад о последних исследованиях. Посмотрит британскую частную школу, оплачиваемую университетом для детей сотрудников. Ознакомится с жилым комплексом на территории кампуса, где они будут жить бесплатно.

Профессор Надар предпочла бы, чтобы Гас приехал в ближайшие дни, в течение короткого летнего семестра, длившегося четыре недели с конца мая до конца июня. Затем она и прочие коллеги уедут отдыхать в прохладные регионы вплоть до возобновления занятий в августе.

Перспектива занять позицию в Нью-Йоркском университете в Абу-Даби была захватывающей, почти сумасшедшей, если правильно ее оценить. Бесплатное жилье. Частная школа для ребенка, бесплатное образование. Возможность увидеть мир, погасить долги и накопить на пенсию. Ежегодные рейсы домой всей семьей. Вульф смог бы выучить арабский язык!

За этим должно было последовать возвращение в собственно Университет Нью-Йорка, как надеялся Гас. Это станет его козырным условием, когда Надар сделает официальное предложение. Он согласился бы проработать пять лет в пустыне в обмен на последующий перевод назад в Нью-Йорк вместе со всеми теми преимуществами, о которых Клэр постоянно напоминала ему с тех пор, как узнала, что беременна Хейзел. Жилье от Нью-Йоркского университета, льготы от Нью-Йоркского университета. Пускай путь в Манхэттен через Абу-Даби покажется обходным маршрутом, но он пойдет по нему, если потребуется. А это явно требовалось.

Гас не поделился новостью с Клэр. Сперва рассказывать было нечего. Затем он не захотел отвлекать внимание от приближающегося выпуска Хейзел. Когда же переписка с деканом перешла на серьезный уровень, он почувствовал нарастающую панику, словно обманывал жену. И предавал Колледж.

Он знал, что Клэр обязательно сосредоточится на минусах. Жаркий климат и сорокаградусная жара, дефицит свежих овощей, запрет носить короткие юбки и шорты. Необходимость контрабандой провозить менору и свечи для шаббата. Они, конечно, не были особо религиозной семьей, но все эти вещи у них имелись. Гас понимал, что жена выразит очевидное сомнение. Зачем филиалу Нью-Йоркского университета в Абу-Даби специалист по американской культуре? И зачем специалисту по американской культуре преподавать в филиале Нью-Йоркского университета в Абу-Даби?

Погруженный в мечту о новой жизни на Ближнем Востоке и параллельно жалеющий себя за то, что супруга не поддерживает его пустынные амбиции, Гас вдруг почувствовал, что его настойчиво похлопывают по руке и что-то говорят прямо в ухо. Люди смотрели на него, аплодировали, указывали пальцами. Что он пропустил? Гас повернулся и обратил внимание на стоящую на сцене Николь Хилл.

– Позвольте еще раз пригласить профессора Блума подняться. Прошу вас подойти на сцену, профессор Гас Блум. Вы награждены премией Стивена Кинга за успехи в преподавании.

Наверняка произошла ошибка. Награда за успехи в преподавании? В первый же год работы? Гас никогда не получал никаких наград! Преподавание было лишь побочной обязанностью статуса. Писательство – вот что действительно волновало его. Пока не начался скандал с Косби, он почти не уделял внимания разработке учебных планов. Много лет каждый его семинар на три четверти представлял собой чистую импровизацию, вопросы для обсуждения придумывались на ходу. Но с тех пор, как он стал прилагать усилия – навязчиво упорные, кстати, – студенты, похоже, оценили его новообретенную вовлеченность.

Сидящий рядом коллега ободряющим жестом подтолкнул Гаса в спину. Сопровождаемый доброжелательными взглядами окружающих, он поднялся на сцену.

Николь ждала. Выпускники и родители в зале одобрительно хлопали. Хилл торжественно вручила Гасу наградную табличку и произнесла поздравление, которое он не разобрал из-за шума толпы.

Возможно, это был переломный момент. Горная вершина. Не Эверест, к которому он стремился долгие годы, но все же пик. Преподаватель – благородная профессия. Почему же он упустил это из виду? Ему хватало знаний, которые стоило бы передать другим, он умел задавать важные исследовательские направления. Вокруг были юные умы, желающие – даже жаждущие! – слышать и учиться. Это все представляло значительную ценность, не так ли? Ее не могло не быть, даже если его однокашники из аспирантуры не могли ее разглядеть. Потрясенный рукопожатием президента Хилл, Гас вдруг вообразил себе ближайшие годы своей жизни.

Он останется здесь. Он продолжит преподавать с удвоенным рвением. Если даже в этом году они посчитали его хорошим преподавателем, то пусть подождут следующего и последующего годов. Он станет любимым профессором, гордостью кампуса. Им придется похоронить его на этом холме.

Он продолжит писать, но возьмет субботы для отдыха. Его наследие будет заключаться в любви учеников и, что важнее, собственных детей. Он и его жена сумеют сохранить брак и остаться счастливыми.

А филиалу в Абу-Даби придется поискать кого-нибудь другого.

Во время праздничного обеда после церемонии к нему подошла с тарелкой, полной морепродуктов и картофельных чипсов, одна из выпускниц. Гас узнал Саманту.

– Профессор Блум? – обратилась она. – Можно с вами сфотографироваться?

Несмотря на то, что Гас виделся с Сэм на собраниях литературной группы по воскресеньям и она повторно записалась на его курс в весеннем семестре, он все равно ее побаивался. Его пугало ее влияние. Но он уважал ее способности. Она была сильной студенткой. Гас полагал, что она из богатой семьи и прошла подготовку к колледжу где-нибудь в Андовере, Шоэте, Тринити или Чапине. Оказалось, что она училась в публичной школе в Олбани, штат Нью-Йорк, а Колледж предоставил ей полную стипендию. Это напомнило Гасу его собственную историю.

– Поздравляю, – сказал Гас. – Каково это, закончить учебу?

– Вроде хорошо, спасибо. Немного грустно, что ли? Хочу сказать, что вне этого скандала с Косби вы отличный преподаватель. Очень хороший. Вы прямо изменили мою жизнь.

– Правда? – удивился Гас.

– Да. Я понятия не имела, чем хочу заниматься дальше, пока не посетила ваш курс. Думаю подать заявление в магистратуру осенью. Раньше я не осознавала, насколько поп-культура способствует формированию господствующего положения. Я благодарна, что вы заставили нас почитать Грамши[39].

– Без него никак, – согласился Гас, а сам подумал: да!

Понятно? Понятно? Интеллект имеет значение. Возможно, Сэм продолжит учиться, получит докторскую степень, станет преподавателем, активистом-исследователем. И однажды, десятилетия спустя, другой молодой человек последует по ее стопам. Благодаря Гасу. У него появятся научные последователи, родившиеся намного позже его смерти.

– Сообщите, если понадобится помощь. Оставайтесь на связи. Я серьезно. Я готов поддерживать вас.

– Дадите рекомендательное письмо? – спросила Сэм. – И, может, глянете летом мое вступительное сочинение?

– Запросто, – подтвердил Гас. Надо отдать должное девушке, которая сперва надрала ему зад, а теперь просила рекомендации. Ну, она их заслужила. И он тоже. С этими мыслями он закончил трапезу и отправился за добавкой.

Последний учебный день перед летними каникулами. Учительница словесности Вульфа объявляла «звезд» класса в этом году. Звезды восьмого класса попадали в ежегодник, а в шестом их выбирали просто по приколу. Но ожидания и волнения учеников от этого не уменьшались – особенно в случае Вульфа.

Звезды определялись голосованием учащихся, и Вульф готовился к унижению. Демократия все скажет сама за себя. Наверняка он не получит никаких голосов, кроме единственного, который позволил себе отдать за самого себя в категории, на которую вроде как мог претендовать. Сегодня утром окончательно подтвердится, что он одиночка и лузер, обреченный на вечное забвение.

Миссис Гилберт называла имена победителей. Вульф не выиграл в номинации на лучшую прическу (хотя в тайне надеялся, что теоретически мог бы – с такими-то кудрями). Он также не удостоился звания «самый общительный». Очевидно. Или «мастер флирта». Ясен пень. (Только в Ривербурге сохранилось такое звание – и это после инцидента с Хейзел!) Не выиграл титулы «самый стильный» или «потенциальный президент» (плак-плак). Даже номинация «главный весельчак класса» обошла его стороной. Он был никем, нулем. Невидимкой. Лучше бы он вообще не ходил в эту школу. Когда миссис Гилберт подошла к последней и самой крутой награде – «будущая знаменитость», – Вульф окончательно скис.

– Вульф! – провозгласила она. Это не укладывалось в голове. Его же никто не любил.

Какого же?..

Первое, что нахлынуло на Вульфа, – это облегчение. Он достиг признания. Дети – не взрослые, которых куда легче очаровать, – именно дети выбрали его. Возможно, у него нет миллиона (или вообще хоть какого-то количества) друзей, но одноклассники заметили в нем что-то особенное. Некую искру. Они запомнили его имя и написали его.

Вульф не мог дождаться возвращения домой, чтобы рассказать маме, папе и сестре. Но больше всего он хотел поделиться с Грейси. Он скучал по ней. Она была настоящим другом. Таким, который мгновенно ответит на сообщение, а если вдруг не ответит, значит, у нее просто отобрали телефон. Который придержит тебе место за обеденным столом в первый день в новой школе. Который даст тебе помолчать, когда ты испытываешь дискомфорт, и не осудит за это. Другом, который сам выделяется из толпы, но не требует этого от тебя и не извиняется за это. От одной мысли о ней он был готов расплакаться.

Возвращение Грейси в Ривербург значило бы больше, чем любые звездные звания шестого класса. Мама говорила, что достаточно иметь одного настоящего друга, и это казалось глупым, как будто так мог рассуждать только человек, у которого друг всего один и имеется. Но, возможно, это правда? Хотя сохранять дружбу без личных встреч было непросто. А Вульф не видел Грейси месяцами, с тех пор как она переехала.

Ривербург был отвратительным местом, но родители не собирались менять место жительства. Ничего, он потерпит. Осталось всего шесть лет. Затем он сможет поступить в большой вуз в большом городе. До тех пор он перестанет пытаться стать, как все, и осмелится быть самим собой.

Настало утро выпускного, а Хейзел так и не определилась относительно книги. Контракт с издательством Now Books все еще лежал неподписанным. Ей надо было переговорить с Сейди. Взятые напрокат шапочка и мантия висели на двери спальни в пластиковом портпледе. В шкафчике на чердаке ждало белое кружевное платье от BuiltGood, купленное матерью. Хейзел посмотрела на часы. Остался час до выхода. Если она откажется от душа, мытья головы и нанесения на ногти серого лака, то успеет.

Родители настояли устроить целый праздник по случаю окончания школы. Они заказали доставку бейглов, лосося, соленых огурчиков и рогаликов из нью-йоркского магазина Russ & Daughters, что казалось абсурдным ввиду огромных расходов на транспортировку и того факта, что лосось все равно был выловлен здесь, в Мэне.

– Хейзел! – позвала мать снизу лестницы. Ей что, никто не сказал, что можно просто отправить сообщение? – Через сорок минут выезжаем.

Осознавая происходящее, Хейзел поняла, что скоро исчезнут напоминания о времени, домашние ужины в период учебных будней, если только она сама их не приготовит, корзины для белья, куда можно бросать грязную одежду, надеясь, что мать смилуется и постирает, и выгладит вещи. Или будет тюкать ее самостоятельно загрузить стирку. Вот и все. Детство кончилось. Пришло время брать ответственность за собственные решения.

Хейзел села на кровать, положив телефон на колени, вставила наушники и позвонила.

– Сейди, это Хейзел, – сказала она.

– Знаю! – воскликнула Сейди. – Поздравляю с окончанием учебы!

– О да. Извините, – ответила Хейзел. – В общем, я не знаю…

– Что ты не знаешь?

Хейзел молчала.

– Ты не знаешь – чего именно, дорогая?

– Как быть с книгой. Не знаю, справлюсь ли я. Не уверена, что я этого все еще хочу.

– Это разные вещи, – заметила Сейди. – Любой писатель порой сомневается, способен ли он написать книгу. Но угадай, что я знаю наверняка? Ты сможешь это сделать. Вопрос в том, есть ли у тебя желание.

– Не знаю, хочу ли я начинать карьеру писателя именно таким образом, – сказала Хейзел. – Писать о нем… А хотя, – продолжила она, – я знаю. Нет, не хочу.

Сейди как-то непривычно замолчала, и пауза затянулась.

– Вы меня теперь возненавидите? – тихо спросила Хейзел. – В смысле, вы угрохали кучу сил впустую. И ваши пятнадцать процентов гонорара… Вы кому-то постоянно писали, звонили. Я тупо потратила ваше время. Наверное, вы вообще жалеете, что мы познакомились.

Прошло еще мгновение, прежде чем Сейди ответила, и ее голос прозвучал заметно подавленно. Тон был понимающий, но все же подавленный.

– Хейзел, не говори так, пожалуйста. Меня не беспокоит потеря денег. Книг в мире предостаточно. А вот ты – всего одна.

Хейзел не осознавала, насколько сильно старалась угодить Сейди.

– Но это мой единственный шанс. Помните, что вы мне сказали? Такое бывает раз в жизни.

– Прямо так и сказала? Черт, это я зря. Всегда найдется другой шанс. Иногда просто не сразу его замечаешь.

Облегчение нахлынуло на Хейзел волной.

– Если сейчас не подходящий момент, значит, так тому и быть. Последнее, чего я хочу, – это вынуждать тебя делать то, к чему ты не готова. Однажды мы вместе выпустим с тобой книгу. Поверь мне. Не важно, когда это случится. Было бы желание. Найди меня, когда я выйду на пенсию и усядусь в кресло-качалку, и я тут же вернусь к работе. Ты уже сказала родителям?

– Нет, только вам пока. Думаю, им будет все равно. Ну, кроме вопроса денег. Для оплаты колледжа. Хотя нет, наверное, не все равно.

– Я могу поговорить с ними после тебя. Хочешь?

– А вас не затруднит?

– Ни в коем случае. А теперь иди получай аттестат, рассказывай все родителям и перезвони, когда освободишься.

Торжественная церемония проходила утром на бейсбольном поле Колледжа. Родители Хейзел и Вульфа устроились на трибунах. Рядом с отцом сидел Ноа. К удивлению Хейзел, пришла даже президент Хилл. Новый директор, бывшая учительница хора, выступала с речью о попытке создать атмосферу эмпатии в школе Ривербург. Надпись «Доброта порождает доброту» украшала главную арку здания с тех пор, как она приступила к исполнению обязанностей. Перемены даются нелегко, пояснила директор.

Одноклассники Хейзел истекали сентиментальностью и потом в расставленных на траве складных металлических стульях. Оркестр школы исполнил довольно громкую версию темы Тронного зала из «Звездных войн». Хейзел украдкой поглядывала на Ноа. Между ними сохранялась неясность. В конце весны они могли то видеться каждые два-три дня, то не обменяться за неделю ни единым сообщением. Они не обсуждали отношения. Глубокой привязанности между ними не было, и ее это устраивало. Хейзел не хотела обзаводиться бойфрендом перед переездом в Вассар. И Ноа вроде бы тоже не тяготел к отношениям на расстоянии. Да, при мысли о нем у нее все горело, это правда. Но она надеялась, что и другие смогут вызвать похожие ощущения.

– У меня есть объявление, – сказала Хейзел в машине по дороге домой, снимая мантию и сминая ее в комок.

– Что за объявление, милая? – спросила мама.

– Я не собираюсь писать книгу, – заявила Хейзел.

– Что? – вскрикнула Клэр.

– Ты разве не подписала контракт? – спросил Вульф, отпуская руку сестры. – Писать придется. Иначе ты попала. И можешь сесть в тюрьму.

– Хейзел не сядет в тюрьму, – сказал Гас. – За отказ подписать договор на книгу никого не сажают.

– Разумеется, – добавила Клэр. – Но я все равно не понимаю. Почему ты больше не хочешь писать книгу?

– Я не говорю, что вообще никогда не буду этого делать. Возможно, однажды напишу роман. Я не знаю! – воскликнула Хейзел. Может, она поступит в школу библиотекарей. Или станет журналистом, как Бекки Сингер. – Мне просто кажется… что я слишком молода. Это все еще не кончилось, понимаете? И я не хочу, чтобы меня определяло одно событие. И Уайт. Мне кажется, я многое еще могу сказать, но пока не знаю, как выразить.

– Но ты же хотела написать именно эту книгу, – заметила Клэр.

– У тебя будут большие неприятности, – добавил Вульф.

– Так я ведь еще не обналичила чек. Никто не может заставить меня писать книгу, правда, пап?

– Конечно нет, – ответил Гас. – Смело скажи этим ублюдкам «нет».

– Они не ублюдки, папочка, – заявил Вульф. – Они капиталисты.

Клэр расслабила и опустила плечи и вытянула ноги, растекаясь в пассажирском кресле. Хейзел через многое прошла за этот год. Клэр не знала, пожалеет ли дочь о своем решении впоследствии. Если бы выбор зависел от нее, она забрала бы деньги и смоталась. Но, возможно, ее дочь лучше, чем она сама. И мудрее. Что бы Хейзел ни выбрала, с ней все будет в порядке.

Окна дома поразили Хейзел. Они были повсюду – на фронтонах, на широкой веранде – и следили за заливом Мэн.

Мыс Элизабет находился в полутора часах езды от Ривербурга, и пока Хейзел с Вульфом ехали по Трассе 100 (да, Хейзел все-таки получила права), они не представляли, что их ждет. Тем более не ожидали увидеть такое.

Получается, Грейси из богатой семьи?

– Ух ты, – только и смог сказать Вульф, которому обычно слов было не занимать. Выходить из машины он не спешил.

– Да уж, – отозвалась Хейзел, заглушая двигатель. – Ты знал?

– Что именно? – спросил Вульф, сгребая свои вещи. Подумаешь, Грейси живет на берегу океана.

– Что дом Грейси выглядит так.

– Я бы лучше жил за мусорным баком, но в Нью-Йорке, – бросил Вульф. – Плюс глобальное потепление. Дом затопит через десять лет.

– Ясно-понятно. Вульфи в своем репертуаре, – сказала Хейзел.

Грейси спустилась с крыльца, махнув рукой и робко улыбнувшись. Она была босиком, в джинсовых шортах и со своими фирменными косичками. Позади нее развевался на ветру потрепанный американский флаг.

– Привет, – сказал Вульф.

– Красота неописуемая, – прокомментировала Хейзел. – Получается, ты фактически живешь в океане.

– Как русалка, – добавил Вульф, едва подпустив в голос иронии.

Это был не тот грустный финал истории Грейси, который представляла себе Хейзел (и чувствовала постоянную вину за это). Причем дело было не в доме и не в пейзаже. Город, как выяснила Хейзел, располагался всего в десяти милях от Портленда. А согласно исследованиям Вульфа, район Кейп-Элизабет занимал третье место в штате по качеству школьных округов. Дело было в самой Грейси. Похоже, ей неплохо?

– Привет, ребята, – произнесла женщина в льняной футболке и штанах на шнурке. В руках она держала поднос с тремя стаканами лимонада и вазочкой картофельных чипсов. – Добро пожаловать. Это дом моей мамы, но ее сейчас нет. Поставлю все здесь, на террасе. Входите.

Мать Грейси. Хейзел старательно готовилась к встрече с ней. Она поднялась на крыльцо вслед за Грейси и Вульфом.

– Я Агата, – представилась женщина, протянув Хейзел руку, словно предлагая начать все с нуля. Рука была сухой и холодной.

– Здравствуйте, – поздоровалась Хейзел.

А что еще она могла сказать? Приятно познакомиться, простите, что разрушила вашу семейную жизнь, спасибо за чипсы?

Вульф и Грейси расположились на диване; Грейси достала колоду игральных карт. Она покрасила волосы в розовый цвет. Хейзел гадала, стойкое это окрашивание или просто тонирование, которое смоется за пару раз. Вульф убеждал подругу, что лучше сыграть партию в шахматы.

– Мне нужно кое-что доделать в доме, – сказала Агата, стараясь особо не смотреть Хейзел в глаза. – Вам нужен пароль от вай-фая? Или хотите поплавать?

– Не беспокойтесь, – ответила Хейзел, указывая на сумку. – Я прихватила с собой книгу.

– Вспомнила. Я хочу кое-что тебе отдать, – сказала Агата. – Передай это маме, пожалуйста. Минутку… – Она зашла в дом и вернулась с запечатанным конвертом. – Я могла бы написать по электронной почте, – объяснила она. – Но мне показалось, что так будет лучше. Я обязана принести извинения вашей маме. И тебе тоже.

Хейзел опустила взгляд на свои потертые пластмассовые биркенштоки и поняла, что это те же самые сандалии, в которых она пошла в школу в первый учебный день.

– Нет… – начала Хейзел. Она хотела сказать, что Агате не за что извиняться перед ее семьей. Это семейство Блум должно приносить извинения Грейси и Агате. Хотя и это не было правильным утверждением. Возможно, никто из них не совершил ничего плохого. Во всем был виноват только Ричард Уайт.

Вечером, когда солнце опускалось за задний двор, Клэр прочитала письмо Агаты за кухонным столом. Агата написала нечто вроде признания в равнодушии. Не то чтобы она знала обо всем. Она правда не знала. Даже когда они с Уайтом покинули Вермонт и отправились в Мэн. Они планировали переезд не один год. Просто теперь она увидела, как игнорировала знаки и не слушала интуицию. Она совершила ошибку, которую обещала никогда больше не повторять. Агата хотела, чтобы Клэр знала: она не испытывает ненависти и ни в чем не винит семью Блум. Она была благодарна, что избавилась от Уайта. Благодарна, что, по крайней мере, он больше никогда не будет работать в школе. Грейси тоже постепенно оправлялась. С ней все будет в порядке. Что же касается самой Агаты – она пытается построить свою жизнь заново, исцелиться и помочь восстановиться дочери. Наслаждаться жизнью в доме своего детства, где обитают три поколения женщин и нет никаких мужчин. Ей становилось легче.

Клэр тоже нуждалась в новом старте. Год ее безделья подходил к концу. Она твердо намеревалась разобраться в своей жизни. В этот раз – по-настоящему.

– Боже мой, вы только посмотрите! – громко воскликнула Рамона из окна автомобиля, еще не успев выйти из внедорожника Гаса.

– Добро пожаловать в мой жалкий домишко, – пошутила Клэр.

– Чтоб меня черти драли. Он же огромный!

Было двадцать первое июня, летнее равноденствие. Учебный год закончился. Июнь в Мэне был поистине райской порой. Голубая чистота рассветов перетекала в теплые послеобеденные часы, свет проникал через окна мастерской Клэр, птицы пели, Пикл наслаждался жизнью, мотаясь по саду, копая ямы и гоняя белок. Лето приносило надежду, вознаграждение за долгий зимний марафон.

И вот теперь приехали Рамона и Луна. Гас, мечтающий о приличной стрижке и чашечке хорошего кофе, подобрал их в Портленде. От их присутствия Клэр чуть ли не на ушах стояла. Утром она прибралась в доме, постирала дополнительные полотенца и простыни, превратив закрытую веранду (которая должна была стать игровой комнатой Вульфа, но так и осталась неиспользованной) в гостевую спальню. Нарвала диких цветов из сада и поставила их рядом с двумя раскладушками, найденными в магазине Habitat, и положила рядом любимую книжку Рамоны, «Семейное счастье» Лорри Колвин.

Клэр звала детей из дома и приветственно махала обеими руками.

Рамона выбралась с переднего пассажирского сиденья. У нее была свежая стрижка до плеч с микроскопической челочкой, красный чемодан на колесиках, красная помада ему в тон и ногти оттенка зеленого кактуса, а нарядилась она в мексиканский вышитый сарафан, который в итоге подарит Клэр еще до конца недели.

– Неужели ты действительно приехала! – сказала Клэр, обнимая ее.

– А куда я денусь?

Когда Луна появилась из машины, прячась за черными волосами и густо подведенными глазами, Клэр подтолкнула Хейзел в ее направлении. Девушки не видели друг друга с февраля, и Клэр догадывалась, что их отношения немного охладели.

Девчонки неуверенно обнялись и пошли в мансарду.

Давным-давно Клэр и Рамона договорились, что, если одна из них умрет, а Гас и Кристиан тоже скончаются, вторая позаботится о детях. Как крестные матери, но с учетом перспективы смерти. В испанском языке есть слово, которое это описывает, сказала Рамона, когда они составляли завещания. Compadres. Comadres. Со-родители.

– Это откуда? – спросила Клэр, касаясь ткани платья Рамоны.

– Из маленького сувенирного магазинчика около дома моего папы в Сан-Диего. – Рамона прекрасно улавливала зависть Клэр к ее гардеробу. – Не беспокойся. Я тебе подарочков привезла. Ко дню рождения. Нашла потрясающие белые рабочие брюки в хозяйственном магазине. Двадцать баксов. Можем их даже покрасить, если захочешь. И довязала тебе шляпу.

Рамоне нравилось дарить подарки; Клэр обожала их получать. В этом смысле они идеально дополняли друг друга.

Вечером Гас приготовил тофу с обжаренными овощами с фермерского рынка. Ужинали они в задней гостиной за накрытым лаймово-зеленой клетчатой скатертью столом. Клэр принесла из сада свежие цветы. После десерта дети ушли смотреть фильм в семейный кинозал, а Клэр и Рамона первые за несколько месяцев покурили на заднем дворе, беседуя и наблюдая, как свет меняется от розового к синему, а затем наступает темнота.

Следующим утром они собрались за кухонным столом за чашечкой кофе. В поисках ножниц Рамона обнаружила в кухонном ящике две мезузы[40] и предложила повесить их на дверные косяки главного входа и боковой двери.

– Ты действительно видишь в этом смысл?

– Почему бы и нет? – сказала Рамона. И Клэр поняла, что, возможно, она права.

– Чем займемся сегодня? – спросила Клэр. – Поедем на пляж? Нам машиной час двадцать до Рокленда. Или полтора часа до Ист-Блю-Хилл, но оно того стоит.

– Давай никуда не поедем. Мне лень. Тем более, здесь так симпатично.

«Да неужели?» – усомнилась Клэр.

– Хорошо. Говорят, в музее Колледжа прекрасная постоянная экспозиция.

– Вот и замечательно. И надеюсь, мы сможем пройтись по магазинам? Я правда слышала, что в Мэне шикарные винтажные лавки.

– Может быть, на побережье, – сказала Клэр, криво улыбаясь. – Но не в Ривербурге.

– Я хочу посетить то самое место, о котором мне рассказывали, – сказала Рамона, доставая телефон. – Это в полумиле отсюда, и мне сменщица сказала, что поставщикам это место очень нравится. Так что я пойду хоть с тобой, хоть без тебя. Они открываются в одиннадцать.

– Это обязательно?

– Позови свою новую знакомую. Она же художница? Познакомь меня со своей провинциальной подругой.

И Клэр повиновалась. А Полли, вечно занятая в учебное время, сказала, что встретит их прямо там, на месте.

Магазин винтажной одежды находился в центре города, в десяти минутах ходьбы от дома семейства Гринберг Блум – напротив ресторана ливанской кухни и рядом с закрытой пекарней. Клэр хотела привести и девочек, но Луна предпочитала торговые центры, так что их высадили по пути.

Под пристальным взглядом владелицы магазина, пожилой женщины с имиджем панк-рокерши времен «новой волны» восьмидесятых, Рамона и Клэр тщательно и с нарастающим энтузиазмом проинспектировали аккуратно разложенные штабеля джинсов, хлопковых футболок, свитеров и толстовок, юбок и платьев, повседневной и нарядной одежды. Пробрались через груды сумок и обуви. Осмотрели мужской отдел, полный шерстяных брюк и рабочих комплектов из вощеного полотна. Для Рамоны шопинг был искусством, столь же неотделимым от ее натуры, сколь гончарное дело. Да и для Клэр тоже.

– Поверить не могу, что я не знала об этом месте, – сказала Клэр, мысленно проклиная себя за то, что профукала целый год рядом с такой сокровищницей.

Для Клэр они нашли: настоящие матросские штаны из шерсти с резинкой на спине (на которых даже значилось имя моряка, их носившего); широкие джинсы от Кельвина Кляйна из коллекции восьмидесятых с высокой талией и защипами, которые вполне легко было спутать с современными моделями стоимостью в четыреста долларов; ирландскую безрукавку ручной вязки, которую Клэр собиралась носить каждый день следующей зимой; джинсовые шорты от Carhartt и длинный коричневый комбинезон, а также цельнокроенную майку с надписью «Цветы Мэна» и пару старинных хлопковых юбок L.L. Bean.

Для Рамоны удалось добыть: укороченную куртку вечернего стиля с широкими плечами, украшенную кристаллами и пайетками; красные ковбойские сапоги; две беленых джинсовых юбки-миди, выглядящие как старшие родственницы тех дорогих моделей, которые она мечтала купить месяцами; корсетный топ и к нему – огромный черный пиджак фрачного типа, а также мужскую джинсовую куртку с вышитым на спине лосем.

Пока Клэр готовилась оплатить покупки, а Рамона отправилась в примерочную еще раз кое-что прикинуть, над дверью звякнул колокольчик. Пришла Полли.

Она тепло обняла Клэр и окинула магазин взглядом. Быстро пройдя секцию женской одежды, Полли сняла с вешалок и бросила на кресло несколько потенциально удачных нарядов. Не дожидаясь, когда освободится примерочная, она сняла трикотажное платье и начала мерить вещи поверх спортивных легинсов и топа.

Клэр и Полли устраивали совместные пешие вылазки всю прошлую осень, затем зимой ходили на лыжах и снегоступах, а весной гуляли. Они говорили о детях, браке, творческих мечтах и разочарованиях. Сплетничали о Ривербурге. Разговаривали о Хейзел.

– Ей понравится в колледже. Я когда-то чуть не отказалась от поступления вообще, – однажды призналась ей Полли. – Но у меня были хорошие оценки, и учителя просто дожали, что называется. Я отправила заявление в университет Нью-Гемпшира за день до дедлайна.

Когда Полли была занята семьей и работой и неделями не могла выбраться на прогулку, Клэр скучала по ней. Очень сильно. Это удивляло ее. Иногда Клэр не верилось, что она настолько могла сблизиться с простой любительницей софтбола из глубинки Нью-Гемпшира.

Рамона представилась, пока Полли натягивала очередной балахон. В отличие от Клэр, обе они были высокими и гибкими и даже носили похожие прически.

– Тут просто бомбический шмот, – сказала Клэр. – Почему ты мне не рассказала об этом месте?

– Честно? – Полли продемонстрировала серебристые клоги. – Сомневалась, что оно может конкурировать с барахолками Нью-Йорка.

– Ты шутишь? – удивилась Клэр. – Оно в миллион раз лучше.

– И в миллион раз дешевле, – добавила Рамона, складывая покупки на прилавок.

– Мы продаемся, – объявила Глория, владелица магазина, пробивая товары Рамоны.

– Ой нет! – воскликнула Рамона. – Почему?

– Больше не получается зарабатывать. Прибыли нет. Нужно создавать аккаунты в соцсетях или бог знает где, нарабатывать клиентуру со всей страны, а меня на это попросту не хватит. К тому же я устала от зимы. Мы с мужем хотим переехать в Аризону.

– Глория, но это же невообразимо, что вашего магазина здесь больше не будет, – сказала Полли.

– Время играет не в нашу пользу. Жена раби открывает рядом лавку, где будет продавать бейглы на закваске. Сейчас она как раз учится их печь в Нью-Джерси. Колледж вкладывает средства в развитие центральной части города. Появится новый арт-центр. Мэйн-стрит скоро изменится до неузнаваемости.

– Ривербург – это новый Бруклин, – сказала Рамона.

– Я бы не заходила так далеко, – возразила Клэр. – Но авторские бейглы? Мой муж обалдеет.

– Клэр разбирается в моде, – сказала Рамона. – Она работала дизайнером в BuiltGood.

– Я знаю, кто такая Клэр, – сказала Глория, выписывая квитанцию.

То есть, в Ривербурге все-таки все всех знают? Или это связано с Хейзел?

– Выкупи мой бизнес, – посоветовала Глория Клэр. – Здание тоже целиком мое. Все вместе обойдется недорого. А мне хватит на домик в Тусоне с двумя спальнями и кактусом во дворе.

– Хоть дорого, хоть нет, – вздохнула Клэр, – я все равно без денег.

– Возьми кредит, – предложила Рамона. – Можешь продавать вещи студентам и их родителям. Туристам и отдыхающим, которые тут проезжают по пути к побережью. Сделай микс из винтажа и уникальных новинок. Можешь продать свою собственную линию одежды.

– Смотри, – продолжила Рамона, указывая на угол рядом с большим окном, выходящим на Мэйн-стрит. – Ты могла бы поставить здесь свой рейл.

Клэр скривилась. Ну да, как же. Но она позволила себе помечтать. Представила старый деревянный крашеный стул, на котором высится стопка рыбацких свитеров. Стойку с одеждой ручной работы, которую она пока еще не придумала, но придумает – здесь, в Мэне. Конечно, основным направлением магазина останутся доступные винтажные вещи и брендовый секонд-хенд. Будет детская секция комиссионных товаров, костюмы на Хэллоуин и обязательно – полосатые хлопковые изделия. Она выставит на продажу джинсу, пригодную еще на много лет носки, ряды винтажных коктейльных платьев и корзины, наполненные концертными футболками. Организует распродажи на улице.

– Я могла бы удерживать доступные цены, – Клэр сама удивилась, сказав это вслух.

– Придется, – сказала Глория. – Для местных, во всяком случае.

– Конечно, не настолько доступные, как у тебя, Глория, – добавила Рамона. (Две пары брюк обошлись Клэр в двадцать пять долларов.)

Для привлечения покупателей издалека Клэр могла бы (наконец-то) эффективно воспользоваться привычкой все время что-то публиковать в Инстаграме[41]. Завести магазин на Этси.

– Ты могла бы нанять кого-то из местных и открыть собственную мастерскую на заднем складе, – сказала Рамона. – Кто знает, может, мы с Кристианом даже инвестировали бы в это дело? Представь, сколько времени мы здесь проведем, выбирая новинки!

И тут до Клэр дошло. Она всегда любила охоту за вещами, одержимо занималась поиском всякого старья еще с подросткового возраста. Она была готова заняться делом, полезным и продуктивным. Почему бы не руководить магазином, предлагающим красоту и вдохновение, доступные для жителей Ривербурга? Ее магазин мог бы стать местом встреч, как The General, фермерский рынок или библиотека.

Пусть люди считают, что у нее продается исключительно пустяковая милота. Что она пытается облагородить Мэйн-стрит. Но, возможно, тот самый человек, который так скажет, внезапно помчит искать что-то в последний момент – рубашку нужной расцветки для школьной тематической вечеринки или поношенную сумку, которую можно будет наполнить конфетами на Пасху. Да и практичные вещи тоже найдутся. Например, парка!

Может, ей удастся привлечь Полли в партнеры? Полли сильна в математике и могла бы вести бухгалтерию. Возможно, она захочет продавать свои самодельные тапочки? Или акварельные картины? Рамона могла бы предлагать свою керамику, когда появится свободный запас продукции. Вульф мог бы стоять за кассой по выходным за несколько долларов в час. Назвали бы магазин «Пикл» в честь собаки Клэр.

В последнее утро, проведенное вместе, Клэр и Рамона посетили музей Колледжа, а именно – всеми любимую коллекцию картин Алекса Каца. Специальная выставка этого лета называлась «Мэн – Нью-Йорк». Алекс Кац был американским художником еврейского происхождения, уроженцем Нью-Йорка, окончившим художественное училище в Скоухегане недалеко от Ривербурга. В 1950-е годы, привлеченный светом Мэна, он купил за тысячу двести долларов небольшой летний домик на побережье Линкольнвилля, в часе езды к востоку. Клэр с юности восхищалась творчеством Каца – и его работами, и историей жизни. Он писал по одной картине в день, а закончив работу, шел плавать. И даже в возрасте под сто лет он продолжал творить.

Картины охватывали период более полувека. Были чайки, поздние летние цветы, яблони, голубичные поля, плоты и девушки Мэна в открытых топах. Вечеринки в ресторанах, офисные здания, виды из окон квартиры, черные коктейльные платья и блестящие сандалии Нью-Йорка. Были портреты, пейзажи, друзья и дети. Жена Каца, Ада. Сумерки и тьма.

Клэр и Рамона молча обошли выставку один раз, а затем повторно, останавливаясь и показывая друг другу понравившееся.

– Возвращайся поскорее, ладно? – спросила Клэр, высаживая Рамону на автовокзале ближе к вечеру. – Мэн становится лучше, когда ты здесь.

– Обязательно, – ответила Рамона.

Бассейн в Ривербурге отличался от привычных городских бассейнов. За пару лет до приезда семьи Гринберг Блум там сделали капитальный ремонт стоимостью в несколько миллионов долларов, профинансированный местным филантропом. Теперь здесь был детский «лягушатник», три зоны глубины от мелкой до максимальной, а также две огромных водных горки, с которых люди вылетали, как пушечные ядра.

Сегодня как раз открылся сезон. Вульф перегрелся и рвался плавать.

Хейзел вытащила из шкафа первый попавшийся купальник, который оказался верхней и нижней частью от двух разных комплектов, надела поверх него, как мягкую броню, самую удобную мешковатую футболку и шорты, и пообещала Вульфу, что, как только он переоденется и намажется солнцезащитным кремом, она отвезет его купаться. Родители сказали Хейзел, что она может пользоваться минивэном по своему усмотрению, если возьмет на себя ежедневную ответственность обеспечить Вульфа «здоровым» летним времяпровождением, что подразумевало несколько часов вдали от дивана и смартфона. То есть, в те недели, когда Вульф не ездил в театральный лагерь, он тусовался в «лагере имени Хейзел».

Привезти Вульфа в бассейн было все равно что посадить малыша в ванну. Плавание поглощало мальчика целиком и полностью. Хейзел отправила сообщение Ноа, который на лето никуда не уехал. Он мог бы присоединиться к ней у бассейна, если пожелает. Она расстелила полотенце, убедилась, что у Вульфа все в порядке, а потом открыла книгу.

Хейзел знала, что рано или поздно столкнется с ним. По словам Эйприл и Дакоты, Уайт переехал в квартиру в центре Ривербурга и занимался ландшафтным дизайном. Опеку над дочерью получила мать Грейси, но отцу разрешили проводить с ней каждые вторые выходные, некоторые школьные каникулы и часть лета. Когда Вульф утром попросил Хейзел отвести его в бассейн, она чуть было машинально не отказалась, беспокоясь о повторении ситуации с Уайтом, но затем передумала и решила – возможно, все пройдет нормально? И даже станет легче? Вряд ли она сможет избегать бассейна целое лето.

Он появился после того, как разошлись ребята из ассоциации «Молодых христиан» и толпа у бассейна рассеялась. Он сел в сторонке, подальше, у глубокого края, под узкой тенью подсобного строения. Похудел, как обычно худеют онкобольные. Отрастил клочковатую бороду. Хейзел чувствовала, как он изо всех сил пытается не смотреть на нее.

Ее даже отчасти поразило, что он посмел появиться здесь. Но он все еще оставался отцом, который водит дочь в бассейн. А Грейси имела право купаться так же, как и остальные дети. Да, были океаны и озера, но ближе, чем в часе езды, другого муниципального бассейна не имелось. А еще нигде не было таких водяных горок.

Игнорировать его было несложно. Дик Уайт больше не имел значения. Не для Хейзел. Она проверила телефон. Ноа писал, что занят на работе – он подрабатывал в молодежном центре, – но предложил позже организовать пикник у озера за городом. Он предпочитал пресную воду хлорированной. Обещал принести сэндвичи с яичным салатом. Или авокадо, если Хейзел настроена на веганские блюда.

Ноа изменился с тех пор, как она окончила школу. Стал доступнее. Хейзел не осознавала, что его смущали встречи со школьницей. Или, возможно, дело было не в этом. Возможно, он стал беззаботнее и охотнее проводил с ней время, потому что настало лето? Или потому, что она больше не была одержима идеей заключить договор на книгу?

Так или иначе, чем больше он вовлекался в их «отношения» (если это так можно назвать), тем сильнее ее тянуло к нему. Честно говоря, она вроде бы влюблялась. Немножко. Она даже думала, не заняться ли с ним сексом.

Лежа на солнце, Хейзел пыталась сконцентрироваться на книге. Читала «Упражнение на доверие» Сьюзан Чой, замысловатый постмодернистский роман о группе подростков-театралов, их весьма условно изображенном учителе и согласии. Книга хоть и напоминала ей о собственном опыте, но оказалась настолько увлекательной, что бросить чтение на середине было невозможно. Хейзел все меньше хотелось воевать со всем миром и все больше – спокойно поехать в Вассар и стать обычной студенткой.

Грейси и Вульф болтались на средней глубине и играли в «Марко Поло». Краска с волос Грейси растворилась в хлорированной воде, растекаясь розовым облаком вокруг девочки. Хейзел видела, как Грейси кувыркнулась назад и победоносно всплыла, словно гимнастка, только что выступившая на золотую медаль на Олимпиаде.

Хейзел дочитала главу. Бетон под ней накалялся от солнца, как сковорода. Она вся вскипала. Хотелось броситься головой в воду, но это можно было сделать только на глубоком краю бассейна. Нет, он ей не помеха. Ни в коем случае.

Недолго думая, Хейзел подошла к глубокому краю и прыгнула, потом проплыла весь бассейн вольным стилем и обратно – мощным баттерфляем. Она окунулась с головой и вышла из бассейна, приглаживая волосы пальцами. Уайт сидел прямо перед ней, метрах в десяти. Он выглядел истощенным и побежденным, а Хейзел вся вибрировала жизненной энергией, остро осознавая собственное здоровье и молодость.

Она стряхнула воду с волос. Страх покинул ее навсегда.

– Привет, – сказал он.

Она не ответила. Самое лучшее, чему ее научил отец, – не проговаривать все подряд. Предоставлять разговору пространство для развития. Пережидать оппонента, пока молчание не сломает его.

– Прости меня, – сказал он.

Она снова не ответила. Позднее, в последующие месяцы и годы, она сотни раз вспоминала десятки остроумных, язвительных, уничижительных ответов, которые следовало бы дать ему в тот миг. В самые мрачные дни, когда ее мучила бессонница, она прокручивала их в голове. Но затем она напоминала себе, что в решающий момент, утром, в его кабинете в первый день учебного года, она сказала именно то, что нужно было сказать.

Колледжу принадлежал земельный участок на озере, расположенном в пятнадцати минутах езды от города. По словам Ноа, поздней весной, перед выпускными экзаменами, здесь собиралось позагорать множество студентов. Но в конце июня, вечером, место будет принадлежать только им двоим. Они спустились по лесным ступеням, медленно, шаг за шагом. Ноа обернулся, достигнув нижней ступени.

– Ты в порядке? – спросил Ноа.

– Конечно, – ответила Хейзел, вытряхивая камешек из сандалии.

– Точно? А то ты какая-то… не знаю, отстраненная, что ли.

– Да, извини.

– Не извиняйся, – сказал Ноа. – Я просто обратил внимание. Ты не хочешь никуда идти?

– Что? Нет, я хочу. Мне здесь нравится. Такой акварельный пейзаж.

– Тогда в чем дело?

– Я его сегодня видела, – сказала Хейзел.

– Его – в смысле его?

Она кивнула.

– Черт, – сказал Ноа.

Хейзел не хотела портить волшебство озера. И уж точно не желала больше говорить о Уайте.

– Все хорошо?

– Вроде да.

– Ты точно хочешь остаться здесь? Потому что можно уехать…

Хейзел окинула взглядом столы для пикника, сосны, озеро. И Ноа.

– Я однозначно хочу остаться. Сто процентов, – сказала она.

Ноа взял Хейзел за руку и повел ее в тенистый уголок, где утес выходил к крошечному песчаному пляжу в форме полумесяца. Он принес «Скрэбл», термосумку с напитками и коричневый пакет с сэндвичами. Она точно не собиралась впервые в жизни заниматься любовью на открытом воздухе. Нет. Но, подумала она, переплетая пальцы с пальцами Ноа, возможно, это случится позже нынешним летом, в спальне на чердаке. Да, решила она. Когда родители и Вульф уйдут из дома, когда она задернет шторы, зажжет свечи, а на фоне будет звучать плейлист Ноа.

А потом стало совершенно сказочно: свет играл на поверхности озера и лился сквозь ветви деревьев, и они сидели за столом для пикника и играли в «Скрэбл». Ход был ее, и у нее остались неплохие согласные, но не хватало гласных. Что еще оставалось делать? Хейзел наклонилась вперед и поцеловала Ноа. А он потянулся к ней и ответил на поцелуй.

Иногда ночью Клэр снилось, что ее дом стоит прямо на берегу океана. Что волны перекатываются и плещутся вдоль границы ее участка. Она просыпалась, вся мокрая от пота, майка скомкана, и вспоминала, где находится – в Ривербурге, в часе езды отовсюду, и это всегда будет так. Но в этом и заключается прелесть Ривербурга. Место не обязательно должно находиться в центре всего – или быть особенно красивым, не говоря уже о популярности, – чтобы его можно было любить и ценить.

Тем утром они собирались на пляж. В дом в Бруксвилле, расположенный между Блю-Хиллом и Дир-Айл. Багажник машины был забит припасами для отдыха: термосумками, снарягой, пляжными полотенцами, кухонной утварью и таким количеством книг, которые четверо человек едва ли успели бы прочитать за месяц, не говоря уже о запланированных десяти днях. Пикл уютно устроился между Хейзел и Вульфом, сонно повесив нос. Через две недели Хейзел уедет в колледж. Клэр не представляла, как они все справятся с ее отсутствием.

Гас вел машину по Шоссе 1, а Клэр любовалась предплечьями мужа – самыми сильными его мышцами после мозга. Это все от бесконечного печатания. Она играла в игру сама с собой. Вышла бы она замуж за него снова? Если бы в возрасте сорока восьми лет она вдруг оказалась одинокой, захотела бы встречаться с ним?

В Провиденсе, до Гаса, у Клэр были отношения с целой чередой крутых ребят. Парень из независимой рок-группы, скульптор, чувак с огромным наследством и соответствующим пристрастием к кокаину. Гас был совсем другим. Когда они впервые встретились, Клэр не знала, что и думать о нем. Крутым он не был. Но он обладал чувством юмора и проявлял искренний интерес, когда она говорила об искусстве и дизайне. В первое совместное утро он принес ей кофе в постель, идеальный французский омлет и экземпляр New York Times. Именно Гас вдохновил ее набраться мужества и прекратить общение с родителями. Гас не был тем, кого она искала, но оказался именно тем, кто ей был нужен.

Она внимательно наблюдала за ним. Худощавое телосложение, мускулистые руки, стройные ноги бегуна, небольшая выпуклость профессорского животика, редеющие волосы, соль с перцем в бороде, карие-зеленые глаза за очками с толстыми линзами, закатанные рукава рубашки, заправленной в джинсы. Вместе со званием лучшего преподавателя в нем появилось что-то новое – дополнительная уверенность, непринужденность. Показалась доброта. Гас стал похож на парня из «Книги массажа»[42], одного из тех хиппи-руководств по жизни, которые она собирала еще в художественной школе. Правда заключалась в том, что они все еще хотели друг друга. Предпочла бы Клэр оказаться в Нью-Йорке и без Гаса? Или с ним – и где угодно? Легко. Да, она бы снова выбрала его.

Клэр предвкушала неделю анонимности. В Ривербурге семейство Гринберг Блум всегда будет известно как семья препода из Колледжа, чья дочь вывела на чистую воду гадкого директора школы. Как сказал Вульф, в небольшом городке нельзя взять и просто отменить человека. Людей слишком мало, так скоро никого не останется. Вместо этого приходится наблюдать, как люди извлекают уроки и меняются, или же видеть, как они остаются прежними, ничему не научившись.

«Домик на озере у моря» не рекламировался на сайтах аренды: о нем шепотом рассказывали по «сарафанному радио», как о ценном секрете. Удивительно доступный по стоимости, идеально расположенный на тихом маленьком озере в двадцати минутах по живописной дороге до пляжа у моря. Полли рассказала ей о нем. Благодаря случайной отмене чужого бронирования они заказали его на начало августа. Клэр буквально подпрыгнула от радости, когда они прибыли. Дом был идеальным. Удобным, но приятно незатейливым. С частным пляжем на озере и пристанью. С огромной закрытой верандой, делающей дом похожим на корабль. С хорошим сигналом вай-фай для Вульфа и Хейзел.

Они распаковались, освоились, съели пиццу в саду, словно вырвавшемся из сна Клэр – полном сочных персиков на деревьях и полевых цветов. А на следующий день они катались по мосту под полной летней луной. Клэр заметила, как Вульф изумленно смотрел в окно.

На следующее утро Клэр проснулась от жужжания кофемолки. Натянув свитер поверх пижамы, она потопала на веранду: там за ноутбуком сидел Гас, перед ним лежала стопка карточек.

– Черт, прости за шум, – сказал он.

– Чем ты занимаешься? – спросила Клэр. – Своей книгой?

– Готовлю лекцию на осенний семестр. У меня есть идеи, которые я не хочу забыть.

Гас улыбнулся и поднял чашечку кофе в знак приветствия. Клэр улыбнулась в ответ и коснулась его руки. Для Гаса счастье означало продуктивное утро, и так будет всегда. Обычно она обратила бы внимание, что не выспалась, но не здесь. Она хотела бодрствовать как можно дольше, впитывая короткое драгоценное лето, прежде чем снова придет зима.

Она ездила по прибрежным дорогам, чтобы достать газету. Возле церкви в Бруксвилле, рядом с настоящим гаражом Кондонов из классической детской книги Роберта Макклоски «Однажды утром в Мэне», она наткнулась на благотворительную распродажу и приобрела почти полный комплект столовой посуды с фиолетовым цветочным орнаментом, пожертвовав деньги на обновление фасада церкви. Она вернется сюда снова, с Рамоной, чтобы набрать украшений для магазина.

Дни пролетали незаметно. Утро они проводили на озере. Гас катался на каноэ с Вульфом. Хейзел читала на причале. Клэр плавала среди бакланов и уток. Днем они отправлялись к океану. Клэр узнала о тайном пляже, находящемся за крошечной местной библиотекой; бухта оказалась волшебной. Грандиозной. Высоко над головой парили орлы. Овцы паслись среди разбросанных каменных стел на ближайшем холме. Вода отступала, обнажая песчаный берег при отливе, а при высоком приливе опять заливала его. В Мэне царила дикая, первозданная красота.

Гас переносил Пикла через овраг – пес был слишком стар, чтобы преодолеть его самостоятельно, – и шагал с Клэр к созвездию гладких валунов под тенистыми деревьями. Вульф, который утром горько жаловался на то, что «вынужден» идти на пляж, бродил по берегу, выискивая камешки и живых крабов. Лето сделало его безмятежным, снова похожим на маленького ребенка. Но плавать с ней в океане он отказался.

– Пойдешь со мной плавать? Пожалуйста?

– Нет. Холодно. Ни за что.

– Знаешь, иногда мне кажется, что ты воспринимаешь меня как нечто само собой разумеющееся, – сказала Клэр.

– Было бы хуже, если бы я не воспринимал тебя как нечто само сабой разумеющееся, – ответил Вульф.

– Что ты имеешь в виду?

– Я воспринимаю тебя как само собой разумеющееся, потому что знаю, что ты всегда будешь рядом. Разве это плохо?

– А, – ответила Клэр. – Да, весьма логично.

Он позволил ей обнять его секунд на десять, а потом оттолкнул. От Вульфа пахло близостью подросткового возраста, сладостью позднего детства и пляжем.

Она посмотрела на Гаса. Тот уткнулся в книгу.

– Пошли плавать, – сказала она Гасу.

– Спасибо, не хочется.

– Тебе не нравится вода?

– Вода мне нравится. Просто плавать не хочу. Мне нравится сидеть здесь с тобой, на этом камне. Мне нравится чувствовать, что мы в одной лодке.

– Мне тоже.

– Я счастлив, – сказал он. – В Мэне, я имею в виду. Здесь просторно, ничего не мешает размышлениям.

Ну что ж. Тогда Клэр поплавает одна. Она вошла в воду – холодную – и заставила себя окунуться. Что Клэр любила в плавании, так это все. Она обожала касание воды к коже. Она снова становилась молодой девушкой, ребенком, малышкой на пляже Джонса на Лонг-Айленде, отдаваясь большим волнам, перепрыгивая через одни и ныряя в другие, как будто зависая между землей и морем. Приятное приглушенное звучание воды, когда она погружалась, отталкивая океан руками, а потом выныривала глотнуть воздуха.

Хейзел заложила страницу книги закладкой и спрятала ее в сумку. Она перебралась по камням к воде, где ее мама плавала на спине. Вода оказалась ледяной, но нужно было поймать момент. В Мэне она задержится ненадолго.

– Привет, – сказала какая-то незнакомая девушка примерно ее возраста, одетая в купальник и огромную рубашку. Она стояла в холодной воде по щиколотку. – Собираешься окунуться?

– Может быть, – ответила Хейзел.

Целую минуту две незнакомые девушки стояли рядом, глядя в океан. Молчали. Вода выглядела величественно. Кто знает, что скрывалось в ее глубине, какие темные тайны она хранила?

Вдруг из волны вынырнула мама – словно морская нимфа среднего возраста, обладающая особым очарованием.

– Хейзел, – позвала она, взмахнув руками. – Ну что? Хочешь поплавать?

Хочет ли она?

Клэр протянула руку.

И Хейзел сказала «да».

Джессика Бергер Гросс – писательница. Родилась в Нью-Йорке. Получила медицинское образование. Публиковалась в The New York Times Magazine, The Cut, Longreads и других изданиях. Автор романа «Хейзел говорит “нет”», мемуаров «Отчужденные: расставание с семьей и обретение дома». Живет с мужем и сыном в штате Мэн. Любит плавать в озерах и прудах с лилиями, ходить в походы и кататься на беговых лыжах, заниматься йогой Айенгара, читать книги, есть пиццу и пить свежий грейпфрутовый сок.