Так же весело, как и повсюду, в дрезденском Гроссер Гартене[3] этим майским днем празднует свое воцарение радостная и нарядная Весна. И хотя в ее озорстве порой еще сквозит готовность больно ущипнуть, а в ее зеленой улыбке таится некая колкость, множество ликующих подданных вышли воздать почести своей новой королеве. Да, именно множество; в такой день дрезденцы – таков их обычай в каждый первый день мая – стремятся в Гроссер Гартен пешком и в экипажах, чтобы приветствовать юную правительницу года. В честь нее устраивается цветочное торжество: все бросают друг другу букеты. Над головами деревья уже подернуты первой листвой; на боковых дорожках теснятся пешеходы; вдоль широких аллей весело катят экипажи. А вот и весьма щегольской выезд. Неужели это сам король Саксонии? Вовсе нет! Это всего лишь граф фон С., с самодовольным видом восседающий в одиночестве в открытой коляске, утопающей в изысканных букетах. Она запряжена четверкой рыжих лошадей; впереди, подпрыгивая в такт движению, едет форейтор в алом бархате, а сзади браво трусит верховой лакей в таком же наряде. Англичанин чувствовал бы себя дураком на его месте, но этот счастливый германец бесконечно далек от подобных мыслей.

Вот наконец и королевская чета, с кучером и лакеем в ливреях мышиного цвета; они проезжают, раскланиваясь и улыбаясь с такой приветливой важностью, будто и в самом деле являются великими монархами[4]. Никто не спешит уступить им дорогу; не видно ни одного шуцмана[5]; никто не расчищает путь в обязательном порядке, как это бывает, когда принцесса Уэльская безмятежно катит по аллее. Военных здесь в избытке; но они по большей части не думают ни о войне, ни даже о пиве; их мужественные руки полны невинных нарциссов и нежных первоцветов; конные гвардейцы в светло-голубых мундирах и плоских голубых фуражках снуют взад и вперед на лоснящихся конях, держа в руках букеты из роз, азалий, дейций и гиацинтов и высматривая серьезными серыми глазами тех счастливых красавиц, которым те букеты предназначаются.

Два оркестра весело оглашают воздух военными маршами, а большой гулкий барабан заставляет даже лошадей вздрагивать и беспокоиться. Наконец появляется, как бы для разнообразия, настоящий английский выезд. Одного взгляда хватит, чтобы определить его национальную принадлежность. Сидящие как влитые, прямые как стрела слуги в скромных ливреях; простая, но сияющая упряжь; статные гнедые с лоснящейся шерстью, ступающие в лад, – кто может усомниться в том, что это действительно англичане? Но вот появляются и другие – в наемных экипажах. О, добрые саксонцы, не судите о нас по ним! Это далеко не лучшие представители нашей нации! И все же именно в одной из таких наемных колясок сидят две молодые особы, за которых Англии никоим образом не приходится стыдиться и которые сами себя ничуть не стыдятся. Впрочем, сейчас они не слишком счастливы: лицо одной выглядит сердитым, а другой – тревожным.

– Не вернуться ли нам домой, Белинда? – спрашивает та, что посердитее.

– Да ведь мы только что приехали! – возражает ее спутница.

Проезжает русский экипаж; у кучера шляпа, как у стражника Тауэра, и длинный суконный кафтан со сборками на талии. Затем вновь проезжают немцы с пучками нарциссов, украшающими уши их лошадей и петлицы их слуг. Вот конногвардеец, взобравшись на козлы кареты, правит шестеркой лошадей; рядом с ним – доверившаяся ему дама в розовой шляпке. Она безмятежно наслаждается своим положением, несмотря на безнадежную путаницу, воцарившуюся в бесчисленных вожжах ее героя. Другой конногвардеец бросает ей букет, но неудачно: цветы падают на дорогу, и колеса переезжают их. Это зрелище окончательно подрывает стойкость сестры Белинды.

– Я должна предпринять какой-нибудь отчаянный шаг, чтобы привлечь внимание, – раздраженно говорит она, хотя в ее недовольстве и проскальзывает нотка юмора, смягчающая ее досаду. – Что ты посоветуешь? Не испугаться ли мне грохота большого барабана и не вскрикнуть ли погромче? Или, может быть, это сделаешь ты?

– Уж точно не я, Сара!

– Ума не приложу, что с ними со всеми сталось! Они, должно быть, лишились рассудка! Ты замечаешь, что никто из них не бросил нам ни одного букета?

– С какой стати им это делать? – отвечает Белинда. – Мы ведь никого из них не знаем.

– Даже если они нас не знают, они могли бы бросить нам хоть несколько цветков, – ворчит Сара. – Я уверена, что они видят, как нам этого хочется, и для этого вовсе не требуется долгого знакомства.

– Я бы сочла такой поступок крайней дерзостью! – высокомерно отвечает Белинда.

Ее сестра лишь надула губы.

– Что до меня, то я бы хотела, чтобы они начали проявлять эту дерзость немедленно!

Но к подобному поведению у саксонского офицерства, очевидно, нет ни малейшей склонности. Оставленные без внимания девушки молча едут дальше. Солнце ярко светит, дует восточный ветер, ухает большой барабан и ревут медные трубы, а они медленно следуют вокруг пруда, по прямым аллеям, мимо Музея древностей. Дождь весенних букетов сыплется вокруг, но ни один из них не предназначается для их скромного ландо; ни один даже случайно не попадает к ним на колени.

Лицо Сары омрачается еще больше, а в глазах Белинды тревожное, ищущее выражение становится еще заметнее. Но если она никого здесь не знает, то кого же она ждет?

– Впрочем, – заговорила Белинда, – ты ведь знала, Сара, когда так рвалась сюда, что мы не встретим здесь ни одного знакомого, кроме профессора Форта, и…

– Ну и где же он, позволь спросить? – вскричала Сара со взрывом искренней досады, который, кажется, принес ей ощутимое облегчение. – Разве я не велела ему явиться минута в минуту? Даже он был бы лучше, чем ничего!

Белинда иронически улыбается.

– Какая восторженная форма похвалы человеку, за которого ты собираешься выйти замуж!

Но Сара не слушает ее. Глаза ее устремлены на боковую дорожку, где теснятся пешеходы.

– Вон он! – кричит она с отвращением в голосе. – Его ни с кем не спутаешь! Видела ли ты когда-нибудь в жизни такую походку? Посмотри, как он плетется, шлепая по мостовой своими здоровенными плоскими ступнями!

Белинда смотрит в указанном направлении и среди статных, высоких солдат без труда различает неряшливую фигуру средних лет: похожую на священника, если судить по сюртуку, и на ученого, если судить по очкам. Заложив руки за спину и слегка сдвинув шляпу на затылок, он рассеянно бредет по дорожке.

– Возможно ли? – кричит Сара, приподнимаясь с места, голосом, почти пугающим от ярости. – Да это просто чудовищно! Невероятно! И все же это правда: он не принес мне букета!

– Нет, принес, – спокойно отвечает Белинда, – только он настолько мал, что нужно иметь острое зрение, чтобы его разглядеть.

Пока они говорят, предмет их наблюдений замечает их присутствие и, обратив к ним свой отрешенный взгляд ученого, неловко бросает в их сторону крошечный букетик не первой свежести фиалок. Цветы падают на колени его невесты, но ненадолго. Гневным жестом – прежде чем Белинда успевает ее остановить – Сара вышвыривает их на дорогу; и в то же мгновение конногвардеец на шестерке вороных коней вместе со своей спутницей, следующие мимо, переезжают через него. К счастью, благодаря своей близорукости даритель избавлен от этого унизительного зрелища.

– Боюсь, я промахнулся, – оправдывается мистер Форт, оглядывая сквозь очки внутренность коляски, когда та останавливается рядом с ним. – Боюсь, букет, который я вам кинул, упал в стороне.

– О нет, он попал куда нужно! – отвечает Сара с какой-то свирепой игривостью. – Но так как он был слишком велик, чтобы я могла его унести, то я его выкинула.

– Как вы запоздали! – торопливо перебивает Белинда, стараясь сменить тему и доброй улыбкой загладить «учтивую» реплику сестры. – Мы так вас заждались, что невольно пришли в дурное расположение духа.

– Меня задержала досадная случайность, – раздражительно отвечает жених ее сестры. – Выйдя из дому, я обнаружил, что восточный ветер гораздо резче, чем я ожидал, – прибавляет он с дрожью, плотнее застегивая пальто на своей узкой груди, – и вынужден был вернуться, чтобы надеть второе пальто. Сара знает, – довольно обиженно взглянул он на невесту, – что я чрезвычайно чувствителен к холоду.

Но Сара обращает столько же внимания на него, как и на ветер, на который он жалуется.

– Ах, браво! – радостно вскрикивает она, в то время как другой букет – на этот раз настоящий, величиной с большой круг чеширского сыра, благоухающий, как оранжерея, изысканный и дорогой, каким и подобает быть подношению юной Любви, – влетает в коляску.

Сара протягивает обе руки, чтобы схватить его; ни тени сомнения насчет его предназначения не омрачает ее триумфа, хотя стороннему наблюдателю показалось бы, что он скорее предназначается ее сестре – Белинде. Та тоже протянула было руки, но поспешно отвела их с заботливой тактичностью по отношению к сестре, а затем, хоть и с немного отсутствующим взглядом, принялась выслушивать саркастические сентенции профессора насчет нелепости проведения увеселений на открытом воздухе в такую погоду. Она слушает профессора, лицо ее обращено к нему и отвернуто от сестры, однако ее уши не пропускают ни единого слова из восторженных благодарностей, что изливает на кого-то ее сестра.

– Подойдите ближе, я хочу поблагодарить вас! – слышит Белинда ее кокетливый возглас. – Я не могу протянуть вам руки, потому что обе заняты; но это по вашей собственной вине. Какой великан этот букет! Какой прелестный и свежий! (Очевидно, вдыхая его аромат.) Он совершенно вернул мне хорошее настроение после этого отвратительного зрелища. Уверяю вас, меня еще никогда в жизни так не оскорбляли пренебрежением! Что за неотесанные люди! Насколько все было бы иначе, будь здесь французы! – И так далее, в том же духе.

Должно быть, ее словоохотливость не позволяет отвечать тому лицу, к которому она обращается. Но несомненно, что он удивительно молчалив. Не странно ли такое полное безмолвие в ответ на столь восторженную благодарность? Углубившись в раздумья над этой загадкой, Белинда теряет нить профессорских жалоб и, очнувшись, видит, что он сначала глядит на нее с обиженным удивлением, а затем исчезает. Его место у дверцы экипажа занимает кто-то другой – кто-то, кто не носит очков, не сутулится и не ежится от восточного ветра, одним словом – молодой. О, какое приятное слово! Да, он молод – не той условной молодостью, каковая признается обществом за каждым неженатым мужчиной моложе восьмидесяти лет, но по-настоящему молод; он тот, кого еще двадцать три года назад и вовсе не было на свете.

Кто, как не пылкий юнец, стал бы так в упор глядеть на нее, обиженно шепча:

– Почему вы его не поймали? Ведь вы знаете, что он предназначался вам!

Белинда взглянула на него: счастливая, алая улыбка согрела ее лицо, которое мужчины часто находили холодным и надменным.

– Я сделала все, что могла!

– О чем вы там болтаете? – беспокойно вскричала Сара, бесцеремонно перебивая на полуслове своего жениха. – Вы говорите обо мне? Ага! У вас у обоих виноватый вид!

Ни тот, ни другая не разуверяют ее.

Четверть часа спустя сестры катят домой к своей бабушке, в их квартиру на Люттихау-штрассе, оставляя позади себя короля, королеву, графа фон С. в его коляске и бравых солдат в голубых и зеленых мундирах. Белинда наклонила свою изящную головку и самым нежным образом прижалась щекой к цветам на коленях сестры.

– Пожалуйста, не помни их! – вскрикивает Сара, предостерегающе выставив руку. – Ты как будто воображаешь, что цветы созданы для того, чтобы их жевать!

И, заметив тень неудовольствия в глазах сестры, великодушно добавляет:

– Если бы они не были все на проволоке, то я бы пожертвовала тебе одну или две гардении.

– Неужели? – иронически отзывается Белинда. Но великодушно предпочитает не оспаривать прав сестры на букет.

Прошла ночь с тех пор, как униженные и оскорбленные фиалки профессора были выброшены на пыльную мостовую. Теперь уже утро, и Белинда сидит у окна своей спальни на Люттихау-штрассе, распахнув его настежь (к великому изумлению горничной-немки, для которой воздух непроветренной комнаты, сдобренный ароматом вчерашних сосисок и старого пива, так же дорог, как и для всей ее нации), и солнце греет ее волосы, а бодрящий воздух освежает лицо. Она пристально глядит на грушевое дерево в маленьком садике, разбитом под окнами, которое еще неделю назад едва-едва зацветало, а с тех пор с каждым днем все белело и теперь, кажется, гнется под бременем своего белоснежного цвета. Впрочем, сомнительно, что она его видит.

«Неужели это возможно? – спрашивает она себя почти с благоговением, боясь поверить тому счастливому чувству, которое расцветает у нее внутри. – Неужели это возможно?»

Легкий шум заставляет ее повернуть голову, и она видит, как большая белая дверь отворяется и пропускает ее сестру.

– Ты одна? – спрашивает та.

– Разумеется, одна, – отвечает Белинда сердито. – Разве я имею привычку принимать кого-то в спальне?

Это не самый любезный ответ, но Сара не обращает на него внимания и влетает в комнату, свежая, как налившаяся соком вишенка, и нежная, как куст боярышника в цвету.

– Должно быть, я пришла некстати, – смеется она и придвигает стул вплотную к коленям сестры, – но так как для меня это очень важно, не могу позволить себе больше ждать. Я пришла, моя дорогая, просить тебя о большой услуге.

– Если так, то можешь уходить немедленно, – решительно отвечает Белинда, – потому что твердо заявляю: я ни за что не соглашусь!

– Как! Отказываешь, даже не выслушав, о чем я хочу тебя просить? – вскрикивает Сара, поднимая брови, которые природа (не без помощи пинцета) вывела тончайшими прямыми линиями на ее гладком лбу.

– Неужели ты думаешь, что я не узнаю эту старую песню? – строго вопрошает Белинда. – Я уже столько раз слышала это от тебя. Я уверена, что ты хочешь, чтобы я сказала профессору Форту о твоем намерении бросить его!

– Ты выражаешься грубо, – спокойно замечает Сара, – но я слыхала и худшее.

– Ну так знай, что я наотрез отказываюсь от этой роли! – твердо отвечает Белинда. – Во-первых, зачем ты вообще обручилась с ним?

– Зачем, в самом деле? – перебивает та, воздевая руки и глаза к небу. – Сама удивляюсь!

– И все же, – продолжает Белинда, глядя на сестру с суровым изумлением, – в письме, которым ты извещала меня о вашей помолвке, ты говорила, что не знаешь, чем заслужила такое счастье!

– Нет, нет, я этого не писала! – вскрикивает Сара, покраснев на этот раз от искреннего стыда и закрывая лицо руками. – Не говори так, это неправда! Я писала это не про него, а про кого-то другого!

– Про кого-то другого! – повторяет Белинда, презрительно морща свой красивый нос. – Как это мило и достойно – переходить из рук в руки! Кого-то другого!

– Быть может, это и не слишком достойно, – дерзко отвечает Сара, хотя под словесными ударами сестры у нее даже шея покрывается краской, – зато не так уж и неприятно!

– Ты же знаешь, – продолжает Белинда сурово, – что я дала клятву больше не вмешиваться в твои дела после той тягостной сцены с бедным Маннерсом, который ползал на коленях за мной по комнате и, рыдая, хватал меня за платье!

– Он вечно рыдал! – восклицает бессердечная Сара. – Я видела, как он обливался слезами, точно садовая лейка!

– Я уже шестерым мужчинам объявила, что ты просто водила их за нос, – продолжает старшая сестра, презрительно пропуская мимо ушей неубедительную попытку младшей оправдаться.

– Шестерым? Ну полно, ты преувеличиваешь!

– Повторяю: шестерым! И думаю, что я кого-нибудь пропустила. Не хочу говорить это седьмому!

– Седьмому?!

– Если ты намекаешь, что я преувеличиваю, то я готова пересчитать их по пальцам. Во-первых, – перечисляет Белинда, отгибая свои длинные белые пальцы, начиная с большого, – во-первых, юный Маннерс!..

– Мы уже его считали!

– Во-вторых, – она переходит к указательному пальцу, – полковник Грин. Бедняга, он тоже рыдал!

– Тем позорнее для него! – слышится дерзкий ответ.

– В-третьих, молодой пастор, которого ты подцепила на морском берегу и имени которого я никак не припомню.

– И я тоже! – восклицает Сара с оживлением. – Не правда ли, как странно! Тьфу, как же его звали? Кажется, его фамилия начиналась на «Б»?

– В-четвертых, – продолжает беспощадно перечислять Белинда, дойдя до следующего пальца, – старый лорд Блюхер, который был так глух, что я никак не могла втолковать ему, что имею в виду.

Но легкомысленная Сара все еще ищет потерянную первую букву фамилии своего поклонника.

– Я почти уверена, что она начиналась на «Л»! – задумчиво говорит она.

– В-пятых, – вытягивает мизинец Белинда, – мистер Брабазон.

– Ты считала его раньше!

– Нет, не считала.

– Я уверена, что считала.

– А я уверена, что нет; но для большей верности готова начать все сначала. Во-первых, – она возвращается к большому пальцу, – бедный юный Маннерс…

– Стой! – громко кричит Сара, затыкая пальцами уши и бросая попытки вспомнить фамилию пастора. – Готова согласиться, что их было шесть, шестнадцать, шестьдесят – сколько угодно, только прекрати, пожалуйста, свою невыносимую арифметику!

Белинда уже собиралась перейти к другой ладони, но при этой уступке опустила обе руки на колени и перестала считать. Воцарилась тишина. Блуждающий взгляд Сары уныло замер на белой изразцовой печи, а задумчивый взор Белинды устремился в окно, охватывая разом и поэзию цветущей груши, и прозу Богемской железной дороги[6] вместе с уродливыми, вытянутыми в линию оштукатуренными домами за ней.

– Не могу постичь, чем ты руководствовалась в данном случае? – говорит наконец Белинда, обращаясь к сестре с судейским видом. – Уж конечно, тут не могло быть ни выгоды, ни удовольствия.

– Разумеется, нет, – отвечает Сара, глубоко вздыхая и покачивая головой из стороны в сторону, – всякий, кто только на него взглянет, снимет с меня всякое подозрение в любом из этих мотивов!

– Подобная победа не могла даже льстить твоему тщеславию! – продолжает безжалостно Белинда.

– Нет! Она льстила моему тщеславию! – возражает Сара, оставляя свою унылую позу и начиная говорить с оживлением, показывающим, что ей не совсем по вкусу такое полное обесценивание ее последней жертвы. – Возможно, ты и невысокого о нем мнения, но уверяю, что в Оксбридже[7] его считают великим светилом. В доме, где я встретилась с ним, его носили на руках: говорят, он написал книгу о дигамме[8]!

– А что такое дигамма? – спрашивает Белинда, оставаясь совершенно равнодушной к такому свидетельству эрудиции.

– Как? Ты не знаешь, что такое дигамма? – восклицает Сара, вскидывая брови в напускном изумлении. – Ну, тогда (заливаясь смехом и даже позволяя себе подмигнуть) по секрету скажу: я тоже не знаю!

– Но ты не можешь, полагаю, жить одной дигаммой! – говорит Белинда с серьезным видом, не заражаясь веселостью сестры.

– И не желаю пробовать! – все еще смеясь, отвечает та.

– В таком случае я все-таки ничего не понимаю.

– Ну, если хочешь, то, конечно, дело не в одной только дигамме, – неохотно отвечает Сара, припоминая прошлое, – хотя, насколько я могла заметить, это и есть его cheval de bataille[9]; но в университете его считают гением. Ты бы видела, как все сидели у его ног, – а ты заметила, какие у него лапищи? – и ловили каждое его слово. Там была одна девица из Гиртона[10], так та буквально ходила за ним по пятам: грела для него пальто и подавала калоши!

– Ну и что из этого?

– Ну, знаешь, – нетерпеливо отвечает Сара, словно объясняя нечто само собой разумеющееся, – надо быть просто каменным, чтобы видеть все это и не вмешаться. Я тоже бросилась в бой. Я тоже стала греть его пальто и подавать ему калоши! Уф! Какого они были размера! Я могла бы преспокойно и с удобством поселиться в одной из них!

– И что же?

– «Что же»! Как бы не так! По-моему, это просто скверно!

– На этот раз имею счастье быть с тобой полностью согласной.

– Ну вот, как я уже говорила (с тяжелым вздохом возобновляя нить рассказа), я бросилась в бой. И одержала победу, нелегкую победу! Ты знаешь, что из этого вытекает, как говорится в книжках?

– Не знаю и знать не хочу. Знаю только одно: я не желаю иметь с этим ничего общего!

– Нет? А между тем, – заискивающе замечает Сара, – когда с моими поклонниками объясняешься именно ты, то выходит гораздо лучше.

– Лучше или хуже, а я больше не стану с ними объясняться.

– Когда ты даешь им отставку, это их не так обижает! Мне кажется, право, им это бывает даже приятно.

Повисает пауза. Тишина прерывается только резким свистом отъезжающего паровоза.

– Зачем ты вообще притащила его сюда? – спрашивает наконец Белинда, оставаясь непреклонной, как гранит, перед всеми уговорами сестры.

– Боюсь, я не смогу себя за это оправдать, – отвечает Сара виноватым голосом, снова повесив нос, – но, по правде говоря – а я всегда стараюсь быть честной, – наступило затишье! Под рукой никого другого не было, и я подумала, что он может быть полезен и занимателен! – И тут, переменив тон и с крайним раздражением, прибавляет: – Но я жестоко ошиблась: он слишком неуслужлив, чтобы быть полезным, и слишком носится с собой, чтобы быть занимательным!

Наступила новая пауза. Небольшой порыв ветра в окно осыпал дождем белых лепестков колени Белинды.

– Вот если бы мы поменялись местами, – начинает Сара, опускаясь на колени у локтя старшей сестры и складывая руки с вкрадчиво-умоляющим видом, – если бы ты оказалась в затруднительном положении…

– Я никогда не оказываюсь в затруднительном положении.

– Не вижу причин этим хвастаться, честно говоря! – бросает Сара, вскакивая на ноги.

– И я также, – отвечает Белинда сухо. – Я никогда не бываю в «затруднительном положении», как ты это называешь, потому что мне никогда не представляется случая попасть в него; быть может, если бы такой случай представился, то я бы и воспользовалась им; но ты хорошо знаешь (подавляя вздох), что я не нравлюсь мужчинам.

– Это очень странно, не так ли? – замечает Сара, не пытаясь спорить, но глядя на сестру с выражением сострадательного любопытства. – Ума не приложу, в чем причина. Иногда мне кажется, что все дело в твоем носе!

– В моем носе? – быстро повторяет Белинда, невольно оглядываясь в поисках зеркала и поднося руку к лицу. – А что не так с моим носом?

– С ним-то все в порядке, – отвечает Сара, продолжая оценивающе мерить взглядом внешность сестры. – Напротив, я нахожу, что он слишком хорош! Но не могу представить себе, чтобы мужчина мог влюбиться в такой нос. Он слишком красив и велик, чтобы внушать что-либо, кроме благоговейного трепета!

– Да не так уж он и велик! – поспешно восклицает Белинда.

Она достает из кармана тонкий платок и принимается его уголком измерять свой нос.

– Вот, – прибавляет она, отмечая пальцем крошечный отрезок, – всего-то столько!

– Тут дело не в мерке, – важно замечает Сара, – я видала носы побольше твоего, но которые были далеко не так величественны. Дело в ощущении: твой нос как будто выражает пренебрежение мужчинами. Заметь мои слова, – прибавляет она с хитрым взглядом, – единственное, чего мужчины не выносят и не прощают, – это пренебрежение.

Белинда с горечью усмехается.

– Ясно; значит, ничто, кроме ампутации, не может сделать меня привлекательной, да и то, боюсь, это ни к чему не приведет. Но я не понимаю, почему мы вообще перешли на обсуждение меня.

– У меня был маленький план, – говорит Сара, причем ее воздушная веселость снова сменяется мрачностью при мысли о собственных невзгодах, – но ты его спутала.

– Что еще за план? – сухо спрашивает Белинда.

– Ты же знаешь, – медленно становясь на колени и принимая прежний вкрадчивый тон, говорит Сара, – что мы сегодня едем в Морицбург[11], ты и я; само собой разумеется (с гримасой), что профессор Форт последует туда за нами, как и молодой Риверс, у которого, кажется, вошло в привычку – вовсе не предосудительную! – следовать за нами по пятам.

– Ну и?.. – спрашивает Белинда, слегка отвернув голову.

– Так вот, я подумала, что хоть раз ты могла бы проявить любезность: как бы невзначай составить пару моему «жениху» и осторожно сообщить ему, что никто – и меньше всех я – не помешает ему вернуться обратно в Оксбридж к своей дигамме!

– А ты тем временем?.. – спрашивает Белинда тихим, сдавленным голосом, все еще не поворачивая лица.

– А я тем временем, – весело отвечает Сара, – убью двух зайцев одним выстрелом: расчищу себе путь и выражу признательность за ту копну гардений… буду гулять рука об руку по весеннему лесу с…

Но этой фразе не суждено было быть законченной.

Белинда вскакивает со своего места так неожиданно и резко, что чуть не опрокидывает сестру, беспечно прислонившуюся к ней, и высовывается в окно, словно ей не хватает воздуха даже в этой прохладной комнате.

Прошла минута, прежде чем она заговорила, и голос ее прозвучал странно:

– Я уже сказала тебе, что раз и навсегда отказываюсь впутываться в твои интриги. Я запрещаю тебе снова заводить со мной этот разговор.

– Что-о-о-о? – произносит наконец Сара вполголоса, приходя в себя от замешательства, вызванного поведением сестры. – «Запрещаю»! Какое гадкое слово! Впрочем, – задумчиво прибавляет она, – я не слишком удивлена, что мужчины тебя боятся. Я сама иногда боюсь тебя, а поэтому неудивительно, что они дрожат перед тобой и не смеют слова сказать.

– Сколько раз ты собираешься мне это повторять? – вскрикивает Белинда, резко оборачиваясь в порыве гнева. – Неужели ты думаешь, мне очень приятно слышать, что я не способна внушить ничего, кроме страха и отвращения? Я знаю это не хуже тебя, но мне надоело это слышать!

– А ведь ты могла бы внушать совсем иные чувства, – замечает Сара с чисто артистическим сожалением. – Какая жалость видеть, что такие качества, которые прославили бы меня, у тебя пропадают совершенно впустую! Полагаю, – добавляет она со вздохом, – это все та же старая история о людях с завидным аппетитом, которым нечего есть, и о тех, у кого еды в избытке, но совсем нет аппетита.

Ивот под высоким полуденным солнцем сестры едут в Морицбург – красивые, веселые и свободные от опеки. Конечно, их бабушка, дама еще вполне крепкая, могла бы сопровождать их; но поскольку ей уже шестьдесят пять лет, она не рассчитывает встретить на прогулке поклонника и совершенно равнодушна к красотам весенних пейзажей и немецких замков, а потому благоразумно остается дома.

«Если вы не можете вести себя как подобает благовоспитанным девушкам, без того, чтобы я таскалась за вами как тень, то могу сказать лишь одно: что мне вас очень жаль, мои милые» – вот фраза, которой она постоянно напутствует их и успокаивает свою совесть. Результат оказывается, однако, не хуже того, какой мог бы получиться от более пространных нотаций: девушки, сознавая, что отпущены, так сказать, под честное слово, ведут себя вполне благопристойно; по крайней мере, Белинда всегда так ведет себя, а Сара – очень часто.

Они быстро усаживаются в коляску, бросая тревожные взгляды на дом, стоящий чуть дальше по улице, – им волей-неволей придется проезжать мимо.

– Сара, – говорит Белинда, бессознательно понижая голос, – если ты услышишь, что открывается окно, смотри не оборачивайся: она вполне способна закричать нам прямо с балкона; и если узнает, куда мы едем, то непременно потребует взять ее с собой.

– Если она сегодня заберется в эту коляску, то только через мой труп! – твердо отвечает Сара.

И они трогаются в путь.

Старательно закрываясь зонтиками и затаив дыхание, проезжают они мимо опасного дома. Их тревоги оказываются напрасными. В доме ничто не шелохнется. И вот они уже едут через Эльбу по многоарочному мосту, где люди, более досужие, чем в нашем суетливом Лондоне, стоят и смотрят, как плоты плывут по реке, лавируя между сваями; через Нойштадт[13], где в бронзе застыл вечно гарцующий Август Сильный[14]; мимо Лейпцигского вокзала, под акациевой аллеей, оставляя по правую руку огромные, новые, унылые казармы на фоне соснового бора; все дальше и дальше между молодыми березками с серебристыми стволами и первой листвой, обступившими дорогу по обе стороны; прочь из Дрездена, на загородную прогулку.

Сестры не разговаривают друг с другом. Белинда про себя твердит одно и то же: «Его там не будет! Да я совсем и не жду его». Она говорит это в суеверной надежде обмануть завистливых богов: если ей удастся убедить их в своем равнодушии, они, быть может, исполнят ее желание. Но сильно бьющийся пульс и ярко рдеющие щеки говорят иное. Иное говорят и щебечущие птицы на деревьях, и шелковистая трава на лужайках, и распускающиеся почки. Они все твердят одно: «Он будет там! Он будет там!»

Они уже выехали за город и мерно покачиваются в коляске под лучами солнца, откинувшись на подушки, как вдруг Белинда пробуждается от своих мечтаний испуганными восклицаниями Сары, торопливо следующими одно за другим:

– Белинда! Она тут! С твоей стороны! Скорее! Скорее закройся зонтиком! Может быть, она нас не увидит!

С быстротой молнии Белинда повинуется. В полном невнимании к положению солнца зонтик ее склоняется в нужную сторону, превращаясь в непроницаемый щит.

Но ее усилия тщетны. Бывают такие глаза – жесткие, цепкие и невыносимо любопытные, для которых что зонтик, что каменная стена – все равно как стекло.

Кучер сдерживает лошадей, и Сара, сердито приказывающая ему ехать быстрее, убеждается, что для этого ему следует переехать дородную даму средних лет, которая, стоя посреди дороги с поднятыми руками, размахивает зонтиком, крича во все свое луженое горло: «Halt, Kutscher!»[15]

– Бесполезно! – говорит младшая сестра с унылым отчаянием, откидываясь назад на подушки. – От нее нельзя никогда уйти!

В одно мгновение дама, о которой идет речь, просовывает в коляску разгоряченное красное лицо с седоватой челкой и туловище, облаченное в клетчатое черно-белое платье.

– Я боялась, что вы меня не заметите! – говорит она, с жаром пожимая им руки. – Как поживаете? Куда это вы собрались? Я нарочно остановила вас, чтобы узнать, куда вы едете. В Морицбург? Ах, как мило! Я бы хотела тоже поехать в Морицбург! – И так как за этим прозрачным намеком не последовало никакого приглашения, то прибавляет: – Мне кажется, у вас в коляске так просторно, что вы могли бы найти мне в ней местечко.

– Мы были бы очень рады, – с подозрительной поспешностью замечает Белинда, – но я боюсь…

– Ах, мне все равно, где сидеть; я могу отлично поместиться и на передней скамейке. Если бы вы так же много путешествовали, как я, то и вам было бы все равно.

– Если бы Белинда путешествовала так же много, как вы, – саркастически замечает Сара, – то, уверена, единственным ее желанием было бы сидеть дома до конца своих дней. Мы очень рады были бы взять вас с собой, но, к несчастью, мы уже условились встретиться с некоторыми знакомыми…

– Со знакомыми? С какими знакомыми? – назойливо вопрошает дама. – Одного, я думаю, знаю: это профессор Форт, не правда ли? (С многозначительной улыбкой.) Я видела, как он вышел сегодня из дому, и догадывалась, что он отправляется на какую-нибудь экскурсию, потому что на нем было сразу два пальто. Я осведомилась об этом на его квартире, но горничная не знала, куда именно он направляется. И Риверс, молодой Риверс? Не правда ли, вы и с ним тоже собираетесь встретиться? А propos[16], из каких он Риверсов? Я хотела бы знать, из каких он Риверсов; я знаю столько семей с этой фамилией!

– Я непременно спрошу его об этом, – отвечает Сара серьезно. – Я так прямо и скажу ему: «Скажите, а из каких вы Риверсов?» Au revoir![17] Трогай, кучер!

– Куда вы отправитесь завтра? Не хотите ли поехать в Везенштайн?[18] Мне бы хотелось, чтобы мы все вместе приехали в Везенштайн! Потеснившись, мы могли бы все уместиться в одной коляске. Что вы скажете о том, чтобы провести весь день в Везенштайне? Или, еще лучше, в Тарандте?[19] Как вам эта идея?..

Но коляска равнодушно удаляется, и последние слова настырной дамы тонут в пустоте.

– Благодарю Всевышнего за счастливое избавление! – восклицает Сара, переводя дух и посылая ироничный воздушный поцелуй уменьшающейся вдали фигуре их раздосадованной приятельницы.

Теперь они уже почти у цели своего путешествия. Экипаж катит по прямой аллее из молодых каштанов и лип, мимо расстилающейся по обе стороны равнины, обдуваемой всеми ветрами, к дворцу, виднеющемуся в конце пути.

Они подъезжают к отелю Au bon Marché[20]. Белинда зажмуривается. Здесь он или нет – пусть она не узнает этого до самой последней минуты. Вскоре радостное восклицание Сары заставляет Белинду открыть глаза, и она видит, что ей удалось обмануть богов: он здесь и, судя по его взгляду, тоже боялся, что не встретит ее.

– Как поживаете? – весело говорит Сара, подавая ему руку. – У меня есть к вам поручение от мисс Уотсон: она желает знать, из каких вы Риверсов! Я так боялась забыть об этом, что решила сразу начать с этого. Будьте готовы при следующей встрече с ней подробно рассказать о своей семье… Ба! Да он, похоже, не слышит ни одного слова из того, что я ему говорю!

Четверть часа спустя они уже сидят на простых деревянных стульях за дощатым столом под примитивным навесом, заменяющим беседку, и вежливая простодушная служанка-немка в синем переднике подает им бифштексы. Но двое из компании не чувствуют никакого аппетита. Для них что сочный бифштекс, что жирный шницель поданы напрасно. И сомнительно даже, что кто-нибудь, за исключением Сары, был вообще рад завтраку как таковому. Профессор сомневается в удобоваримости шницеля и находит неосторожным принимать пищу в первых числах мая на открытом воздухе при столь резком ветре. Он даже настаивал на том, чтобы позавтракать в небольшой гостиной отеля, насквозь пропитанной запахом пива и табака. Но его невеста любезно, но решительно объявила, что если он вздумает завтракать в комнате, то ему придется обойтись без их компании. Профессор вынужден был подчиниться, молчаливо выразив свой протест тем, что надел одно сверх другого два пальто, которые он, как верно подметила мисс Уотсон, предусмотрительно захватил с собой.

Но хотя ветер и резок, он совсем не холоден. Его порывы игриво покачивают олеандры в кадках и подвесные скворечни на ветвях деревьев, которые скворцы, очевидно, находят хорошей заменой гнездам, так как оттуда выглядывают их веселые головки.

Понравился ли едокам завтрак и пошел ли им впрок – неизвестно, но он наконец окончен, и теперь профессор Форт, нацепив очки, изучает счет.

– Шесть марок шестьдесят пфеннигов! – говорит он, провозглашая итог таким тоном, который ясно дает понять, насколько он недоволен. – Одна марка шестьдесят пять пфеннигов на человека. Это очень дорого, по-моему! Должно быть, в Германии цены на все удвоились после войны! «Viermal Bifstek!»[21] – читает он вслух, – как выяснилось, довольно было бы и двух, так как у всех оказался такой плохой аппетит. «Zweimal Kartoffeln…»[22]

Но Сара выхватывает счет у него из рук.

– Ради всего святого, пощадите нас! – кричит она. – Что может быть ужаснее, чем перечисление блюд, которые вы только что съели! Это все равно что начинать есть заново, а при моем нынешнем состоянии смерть была бы предпочтительнее!

Вскоре они отправляются осматривать замок – четырехбашенный, с круглыми красными куполами, множеством шпилей и слуховых окон. По пути они разбиваются на две пары, хотя это удается не без небольшой хитрости со стороны одного из них.

– Ради всего святого, остановитесь на мгновение, чтобы восхититься этой водонапорной башенкой! – шепчет Риверс на ухо Белинде. – Нечем восхищаться? Разумеется, нечем! В жизни своей не видел более безобразного, но зато это даст нашим спутникам возможность уйти вперед!

– Уверены ли вы, что им так уж хочется уйти вперед? – спрашивает Белинда, многозначительно посмотрев на Сару, которая беспрестанно бросает через плечо встревоженные взгляды, отстает и пользуется всеми возможными предлогами, чтобы замедлить шаг; так что если она и лелеет мысль о tête-à-tête[23] с женихом, то скрывает это просто блестяще.

– Вовсе в этом не уверен, – отвечает молодой человек со смешком. – Но твердо уверен, что этого хочу я.

– Как вы думаете, глядя на спину моей сестры, ведет ли она себя с профессором Фортом хотя бы вежливо? – торопливо продолжает Белинда. – По внешнему виду человека можно порой многое понять. Судя по тому, как Сара туда-сюда крутит головой, ей с ним скучно. За завтраком она ему нагрубила. А еще он наверняка слышал, как она шепнула мне, что он старый скряга.

– Быть может, наедине у них все в порядке, – пожимает плечами Риверс.

– Сомневаюсь.

Они подошли к замку, оказавшись на широкой, выложенной плитами террасе. Белинда облокачивается на старинную каменную балюстраду, низкую, источенную временем и непогодой. Глаза ее устремлены на высеченные из камня украшения, дышащие старомодным изяществом: застывших на фоне бледного ясного неба пухлых купидонов, крылатых мифологических существ, старинные вазы с орнаментом из лилий и роз.

Белинда смотрит на купидонов, Риверс смотрит на нее – с тем восторженным самозабвением, с каким способен глядеть на свою первую любовь физически и нравственно здоровый двадцатидвухлетний молодой человек. Для него сейчас не существует ничего, кроме этой матово-белой щеки; этого маленького надменного носика, на который Сара списывает все любовные неудачи его обладательницы; этой величавой стати, рядом с которой другие женщины кажутся приземистыми и неуклюжими. Для него все мироздание – солнце, луна, звезды, замок, профессор, бифштексы – лишь приложение к ней.

– В конце концов, – произносит Риверс с дрожью в голосе, – мне было бы совершенно все равно, пусть бы любимая женщина на людях обращалась со мной как с собакой, если бы только она была… если бы она была такой, как мне хочется, когда мы остаемся одни!

– В самом деле? – удивляется Белинда. Она внезапно меняется в лице, принимая эти слова на свой счет, и, мучительно осознавая свой неуместный румянец, прибавляет с холодным, равнодушным смехом: – Я отвечу вам словами поэта:

Бедный юноша опешил; да и какой юный и пылкий влюбленный не был бы сражен таким оборотом, приданным его нежному признанию? А между тем в глубине души Белинды жила такая же нежность, что и у него, хотя ни один человек в мире не смог бы об этом догадаться. Теперь они оба, опершись локтями о балюстраду, смотрят вниз на зеленеющие травой газоны и на чопорные пихты, подстриженные так, что их кроны издалека напоминают тисы. А за травой и пихтами виднеется синяя полоса воды, покрытой мелкой рябью, которая, точно широкий ров, опоясывает замок. В саду под пихтами видны фигуры двоих людей, которые степенно прогуливаются.

– Вот и они! – восклицает Белинда, указывая на них и радуясь предлогу прервать натянутое молчание. – Неужели она взяла его под руку? Нет, я так и думала, что этого не может быть! Интересно, скоро ли она решится сообщить ему, что не намерена выходить за него замуж?

– Разве именно это она собирается ему сказать? – спрашивает Риверс, в котором из сочувствия проснулся интерес; он вытягивает шею, чтобы разглядеть их получше. – Бедный старый дурак!

Белинда кивает.

– Думаю, да. По крайней мере, еще с утра она собиралась ему это сказать. И, если я не ошибаюсь, его мелочный спор из-за счета за завтрак решил его участь.

Вскоре Белинда и Риверс двинулись дальше и, спустившись по выложенному плитами склону, перешли по мосту в Королевский сад. Они медленно идут по широкой аллее, посыпанной мелким гравием, вдоль которой, точно часовые, высятся пихты. Впрочем, они давно утратили всякое сходство с пихтами: подстриженные, как и их собратья у замка, на манер тисов, они превратились в такие высокие и узкие «сахарные головы», что лесная родня ни за что бы их не признала. Спутники идут молча. Быть может, на их юные души усыпляюще подействовали этот покой и чинная тишина вокруг. А быть может, слова даются им теперь не так легко, как месяц назад. Тишину прервала Белинда:

– Должно быть, эта обязанность в конце концов выпадет опять-таки мне, – говорит она со вздохом.

– Какая обязанность? – мечтательно спрашивает Риверс.

Он уже совсем позабыл о профессоре Форте, погрузившись в приятные раздумья о том, была ли когда-либо прежде на свете женщина с такой милой верхней губой.

– Сказать профессору Форту, что я не думаю, будто ему суждено стать моим зятем, – отвечает она улыбаясь.

– Вы полагаете, что мисс Черчилль уклонится от этого? – рассеянно спрашивает ее собеседник.

Профессор все еще представляется ему неким туманным пятном. Риверс занят теперь разглядыванием подбородка Белинды. Бывал ли когда-нибудь на свете столь прелестный круглый подбородок?

– Полагаю, что да; она обычно так и поступает.

– «Обычно»! – на миг пробудившись от своего забытья, повторяет Риверс в глубоком изумлении. – Разве это часто случается?

– Я нечаянно обмолвилась, – отвечает Белинда смеясь, – это бывало уже раза два или три.

– А вы?

Дерзкий ветер растрепал ей волосы и бьет небольшой прядью ее по щеке. Сколько лет своей жизни – десять? пятнадцать? двадцать? – он отдал бы, чтобы ему позволили убрать эту прядь ей за ухо?

– А я? О! Я осушаю глаза жертв и наставляю их, что на ней свет клином не сошелся.

– А ваших? – Этот маленький локон все так же отвлекающе пляшет; должен ли он сказать ей об этом? – Кто осушает глаза ваших жертв?

– У них нет глаз, которые нужно было бы осушать, – поспешно отвечает она. – Я не хочу этим сказать, что они слепы, но только таких людей не бывает… их вовсе нет на свете.

– Вы хотите, вероятно, сказать, – говорит Риверс, краснея, – что я не имел права спрашивать о них?

– Я хочу сказать только то, что сказала, ни более ни менее: таких людей нет на свете!

Тон Белинды холоден и резок, как у человека, желающего закрыть неприятную тему. На самом же деле всему виной глубокая застенчивость – робость оттого, что о ней говорят, и говорит именно он; но со стороны это кажется ледяным высокомерием, пресекающим дерзкое вмешательство. Белинда сама с горечью сознает это.

«Мудрено ли, что никто никогда не любил меня?» – говорит она сама себе.

Ясно, что и он так понял ее слова.

– Я оскорбил вас! – восклицает Риверс в отчаянии. – Ах, лучше бы я сегодня сюда не приезжал! Мне сегодня совсем не везет. Вы позволили профессору Форту высадить вас из коляски! Вы позволили ему подать вам картофель…

Белинда невольно улыбается.

– Напротив: профессор советовал мне не брать его, говоря, что он прогорклый…

– Вы попросили его поднять ваш носовой платок!

Тут Белинда улыбается еще шире.

– Он, однако, не воспользовался этой возможностью. Я думаю, что его колени недостаточно гибки для того, чтобы у него возникло желание поднять платок даже за Сарой.

Говоря это, Белинда беспечно заправляет выбившуюся прядь волос, но маленький завиток снова выбивается и резвится на ветру.

Риверс с силой засовывает руки в карманы, чтобы не поддаться неудержимому, хотя и чудовищному искушению помочь ей справиться с этим завитком.

– Если бы вы знали, – говорит он торопливо, – как я мучился, когда вы подъезжали к отелю, как страшно боялся, что вы сочтете меня наглецом за то, что я навязался вашей компании… боялся, что вы уничтожите меня одним из ваших ужасных ледяных взглядов.

– Одним из моих ужасных ледяных взглядов? – повторяет Белинда с удивленным видом. – Как странно! Интересно, как это у меня получается?

– Можете считать меня каким угодно ослом, если вам угодно, – торопливо продолжает Риверс, – а возможно, так оно и есть, – но даю вам честное слово: в первую минуту я не посмел на вас взглянуть. Я зажмурился!

На это Белинда лишь молча улыбается.

– Скажите ради всего святого, что вы такое сделали, что я так ужасно боюсь вас? – продолжает юноша с возрастающим волнением. – Вы никогда не бываете грубы; вы не издеваетесь; никогда не сердитесь, говорите всегда ровно, и, однако…

– И, однако… – доканчивает Белинда за него с горькой улыбкой, – …и, однако, у вас душа в пятки уходит при виде меня! Я знаю, что все вы меня боитесь. С тех самых пор, как я выросла; нет, раньше того – право, кажется, уже с четырнадцатилетнего возраста, я стала внушать страх… все постоянно твердят, что меня боятся. Как это приятно слышать! Признайтесь, что вам говорили, что я внушаю ужас, еще до того, как вы познакомились со мной?

В волнении она останавливается и оказывается прямо перед своим спутником; краска заливает ей щеки, а глаза замирают на его лице в повелительном ожидании.

Риверс не сразу находится, что ответить. Он с восторгом смотрит на ее разгоревшееся лицо, спрашивая себя: есть ли в целом свете другая женщина с таким очаровательным нежным румянцем на белых, как лилии, щеках? Белинда настойчиво повторяет свой вопрос:

– Ведь говорили?

– Мне… мне говорили, что вы умеете осаживать мужчин.

– И вы убедились, что это правда? – спрашивает она тревожно. – Разве я… разве я когда-либо осаживала вас? – прибавляет она после некоторого колебания.

На этот вопрос девушка, сказать по чести, ждала отрицательного ответа, а потому особенно поражена немедленно последовавшим энергичным подтверждением:

– Еще как – и не сосчитать сколько раз!

– Неужели? – произносит она в искреннем недоумении. – Как? Когда? Где? Что же именно я делаю?

Риверс не отвечает.

– Уж не кажется ли вам, – спрашивает она, вспоминая обвинение Сары в презрительном обращении, обидном для мужчин, – что я отношусь к вам свысока?

– Свысока? О да! – восклицает Риверс порывисто. – При вас чувствуешь себя таким маленьким, таким ничтожным! Но дело не в этом. К этому я был готов, я слышал, что это в вашем духе.

Белинда горько смеется.

– Какая очаровательная черта!

– Бывают дни, когда я чувствую… не знаю, отчего это происходит… но мне кажется иногда, что вы очень далеки от меня, стоите высоко надо мной, как…

– Как что?

– Словно я здесь, внизу, а вы…

– А я – что? (С искренним и озадаченным любопытством.)

– А вы… а вы – одна из небожительниц там, в вышине! – заканчивает юноша в полнейшем смущении. Увы, любовь не добавляет ему красноречия.

– Одна из небожительниц? – повторяет Белинда, уязвленная этим затертым сравнением. – Ангел, короче говоря! Неужели я всегда должна быть ангелом или богиней? Если бы кто-нибудь знал, как мне тошно быть богиней! Клянусь, я была бы благодарна, если бы меня для разнообразия назвали фурией или ведьмой!

С этими словами она демонстративно поворачивается к собеседнику спиной и уходит по дорожке вдоль воды, словно у нее появилось какое-то важное дело. Одурманенный любовью Риверс безмолвно следует за ней в пристыженном раскаянии. Он мучительно осознает безнадежную пошлость своего последнего сравнения, но из-за волнения совершенно неспособен исправить положение какой-нибудь более изящной фразой.

Вскоре они углубляются в сосновый бор, направляясь к Малому замку – причудливому младшему брату Большого замка. Под соснами обильно и запоздало цветут голубые печеночницы, а молодые звездчатки открывают весне свои свежие глазки. Невзирая на штраф в десять пфеннигов, грозящий всякому неосторожному смертному, покинувшему проторенную дорожку, Белинда сходит с нее на лужайку и принимается собирать полевые цветы. Послушно следуя за ней, Риверс тоже рвет цветы, и вскоре его букет превосходит ее по величине.

– Хотите взять эти цветы? – застенчиво предлагает юноша, потому что обида Белинды лишила его последней капли мужества. – Или… или хотите, я понесу их за вас?

– Благодарю, я лучше сама понесу их, – отвечает она, протягивая за цветами хорошенькую руку без перчатки. – Они вознаградят меня за гардении, которых я лишилась по чистой случайности, – прибавляет она с улыбкой. – Знаете ли вы, что мне не позволили даже их понюхать? Разве я не перенесла свою потерю героически?

Затем с легким колебанием Белинда подает спутнику набранный ею маленький букетик.

– Поменяемся? – предлагает она с кротким взглядом. – Хотите, – девушка мягко поддразнивает его испуганный тон, – хотите взять их? Или… или мне понести их за вас?

Риверс не отвечает; не в силах отвечать. К его глазам подступают слезы. Он очень молод, любит впервые, и при виде протянутой белой ручки с букетом ему кажется, что небо над ним разверзлось. Бывают дни, когда всем нам кажется, что небо разверзлось, но по большей части уже на другой день оно снова закрывается.

Сосны над ними покойно тянули свои темные верхушки к ясному небу, которое выглядело суровым, но не недобрым. Здесь ярый ветер был усмирен и шептал едва ли громче, чем двое молодых людей в своем надежном убежище.

Какими словами восторга Риверс поблагодарил бы свою спутницу – теперь уже не узнать. Он безмолвно принял дар, какою-то железной силой воли удерживая себя от того, чтобы хоть на миг задержать в своей ладони эти прохладные бледные пальцы, которые лишь на мгновение коснулись его и тут же невинно отстранились. Слова благодарности, с трудом пробивавшиеся к его губам, были навеки изгнаны звуком звонкого девичьего голоса, отчетливо прозвучавшего в тихом лесу:

– Где вы? Куда вы пропали? Мы повсюду вас ищем! – кричит Сара. – А вы искали нас? Ах, очевидно, что искали! – иронично смеется она. – Что ж, теперь вам повезло – вы нас нашли!

Появление Сары возвращает их с неба на землю.

– Известно ли вам, что за сошествие с тропы полагается штраф в десять пфеннигов? – кричит издалека профессор, но никто его не слушает.

– Вы рвете цветы? – спрашивает Сара. – Как мило! Нарвите и мне. – Затем, обращаясь к Риверсу, шутливо замечает: – Я не жадная; удовольствуюсь тем жалким маленьким букетиком, который вы держите так крепко. Отдайте мне его!

Но при этих словах к юноше возвращается дар слова.

– Не отдам, хотя бы вы на коленях просили меня об этом! – патетично восклицает он, высоко поднимая правую руку с дорогим ему предметом над ее маленькой капризной головкой.

– Хотя бы я просила вас на коленях? – повторяет она тоном глубочайшего недоверия. – Послушайте, однако, c’est trop fort![27] Так и подмывает поймать вас на слове!

И, говоря это, она медленно опускается на колени прямо на примятую траву и, сложив руки как на молитве, возводит на него взор. Приняв тот детский, умильный тон с кокетливыми ужимками, силу которых она не раз уже испытывала, Сара произносит:

– Прошу вас, отдайте!

Но она могла бы с таким же успехом обращаться к одной из соседних высоких сосен. Риверс даже не отворачивается от нее, как если бы боясь при взгляде на нее смягчиться. Напротив, он прямо смотрит ей в глаза и упрямо отчеканивает:

– Не отдам, хотя бы вы простояли на коленях до Страшного суда!

– Что вы там делаете, Сара? – снова доносится голос профессора с дорожки, на которой удерживает его страх перед штрафом в десять пфеннигов. – Разве вы не знаете, что хотя трава и кажется сухой на поверхности, но почва все еще содержит большое количество влаги!

Но его слова вновь слышит лишь ветер.

– Хотя бы я простояла на коленях здесь до Страшного суда? – повторяет Сара, все еще не веря собственным ушам; а затем, мудро рассудив, что иного пути не остается, со всем возможным изяществом заявляет: – Если так, то, конечно, я встану с колен немедленно!

Говоря это, она поднимается – по-видимому, ничуть не смущенная – и отряхивает травинки с колен, которые преклоняла напрасно.

– Хотите ли вы посмотреть, как будут кормить королевских кабанов? Ведь вы, кажется, сами выразили желание увидеть это? – взывает профессор в третий раз с явным раздражением в голосе, вызванным пренебрежением к его предыдущим замечаниям.

– Королевских кабанов? – повторяет Сара вполголоса, опускаясь до сомнительного каламбура[28] и сопровождая его подобающим подмигиванием. – Как вы думаете, найдется ли в королевском зверинце место еще для одного? Если так, я могла бы предложить ему свой экземпляр! Да (возвышая голос и направляясь к своему жениху), конечно, мы идем!

Но не пройдя и двух шагов, она вдруг останавливается и, вернувшись к сестре, решительно берет ее под руку.

– Белинда, – говорит она твердо, – ты не видела Малого замка, ты не видела маяка, ты не видела фазаньего двора! Ты обязана поглядеть на кабанов!

И говоря это, торопливо тащит ее за собой, а Риверс, внутренне проклиная Сару, вынужден последовать за ними вместе с профессором, с которым у него было так же мало общего, как у всякого не обремененного чтением, любящего спорт студента с исключительно чопорным и педантичным преподавателем. Профессор, чье отношение к студенчеству проявлялось лишь в его неприязни к оному, тоже не слишком в восторге от такого расклада.

Впрочем, это длится недолго. Через несколько минут быстрой ходьбы они выходят к лесной вырубке – песчаному пятачку, обнесенному оградой, где подопечные его величества короля Саксонии получают свой ежедневный рацион.

Девушки присаживаются на деревянную скамью, предназначенную для зрителей. Множество отталкивающих тварей уже собралось за оградой: они роются в земле и сопят. У них непомерно длинные рыла, темная щетина и большие уши; их задние части как у гиен придают им нелепый, непохожий на свиней вид. Среди них выделяются свирепые старые секачи с вздернутой над грозными клыками верхней губой; косматые, как медведи, с серой шерстью, блестящей от грязи, в которой они только что валялись. Каждую минуту прибывает пополнение: то один, то два новых кабана выбегают из леса и, тревожно навострив уши, трусят к месту кормежки, боясь опоздать.

В их большом семействе нет дружелюбия: они злобно кусаются, визжат, сердито хрюкают и то пускаются в яростную погоню, то поспешно спасаются бегством. Маленькие поросята, рыжеватые и полосатые, как крошечные тигры, мило семенят вокруг, пока еще милые и бесхитростные.

Очарованная грацией одного из таких малышей Сара бросается за ним вдогонку и теперь носится по всей арене. Профессор, обрадованный тем, что нашел на песке сухое местечко, стоит поодаль на одной ноге, подобно аисту, осторожно проверяя подошву другого ботинка на предмет влаги.

Риверс и Белинда снова остаются одни.

– Я ее когда-нибудь убью! – говорит юноша с сердитой улыбкой, грозя кулаком в сторону резвящейся Сары.

Но, судя по всему, уши у Сары не короче, чем у ее добычи.

– Кого это вы убьете? – кричит она, внезапно останавливаясь. – В этого поросенка словно бес вселился! Не могу его поймать, да и не знаю, что бы я с ним делала, если бы поймала! Ну так что, – спрашивает она, снова подойдя к ним, – кого вы там собирались убить?

– Вас, – твердо отвечает молодой человек, хотя в глубине души его немного пугает то, как далеко разносится его голос. – Да, вас, – говорит он, глядя ей прямо в глаза своими честными красивыми глазами, в которых сейчас полыхает гнев. – И если я вас не убью, как мне того хотелось бы, то в один прекрасный день я с вами обязательно расквитаюсь, помяните мое слово!

Сара посмотрела на него с холодным любопытством, но ничего не ответила. В ее уме промелькнула вспышка почти сострадательного изумления: неужели мужчина, обладающий зрением и прочими органами чувств, мужчина столь пылкий и интересный, может смотреть на нее с таким непритворным безразличием, да еще и приправленным неприязнью? Риверс мгновенно вырос в ее глазах. Отвернувшись, она задумчиво побрела обратно к кабанам.

В этот вечер, когда обе девушки возвращались домой в коляске, Сара первая прерывает молчание, длившееся в продолжение нескольких миль.

– Белинда, – объявляет она внезапно, – по всем человеческим и божеским законам тот букет твой! Гардении уже завяли, стали цвета старой кожи и пахнут скорее противно, чем приятно, но каковы они ни есть, а я возвращу их тебе, так как они твои!

Но бедная Белинда рада получить свой букет даже и на таких условиях.

Над прекрасным городом Дрезденом взошло новое утро – солнечное, веселое, полное жизни и сил. Там, где вчера на груше сиротливо качалась одна гроздь соцветий, сегодня их уже двадцать. Маленькие листочки начинают смелее пробиваться сквозь свои тесные оболочки.

Конечно, Белинда не могла вырасти за одну ночь, но и в ней сегодня утром проявилось нечто похожее на весенний расцвет: словно и она раскрывала свои листья, являя солнцу робкие побеги.

Обе девушки сидят в хорошеньком, уставленном гиацинтами и фарфором «англизированном» салоне, окна которого выходят на улицу. Утреннее солнце не освещает эту сторону дома, отчего комната кажется темной; но тем не менее все шторы на окнах опущены до самого низа, и ни одна из сестер не делает попытки поднять их, что было бы вполне естественно.

– Итак, ты ничего ему вчера не сказала? – спрашивает Белинда неодобрительным тоном.

Сара качает головой.

– Нет; узы любви все еще связывают нас! – отвечает она с гримасой.

– Но ты скажешь сегодня?

– Нет!

– Значит, завтра?

– Не думаю.

– Послезавтра?

– Это маловероятно.

– Если ты ждешь, – прерывает Белинда вязание чулка, чтобы строго взглянуть на сестру, и отчеканивает каждое слово, – что я сделаю это за тебя, то, повторяю, ты не дождешься.

– Я знаю, – спокойно отвечает Сара. – С тех пор как поняла, что ты занята собственной маленькой охотой, я отказалась от этой мысли!

– Охотой! – вскрикивает Белинда с негодованием и вся вспыхивая. – Ты первая, кто осмелился сказать, будто я за кем-то охочусь!

– Ты была бы гораздо милее, если бы это было так, – холодно возражает Сара. – Ну, не будем спорить о словах. Я ведь не упомянула о том, какую роль ты играешь в этой погоне: роль охотника или роль зайца!

Но Белинда сердито склоняет свою белокурую головку к чулку и молча, с раздражением вяжет его.

– В конце концов, – продолжает Сара, равнодушно сбрасывая дремлющего мопса с кушетки и сама растягиваясь на ней, – с моей стороны это чистейшая самоотверженность; никто не признаёт за мной никаких добродетелей, а между тем я действую почти исключительно в твоих интересах! – Она останавливается на минуту, ожидая реакции Белинды, но та не удостаивает ее ни звуком. – Предположим, что я дам отставку своему Соломону – что́ я буду делать во время тех бесконечных сельских прогулок, которые я предвижу впереди? Ведь нельзя же предоставить тебе гулять с Риверсом tête-à-tête! Решительно нельзя! Это превзошло бы терпимость бабушки, да и мою тоже. Я тщетно ищу на горизонте парус… я подразумеваю пару для себя! Иначе мне пришлось бы все время отворачиваться или же перехватывать нежные взгляды, предназначенные не мне.

– И таким образом, – отвечает наконец Белинда, приподнимая лицо, которое продолжает пылать, – ему придется еще некоторое время повисеть на крючке? Нельзя ли узнать, как долго это продлится?

– Как долго? – повторяет Сара с лукавым взглядом. – Тебе на это легче ответить, чем мне! Ровно до тех пор, пока Риверс будет биться на твоем крючке!

Белинда вздрагивает. Да и кто, пребывая в трепетном экстазе первой любви, не содрогнулся бы от такой фразы?

– Ну послушай, – говорит Сара, сползая с кушетки, принимая свой самый заискивающий тон и усаживаясь на полу у ног сестры, – расскажи мне про него! Я доверила тебе столько трогательных подробностей о моем возлюбленном и, если ты будешь паинькой, расскажу еще немало; но откровенность должна быть взаимной: что он здесь делает? Зачем он приехал в Дрезден?

– Он учит немецкий, – неохотно отвечает Белинда.

– Гм! Любопытно, много ли он успел выучить? – с сухим смехом замечает Сара.

В ответ на эту шутку Белинда решительно отодвигает стул, оставляя сестру сидеть одну на полу.

– Чем он занимается у себя дома? – продолжает Сара свой допрос, не обращая внимания на явное неудовольствие сестры.

– Он только что окончил Оксбридж, – слышится угрюмый ответ.

– Где он, вне сомнения, получил высшие баллы по всем наукам! – иронично улыбается Сара.

– Он был загребным в университетской «восьмерке» в прошлом году! – выпаливает Белинда, вспыхнув под этой насмешкой.

– Он живет с родителями или уже самостоятельный человек?

– Не знаю.

– Но у него есть отец?

– Да, есть.

– И кто же он? Я имею в виду – чем занимается?

– Кажется… коммерцией, – нехотя отвечает Белинда.

– Коммерцией? – повторяет Сара, приподняв брови с видом некоторого неудовольствия. – Ну что ж, – добавляет она уже примирительнее, – коммерция коммерции рознь! Ты имеешь хоть малейшее представление, что это за дело?

– Ни малейшего.

– Что ж, мы живем в либеральный век, – пускается в рассуждения Сара, – но где-то же надо провести черту. Я провожу ее на искусственных удобрениях! Ну же, признайся, есть ли у тебя причины полагать, что это искусственные удобрения?

Белинда невольно прыскает, но тут же сдерживает себя.

– Вполне возможно. Я никогда его об этом не спрашивала.

– Помнишь того коротышку-француза, всего в орденах – одних крестов Почетного легиона и Святого Духа на нем была целая дюжина? Мы его встретили на балу в Каннах, и он сообщил нам, что он dans le commerce[31], и когда я спросила, в какой именно отрасли, и предположила, что, быть может, он dans les vins[32], с каким величием он отвечал мне: «Non, mademoiselle; je suis dans les bougies!»[33]

Наступает молчание. Мопс поднимается с холодного паркета и, помахивая хвостом, все еще полуподжатым от сонной неги, деликатно перебирается к Саре и с глубоким, долгим вздохом устраивается на ее теплых коленях.

– Судя по виду, нельзя и подумать, чтобы твой приятель был dans les bougies, – продолжает Сара великодушно, – еще менее dans le… право, я не знаю, как по-французски «искусственные удобрения»! Как, однако, бабушка мало позаботилась о нашем образовании!

Но Белинда не слушает сестру. Ее голова приподнята, лицо сияет. Ее тонкий слух уловил шаги в передней – шаги, которых не почуяла даже Слатти, – походку, которую она сразу отличила от тяжелой поступи служанки Густель.

– А, это вы! – говорит Сара не слишком-то приветливо, поднимаясь с пола, когда Риверс, ведомый маленьким английским пажом, разделяющим вместе с Густель хлопоты по хозяйству, входит в комнату.

Она презрительно подает ему два пальца. К чему давать больше человеку, который берет их так, словно это связка хвороста? Она могла бы подать ему все десять пальцев или ни одного – он бы этого и не заметил. Его глаза скользнули мимо нее к той, что всю ночь преследовала его в радужных снах, жадно вопрошая: неужели это впрямь она, живая и настоящая?

– Быть может, вы поможете нам, – говорит Сара с невинным взглядом. – Мы тут как раз гадали, как по-французски «искусственные удобрения»?

Гость не слышит. Рука Белинды в его руке разливает лето по его жилам, а его счастливые глаза утопают в ее, столь же счастливых. Но Белинда слышит все.

– Моя сестра задала вам вопрос, – поспешно и тихо замечает она.

Риверс вздрагивает и неохотно поворачивается к Саре.

– Извините, я не расслышал, что такое вы сказали?

– Я лишь спросила, знаете ли вы, как по-французски «искусственные удобрения»? – отвечает она с притворным смирением.

– «Искусственные удобрения»? – изумляется Риверс. – Разумеется, нет! С чего бы мне это знать? И зачем это вам? Это что, загадка?

И даже для этого разъяснения он снова поворачивается к Белинде, так же неизбежно, как подсолнух к солнцу.

– Мы лишь беседовали об… агрономии, не так ли, Белинда? – отвечает Сара, злорадно улыбаясь при виде явного замешательства сестры, совершенно непонятного Риверсу.

То, что его Эгерия[34] может выглядеть нелепо – а она, бесспорно, именно так сейчас и выглядит, – никогда бы не пришло ему в голову; но лишь полная слепота могла бы помешать ему заметить внезапный алый каскад, заливший ее лицо. Он видит только, что Белинда вспыхнула как огонь, и на мгновение у него мелькает блаженная мысль, что, может быть, именно он причина этого румянца и смущения, но тут же смиренно (так как искренняя любовь всегда бывает смиренна) прогоняет эту мысль, которая кажется ему слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

Быть может, его пристальный взгляд и молчание смущают девушку. Конечно, он должен что-нибудь сказать. Нельзя же молчать, когда пришел с визитом.

– Почему вы сидите в потемках? – спрашивает Риверс, глядя на старательно опущенные шторы. – Солнца с этой стороны не бывает, да и сегодня оно совсем не яркое.

– Не правда ли, как мрачно в этих потемках? Нам так нравится свет и свежий воздух, – отвечает Белинда, постепенно приходя в себя, – но делать нечего; мы вынуждены опускать шторы из-за мисс Уотсон.

– Из-за мисс Уотсон? Я вас не понимаю.

– Она живет на противоположной стороне улицы, чуть дальше, установила у себя на окне какую-то подзорную трубу или телескоп и изучает нас вдоль и поперек. Она сама торжественно объявила нам во вторник, что видит решительно все, что мы делаем! Я даже думаю, что по движениям наших губ она понимает, о чем мы беседуем!

– Если бы я знала это наверняка, – ехидно замечает Сара, – какие бы ужасы я стала про нее говорить!

– Кончится тем, что нам придется съехать с этой квартиры, – продолжает Белинда, пожимая плечами. – Одна наша знакомая вынуждена была так сделать. Она наняла квартиру, окна которой выходят на высокую глухую стену, и только теперь считает себя в безопасности.

– Мисс Уотсон соединяет в себе худшие качества носорога и комара, – сурово изрекает Сара, – но самой отвратительной ее чертой я считаю то, что она вечно пристает к нам, чтобы мы ездили с ней за город.

– Когда так, то я боюсь, что вы сочтете меня вторым изданием мисс Уотсон, – говорит Риверс, со смущением переходя к цели своего визита, – потому что я явился к вам сегодня как раз с таким же предложением!

– Опять ехать за город? – восклицает Сара далеко не восторженным тоном. – Господи! Да мне кажется, что мы всего пять минут как вернулись с последней прогулки.

– Было бы, следовательно, пустой вежливостью спрашивать, понравилось ли вам? – отвечает Риверс с деланым смехом. – А вам? – И «подсолнух» снова жадно поворачивается к своему «солнцу».

– Мне не было скучно, – отвечает Белинда натянутым голосом. – Я люблю загородные прогулки. Мне понравился Морицбург.

Вот и все, что она нашла сказать о тех часах, которые заставляли его томиться от желания в ожидании, заикаться от блаженства в процессе и пьянеть от радости в воспоминаниях!

Риверс глядит на нее с напряженной тоской, почти с недоверием, но Белинда не отвечает на его взгляд. Да и может ли она решиться взглянуть на него, зная по долгому опыту, что у Сары есть глаза на затылке? У Сары, которая в эту самую минуту повернулась к ним спиной и, как в невинности души воображает их гость, совершенно поглощена своим занятием, а именно поднесением к носу бедного мопса, которому, как она уверяет, будто бы дурно, флакона с солями.

– Я думал, – говорит Риверс унылым голосом, – что хорошо было бы съездить сегодня в Везенштайн или, если хотите, в Тарандт.

– Вы, право, должны быть в родстве с мисс Уотсон! – хохочет Сара. – Везенштайн! Тарандт! Это ее любимые места! Если мы не хотим ехать в Везенштайн, то отправимся в Тарандт, а не хотим в Тарандт – то в Везенштайн! Боже мой! – Вдруг она перестает хохотать: – Тьфу-тьфу! Я слышу ее на лестнице. Только ее голос можно расслышать сквозь двойные двери.

– Она пришла заставить нас поехать с ней в Везенштайн! – говорит Белинда в полнейшем отчаянии.

– Это перст Провидения! – кричит Сара, опять принимаясь хохотать. – Мистер Риверс, вы желаете ехать в Везенштайн. Она тоже хочет ехать в Везенштайн! Почему бы вам не поехать туда вместе? Хотите, я это для вас устрою?

– Если вы это сделаете, – говорит молодой человек, с угрозой подходя к ней и таким тоном, в котором слышится искренний испуг и крайнее раздражение, – я…

– Вы меня убьете! – дерзко перебивает Сара, договаривая за него. – Помню. Вы вчера это говорили. Придумали бы какую-нибудь новую угрозу.

На минуту все умолкают и прислушиваются.

– Кажется, это была ложная тревога, – говорит Белинда, с облегчением переводя дух.

– Нет, не ложная! – замечает Сара, качая головой. – Голос этого бизона ни с чем не спутаешь. Она просто остановилась на лестнице и расспрашивает Томми о том, какое он получает жалованье и вдоволь ли бабушка его кормит!

Увы, это оказалась чистая правда. Сара еще не успела договорить, как уже дверь отворяется и перед ними предстает красное лицо с седоватой бахромой волос на лбу и клетчатое черно-белое платье, которого все они с таким трепетом ожидали.

– Принимаете гостей? – гремит луженая глотка, и особа, обладающая этим органом, входит, не дожидаясь ответа на свой вопрос. – Все живы-здоровы?

– Мы все живы, – мрачно отвечает Сара, еще небрежнее подавая ей руку, чем перед тем Риверсу. – Что же касается «здоровы»…

– Почему вы сидите в потемках? Почему все шторы у вас опущены? – задыхаясь, перебивает незваная гостья, не в силах более сдерживать любопытство, которое душило ее все время, пока она поднималась по высокой каменной лестнице.

Наступает момент оцепенелого безмолвия, так как в умах присутствующих холодной вспышкой проносится мысль, что они перехитрили самих себя.

– Я случайно взглянула на окна, проходя мимо, – продолжает мисс Уотсон, – и увидела, что все шторы опущены. Я подумала, что разумнее будет немедленно выяснить причину; но не могла добиться удовлетворительного ответа от вашего пажа; Томми, кажется, его зовут. Я немного поговорила с ним на лестнице, пока шла сюда; не кажется ли вам, что он не слишком-то сообразителен, этот Томми?

– Мы нарочно взяли его из приюта для идиотов, чтобы меньше платить, – серьезно отвечает Сара; и Риверс, как ни был он одурманен любовью, разражается громким хохотом.

– Бабушка здорова?

– Вы, полагаю, думаете, что она умерла и что поэтому у нас шторы опущены? – иронично замечает Сара. – Благодарю, она вполне здорова, но еще не вставала. Видите ли, сейчас еще довольно ранний час!

При этом косвенном намеке Риверс вздрагивает. Разве он не относится в равной мере и к нему? Но на ту, в кого этот намек метил, слова не производят ровным счетом никакого впечатления.

– Из Англии нет дурных вестей, а?

– Нет.

– Я уж боялась, – и глаза ее вопросительно обегают всех присутствующих, – видя, что шторы опущены, не получили ли вы известия о смерти кого-нибудь из родственников. Нет? Прекрасно, так почему же все шторы опущены?

Минутное молчание. Какой вопрос может быть проще и одновременно сложнее? Наконец Сара сухо произносит:

– Во всяком случае, теперь уже нет причины не поднять их. Мистер Риверс, пожалуйста, поднимите шторы!

Мистер Риверс повинуется. Дома на противоположной стороне улицы снова делаются видны, и сумрак рассеивается.

– Я так рада случаю познакомиться с вами, мистер Риверс! – говорит мисс Уотсон, идя за ним к окну и радушно протягивая свою большую руку. – Как только я услышала вашу фамилию, так мне страшно захотелось узнать, из каких вы Риверсов? Я знаю так много Риверсов. Я уверена, что знакома со всей вашей родней! Из каких именно Риверсов вы будете?

Молодой человек поворачивается к ней, все еще держа в руках шнурок от шторы, лицо у него становится почти столь же красным, как и у нее, хотя это краска совсем иного свойства.

– Довольно каверзный вопрос, не так ли? – произносит он со смущенным смехом, причем обычная для англичанина неохота говорить о себе самом усиливается сейчас стократно от сознания того, что Белинда жадно прислушивается. – Как могу я описывать самого себя?

– Все реки[35] текут в море, но море от этого не переполняется![36] – замечает Сара легкомысленно, и Риверс, видимо, задет. Никто из нас, как бы мудр, добр и скромен он ни был, не любит, чтобы подшучивали над его фамилией.

– Я знаю лорда Риверса, – продолжает мисс Уотсон, неумолимо сверля его взглядом. – По крайней мере, я могу сказать, что знаю его; мы как-то жили в одном отеле в Каире две ночи подряд; и хотя близко не общались, так как он не обедал за табльдотом, но между людьми, пребывающими в одном отеле, устанавливается своего рода масонское братство! Как поживает лорд Риверс? Он здоров? Приедет ли сюда?

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечает Риверс резко. – Он мне вовсе не родня.

– Ах! Значит (с просветленным взглядом), вы из других Риверсов. Из тех, что Стьюкли-Риверс – семья сэра Эдварда Риверса. Скажите мне поскорей, который вы из братьев? Я всегда в них путаюсь! Вы Хамфри или Рандульфус? Или один из самых младших?

– Я и не Хамфри, и не Рандульфус, и не один из младших братьев, – отвечает угрюмо Риверс, причем его юношеское, обычно доброе и всегда красивое лицо становится угрожающим под этим несносным допросом. – Я вовсе не родня сэру Эдварду Риверсу и никогда не слыхивал ни о каких Стьюкли.

– Ну, в таком случае я в полном замешательстве! – отвечает его мучительница.

Но поскольку она продолжает сверлить его взглядом, явно не собираясь отступать, пока не добьется хоть какого-то ответа, ему приходится выкручиваться.

– Право, я и сам не знаю, из каких мы Риверсов! – произносит он робким голосом, глядя в окно так, словно подумывает о побеге. – Нас много, мы из Йоркшира, а мой отец занимается коммерцией!

Так как он стоит спиной к комнате, а у него нет на затылке глаз, как у Сары, то она, вероятно, считает себя вправе приставить ладонь к губам наподобие рупора и беззвучно проартикулировать для сестры: «Ис-кус-ствен-ные у-доб-ре-ни-я!» По крайней мере, именно так она и поступает.

– Господи, неужели она в самом деле ушла! – говорит Сара полчаса спустя, отходя от окна после осторожной рекогносцировки и с облегчением переводя дух. – К счастью, мимо проходили Грины, и она набросилась на них с тыла, так что им было не спастись. Обычно у нее есть привычка делать вид, будто она забыла зонтик, и возвращаться, чтобы подслушать, что о ней говорят.

– Удивительно, что она до сих пор не излечилась от этого, – замечает Белинда серьезно, – ведь она вряд ли когда-либо слышала о себе хоть что-то хорошее.

– Надежда всегда торжествует над опытом![37] – отвечает Сара. – Ну что ж, – продолжает она, весело взглядывая на Риверса, – приятно, по крайней мере, знать, что она наконец-то окончательно выяснила, из каких вы Риверсов!

– Вернее сказать, выяснилось, к каким Риверсам я не принадлежу, – сухо отвечает он, – а это не совсем одно и то же.

– И не Хамфри, и не Рандульфус – какое, в самом деле, несчастье! – замечает Белинда со счастливой застенчивой и несколько поддразнивающей улыбкой.

– Однако хотела бы я в самом деле узнать, как вас величают по имени? – вмешивается Сара. – Вылезай, Слатти, она ушла! – зовет она свою любимицу. – Слатти всегда забивается под бюро, когда приходит мисс Уотсон; она ее просто ненавидит! Я пыталась было приучить ее кусать мисс Уотсон за ноги, но благородное животное до такого не опускается. Ну-с, так как же вас называют?

– А как вы думаете? – весело отвечает Риверс; сердце его дико бьется от той робкой улыбки, которой только что удостоила его дорогая леди. – Как меня зовут, по вашему мнению?

– Вы могли бы быть Артуром, – говорит Сара, держа Слатти на коленях и меряя Риверса внимательным взглядом с головы до ног. – Не вижу также причины, почему бы вам не быть Реджинальдом; нет также основания особенно жаловаться на судьбу, если вас зовут Гай.

– Мимо! Всё мимо! – чеканит Риверс, выдерживая ее взгляд с невозмутимым хладнокровием и даже отвечая ей таким же жестким, холодным взглядом. – Вы за сто миль от истины. А вы, – и тон его сразу становится благоговейным, а смелые глаза затуманиваются и делаются застенчивыми, – как вы думаете?

– Постараюсь угадать сразу, – весело отвечает она. – Вас зовут Дэвид!

– Дэвид! – повторяет Сара презрительно. – Почему бы уже прямо не Голиаф?

Но Риверс, в экстазе от проницательности своей возлюбленной, восклицает:

– Как вы догадались? Как вы узнали? Я вам не говорил своего имени!

– О нет, это не догадка, я прочитала ваше имя – помните, вы сидели впереди нас на скамейке в прошлое воскресенье – на заглавном листе вашего молитвенника!

Белинда краснеет, как китайская роза, делая это признание, доказывавшее, что она рассеянно молилась в церкви и была занята посторонними предметами.

– Дэвид! – повторяет Сара с сильным сомнением в голосе. – Гм!

– Это наше фамильное имя, – объясняет он, – то есть со стороны моей матери.

Наступает минутное молчание. В первый и последний раз в своей жизни Сара жалеет, что мисс Уотсон ушла, так как она наверняка спросила бы, из какой семьи его мать. Но так как у самой у нее не хватает на это духу, то сей факт остается покрытым таким же мраком неизвестности, как и характер торговых предприятий его отца.

– Ну, я думаю, мне пора уходить, – говорит молодой человек, тяжело вздыхая и неохотно спуская с колен Слатти. (Слатти любит его; он открыл на ее нежной спинке как раз то местечко, которое следует почесать, и она, изменив Саре, вскочила на его колени, хотя обычно очень невысокого мнения о мужских коленях, находя их жесткими и неуютными.) – Боюсь, что я и так уже изрядно надоел вам.

Он умолкает, бросая тоскующий взгляд на Белинду, которая сидит с опущенной головой. Но ни одна из девушек не возражает ему: одна – потому что в душе страстно желает, чтобы он остался, другая – потому что столь же горячо желает его ухода. Риверс нехотя бредет к двери, но вдруг останавливается.

– А… а как же Везенштайн? – с отчаянием восклицает он.

– Ну вот еще! – отвечает Сара капризно. – Разве вы не слышали, как мы призывали при мисс Уотсон всех богов в свидетели, что так утомлены поездкой в Морицбург, что не в состоянии пальцем пошевелить?

– Я слышал только, что это говорили вы, – дерзко говорит он, сделав выразительное ударение на местоимении.

– Ну так предупреждаю вас, – грозит Сара пальцем, – что заткну уши, если вы еще раз упомянете про Везенштайн.

– Есть и другие места, кроме Везенштайна, – настаивает он. Есть в фигуре Белинды – не в ее словах, конечно, потому что она молчит, но, быть может, в том неестественном рвении, с каким она вяжет, – что-то придающее ему мужества настаивать.

– Разумеется, – капризным тоном замечает Сара, – Тарандт, например?

– Нет, не Тарандт; есть другие места, кроме Тарандта. Лох-Мюле[38], например; вы видели когда-нибудь Лох-Мюле?

– Нет, – раздраженным тоном говорит Сара, – и смею надеяться, что никогда не увижу. Зачем нам вообще куда-то ехать? – продолжает она, зарываясь недовольным лицом в диванную подушку. – Оставьте меня в покое, дайте мне отдохнуть; у меня нет ни малейшего желания куда-либо ехать.

– А вы всегда делаете только то, что вам хочется? – спрашивает Риверс с вызовом, глядя с крайней неприязнью на ее хорошенькую фигурку. Ему она вовсе не кажется прелестной.

– Всегда, если только могу, – отвечает она, поднимая голову, удивленная и слегка раздосадованная его тоном. – А вы нет?

Риверс сухо смеется.

– Конечно, когда могу, но в большой семье это не всегда бывает возможно.

– В большой семье… – повторяет она. – У вас большая семья?

– Это зависит от того, что вы называете большой. Нас шестеро.

– Пять, по-моему, лишних, – быстро возражает она. – А вы, позвольте, который по счету – третий или четвертый брат?

– Я – первый.

– Ты, кажется, решила брать пример с мисс Уотсон? – строго замечает Белинда, впервые вмешиваясь в разговор.

– Да, кажется, – отвечает та спокойно. – Если угодно, мы заключим такой договор: я не буду больше задавать вам вопросов, а вы дадите мне обещание не заговаривать больше ни о каких прогулках, хотите?

Говоря это, Сара снова и уже на этот раз окончательно прячет голову в подушки, а так как Белинда не прибавляет больше ни слова, то гость вынужден наконец уйти.

С минуту после того, как он исчез, Белинда продолжала вязать с азартом, щеки ее рдеют, а в сердце идет жестокая борьба между любовью и гордостью. В первый раз в жизни гордость ее оказывается побежденной. Она бросает свой чулок и бежит к двери.

– Мистер Риверс! – зовет она дрожащим голосом. – Мистер Риверс!

Должно быть, он очень медленно сходил с лестницы, потому что еще не дошел до входной двери.

– Да? – отвечает он, затаив дыхание.

– Ничего… – говорит она, снова охваченная застенчивостью и трепеща под его исполненным пылкого ожидания взглядом. – Я хотела только сказать вам, что… что это не моя вина; что я, со своей стороны, очень бы хотела поехать в Лох-Мюле.

– Так почему же, ради всего святого, ты не могла сказать этого раньше? – спрашивает Сара, «длинные» уши которой снова сослужили ей важную службу.

– Я очень жалею, – прибавляет она задумчиво чуть позже, когда он ушел, на этот раз ликующий, спеша устроить прогулку, – что его зовут Дэвид. Я боюсь, что это плохой знак; простолюдины так любят использовать библейские имена.

Солнце стоит уже высоко в небе и посылает на землю теплые мягкие лучи; западный ветер, напоенный свежестью ночного дождя, обдувает плодовые сады; селения точно потонули в белых цветах; громадные грушевые деревья как будто гнутся под их тяжестью. Вдоль дорог тянутся белые арки цветущей вишни; лошади ступают по ковру из опавших лепестков, словно во время пышного свадебного шествия. Белинда разрешила Риверсу, сидящему в коляске напротив нее, держать над ней зонтик. Мудрено ли после этого, что молодой человек позабыл, что уже скоро три часа пополудни и в это время большинство людей уже сыты, а он и его компания все еще остаются голодными? Но они этого не забывают. За последние полторы мили он был засыпан сердитыми вопросами насчет того: знает ли кучер дорогу; и далеко ли еще ехать; да и есть ли там, куда они едут, отель, и уверен ли он, что такое место, как Ломен[39] (они должны завтракать в Ломене), вообще существует?

– Я полагаю, – говорит наконец профессор, надевая очки, чтобы взглянуть на юношу убийственно-пристальным взглядом, – я полагаю, вы сознаёте, что вся ответственность за эту экскурсию лежит на вас?

– Да, сознаю, – отвечает Риверс, невнимательно и мечтательно.

Белинда только что соизволила принять от него ветку вишни, всю покрытую белыми цветами, и осторожно машет ею, чтобы прогнать надоедливых летних мух.

У профессора есть пять причин быть не в духе, а для большинства людей довольно бывает и одной. Во-первых, он вовсе не желал ехать; во-вторых, боится усиления простуды, подхваченной им еще в Морицбурге; в-третьих, он терпеть не может сидеть спиной к лошадям – и его поклонники и поклонницы обычно и не допускают этого, – но в настоящем случае никто не подумал предложить ему сесть на противоположной скамейке; в-четвертых, пищеварение у него такое капризное, что не позволяет никакой неправильности в еде; в-пятых и в-последних, Сара три раза явно притворилась, что не слышит того, что он ей говорит, и раздраженно попросила его подвинуться и не толкать ее. Он не знал, что Сара была еще злее его, если только такое возможно.

Тихие нежные слова, которые ветер доносит до Сары, но которые предназначены не ей; пылкий взор серых больших глаз, которые она случайно встречает и которые немедленно при взгляде на нее теряют весь свой жар; пыль, потому что, несмотря на ночной дождь, дорога пылит; ощущение физического голода, не скрашиваемое польщенным самолюбием и не согретое страстью, – все это привело ее к тому времени, когда коляска останавливается наконец у дверей простого, но не лишенного претензий отеля, в такое гневное состояние духа, перед которым бледнело раздражение ее жениха.

– Какие они оба сердитые! – говорит Риверс, заметив наконец этот достаточно очевидный факт и с блаженным удивлением глядя им вслед, между тем как профессор спешил в отель заказать завтрак, а Сара едва поспевала за ним.

– И какие жадные! – прибавляет Белинда.

Охарактеризовав таким спокойным манером пороки своих спутников, они уходят бродить по узкой садовой тропинке, где на песчаной кайме весело растут лакфиоли и анютины глазки с кошачьими мордочками, и совершенно о них забывают. Но надолго их в покое не оставляют: из раскрытых дверей отеля доносится недовольный голос профессора, чье раздражение заметно обострилось за последние пять минут:

– Мне казалось, мистер Риверс, вы говорили нам, что здесь есть приличный отель?

– А разве нет? – вопрошает рассеянно молодой человек.

Он только что сорвал ветку шиповника для своей возлюбленной и обрывает на ней шипы, приспосабливая ее для нежной руки.

– Полагаю, – продолжает голос, – что вряд ли можно назвать приличным отель, в котором нельзя достать никаких овощей, даже картофеля!

– Конечно, нельзя, – безмятежно соглашается Риверс, весело указывающий своей спутнице на крапивницу, раскрывающую причудливые крылья на темном цветочном личике анютиных глазок. – Не правда ли, какая хорошенькая? Это первая крапивница, которую я видел нынешней весной.

– И где, – продолжает голос с усиливающимся раздражением, – нельзя достать решительно ничего съестного, кроме телятины.

– Кроме телятины? – повторяет Риверс, делая над собой усилие, чтобы казаться заинтересованным. – Неужели? Но разве это такая беда? – продолжает он, снова впадая в прежнее лучезарное состояние. – Немецкая телятина очень хороша. Надеюсь, – улыбаясь, озирается он кругом, – никто ничего не имеет против телятины?

Хмурое молчание служит ответом на этот вопрос, прерываемое только шепотом Белинды, уверяющей, что она любит телятину, и замечанием профессора, что любое белое мясо совершенно неудобоваримо. Но так или иначе, делать нечего; дальнейшие расспросы лишь подтверждают факт: им придется либо примириться с обедом из телятины и хлеба, либо совсем обойтись без него.

Зато теперь, когда наконец решено сделать выбор в пользу телятины, последняя что-то очень долго заставляет себя ждать. Дородная служанка неторопливо накрывает стол грубой скатертью и приносит ножи и вилки в «бавильон», как она его называет, – нечто вроде простенькой беседки в конце сада, куда профессор немедленно перебирается и, усевшись за пустым столом, кладет перед собой часы; он находит, по-видимому, горькое утешение в том, что считает протекающие минуты и возвещает о них Риверсу, который его не слышит.

– Уйдемте подальше от них, – говорит он вкрадчивым голосом Белинде, уводя ее снова к солнцу и цветам. – В том состоянии духа, в каком они находятся, возле них опасно оставаться.

– Знаете, ведь сегодня не первое апреля, а вы нас одурачили! – отвечает девушка несколько сухо.

– Так вы голодны? – Риверс вдруг теряет все свое хладнокровие.

Голод профессора и Сары не возбуждал в нем ровно никакого участия; сам он оставался тверд как камень и безжалостен, словно Ирод.

– Умираю от голода! – отвечает Белинда, но с такой очаровательной улыбкой абсолютного удовлетворения, весело играющей на ее серьезных губах, что его опасения мгновенно рассеиваются. Им обоим все равно: пусть эту телятину несут хоть час, хоть два, хоть три!

На самом деле мясо уже пару минут как дымилось на столе, и было видно, как профессор с Сарой жадно накладывают себе порции, прежде чем молодые люди сочли нужным присоединиться к ним.

– Это же невозможно есть! – объявляет профессор, с ужасающим спокойствием кладя вилку и нож на стол и глядя остекленевшим взором, полным мстительного отчаяния, на подходящего Риверса с озаренным несносным сиянием лицом.

– Не может быть! – восклицает молодой человек и смело отправляет в рот добрый кусок. – Тьфу! – его лицо мгновенно меняется. – А ведь и вправду… Какая гадость!

Такое выражение было ничуть не слишком резким для обозначения блюда, стоявшего перед этими голодными людьми. Теленок, очевидно, умер естественной смертью, и затем с целью замаскировать эту маленькую неприятность его подвергли кулинарным пыткам: пекли, варили, жарили, тушили и томили, но все же не смогли скрыть правду.

Наступает мрачное, зловещее молчание. Все глядят на Риверса.

– Мне казалось, – говорит профессор едким, тихим голосом, – что вы нам говорили…

– Да какое значение имеет то, что он говорил, – кричит Сара в ярости, грубо перебивая его. – Тем глупее с нашей стороны было ему верить! Гораздо лучше будет, если вы, или он, или кто другой надоумите нас, каким образом нам живыми вернуться в Дрезден!

Новое убийственное молчание, прерванное на этот раз Белиндой, робко произнесшей слова: «Яйца всмятку».

– Разумеется! – восклицает Риверс, хватаясь за спасительную соломинку и устремляя благодарно-влюбленный взгляд на ту, которая таковой его одарила. – Как глупо, что мы сразу не догадались велеть подать себе яиц! Ничто в мире не может быть лучше и питательнее свежего яйца!

Эта последняя фраза – слабая попытка задобрить утробу разгневанного профессора. В мгновение ока Риверс, словно удирающий кролик, скрывается в доме и через пару секунд возвращается оттуда, сияя.

– Разумеется, у них есть яйца – сколько угодно! И через три минуты, не позже, они будут сварены.

Но три минуты проходят, за ними еще три, а затем и еще, а яиц нет как нет.

– Я бы хотела, – говорит Сара с предельно мучительным раздражением, обращаясь к Риверсу, – чтобы вы сели так, чтобы мне вас не было видно. Может быть, я тогда легче перенесу все это. У вас такой идиотски-счастливый вид!

В то время как она говорит это, на тропинке показывается неторопливо бредущая служанка с блюдом, на котором пьяно катаются туда-сюда десяток яиц. Ее развязная походка и явное отсутствие всякого сочувствия к голодающим доказывают: сама она уже успела плотно пообедать.

При виде яиц профессор слабо улыбается, и даже нахмуренный лоб Сары несколько разглаживается. Но увы! Их радость оказалась преждевременной. Одного взгляда на яйца достаточно, чтобы видеть, что это не свежеснесенные, молочно-белые теплые яйца, над которыми куры только что закончили свое торжествующее кудахтанье. Нет! Это пожилые или, лучше сказать, престарелые яйца-ветераны, как то ясно доказывает их грязная, пятнистая скорлупа. Одному только можно подивиться: каким образом в доме могло появиться сразу столько протухших яиц.

– Советую быть осторожнее! – говорит Риверс, нервно смеясь и некстати пытаясь пошутить в то время, как профессор разбивает одно из яиц под взглядами остальных, затаивших дыхание. – Оно, чего доброго, рванет со взрывом!

Но никто не улыбается.

– Я сам вынес себе приговор, – говорит Риверс с раскаянием, вынимая из кармана шесть протухших яиц, которые он унес с собой, чтобы их не подсунули под видом свежих каким-нибудь другим ничего не подозревающим путешественникам.

Дело происходит уже несколько часов спустя после неудачной попытки позавтракать в Ломене. Они отрясли его прах от ног своих и уныло побрели вдоль дороги, очарования которой даже не замечали, через длинную, растянувшуюся деревню, чьи остроконечные крыши и общая живописность возбуждали в них одно только негодование, в Лох-Мюле, куда по излишней доверчивости отослали свой экипаж. Спустившись по пологому склону, они обнаружили у его подножия мельницу, уютно расположившуюся у бойкого ручья. Мельничиха вынесла им отличное молоко, кофе, пироги и яйца – безупречно, безукоризненно свежие. Они съели все это, сидя за столом, накрытым белой как снег скатертью, под шум воды, сбегавшей с мельничных колес, и щебетанье птиц.

Под предлогом осмотра плотины, но на самом деле лишь подгоняемые жаждой уединения, которая овладевает такими счастливыми глупцами (пусть даже для того, чтобы просто сказать друг другу: «Сколько пыли!» или «Сколько мух!»), Белинда и Риверс оставили своих спутников и теперь стоят бок о бок у самой кромки воды.

– Они, быть может, простили бы мне телятину, – говорит Риверс, задумчиво глядя на яйца, которые держит в руке, собираясь мстительно швырнуть их одно за другим через поток.

– Никогда! – решительно возражает Белинда.

– Но именно эти яйца нанесли мне coup de grâce[40]! – прибавляет молодой человек, яростно прицеливаясь последним яйцом в противоположную скалу, о которую оно разбивается с глухим треском. – Я думаю, что они больше никогда не согласятся ехать с нами за город.

– Никогда! – повторяет Белинда с еще большей энергией. – Я уверена, что на их месте тоже не согласилась бы.

– В таком случае, – поспешно замечает Риверс, глядя в сторону, – в следующий раз нам придется отправиться вдвоем.

Это самые смелые слова, какие он до сих пор дерзал говорить Белинде, и голос его дрожит – то ли от страха за свою смелость, то ли от картины, возникшей в его воображении. Какая картина! Целый длинный летний день, проведенный с нею вдвоем! День, когда он мог бы не сводить с нее глаз; когда он испросил бы позволения лечь у ее ног, рвал бы для нее цветы и мягкие травы, считал бы ее ресницы и каждый нежный вздох; и, возможно, в самом конце дня, если бы он вел себя очень пристойно, а она была бы в покладистом настроении – он вынужден признать, что его возлюбленная не всегда бывает таковой, – она позволила бы ему поцеловать свою изящную белую руку – один раз, всего только один раз! Ему уже чудится прикосновение губ к этой прохладной атласной коже, как вдруг ее ответ разрушает весь его карточный домик.

– Велика вероятность! – отрывисто бросает Белинда, также отворачивая голову, но в противоположную от него сторону.

– Вам, конечно, это бы не понравилось? – говорит Риверс упавшим голосом, но с легкой вопросительной ноткой.

Ей бы не понравилось! Белинда чуть не смеется в душе. Неужели он не догадывается, что она отвернулась от него только потому, что боится, чтобы он не прочитал на ее лице волнение и радость от одного только предположения провести с ним целый день? Но ему следовало бы быть гораздо проницательнее или гораздо самонадеяннее, чтобы вывести это заключение из ее резких, насмешливых слов.

– Я никогда не теряю времени, – продолжает она холодно, – на размышления о том, понравилось бы мне или нет то, что совершенно исключено.

Повисает молчание. Риверс чувствует себя так, словно на него вылили ведро ледяной воды, которая теперь стекает ему за шиворот. Белинда и сама с горькой досадой прислушивается к неприятному тону своего голоса. Почему она никак не может уловить настоящее juste milieu[41] между холодностью и дружеской любезностью? Отчего сердце ее бьется так горячо, в то время как слова ее холодны как лед? Глаза ее, избегая укоризненного взгляда спутника, смотрят на другой берег бегущего ручья, где скалы уходят вертикально вверх, а из их расщелин растут тонкие елочки и изящные березы.

– Какая вы жестокая! – говорит молодой человек тихим голосом, не будучи в силах скрыть свою досаду.

– Жестокая? – повторяет она, поднеся руку к лицу и осторожно сжимая пальцами дрожащую нижнюю губу. – Да, мне это часто говорили. Я думаю даже, – прибавляет она после минутного молчания, – что мне надоело это слышать.

– Вам надоело быть такой? – спрашивает Риверс еще тише.

Вместо ответа Белинда отходит от него и направляется к другой паре путешественников с такой поспешностью, точно за ней гонится разъяренный бык. Риверс следует за ней с отчаянием в сердце – тем чувством, которое возникает у влюбленных от неласкового взгляда и пропадает от улыбки предмета своей страсти. Он с тоской думает, что теперь ему придется искупать свой опрометчивый поступок полудюжиной осторожных шагов назад.

Но судьба милостивее к нему, нежели он того ожидал. Профессор и Сара, оказывается, задремали. О кофе вообще-то говорят, что этот напиток прогоняет сон, но в данном случае благодаря усталости, досаде и скуке он произвел обратное действие. Голова профессора склонилась на грудь – поза неудачная для всякого, кто уже вышел из розового детства; жилы на его лбу напряглись, длинный нос побагровел, а нижняя губа оттопырилась. Ясно, что сон захватил профессора врасплох, вопреки его правилам и санитарным принципам. С другой стороны, Сара, очевидно, сознательно решила, что сон – лучшее средство пережить столь скучные минуты жизни, какие выпали на ее долю. Ноги ее старательно закутаны шалью и протянуты на соседний стул; затылок покоится на легком пальто, свернутом в виде подушки, а голова так запрокинута назад, что дает легкую возможность перерезать ее прелестное белое горло.

Улыбка появляется на лице Белинды.

– Жалко было бы помешать им, – шепчет она.

– Ужасно жалко! – охотно подтверждает Риверс. – Не лучше ли нам, – заговаривает он с робостью, вызванной недавним отпором, – уйти подальше, чтобы не разбудить их?

Белинда глядит сначала на мельницу, потом, смягчившись, на своего спутника.

– Как вы думаете, есть ли за мельницей тропинка? – спрашивает она с напускной скромностью.

Они проходят мимо шумной мельницы, дружески кивая осыпанному мукой мельнику. Неспешно бредут по речному берегу; над их счастливыми головами высятся скалы – вовсе не грозные и не величественные, и уж точно не огромные и нависшие, но в их расщелинах колышутся нежная трава и желтые лакфиоли, превращая каждый выступ и каждую щелку в крошечное подобие сада. С другой стороны резвится речушка, а за ней – снова скалы, снова трава, солнце и цветы, плакучие березы и стройные сосны. С каждым шагом, уводящим их от мельницы, Риверс приободряется.

– Я надеюсь, в интересах профессора Форта, – говорит он, посмеиваясь, – что он проснется первым. Если мисс Черчилль проснется раньше и увидит его таким, каким мы его сейчас видели, его шансы не будут стоить и ломаного гроша!

– А я уверена: они не стоят ни гроша, кто бы ни проснулся первым, – отвечает Белинда зловещим тоном.

Пройдя еще несколько шагов, они садятся, хотя и не устали. В конце концов, это не так уж и непохоже на мечту Риверса – ту самую, которую она столь презрительно отвергла. И когда Белинда заговаривает, она не разрушает иллюзию: голос ее звучит мягко, почти извиняясь.

– Я хочу кое-что объяснить вам, если вы согласны меня выслушать.

Если он согласен ее выслушать! Если бы он мог когда-либо подумать, что его идол говорит вздор, то подумал бы это теперь. Если он согласен ее выслушать! Он, который, если она за обедом просит его передать соль, внимает ей с таким благоговейным восторгом, словно это поют небесные сферы.

– Разве я когда-нибудь не слушаю, когда вы говорите? – спрашивает Риверс с робкой иронией.

Он опирается локтем о мягкий дерн, подперев голову правой рукой – это позволяет ему стать на добрых полтора дюйма ближе к ней (что само по себе уже немалое достижение), – и теперь с неторопливым упоением – неудобство позы не должно омрачать столь высокое наслаждение – любуется поворотом ее головы, ее белой шеей, не боясь более, что глаза-буравчики Сары с насмешкой пронзят его насквозь.

– Я знаю, – продолжает Белинда, сидя очень прямо и застенчиво глядя в сторону, – я сознаю, что принимала комплименты, которые вы мне говорили, – маленькие, безобидные, ничего не значащие комплименты, – она вспыхнула, испугавшись, как бы молодой человек не подумал, будто она придает этим мелочам слишком большое значение, – очень неловко! Даже угрюмо! Но это происходит только оттого, что я к ним не привыкла.

– Не привыкли к комплиментам? – повторяет Риверс тоном глубочайшего удивления. Он, который в ее присутствии только и делает, что прикусывает язык, чтобы тот не разразился безудержными восторгами, и который не может поверить, что все остальные смертные не испытывают тех же мук, что и он!

Белинда качает головой.

– Нет, не привыкла, – задумчиво подтверждает она, глядя на украшенный цветами берег ручья. – Полагаю, это довольно редкий случай. Может быть, все дело в моей неприступной манере поведения!

– Но зачем же тогда, во имя всего святого, вам эта неприступная манера? – вопрошает молодой человек, испытывая новый взрыв удивления.

Даже он, столь ее боготворящий, не может опровергнуть сказанного; а между тем этот факт совершенно не вяжется с ее прелестной внешностью. Неприступность при такой прелестной фигуре, таких хорошеньких ушках, такой белой шейке, таких красивых завитках волос на затылке! Она носит высокую прическу и часто поворачивается к нему спиной, поэтому он имел много случаев разглядеть ее шею и затылок.

– А почему у меня такой большой нос? – спрашивает она не без юмора, пожимая плечами. – С тем же успехом вы могли бы спросить и об этом! Это несчастье, с которым я родилась!

И так как Риверс ничего не отвечает – бедняга по уши погряз в безнадежной серьезности собственной страсти и лишь исподволь обжигает ее предмет приглушенным пламенем своих молчаливых взглядов, – девушка снова делается застенчива и серьезна.

– Это несчастье bona fide[42], – говорит она, слегка качая головой. – Я вовсе не желаю выглядеть неприступной. Мне кажется, что я желала бы нравиться так же, как и всякая другая; я даже признаюсь вам (с нервным, коротким смехом), что мне было бы приятно слышать, входя в гостиную, гул восхищения! Нет, нет! – внезапно меняет она тон, с предостерегающим жестом вытягивая обе руки в его сторону. – Не вздумайте говорить, что так оно и есть! Если вы это скажете, я сейчас же вернусь на мельницу!

– Вряд ли в этом есть смысл, – сухо замечает молодой человек. – Вы могли бы потерпеть мои неловкие комплименты – хотя бы в этот раз. Кстати говоря, я и не думал в тот момент льстить вам – раз уж это, как вы говорите, наш последний раз.

Белинда мучительно краснеет при мысли, что хотела предотвратить лесть, которую ей вовсе не собирались говорить; но старается скрыть это под маской беззаботности.

– Быть может, и не в последний раз, – весело отвечает она. – У нас всегда есть одно средство: мы можем пригласить мисс Уотсон стать нашей дуэньей. Я еще не слыхивала, чтобы она когда-нибудь отказалась ехать с кем угодно и куда угодно.

Риверс смеется, но тотчас же замечает с задумчивой серьезностью:

– Уж лучше с ней, чем совсем никак.

– И кроме того, она получит возможность продолжить тот допрос, которому она подвергла вас на днях. Например, задать еще несколько бесцеремонных вопросов о ваших предках, общественном положении и прочем.

– Я буду очень рад ответить на все ее вопросы, но боюсь, что она уже выжала из меня все соки. Я, кажется, все рассказал ей. Ведь я сказал ей, что только что окончил Оксбридж?

Белинда качает головой.

– Нет, вы ей этого не сказали, потому что в противном случае она не преминула бы спросить: не провалились ли вы на экзаменах, или уверены ли вы в том, что вас оттуда не выгнали?

– Что мы живем в Йоркшире? – продолжает Риверс, потирая рукой лоб для освежения памяти. – Что нас шестеро в семье и что отец мой – заводчик-металлург?

– Металлург? – повторяет Белинда с внезапным оживлением, перестав теребить зонтик. – Нет, конечно, вы ей этого не говорили. Так, значит, он заводчик?

– Да, – отвечает он, – заводчик. А кем вы его себе представляли?

Но это такой вопрос, на который девушка не считает возможным ответить. Может ли она сообщить ему унизительные предположения Сары и свою собственную радость по поводу их необоснованности? Итак, он заводчик! Да ведь в этой отрасли и рождаются финансовые магнаты! Поэтому она замечает только, слегка запинаясь:

– О, я… я просто не знала!.. Я и понятия не имела!

– Остается надеяться, – говорит Риверс, приподнимаясь на локте с гордым и воодушевленным видом, – что мисс Уотсон не заставит меня вспоминать об отце, потому что это тема, на которую я могу говорить до бесконечности.

– Вот как? – откликается Белинда, а сама в душе уже представляет, как сможет предъявить Саре это триумфальное опровержение ее подозрений. Сразу, как только они вернутся домой.

– Я знаю, что хвастаться некоторыми вещами не стоит, – продолжает юноша, и его любовное томление на миг исчезает, уступая место гордому блеску в глазах, – но если и есть на свете человек, заслуживающий глубокого уважения, так это мой отец!

– Вот как? – теперь Белинда слушает с живейшим интересом.

– Если кто и вел отчаянную, тяжелую борьбу за место под солнцем, так это он!

В сердце Белинды шевельнулось легкое опасение. «Тяжелую борьбу»! Ясно: значит, он выбился из низов.

– Начать с того, что он вступил в жизнь без гроша в кармане!

Опасение перерастает в настоящую тревогу. Сейчас он скажет, что его почтенный отец подметал склады! Что ж, спохватывается она, это делает ему честь, а Саре об этом знать вовсе не обязательно.

– Мой дед промотал почти все состояние на скачках, – невинно продолжает Риверс.

Настроение Белинды взлетает, как столбик ртути. И хотя промотать наследство детей на ипподроме – куда больший моральный грех, чем честно зарабатывать на хлеб, орудуя метлой, – такова сила общественного мнения, Белинда испытывает облегчение от того, что дед ее возлюбленного все же из первых, а не вторых.

– И отцу не на что было рассчитывать, кроме доли младшего сына в бабушкином наследстве; но он и тут пожертвовал ее братьям и вышел в мир без единого пенни! Представляете, каково ему пришлось, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки? Годами он вкалывал, как… как простой работяга. Бедный мой старик! Как подумаю, какая юность была у него и какая у меня!

Молодой человек умолкает, охваченный искренним чувством; глаза его горят, лицо раскраснелось. А Белинда, с нежностью думая о том, как идет ему этот благородный порыв, хранит сочувственное молчание.

– И теперь, – продолжает Риверс со вздохом, – когда мы надеялись, что он наконец выбрался на спокойную воду и сможет перевести дух и хоть немного пожить в свое удовольствие, начался этот кризис в металлургии… Впрочем, – былая робость юноши мгновенно возвращается при мысли о том, что, углубившись в эту тему, он проявляет эгоизм по отношению к своей спутнице, – я не знаю, зачем докучаю вам всей этой историей!

– А я не знаю, почему бы вам и не докучать, – мягко отвечает Белинда.

О, если бы она всегда говорила таким мягким, ласковым тоном! Видя ее такой кроткой, доступной, человечной, Риверс снова преисполняется надежды. Он будет последним трусом, заслуживающим того, чтобы потерять ее навсегда, если не ухватится сейчас за эту возможность.

– Я надеюсь, – говорит Риверс, не осмеливаясь, впрочем, прямо взглянуть в глаза Белинды и тайком касаясь края ленты на ее платье, чтобы придать себе мужества, – я надеюсь… – голос его дрожит, – что когда-нибудь вы познакомитесь с моим отцом.

– Вы думаете? – коротко отвечает она.

Внезапно Белинда снова чувствует какое-то оцепенение. Сердце ее бьется так же сильно, как и у него; ей очень хотелось бы выслушать то, что молодому человеку так хочется ей высказать, но ее сухой тон и равнодушное лицо – на самом деле лишь плод дикой застенчивости, с которой она не в силах совладать, так же как и с током крови в своих жилах, – заставляют того думать, что этими словами он преступил отведенные ему границы.

Риверс умолкает с чувством горячей обиды и унижения. Затем, подумав, что не стоит отказываться от своего намерения при первой же неудаче, и черпая мужество в тех словах, которыми его возлюбленная объясняла ему свою неприступную манеру, решается сделать еще одну попытку.

– Я бы желал, – говорит он (при этом он невольно отодвинулся от нее на полшага, и в его тоне меньше сердечности и больше опасения, чем прежде), – мне бы очень хотелось, чтобы вы познакомились со всей моей родней.

– Неужели? – сухо спрашивает она. Усилие, которое она делает, чтобы придать твердость голосу, сильное волнение, которое ею владеет, – все это придает резкость и даже некоторую жесткость ее голосу. И в довершение всего она произносит с невежливым, натянутым смешком: – Боюсь, это маловероятно!

Наступает мертвая тишина. Риверс сидит, безучастно глядя на ручей. Теперь-то уже он наверняка преступил отведенные ему границы! О, если бы в критические моменты, выпадающие в жизни влюбленных мужчин и женщин, рядом нашелся посредник-толкователь! Но его никогда нет!

В продолжение целых пяти минут река шумно течет мимо и зяблики пронзительно поют, но человеческий голос не врывается в их концерт. Наконец Белинда, с угрызением совести поглядывавшая на суровый и меланхоличный профиль своего возлюбленного, застенчиво пытается умилостивить его:

– Сколько у вас сестер? – мягко спрашивает она.

– Две, – отвечает он коротко и не гляди на нее, – но, – прибавляет он с принужденной улыбкой, – я уже достаточно, кажется, надоедал вам сегодня рассказами о своем семействе.

Белинда слишком задета, чтобы отвечать, и разговор, который до тех пор лился с такой же легкостью, как река или рулады жаворонка, совсем прекращается. Скалы вдоль воды уже отбрасывают длинные тени. Лучи солнца падают теперь не вертикально, а ложатся косыми снопами на воду и покрытые золотыми звездами одуванчиков лужайки.

– Должно быть, уже поздно, – говорит Белинда неохотно, переводя взгляд с бегущих искр потока на лицо спутника, – не лучше ли нам вернуться назад?

Она надеялась, что Риверс будет протестовать, попросит продлить еще на несколько минут их одиночество. Но ничего подобного не происходит. Он не выказывает ни малейшего возражения; напротив, немедленно встает с места и изъявляет готовность за ней следовать. Молча они возвращаются на мельницу.

– Какое счастье – наконец-то остаться одним! – восклицает Сара. – Не правда ли? Ты поддакиваешь мне, однако не с таким жаром, как я ожидала, а? А еще приятнее, что мы не тащимся по жаре целых двадцать миль, чтобы получить в награду по приезде тухлые яйца!

Теперь около полудня, и сестры гуляют в Гроссер Гартене, в этом обширном и тенистом убежище дрезденских бюргеров, с его высокими деревьями и широкими аллеями, предназначенными для экипажей. На фоне хмурого неба возвышается зеленоватая крыша Музея древностей; в пруду, посреди которого стоит маленький домик для лебедей, уже разлит весенний блеск – это отражение молодой листвы каштанов, обступивших воду. На клумбах фиолетовым и желтым цветут анютины глазки и цинерарии.

Единственным ответом Белинды на восторги сестры является лишь то, что она наклоняется утешить Слатти: собачонка вернулась из короткой вылазки в некотором расстройстве, так как ее грубо прогнал угрюмый полицейский, чьей обязанностью было с напыщенным видом оберегать скудные цветы от посягательств нечестивых псов.

– Эти прямые аллеи тем хороши, – продолжает Сара, задумчиво глядя на длинную перспективу деревьев, уходящую вдаль, – что вас никогда не могут захватить в них врасплох; никто не наскочит на вас из-за угла; весь вопрос тут в дальнозоркости. Если бы я увидела своего поклонника издали, я бы мигом спряталась за одно из этих спасительных деревьев. А как бы поступила ты, завидев своего?

– Я не знаю, кого именно ты подразумеваешь, – отвечает Белинда с напускной веселостью, так как сегодня она совсем не весела. – У меня так много поклонников!

– Нет, у тебя вовсе не много поклонников, – спокойно возражает Сара, – но один есть. Как долго ты его удержишь – это другой вопрос. Судя по сокрушенному и павшему духом виду, в какой ты привела его вчера вечером, я полагаю, что недолго.

– Во всяком случае, – восклицает Белинда, которую этот случайный укол задевает глубже, чем того хотела Сара, – я не доводила его до бешеной ярости, в какую ты привела профессора Форта! Он сказал, – прибавляет она, невольно смеясь, – что если бы не знал, как искренне ты к нему привязана, то с трудом закрывал бы глаза на твое поведение!

– Неужели ты думаешь, что он меня бросит? – восклицает Сара восхищенным голосом и с сияющей улыбкой. – Нет, – продолжает она, качая головой, – такой удачи мне не дождаться. Я вела себя скверно, – прибавляет она с невинным видом, – но тут есть смягчающее обстоятельство – он заснул!

– Но ведь и ты тоже.

– Но разве я была похожа на него? – сухо замечает Сара. – Так или иначе, при всех моих благих намерениях, это был тот самый случай, когда «стоило взглянуть ему в лицо – и о них забываешь»[44].

Наступила пауза. По аллее проскакал одинокий всадник. В другом ее конце гвардеец в синем мундире упражнялся в управлении четверкой гнедых, запряженных в фаэтон, проезжая то туда, то сюда. Девушки дошли до места, где сквозь деревья открывался очаровательный вид: участок сочной травы, ярко-зеленой на фоне степенных высоких пихт, перед которыми несколько молодых березок раскинули свою бесконечно нежную листву, вытянув сияющие белые стволы.

– Похоже, у него есть мать, – говорит Сара чуть погодя, провожая глазами удаляющегося гвардейца и его упряжку.

– Есть? Ты хотела сказать – была?

– Есть. Я боюсь, что дала ему понять, что считаю его матушку чересчур зажившейся на этом свете. – Сара делает паузу, чтобы рассмеяться, а затем продолжает, роняя каждое предложение с подчеркнутым спокойствием: – Она живет с ним; при этом совсем впала в старческое слабоумие; поминутно задает разные глупые вопросы, и, кажется, главнейшей радостью в жизни его будущей жены должно оказаться давать на них ответы.

– Должно быть, когда его признания дошли как раз до этого пункта, ты закричала: «Ceci est insupportable!»[45] – и пустилась наутек? – сухо спрашивает Белинда.

– Приблизительно так, – скромно отвечает Сара. – Он не понял цитаты, но выраженное в ней чувство пришлось ему не по нраву. Как бы то ни было (пожимая плечами), я больше не буду этого делать; и если только он опять не заснет и не выпятит нижнюю губу, думаю, смогу продержаться до нашего отъезда. Сегодня четвертое число, – задумчиво загибает она пальцы, – раз, два, три, четыре, пять… меньше чем через пять недель мы будем в Лондоне.

– Меньше чем через пять недель! – повторяет Белинда, останавливаясь и бледнея, в то время как ее расширившиеся зрачки выражают настоящий ужас.

– Меньше чем через пять недель! – подтверждает Сара, кивая головой. – Я слышала, как бабушка говорила Густель, что ее услуги после первого июня не понадобятся, и любезно прибавила, как будет рада от нее избавиться. Ну! Не приходи в такое отчаяние, – прибавляет она, кладя руку на плечо сестры и бросая на нее проницательный и добродушный взгляд, – просто нужно немного ускорить развязку.

Ответом Белинды служит жест отвращения. Она быстро идет вперед.

– Я грубо выражаюсь, – говорит ее сестра, торопясь за нею, – но поверь мне, что совет мой разумен.

Она, конечно, права, но совет этот дается той особе, которая совершенно неспособна им воспользоваться, и потому рискует пропасть втуне, как большинство всяких советов вообще. Немного ускорить развязку! День за днем эта мерзкая фраза звучит у Белинды в ушах. Всякий раз – а это случается часто, – как ужас, охвативший ее в Гроссер Гартене, снова овладевает ею, ей припоминается грубое утешение сестры. И по мере того как бесценные дни протекают неумолимо – ускользают из пальцев, протянутых в лихорадочной попытке их удержать, – фраза эта приобретает для нее иронический смысл. Неумолчно звучит она в бессонные ночи, которые частенько навещают Белинду теперь, когда она по целым часам лежит без сна, прислушиваясь к пронзительному свисту и грохоту поездов, мчащихся по Богемской железной дороге. Она смотрит, как в резком лунном свете с грушевого дерева осыпаются уже увядающие лепестки, и подсчитывает про себя – пока мозг не притупится и запоздалый сон не принесет избавления – тот скудный и тающий запас драгоценных часов, ради которых еще стоит жить. А дни бегут, бегут! О, как они бегут! Немного ускорить развязку! Как может она ускорить ее? Белинда в отчаянии вопрошает себя об этом по ночам. Что она, будучи такой, какая есть, может сделать? Как может она, скованная своей натурой, своей упрямой девической гордостью, самой силой своей немой, запертой внутри страсти помочь себе? Разве она виновата, что все сильные движения души проявляются у нее холодным, резким голосом и застывшим ледяным выражением лица? У других женщин они выражаются ямочками на щеках, нежным румянцем и мило опущенными глазами. Ах! Но разве они чувствуют так, как она? Сара, например! Когда бывало, чтобы мужчина отходил от Сары с тем понурым, сбитым с толку, бледным видом, с каким Риверс не раз отходил от нее? Напротив, они уходят, всегда приглаживая перышки и сияя от польщенного тщеславия.

«Я не из тех женщин, которые могут нравиться мужчинам!» – думает Белинда, с завистливым смирением глядя на белеющую в рассветных сумерках печь. Но есть ли средство от такого природного изъяна натуры и склада души? Рабски подражать воздушному очарованию и легкому кокетству сестры? «Но ведь такое обезьянничанье выйдет неловко и неуклюже!» – горько сознает она.

И все же, наперекор всем превратностям, лихорадкам и отчаянию, что за великолепные это дни! Мало ли их? Пожалуй. Но если поразмыслить, сколько упоительного счастья можно вместить в пять минут и сколько таких пятиминуток в месяце, то можно счесть их двоих щедро одаренными. Ведь многим, кто вовсе не слывет обиженным фортуной, за целую жизнь не дано изведать ни единого такого дня. Дня, когда за каждым углом подстерегает возможность счастья; дня, когда каждый звонок в дверь может возвещать о том, что небеса разверзлись. Чаще всего он не возвещает ничего подобного – это оказывается мисс Уотсон, или Густель, или посылка, – но ведь может!

В зрелые годы вы можете быть сколь угодно удачливы: лавровый венок на челе, колоссальный счет в банке Коуттса[46], добродетельная, любящая жена и образцовые дети, но Чудо больше не нагрянет на вас из-за угла.

Да, великолепные дни! Пусть в иные из них пронзительно свирепствовал восточный ветер, проносясь над широкой равниной, а в другие – дождь пеленой стекал из тяжелых туч, затуманивая окна. Но если он затуманивал окна, разве не становилась из-за этого задача для вечно шпионящей мисс Уотсон куда труднее? И разве мог ветер настичь их в сосновом перелеске за унылыми казармами, где они гуляли в тепле и покое по усыпанной хвоей земле, слушая его безобидную брань высоко над своими счастливыми головами?

Как часто они встречаются! Беспрестанно, всегда! На Альтмаркте[48], покупая жонкили[49] у некрасивых немок, величаво восседающих под огромными хлопковыми зонтами, властвуя над своей морковью и редисом; среди старых домов, столь причудливых по своей архитектуре, с рыже-красными крышами и бесконечными мансардными окнами. В Плауэне[50] – под сенью прохладных вишневых садов; в Мейсене[51] – на душной фабрике; в Нойштадте, в Альтштадте – повсюду. Если в будущем они вновь посетят этот светлый город, найдется ли в его пределах хоть клочок земли, невинный и свободный от их общих воспоминаний?

Великолепные дни! Но они уходят. Несутся вскачь. Каково же будет им, когда эти дни закончатся?

Время идет, и Белинда все меньше и меньше способна смотреть в лицо этому факту. В конце концов она и вовсе отказывается об этом думать. Когда беда придет – тогда и придет, а пока не стоит лишать себя своего права по рождению. Пусть и она, подобно поденкам и бабочкам-репейницам, получит свою крупицу беззаботного, головокружительного блаженства.

Всякий раз, когда разговор заходит об их отъезде, о путешествии, о прибытии в Лондон – о чем угодно, что лежит за горизонтом «здесь и сейчас», – она, если может, выходит из комнаты; если же нет – лихорадочно пытается увести беседу в другое русло.

Но если днем ей удается довольно успешно отбиваться от докучных мыслей среди пестрого калейдоскопа событий, то ночью мысли берут свое. Ночью остается только это, и ничего кроме: ни трепещущей листвы, ни бегущих облаков, ни прохожих; только это – образ, начертанный на простом черном холсте ночи с резкой, режущей четкостью, точно кислота, вытравливающая сталь; так что она вынуждена смотреть на него.

Сама она в это время была бы благодарна, если бы ночи вовсе не существовало. Ей не нужен отдых. Без него все ее силы кажутся напряженными до предела, и она боится – о, как она боится ночного одиночества и тишины! Днем, в какой бы непривычно ранний или невероятно поздний час это ни случилось, всегда есть возможность – более того, вероятность – увидеть, как статная фигура ее возлюбленного с горящими глазами следует за младенчески бесстрастным пажом Томми в салон. Но ночью это невозможно. Ночь, следовательно, – время, потраченное абсолютно впустую; и это теперь, когда времени осталось так мало. Какой в ней толк, кроме как лежать без сна, подсчитывая, сколько часов составляют разрозненные мгновения и получасы их встреч? Для нее лишь эта часть жизни стоит того, чтобы считаться жизнью; остальное – неважная шелуха.

А что же Риверс? Что до него, то камни мостовой на тихой Люттихау-штрассе перед ее дверью, кажется, истерты его подошвами; взор пожирает ее; язык запинается в нескладных речах, а когда к нему обращается кто-то другой, он и вовсе забывает отвечать. Он бросил все свои занятия ради того, чтобы неотступно следовать за Белиндой, но до сих пор так и не попросил ее стать его женой.

А между тем насколько ближе к цели сделал бы его этот практический ход, чем все искусные маневры, которыми он стремится доказать ей свою любовь, чем все те громадные букеты, которыми завалена ее комната, так как она не решается выкидывать их даже и тогда, когда они завянут.

Возможно, эта мысль и посещает ее время от времени. Сару же она посещает несомненно. И не только посещает, но и весьма часто слетает с ее уст.

Между тем май уже на три четверти миновал. Наступило двадцать четвертое число, и день уже клонился к закату; обед был позади, и девушки вместе с бабушкой медлили за легким неспешным десертом.

Их бабушка была пожилой дамой с удивительно ясным взором, особенно если вспомнить, что ей довелось оплакивать (или, по крайней мере, считалось, что она оплакивала) добродушного мужа, пятерых подававших надежды сыновей и трех послушных дочерей. Кожа ее все еще была настолько свежа, что ее так и тянуло поцеловать, и, если предание не лжет, когда-то это считалось величайшим удовольствием; чепец же ее хранил секрет, который умрет вместе с ней.

– Религиозные правила бабушки весьма вольны, – говаривала Сара, – ее мораль туманна, а в минуты волнения она, бывает, пускает в ход и крепкое словцо; но зато она безукоризненно чистоплотна и всегда смеется моим шуткам. Так что, если судить в целом, бабушку можно считать женщиной весьма добродетельной. Хотя, если жизнь потребует от нее жертвенных поступков, – думаю, ей будет это не под силу. Но ведь возвышенные добродетели – это банкноты в тысячу фунтов, которые редко приходится разменивать, а у бабушки всегда в избытке шестипенсовики.

В этот момент все внимание Сары было поглощено попыткой при помощи сухарика заставить своего нового мопса Панча трижды пролаять приветствие королеве (в совершенном владении коим искусством он, по общему убеждению, преуспел). В этот раз, однако, его талант явно не хотел раскрываться; обычно весьма брехливый, мопс теперь пребывал в отношении своей государыни либо в изменническом безмолвии, либо в нелепом замешательстве. Он был готов пролаять десять раз, или полтора раза, или пять раз приглушенно и чихнуть в придачу, но трижды лаять не желал.

– Бабушка, – объявляет Сара, оставляя тщетные усилия заставить Слатти лаять тоже (собачонка отреагировала на это тем, что тут же повалилась на спину и лежала так, пока попытки не прекратились), – бабушка, знаешь ли ты, что мы отправляемся завтра на целый день в Везенштайн?

– Очень хорошо, мои милые, лишь бы вы меня не тащили с собой.

– Бабушка, мне кажется, что если бы мы объявили тебе, что отправляемся на ярмарку в Гринвиче или в залы Аргайла[52], то ты бы тоже сказала: «Очень хорошо, мои милые!» Только я не уверена, что в этом случае ты бы добавила: «Лишь бы вы меня не тащили с собой»! – замечает Сара, глядя на нее с иронией.

Старая леди весело смеется, как будто бы внучка сказала ей нечто очень лестное.

– А вы берете с собой своих поклонников, своих щеголей? Нет, Панч! Трижды «ура»! Никто не просил тебя чихать за королеву!

– Своих щеголей! – восклицает Сара в восторге. – Уж точно не моего, слава богу! Кстати, бабушка, так как он мне больше не нужен, то я задумала женить его на тебе. Вы подходите друг другу по возрасту, и хотя ты внешне поинтереснее него, зато он значительно превосходит тебя интеллектом.

– Господи помилуй! Нет уж, спасибо, милочка! – энергично отвечает миссис Черчилль. – Я предпочитаю того, который у Белинды.

– Мы все его предпочитаем! – замечает сухо Сара.

При этих словах Белинда, которая становилась все более пунцовой и беспокойной с тех пор, как было произнесено слово «Везенштайн», внезапно встает с места под предлогом утешения Слатти. Собачонка ненавидит Панча и его трюки и забилась под комод, откуда видна лишь ее маленькая злобная мордочка, полная обиды и гнева. Поскольку та упорно не желает выходить, Белинда оставляет ее и переходит в салон, где немедленно подходит к окну, пользуясь тем, что некому наблюдать за ней, и жадно оглядывает скучную и пустынную улицу. Но это длится недолго, потому что чья-то рука ложится ей на плечо и насмешливый голос раздается над ухом:

– Полно тебе!.. Для него пока еще рановато!.. У него наверняка хватит такта дать нам спокойно допить кофе.

Белинда вздрагивает и сердито отталкивает руку сестры.

– Не могу понять, какое тебе до этого дело! – раздражительно говорит она, досадуя, что ее поймали на сторожевом посту. – Тебе-то он, кажется, не досаждает!

– В этом-то вся и беда, – возражает Сара спокойно, – в противном случае мой нос, вероятно, тоже прилипал бы к оконному стеклу; но серьезно говоря, я бы не протестовала против его частых посещений, по крайней мере примирилась бы с ними, – хотя я и терпеть не могу, когда при мне ухаживают за другими, а не за мной, – если бы видела, что это к чему-нибудь приведет! Но я не вижу, что дело хоть сколько-нибудь продвинулось вперед с того дня, как мы, помнишь, говорили с тобой в Гроссер Гартене три недели тому назад. Ну скажи сама, разве это не правда?

С минуту Белинда молчала. Быть может, она сама в глубине сердца не раз задавала себе этот вопрос и не могла ответить на него удовлетворительно. Теперь в ответ на слова сестры она крепко сжала руки и раздражительно сказала:

– Ах, если бы ты занималась своими делами и предоставила мне быть счастливой на мой собственный лад!

– Быть счастливой на твой собственный лад… – повторяет Сара, бросая на сестру проницательный взгляд. – Хорошо, а когда он окончит свои двенадцать уроков немецкого языка и уедет домой, к папаше-железоторговцу… или заводчику – кто он там? – как же счастлива ты будешь тогда на свой собственный лад, а?

Руки Белинды разжимаются и бессильно падают вдоль тела; внезапная холодная бледность сгоняет яркий пунцовый румянец с ее щек.

– Я согласна, – говорит она медленно, – что в твоих словах есть доля грубого и жестокого здравого смысла, но, – тут голос ее становится еще тише, – но меня удивляет, что даже тебе не приходит в голову: раз уж я – это я, а не ты…

– Бабушка и я, – перебивает ее Сара, – мы обе согласны, что никогда в жизни не видывали более скучного ухаживания. У бабушки idée fixe[53]: все дело должно устроиться к первому числу, чтобы он поехал с нами и присматривал за нашим багажом; но, со своей стороны, я сомневаюсь, чтобы он сумел, даже после многих уроков, взять нам билеты и заказать ванны; по крайней мере (с хохотом) мой поклонник этому не научился, даром что находится в переписке с половиной ученых в Германии.

Белинда опять отвернулась к окну, но, чтобы мотивы ее оставались скрыты, глядит в сторону, противоположную той, откуда должен прийти Риверс. Только легкая дрожь, пробегающая временами по ее плечам, показывает, как ей больно от того, как сестра беспощадно хозяйничает в святая святых ее души.

– Мы с бабушкой вовсе не порицаем твоего поклонника, – продолжает Сара с невинным видом, – по совести скажу, совершенно не порицаем. Он постоянно силится выплеснуть свои романтические чувства, как воду из бутыли, а ты по причинам, тебе одной известным, постоянно затыкаешь его пробкой. Поверь моему слову, – Сара подчеркивает фразу, трижды похлопав по грудке Слатти, возлежащей у нее на коленях подобно Клеопатре, – ты доиграешься!

– Ты считаешь, я его пугаю? – восклицает побледневшая Белинда мученическим тоном, внезапно поворачиваясь к сестре, как загнанный зверь. – Что такое я делаю?.. Если бы ты хоть раз объяснила мне это толком!.. Я думаю, что ты хочешь мне добра… Ну хорошо, научи, что мне делать.

– Я всегда говорила тебе, что твой надменный и величественный вид погубит тебя, – отвечает Сара, не особенно тронутая смирением сестры. – Если бы ты могла собрать его в узел и швырнуть в Эльбу, а заодно, пожалуй, и свой крупный нос, то была бы гораздо счастливее!

– Но я не могу! – с горечью восклицает Белинда.

– Сознаюсь, – говорит Сара после минутного молчания, задумчиво разглядывая свои нарядные туфли, неестественная высота каблуков и узость мысков которых свидетельствуют о соответствии их самым последним веяниям моды, – я немного разочарована тем, что известие о нашем близком отъезде не подтолкнуло его к решительному шагу. Я-то думала, что, когда это выяснится, даже тебе не удастся заморозить его до немоты.

– Да он еще не знает, что мы уезжаем, – шепчет Белинда, – я еще не говорила ему.

– Нет? – вскрикивает Сара, радостно вскакивая с места и начиная порхать на цыпочках. – Ну так мужайся! Наш лучший козырь еще не разыгран!

Но вдруг перестав резвиться, она подходит к сестре и говорит ей с величайшей серьезностью:

– Ты должна сказать ему об этом завтра в Везенштайне. Выбери подходящее место; лучше всего в лесу, подальше от чужих глаз, ушей и досягаемости обстрела мисс Уотсон. Будь немного подавленной, заставь его спросить, что с тобой… Ты могла бы уронить слезу-другую? Нет? Ах! – она нетерпеливо махнула рукой. – Я уверена, ты все испортишь! Боже мой, – добавляет она с искренним сожалением, – какую прелестную сцену я могла бы из этого сотворить!

– Я скажу ему, – покорно заявляет Белинда, хотя и морщится.

– Если в Везенштайне все не прояснится, – продолжает Сара безжалостно, – то предупреждаю тебя, что я сама спрошу его о намерениях. Я старалась подбить на это бабушку, но ты знаешь, что она всегда уклоняется от подобного рода поступков. Конечно, от нее это прозвучало бы весомее; но так как она не хочет участвовать, то я сама это сделаю. Скажу ему, что ты чахнешь от любви! Хотела бы я знать, – прибавляет Сара, оглядывая крепкую и цветущую сестру, – неужели он будет таким идиотом, что поверит мне?

Мисс Уотсон добилась наконец своего. Ей удалось устроить поездку в Везенштайн. Конечно, это не значило, что она приняла на себя все расходы этого пикника; нет, в этом отношении она не проявила никакой излишней, неуместной щедрости; но она взяла на себя заботу разослать приглашения, нанять экипажи и прочее. А так как такие полномочия давали ей право проникать не только в гостиные своих знакомых (это право она давно присвоила себе безнаказанно), но и в самые интимные покои, то знакомые всегда с нетерпением ожидали конца этого периода вседозволенности.

Справедливость требует сказать, что многие приглашенные твердо отказались от пикника. Давнишние дрезденские «резиденты» из числа англичан – все те, частными делами которых она занималась всю зиму, интересуясь, велик ли их счет у мясника, какое жалованье платят они своей прислуге, нет ли в семье неблагонадежных родственников или иных малопочетных членов, – все отвечали на ее приглашение энергичным и единодушным «нет». Не менее энергичен был отказ профессора Форта. Никакие прямые вопросы о характере его недугов, никакие убедительные заверения, что все это лишь его фантазии и что для исцеления ему стоит только хорошенько протрястись в дороге, не могли победить его упорства. Но за всеми этими исключениями набралось довольно значительное число приезжих, которые были еще склонны считать мисс Уотсон приятной особой (заблуждение, которое очень скоро проходило), знающей свет и его обычаи (мнение, которое вскоре сменялось негодующим удивлением), – девушек, жаждущих развлечений, с какой бы стороны таковые ни представились, и красивых здоровых германских воинов, всегда готовых сражаться, пить пиво и ухаживать за барышнями. К этим последним следует, конечно, присоединить и англичанина Риверса, который до сих пор уходил через задние двери, выскакивал в окна и убегал как заяц, едва лишь его дальнозоркие глаза замечали вдали клетчатое черно-белое платье!

Всю последнюю неделю этот самый Риверс буквально пресмыкался у ног «черно-белой клетки», выложив ей все, что мог предположить о доходах своего отца, о вероятном приданом сестер и о многом другом – а «другого» было немало, – о чем бы она ни пожелала его спросить. Ведь не от нее ли зависело, будет ли он на всем пути от Дрездена до Везенштайна восседать в сиянии блаженства в одной карете со своей возлюбленной, прямо напротив нее – так, чтобы малейшее ее движение отзывалось трепетом во всем его существе, глаза в глаза, на протяжении десяти – двенадцати упоительных миль? Или же, разлученный с нею, он будет изнывать от ярости, имея vis-à-vis[55] какую-нибудь бессмысленно ухмыляющуюся кукольную мордашку, и лишь изредка ловить сводящие с ума мимолетные взгляды своей леди, отданной на потеху грубому вниманию дерзких гусар или воинственных уланов?

Цель достигнута – по крайней мере, Риверс на это надеется. Утро выдалось по-летнему ясным и погожим. Он не сомкнул глаз всю ночь. Даже не позавтракал. Пришел на место встречи, на Люттихау-штрассе, задолго до назначенного часа. И вот теперь ему приходится дожидаться появления своей богини. Сколько именно часов он околачивался на этой унылой улице (пока разные, нисколько не интересные ему личности рассаживались по экипажам), он и сам не мог бы сказать, пока, наконец, она не появляется на лестнице в одном из тех батистовых воздушных летних платьев, мнимой простотой которых мужчины невинно восхищаются, между тем как отцы и мужья ахают, получая счета. По правде сказать, это ее лучшее платье, слишком нарядное для предстоящей экскурсии, и Сара благоразумно припрятала свое такое же для более достойного случая в Лондоне. Но для Белинды никакой случай не мог быть более важным. Она садится в коляску, и первым порывом Риверса было броситься вслед за нею. Но он успевает вовремя опомниться.

Дело в том, что ее спутница, другая молодая англичанка, опередила ее, и выходит так, что если улан, четвертый пассажир в экипаже, не сядет раньше него, то не он, Риверс, а улан будет сидеть колено к колену с Белиндой во время длинного пути. Спохватившись, он отдергивает ногу от подножки, словно та раскалилась, и, поспешно отступив назад, жестами гонит улана садиться. Но этот простодушный солдат, приписывая движение Риверса простой вежливости и не желая уступать в учтивости, улыбаясь, отказывается и просит его садиться прежде, на что Риверс отвечает новым и еще более энергичным отказом. Но так как в деле церемоний, поклонов и любезностей англичанину всегда суждено проиграть, то этот спор оканчивается тем, что Риверс безнадежно лишен того места, за которым так долго охотился; и теперь, бледный, голодный и несчастный, он забивается в угол напротив цветущей мисс, которая все видела, поняла и глубоко обижена его усилиями отделаться от ее соседства.

Экипаж трогается; вот они выезжают из города и оказываются в сельском мире, который выглядит как один сплошной букет. Глаз всюду натыкается на цветы; воздух напоен их ароматом. Может ли какое-то настроение сравниться со сладостью этого летнего утра? Уж точно не настроение Риверса. Промолчав как пень первые две мили, он теперь вдруг принялся болтать без разбору. Он говорит глупости, которые удивляют его самого. Настаивает на том, чтобы мисс, сидящая напротив него, позволила ему застегнуть перчатку; но он долго возится с пуговицами – и уж, разумеется, не оттого, что ему это приятно, – и все-таки не успевает застегнуть ее. Перчатки слишком малы, а руки слишком пухлы, и вся история кончается тем, что он, наконец, так больно щиплет руку своей vis-à-vis, что та в сердцах ее отдергивает.

Затем его лихорадочная болтливость опять сменяется молчаливостью, такой же беспричинной, как и прежняя словоохотливость. Как может его холодная леди так спокойно и весело относиться к злополучному недоразумению, разделившему их? Как смеет она слушать с такой безмятежной улыбкой неуклюжие тевтонские комплименты своего соседа? А он-то с какой стати так теснит ее? Неужели не может дать ей больше места? Разве она глуха, скажите на милость, что он наклоняется так близко к ее лицу? Не следует ли ему намекнуть, что английские леди не привыкли к таким манерам? К счастью, Риверс воздерживается от исполнения этого «мудрого» замысла. А тем временем ничего не подозревающий улан, веселый, оживленный, довольный самим собой, своим положением и штатским платьем (роскошь, которую так редко могут позволить себе накрахмаленные, затянутые в мундиры немецкие офицеры), болтает на ломаном английском, беспрестанно соскальзывая на родную речь. Риверс, несмотря на двенадцать уроков, плохо понимает ее и не может быть уверен, что тот не позволяет себе какие-нибудь любовные дерзости. Он почти находит утешение, замечая, как дурно сшито штатское платье улана и как он проигрывает в нем по сравнению со вчерашним днем, когда был в своем блестящем мундире.

А что же Белинда? Вначале ее разочарование было почти так же сильно, как и его; но мало-помалу при мысли, что в Везенштайне – всего через два часа пути – ничто, кроме его собственного желания, не помешает возлюбленному быть рядом с ней, она мирно и вежливо подчиняется неизбежному. Женщины лучше умеют ждать своего часа, нежели мужчины; иначе они прожили бы свою жизнь весьма печально.

Они проезжают мимо рапсовых полей – рапс сияет таким великолепным золотом, что кажется, будто это посеянный солнечный свет; мимо благочестивых с виду немецких деревушек, где высокие красные крыши прильнули к коленям церкви; через приятную, приветливую местность, где все полнится жизненной силой. И все же она радуется, когда показывается наконец Везенштайн. Быть может, она испытала бы больше волнения, если бы знала план Риверса, благодаря которому он сравнительно спокойно просидел последние три мили пути, – а именно сбить с ног улана при первой же его попытке помочь Белинде сойти на землю.

Но, к счастью для всего общества, ни о чем не подозревающий «обидчик», приписав британской грубости бесцеремонность, с какой Риверс оттирает его плечом от дверцы экипажа, охотно уступает привилегию, которая ему не слишком-то и нужна, оставляя за другим бесспорное право на три пальца Белинды. Они приехали последними, а потому пользуются преимуществом: все приготовления к завтраку уже окончены, и стол, накрытый под липами, выглядит весьма заманчиво.

Над коттеджами, потонувшими в сирени, и веселеньким отелем возвышается старый белый замок на массивной скале. Между отелем и садом, где накрыт стол, протекает небольшая речушка, вспухшая и помутневшая от дождя, шедшего ночью. На простом деревянном мостике стоит Сара, которая увлечена тем, что бросает в воду кусочки дерева, обломки сиреневых веток – словом, все, что только может плыть в красно-бурых волнах, и затем бежит сломя голову на другой берег, чтобы видеть, как их, крутя, уносит вода. Это «зрелое» времяпрепровождение разделяют с ней два рослых гусара и конногвардеец. Сара в отличнейшем расположении духа и уже рассказала им про профессора и про то, как она рада, что избавилась от него.

Остальная компания рассеялась в разных направлениях, все, кроме мисс Уотсон. Повинуясь инстинкту, вложенному в нее Богом, – в силу которого крот роется в земле, жук-падальщик ищет нечистоты, а ласточка летает, – она рыщет повсюду, красная и беспощадная, все устраивая, портя и во все вмешиваясь. Она весело прокатилась с какими-то приезжими и успела, к их досаде и собственному удовольствию, вытянуть из них признание, что у них есть сестра в доме умалишенных. Вследствие этого она в высшей степени довольна, тем более что все гости теперь в сборе и сидят за своей скромной трапезой.

Правда, не успели они рассесться согласно своим вкусам и наклонностям, как устроительница торопится пересадить их по-своему.

– Что это? Трое мужчин рядом, а там две дамы! Нет, нет, так не годится! Мы должны устроиться получше! Мистер Риверс, прошу вас, помогите мне; идите сюда и сядьте между этими двумя дамами!

Каким успехом увенчивается это требование, можно догадаться, когда мы скажем, что Риверсу удалось наконец-то достичь цели всех своих бессонных бдений и примоститься к Белинде так близко, как только позволяют ножки их стульев, а по другую ее руку он успел посадить некрасивого и прожорливого юношу, который даже в нем не мог бы возбудить ревности.

Хотя голос у мисс Уотсон таков, что только глухой с рождения мог его не услышать, он прикидывается, что не слышит, даже когда она повторяет свой приказ заметно громче.

– Не лучше ли вам обратиться к кому-нибудь другому? – сухо говорит, приходя на выручку, Сара. – Как странно, он совсем не слышит!

– Я, должно быть, недостаточно громко позвала его, – отвечает та с бессознательной иронией. – Мистер Риверс!

– Вам придется довольствоваться герром фон Брейденбахом! – заявляет Сара, когда и этот третий призыв остается безрезультатным, указывая на своего гусара, который не нашел места около нее и теперь завис над спинкой ее стула. Ему тоже не хочется исполнять требование мисс Уотсон, ведь он только что удачно пошутил и сам же вовсю над этим хохотал. Но Сара бросает на него многозначительный взгляд, который сулит ему нечто куда более приятное после завтрака, и буря предотвращена.

– Не правда ли, как печально для молодого человека быть таким глухим? – говорит Сара с невинным видом.

– Это, верно, у него фамильное? – жадно спрашивает мисс Уотсон. – Знаете ли, в некоторых семьях это бывает наследственным. Случается, что все члены рода глухи с детства. Все Чампни из Незер-Стони глухи. Я непременно должна спросить у него, не фамильное ли это у них!

И этот маленький шквал – оказавшийся, впрочем, лишь угрозой, а не реальностью, – стал единственным облачком в золотом сиянии того безмятежного счастья, которое Риверс теперь вспоминает как самый великолепный пир в своей жизни. Он почти ничего не съел, да и то, что съел, могло быть хоть кониной, хоть мясом бегемота – он все равно бы не заметил разницы.

В самом деле, какой пиршественный зал, расписанный прекрасными богинями и сиренами, мог сравниться с низким шатром из липовых ветвей над их головами? Какая драпировка стен могла сравниться с нежными красными листьями винограда и крошечными усиками, что только-только начинали оплетать деревянную решетку своими воздушными пальцами? Какая камерная музыка могла превзойти шум полноводного ручья и песнь жаворонков?

Мало-помалу поднимается общий говор и смех. Почти все гости молоды; все они вырвались на прогулку; они были голодны, а теперь сыты; удивительно ли, что самая малая шутка заставляет их покатываться со смеху?

Воцаряется вавилонское столпотворение. Конец истории мисс Уотсон о том, как она послала свою карточку и силой прорвалась к тибетскому Далай-ламе, – истории, которую незнакомые с ней люди считают наглой и вопиющей ложью, а знакомые находят не только правдоподобной, но и истинной, – теряется в общем гвалте.

Сара находится в своей стихии. Она грызет засахаренные каштаны и учит своих кавалеров играть в «захвати вишню», и наибольший эффект производит нехитрая штука, хотя и малоизвестная, если принять во внимание ее крайнюю простоту, а именно: скрестив указательный и средний пальцы, она медленно проводит ими по переносице, причем начинает казаться, что нос разделен на две части глубокой впадиной. Вскоре нет ни одного человека за столом, который не водил бы у себя по носу, радуясь кто новому для него открытию, а кто и старому, но позабытому. Гусары, уланы, конногвардейцы наперерыв восклицают: «Famos!»[56] и «Kolossal!»[57]. И когда, наконец, все встают из-за стола, то оказывается, что Сара отбила у всех других девушек поклонников, так как они не могли устоять перед особой, которая помимо своих veilchen Augen[58] и изящного сложения обладает такими разнообразными и интересными талантами.

Все толпятся вокруг нее, и она так любезна, что обещает всем и каждому показать еще много фокусов. Это производит такой гвалт, что властный приказ мисс Уотсон немедленно отправляться на осмотр замка на некоторое время остается без внимания.

Наконец ей удается собрать все свое стадо, включая тех, кто идет неохотно, и сдать его на попечение угрюмого, неприятно пахнущего и алчного пастыря – смотрителя, который ведет их по бесконечной анфиладе пустых покоев, холодных и сырых даже в этот теплый, медовый майский день, и в конце концов обирает их до нитки.

Но одной паре удалось-таки ускользнуть от тирании мисс Уотсон. Осторожно и расчетливо они отстали от других и, когда клетчатое платье скрылось за углом, очутились на свободе. Теперь они были предоставлены самим себе – по крайней мере, на то время, пока длится пространный рассказ смотрителя, – и весь сад замка со всем его солнцем, тишиной и старомодным изяществом принадлежал только им.

Сад этот раскинулся у подножия замка, обласканный светом и защищенный от любых резких ветров. Его окружали лесистые холмы – скромные, невысокие возвышенности равнинной страны; но сейчас сама весна своим невыразимым великолепием наполнила их скромность гордостью, а незначительность – глубоким смыслом.

Дух весны проник в самую глубину счастливых сердец Белинды и Риверса. Слишком счастливые для обыденных слов, они сидят на старой, источенной временем каменной скамье. Их юные сияющие глаза наслаждаются тихим пейзажем: величественным древним замком с красной крышей и башней с часами, вырастающей из пышной молодой листвы; и виднеющейся в конце аллеи меж густых вековых изгородей, подстриженных столь ровно и строго, что ни один листик не смеет нарушить этот чопорный порядок, каменной статуей Флоры, чей подол полон садовых цветов.

Их взгляды прикованы к этой картине, но то и дело они оборачиваются друг к другу, находя лица друг друга еще более прекрасными и ликующими.

«Постарайся выглядеть хоть немного подавленной!» – в памяти Белинды всплывает житейское наставление Сары, на миг пресекая ее безмятежное блаженство, но тут же с презрением отбрасывается прочь. К чему ей низкие уловки, чтобы завоевать сердце возлюбленного?

В это мгновение сомнения и страх покинули ее душу, изгнанные и поверженные торжествующей уверенностью в счастье. Как смеет она, глядя в лицо этому человеку, терзаться недостойными опасениями о том, принадлежит ли он ей весь – телом и душой, навеки и на все времена, что последуют за вечностью? И как может она, даже пожелай того, притворяться унылой? Она, чье восторженное упоение заставляет самих жаворонков казаться печальными, а реку – тусклой. Нужны ли им грубые и неуклюжие слова? Но в конце концов, именно словами люди должны расплачиваться друг с другом, и те, кому их не хватает, часто остаются банкротами на всю жизнь.

Вряд ли Сара одобрила бы их беседу – если это можно было назвать беседой. Она состояла из жарких вздохов, пылких взглядов и бессвязных возгласов восторга, в которых не было ни малейшего намека ни на священника, ни на алтарь.

Когда осмотр замка завершился и вся компания, подобно вырвавшимся на полуденный отдых школьникам, нагрянула в сад, он наполнился шумом, гвалтом и смехом. Исполнив свой долг и добросовестно осмотрев каждую холодную комнату и каждую бездарную мазню, они высыпали наружу.

В одно мгновение не остается ни одной тихой дорожки, ни одной усыпанной мелким гравием аллеи, которая не ожила бы и не огласилась шутками и весельем. Бродящие повсюду люди заслоняют собою вид на Флору, обрывают первоцвет и мелкую белую камнеломку, растущие на строго запретных газонах. Невозможно укрыться от их смеха и глаз. Они повсюду. Веселее и шумнее всех Сара со своей маленькой свитой. Но в безумном веселье она не забывает о деле, как вскоре убеждается Белинда: под покровом шума голосов она успевает шепнуть ей сухим, спокойным, рассудительным тоном:

– Ну что? Он сделал предложение?

Белинда, столь внезапно низвергнутая с эмпиреев, старается увернуться от нее, уклоняясь от ответа. Но тщетно.

– Так он сделал предложение? – повторяет та решительно, удерживая ее за запястье, и, так как слабое, неохотное движение головой подтверждает ее подозрения, она быстро проговаривает: – Тем хуже для него! Попробуй в лесу.

Больше она ничего не успевает сказать. В следующую минуту ее уже увлекает свита гусар.

«А если Риверс слышал то, что она сказала!» – мелькнула у Белинды страшная мысль, и его слова как будто подтвердили это.

– Какой бедлам[61] они здесь устроили! – сказал он, бросая раздраженный взгляд на вакхическую компанию. – Может, попробуем скрыться в лесу?

Пять минут тому назад она с радостью согласилась бы, так как и ей был в тягость весь этот пустой гам; но теперь, сознавая, какому грубо-деловому намерению она бы последовала, согласившись на это, она почти с прежней холодностью отвечает:

– Мне кажется, нам хорошо и здесь!

Риверс не настаивает, и только хорошо известное ей выражение разочарования, точно подползающий холодный туман, окутывает его красивое, страстное лицо. Он тоже низвергнут с высот. Какое-то время они прохаживаются рядом совершенно впустую. Позднее, с горечью оглядываясь назад, они поймут, что растратили добрую четверть часа своего единственного большого праздника. В продолжение этого времени они два раза встречали мисс Уотсон и подвергались пристрастному допросу: о чем это они разговаривают? Раз она даже примкнула к ним и, по всей вероятности, так бы и не отстала, если бы не усмотрела другой пары, еще сильнее поглощенной своим tête-à-tête, и не устремилась туда – нарушать их покой.

Как только ее широкая спина скрылась, Белинда сказала, обращаясь с ироничной, хотя и дрожащей улыбкой, к молодому человеку:

– Вы правы: наверное, лучше уйти в лес.

– В таком случае, ради бога, идемте скорее, а не то она снова погонится за нами! – воскликнул он с жаром и с той трагической горячностью, которая была до смешного несоразмерна вызвавшему ее поводу.

Белинда не заставляет повторить это два раза, и они спешат прочь, тревожно озираясь и усматривая клетчатое платье во всяком невинном кусте, пока наконец не достигают надежного лесного укрытия.

Это не очень далеко. Всего в каких-нибудь нескольких шагах от сада. Но несмотря на близость и доступность этого уголка, никто из гуляющих еще не открыл его. Судя по проторенной тропинке, он часто посещается, но в настоящую минуту в нем тихо и безлюдно.

Белинда усаживается на траву, запыхавшись от бега (она опустилась до того в своем страхе погони, что даже пустилась бежать!), а Риверс растягивается во всю длину своего гибкого тела у ее ног.

– Итак, мы снова одни, – говорит он с глубоким вздохом. – Вся моя жизнь теперь проходит в бесконечных маневрах, лишь бы побыть с вами наедине, и как редко это мне удается!

Белинда нервно смеется. Разве не от него одного зависит распоряжаться ее обществом, пока длится жизнь? Она опять утратила счастливую уверенность в своем блаженстве; ее сменило тревожное и мучительное сомнение. Она избегает его взгляда и вместе с тем по странному противоречию ее нестерпимо тянет встретить эти безумно вопрошающие глаза и ответить, глядя в них. Но почему же одни только глаза его вопрошают?

– Быть может, так для вас и лучше, – говорит она резким, но дрожащим голосом.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает он почти шепотом. Страх, что он снова зашел слишком далеко и что она в сотый раз собирается обдать его холодом, опять сжимает ему сердце.

– Я хочу сказать, – говорит она, с трудом выговаривая слова тоном, который ей самой кажется сухим и отталкивающим, – что, быть может, прелесть наших встреч наедине уменьшилась бы, если бы они стали чаще.

– Испытайте меня! – Риверс теперь не может говорить иначе как шепотом. Да и как бы он мог, когда его пылающее сердце подскочило к самому горлу и душит его? Разве он не бросил жребий, поставив на кон то, на чем держится вся его вселенная?

Но для нее в его кратких словах нет достаточной определенности. Они могут значить все – или ничего. Что же она ответит на них?

Наступает молчание. И в природе все стихло до такой степени, что даже не слышно шелеста молодых листьев над их головами. Если бы эти листья, или цветы, растущие у их ног, или птицы, пролетающие в воздухе, могли быть посредниками между ними! Она сняла перчатки, чтобы удобнее щипать свежую траву, и ее правая рука лежит теперь у нее на коленях ладонью вверх. Глаза его, на миг оторвавшись от ее лица, жадно замерли на этой руке. Что могли бы дать ему эти пять тонких пальцев, если бы только захотели?

– Что вы так смотрите на мою руку? – спрашивает Белинда, прерывисто смеясь. – Можете вы предсказать мне судьбу по ее линиям? Долго ли я проживу? Буду ли я счастлива? Выйду ли… – она хотела сказать «замуж», но остановилась и прибавила: – Не ожидает ли меня какое-нибудь крупное несчастье или опасная болезнь?

Она говорит быстро и сбивчиво, чувствуя, что должна что-нибудь сказать, чтобы прервать это слишком значимое безмолвие; чувствуя, что она задыхается в этом прохладном лесу и что еще минута – и она расплачется и навеки опозорит себя.

Вместо ответа бедный юноша, ведомый голодом сердца, берет ее руку. В ушах у него звенит, а глаза застилает туман. В его дрожащих пальцах лежит ее священная ладонь, которой до сих пор ему удавалось касаться только мимоходом. Теперь она во всей своей атласной гладкости и тепле лежит в его руке, и позволит ли он когда-нибудь людям или дьяволу отнять ее? Он ответил бы: «Нет». Итак, тот самый миг наступил, и она это чувствует.

– Видите ли вы на моей руке, что я отправляюсь в далекий путь? – спрашивает она, наклонив свое трепещущее лицо над их соединенными руками.

Могла ли даже сама Сара выбрать более подходящую минуту, для того чтобы сообщить об отъезде? Но она сейчас не думает о Саре.

Мгновение Риверс как будто не понимает значения ее слов. Все его сознание поглощено одним превосходящим все фактом: его леди удостоила наконец положить свою руку в его руку, и ее звездные глаза, кроткие, нежные, страстные, сквозь сияющую завесу слез глядят в его глаза.

Через некоторое время он говорит как в тумане:

– Вы уезжаете?

Но даже и тут его собственные слова странно звучат в его ушах, а голова кружится.

– Да, – отвечает она, почти не сознавая, что говорит, – вишни отцвели, и сирень скоро отцветет, и нам тоже пора!

Часто прежде она репетировала всю эту сцену: как сообщит ему о своем отъезде. Воображение рисовало ее в разнообразных формах и красках, но действительность не походила ни на что из этого.

Молодой человек не выражает ни сожаления, ни удивления – он ничего не выражает. Он только приподнимает белую руку, похожую на лилию, лежащую в его руке, подносит ее к своим горячим губам и нежно водит ими взад и вперед по тонким, красивым линиям, в которых написана ее история.

Куда девалась его робость? Ведь только боязнь ее недовольства делала его застенчивым, а теперь он не может не видеть, что она не сердится. Правда, она бледна, но это бледность всепобеждающей страсти; она замерла, но это неподвижность человека, который с благоговейным восторгом видит, как перед ним занимается заря нового, великолепного мира.

– Вам жаль? – спрашивает она со сдавленным всхлипом. – Вы не сказали мне, жаль ли вам, что мы уезжаем?

Риверс уже не лежит больше у ее ног. Он стоит теперь перед ней на коленях во всей своей сияющей юности.

– Жаль? – повторяет он с каким-то восторженным презрением. – Отчего же мне может быть жаль? Теперь только вы одна можете когда-либо заставить меня горевать!

Итак, совершилось наконец. Белинда на минуту закрывает глаза, как человек, обессилевший от блаженства, острота которого переходит грань и становится болью, и оказывается в его пылких объятиях.

Одну секунду они стоят сердце к сердцу; дыхание ее нежных вздохов шевелит его волосы. Лица их медленно приближаются друг к другу в томительном страстном промедлении, чтобы сделать еще острее наслаждение их долгожданной встречи, как вдруг…

– Мистер Риверс! Мистер Риверс!

Что это за ужасные звуки врываются в божественную тишину леса и убивают ее? Они врываются и в их еще более божественное единение и убивают его! Когда этот голос смолкнет, лес вновь погрузится в безмолвие, но кто возвратит им этот миг? Когда завершатся их начатые объятия?

На мгновение они стоят парализованные, все еще обнявшись; но затем, так как голос все приближается – этот бесцеремонный голос, которого нельзя не узнать и от которого они так часто убегали в паническом страхе, – они отскакивают друг от друга. Они стоят, ошеломленные и запыхавшиеся, в диком смятении оттого, что жестокая будничная жизнь так рано вновь вторглась к ним и их волшебный транс прерван.

Белинда первая приходит в себя.

– Это она! – говорит девушка, коротко и часто дыша и дрожащими руками поправляя шляпку и волосы, чтобы убедиться, что все в порядке и ничто не может выдать ее. – Мы могли бы догадаться, что она выследит нас!

Риверс не отвечает. Быть может, потому, что его опьянение было сильнее, чем ее, и ему труднее так внезапно от него очнуться. А быть может, ярость от сорванного поцелуя – оттого, что его руки опустели сразу же, как только наполнились мечтой всей его жизни, – все еще мешает ему видеть и слышать.

– Мистер Риверс! Мисс Черчилль, мистер Риверс!

Как оглушительно звучит теперь ее голос! Она, должно быть, совсем близко от них, так как уже слышны тяжелые шаги.

– Пойдемте лучше ей навстречу, – с отчаянием говорит Белинда, и они идут.

– А, вот вы где! – весело вскрикивает мисс Уотсон, показываясь из-за кустов; она вся взмылена от погони за ними. – Ну и охоту же я на вас устроила! Разве вы не слышали, как я звала? Я кричала довольно громко. Где это вы прятались?

– Мы вам зачем-то нужны? – спрашивает Белинда, с величайшей осторожностью стараясь унять дрожь в голосе и спрашивая себя: кажется ли ее голос собеседнице таким же странным, как и ей самой?

– Я всех собрала, – объявляет та, обмахиваясь. – Думаю (улыбается), что я всех теперь собрала. Хочу, чтобы все мы держались вместе.

– Почему мы должны сбиваться в стадо? Разве мы туристы по путевке Кука?[62] – произносит наконец Риверс. Он глядит на мисс Уотсон с кровожадным видом, и в его голосе звучит нескрываемая грубость. В его лице ясно выражаются чувства библейского Валаама: «О, если бы у меня в руке был меч, я бы тотчас убил тебя!»[63]

– Я предпочитаю, чтобы компания всегда держалась вместе! – возражает мисс Уотсон, продолжая улыбаться. – Так гораздо дружнее. Что за дело, если все разбредутся! Когда я была в Святой Земле, мы ездили на пикник в Вифавару; нас было двадцать пять человек на ослах, и мы все время двигались единой группой. Если мы будем все вместе, то не будет трудностей со сборами перед отъездом.

– Мы еще не уезжаем! – восклицает молодой человек, на минуту забывшись и выдавая себя тоном с отчаянной тревогой.

– Нет, разумеется, не сию же минуту. Мы успеем немного изучить этот лес, если есть желание. Чей это лес? Королевский, а? В нем немного строевого леса; но в немецких лесах никогда не бывает много строевого леса. Куда ведет эта тропинка, есть идеи? Хотите пройтись по ней немного, посмотреть, куда она ведет?

Они впадают в какое-то тупое оцепенение. Тот паралич воли, который охватывает всех, кого мисс Уотсон удостаивает своим обществом, овладевает ими с одуряющей силой, несмотря на неистовый внутренний протест. Их гонят перед собой через лес, а они покорно идут вперед.

– Ну? – вопрошает Сара самым прямым и настойчивым образом. Ночь уже наступила, и они вернулись домой. Долгие сумерки все еще лежат над городом, но час уже поздний. Двух девушек высадили у их дома на Люттихау-штрассе, и они поднимаются по холодной каменной лестнице в свою квартиру. – Ну?

Белинда вместо ответа ускоряет шаг и взбегает вверх по лестнице.

– В эту игру можно играть вдвоем, – говорит Сара, бросаясь за ней следом с проворством кошки, и снова преграждает ей путь на площадке. – Ну?!

Но прежде чем она успевает добиться ответа, Томми уже отворяет дверь и впускает их.

– Ну, бабушка! – восклицает Сара, решительно входя в салон. Она щурится от внезапного света, берет гладкое лицо пожилой женщины обеими руками и звонко целует его. – Вот и мы! Мы отлично провели время, и я, в той или иной степени, обручена сразу с тремя. Кстати, все они завтра приедут к нам с визитом.

– Рада это слышать, душа моя, если только это тебя забавляет, – отвечает миссис Черчилль, спокойно поправляя изящные складки платья, смятые объятиями внучки, – но ведь я уже разок-другой слышала нечто подобное.

– А вот Белинда не помолвлена вовсе! – продолжает Сара с негодованием, с надеждой глядя на сестру в ожидании, не вызовет ли это прямое заявление хоть какое-то опровержение. Но ответа не последовало.

– Да что ты говоришь? – замечает миссис Черчилль тоном вежливого, но прохладного интереса, подавляя легкую зевоту. Она не особенно интересуется Белиндой, которая ее не забавляет, тогда как роман Доде, от которого ее оторвал приход внучек, наоборот.

– Я права? – возвышает голос Сара, угрожающе надвигаясь на сестру. – Ты смеешь глядеть мне в лицо и говорить, что так и не добилась его решительного шага?

Снова молчание и взгляд на дверь, выдающий намерение убежать. Но этот маневр Сара предугадала, встав между Белиндой и единственным выходом.

– Ты гуляла с ним в лесу?

– Да.

– И сказала ему, что мы уезжаем?

– Да.

– И из этого ничего не вышло? – восклицает Сара тоном такого глубокого и непритворного удивления, что Белинда, хотя ей сейчас совсем не до веселья, не выдерживает и смеется.

– Боже мой! Из какого же теста вы оба слеплены? Бабушка, ну из какой материи они сделаны?!

Но бабушка, верная своему роману, как стрелка компаса – полюсу, уже вернулась к чтению и лишь слегка пожимает плечами, отказываясь вникать в дела внучки.

– Хорошо, но ведь ты помнишь наше условие, – продолжает Сара, прохаживаясь по комнате с лихорадочным волнением, представляющим странный контраст с флегматичностью старшей женщины, – ты помнишь наше условие: завтра – и ты можешь быть уверена, что я не шучу, я еще никогда в жизни не была так серьезна – завтра я спрошу его, какие у него намерения.

Прелестная мимолетная улыбка скользит по лицу Белинды, точно лунный свет по воде.

– Я разрешаю тебе это! – говорит она голосом, хотя тихим и дрожащим, но вполне отчетливым.

После этого, преодолев все усилия сестры удержать ее, она порывисто проскакивает мимо нее, убегает в свою комнату и запирается на два оборота. И ни жалобные причитания Сары в замочную скважину, ни сердитое дерганье ручки не в силах заставить ее выйти.

Если бы глаз мисс Уотсон был прикован к ее подзорной трубе, у которой она неизменно проводит по шесть или восемь часов из двадцати четырех и у которой по какой-то странной случайности ее нет сегодня около четырех пополудни, она могла бы видеть, как Белинда Черчилль отправляется на прогулку одна-одинешенька. В этом случае не прошло бы и тридцати секунд, как эта леди уже пересекла бы улицу, чтобы спросить: почему одна? почему не с сестрой? и почему не с собаками?

Тот же вопрос задают себе и собаки. Дрезденская прогулка, когда их несчастные мордочки зажаты в намордники, решительно не может сравниться с английской, свободной для собак и людей, как английский воздух; однако и это лучше, чем ничего. Даже и в наморднике можно вволю порезвиться и отыскать множество интересных запахов. Лишь перспектива прогулки способна вернуть хвосту Слатти его былой гиацинтовый изгиб, который со времени появления Панча вяло поник от зависти и досады; что же до самого Панча, то нет такого количества раз, которое он не пролаял бы за королеву, за мистера Гладстона[65] и, если потребуется, за самого дьявола, лишь бы добиться своего. Но в этот день оба они встречают рассеянный, хотя и категоричный отказ.

– Я ухожу в Гроссер Гартен, Сара, – говорит Белинда не особенно уверенным голосом, вознося благодарность бесчисленным пуговицам своих перчаток за то, что они дали ей повод склонить над ними голову.

– Да? – отвечает та беспечно; но затем, когда что-то в манерах сестры говорит ей о том, как много для нее значит предстоящая прогулка, Сара прибавляет совсем другим тоном и с выражением живейшего сочувствия: – Да пребудет с тобой мое благословение! Как бы я хотела постоять за деревом и послушать, как он это делает! Впрочем, – прибавляет она, пожимая плечами, – в этих случаях никогда не бывает большого разнообразия; все они говорят приблизительно одно и то же; у них совсем нет воображения.

Когда Белинда подходит к двери, ее отворяет Томми, которого Сара только что вызвала звонком.

– А теперь, Томми, – говорит эта последняя, обращаясь к мальчику с чрезвычайно назидательным видом, – если трое немецких джентльменов придут с визитом сегодня днем, смотри не впускай их всех вместе, а только по одному. Если второй придет раньше, чем первый ушел, ты должен сказать ему, что я занята и что он должен прийти позже. Понимаешь? Одного за раз.

Сара все еще внушает восприимчивому уму пажа всю важность того, что впускать ее поклонников нужно по одному, а Белинда уже выходит из пределов слышимости.

Она проходит вдоль улицы. Одна сторона залита палящим солнцем, другая погружена в глубокую тень. Белинде кажется, что это символ той разницы, какая существует между ее жизнью до вчерашнего дня и после. Почему же она не взяла собак? Будучи столь по-королевски богатой счастьем, почему бы не бросить хотя бы те крохи, что она может, тем бедным божьим тварям, которые просят ее об этом?

Воспоминание об умоляюще выпученных глазах Слатти и огорченной спине Панча, уныло поплетшегося к своей подстилке, пробуждает в ней что-то вроде раскаяния. Она чувствует облегчение, миновав город и достигнув Гроссер Гартена; ей отрадно видеть эти длинные широкие зеленые аллеи, спокойно уходящие в бесконечную даль; отрадно оставить позади городской шум. Впрочем, и самый этот гул казался ей сегодня мелодичным. Едва ли во всем мире нашелся бы звук, который не отозвался бы в ее душе приятным эхом, за исключением разве что голоса мисс Уотсон; но даже и к этой особе ее неприязнь заметно слабела.

Это правда, что вчера та продолжала навязывать им свое общество до самого вечера; это правда, что своим тираническим диктатом она отправила их домой в разных экипажах; но разве властна была она помешать тому одному краткому мгновению, выхваченному при прощании, в котором было время лишь для одного предложения – и это предложение было такой мольбой к ней о сегодняшнем свидании? После сегодняшнего дня она позволит мисс Уотсон вмешиваться и навязываться им, если та сможет. При этой мысли Белинда невольно улыбается.

В Гроссер Гартене сейчас немноголюдно; но время от времени ей попадаются парочки праздных гуляк, одинокие мужчины или женщины, няньки с детьми. Всех их она жалеет до глубины души; никто из них не идет на свидание с Риверсом. Вот Белинда дошла до места встречи: скамейки у Тайха, унылого стоячего пруда, где в солнечном свете плавают царственные лебеди. Риверса здесь нет – он еще не приходил. Она первая пришла на свидание. Легкая вспышка разочарования пронзает ее; но через мгновение затихает. Вероятно, в своей поспешности она шла быстрее обычного. Вероятно, путь занял меньше времени, чем она рассчитывала. Она глядит на часы. Остается еще пять минут до назначенного часа. Она садится на скамейку в ожидании, и взор ее падает на пруд. Сколько в нем сейчас зеленых отражений! Как они непохожи на ту скудную, чахлую листву трехнедельной давности, когда они с Сарой сидели здесь в последний раз! Пруд вобрал в себя все конские каштаны; их веера и свечи соцветий видны в воде так же ясно, а порой и яснее, чем наяву, – там, разумеется, где гребки лебединых лап не разбили зеркальную гладь на сверкающие осколки. Воспоминание о ее последней прогулке здесь с Сарой приносит с собой и воспоминание об их разговоре, о совете Сары ускорить развязку. Это воспоминание вызывает улыбку счастья и гордости на ее лице. Она не прибегала ни к каким маневрам, не унижалась до хитрого кокетства, и все же могла ли Сара завоевать его сильнее, чем она?

Должно быть, теперь уже пятый час. Она опять глядит на часы. Да, теперь пять минут пятого; но, вероятно, ее часы спешат. Они постоянно уходят вперед. Вновь успокоившись, она продолжает терпеливо ждать. Скамейка, на которой она сидит, приходится почти напротив того места, где первого мая он бросил ей свой перехваченный букет. При этом воспоминании она снова улыбается, и на этот раз, должно быть, довольно широко, так как какой-то прохожий вопросительно и пристально взглядывает на нее, как будто воображая, что ее улыбка была знаком узнавания и приветствием ему самому.

Через секунду лицо Белинды снова делается серьезным. Это место слишком людно. Когда он придет, они поищут одну из более укромных тропинок. Когда он придет? Но его все еще нет! Почему он не идет?

Она тревожно поворачивает голову в том направлении, откуда должен появиться Риверс, и смутное беспокойство начинает вопреки ее воле вторгаться в сердце. Возможно ли, что она не поняла его указаний? Возможно ли, что в то время, как она тщетно ждет его здесь, он так же тщетно дожидается ее в другом каком-нибудь уголке этого обширного сада? Но она отгоняет эту мысль. Разве те немногие, но отчетливые и ясные слова, какие только могут быть выражены членораздельно, не запечатлелись в ее памяти во всей своей полноте? Разве она не повторяла их про себя все это время? Ей остается только вооружиться терпением.

Снова устремляет она свои глаза, теперь уже не такие безмятежные, на Тайх, лебединый домик и лебедей. Какой-то ребенок бросает птицам хлеб; бюргерская чета остановилась и одобрительно любуется этим зрелищем. В живительном солнечном свете листья конского каштана, кажется, на глазах становятся больше и зеленее. Почему он не идет? Чувство оскорбленной женской гордости, жгучего и мучительного стыда за то, что она вынуждена казаться гораздо более заинтересованной из них двоих; что ее заставляют так долго и недостойно ждать на ее первом любовном свидании, – все это пришло, чтобы усилить ее тревогу. Во всех мысленных картинах, которые беспокойной ночью она рисовала, мечтая об этом свидании, только одна ни разу не возникала перед ней как в принципе возможная: что он может не явиться на него. Он, чей безумный порыв заставлял его часами бродить по Люттихау-штрассе, несмотря на ветер или дождь, в трепетном ожидании, пока не наступит время, когда было бы пристойно явиться с визитом. А сегодня он уже на целых полчаса опоздал! Это невозможно, невероятно! Если какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешало ему, конечно, он бы написал! Быть может, даже сейчас записка уже ждет ее дома? Под влиянием этой мысли она делает два быстрых шага по направлению к дому; затем ей приходит в голову, что он может вот-вот прийти и не застать ее. Белинда застывает в мучительной нерешительности. Сидеть и глядеть на лебедей дольше, во всяком случае, невозможно.

Она начинает прохаживаться – но как не похожа ее походка на ту, какой она пришла сюда! Она идет вперед; не настолько далеко, чтобы потерять из виду скамейку, за которую все еще цепляются ее надежды, но так, чтобы видеть главную аллею на всем ее протяжении. Дрожащей рукой Белинда защищает глаза от солнца и напряженно вперяет вдаль жадный взор. О, если бы она могла хоть издали увидеть его! Под деревьями раскинут ослепительно яркий весенний зеленый ковер, на который ложатся длинные тени от деревьев. Все кругом тихо, спокойно и… безлюдно.

С чем-то вроде подавленного рыдания в горле, которое возмущает ее самоё, она поворачивает прочь и тут на дальнем конце аллеи замечает фигуру мужчины. Он так далеко, что кажется ростом не выше булавки; но, конечно, в нем есть что-то от его походки и осанки.

Цепляясь за новую надежду, она спешит навстречу этой фигуре. Да, у нее определенно есть его черты. Что ж, она не будет упрекать его! Никакое задетое самолюбие или мелкие капризы не должны нарушить небесную гармонию первого излияния их сердец друг другу. Она даже не спросит его, почему он так запоздал. Без сомнения, на это есть основательная причина, которую он сам в свое время объяснит ей. Но увы! Она может приберечь свои высокие намерения до другого раза. Сегодня они ей не понадобятся. Не требуется даже близко подходить к незнакомцу, чтобы увидеть, что это – не Риверс, что он при ближайшем рассмотрении ни в малейшей степени на него не похож.

Белинда испытывает такое горькое разочарование, что сворачивает в боковую аллею, чтобы скрыть свои слезы; но, поспешно отерев их, торопливо возвращается на место свидания в паническом страхе, что он мог появиться там с какой-нибудь неожиданной стороны. Но его там нет; и когда она убеждается в этом с пустотой и замиранием сердца, городские часы бьют половину часа. Уже половина шестого! Целых полтора часа она плясала под его дудку, ожидая здесь, смешная и одураченная.

С чувством сильного негодования Белинда быстро направляется к дому, но не прошла она и пяти ярдов, как ее намерение ослабевает. Она еще не может смириться с мыслью, что этот чудный и так много обещавший день должен окончиться таким убийственным, унизительным образом! Она подождет его еще пять минут. Возможно – и даже очень вероятно, – он просто перепутал время.

Немного воспрянув духом от возродившейся надежды, Белинда снова садится на скамью. Да, она даст ему еще пять минут и в продолжение этих пяти минут ни разу не обернется и не станет искать его глазами. Быть может, это принесет ей счастье. Но нет; пять минут проходят, а его все нет. Она ждет еще десять минут, потом еще пять. Два раза совершает она свою лихорадочную прогулку к началу главной аллеи; но на этот раз ее даже не обольщает призрачный свет случайного сходства с ним кого-нибудь из немногих гуляющих, кого она со столь очевидной теперь безнадежностью разглядывает.

Только когда часы гулко бьют шесть, Белинда наконец – решительно и отчаянно – поворачивает к дому. Каждый из их спокойных ударов отзывается в ее сердце так, как если бы по нему били тяжелым молотом. Но, не говоря уже о бессмысленности дальнейшего ожидания, чувство собственного достоинства, наконец проснувшееся в ней, запрещает ей прибавить хотя бы еще несколько мгновений к тем унизительным и мучительным двум часам, которые она провела на этом месте.

«Если бы у меня была настоящая гордость, я бы ушла домой еще полтора часа назад», – говорит она себе, в горьком отчаянии возвращаясь домой. Голова, которую обычно Белинда держит чуть надменно, теперь опущена. Ей кажется, что всякий, кто ее ни встретит, прочитает на ее лице глубокое смущение и узнает, в какой глупой затее она участвовала. Девушка спешит поскорей миновать улицы, залитые ярким светом, где в любой момент она может встретить кого-нибудь из знакомых, хуже того: кого-нибудь из вчерашней компании, и хуже всех – мисс Уотсон.

По мере приближения к Люттихау-штрассе ее беспокойство несколько затихает; надежда найти там записку, послание, разгадку этой самой бесчеловечной загадки поддерживает ее и снова возвращает жизнь ее взгляду. Не может быть, чтобы не разъяснилось это скверное недоразумение. Но это должно оказаться очень убедительное объяснение, говорит она самой себе, чтобы вознаградить ее за те страдания, какие она перенесла сегодня, ведь еще утром она жалела каждого встречного, кому не дано было разделить ее грядущее счастье.

– Ну! – кричит Сара, стоя у открытых дверей салона и с ожиданием глядя через плечо сестры, как бы в поисках кого-то еще. – Где он? Что ты с ним сделала? Я хочу броситься ему на шею и поцеловать. Я давно уже, – прибавляет она смеясь, – ищу предлога для этого, и вот теперь у меня есть – отличный.

Белинда вовсе не намеревалась заходить в салон. Она рассчитывала незаметно проскользнуть в свою комнату, ведь Томми в ответ на ее лихорадочные расспросы флегматично заверил, что в ее отсутствие не приносили ни письма, ни записки.

– Не надо, – говорит она хрипло, – не смейся. Я не вынесу этого. Его там не было; он так и не пришел.

– Так и не пришел?! – повторяет Сара тоном глубокого удивления; ее хорошенькие глазки расширяются, а рот приоткрывается в немом вопросе. – Тогда, – произносит она, постепенно обретая дар речи, – где же ты была, позволь спросить, что ты делала все это время?

– Я ждала его, – отвечает Белинда, стараясь говорить твердо, хотя при этом унизительном признании такая волна багрянца заливает ее бедное гордое лицо, что можно подумать, будто все остальное ее тело осталось обескровленным.

– Но это же чудовищно! – восклицает Сара в диком возбуждении. – Ça n’a pas de nom![66] Это какое-то недоразумение. Ведь он порядочный человек, джентльмен; конечно же, он написал, объяснил, в чем дело?

Белинда качает головой.

– Нет; я спрашивала Томми.

– Томми! – повторяет Сара с самым презрительным негодованием. – Ох уж этот Томми! Этот мальчишка – верный кандидат на каторгу или на виселицу, а может быть, и на то и на другое вместе. Ты едва ли поверишь, но после того, как я ему все объяснила – ты ведь слышала! – он впустил их всех сразу!

И, яростно позвонив в колокольчик, она очень резко говорит явившемуся Томми:

– Томми, как смеешь ты говорить, что нет записки для мисс Черчилль? Конечно, записка есть! Ступай сию же минуту искать ее и не возвращайся без нее!

Не обращая никакого внимания на его заверения, она выставляет пажа из комнаты. Текут минуты мучительного ожидания. Вскоре Томми возвращается с каким-то посланием на подносе.

– Я же говорила тебе, что должна быть записка! – кричит Сара, торжествующе набрасываясь на сестру и на бестолкового слугу одновременно. – Как смеешь ты так врать, дрянной мальчишка? Разве ты не знаешь, куда попадают лжецы?

Томми предпринимает робкую попытку свалить вину на Густель, которая отвечает на звонки, когда его нет, но Сара не слышит ни единого слова из того, что он говорит. В порыве нетерпеливой тревоги она заглядывает через плечо Белинды, чьи дрожащие пальцы едва могут разорвать конверт.

Из него выпадает тонкий листок синей бумаги. Это счет из магазина фарфоровых изделий за пару мейсенских статуэток, купленных неделю тому назад. В неудержимом порыве отчаяния Белинда бросает его на пол и заливается слезами.

– Всё еще обедают? Я их не задержу ни на мгновение; уверена, что меня примут; они всегда меня принимают. Нет, я не стану ждать в салоне! Я пройду к ним прямо в столовую.

Такими словами, изрыгаемыми столь зычным голосом, что их отзвуки долетают даже до столовой, мисс Уотсон протестует против стараний Томми, напрягающего все свои силенки, чтобы помешать ей ворваться в столовую, где хозяйки сидят за десертом. Но каков был исход этого противостояния – нетрудно догадаться.

– Слышали про молодого Риверса? – кричит она, распахивая дверь.

В столовой сидят, как водилось и в другие более счастливые вечера, трое: пожилая женщина и две девушки в изысканных вечерних платьях. Белинда уже три четверти часа пытается разрешить трудную задачу: как проглотить еду. Невыносимо есть, но еще невыносимее, если ваше отсутствие аппетита заметят и станут ему удивляться. Быть может, ее отвергающему пищу нёбу будет легче справиться с виноградом, нежели с чем-нибудь другим? Взяв маленькую веточку муската, она рассеянно теребит ее в вялых горячих пальцах в ту минуту, как мисс Уотсон с шумом влетает в комнату. Мгновенно ягоды со слабым стуком падают на тарелку.

– Что с ним такое? – спрашивает Сара, резко вскакивая с места и подбегая к вторгшейся гостье, между тем как миссис Черчилль роняет маленькую красную ягодку альпийской земляники, которую уже готовилась поднести ко рту, и изумленно говорит:

– Боже мой, мисс Уотсон, как вы пугаете!

– Вы, значит, ничего не слышали? – громко и с чувством облегчения спрашивает та. – Я, значит, первая, кто вам это расскажет?

– Да, да, конечно! Что такое вы нам можете сообщить?

И, говоря это, Сара ловко становится между гостьей и Белиндой и мысленно благодарит небо за наступающие сумерки и незажженный газ.

– Я была сегодня на вокзале, – начинает мисс Уотсон, довольная, что может пуститься в свой рассказ, – я ведь пришла почти прямо оттуда! – Она в довольно неопрятном утреннем платье. – Я ходила провожать Рэев. Вы знаете, как мы часто виделись; они бы мне никогда не простили, если бы я их не проводила!

Несмотря на тревожное ожидание, Сара не может удержаться от сардонической улыбки. Для всей английской колонии не было секретом, что семейство Рэй из-за навязчивости Уотсон было вынуждено, к своему глубокому сожалению и большому личному неудобству, сократить свое пребывание в саксонской столице.

– Я брала для них билеты, – продолжает ничего не подозревающая рассказчица, – я никогда не избегаю возможности помочь ближним, несмотря на хлопоты, – более того, я настояла на этом. А еще, по правде сказать, я была рада возможности узнать, куда Рэи собираются брать билеты, – ведь они сделали из этого какую-то глупую тайну. Так вот, когда я пересчитывала сдачу, вдруг я увидела, что к кассе идет – кто бы вы думали? – молодой Риверс!

– Ну! – даже Сара немного затаила дыхание.

– «Что привело вас сюда, позвольте узнать? – спросила я его. – Вы тоже пришли проводить Рэев?» Он не услышал, и это меня, знаете, не удивило, так как вы говорили мне, что он немного глуховат. Кстати, этой проблемой следует заняться немедленно, я так и скажу ему, если когда-нибудь опять встречу.

Если она когда-нибудь опять встретит его! Белинда наклоняется вперед в позе самого напряженного, доведенного до предела внимания; сердце ее бьется об угол стола громкими тяжелыми ударами.

– Он, очевидно, не мог слышать меня, – продолжает мисс Уотсон словоохотливо, – и не видел тоже, раз уж на то пошло, так как резко развернулся и пошел в другую сторону. Разумеется, как только я поняла, что Рэи могут обойтись без меня, я последовала за молодым человеком и догнала его.

– Разумеется! – бормочет Сара вполголоса.

– Я положила руку ему на плечо. «Ну же, куда это вы собрались?» – спросила я прямо. Он сбросил мою руку – вы знаете, у него никогда не было манер, вот почему я думаю, что он сродни Стьюкли-Риверсам; грубость этой семьи вошла уже в пословицу. «Что вам нужно?» – спросил он, точно и не слышал моего вопроса. «Я хочу знать, куда вы собрались! – сказала я. – Куда вы едете?» Он колебался минуту и затем, видя, что со мной шутки плохи, что я твердо решила получить ответ, он отвернулся и проговорил так тихо, что я едва расслышала: «Я возвращаюсь в Англию сегодня вечером». И тут же исчез, как пуля, а из-за суматохи с прибывающим поездом и забот о том, чтобы у Рэев все свертки в вагоне были на месте – конечно, в последний момент один оказался потерян! – в общем, я больше ни разу не видела его.

Мисс Уотсон остановилась перевести дух; ее повествование было кончено, но никто из ее трех слушательниц не промолвил в ответ ни слова.

Белинда откинулась на спинку стула; вокруг нее все закружилось. Сара, мисс Уотсон, бабушка, собаки – все слилось в безумную карусель. Миссис Черчилль заговорила первой.

– Я полагаю, – произнесла она голосом, все еще несколько раздраженным из-за вторжения мисс Уотсон, беря нежными пальцами ситечко для чая, – что ему просто надоел Дрезден. В этом нет ничего удивительного. Панч, немедленно убери лапы со стола, сейчас же!

– Но это случилось так внезапно! – вскрикивает мисс Уотсон громко и обиженно, точно отъезд Риверса стал для нее личным оскорблением. – Почему он не сообщил заранее? Мне ничего не сказал; может, вас предупредил, что уезжает?

На это никто не потрудился ответить.

– Я уверена, что вчера в Везенштайне никому бы не пришло в голову, что у него есть такие планы, не правда ли? – продолжает она, обращаясь прямо к Белинде.

Величайшим усилием воли Белинда заставляет комнату и людей снова замереть и стоять неподвижно. Таким же усилием она строит короткую фразу, стараясь, чтобы ее голос не дрожал:

– Нет; я так не думаю.

– Вероятно, ему телеграфировали из дому, – поспешно приходит на выручку сестре Сара, стараясь отвлечь от нее всю тяжесть взглядов и речей мисс Уотсон. – Вероятно, он получил плохие известия.

– Я бы не удивилась, – отвечает мисс Уотсон, на мгновение уставившись в пол в любопытствующем раздумье. – Ничуть не удивилась бы. У него был вид человека, который получил дурные вести. Собственно говоря, он выглядел ужасающе больным. Я никогда не видывала, чтобы человек так сильно изменился за такое короткое время. Мне так досадно, – прибавляет мисс Уотсон с искренним сожалением, – что я не спросила у него прямо в лоб!

– Мне думается, вы могли бы избавить себя от подобного упрека, – замечает Сара и, бросая в спасительных сумерках быстрый взгляд на Белинду, чтобы видеть, как она держится, добавляет: – По всей вероятности, кто-нибудь из его родственников скончался.

– Я надеюсь, что не случилось чего-нибудь похуже, – отвечает мисс Уотсон голосом, полным таинственного любопытства. – Надеюсь, что никто из его сестер не попал в неприятную историю. Вы же знаете, в свете о женщинах из рода Риверсов говорят, что они un peu lestes[67].

Лишь после того как все возможные догадки были исчерпаны, а те немногие факты, которыми они располагали, были вывернуты наизнанку, мисс Уотсон наконец удалилась. По счастью, ей вдруг пришло в голову, что если она поспешит, то успеет до отхода ко сну навязать себя и свои новости еще трем или четырем семействам.

Едва только за ней надежно затворилась входная дверь, как миссис Черчилль с раздражением проговорила:

– Томми неисправим! Сколько раз я приказывала ему не пускать эту женщину ни под каким предлогом, когда мы обедаем!

– Ах, бабушка, что за чепуху ты говоришь! – непочтительно возражает Сара. – Когда такой огромный галеон идет на тебя на всех парусах, что может сделать бедная маленькая шлюпка вроде Томми? Разумеется, она будет приходить и во время завтрака, и во время обеда; мы можем считать себя счастливчиками, если она не вздумает навязаться нам, когда мы принимаем ванну.

Говоря это, она берет сестру под тяжело свисающую, безжизненную руку и увлекает ее в салон.

– Ты так медлительна, бабушка, – со смехом говорит она на прощание, – что нам придется оставить тебя заканчивать трапезу наедине. Думаю, тебе приятнее будет предаваться обжорству без свидетелей.

Но придя в салон, Сара перестает смеяться. Белинда бессильно опускается на стул. Шторы на окнах не опущены, и глаза ее вперяются в улицу – улицу, где в сгущающемся мраке зажженные фонари, бывшие до того лишь незначительными желтыми пятнышками, начинают приобретать важность и нести пользу прохожим; улицу, которую Риверс так часто и подолгу мерил нетерпеливыми шагами, а она слушала их: взад и вперед, взад и вперед. Он часами ждал и наблюдал за их окнами – если уж было совсем неуместно нанести визит, то хотя бы ради одной лишь призрачной возможности, что она подарит ему улыбку. В продолжение всего обеда она страшилась наступления вечера; она боялась ожидания, звонков, которые раздавались время от времени, а затем – тишины, показывающей, что звонил не он. Ну, вот теперь ожидание прошло и кончилось, но Белинда была бы рада вернуть его, потому что вместе с ним ушла и надежда.

– Ну? – говорит она после минутного молчания, устало глядя на сестру, которая стоит возле нее, сложив ухоженные руки и нахмурив белый лоб с видом серьезного размышления, совсем ей несвойственного. – Ну, что ты скажешь теперь? Кто был прав, ты или я?

– Я, – отвечает Сара. – Я более чем когда-либо убеждена, что он оставил тебе записку или телеграмму и она затерялась.

Белинда слегка пожимает плечами в недоверчивом жесте.

– Записки не теряются.

– Он велел прислуге отослать ее, – решительно продолжает Сара, – а она – ты ведь знаешь, какова немецкая прислуга! – бросила ее в огонь, чтобы избавить себя от хлопот.

Белинда не опровергает, но ни малейший луч надежды не освещает ее унылое лицо при этом предположении.

– Совершенно ли ты уверена, – спрашивает Сара, проницательно глядя в лицо старшей сестры, словно желая прочитать на нем ответ на свой вопрос, – совершенно ли ты уверена, что не осадила его вчера в Везенштайне? Я знаю, что ты часто делаешь это невольно; ты не можешь иначе, как не можешь не дышать. Но ты уверена, что не сделала этого?

– Осадила его! Боже мой, нет!

Белинда вздрагивает и отворачивается, уткнув бледное лицо в мягкую спинку кресла, как бы желая навсегда спрятаться там. Кровь, кажется, приливает ко всему ее телу горячим потоком, со стыдливым покалыванием, когда слова сестры вызывают в ее памяти со всей живостью сцену в лесу, в которой «осаживание» играло столь малую роль.

– Тогда все очевидно, – отвечает Сара собранно и спокойно, – как я сейчас и сказала этой осе, что только что улетела: Риверс получил печальные известия и его вызвали домой телеграммой. Я надеюсь, что ничего худого не случилось с их железным заводом, – прибавляет она с тревогой в голосе.

– Лишь бы ничего не случилось с его отцом! – добавляет Белинда, пораженная этим предположением и отвлеченная от своих собственных горячих и несчастных воспоминаний. – Риверс никогда не оправится от такого удара.

– Полно! – возражает Сара. – Сыновья никогда не умирают от того, что лишаются отцов; напротив, что касается нас, это значительно упростило бы все дело: он сам стал бы тогда господином своей судьбы.

На несколько мгновений воцаряется тишина, нарушаемая только мерным и протяжным храпом Панча, долетающим сквозь дверь. И именно Белинда вопреки всяким ожиданиям прерывает молчание.

– Ты всегда говорила мне, – говорит она с жесткой улыбкой, которой, однако, кажется, нужно лишь одно прикосновение, чтобы превратиться в горькие слезы, – ты всегда говорила мне, что я так холодна с ним; ты всегда советовала и убеждала меня быть менее холодной; быть может, – с подобием вздоха доканчивает она, – я слишком хорошо тебя послушалась; быть может… быть может, он подумал обо мне…

– Ты хочешь сказать, – восклицает Сара с насмешливым смехом, оскорбительный тон которого смягчается успокаивающим жестом руки, обвившей в тот же миг шею ее страдающей сестры, – неужели ты хочешь сказать, что подозреваешь его в бегстве из-за того, что ты сказала ему два-три вежливых слова и один раз взглянула на него не нахмурившись? Если так, то такого поклонника и жалеть нечего, и чем дальше он отправится, тем лучше.

Но Белинда слишком удручена, чтобы что-либо возражать.

– Прости, что я это говорю, – продолжает Сара в притворном извинении, которому противоречит затаенное в глазах веселье, – но он не был бы и вполовину таким нудным, если бы не был по-настоящему влюблен. Когда мужчина только играет в любовь, он может быть вежливым и занимательным для других, но, – прибавляет она со взрывом смеха, – был ли наш бедный Дэвид занимательным? У него была одна-единственная вечная idée fixe. Дорогая моя, – заканчивает она, проводя легкой рукой по вздрагивающему плечу Белинды, – каким испытанием он был для бабушки и для меня! И – выше нос! – каким испытанием он станет снова!

Это было все утешение – если только это можно назвать утешением, – которое Белинде пришлось унести с собой в постель.

Этим утешением Белинде приходится довольствоваться и на следующее утро, когда смутная круговерть мучительных видений сменяется для нее не менее мучительной действительностью. Она спала – к собственному удивлению – первую половину ночи; но в майскую пору день и ночь перетекают друг в друга. Час еще очень ранний, но свет уже разлит повсюду, когда Белинда проснулась с той безнадежной решительностью, тем бесповоротным разрывом оков сна, который говорит несчастной жертве, что все обманчивые попытки снова настигнуть улетевшее благословение будут тщетны. Она лежит в постели, пока это ей не надоедает; затем встает, и так как еще слишком рано звонить, чтобы пришла служанка и принесла горячей воды, – накинув пеньюар, усаживается около открытого окна и смотрит, как день восходит, светлый и ясный, над старой и грязной землей. Даже безобразный вокзал Богемской железной дороги и оштукатуренные дома получают долю ее благосклонности. Насколько же больше достается крошечному садику и усыпанным жемчужной росой тюльпанам!

С самого сотворения мира спорят о том: успокаивает ли красота природы или же, напротив, еще сильнее обостряет людское горе. Белинда согласна с последним мнением. Ей кажется, что ей было бы легче, если бы косой дождь хлестал землю, или та была бы скована морозом, или окутана снежным саваном, если бы день не дразнил ее своей чудной прелестью.

Прозрачный сияющий воздух; деревья, едва качающие верхушками на утреннем ветру; даже короткохвостые скворцы, весело расхаживающие, пока солнце подсвечивает их темные перья радужными искрами, – все это причиняло ей боль. Скворцы были в Морицбурге, тюльпаны – в саду при трактире в Ломене: найдется ли хоть один обыденный предмет, который не пробуждал бы воспоминаний?

Белинда никогда не питала особенно радужных надежд относительно своего будущего. Она не принадлежит к тем счастливым созданиям, которым долгая жизнь впереди представляется в золотом тумане. Глубокая уверенность в своей непривлекательности, угнездившаяся в ней с самого детства, которая на яркий миг была поколеблена, с новой холодной силой внедряется в ее сердце.

«Никакой телеграммы он не получал, – говорит Белинда сама себе с невыразимой горечью, – никаких дурных вестей не приходило, но он прав, что уехал. Я не из тех женщин, которые внушают любовь мужчинам! Постараюсь впредь этого не забывать».

Часы одни за другими на разные голоса бьют восемь. Утомившись от долгого сидения в одной позе, которую она забыла сменить, Белинда встает и начинает ходить взад и вперед по комнате. Вдруг раздается стук в дверь – короткий, громкий, своей живой энергией передающий характер того, кто стучит, и сопровождаемый настойчивым зовом:

– Белинда! Белинда! Ты проснулась?

Проснулась! Проснулась ли она? Она мрачно усмехается про себя.

– Да, я проснулась, – отвечает она неохотно голосом, которому тщетно старается придать сонливость.

– Так почему же ты не отпираешь? – кричит посетитель нетерпеливо, сопровождая вопрос дерганьем дверной ручки.

Но Белинда не делает ни шагу. Ей ничье общество не нужно, даже Сары, – пожалуй, Сары менее всего, ведь разве не она единственное лицо, перед которым она не сумела скрыть своего унижения?

– Что тебе нужно? – угрюмо спрашивает она.

– Если ты сейчас же не отопрешь дверь, – отвечает Сара, на минуту переставая дребезжать ручкой, чтобы ее голос прозвучал как можно пронзительнее, – то предупреждаю, что сама распечатаю и прочитаю твою записку.

Ее записку! Одним прыжком Белинда пересекает комнату, поворачивает ключ и, бледная, стоит перед сестрой.

– Кто из нас прав? – кричит Сара, влетая в комнату растрепанная, в пеньюаре, с торжествующим лицом и протягивая сестре письмо, которое та молча выхватывает. – Я была настолько уверена, что он должен был написать, что сегодня утром первым делом послала Томми к нему на квартиру; и верно, там раскопали это письмо, про которое совершенно забыли и которое должны были доставить нам еще вчера днем. Будь спокойна, на этот раз это не счет из магазина.

Белинда раскрывает конверт и напряженно глядит на бумагу.

– Как глупо! – говорит она, проводя рукой по глазам. – Почему-то я ничего не могу разобрать.

– Неужели это его почерк? – восклицает Сара, приходя к ней на помощь и с удивлением изучая адрес. – Как он ужасно пишет!

– Да, это его почерк, – говорит Белинда, вновь проводя рукой по глазам, – но очень неровный. Вероятно, изменился от волнения. Прочти ты, пожалуйста.

– Тут, кажется, нет начала, – отвечает Сара, с готовностью соглашаясь и беря в руки листок. – «Я не смогу встретиться с вами сегодня днем. О, простите меня!» Тут огромная клякса – полагаю, слезы вперемешку с чернилами. «Меня вызвали телеграммой домой». Я же говорила тебе! Дальше какое-то слово размазано, ничего толком не разобрать (глядя на бумагу искоса и прищурив один глаз). «Ужасная ката»… Какая еще ката? Что бы это могло быть? «Катастрофа» – ну конечно! Он пририсовал длинные хвостики и петли всем коротким буквам, но я вполне могу разобрать, несмотря на это… «ужасная катастрофа» «Я не знаю, что говорю. Да благословит вас Бог!» Опять кляксы! «Д. Р.» Вот и все.

– Все! – вскрикивает Белинда, протягивая дрожащую руку за запиской. – Ты уверена, что на обороте ничего нет?

– Ни строчки!

Наступает тишина. Глаза Белинды прикованы к нескольким нацарапанным словам – их так мало! – на которых должна строиться вся ее будущая жизнь. Есть ли между ними хотя одно, которое бы оправдывало ее надежды?

– Было бы гораздо целесообразнее, – говорит Сара тоном уязвленного здравого смысла, – если бы он намекнул, какого рода эта катастрофа, вместо того чтобы тратить столько изобретательности на все эти неестественные завитки и росчерки у своих «а», «с» и «s».

– Ты думаешь, она действительно есть? Действительно что-то случилось? Ему действительно телеграфировали? – взывает в тоске Белинда к своей хладнокровной и проницательной младшей сестре.

– Разумеется, его вызвали; разумеется, случилось! – отвечает Сара решительно. – Должна сказать, – прибавляет она ироничным тоном, – что ты очень высокого мнения о своем поклоннике; он должен быть польщен твоим доверием. Нет, успокойся (указывая пальцем на неопрятную, размазанную страницу), всякий, даже привычный лгун постыдился бы такой уловки.

– Катастрофа! – повторяет Белинда, как бы разговаривая с собой и все еще глядя на записку. – Какого рода? Я думаю… я боюсь, что это как-то касается его отца.

– Как бы то ни было, а репутация бедного юноши очищена от подозрений, – говорит Сара весело, проплывая в своем длинном пеньюаре к окну и бросая из него задорные взгляды на тюльпаны и скворцов, – такая же яркая, как первые, и столь же непоколебимо бодрая, как вторые. – В конце концов, он не сбежал от твоей неподобающей леди пылкости, как ты почти вообразила себе вчера вечером. А что касается его отца, то если с ним действительно что-то случилось, то наше горе может быть умерено мыслью, что ведь мы никогда в глаза его не видели. Однако полагаю, что нельзя же мне оставаться весь день в пеньюаре, – заключает она, направляясь к двери.

Белинде тоже нельзя; и все же еще долго после ухода сестры она продолжает сидеть, вчитываясь в лаконичную записку, которая является первым полученным ею любовным письмом. Она саркастично усмехается. Неужели оно будет и последним? При этой мысли она принимается за тоскливые расчеты. От Дрездена до Лондона, если нигде не останавливаться по дороге – а он, конечно, не будет нигде останавливаться, – тридцать шесть часов езды. Пять или шесть часов понадобится на переезд в Йоркшир. Почта из Англии в Дрезден идет четыре дня. Если даже он напишет ей немедленно по прибытии – что совсем невероятно, – пройдет едва ли не неделя, прежде чем она получит весточку. Ей предстоят пять или шесть абсолютно пустых черных дней, в которых, однако, будет то же количество часов, что в тот день в Морицбурге или Везенштайне. Белинда прислоняется горячим лбом к холодной деревянной спинке стула. О, если бы их можно было просто проспать!

Но приход горничной с обычными принадлежностями для умывания напоминает ей, что это невозможно. Их нельзя проспать! Их придется «проодевать», «проговорить», «проесть», провести в прогулках и шутках. Хуже того: она должна будет выслушивать непрерывные толки об отъезде Риверса, о причинах, которые заставили его уехать, и о том, можно ли рассчитывать на его возвращение.

Но от этого она страдает всего лишь два дня. Риверс никогда особо не стремился быть особенно приятным кому-либо из их маленького кружка, кроме одной Белинды, поэтому после отъезда он исчезает из их разговоров и памяти.

Она рада, когда перестают болтать о нем, и в то же время сердится, что все так скоро его позабыли. А тем временем дни величественным летним шествием проходят мимо. Отъезд Черчиллей назначен теперь на пятое июня, и по мере того, как приближается этот день, леденящий панический страх начинает все крепче сжимать Белинду в своих объятиях – страх, что ее собственный отъезд опередит прибытие письма; что он напишет ей сюда, а письмо не перешлют. Множество слышанных ею рассказов о том, как целые жизни рушились из-за подобного рода мелких случайностей, осаждают ее память.

Дом полон признаков приближающегося переезда: всюду идет укладка вещей, беспорядок, суматоха. Он полон также и немецких офицеров, которые, сознавая, что их время наслаждаться обществом и остроумием Сары вот-вот пройдет, решили не давать себе повода для упреков в том, что не воспользовались этим, пока на то была возможность. Некоторые из них не прочь были распространить свои нежности и на старшую сестру, видя, что она более не является монополией своего угрюмого соотечественника; но она приняла их комплименты так холодно, что, устыдившись своей мимолетной измены, они с поспешным звоном вернулись к своей первой любви, взирающей на их уходы и возвращения с тем же веселым равнодушием.

Белинда совсем не хотела осаживать их, но как может быть внимателен к любезностям, да и вообще любым речам, разумный человек, который мысленно занят исчислением: 36 и 5 – 41; один день из четырех, один день из трех и так далее?

Но укладка вещей не исключает развлечений более приятного рода. Она не помешала даже прощальной экскурсии в Тарандт – экскурсии, задуманной Сарой и ее кавалькадой из уланов, при участии снисходительной дуэньи и нескольких сговорчивых девушек.

Белинда думала, что будет в состоянии участвовать в прогулке. С Тарандтом не связано никаких мучительных воспоминаний, но в последнюю минуту сущий пустяк лишил ее мужества – вид платья, в котором она ездила в Везенштайн и которое горничная с бессознательной бестактной жестокостью разложила на постели. Белинда бросилась рядом с ним, неудержимо рыдая. Оно показалось ей лишь оболочкой ее утраченного счастья.

Мало-помалу все уехали, и дом остался ей и тишине. Его покинули даже собаки, которых увезла гулять миссис Черчилль: Слатти, совершенно безразличная к видам и воздуху, свернулась клубком на дне коляски, между тем как Панч, стоя на задних лапах, положив передние на борт, замер, подобно неустойчивому геральдическому льву.

Белинда улыбается, вспоминая про его позу, когда, проводив бабушку, возвратилась в салон, начинающий принимать уже разоренный вид, оттого что лишился украшений, которыми снабдили его Черчилли: индийских ковров, турецких накидок на спинки кресел и прочего. Этот бросающийся в глаза беспорядок как будто усиливает душевное смятение. Солнечный свет тоже досаждает Белинде, и она бесцельно опускается на стул. Со стороны может показаться, что она ничем не занята. Но это не так. Она продолжает в уме свои расчеты. Она только что окончила их или, вернее сказать, снова начала их, когда наступает неожиданный перерыв, который хотя и не изгоняет этим мысли – увы! ничто не может этого сделать, – но оттесняет их на задний план ее сознания.

Летний день в самом разгаре своего сонного оцепенения; даже мухи вяло ползают по оконному стеклу, когда дверь в салон отворяется и появляется профессор Форт.

– Прошу прощения, – начинает он с обычной формальной церемонностью, – но я полагаю, что ваш паж ввел меня в заблуждение, объявив мне, что Сары нет дома.

При звуках его голоса, от которого мысленно ее отделяли целые моря и земли, Белинда вздрагивает и встает с места. Затем, изобразив на лице вежливую улыбку, кротко отвечает:

– Боюсь, что он не ошибся; ее, кажется, действительно нет дома. Вы ожидали ее застать?

Профессор Форт, как всегда, в своей поношенной и плохо сшитой академической черной фрачной паре, создающей дисгармонию со светлой комнатой и ослепительным солнечным днем.

– Разумеется, я рассчитывал застать ее, – резко возражает он, – так как пришел сюда по ее собственному приглашению. Она под разными пустыми предлогами уклонялась от всех встреч, предложенных мною всю прошлую неделю, пока, наконец, сама не назначила мне для свидания этот день и час. Я пунктуален до минуты! – сердито прибавляет он, глядя на дрезденские часы.

– К великому сожалению, боюсь, что она совсем забыла об этом обстоятельстве, – отвечает Белинда со смехом, от которого не в силах удержаться, так как, по странному противоречию в человеческой природе, человек бывает способен смеяться от души, а не бурно и истерически, когда сердце его разрывается. – Она уехала на прогулку.

– Вечно она уезжает на прогулки, – огрызается профессор.

Белинда вздыхает; ее веселье пропадает так же быстро, как и появилось. Она не в силах вступиться даже за Сару, о поведении которой никто не может думать хуже, чем она сама, и о чьих коварных планах она вполне осведомлена.

– Сара еще молода, – невпопад отвечает Белинда.

– Не вижу, чтобы это могло служить веским оправданием систематического пренебрежения всеми серьезными обязанностями жизни, – раздражительно бросает профессор.

Он подошел к окну и теперь стоит, утопая в золотом сиянии солнечного света. Никогда еще он не выглядел менее привлекательным – дурное настроение делает его сухое педантичное лицо еще более изможденным и морщинистым; и никогда еще Белинда не чувствовала к нему такого сострадания. «Он не любезен и, видит бог, непривлекателен, – говорит она про себя, – тем хуже для него. Но он несчастен; и этого достаточно, чтобы я ему сочувствовала».

– У вас есть к ней какое-нибудь особенное дело? – спрашивает она мягко, подходя к профессору и останавливаясь рядом с ним в дожде из солнечных лучей во всей своей статной молодой красоте. – Могу ли я чем-то помочь?

Очевидно, что Форту никогда и в голову не приходило, что он может обнаружить в Белинде способность или желание помочь ему.

– Вы очень добры, – отвечает он чопорно, глядя на кипу заметок и документов в своих руках, – дело в том, что я хотел собрать воедино несколько мыслей о колорите в древнегреческом искусстве и рассчитывал, что Сара поможет мне в качестве секретаря. Она отлично знает, – с вновь вспыхнувшим крайним раздражением прибавляет он, – что болезнь глаз не позволяет мне писать сверх определенного числа часов в день, и удерживает меня здесь среди семестра, вынуждая отсутствовать на своем посту вдали от Оксбриджа.

– Она очень ветрена! – успокоительно подтверждает Белинда. – Но что касается письма, то у меня гораздо лучше почерк, чем у Сары. Она никогда не хотела учиться, когда мы были детьми, и постоянно устраивала всяческие обезьяньи проделки во время уроков. Не могу ли я быть вашим секретарем?

И говоря это, она поднимает на него свои большие серьезные глаза, исполненные сострадания, вполне искреннего, несмотря на легкий оттенок пренебрежения.

– Вы очень добры! – церемонно повторяет профессор. – Я сознаю, что не имею права злоупотреблять вашим ценным временем.

– Больше некому им злоупотреблять, – отвечает она, подавляя вздох. – Напротив, я буду благодарна всякому, кто поможет мне хоть как-то провести его.

И говоря это, она идет к письменному столу и быстро, методично раскладывает на нем письменные принадлежности, садится и через несколько секунд уже записывает под диктовку первую фразу.

Белинда взялась за это дело чисто по доброте душевной и поначалу выполняет его совершенно механически. Но постепенно, по мере того как смысл слов, которые она записывает, делается ей понятным, в ней пробуждается определенный интерес к самому предмету. Она задает два или три вопроса. Затем ей попадается греческое слово.

– Можно написать его английскими буквами? – спрашивает она, взглянув на профессора. – Нет? Ну так я оставлю пробел, и вы сами впишете его.

– Вы не знаете греческого алфавита? – спрашивает он с легким оттенком сожаления в голосе.

Белинда качает головой.

– Боюсь, мне придется попросить вас не расспрашивать меня слишком пристрастно о моих познаниях, – улыбается она.

– Я предлагал Саре научиться, – замечает он обиженно.

– И она, конечно, отказалась.

– Недостаток знаний, – говорит профессор, начиная мрачно расхаживать по комнате, – не есть непоправимое зло. Все дело в полном отсутствии всякого желания к знанию – вот что я оплакиваю в Саре.

Белинда отрывается от записей и, опершись локтем о стол, лениво водит бородкой пера по алому изгибу своих губ.

– Никогда еще не встречал примера, – продолжает профессор, все так же раздраженно расхаживая, – чтобы характер у молодой особы претерпел столь радикальное изменение за такой сравнительно короткий промежуток времени.

– Вы так думаете? – восклицает Белинда с удивлением. – Она всегда была в точности такой же, сколько я себя помню!

– Когда я познакомился с ней, – продолжает он, не обращая внимания на ее замечание, – то, конечно, сразу же осознал ее невежество – оно очевидно; но мне показалось, что эта девушка не лишена умственного потенциала и похвального стремления к самосовершенствованию. В первый же вечер, как мы встретились, она так сокрушалась о недостатках своего образования и настойчиво просила меня заняться им.

Белинда роняет перо. Оно – не слишком надежный щит, чтобы скрыть смех, вызванный этим разоблачением чудовищного лицемерия ее сестры.

– Я все еще лелею надежду, – продолжает профессор, к счастью, не замечая реакции своей слушательницы, – что эта перемена лишь временная; что по возвращении домой, к более регулярным занятиям, вдали от всех этих бессмысленных развлечений (последние слова он говорит с преувеличенным нажимом), она вернется к более серьезному отношению к жизни, которое я в ней заметил в первую встречу и не могу не считать ее естественной внутренней склонностью.

Белинда, будучи не в силах говорить, довольствуется только коротким кивком, и в эту самую минуту на лестнице раздается топот шагов и громко распевающий голос, пробуждающий к жизни замерший, онемевший дом. В ту же минуту дверь распахивается, и особа, от которой ждут возвращения к серьезным склонностям, появляется перед ними в шляпе, несколько съехавшей набок от тяжелой цветущей ветки боярышника, лихо в нее воткнутой, и вносит с собой в комнату ее сильный, почти резкий аромат.

– Не правда ли, ты рада, что я вернулась пораньше? – весело восклицает она. – Но было так жарко, а мои кавалеры так расстроились и приуныли из-за скорой перспективы лишиться меня, – у фон Брейденбаха даже зуб разболелся, – и вот… Мистер Форт! – внезапно спохватилась она, заметив его присутствие. – Ах! (С резкой переменой в голосе, который становится вдруг очень холодным.) Вы, конечно, пришли насчет этого вашего эссе, а я, конечно, совсем забыла про него. Ну что же, я полагаю, что дело не к спеху! К счастью, греки подождут; они от нас никуда не убегут!

Наступает зловещая тишина.

– Прискорбно, что, с учетом положения, в котором мы находимся по отношению друг к другу, – начинает профессор голосом, дрожащим от негодования (морщины недовольства, которые Белинда только что сгладила, снова сеткой проступили на его лице), – наши взгляды на жизнь и ее значение так диаметрально…

Белинда выходит из комнаты.

– Как мне только отблагодарить тебя за то, что ты расчистила мне путь? – говорит Сара на другое утро, когда сестры сидят в ожидании завтрака. – Я проснулась сегодня в таком смиренном, благодарном настроении. Я сказала себе: «Благодарение Богу и моей доброй сестре, я выпуталась из затруднительного положения!»

– А ты, случайно, не упомянула, что он у тебя уже семнадцатый? – мрачно спрашивает Белинда.

– Я сказала себе, – продолжает Сара, прикидываясь глухой, – что надену чистое ситцевое платье и попрошу бабушку разрешить нам выпить шампанского за обедом, чтобы отпраздновать это событие. Право, шутки в сторону, стоило быть помолвленной с ним ради удовольствия разорвать помолвку. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я уже несколько раз объясняла тебе, что предпочла бы быть сожженной заживо, чем быть помолвленной с ним вообще, – резко отвечает Белинда.

Но эта реплика, как и многие подобные, ей предшествовавшие, легко пролетает над золотистой головкой Сары и не оставляет следа на ее довольном лице.

– Панч, Слатти, – говорит она, беря передние лапки обеих собачек в руки и серьезно глядя в их черные мордочки. – Панч, я свободна! Слатти, я свободна! Ступайте и расскажите котам и попугаю!

Белинда ушла в себя. Она с мучительным нетерпением задается вопросом, почему письма так запаздывают.

– Я даже не нажила себе в нем врага, – продолжает Сара, выпуская из рук собачьи лапки и откидываясь на спинку стула с самодовольным вздохом. – Я думаю, что в душе он был так же рад положить этому конец, как и я. Он был первым из моих поклонников (чуть разочарованно надув губки), кто сам был рад расстаться!

– Думаю, он был очень рад! – злорадно добавляет Белинда.

– Скажи еще хоть словечко, и я верну его назад! – восклицает Сара, задетая этим вызовом.

Но Белинда не отвечает. Для нее Сара и ее мимолетные увлечения стали чем-то далеким и незначительным. Ее напряженный слух уловил звук шагов. Конечно, это всего лишь Томми готовится подавать завтрак, но вдруг он также несет ей письмо – смертный приговор или благую весть. Сегодня первый день, когда, по ее расчетам, можно было бы ожидать письма от Риверса.

– Если бы ты слышала, – продолжает Сара, розовея и улыбаясь самой себе, – как мастерски я дала понять ему, что только мое осознание своего несоответствия этой высокой роли заставляет меня с сожалением отступиться, то, думаю, даже ты восхитилась бы мной.

– Правда? – отвечает Белинда рассеянно.

– Он все проглотил, – продолжает Сара, став серьезной. – Боже мой (возводя глаза к небу), чего только они не в состоянии проглотить!

Звук шагов снова затих. Это был даже и не Томми.

– Я даже немного всплакнула, – возобновляет Сара свой рассказ, сияя от удовлетворения, которое разлито по всей ее фигуре и распространяется даже на розовое батистовое платье. – Не спрашивай меня, как мне это удалось; я бы не взялась воспроизвести это еще раз. Такие гениальные озарения не повторяются.

Она умолкает, поскольку ее внимание переключается на Густель, распахивающую дверь; входит Томми, широко раскинувший свои детские руки, чтобы удержать поднос, на котором, помимо кофейника и булочек, лежит груда писем и газет. Белинда теперь, когда наступил момент, которого она ждала с замиранием сердца, не шевелится; она словно бы хочет отсрочить его.

Паралич страха пригвождает ее к стулу. Белинда готова рассердиться на Сару, что та делает то, на что сама она неспособна: за быстрое движение к подносу, за поспешное перебирание корреспонденции. Наступает секундная пауза – пауза, во время которой надежда все еще живет; а затем в мгновение ока она умирает. Она поняла все уже по голосу сестры, а слова только подтвердили это.

– Боюсь, для тебя нет ничего интересного, – неохотно произносит Сара, бросая ей три-четыре письма и не глядя на нее. Сердце у Белинды замирает, но вдруг в нем снова вспыхивает крошечный огонек надежды. Может быть, Сара не узнала его почерка? Вероятно, он так искажен и неузнаваем от горя и волнения? Разве не так было с запиской? Белинда хватает письма и вглядывается в адреса до головокружения. Увы, нет! Все они написаны рукой тех, от кого они привыкли получать письма. Белинда всю ночь говорила себе, что не слишком рассчитывает на сегодняшний день; что он всего лишь первый, когда получение письма было бы возможным, а «возможно» вовсе не значит «вероятно»; что завтра или послезавтра шансов больше. И все-таки разочарование кажется ей сокрушительным и окончательным. Первым ее порывом было отбросить письма в сторону; но с тем инстинктивным самообладанием, который отличает нас от дикарей и животных, помня, что круглые глаза Томми устремлены на нее, она берет одно из писем и, дрожащими руками разворачивая его, устремляет на страницу затуманенный горем взор. Но лишь на миг: нежданная мысль заставляет ее отложить письмо и схватиться за газеты.

Вмиг она разрывает обертку одного из английских изданий, «Standard»[69], и, отыскав раздел объявлений, с жадностью впивается в столбцы о рождениях, смертях и бракосочетаниях. Она пробегает глазами по именам; она не даст этому ужасному головокружению ослепить себя; она найдет то, что ей нужно.

«Эбботс, Аккерс, Энсон, Бейкер, Калкотт, Фрит, Форли, Харпер, Ки… когда же пойдут на “Р”? О, какой длинный, длинный список! Ах, вот наконец! Рейби, Рэшли, Ретфорд… как много умерло людей на “Р”! Да, вот оно! Риверс!» Головокружение исчезло; она ясно видит все; ошибки быть не может. «Двадцать четвертого числа сего месяца, в Денвер-холле, Йоркшир, Джон Эпплби Риверс, член Парламента, 54 лет от роду».

В эту минуту Томми, исполнив обязанности, затворяет за собой дверь. С секунду или две Белинда тупо глядит на это объявление, затем молча протягивает его сестре. Но Сара не глядит на него; она зарылась головой в листы другой газеты, которые в нетерпении даже не стала разрезать.

– Я знала это, – говорит она внезапно слегка дрожащим, полным волнения голосом, и все же с торжеством. – Я знала, что это его отец; он умер; он покончил с собой. Бедный Дэвид! Немудрено, что у него был такой странный вид. Вот здесь есть заметка об этом.

– Покончил с собой! – повторяет Белинда, судорожно вздохнув, побелев как скатерть; ее большие серые глаза расширяются, а образ ее бедного юного возлюбленного с его искренней преданностью, невинным восторгом по отношению к отцу, над чем она порой посмеивалась – хоть и не без зависти, – мучительно воскресает в ее памяти.

Сара хватает столовый нож и быстро, неровно разрезает газету и читает:

– «С сожалением извещаем о смерти при чрезвычайно прискорбных обстоятельствах мистера Джона Эпплби Риверса из Денвер-холла, Йоркшир, который в течение последних десяти лет представлял округ Денвер в Парламенте от консерваторов. В ночь на 25-е число покойный удалился в свою опочивальню, будучи в полном здравии, но на следующее утро его слуга, придя будить его в обычный час, обнаружил дверь комнаты запертой и не получил ответа на свой неоднократный стук. Семья встревожилась, в комнату проникли через окно и нашли несчастного джентльмена на полу бездыханным с перерезанным от уха до уха горлом. Медицинская помощь, призванная немедленно, оказалась бессильной, так как, очевидно, смерть наступила уже за несколько часов до этого».

Сара прерывается с дрожью отвращения, от которой даже ее цветущие щеки немного побледнели.

– Зачем люди перерезают себе горло, – жалобно говорит она, – когда есть столько способов уйти из жизни гораздо приличнее?

– Быть может, он не сам сделал это! – вскрикивает Белинда, задыхаясь от этой внезапной мысли. – Кто знает? Быть может, его убили?

– Подожди минутку! – возражает Сара, останавливая ее жестом руки. – Где я остановилась? Дай-ка продолжу: «…смерть наступила уже за несколько часов до этого. Бритва, которой было совершено это деяние, лежала рядом на полу подле трупа!» (Она снова содрогается.) Какое жуткое слово! Зачем они его используют? Почему все газетчики так его любят? «Предполагают, что душевное расстройство, вызванное денежными затруднениями, послужило непосредственной причиной этого опрометчивого поступка».

Она умолкает, и на несколько мгновений воцаряется тишина. Белинда закрыла руками глаза, перед которыми так и стоит эта кошмарная сцена.

Итак, вот что отняло его у нее! Вот зрелище, на которое он променял наряженный в весеннюю зелень, согретый солнцем Гроссер Гартен. Вот причина, которую она ложно и жестоко сочла притворством, оторвавшим его от нее. Белинда содрогается от ужаса, и вместе с тем сердце ее переполняется чувством горячего сострадания.

Что он будет делать? Как он перенесет это? Оправится ли он от этого удара? Все мы задаем себе и другим эти бессмысленные вопросы всякий раз, как горе, более тяжкое, чем обычные невзгоды, постигает кого-нибудь из знакомых нам людей, хотя тысячекратный опыт должен был бы показать нам их бесполезность. Но несмотря на искренность ужаса и страстной жалости, завладевших душой Белинды, она вместе с тем чувствует невыразимое облегчение. Итак, теперь все разъяснено! Неизвестность кончилась. По крайней мере, в настоящую минуту ей так кажется. Можно прекратить этот изнурительный подсчет. Теперь она может без содрогания вспоминать Везенштайнский лес. Прошлое возвращено ей. Она может жить им до тех пор, пока он не вернется и не подарит ей настоящее и будущее.

– Денежные затруднения! – произносит Сара задумчиво. – Мне это не нравится. Но все же, – прибавляет она более веселым тоном, – это лучше, чем наследственное безумие в семье. Бедняга! Он выбрал довольно малодушный способ разрубить узел проблем!

– Двадцать пятое число, – говорит Белинда, опуская руки на колени и глядя широко раскрытыми глазами в пространство. – В этот самый день мы ездили в Везенштайн!

– Вот еще одна маленькая заметка о нем, – продолжает читать Сара. – Ого! Мы сейчас узнаем, на ком он был женат. «Мистер Риверс родился 1 мая 18… года…» Ах! Десять и десять – двадцать, тридцать, сорок… ему было, значит, ровно пятьдесят четыре года! «…и был старшим сыном мистера Риверса из Денвер-холла, по смерти которого поместье было продано вследствие денежных затруднений». Хм, денежные затруднения, по-видимому, просто преследуют их род! «Оно было выкуплено пять лет спустя мистером Риверсом, который нажил большое состояние в железной промышленности. Он женился 3 июня 18… года на леди Мэрион Ловелл, третьей дочери покойного и сестре настоящего графа Иствуда…» Браво, Дэвид! Я так и знала, что в жилах его течет не одно лишь железо! «…от которой у него осталось потомство». Боюсь, изрядное потомство! «Он был просвещенным патроном земледелия и принадлежал к нескольким земледельческим обществам. Смерть его будет глубоко оплакиваться многими».

Сара кладет газету на стол.

– Вот и все.

– Все? – повторяет Белинда благоговейным шепотом. – И этого более чем довольно!

– Какое счастье для Дэвида, что его не было дома!

– Он, наверное, так не думает, – отвечает печально Белинда.

– Он избежал самых ужасных вещей – коронерского следствия и всего такого! – говорит Сара, ежась от отвращения. – Интересно бы мне знать, в какой день были похороны? Ты не можешь ждать, что он напишет раньше того. Боюсь, что теперь тебе уже нельзя рассчитывать на письмо до нашего отъезда.

– Разумеется, разумеется, нет! – лихорадочно замечает Белинда. – Бедный юноша! Я совсем не хочу, чтобы он думал обо мне сейчас!

– Я подозреваю, что ты – то единственно приятное, чем могут сейчас отвлечься его мысли, – сухо возражает Сара. – Я надеюсь, ради всего святого, что деньги… – и вдруг умолкает. – Господи! Ты только подумай! Вот и она! Я слышу ее голос. Она пришла посудачить об этом. Томми, Томми! – Сара опрометью бежит в коридор. – Нас нет дома, слышишь! Никого не принимаем!

Но, как всегда, приказание запаздывает. Панч бросается на выручку с гневным лаем. Это не тот бурный лай радостного приветствия, которым он одаривает большинство людей, а совсем иной – тот, что частенько сопровождается укусом за пятку; лай, который он приберегает исключительно для бродяг и мисс Уотсон. Слатти мгновенно поползла на брюхе под диван. Следует отдать Томми должное: он только чуть-чуть приотворил дверь, но мисс Уотсон, втиснувшись в проем, сумела изрядно его расширить и теперь стоит на пороге, громко вопя и размахивая газетой. Едва завидев Сару, она кричит:

– Слышали? Видели? О смерти отца молодого Риверса? О его самоубийстве? Я подумала, что, быть может, вы еще не знаете…

– Разумеется, видели, – отрывисто отвечает Сара, – у нас тоже есть газеты. Простите, я не могу пригласить вас войти сегодня утром; мы так…

– Как вы думаете, он был не в себе? – перебивает та. – Как вы думаете, нет ли наследственного безумия в их семье? Если есть, то оно, без сомнения, досталось им от Ловеллов; во всех этих старинных родах почти всегда есть какая-нибудь дурная кровь в той или иной степени.

– Какое утешение для тех, кто не может похвастаться родовитостью, – с усмешкой отвечает Сара. – Что ж, боюсь, мы так заняты укладкой…

– Вас не удивило, когда вы узнали, что он был женат на одной из Ловелл? Я и представить себе не могла, что он был женат на одной из Ловелл. Ручаюсь, что он не получил за ней ни одного пенни; они бедны как Иов. Иствуд заложен по самую крышу.

– В самом деле? Что ж, раз мы уже слышали ваши новости… – говорит Сара, с решительным видом берясь за ручку двери. – Панч, заходи, иначе ты останешься за дверью!

– А какие газеты вы прочли? – любопытствует та. – Я бы хотела знать, одинаково ли в них рассказывается про этот случай? Нельзя ли мне взглянуть на ваши?

Сара качает головой.

– Никак нельзя! Бабушка их еще не видела!

– Я бы с удовольствием дала вам свои, да только как раз собираюсь забежать с ними к Фрерам и Гейхерстам. Они выписывают только «Таймс», а в «Таймс» не так много подробностей.

Угрюмое молчание служит ответом.

– Бедный малый! Не правда ли, это так печально? – продолжает мисс Уотсон, на широком лице которой лучится самое приятное возбуждение. – Я не помню, чтобы какое-нибудь известие так тяжело на меня подействовало! Я непременно напишу ему! А вы?

– Она «непременно напишет ему», – говорит Сара с гримасой, возвращаясь минуту спустя к сестре (удачно ввернутый намек на то, что кто-нибудь другой может опередить ее у Гейхерстов и Фреров, наконец избавил их от посетительницы). – Это ужасно – потерять отца, но куда ужаснее принимать утешения от мисс Уотсон. Кстати (меняя тон), у Дэвида есть твой адрес? Твой лондонский адрес? Ты ведь сообщила ему, да?

– Да.

– А-а (со вздохом облегчения), тогда все в порядке. Чем скорее мы уедем в Англию, тем лучше во всех отношениях!

Белинда вполне разделяет это чувство. Что теперь удерживает ее здесь? Раньше она мечтала затормозить бег времени, теперь же готова гнать дни кнутом и шпорами. (Если бы время повиновалось нашим порывам, каким бы странным, прерывистым шагом оно шло!) Совершенно невероятно получить от него письмо теперь. Это было бы верхом сыновней непочтительности. Разве может ее ничтожное «я» вставать между Дэвидом и его невосполнимой утратой? Смеет ли она думать, что хоть одна мысль о ней промелькнет в его уме, пока его отец еще не вверен своей опозоренной могиле? Но к тому времени, как они достигнут Англии, пройдет еще четыре дня.

Миссис Черчилль поставила условие, чтобы путешествие совершалось неспешно. Оказавшись в Англии, он и она будут, во всяком случае, разделены лишь сутками почтового пути или менее чем днем пути реального. В Лондоне почта приходит столько раз в день! Разве не раздается стук почтальонов в дверь каждые два часа? И разве не может любой из этих стуков принести ей спасение? Мечты ее разыгрываются до такой степени, что она начинает наконец думать так: «Зачем ему писать? Что мешает Дэвиду прийти самому?» В глубине сердца она слышит его шаги на лестнице; на ковровых дорожках лондонских ступеней они будут звучать мягче, чем здесь, на голых каменных плитах. Быть может, походка станет менее упругой, чем прежде; горе могло сделать ее тяжелее и медленнее. Он войдет в траурном одеянии; она никогда не видела его в черном и пытается вообразить его в этом наряде. Он не будет улыбаться – это было бы неправильно; но протянет к ней руки – ведь Томми уже уйдет.

На этом моменте Белинда постоянно закрывает лицо руками, и румянец разливается по нему. Она так же не в силах смотреть на эту картину, как не в силах, не мигая, созерцать полуденное солнце. Но хотя она искренне старается умерить и усмирить надежду, тем не менее легкой походкой и с сияющим лицом ступает на платформу дрезденского вокзала в день и час, назначенный для их отъезда.

Билеты уже взяты: их собственные, на багаж и для Панча. Слатти достаточно мала, чтобы обмануть казну и путешествовать в хитроумно устроенном для нее домике, имеющем вид большой дорожной сумки, под тяжестью которой Белинда, Сара и горничная по очереди сгибались.

Но вот миссис Черчилль и Белинда уже уселись на свои места и разместили багаж. Сара все еще медлит на подножке, так как вокруг нее теснится едва ли не половина германской армии. Она попросила всех проводить ее, и не было ни одного, кто бы не откликнулся на ее зов. Руки ее полны огромных букетов, которые она едва может удержать. Она раздает адресов больше, чем успевает быстро набросать карандашом. Очевидно, все они собираются переписываться с нею. У Белинды нет букетов, и никто не спросил ее адреса. Даже прощальный вид на прекрасный город заслоняется от ее глаз Сарой, которая завладела окном и посылает воздушные поцелуи, крича «Auf Wiedersehen!»[70], пока ее темно-синие, светло-голубые и зеленые обожатели не скрываются из виду. И при всем том мисс Черчилль уносится на всех парах к родным берегам с легким сердцем, которое по временам даже пускается в пляс.

На дворе ноябрь; второй ноябрь с тех пор, как Черчилли вернулись из Дрездена. Второе лето промчалось вслед за второй весной, а вторая осень преследует их обоих. Минуло полных полтора года. Время безудержно несется на своих мощных крыльях, которые не в силах утомить никакие столетия, и приносит оно с собой разнообразные дары: кому – удовлетворенное честолюбие; кому – суровую нищету; кому – пресыщение удовольствиями; кому – дом умалишенных, а кому и могилу. Многим же время приносит лишь ворох мелких забот и крошечных радостей, прошедших почти незамеченными.

Что же принесло оно Черчиллям? Миссис Черчилль заимела прекрасную новую вставную челюсть. Саре время подарило шестерых новых поклонников и новую собачку; Белинде – такое уменье различать шаги почтальона, как вдали, так и вблизи, и теперь она могла бы поспорить в этом деле с любым обитателем своей или всякой другой улицы. До возвращения домой она радовалась при мысли о частых визитах почтальонов в Лондоне. Но не прошло и полугода, как ей стала ненавистна эта самая почта.

Целых полтора года ждала Белинда, и ни разу эти шаги, к которым она прислушивалась с таким томительным нетерпением, не принесли ей долгожданных вестей. Риверс ни разу не написал. Ни разу не явился лично, чтобы объяснить свое молчание. Он просто-напросто исчез из ее жизни. Вот и все!

Он, конечно, был волен в своих поступках; Белинда повторяла себе это неустанно, убеждая, что не вправе сердиться на него за это. Но он омрачил ей свет солнца, отняв всю радость. По его милости ей стала постылой и жизнь, и природа. Лето с его пышной красой, осень с ее тихой прелестью для нее сделались совершенно пустыми и неинтересными.

«Если бы даже он вернулся ко мне, – говорила Белинда себе, – если бы я даже дожила до девяностолетнего возраста и видела его каждый день и каждую минуту, пока не умерла, то и это не восполнило бы пустоту этих дней: они навеки останутся мертвыми, потерянными днями в моей жизни!»

Временами она восставала против тирании мысли, которая гложет ее сердце и подтачивает ее лучшие годы. Она вычеркнет Риверса из своей памяти; она отсечет ту часть жизни, в которой он участвовал, – и между ними возникнет пропасть.

«Я была счастлива и довольна судьбой, пока его не знала, – говорила она себе с некоторым негодованием, – он существовал сам по себе, а я сама по себе; он улыбался, как и потом – хотела бы я знать, улыбается ли он теперь? – и это меня вовсе не касалось. Он не застилал мне солнце; он не мешал мне есть, говорить, дышать. Пусть все станет по-старому! Неужели же это невозможно? Я хочу, чтобы все было по-старому!»

На минуту Белинда чувствует себя сильной и бодрой; принимается весело напевать; снова ощущает, что она молода. Но затем тоска опять охватывает ее. Он ушел, ушел, совсем ушел! И весь мир, жизнь, вселенная пусты, скучны, отвратительны!

Ноябрь; день склоняется к закату. Чай уже выпит, и гости разошлись. Пора переодеваться к обеду. Но ни миссис Черчилль, ни Саре не хочется двигаться с места; миссис Черчилль – потому что прогулка утомила ее, а сумерки и тепло камина нагоняют сладкую дремоту, Саре – потому что она поглощена хитроумным, хоть и малополезным занятием: она раскрашивает большого белого терьера, свою новую собаку, пестрыми полосами и пятнами, чтобы превратить ее в клоуна. К счастью, Джейн – так зовут новую собаку – не из чувствительных псов и со стоическим добродушием сносит операцию, которая повергла бы сердце нервной Слатти в бесконечное отчаяние.

– Белинда запоздала, – говорит миссис Черчилль, переходя из лежачего в сидячее положение и делая таким образом первый шаг к неизбежному неприятному восхождению вверх по лестнице.

– Надеюсь, она не вернется, пока я не закончу с Джейн, – горячо отвечает Сара, на мгновение задумавшись над выбором краски; в это время Джейн широко и терпеливо зевает со скучающим видом.

– Быть может, общество оказалось не таким скучным, как она ожидала, – продолжает миссис Черчилль, неохотно делая второй шаг к уходу и вставая с кресла.

– Может быть, – рассеянно отвечает Сара, откинув голову назад, чтобы лучше оценить эффект от ярко-желтой краски, которой она только что вымазала правую щеку Джейн.

– В какое чучело ты превратила эту бедную собаку! – лениво смеется бабушка.

– Ей это нравится! – серьезно отвечает Сара. – Она находит, что ей это к лицу. Не разуверяй ее в этом. Если она будет иметь успех, я раскрашу остальных Арлекином и Коломбиной[72].

– Хоть бы Белинда поскорее вернулась, – замечает миссис Черчилль с легкой озабоченностью, не имеющей ничего общего с той судорожной тревогой, которая овладевает любящим сердцем, когда близкий человек задержится минут на пять.

– Надеюсь, она придет не раньше, чем я закончу с Джейн! – повторяет Сара серьезно и с удвоенным жаром принимается за работу.

– Думаю, она весело провела время.

– Гм! – с сомнением возражает Сара. – Если так, то она будет первой, кого развеселил званый полдник. А ведь Белинду не так-то легко развеселить. Но надеюсь, – добавляет она с тихой гордостью, – что Джейн позабавит ее!.. Ах, какая досада, вот и она!

И в самом деле, пока она произносит эти слова, дверь отворяется и входит ее сестра. Если у вас закрыты глаза, то вы ни за что не догадались бы, что в комнату вошла молодая особа – до такой степени поступь ее размеренная и лишенная легкости.

– Не подходи! Не смотри на Джейн! – в отчаянии кричит Сара, набрасывая тряпку, о которую вытирала кисти, на многострадальную спину собаки. – Стой там, где стоишь! Нет! Теперь можешь идти!

– Так что же мне делать? – спрашивает Белинда, и голос ее так же вял, как и походка.

– Ну? – восклицает миссис Черчилль с веселым ожиданием, готовая отложить свой туалет, снова сесть в кресло и слушать.

– Ну? – безучастно повторяет Белинда.

Она подошла к камину и теперь стоит, поставив ногу на каминную решетку, так как вечер выдался прохладным. Веселые языки пламени, взлетая вверх, играют на ее безрадостном, но прекрасном лице и передают частицу своего танца ее глазам —

глазам, в которых нет собственного блеска.

– Тебя не стоит посылать в гости, – говорит миссис Черчилль с досадой и разочарованием, – ты никогда не сообщишь ничего нового и интересного, а потому, право, могла бы и вовсе сидеть дома.

Года два тому назад Белинда шутливо согласилась бы, что она не наблюдательна, и пообещала бы на будущее исправиться. Теперь же лишь отвечает с угрюмым видом:

– Что же такого я могу сообщить? Что можно рассказать о подобном сборище? Была толпа женщин, было жарко и пахло меховыми манто – вот и все.

– Мужчин не было, конечно? – спрашивает Сара из дальнего угла, куда она забралась с недокрашенной Джейн, чтобы докончить ее превращение в клоуна без помех. – Как я рада, что не поехала!

Белинда улыбается. Когда она улыбается, ожесточение на ее лице проступает еще рельефнее.

– Было двое или трое мужчин.

– Обычный сброд, который встречаешь в литературных салонах второго круга, я полагаю? – презрительно возражает Сара. – Неопрятные поэтики и засаленные позитивисты?

Белинда продолжает улыбаться без веселости, но не без иронии.

– Там был один мужчина, которого ты когда-то не считала недостойным своего особенного внимания.

– Кто же это? – спрашивает Сара, навострив уши с внезапным интересом. – Вот уж не думала, что ты встретишь там кого-нибудь из моих знакомых.

– Угадай кого!

– Je vous le donne en trois; je vous le donne en dix; je vous le donne en mille![74] – восклицает миссис Черчилль (досада которой проходит, раз у внучки наконец развязался язык). – Уж не встретила ли ты синьора Валетту, учителя пения, который падал на колени прямо посреди урока?

– Нет.

– Тогда я знаю! Это тот немец, который писал «Ich liebe dich!»[75] на форзаце грамматики!

– Нет, не он!

Сара замерла и наморщила лоб, вызывая в памяти длинную череду своих поклонников.

– Они были самыми близкими к литературе людьми, каких я только знавала, – с сомнением замечает она, – если не считать… – и вдруг лицо ее оживает и вспыхивает, – если не считать… неужели ты встретила… профессора Форта?

– Да, именно его.

– Воображаю, как тебе было неловко! – восклицает миссис Черчилль, в свою очередь заинтересованная. – И он, конечно, не настолько светский человек, чтобы сгладить неловкость сложившейся ситуации!

В волнении Сара нечаянно выпускает Джейн, которая немедленно направляется к огню с недоконченным туалетом: одна половина ее мордочки белая, а другая раскрашена крайне пестро – обстоятельство, которое, однако, бессильно нарушить ее стоическое спокойствие, даже несмотря на гневное и негодующее удивление остальных собак.

– Говорил он с тобой? Говорила ты с ним? – кричит Сара, в сильном возбуждении подбегая к камину.

– Я разговаривала с ним добрых полчаса.

– Словом, он держал себя как ни в чем не бывало, – замечает миссис Черчилль. – Ну что ж, я, признаюсь, не ожидала от него столько такта.

– Говорил он обо мне? Спрашивал про меня? – осведомляется Сара с любопытством.

– Он осведомился о бабушке; а потом – как бы между прочим – и о тебе.

– Могу поспорить, он поначалу просто не мог совладать с голосом, чтобы спросить о моей особе! – кричит она, смеясь. – Неужели его голос не дрожал при этом? Надеюсь, что дрожал!

– Нисколько.

– Ты разговаривала с ним с полчаса? О чем же вы говорили?

– Мы говорили о стихотворениях Браунинга[76].

– О стихотворениях Браунинга? – повторяет Сара пренебрежительно. – Воображаю, как тебе было скучно! Я надеялась, что ты беседовала с ним обо мне!

– Скучно? – повторяет Белинда с горьким оживлением. – Напротив, я была этому очень рада. Мне нисколько не хотелось говорить про тебя, бабушку или про себя. Мы только и делаем, что говорим о тебе, обо мне и о бабушке. Так приятно хоть раз перейти от людей к отвлеченным предметам!

– Сознаюсь, что Браунинг для меня чересчур мудрен, – презрительно вставляет свое слово миссис Черчилль. – Я тоже очень люблю стихи, но только такие, которые понятны.

– Но неужели вы все время говорили только о Браунинге? – спрашивает Сара, недоверчиво поднимая брови. – Не может же быть, чтобы только о Браунинге?

– За полчаса мы вряд ли исчерпали тему, – отвечает Белинда с неприятной усмешкой. – А затем он читал вслух; его попросили почитать.

– А вы все сидели вокруг него и благоговели! – восклицает Сара, снова заливаясь смехом. – То же самое было и в том доме, где я с ним встретилась в первый раз. Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже сидела и благоговела!

– Да, все ахали и восторгались! – отвечает Белинда, и ее губы кривятся при этом воспоминании.

– А что он читал? Что-нибудь интересное? Хотя вряд ли, конечно же…

– Он читал «Похороны грамматика».

– «Похороны грамматика»? – повторяет миссис Черчилль, пожимая плечами. – Какое странное название для поэмы!

– «Похороны грамматика»… – откликается Сара точно эхо, но в ее голосе звучит иное чувство, чем у бабушки. – Да, эту самую поэму он и читал, когда я в первый раз с ним встретилась. Я ничего не поняла, но притворилась, что нахожу ее прекрасной. Белинда, берегись! А не то нашей семье во второй раз придется пожалеть о том, что этого грамматика вообще похоронили!

– Какая курьезная встреча! – замечает миссис Черчилль с веселым смехом. – Как это, должно быть, напомнило тебе Дрезден!

Белинда слегка вздрагивает. Очень ей нужно напоминание о Дрездене! А между тем она сама удивилась той живости, с которой присутствие второстепенного лица той маленькой драмы воскресило в памяти прошлое. Неужели она начинает забывать? О, если бы это было так!

– Его мать все еще жива? – поспешно спрашивает Сара, стараясь увести разговор подальше от темы, которую намерена развить бабушка. – Надеюсь, ты не забыла о вежливости? Раз он догадался спросить о нашей старушке, ты должна была спросить о его матери.

– Нет, не спросила. Я думала, что умерла. Но, кажется, она жива. Профессор упоминал о ней – сказал что-то вроде «моя матушка».

– Ну, тогда она точно жива! – решает Сара. – В противном случае он сказал бы: «Моя бедная матушка!» Бабушка, когда ты умрешь, я обещаю всегда называть тебя «моя бедная бабушка»!

– Вот как, милочка! – резко возражает миссис Черчилль. – Так вот, позволь мне сказать, что я намерена еще нескоро предоставить тебе подобную возможность!

– А он не говорил, что собирается зайти к нам? – спрашивает Сара с интересом.

– Ни слова.

– Но можно было понять из его слов, что он намерен это сделать?

– Нисколько.

– А как ты думаешь, придет?

– Разумеется, нет; он завтра уезжает обратно в Оксбридж. Как бы я хотела завтра тоже уехать в Оксбридж! – и нетерпеливо прибавила: – Ах, как бы я хотела, чтобы мы жили в Оксбридже!

– Чтобы быть поближе к нему? – смеется Сара.

Сестра ее тоже смеется, но без всякого веселья.

– Не совсем так; но судя по тому, что говорят мистер Форт и все остальные, там происходит постоянное кипение интеллектуальной жизни.

– Праведное небо! – вскрикивает Сара в ужасе. – Что с тобой сделалось? Ты начинаешь говорить точь-в-точь как он! Вот такие вещи он мне всегда говорил и ждал, что я найду достойный ответ!

– Я, может быть, выразилась слишком высокопарно, – отвечает Белинда, слегка сконфузившись, – но я бы все на свете отдала, чтобы изменить наше скучное, однообразное существование на какое-нибудь другое.

– А мне нравится наше однообразное существование, – отвечает Сара довольным тоном, – кстати, ты напомнила мне… Джейн, где ты? Джейн, как ты смеешь? Как ты можешь быть такой неделикатной и показываться на глаза Панчу и Слатти полуодетой? Иди сюда сию минуту!

Но Джейн, хотя и подобострастно вильнула своим изуродованным хвостом, не тронулась с места, явно не желая жертвовать блаженным теплом у камина ради неуютных почестей, ожидающих ее под кистью и палитрой хозяйки.

– Быть может, однообразие и хорошо для тех, кому оно по вкусу, – недовольно возражает Белинда, – но приятно было бы время от времени разнообразить свои впечатления. Кажется, мне еще никогда в жизни не было так скучно, как сегодня.

Она повторила себе то же самое в уединении своей спальни – в том самом уединении, где даже величайшие лжецы говорят правду. Она повторила это себе и на следующее утро. Возможно ли, чтобы для нее открылся новый интерес к жизни? Ведь другие – профессор Форт, например, – жили и живут умом и, по-видимому, очень довольны и счастливы. Почему бы и ей не жить так же? Сердце ее окаменело, и что теперь может помешать ей жить одним лишь интеллектом?

– Мэм, – докладывает Томми, появляясь в дверях маленькой приемной – той самой комнаты с окнами во двор, где все три леди собрались по особому случаю, – в холле дожидается джентльмен из фирмы «Хиггинс и Роусон».

Это уже другой Томми; прежний успел за это время вырасти и окончательно развратиться, а потому был уволен. Новый Томми, мальчик с лицом херувима, еще очень далек от совершенства в своем деле.

– Джентльмен из «Хиггинс и Роусон»! – с негодованием повторяет миссис Черчилль. – В «Хиггинс и Роусон» нет джентльменов, это же галантерейная лавка! Спроси, по какому он делу.

«Херувим» удаляется с трепетом, и внимание хозяйки, отвлеченное его появлением, снова обращается к тому предмету, который собрал здесь ее и внучек. Это мытье собак – церемония, которую Сара периодически совершает с истинным наслаждением.

Джейн уже вымыта; она из тех назойливых песиков, что всегда и всюду лезут вперед и претендуют на почетные места в синагогах[77]. Ослепительно белая, очищенная от пятен индиго и охры, она больше не смешна, а величественно прекрасна и гордо сохнет на одеяле. Теперь очередь мученицы Слатти: она покорно мокнет в ванне, пока сильная рука Сары энергично скребет ее жирную спину, а мыльная пена попадает бедняжке в выпученные глаза.

Панч сидит поодаль в подавленном состоянии духа, так как знает, что та же участь предстоит и ему, но пытается уверить себя, что может избежать ее, если будет держаться в стороне и не отвечать на зов.

Белинда сидит тут же, изредка помогая Саре справляться со Слатти, когда та начинает особенно отчаянно вырываться. Время от времени она переворачивает страницы сборника стихотворений Браунинга – том лежит открытым у нее на коленях, ведь она уже приступила к своей программе: жить отныне исключительно умом.

Томми снова появляется.

– Мэм, извините, там леди с тамбурином.

– Леди с тамбурином? – повторяет миссис Черчилль с ужасом. – Что ты хочешь этим сказать, Томми? Леди не ходят с тамбурином по улице! Ты хочешь сказать, должно быть, женщина с тамбурином? Прогони ее.

Во второй раз Томми удаляется сконфуженным, но ненадолго. После краткого отсутствия он возвращается.

– Извините, мэм, какая-то особа желает вас видеть и дожидается в передней.

– Особа! – одобряет миссис Черчилль. – Ну вот, так-то лучше; какой-нибудь приказчик, должно быть! Сказал он, из какой лавки его прислали?

– Извините, мэм, я не думаю, чтобы это был джентльмен из… я не думаю, чтобы он вообще пришел из лавки. Он сказал, что его фамилия Форт, и велел мне передать вам эту карточку, – поясняет Томми, подавая визитку миссис Черчилль.

Едва взглянув на нее, миссис Черчилль вскакивает с места с легким вскриком.

– Праведное небо! – восклицает она в смущении. – Это профессор Форт! С какой стати, Томми, ты называешь его «особой» и держишь в передней? Проси его немедленно в гостиную!

– Извините, – оправдывается хнычущим голосом Томми, – вы же сами не велели мне называть их джентльменами.

– Пришел-таки! – кричит Сара торжествующим тоном, выглядывая с сияющим лицом из-за мыльной пены. – Как ты думаешь, приятно ему будет увидеть, как я мою собак?

– Не могу представить себе, с какой стати он явился, – говорит миссис Черчилль раздосадованным тоном. – У людей его круга нет никакого такта. Никогда не знала, о чем с ним говорить. Прошу тебя, Сара, не вздумай опять водить его за нос! Тебе, быть может, это и весело, но для нас с Белиндой он – сущая обуза.

– Мне он не обуза! – возражает Белинда. – Я довольна, что он пришел. Мне нужно с ним поговорить. Я не думаю, чтобы он пришел к Саре. Он пришел ко мне.

Она говорит это холодным, спокойным и безучастным тоном. Так же холодно, безучастно и спокойно поднимается она по лестнице и входит в гостиную, напутствуемая поручением сестры:

– Скажи ему, что я сейчас приду, но для меня долг важнее даже любви, а потому я должна сначала докончить мытье Слатти.

Мистер Форт глядит на дверь в тот момент, когда входит Белинда, и невыразимое чувство облегчения отражается на его лице, когда он видит, что она одна.

– Я взял на себя смелость явиться к вам… – начинает он официально, но Белинда перебивает его.

– Я рада вас видеть, – говорит она, глядя ему прямо в глаза с холодной искренностью. – Я хотела поговорить с вами. Садитесь, пожалуйста.

И вот теперь, когда случай представился, она точно лишилась дара речи. Вечно зябнущий Форт уселся у камина, напротив окна, а она села по другую сторону. Пока она всматривается в его лицо, целый вихрь мучительных воспоминаний налетает на ее бедную душу. Вчерашняя суета и шум не давали памяти разыграться. Она-то думала, что сможет увидеться с ним без боли, с тем же застывшим равнодушием, с каким теперь взирает на все и вся. Но теперь оказывается, что в каждой морщинке, проложенной раздумьем у его глаз, в каждой недовольной складке у рта гнездится демон воспоминания.

Маленькая зимняя, омраченная густым туманом лондонская гостиная уступила место солнечному дрезденскому салону. В ушах снова звучат едкие насмешки Сары над своим поклонником и раскатистый смех Риверса. Сотни незначительных слов Риверса касательно слабостей профессора: его манеры вечно кутаться, его скупости, его пищеварения… Слова, казавшиеся пустыми и веселыми тогда, теперь – торжественные и скорбные, – вновь хлынули ей в голову. О, неужели ее сердце все же не обратилось в камень! Нет, оно должно стать камнем, должно! И станет!

Молчание длится дольше, чем кажется Белинде, и в голосе посетителя звучит легкая обида – и к ней тоже привязано воспоминание, – когда он произносит:

– Надеюсь, я не выбрал для своего визита неподходящий момент?

– Нисколько, нисколько! – поспешно отвечает Белинда; но спокойствие, с которым она вошла в комнату и поздоровалась с профессором, исчезло. Лихорадочный румянец горит на ее щеках, а в речах слышна торопливость. – Как я уже говорила, рада вас видеть. Мне нужно поговорить с вами. Почему вы еще не вернулись в Оксбридж?

– Я уеду с пятичасовым поездом, – отвечает он, – и думаю, что не смогу лучше воспользоваться оставшимся временем, как…

– Да, да, понимаю! – вскрикивает она, резко обрывая его любезности. – Я хотела спросить у вас… я хочу, чтобы вы мне сказали… Полагаю, вы самый компетентный в этом деле судья: вполне ли возможно для человека жить исключительно одним умом?

Форт с сомнением смотрит на собеседницу. Опыт общения с Сарой научил его с глубоким недоверием относиться к подобным вопросам из уст особы, принадлежащей к фамилии Черчилль.

– Я хочу сказать, – говорит Белинда, нервно вертя японским веером, который она взяла в руки, чтобы защитить лицо от огня, – лицо, которое горит, но вовсе не от каминного жара, – я хочу сказать, – продолжает она, слегка задыхаясь, – действительно ли вы думаете, что самая лучшая жизнь, самая полная, во всяком случае… жизнь, менее всего подверженная разочарованиям, – это та, которая построена на… на книгах, понимаете… на умственных интересах?

– Вам должно быть известно, – отвечает он сухо, – что вся суть моего преподавания сводится к тому, чтобы доказать: стремление к знанию есть единственное поприще, которое действительно и с лихвой вознаграждает затраченные усилия.

– Вы так думаете? – отзывается Белинда, затаив дыхание и жадно наклоняясь вперед, устремляя на него свои большие тоскующие глаза. – Вы думаете, что этого хватит? Что этого достаточно для счастья и больше ничего не нужно?

В тоне, каким она произносит эту последнюю фразу, звучит невыразимая, страстная печаль. О, если бы он мог дать ей это исцеляющее снадобье, с каким восторгом она упала бы к его ногам и благословила его!

– Так как области познания нет пределов… – начинает профессор, но Белинда снова перебивает его:

– Нет, нет, конечно нет! Я понимаю! Но как подступиться к этому, вот вопрос! Я думала… я полагала… я надеялась… что, может быть, вы поможете мне в этом… согласитесь руководить мною!

Снова он бросает на нее подозрительный взгляд. Разве не с этой самой просьбой двуличная Сара начала свой поход на него? Не того же ли разбора эта жажда знаний, и не угаснет ли она так же поразительно легко?

– Разумеется, – торопится она, превратно истолковывая причину его колебаний, – я не могу ожидать, чтобы вы тратили на меня много времени, но я думала, что… что, быть может, вы согласитесь лишь направить меня на путь… время от времени одалживать мне какую-нибудь книгу?

– Я не имею привычки одалживать свои книги, – отвечает он все еще подозрительно, – но был бы счастлив сделать исключение для вас, если бы убедился, что ваше стремление к самообразованию искренне.

– Искренне! – восклицает она с негодованием и удивлением. – Но почему же оно может быть неискренним? Какой резон может быть у меня для притворства?

Некоторое смущение, смешанное с обидой, отражается на лице Форта.

– Вы не забыли, конечно, – говорит он, – тот интерес к литературе, который притворно выказывала ваша сестра…

Профессор внезапно умолкает, так как особа, о которой идет речь, в то же мгновение входит в комнату под прикрытием бабушки и целой своры чистеньких собачек.

– Как поживаете? – восклицает она, подавая гостю руку с такой веселой и непринужденной улыбкой, точно они расстались только накануне лучшими друзьями. Воспоминание об их последнем свидании, по-видимому, нимало ее не смущает. Она ни секунды не сомневается в том, что нынешний визит нанесен именно ей.

Но такому заключению отнюдь не соответствует поспешность, с какой ее экс-поклонник берется за шляпу, бормоча что-то про поезд, на который боится опоздать.

– А как же книги? – спрашивает Белинда с нерешительной тоской, когда наступает ее черед прощаться. – Вы ведь не забудете про книги?

Ей кажется, будто он уносит с собой ее новую, слабую, лихорадочную надежду, и она не может отпустить ее без борьбы.

– Я подумаю об этом, – поспешно отвечает он, бросая подозрительный взгляд на Сару, – я… я извещу вас.

– Что это за история с книгами? – спрашивает Сара с любопытством, едва за профессором закрылась дверь. – Он что, собирается снабжать тебя книгами? Старый греховодник! Ведь и мое юное сердце он когда-то обольстил именно книгами! Полагаю, он решил последовать примеру Иакова: не сумев получить Рахиль, он пытается довольствоваться Лией![78] Ну, Лия, что ты на это скажешь?

– Какая у него неопрятная манера сидеть! – с досадой говорит миссис Черчилль, направляясь к креслу, которое только что занимал гость, чтобы поправить чехол. – Эти свободные чехлы никуда не годятся. Уж надеюсь, он не станет спешить с повторным визитом… Одно несомненно: никто из нас не выразил ни малейшего желания увидеть его снова.

– Если я и не выразила этого, то почувствовала, – отвечает Белинда раздражительно. – Я хочу увидеть его снова.

В ответ миссис Черчилль лишь молча пожимает плечами. Она и Сара в последнее время усвоили эту манеру в ответ на вспышки раздражения Белинды – характер ее, прежде такой мягкий и кроткий, стал теперь совершенно неузнаваем. Им приходилось просто терпеть это, не вступая в споры.

– Как он удивительно дурен собой! – восклицает Сара. – Я не могу смотреть на него без смеха. Он напоминает мне описание миссис Конради у Чарльза Лэма: «Всякий, кто хоть раз видел миссис Конради, признавал, что это самая некрасивая женщина, какую только ему доводилось встречать в жизни. День, когда вам впервые дано увидеть ее, становится эпохой в вашей жизни. Вы рады, что видели ее, – как рады видеть Стоунхендж!»[79]

Миссис Черчилль лениво смеется.

– Какая у тебя память, дитя мое!

– Я помню и дальше, – заявляет Сара, поощренная похвалой. – «Никто не скажет, что ее можно забыть, раз увидев. Никто и никогда не извинялся перед ней за то, что, встретив ее на улице, не узнал, – никто бы не поверил такому оправданию».

– Ты всегда была к нему несправедлива, – строго замечает Белинда, – в нем есть одна сторона, интеллектуальная, которую ты совершенно неспособна оценить!

– Совершенно! – миролюбиво соглашается сестра. – Да и ты тоже, я надеялась!

– Я, по крайней мере, знаю, что она у него есть! – сердито вскрикивает Белинда, начиная беспокойно мерить комнату шагами. Эту манеру она усвоила за последний год, и ею изрядно досаждала домашним. – Я признаю ее, я ценю ее и сама желала бы подражать ей, если бы могла!

– С каких это пор? – сухо вопрошает Сара.

В ее, по-видимому, невинном вопросе есть что-то такое, что больно задевает расстроенные нервы Белинды.

– Тяжело видеть, что над тобой смеются и стараются нарядить в шутовской колпак, когда ты употребляешь все усилия для самосовершенствования! Стоит ли стараться в такой атмосфере? Стоит ли бороться…

Она заливается слезами и убегает из комнаты.

– Ее характер становится невозможным! – восклицает миссис Черчилль, всплеснув своими прелестными белыми ручками.

Но Сара лишь замечает: «Бедняжка!» – самым сострадательным тоном, и принимается целовать собачек.

Год близится к своему закату. С каждым днем сумерки отвоевывают лишнюю частицу у света. Но Лондон весел и оживлен; в нем сейчас больше уютного дружелюбия и светской жизни, чем в лихорадочном июне. В театрах идут две-три удачные пьесы, а витрины магазинов манят теплом мехов. Вокруг Черчиллей закрутилась череда небольших обедов и танцевальных вечеров.

Вот уже и середина декабря. Желание миссис Черчилль, чтобы визит профессора Форта не повторялся, постигла обычная участь всех желаний: оно не исполнилось. Форт стал бывать у них так часто, что даже собаки перестали на него лаять, хотя и не дошли до такого лицемерия, чтобы вилять хвостом при его появлении. Да, по правде сказать, он и не пытался заслужить их расположение ни лаской, ни вежливостью. Однако даже тупоумный Томми понял, что должен проводить его не в гостиную, а в маленькую заднюю комнату, откуда были удалены банки с красками Сары и весь тот хлам, в котором она души не чает. Помещение снабдили перьями, чернилами и словарями, торжественно окрестив его «кабинетом». Страсть Белинды к наукам теперь пылает таким лихорадочным жаром, что сторонний наблюдатель усомнился бы в ее прочности и долговечности.

Она изучает латинский синтаксис, учит греческий, взялась за всемирную историю и посвящает редкие свободные минуты алгебре. Теперь она крайне редко проводит вечера с семьей. По большей части она остается внизу, пишет латинские упражнения, учит неправильные греческие глаголы и трудится, трудится до поздней ночи. Ей хотелось бы заниматься без перерыва, не оставляя ни единой щелочки, через которую могло бы просочиться воспоминание.

Но помогает ли это лекарство? Начало ли оно оказывать свое исцеляющее действие? Этот вопрос она не смеет задавать себе. Порой он сам навязывается ей в бессонные ночи. Порой перо выпадает из ее онемевших пальцев, уставший мозг перестает воспринимать с трудом заучиваемую страницу, и она стонет в тишине спящего дома: «К чему все это? Какой смысл?» Разве жизнь вернула свой вкус? Разве учение помогает ей сдерживать ту страшную раздражительность, от которой нет покоя окружающим? Разве оно рассеяло ее угрюмость, отравляющую жизнь домочадцам? Ни на один из этих вопросов она не может честно ответить «да».

Но, быть может, еще не наступило время для того, чтобы лекарство подействовало. Вероятно, оно оказывает влияние медленное, зато прочное. Она должна упорствовать; было бы безумием не продолжать. Она сжимает руками утомленные, пульсирующие виски и снова берется за перо.

Часы бьют два, а она все еще пишет. Теперь не ночь, а день. Миссис Черчилль и Сара, закутанные в меха, в изящных шляпках и с веселыми лицами сели в карету, чтобы совершить свой ежедневный круг визитов и походов по магазинам.

Белинда осталась в маленькой сумрачной комнатке со своими учебниками. Она сегодня еще не выходила на свежий воздух, – свежий, пусть даже и наполненный лондонской копотью и туманом. Она провела в одиночестве все утро, за исключением тех немногих минут, которые неохотно пожертвовала на завтрак и ленч.

Но теперь ее одиночество закончилось. Профессор Форт пришел разделить с ней ее уединение. Она встретила его жалобой:

– Я ждала вас вчера.

– Меня задержало собрание в колледже и другие дела, – отвечает он. – Надеюсь, – прибавляет он церемонно, – что мое опоздание с визитом не причинило вам неудобств?

– Нет, причинило! – резко отвечает Белинда. – Вы были мне крайне необходимы. Я совсем была сбита с толку вот этим местом, – заявляет она, кладя руку на школьное издание «Записок о Галльской войне»[80] Цезаря. – Я ломала над ним голову до тех пор, пока мысли совсем не спутались.

Произнеся это, она придвигает книгу к себе, и они оба склоняются над страницей: Форт – своей головой с редкими бесцветными волосами, бережливо зачесанными на лысеющую макушку; и Белинда – богатством своих светлых кудрей. Когда трудность разрешена, девушка в изнеможении откидывается на спинку стула.

– Нет никакой надежды на успех, – мрачно говорит она, – пока наши уроки так нерегулярны. Как было бы хорошо, если бы мы жили в Оксбридже! Как бы я хотела, чтобы мы там жили!

Белинда сидит рядом с профессором, но не смотрит на него, высказывая это желание. Оно, по-видимому, адресовано пустому пространству.

Форт бросает на нее подозрительный взгляд: смотрит на прелестный молодой профиль, недовольный рот, тонкий капризный носик и тоскливые затуманенные глаза. Он почти перестал подозревать ее в последнее время, но эти слова снова будят в нем сомнения. Ведь и Сара когда-то столь же ревностно заявляла о своем желании жить в университетском городке!

– Тогда было бы гораздо легче заниматься, – жалобно продолжает она, не подозревая о его сомнениях. – Если бы что-нибудь меня затрудняло, я могла бы прямо обратиться к вам. Я бы гораздо охотнее жила в Оксбридже, чем здесь.

Форт не отвечает, все так же исподтишка наблюдая за ней.

– Должно быть, там прекрасная жизнь! – говорит Белинда с тем же беспокойным томлением, какое овладевает больным, мечтающим о диковинных яствах. – Эта жизнь полна высоких интересов… она должна поглощать человека, отвлекать его от самого себя!

Произнеся это, она закидывает обе руки за голову и мечтательно глядит в потолок. Форт отводит от нее глаза. Быть может, он доволен результатом своих наблюдений. Теперь он смотрит в открытую книгу, вертя в руках нож для бумаги, и необычное выражение появляется на его тонких губах.

– Если ваше желание искренно… – начинает он медленно; но она с жаром перебивает его.

– Искренно! – повторяет она с негодованием. – Я не могу понять, почему вы предваряете каждое свое замечание сомнением в моей искренности! Что бы я могла выгадать от притворства?

Белинда прямо и гневно смотрит на него, и их взгляды встречаются: его тусклые, осторожные старческие глаза – и ее несчастные, сверкающие молодые.

– Если моя фраза оскорбила вас, я скажу иначе, – отвечает он сухо. – Раз уж вы искренни в своем желании уч…

Но ему не дают договорить. Раздается звонок у входной двери.

– К вам гости, – говорит он недовольным тоном. – Нам помешают.

– Нет, не помешают, – отвечает она, качая головой. – Томми знает: когда вы здесь, меня нет дома ни для кого.

Эти слова могли бы быть истолкованы в лестном для него смысле, и даже казалось, что иного смысла в них быть не может; но произнесены они были таким равнодушным и будничным тоном, что лишь законченный фат мог бы ими обольститься.

– Пожалуйста, продолжайте, – слабо улыбается она. – Итак, раз я искренна в своем желании… чего же именно?

Но он, очевидно, потерял нить своей дважды начатой речи.

– Должно быть, слуга не понял ваших приказаний, – говорит он с раздосадованным видом. – Он явно кого-то впускает.

Оба прислушиваются, и Белинда меняется в лице.

– Если бы мы были в Дрездене, – с волнением говорит она вполголоса, – и если бы я не надеялась, что это невозможно, я бы сказала, что этот голос…

Дверь распахивается настежь.

– А вот и я! – кричит мисс Уотсон, врываясь в комнату все в том же, по-видимому, клетчатом черно-белом платье, с седоватой челкой и все тем же багрово-красным лицом, которое, впрочем, как будто еще больше огрубело от жизненных бурь.

Ее не то чтобы вводит, а скорее беспомощно сопровождает растерянный Томми, тщетно протестуя против столь наглого вторжения своим детским голоском, точь-в-точь как его предшественник до него.

– Я по лицу Томми поняла, что вы дома! – весело восклицает мисс Уотсон. – Кстати, это уже другой Томми! Куда вы дели прежнего? Я не стала давать ему карточку, а сказала: «Нет, я устрою им сюрприз!»

Сюрприз безусловно удался. И мистер Форт, и его ученица вскочили с места и стоят перед посетительницей, в первые мгновения не находя слов от немого изумления.

– И мистер Форт здесь! – восклицает мисс Уотсон, хватая его за руку, которую тот неохотно предоставляет ей для пожатия. – Да мы точно снова в Дрездене! Будь здесь Сара и Риверс, можно было бы подумать, что старые времена вернулись.

Никто из присутствующих этого не замечает, но Белинда вздрагивает. С той самой минуты, как голос мисс Уотсон достиг ее ушей, она знала, что ей суждено услышать имя Риверса. На самом деле прошло не более двух минут, но ей казалось, будто она целыми часами томилась в ожидании этого удара.

– Как у вас тут тесно и уютно! – покровительственно заявляет посетительница, озираясь вокруг. – Но почему вы тут сидите? Почему не в гостиной? Разве там камин не топится? Ах, вероятно, Сара и бабушка там! Я сейчас загляну к ним.

– Их нет дома.

– Нет дома! – повторяет та, смеясь. – Сары никогда нет дома. Я бы желала, чтобы они вернулись. Когда вы их ждете назад? Мы бы тогда были все в сборе, как в Дрездене, – все, кроме Риверса!

Белинда опять вздрагивает, но стискивает зубы. Она должна вынести это. Она должна приучить себя спокойно выслушивать это имя и, если нужно, самой произносить его.

– Какая ужасная история случилась с его отцом, не правда ли? – продолжает мисс Уотсон, беззаботно переходя к мыслям, навеянным именем Риверса. – Обанкротился на целый миллион и перерезал себе горло. Говорят, он оставил свое многочисленное семейство – двенадцать? десять? девять? сколько там, по словам юного Риверса, их было? – на попечение прихода. Но я не верю этому; каждый день слышишь про банкротства, а назавтра видишь, как эти люди разъезжают в собственных каретах.

Сердце Белинды мучительно бьется, а руки дрожат так сильно, что она спешит крепко сжать их, чтобы скрыть эту дрожь. Но она справляется с собой. Ей представился случай разузнать о нем, – случай, который, вероятно, не повторится недели, месяцы, а быть может, и годы. Она пользуется этим и старается как можно равнодушнее произнести его имя.

– А что, разве мистер Риверс разъезжает в собственной карете? – спрашивает она с принужденной улыбкой.

Сделанное усилие так велико, что ей кажется, будто она говорит неестественно громко; но так как слушатели не выказывают удивления, Белинда приходит к заключению, что это не так.

– Не знаю, ездит ли он в карете, – отвечает мисс Уотсон со своим неизменным громким смехом, – но знаю, что он может позволить себе кресла в партере, чего я не могу; я всегда беру билет в бельэтаж. Хотя в первом ряду ногам и тесновато, зато видно так же хорошо, как и с самых лучших мест партера.

Белинда склонилась над столом и нервно перекладывает с места на место словари и учебники.

– Вы видели его в театре? – торопливо спрашивает она.

– Да-да, видела его на днях вечером в «Сент-Джеймсе»[81], – отвечает мисс Уотсон, с любопытством следя за необъяснимой суетой Белинды. – Что вы ищете? Вы что-то потеряли? Нет? Так вот, в «Сент-Джеймсе». Давали «Сквайра»[82] – вы видели его? Постановка чудесная, и миссис Кендал[83] просто в ударе!

– Я… я думаю, нет, – бессвязно отвечает Белинда. – То есть нет… я не видела. Вы говорили…

– О чем я говорила? (Ее глаза все так же подозрительно следят за бесцельными движениями Белинды.) Вы точно что-то потеряли! Ах да… что я видела молодого Риверса в театре. Он был в партере с какой-то дамой – надо полагать, с сестрой… Хотя она нисколько на него не похожа (с многозначительным взглядом). Если уж она на попечении прихода, то приход одевает ее необыкновенно хорошо!

Даже губы у Белинды побелели. Она чувствует это и сильно трет их пальцами. Он в Лондоне! Он может ходить в театр! Он способен развлекаться с другими женщинами! Она и раньше понимала, что за эти полтора года он наверняка не раз бывал в Лондоне, но никогда до сих пор этот факт не вставал перед ней с такой жестокой, неоспоримой очевидностью. Словно вспышка молнии, перед ее глазами возник контраст между их вечерами: ее тоскливые бдения над опостылевшими учебниками в тщетной надежде вытеснить его из мыслей – и его досуг в уютном кресле освещенного театра, подле красивой, чужой, нежной женщины. Красоту и нежность соперницы мгновенно пририсовало ее больное воображение. А мысль о том, что это могла быть его сестра, ее ожесточенная душа отказывается допустить хоть на мгновение.

– Я пыталась догнать его, когда они выходили из театра, – продолжает свой рассказ мисс Уотсон. – Я видела его впереди со своей дамой; он на редкость внимательный брат! – она со смехом делает ударение на последнем слове. – Он закутал ее, как мумию! Но как я ни пробивалась сквозь толпу, настичь его не удалось. Народу было столько, сколько, кажется, никогда не бывало. Я окликнула его, и мне поначалу показалось, что он услышал, так как оглянулся и поймал мой взгляд; но, должно быть, я ошиблась, потому что после этого он зашагал еще быстрее прежнего!

В иные, счастливые времена Белинда улыбнулась бы при этих словах. Но теперь ее лицо похоже на маску.

– А вы разве его не видели с тех пор? – спрашивает мисс Уотсон, с упорным любопытством вглядываясь в ее бледное лицо. – Неужели он у вас ни разу не был? Непременно скажу ему, что это очень невежливо с его стороны. При первой же встрече пришлю его к вам; скажу, что вы его ждете.

– Не делайте этого! – говорит Белинда хрипло, вытягивая руку вперед и бледнея как смерть. – То есть я хочу сказать, – поправляется она, стараясь овладеть собой под изумленным и любопытным взглядом мисс Уотсон, – мне бы не хотелось, чтобы вы это делали. Если он желает навестить нас, он… он знает наш адрес.

Наступает следующий день. На дворе идет снег, но редкими, нерешительными хлопьями, которые тают, едва коснувшись мостовой, и делают ее еще грязнее. Миссис Черчилль стоит у окна, с отвращением взирая на погоду, а Сара с собаками устроилась на ковре перед камином.

– Вот что нас ждет в продолжение целых пяти месяцев! – восклицает миссис Черчилль, адресуя это сердитое замечание отчасти уличной грязи и мгле, отчасти своей внучке.

Но ответа нет. Все внимание Сары поглощено Панчем: она приманивает его сахарным бисквитом, припасенным от завтрака, чтобы тот исполнил лучший номер из своего репертуара, а именно прикинулся мертвым. Это зрелище, столь разительно контрастирующее с его обычным поведением, демонстрирующим избыток жизненных сил, вызывает неизменное восхищение у всех окружающих.

Как бы то ни было, сам Панч менее всего благоволит к этой затее. Приказание «умри!» приходится повторять многократно, прежде чем он наконец нехотя повалится на бок; но даже тогда он то и дело поднимает голову и вскакивает, так что зрителю приходится в значительной степени дорисовывать воображением картину смерти.

– Что за климат! – продолжает возмущаться миссис Черчилль. – Господи, Сара, зачем ты позволяешь Джейн так отчаянно шуметь?

И вопрос этот весьма кстати. Джейн, стоя на задних лапках, добровольно производит целый ряд упражнений: она танцует, прыгает, служит, «умирает» – делает все, на что совершенно не способна, лишь бы отвлечь на себя внимание, которым безраздельно владеет Панч. Слатти же со своим вечным малодушием забилась под стул, дуясь на светский успех собрата.

– Как можно проводить зиму в Англии – это выше моего понимания! – продолжает старая леди, зябко отходя к камину. – Если бы Белинда нам не мешала, мы бы уехали за границу.

– Почему же Белинде не поехать с нами… Нет! – Сара грозит пальцем Панчу, который стремится преждевременно воскреснуть. – Смирно! Умри! Умри! Голову вниз! Смерть!

– Я никак не могу себе этого позволить; и кроме того, – пожимает плечами бабушка, – она бы испортила все удовольствие. Она стала такой угрюмой, настоящая «мокрая курица».

– Не все же могут вечно паясничать, как мы с тобой, – непочтительно отвечает Сара.

– Мы бы поехали на юг, – продолжает миссис Черчилль, не обращая ровно никакого внимания на тон внучки, к которому она, впрочем, давно привыкла; ее глаза сияют при одной мысли о таком празднике. – Мы бы провели неделю в Париже и каждый вечер ходили в театр. Я непременно должна увидеть Жюдик[84] в новой пьесе. Мы бы махнули в Монако попытать счастья… Если бы только… – ее веселый тон переходит в тон нетерпеливой досады, – если бы только Белинда не стояла у нас на пути.

Миссис Черчилль слишком благовоспитанная женщина, чтобы говорить громко, но произношение у нее отчетливое и чистое; она не глотает окончания слов, как привыкли делать многие англичане. Человеку, входящему в комнату, невозможно было бы ее не расслышать, тем более что Джейн наконец угомонилась и перестала оглашать комнату лаем и визжанием.

Сара приподнимает голову. Ей показалось, что дверь тихо притворилась. Мысль, быстрая как молния, заставляет ее оттолкнуть собак и броситься на площадку. Да! Она не ошиблась! Белинда медленно спускается по лестнице спиной к сестре. Но еще прежде, чем та обернулась на зов младшей, Сара по одному виду ее спины понимает: она все слышала. Она в пальто и, очевидно, уходит из дому.

– Ты уходишь? – спрашивает Сара с таким виноватым лицом и голосом, будто она сама, а не бабушка изрекла злополучные слова, услышанные Белиндой.

– Да.

– В такую погоду? – Сара поежилась.

– Да.

– Одна?

– Да.

– Пешком?

– Нет.

– В кебе?

– Да.

– Куда ты отправляешься? – кричит Сара, с тревожным любопытством следуя за сестрой к входной двери.

– Я еду в Национальную галерею, где должна встретиться с мистером Фортом.

– В Национальную галерею? Но почему же он не может приехать сюда?

– Потому что здесь, к несчастью, вряд ли найдется столь же прекрасное собрание картин, как там, – язвительно отвечает Белинда. – Он хочет показать мне одну особенную картину ранней итальянской школы.

Горькое предчувствие охватывает Сару.

– Не езди! – порывисто восклицает она, хватая сестру за руки. – Я уверена, что его картина так же мало стоит внимания, как и он сам. Пусть подождет. Пойдем обратно к камину.

Но Белинда решительно высвобождает свои руки и открывает дверь на улицу.

– Я рада, что хотя бы пару часов не буду стоять у вас на пути, – ледяным тоном бросает она.

Когда расстроенная Сара снова поднимается по лестнице, ей приходится смахнуть со своих веселых голубых глаз нечто весьма похожее на слезинку.

Смеркается. Короткий зимний день близится к вечеру. В Национальной галерее, в ее величественных и почти пустых залах, бродят случайные посетители – та горстка любителей искусства, которую четырехмиллионный Лондон выделяет ежедневно: несколько неопрятных ремесленников да двое-трое детей. Нельзя найти места лучше для людей, желающих переговорить без помех, но не имеющих причин прятаться от посторонних глаз. Перед знаменитой картиной Гоббемы[85] – с ее бесконечно долгой прямой дорогой, уходящей вдаль между рядами высоких тополей к голландской деревушке, – стоят Белинда и профессор. Джотто[86], бывший предлогом свидания, уже осмотрен. Профессор медленно говорит что-то Белинде; ей кажется, что путник на картине успеет дойти до деревни прежде, чем профессор окончит свою речь. Но путник все еще в пути, а профессор уже умолк. Он высказался – и не по-гречески. Теперь говорит Белинда. Ее остекленевшие глаза прикованы к спокойному холсту давно умершего мастера; кажется, будто тополя на нем мерно колышутся от ее дыхания. Голос ее тих и ровен, хоть и жесток.

– Я очень рада слышать, что личная привязанность не играет роли в тех мотивах, которые побуждают вас предложить мне руку. Вы не требуете любви… – она делает едва заметную паузу перед этим словом, – а я не могу вам ее дать. Так что, по крайней мере, мы начинаем честно.

Форт делает жест согласия.

– Я не доверяю, и не без основательной причины, заверениям в нежных чувствах, – сухо отвечает он.

Оттенок злопамятности в его тоне говорит слушательнице, что он намекает на ее сестру, и в уме Белинды мелькает мимолетное любопытство: до какой же степени Сара отточила свое нечестивое притворство, изображая невероятную страсть? Невозможность этой страсти особенно ясно выступает в настоящую минуту.

– Все, чего я требую, все, что я желаю обрести, – это умную, отзывчивую спутницу жизни.

– Отзывчивую? – повторяет она задумчиво. – Я не отзывчива; я бы обманула вас, если бы позволила предположить иное. Нет! Давайте удостоверимся, что мы понимаем друг друга: я так же мало могу предложить вам сочувствия, как и… любви.

И снова едва заметная пауза.

– Возможно! – отвечает Форт с нетерпением и как будто раздосадованный ее противоречием. – Со своей стороны я считаю нужным предупредить вас о том, что вам, впрочем, уже известно: мои многочисленные занятия и состояние здоровья не позволяют предаваться многим развлечениям, доступным другим, но от которых я буду вынужден требовать воздержаться и вас наравне со мной.

– Я не нуждаюсь в развлечениях! – возражает Белинда мрачно. – Они не развлекают меня. Мне нужно дело; обещаете ли вы дать мне его в достатке?

На лице его мелькает слабая усмешка.

– Думаю, я могу пообещать: в жизни, которую вы разделите со мной, вы не ощутите недостатка в деле. Моя матушка…

– Ваша матушка! – резко перебивает Белинда. – Разве она все еще жива?

– Бог еще хранит ее для меня! – отвечает он набожно, но ее тонкое ухо улавливает в его голосе нотку, говорящую о том, что он не стал бы роптать на волю Всевышнего, если бы Тот призвал его престарелую родительницу в свои «горние селения».

– Она, должно быть, очень стара! – говорит опрометчиво Белинда, не сообразив сразу, какой нелестный вывод напрашивается из ее слов.

Он подтверждает, что его матушка в весьма преклонных летах.

Белинда с минуту молчит. Глаза ее все так же рассеянно прикованы к картине, а в уме блуждает смутное желание – пойти вместе с тем человеком по тихой дороге к селению с красными крышами.

– Что, она… – начинает было Белинда и умолкает.

В ее памяти воскресают различные факты, сообщенные Сарой о будущей свекрови, – факты не самого приятного свойства.

– Что, она… (как трудно облечь это в вежливую форму: «выжившая из ума», «полоумная»; она ищет подходящее слово, но все кажутся слишком грубыми) …находится ли она… (наконец нужное выражение найдено) …в добром здравии?

Профессор мгновение колеблется.

– Она несколько туговата на ухо.

– А зрение у нее хорошее?

– К сожалению, она почти ничего не видит.

– А умственные способности? Рассудок ее цел? – настойчиво продолжает Белинда.

– Ее ум уже не тот, что прежде! – сухо отрезает он, и Белинда чувствует, что продолжать этот допрос будет неучтиво.

Да и к чему? Разве тон его слов недостаточно убедил ее, что на этот раз – редкий случай! – Сара сказала чистую правду.

– Физическое здоровье моей матушки превосходно, – продолжает он вскоре, – я бы желал быть хоть наполовину столь же бодрым телом, как она; но недуги ее таковы, что требуют очень нежной заботы. Больше, – доканчивает он со вздохом, – чем я могу ей уделить, не отрываясь от своих трудов!

Белинда молчит, делая очевидный, хотя и не особенно приятный вывод, что эта «нежная забота» должна лечь на ее плечи.

– Я по натуре не питаю склонности к старым людям, – медленно произносит она. – Я слишком мало бывала в их обществе; единственная старая женщина, которую я близко знаю, – бабушка, – а она внутренне куда моложе меня. Я буду, насколько смогу, добра к вашей матушке, но это не тот род занятий, какой мне был бы желателен. Мне нужно, – она отрывает свой беспокойный взгляд от мирной картины и устремляет его ему в лицо, – мне нужна такая деятельность, которая позволила бы занять весь мой ум. Мне нужен серьезный умственный труд!

– Насколько мне известно, ничто не мешает вам избрать любую область знаний, какую пожелаете, – отвечает Форт довольно раздраженно.

– А вы полагаете, что вкус к этим занятиям непременно придет? Обязательно? – с жаром допытывается она. – Известен ли вам случай, когда бы этого не произошло? Я не хочу обманывать вас: до сих пор у меня нет вкуса к учению; оно не доставляет мне удовольствия. Мне кажется, что у меня так же мало способностей к наукам, как у… (Сары, хотела она сказать, но вовремя спохватилась) …как у самого последнего тупицы. Но вы думаете, что я преуспею, если буду упорствовать? – в ее лихорадочных вопросах и в жалобном выражении глаз чувствуется мольба. – Вы верите, что настойчивость приведет к цели даже человека со средним умом? Я знаю, конечно, – прибавляет она смиренно, – что мой ум весьма посредственен.

– У вас вполне приличные средние способности, – сухо отвечает он. – Было бы лестью с моей стороны утверждать, что у вас есть нечто большее!

– Конечно, конечно! – кротко соглашается она с этим «пылким» признанием.

И снова наступает молчание. Его нарушает профессор Форт. Белинда, очевидно, не намерена говорить. Она снова в воображении своем шествует по прямой голландской дороге Гоббемы. Будет ли то селение похоже на Везенштайн, когда она до него дойдет?

– Я полагаю, – церемонно произносит профессор Форт, – что вы позволите мне приехать завтра утром и сообщить вашей бабушке о шаге, который мы намерены предпринять. Я не имею ни малейшего понятия о том, как она к нему отнесется и не станет ли она противиться.

– Она? Ни в коем случае! – отвечает Белинда, возвращаясь из страны мечтаний и резко смеясь. – Напротив, она будет в восторге, что избавилась от меня.

– А… а ваша сестра? – говорит он с тем легким оттенком неприязни, который всегда слышится в его голосе при упоминании Сары. – Она тоже будет рада от вас избавиться?

– Н-нет! Не думаю! – медленно произносит Белинда. – Хотя она имела бы на то полное право, ведь в последнее время я только и делала, что отравляла ей жизнь; но нет, все-таки не думаю. Кстати, – она взглядывает на него с оживлением, представляющим странный контраст с ее недавним саркастическим равнодушием, – я должна поставить условие: вы будете позволять ей навещать меня. Вы ведь не станете держать на нее зла, – наивно прибавляет она, – за… за то, что было прежде?

– Вряд ли я стану держать зло за ее поступки, – отвечает профессор с сухой усмешкой, – ведь, как оказалось, я теперь имею все причины быть благодарным за них.

– Хорошо, – беспечно замечает она, пропуская мимо ушей его накрахмаленную любезность, – теперь, кажется, все. Больше обсуждать нечего, не правда ли?

Она говорит это с таким спокойным деловым видом, как будто бы дело шло о покупке земли или нового платья. В зале, где они находятся, в этот миг совсем пусто. Время близится к закрытию, и редкие посетители тянутся к выходу. Ничто не помешало бы нежному прощальному объятию двух людей, готовящихся соединить свои жизни. Но возможность чего-то подобного даже мимолетно не возникает в уме Белинды – даже тогда, когда ее нареченный подходит к ней ближе и говорит голосом, в котором звучит больше человеческого чувства, чем она когда-либо от него слышала:

– Позвольте мне еще раз выразить свою признательность… мою благодарность!

– За что? – спрашивает она, пронзая его ледяным взглядом. – Мы просто заключили сделку. Вам нужны секретарь, экономка и сиделка для матери; мне нужен собственный дом и «наставник, философ и друг», – прибавляет она с резким смехом. – Нам не за что благодарить друг друга!

На это Форту нечего было ответить. Он промолчал.

– Теперь я могу вернуться домой, – говорит она тем же холодным, деловым тоном. – Обо всем остальном мы переговорим завтра, когда вы придете. Вы спрашиваете, в котором часу? Когда вам будет удобно; раньше или позже – мне решительно все равно. Прошу вас, велите подать мне кеб.

Когда они выходят на улицу, оказывается, что идет дождь – тот противный осенний дождь, в который превратились нерешительные хлопья мокрого снега. Он хлещет Белинду по лицу, пока она спускается по ступеням, но она не ускоряет шага. Ей все равно – остаться сухой или промокнуть до нитки. Дождь захлестывает ее и в кебе, но она не позволяет поднять стекло. Всю дорогу до самого дома ее терзает видение леса в Везенштайне: он не только видится ей, она словно вдыхает его аромат и чувствует тот самый воздух.

– Бабушка, – говорит Белинда, входя в гостиную и направляясь прямо к миссис Черчилль. Она замирает перед ней, не обращая внимания на приветственное виляние хвостом всех трех собак. – Вы с Сарой можете укладывать свои сундуки и ехать в Монако, когда вам будет угодно. Я вам больше не помешаю.

Миссис Черчилль поднимает глаза, в которых нет обычного веселого блеска, и холодно устремляет их на внучку. Бледная и суровая фигура девушки возвышается перед ней. Она всегда считала, что Белинда слишком высока ростом, и сейчас это чувство овладевает ею сильнее, чем когда-либо. В Белинде вообще всего было «слишком», кроме одного – она совсем не умела развлекать.

– Уж не намек ли это на мост Ватерлоо[87], сделанный с целью поднять нам настроение? – саркастически вопрошает она.

Миссис Черчилль совсем не в том игривом расположении духа, каким она обычно славится. В этом виноваты все: и погода, и череда скучнейших посетителей, и осознание своей вины перед Белиндой – осознание, не столько подавленное, сколько переходящее в досаду из-за резких упреков Сары. Поссориться с Сарой бабушка не решалась, так как покой и удовольствия ее жизни слишком зависели от младшей внучки. Зато ничто не мешало ей сорваться на Белинду, и она чувствовала, что это может принести ей облегчение.

– Мост Ватерлоо? – повторяет Белинда, не сразу поняв намек. – Ах, понимаю! Нет, есть и другие способы «не стоять на пути», кроме смерти.

– Быть может, ты намерена объявить нам о своем скором замужестве? – иронично предположила старая леди.

– Ты избавила меня от этого труда, – сухо отвечает девушка, усаживаясь и принимаясь расстегивать пальто, в котором ей становится душно в жарко натопленной комнате.

– Ты выходишь замуж?! – вскрикивает старая леди, вскакивая и подбегая к внучке. Скука, досада и сарказм разом исчезают, уступая место радостному возбуждению. – Неужели? Милое дитя мое, ты нас просто поразила! Я не помню, когда в последний раз была так рада!

– Не спеши радоваться! – холодно перебивает ее Белинда. – Прежде выслушай, кому я обещала стать женой.

– Разумеется, я как раз собиралась спросить. Кто же это? Дитя мое, ты не представляешь, до какой степени я intriguée![88] – бабушка быстро перебирает в уме призрачный список поклонников Белинды, гадая, кто из этих джентльменов, которых внучка держала на таком почтительном расстоянии, осмелился заговорить о любви.

– Это профессор Форт!

Лицо миссис Черчилль вытягивается. Ямочки на щеках (у нее все еще появляются ямочки, когда она смеется) мгновенно исчезают. Несколько секунд она не в состоянии произнести ни звука, и даже по прошествии некоторого времени разражается одними бессвязными восклицаниями:

– Профессор Форт! О чем ты говоришь! Чепуха! Быть не может!

– Если ты не веришь мне, – спокойно замечает Белинда, – то спроси у него самого. Он приедет завтра осведомиться у тебя, решишься ли ты расстаться со мной. Я сказала ему, что, думаю, решишься.

– Профессор Форт! – повторяет миссис Черчилль, постепенно, хотя и медленно, приходя в себя. – Не могу постичь, что с вами, девчонками, такое творится! Сначала Сара, теперь ты… Вас точно заколдовали!

– Не думаю, – отвечает Белинда все с тем же мертвенно-бледным спокойствием. – Дело проще: ему нужна жена, а мне нужен… – «муж», хотела она сказать, но не договаривает, так как губы ее отказываются произнести такое дикое и неподходящее слово. Она навсегда оставляет фразу неоконченной.

– Ну что ж, tous les goûts sont respectables[89], полагаю, – замечает миссис Черчилль, цинично пожимая плечами.

– К чему это ты применяешь свое любимое изречение, моя старая подруга? – шутливо спрашивает Сара, неожиданно входя в комнату, потирая свои маленькие озябшие ручки и с примирительным видом подходя к бабушке.

Она чувствует смутное облегчение, видя, что Белинда вернулась. Никто ей не отвечает: Белинда – потому что не хочет лишать бабушку удовольствия самой сообщить новость; миссис Черчилль – потому что остаток оскорбленного достоинства все еще связывает ей язык, который ей так не терпится развязать.

– К кому или к чему ты относишь эти слова? – повторяет Сара резче, подозрительно переводя взор с одной на другую.

– К Белинде, – отвечает старушка, не в силах более сдерживаться. – Не знаю, приятно ли тебе будет узнать, что она отбила у тебя поклонника, но она только что сообщила мне – как когда-то сделала и ты, – что профессор Форт готовится стать моим зятем.

– Неправда! – громко и сердито кричит Сара, вспыхивая как огонь. – Белинда, – она берет сестру за плечо и сердито трясет ее, – почему ты молчишь? Почему не возразишь ей? Зачем ты позволяешь ей говорить про тебя такие вещи? Ведь это неправда? Скажи, что это неправда; это лишь злая шутка. Ты сказала это только для того, чтобы подразнить ее? Скажи, что это ложь!

– Почему же это не может быть правдой? – спрашивает Белинда, обращая к Саре свое прекрасное холодное лицо и мрачные глаза.

Та бессильно отнимает руки от плеч сестры и отступает на шаг.

– Так это правда? – говорит она в ужасе.

– По твоим манерам трудно вообразить, что когда-то ты сама была с ним помолвлена, – сухо возражает Белинда, – а ведь это было так.

– Тем хуже для меня! – восклицает та яростно. – Но я могу, по крайней мере, сказать в свое оправдание, что у меня никогда не было ни малейшего намерения выходить за него замуж!

– В этом мы и отличаемся друг от друга, – говорит Белинда, медленно вставая и направляясь к двери с плащом на руке, – так как я твердо намерена выйти за него замуж. И поэтому, бабушка, – она оборачивается на пороге и спокойно окидывает их обеих взглядом, – ты можешь, как я уже сказала, укладывать свои сундуки и ехать в Монако, когда тебе вздумается.

– Как она мне надоела с этим Монако! – вскрикивает миссис Черчилль с досадой, растущей тем сильнее, что совесть ее, хотя и не особенно чуткая, все же несколько укоряет ее.

– Это твоя вина! – мрачно произносит Сара, сердито гремя каминными щипцами и дергая собак за уши. – Ты довела ее до этого! Я знала, что рано или поздно ты добьешься своего!

– Ба! – возражает сердито бабушка. – Ее не так-то легко сбить с пути. Если это пойдет ей на пользу, – она напускает на себя вид родительской заботливости, – то не могу сказать, что буду сильно сожалеть об этом браке. И если она действительно выйдет замуж – конечно, такой amant pour rire[90] возмутителен, но она, кажется, на этом помешалась, – так вот, если это состоится, – ее лицо снова проясняется, – я не вижу причин, почему бы нам и в самом деле не отправиться на юг!

Наступает утро. Миссис Черчилль встает свежая и бодрая после приятных снов, в которых ей виделись солнце и победа в партию в ландскнехт[91]. Сара же провела ночь в метаниях между мучительными видениями и непривычной для нее бессонницей. А Белинда? Белинда на свою ночь не жалуется. Она выглядит старше, чем накануне вечером, но, во-первых, сегодня нестерпимо холодно, а во-вторых, за последние полтора года она вообще заметно постарела. Вскоре появляется профессор. Сегодня он идет не в маленькую темную каморку – на сей раз Томми, во всем блеске своей ливреи, важно вводит его в гостиную, где бабушка уже ждет его в одиночестве.

Должно быть, им было не о чем особо толковать друг с другом. По крайней мере, прошло совсем немного времени, прежде чем прозвенел колокольчик и Томми получил приказание пригласить мисс Черчилль. Она сидела в своей маленькой холодной спальне, прижавшись щекой к оконному стеклу и безучастно следя за грязными воробьями на карнизе.

Ни на мгновение не помедлив, Белинда идет на зов. Когда она входит в комнату, нареченный направляется ей навстречу.

– Я счастлив сообщить вам, – произносит он своим сухим профессорским голосом, – что ваша бабушка была столь добра заявить, что не видит препятствий для нашего союза.

– Я говорила вам, что она не станет противиться, – спокойно отвечает Белинда. – Я знала, что она сможет без меня обойтись.

Слова ее просты и сказаны буднично, без всякого намека или подчеркивания; но все же пожилая леди задета ими.

– Дело совсем не в том, могу я «обойтись» или нет, – резко замечает она. – Само собой разумеется, что это будет утратой для нашей маленькой семьи; но я не имею права поддаваться личным чувствам. Ты уже достаточно взрослая девушка и сама можешь отвечать за себя. Ты совершеннолетняя. В подобные дела третье лицо не должно вмешиваться; разумеется, если вы искренне расположены друг к другу…

Белинда вздрагивает.

– Расположены! Речь вовсе не о расположении! – говорит она низким, сдавленным голосом, тяжело дыша. – Я думала, мистер Форт объяснил вам: это mariage de raison[92]; мы вступаем в брак потому, что можем быть полезны друг другу. Не правда ли? – обращается она к нему.

– Миссис Черчилль должна понимать не хуже вас, – отвечает профессор с раздражением, – что у меня нет причин желать преувеличенных изъявлений чувств.

– Что ж, я предоставляю вам самим во всем разобраться! – говорит миссис Черчилль поспешно, собирая свою работу и направляясь к двери, чтобы уклониться – как она это делала всю жизнь – от сцены, грозящей стать неприятной. – Вы, конечно, останетесь к ленчу, мистер Форт?

Кивая и улыбаясь, она исчезает; собаки, с их обычным тонким тактом, следуют за ней – все, кроме Джейн. Как только дверь за ними затворилась, Белинда повернулась к профессору.

– Я надеюсь, – сказала она, устремляя на него безрадостный, невозмутимый взор, настолько холодный, что он мог бы заморозить вулкан, – что между нами нет никаких недоразумений и что вы понимаете наши взаимные позиции так же хорошо, как и я.

– Я полагаю, что нет никакой надобности снова возвращаться к этому пункту, – огрызается он.

Его раздражение Белинду не задевает.

– Лучше теперь, пока еще есть время, условиться во всем, нежели тогда, когда уже будет поздно, – серьезно отвечает она.

Форт подходит к камину – своему обычному магниту – и греет бескровные руки. Быть может, именно по этой причине он не выражает ни согласия, ни протеста.

– Я желаю, чтобы вам все было совершенно ясно, – продолжает Белинда с той же серьезностью в голосе, – и чтобы вы не упрекали впоследствии меня и не считали, что я поступила с вами несправедливо. У меня нет ни крупицы любви к вам и никогда не будет! Многие мужчины… большинство мужчин отказались бы от женщины на таких условиях. И вы еще можете отказаться от меня.

Тот, к кому она обращалась, беспокойно заерзал в кресле.

– Я думал, – заметил он сердито, – что вчера мы уже обсудили этот вопрос исчерпывающе.

– Этот вопрос невозможно обсудить совершенно исчерпывающе, – парирует Белинда. – Хотя я не могу любить вас – к счастью для вас, вы и не требуете от меня любви, – но я постараюсь исполнить свои обязанности перед вами; я буду так полезна, как только могу. Судя по тому, что мне известно об обстоятельствах вашей жизни, я думаю, что могу быть очень вам полезна. Вы немолоды, вы болезненны, и вы одиноки.

Ерзанье в кресле, близко придвинутом к огню, показывает, что этот перечень не особо приятен тому, к кому он относится.

– Я тоже одинока в известном отношении, – продолжает Белинда с бессознательной жалобной ноткой в голосе. – Мы можем быть полезны друг другу; вы будете учить меня, – взывает она к нему со свойственной ей безнадежной, холодной кротостью. – Я буду тупой ученицей и никогда не принесу вам чести, но вы все-таки будете меня учить, и мы постараемся, насколько возможно, помогать друг другу.

Проговорив это, она подходит к Форту и протягивает свою молодую нежную ручку как бы для того, чтобы скрепить этот договор, от которого веет морозом. Он церемонно берет ее руку, но пожимает ее не крепче, чем руку ее бабушки. Быть может, у него нет желания пожать ее сильнее, а быть может, он не решается этого сделать.

Белинда садится напротив него; свет из окна падает ей прямо на лицо; руки ее сложены на коленях, а глаза неподвижно устремлены в пространство. В ее позе есть что-то настолько явно принужденное и мучительное, что Джейн, добрая, хотя и некстати решившая проявить чувства собака, подходит к Белинде и трется носом о ее колени, пытаясь развеселить.

– Если бы ваша бабушка удостоила меня еще нескольких минут, – начинает мистер Форт тоном, в котором слышится некоторая обида, – то я мог бы объяснить ей некоторые подробности, которых я не успел коснуться даже вскользь. Например, относительно даты свадьбы; я бы не хотел излишне торопить вас, но…

Белинда чувствует, что, говоря эти слова, профессор зорко следит за ней. Неужели это тот пробный камень, на котором он испытывает ее искренность? Уж не думает ли он, что она способна так же коварно насмеяться над ним, как Сара? Эта идея мелькает в ее уме и кажется даже слегка забавной.

– Вам незачем советоваться с бабушкой, – холодно отвечает Белинда. – Можете устроить все так, как будет удобнее вам самим.

В ее взгляде и голосе выражается такая очевидная правдивость, такое безусловное отсутствие всякого желания уклониться от исполнения своего обещания, что испытующий взгляд Форта смягчается.

– Мне все равно, – продолжает она, – ждать нечего.

В тоне ее слышится такая ровная, бесцветная безнадежность, что Джейн снова трется носом о ее колени и издает короткий, резкий лай. Если уж это не ободрит ее, то не ободрит ничто.

– Я, конечно, охотно предоставлю вам время для всяких необходимых приготовлений, – заявляет мистер Форт.

– Каких приготовлений? – отрывисто спрашивает Белинда. – Мне они не нужны. Вы, полагаю, вышли из того возраста, когда свадебные увеселения могли бы доставить удовольствие; здесь же они будут совершенно неуместны.

– Однако в подобных случаях принято, как мне кажется, – возражает Форт недовольным голосом, – приносить некоторые жертвы условностям; принято…

– Принято любить друг друга! – перебивает его Белинда с горьким смехом. – То, что принято другими, к нам не относится; можете не брать мои приготовления в расчет.

Он молчит, но лицо его выражает досаду.

– Лучше назначить свадьбу поскорее, – продолжает Белинда холодно. – Я буду здесь лишней, если этого не сделать. Они желают от меня освободиться; они хотят ехать на юг Франции. Да, нам лучше поскорее обвенчаться.

Профессор Форт опять отвечает не сразу. Быть может, такое отношение к грядущему браку еще более сбивает его с толку, чем отношение Сары. Наконец он медленно изрекает:

– Мне очень приятно (причем в голосе его не слышно ни капли удовольствия) встретить в вас такую готовность идти навстречу моим пожеланиям.

– Ждать нечего, – коротко повторяет Белинда.

Можно подумать, что эта фраза обладает для нее мрачным очарованием.

Снова наступает пауза, в продолжение которой глаза Белинды устремлены в лицо ее жениха с холодным ожиданием.

– Если бы равнодушие, выражаемое вами относительно срока, не придавало мне смелости, – говорит он наконец, – то я не решился бы просить назначить нашу свадьбу на десятое число следующего месяца.

– А раньше нельзя? – спрашивает Белинда коротко.

Форт смотрит на нее с нескрываемым удивлением. Неужели в этой семье ему суждено встречать или лукавые отговорки, или нескромную поспешность?

Белинда видит и понимает смысл его взгляда, но не опускает глаз; щеки ее не краснеют.

– По-моему, раз дело решено, его не следует откладывать в долгий ящик, – говорит она с некоторым нетерпением, нарушившим на миг то мертвенное спокойствие, которое она прежде сохраняла. – Я ненавижу проволочки.

– Я боюсь, – отвечает профессор смущенным и не вполне довольным тоном, – что мои обязательства не позволят мне ускорить свадьбу. Я думаю, что если мы назначим ее на десятое января, то в нашем распоряжении будут целых две недели до начала семестра, для того чтобы устроить путешествие…

– Путешествие! – перебивает она его почти грубо, часто дыша. – Какое путешествие? Неужели вы имеете в виду свадебную поездку (с неописуемым содроганием в голосе)? Зачем нам вообще куда-то ехать? Почему бы нам не отправиться прямо в Оксбридж?

– Мне очень неприятно идти против вашего желания, – сухо возражает Форт, – но совершенно независимо от нынешних обстоятельств мой врач советует мне испытать действие более бодрящего воздуха как средства против чрезвычайно нездорового климата Оксбриджа.

Белинда с минуту молчит. Затем произносит неохотно:

– Конечно, если этого требует здоровье, то я не стану возражать против путешествия. Но что касается меня, то я охотно поехала бы сразу в Оксбридж.

– Слава богу, он таки не остался к ленчу! – кричит Сара с восторгом, вбегая в комнату. Она незаметно и опасно перевешивалась через перила наверху, нетерпеливо высматривая, когда же наконец уйдет гость. – Его присутствие лишило бы меня всякого аппетита! Я ни за что бы не села с ним за один стол!

– Полагаю, что со временем тебе предстоит примириться с этим обстоятельством! – сухо замечает Белинда.

Она встала, чтобы попрощаться с женихом, и так и осталась стоять, протягивая к огню правую руку, которая все еще чувствовала дрожь от его холодного рукопожатия.

– Он ушел насовсем, не правда ли? – продолжает Сара, подбегая к ней. – Ты ведь одумалась? Ты ведь пошутила? Если это только шутка, то, сознаюсь, она довольно забавна. Могу сказать даже, – прибавляет Сара, бросая на сестру взгляд негодующего восхищения, – что в этом отношении ты даже меня заткнула за пояс. Да, да, ты пошутила!

– Напротив, – возражает Белинда с прежним ледяным спокойствием, будто старость ее нареченного оказалась заразной, – день свадьбы назначен!

Сара так поспешно вбежала в комнату, что забыла затворить за собой дверь, в которой теперь показывается бабушка. Она, очевидно, слышала последние слова Белинды, потому повторяет с сияющими глазами:

– Как, уже и день назначен! Милая Белинда, ты не даешь нам опомниться – мы просто застигнуты врасплох! Но когда же именно вы планируете сыграть свадьбу?

– Десятого числа следующего месяца, – отвечает коротко Белинда, отворачиваясь от сияющей бабушки и говоря тоном еще более ледяным, чем прежде.

– Десятого! – повторяет миссис Черчилль тоном, которому не слишком успешно пытается сообщить оттенок сожаления. – Так скоро! Ты очень спешишь покинуть нас!

– Ждать нечего, – возражает Белинда, машинально повторяя полюбившуюся ей фразу.

– Ума не приложу, как мы успеем приготовить приданое в такой короткий срок! – говорит миссис Черчилль, розовея от удовольствия, причем на ее лице вновь появляются ямочки. – Нам следует сегодня же ехать заказывать тебе белье. Мэри Смит на Слоун-стрит – превосходная белошвейка; не так ли, Сара? Но у нее уже и так полдюжины свадебных заказов.

– Не затрудняй ее седьмым, – возражает Белинда с горькой усмешкой. – Мне не надо никакого приданого.

– Это значит, разумеется, что ты не всерьез собралась замуж, – замечает миссис Черчилль с явным разочарованием в голосе. – Ты бы так сразу и сказала! Все это одни басни.

Луч надежды мелькает в ясных глазах Сары, с жадным ожиданием всматривающейся в глаза сестры; но выражение лица последней сразу убивает эту надежду.

– Не бойтесь, – отвечает спокойно Белинда. – Это не басни; но мне не потребуется новый гардероб: вам же останется больше денег на поездку в Монако.

– Монако! Монако! – повторяет миссис Черчилль, скрывая под напускным раздражением сознание своей вины. – Монако стало, кажется, для тебя какой-то idée fixe! Но что касается твоих нарядов…

– Что касается нарядов, то я просто не желаю их иметь, – объявляет Белинда повелительным и решительным тоном.

– Я считала, что единственным утешением для тебя в этой безотрадной ситуации могут стать наряды и подарки, – заметила Сара с досадливым смешком.

– Подарки? – нетерпеливо повторяет Белинда. – Мне не нужны подарки!

– Короче говоря, – замечает миссис Черчилль саркастически, – вы с профессором намерены отправиться в кебе в контору регистрации браков в восемь часов утра.

– Если вы замените контору церковью, то вы как раз угадали мое намерение.

Наступает полное ужаса молчание. Сара и миссис Черчилль переглядываются. Что-то в их взгляде раздражает Белинду.

– Вы никак не хотите понять, – говорит она, сменяя ледяной спокойный тон на крайне раздражительный, который так хорошо знаком ее семье в последнее время. – По крайней мере, я устала вам объяснять, что это не обыкновенная свадьба. Радоваться, устраивать торжества и покупать новые платья из-за простой сделки совершенно неуместно. Я вам объясняла, что это простое деловое обязательство; я прожужжала вам этим все уши, а вы всё не понимаете! Это просто-напросто деловая сделка!

Она снова и снова повторяет это как бы для того, чтобы убедить саму себя, и оглядывает своих слушательниц, словно вызывая их на спор, но те ей не противоречат.

– Достаточно ли ясно ты представила это профессору Форту? – сухо спрашивает миссис Черчилль.

– Вполне! – отвечает Белинда с возбуждением. – Вполне! Я представила ему это так ясно, как божий день. Он вполне понимает и во всем со мною согласен; он вполне разделяет мои взгляды.

– Какой, однако, странный жених! – замечает миссис Черчилль саркастически.

– Это союз умов! – возражает Белинда, продолжая волноваться, подозрительно и сердито оглядываясь на присутствующих: не смеются ли они над ее словами. – Я думаю, нет ничего странного в том, что два человека надеются извлечь из такого союза крупицу разумного счастья.

Миссис Черчилль отворачивается, чтобы скрыть улыбку, от которой не в силах удержаться.

– Союз умов! – повторяет Сара с брезгливым выражением. – Что ж, я слыхала о таких прежде, но в первый раз в жизни имею счастье созерцать это воочию. И смиренно надеюсь, что в последний.

Зима наступает, близится Рождество, – и, как это нередко случается теперь в величайшей столице мира, оно является в почти полном мраке, в удушливой желтой тьме. Газ приходится зажигать с десяти часов утра. Фонари уныло коптят от неприметного рассвета до беспросветной ночи. От ядовитых испарений газа заодно с убийственным действием зловонного тумана, проникающего во все щели, печально вянут и блекнут растения и цветы в жардиньерках, несмотря ни на какой тщательный уход. Сквозь удушливую темноту колокола звонят каким-то подавленным, глухим звоном: кебы осторожно едут шаг за шагом, а омнибусы и вовсе не ходят. Никто из семьи Черчилль не смог отправиться в церковь, и от этого или под влиянием тумана расположение духа всех домочадцев стало еще хуже.

Миссис Черчилль любит ходить в церковь на Рождество; для нее это своего рода условие, неисполнение которого может, по ее мнению, повредить ей и в этом мире, и в мире ином.

– Не понимаю, что, кроме самой неизбежной необходимости, может заставить людей проводить зиму в Англии! – восклицает она, привычно жалуясь и капризно щелкая застежками молитвенника, в котором читала положенные на этот день псалмы.

Сара, ее единственная собеседница, ничего не отвечает – не потому, что она поглощена каким-нибудь занятием, но потому, что замечание это кажется ей избитым и пустым.

– И я далеко не уверена, что нам вообще удастся в конце концов уехать, – продолжает старшая дама, видя, что напрасно ждет сочувствия. – Я совсем не уверена в Белинде, – объявляет она раздраженным голосом, – она вполне способна отказать ему в последнюю минуту. Как ты думаешь? Слышишь, что я тебе говорю, или нет? Как ты думаешь: не откажет она ему в последнюю минуту?

– Уж точно не потому, что я мало просила ее об этом, – отвечает Сара угрюмо.

– Послушай, я, признаться, не считаю, что ты имеешь право отговаривать ее, – возражает миссис Черчилль сердито. – Я нахожу, что это не твое дело. То, что ты крайне дурно поступила с ним, – еще не причина, чтобы подбивать сестру поступить так же. Из человеколюбия и сочувствия к нему я считаю себя обязанной настаивать на том, чтобы ты не отговаривала сестру!

– Можешь настаивать сколько тебе угодно, – непочтительно отвечает Сара, причем ее мягкое круглое личико вдруг становится упрямым и жестким, – но пока я дышу, я буду стараться помешать такому чудовищному самоубийству!

– Самоубийству! – повторяет гневно миссис Черчилль. – Пфе! Ты была бы очень благодарна, если бы кто-нибудь назначил тебе такое же хорошее содержание, как он ей! Тоже мне, самоубийство!

– Почему ты сама не выйдешь за него замуж, если он тебе так нравится? – цинично вопрошает Сара. – Ему, кажется, все равно, на ком из нас жениться, лишь бы взять кого-то из семьи. Он, похоже, увлечен нашей породой вообще, а не кем-либо из нее в частности. Выходи за него сама и увози в Канны; уверяю тебя, я палец о палец не ударю, чтобы помешать этому!

– Он человек не без достоинств в своем роде, – продолжает миссис Черчилль, притворяясь, что не замечает иронического предложения своей внучки, – хотя его достоинства такого свойства, что не могут быть оценены такой, как ты. Он не красавец, конечно, но… – она замялась, подыскивая похвалу, – у него выразительное лицо. Он назначил Белинде отличное содержание; это даже меня удивило. Ей двадцать один год, и это ее первое bona-fides[93]; я считаю, что ты окажешь ей плохую услугу, если заставишь ее отказаться от такого выгодного предложения.

– Окажу я ей этим услугу или нет, – упрямо возражает Сара, направляясь к двери, – но обещаю тебе, что буду отговаривать ее до самых ступеней алтаря; и так поступила бы и ты, если бы только сознавала свой долг. Знай, – сердито оборачивается она, уже взявшись за ручку двери, – что я и теперь иду к ней для того, чтобы отговаривать ее.

Сказано – сделано. Она находит Белинду, как и ожидала, в маленькой задней комнатке, но не за тем занятием, за каким ожидала ее найти. Она не погружена в свои вечные учебники и упражнения; на этот раз Белинда отложила их в сторону. Она сидит на ковре у камина; отсветы огня бросают уродующие тени на ее щеки, которые кажутся впалыми и исчерченными морщинками. Перед ней раскрыты старые бювары, старые шкатулки для рукоделия и тому подобные детские реликвии. На коленях у нее лежит раскрытая карманная записная книжка в сафьяновом переплете, которую она поспешно накрывает руками при входе Сары, словно желая спрятать.

– Я привожу свои вещи в порядок, – говорит Белинда с виноватой улыбкой. – Видишь, какой вокруг меня хаос? Вот коробочка с английским пластырем[94], которую ты мне подарила в день моего рождения, когда мне исполнилось восемь лет. Помнишь, как мы любили дарить друг другу английский пластырь? А вот несессер, который бабушка привезла мне из Бата[95]; помню, что я плакала, потому что твой был куда лучше. Уже тогда, – прибавляет она, задумчиво глядя на маленькие ржавые старые ножницы и потускневшую иглу для продевания тесьмы, – все это и началось.

– Что ты рассматривала, когда я вошла? – спрашивает Сара, опускаясь на колени рядом с сестрой.

Белинда вздрагивает. Ее первым движением было еще крепче прижать к себе свое сокровище. Но она передумывает.

– Ты вполне можешь посмотреть на них еще разок, прежде чем они отправятся в огонь, – говорит она спокойно, хотя щеки ее вспыхивают. – Не вижу причины, к чему мне их прятать; это реликвии привязанности, почти такой же «жаркой» и такой же «надежной», как и бабушкина любовь. Вот, – подносит она к глазам Сары один за другим засохшие цветы, с презрением держа их двумя пальцами, – это было когда-то гарденией, а вот капский жасмин, а вот тубероза! Как они красивы! Как они хорошо теперь пахнут! Ну, нагляделась? А теперь в огонь.

И говоря это, несмотря на протянутую руку Сары, невольно пытавшуюся остановить ее, она бросает сухие скелеты цветов в камин, где они сгорают с легким треском.

Белинда следит за ними сухими, застывшими глазами.

– Ты довольна? – говорит она, поворачиваясь к сестре и показывая ей совершенно пустую книжку. – Теперь цветы все сожжены, остается только сжечь мое любовное письмо. Обидно, не правда ли, получить всего только одно любовное письмо в жизни? Желаешь ли прочесть его вновь, прежде чем оно последует за этими милыми цветами, или его можно отправить в огонь прямо сейчас?

– Дай его мне! – восклицает Сара, хватая небольшой листок бумаги, весь измятый и истрепанный от частого перечитывания и закапанный слезами. – Быть может, прочитав его теперь, хладнокровно, я лучше пойму его смысл!

– Если желаешь, я могу облегчить тебе задачу, – горько говорит Белинда. – Я могу процитировать его тебе наизусть.

Огонь в камине горит слабо и тускло. Сара поднимается и становится прямо под газовым рожком, чтобы недостаток света не помешал ей изучить документ. Но если бы даже она читала его и при ярком июньском солнце, результат был бы тот же.

– Я ничего не могу из него понять, – говорит она уныло, возвращая письмо Белинде, – но… но не сжигай его!

С минуту Белинда колеблется, с дрожащими ресницами и трепещущими губами глядя на этот маленький поблекший листок. Затем в одно мгновение он последовал за цветами…

Сперва бумага съежилась и скорчилась, словно ей было больно гореть; затем одна или две строки проступили совершенно отчетливо, прежде чем улететь черной копотью в дымоход. Дольше всех держалась и последней исчезла фраза: «О, прости меня!»

После этого наступает молчание. Сара угрюмо опускается в кресло, а Белинда снова принимается разбирать и сортировать свои детские сокровища. Но видно, что руки ее действуют машинально, а ум занят совсем другим.

По прошествии четверти часа Белинда заговаривает тем вялым и безжизненным тоном, который стал теперь для нее привычным:

– Я хотела спросить твоего совета… Мне нужно знать твое мнение: обязана ли я по чести рассказать обо всем профессору Форту?

Белинда вдруг умолкает с внезапным судорожным вздохом.

– Если ты думаешь, что твое признание может заставить его порвать с тобой, то непременно расскажи! – отвечает Сара угрюмо. – Расскажи ему не только про то, что было, но и про то, чего никогда не бывало. Обещаю тебе, что и я призову на помощь все свое воображение!

– Неужели я в самом деле должна рассказать ему? – стонет Белинда с такой острой болью в голосе, что сердце Сары сжимается.

– Рассказать! – восклицает она с состраданием в голосе. – Бедное мое дитя, да что тут рассказывать?

– И в самом деле, что! – соглашается Белинда с горькой покорностью.

Но она, по-видимому, чувствует облегчение.

– Если бы мне было что рассказать, – прибавляет она спустя минуту, – но, как ты верно заметила, тут и говорить не о чем; ведь человек не отвечает ни перед кем за причуды своего собственного воображения. Но даже если бы и было, ему нет дела до моего прошлого, не правда ли? Я обязана давать отчет мужу в своих поступках только с десятого числа следующего месяца!

– С десятого числа следующего месяца! – повторяет Сара яростно. – Значит, в этот день для тебя непременно будет воздвигнута виселица?

– Если ты думаешь, что, выражаясь так оскорбительно, ты заставишь меня отказаться от замужества, то ты ошибаешься, – отвечает Белинда в приступе горестного, болезненного раздражения. – Ты знаешь, что чем скорее я не буду «стоять на пути» – а я теперь всегда стою, – тем скорее вы сможете отправиться на юг.

– Прибереги свои шпильки для бабушки, которая их заслуживает, – замечает Сара, задетая за живое. – Я их не заслуживаю.

– Я знаю, что не заслуживаешь! – восклицает Белинда с раскаянием. – Но ты мне дороже всех на свете, а меня теперь точно кто-то толкает жалить дорогих мне людей.

– Это как раз подходящее настроение для того, чтобы идти на вис… к алтарю, не правда ли? – замечает Сара саркастически.

И снова они погружаются в молчание.

– Видит бог, теперь я жалею, – прерывает наконец Сара тягостное молчание, – я жалею, что сама не вышла за него замуж. Как бы мне ни противен был этот брак, но он не мог бы сделать меня такой несчастной, как тебя. Тростинка клонится к земле там, где дуб ломается. К тому же благочестивая надежда на скорое вдовство, которой ты неспособна предаваться при твоей добродетельности, поддерживала бы меня!

Белинда отвечает лишь печальной улыбкой.

– Ты продолжала бы жить с бабушкой и с собачками, – продолжает Сара всерьез, – она стала бы любезнее обращаться с тобой, когда бы знала, что ей больше не на кого рассчитывать, а она и вправду может быть очень мила, когда захочет. И со временем, в один прекрасный день, Риверс мог бы вернуться. Нет, нет! – решительно перехватывая и удерживая за запястья руки сестры, которыми та спешит закрыть свое измученное лицо. – Мне все равно, приятно тебе это слышать или нет! Мне все равно, больно ли тебе; ты должна меня выслушать – и выслушаешь. Со временем… Риверс… мог бы… вернуться! Он может вернуться, и представь, что это случится после десятого января!

Она драматически умолкает и впивается глазами в бледные дрожащие черты, так беззащитно выставленные под ее пронизывающий взгляд. Вместо ответа раздается лишь вздох, похожий на стон.

– Я не могу объяснить тебе причины, – продолжает Сара, – я так же мало о нем знаю, как и ты, но я твердо убеждена… какое-то предчувствие говорит мне, что тут произошла какая-то ошибка, какое-то недоразумение, это отсрочка, независящая от его воли!

– Отсрочка, независящая от его воли, в продолжение целых полутора лет! – произносит Белинда с болезненной иронией. – Как это правдоподобно!

– Письмо могло затеряться.

– Письма никогда не теряются, – безнадежно произносит она.

– Ну как хочешь! – нетерпеливо восклицает Сара. – Но все-таки убеждение мое непоколебимо: он со временем вернется. Каково тебе будет его увидеть! Каково будет представить его своему мужу, мистеру Форту!

Сильным рывком Белинде удается вырвать одну руку, но она служит плохой защитой, а другую ей так и не удалось освободить – Сара держит ее крепкой и властной хваткой.

– Я прямо вижу, как он входит в комнату с пылающими глазами, – продолжает Сара в каком-то пророческом исступлении, – они ведь не слишком похожи на глаза мистера Форта, не так ли? – и ты представляешь их друг другу: «Мой муж, мистер Форт! Мистер Риверс!» Я завидую тебе в эту минуту!

Тут Белинда наконец вырывается.

– Это уже слишком! – говорит она сдавленным голосом, пытаясь прорваться к двери. – Пусти меня! Я должна уйти! Я больше не могу этого выносить!

Но Сара падает на колени и хватает сестру за платье.

– Ведь в действительности будет еще хуже! – убеждает она Белинду трепещущим голосом. – И ты не сможешь убежать от действительности! Неужели ты полагаешь, что на всей земле найдется хоть один уголок, где ты сможешь от нее скрыться?

Что-то в тоне Сары даже больше, чем ее удерживающий жест, остановило бегство Белинды. Она замирает, словно пригвожденная к месту, с мертвенно-бледным лицом.

– Слишком поздно! – жалобно шепчет она.

– Нет, еще не поздно! – кричит Сара в диком волнении, обхватывая колени сестры. – Будет слишком поздно после десятого, но не сейчас. Брось его! Откажи ему! Что ему за дело? Какой вред это ему нанесет? Посмотри: разве он стал несчастнее оттого, что я отказала ему?

Белинда все еще стоит бледная и дрожащая, бессмысленно устремив взгляд в пространство. Перед ней, хотя глаза ее, кажется, ничего не видят, стоит то ужасное видение, вызванное сестрой.

– Это невозможно! – слабо произносит она.

– Нет, возможно! – утверждает со страстным жаром Сара. – Дай мне шанс, и я покажу тебе, возможно это или нет! Позволь мне самой сказать это Форту! Сделай мне этот подарок на Рождество – это было бы лучшее из всего, что я получала! Я скажу ему, – смеясь несколько истерически, – что это фамильная особенность нашей семьи!

Быть может, смех Сары приводит Белинду к нормальному состоянию чувств. С глубоким вздохом она возвращается к действительности.

– А кто скажет об этом бабушке? – спрашивает она с саркастической улыбкой. – Кто осмелится объявить ей, что ее «любимицу» в конце концов у нее не отнимут?

– Я! – восклицает Сара с восторженной готовностью. – В мире мало вещей, которые доставили бы мне большее удовольствие. Позволь мне пойти прямо сейчас! Куй железо, пока горячо! – Она вскакивает и в свою очередь быстро направляется к двери. Но теперь уже Белинда удерживает ее.

– Пустое! – холодно произносит она. – Это был лишь полет фантазии с моей стороны. Было бы забавно напугать ее, но на самом деле у нее нет причин для тревоги. Что же случилось такого, что может заставить меня изменить мое намерение? – безжизненным тоном произносит она. – Твое живописание было таким ярким, что на мгновение я подумала, будто он вернулся… Но нет. Этому не бывать. Я думаю, – доканчивает она с горькой улыбкой, – что, если бы я ждала его возвращения, я бы прождала всю жизнь.

– Я не прошу тебя ждать всю жизнь! – кричит Сара, удваивая ту энергию убеждения, которая, как она с разочарованием видит, до сих пор расточалась попусту. – Я прошу тебя подождать только один месяц! Неужели (с едкой насмешкой) радости, которых ты ждешь от своей замужней жизни, так велики, что ты не в силах отложить их на четыре недели?

– К чему мне их откладывать? – спрашивает Белинда с раздраженностью во взгляде и движениях. – Если бы все делалось по-моему, то я уже теперь была бы замужем. Нынешнее неопределенное положение хуже всего; от этого можно сойти с ума.

Сара снова падает на колени перед сестрой и снова просительно обхватывает руками ее колени.

– Один месяц! Один только месяц! – умоляет она. – И, может быть, еще до того, как месяц пройдет, ты будешь на коленях, как я сейчас, благодарить Бога и меня за то, что я спасла тебя от погибели. Один месяц! Один только месяц!

Сара прижалась головой к подолу платья сестры, и слезы ее, на которые она вообще так скупа, струятся по шерстяной ткани. В голосе ее слышится такой повелевающий призыв, что разбитое сердце Белинды трепещет от его звуков. Снова перед ней встает то видение, но изменившееся и прекрасное: Риверс входит в комнату, и между ним и ею не встает никакая сухая педантичная фигура.

Но пока она так стоит в нерешительности, трепеща и грезя наяву, дверь комнаты в самом деле отворяется, и кто-то входит в нее. Не Риверс ли? Увы, нет, не он!

– С праздником вас! – громогласно изрекает мисс Уотсон, шумно вваливаясь в комнату и кидая им свое поздравление, точно булыжник. – Я только что поздравила бабушку с Рождеством, но она что-то не в духе, а? Вы не находите, что она сдает? Как-то не похожа на себя обычную!

Сара вскакивает на ноги, потеряв свое обычное самообладание, – первым ее порывом было скрыть свое заплаканное лицо от любопытных глаз навязчивой гостьи.

– Эге! Да и вы обе что-то не очень сияете! – кричит та, вопросительно поглядывая на расстроенные лица обеих девушек. – Что случилось? Рождественские счета! Или простудились? Похоже, вы простужены! – сосредоточивает она все свое внимание на Саре, личико которой так непривычно к слезам, что их следы обозначаются на нем резче, чем на всяком другом, для которого слезы – обычное явление.

– Да! У меня ужасная простуда! – отвечает та, с жадностью хватаясь за эту отговорку, причем обычное небрежное самообладание понемногу возвращается к ней. – И очень застарелая! На вашем месте я бы не подходила близко, а то заражу вас от одного взгляда!

– Вот еще! – пренебрежительно отвечает мисс Уотсон. – Вам бы следовало принимать холодные ванны круглый год и носить фланелевое белье. Посмотрите на меня!

– И вы полагаете, что у вас такая приятная внешность благодаря холодным ваннам и фланели? – с невинным видом спрашивает Сара, поглядывая исподтишка на свое затуманенное отражение в маленьком зеркале Чиппендейла[96] над камином, чтобы увидеть, в какой мере она оправилась.

Но мисс Уотсон не слышит этого вопроса.

– До сих пор не понимаю, как я вообще сюда добралась! – продолжает она, пододвигая кресло к огню и ставя свои огромные ноги на каминную решетку. – На улице нет ни одного кеба. Я пробиралась на ощупь вдоль перил на Беркли-сквер[97]; пять или шесть раз меня чуть не переехали.

– Боже мой, как жаль, что этого не случилось! – бормочет Сара вполголоса.

– Я не припомню такого Рождества! А вы? Я как раз спрашивала вашу бабушку, помнит ли она за весь свой долгий век, чтобы когда-либо бывала такая погода на Рождество.

– Если вы взывали к «долгому веку» бабушки, – саркастически замечает Сара, – то неудивительно, что у нее испортилось настроение; нет в мире темы, которую она ненавидела бы сильнее.

– Я так ей и сказала – что вид у нее очень скверный, – продолжает гостья благодушно, греясь у огня и потирая колени. – Она говорит, что это из-за климата; что он по капле вытягивает из нее здоровье. Она, кажется, спит и видит, как поехать на Ривьеру… Почему она до сих пор не уехала? – устремляет она снова свои острые и пытливые глазки на сестер. – Она говорила, что есть какая-то досадная помеха – что это, а?

– Мы не в силах с вами расстаться, – дерзко возражает Сара, с тревогой посматривая на сестру. – Вот в чем дело.

Но любопытство мисс Уотсон не притупить насмешкой. Этот тяжелый толедский клинок не отклонить легкой рапирой.

– Может, дело в фунтах и шиллингах, а? – настойчиво допытывается она. – Ривьера с каждым годом дорожает! Нет? Или дело в ком-то из вас? Да? – Она пытается получше разглядеть Белинду. – Может быть… какая-нибудь интрижка, а?

– Вы угадали! – насмешливо восклицает Сара. – От вас бесполезно что-либо скрывать: мы ведем переговоры о моем браке с архиепископом Кентерберийским. А так как он не может оставить свою епархию, мы решили, что и мне лучше находиться поблизости.

Очевидно, что из Сары ничего не вытянешь, а потому гостья переносит свое внимание на другую сестру.

– Все корпите над латынью, Белинда? – спрашивает она поддразнивающим тоном. – Профессор Форт помогает вам делать упражнения? Он часто к вам заходит? Вы часто его видите? Он не приглашал вас к себе в Оксбридж, а?

На эти вопросы Белинда отвечает так неохотно, что младшей сестре вновь пришлось прийти ей на выручку.

– Разумеется, – иронично отвечает она, – но он говорит, что не примет нас, если мы не захватим и вас.

– Что до этого, – возражает мисс Уотсон, чья носорожья кожа осталась совершенно нечувствительной к уколам сердитой насмешницы, – то я и сама подумываю туда наведаться. Что вы скажете насчет того, чтобы собрать компанию? Мы заставим его устроить нам завтрак и поводить повсюду – эти профессора всегда в восторге, когда могут накормить и все показать. А если нам удастся разыскать Риверса, мы заставим и его пойти с нами.

Она с триумфом поглядывает на своих слушательниц, воображая, что те с радостью уцепятся за ее предложение. Но обе они молчат, не в силах издать ни звука.

– А propos, о Риверсе, – продолжает мисс Уотсон, слишком увлеченная звуком собственного голоса, чтобы заметить отсутствие ответа, и обращаясь в особенности к Белинде: – На днях со мной произошел очень странный случай. Я не отошла и пяти ярдов от вашего дома, как встретила его. Я сразу спросила его: не к вам ли он направляется?

– И что же он вам ответил? – спрашивает Сара с некоторой торопливостью, которую не смогла унять.

– Он сказал: «Нет».

– По крайней мере, коротко и ясно, – отзывается Сара, принужденно смеясь и стараясь своей тоненькой девичьей фигуркой загородить сестру от гостьи.

– Я спросила его, почему нет. Сказала: «Зайдите, они вас ждут».

– Надо сказать, что вы не всегда привержены истине, – резко замечает Сара, – мы вовсе не ждали его. Но что он ответил на это? Был ли его ответ и на этот раз так же краток и вежлив?

– Он ничего не ответил; быстро пошел дальше и окликнул кеб; но я не удивлюсь, если он все же как-нибудь зайдет к вам, – утешающе заметила мисс Уотсон. – Я крикнула ему вслед, когда он уже уезжал, чтобы он обязательно навестил вас. О, неужели это звонок к ленчу? Боже мой, как пролетело утро! Я полагаю, – заключает она с громким и уверенным смехом, – что вы угостите меня ломтиком говядины и рождественским пудингом, а?

После того рождественского утра Сара только впустую тратила свое красноречие, уговаривая сестру. Какие бы картины она ни рисовала, какие бы ораторские приемы ни пускала в ход и какие бы горькие слезы ни проливала, толку из этого не было ровно никакого. Стоит ли взывать к камню или плакать над ним? По уступчивости характера и впечатлительности Белинду отныне можно сравнить только с камнем. Она отвечает угрюмым упорным молчанием на все мольбы и убеждения сестры. Неизвестно даже, слышит ли она их. Белинда не подает ни малейшего знака, и ее лицо не выдает никакой эмоции. С флегматичным безразличием она слушает – или делает вид, что слушает, – поток сарказма, поношений и насмешек, которые Сара изливает из своего «рога изобилия» на ее будущего мужа. Они не пробуждают в ней ни гнева, ни боли. Она и не пытается прервать сестру. По-видимому, ей совершенно все равно. Но в конце концов, когда Сара замолкает, просто запыхавшись – но никак не от недостатка рвения, видит бог! – все остается ровно на той же точке, с которой началось. Измотанная и обескураженная, Сара наконец сдается. Впрочем, она не отказывает себе в удовольствии присовокуплять к имени будущего зятя какое-нибудь бранное прилагательное при каждом удобном случае. Лишь исчерпав весь запас английских ругательств в адрес его самого и его матери, она утихает. Свою досаду Сара теперь вымещает на собаках: повязывает каждой на хвост лоскут черного крепа. Панч в ярости, Слатти сгорает от стыда, а Джейн преисполнена гордости, так как питает любовь к нарядам, как и большинство дурнушек.

С лицом, застывшим как кремень, идет Белинда навстречу своей участи. И ни собаки, ни люди не могут отсрочить дату венчания. Никакие обстоятельства не могут заставить эту дату перенести, так как Белинда наотрез отказывается от того, чтобы ей шили приданое.

– С упрямой женщиной ничего не поделаешь! – говорит миссис Черчилль, качая головой, но глаза ее становятся ярче, а щеки румянее и глаже, по мере того как приближается десятое января и отъезд на юг Франции. – Полагаю, тебе лучше знать, как распорядиться своей судьбой; к тому же в Оксбридже тебе не понадобятся наряды. Единственный раз будучи там, я нашла, что все местные женщины ужасно fagotté[98]!

Миссис Черчилль умолкает и пожимает плечами при этом воспоминании; но едва она это делает, на ее губах появляется улыбка. Она думает о том, что во время путешествия ее кошелек будет заметно тяжелее благодаря тому, что Белинда отказывается от приданого.

– Белинда меня очень огорчает, – говорит она спустя некоторое время младшей внучке, – но ты ведь знаешь, что ее не переубедить! Она упряма как мул! И так как она стоит на том, чтобы я на нее не тратилась, то, знаешь, – глаза ее при этом заблестели, – я думаю, что могу позволить себе немного лишних расходов: я, пожалуй, все же куплю то плюшевое пальто, отделанное мехом, которое так тебе понравилось на днях у Сесиль. Хочешь? – прибавляет она, ласково и игриво трепля внучку по щеке.

– Нет, не хочу! – отвечает Сара сердито. – Это кровавые деньги!

Брачный контракт составлен; Белинда обеспечена на случай своего вдовства, а также обеспечены и дети, которые могут у нее родиться. Разрешение на венчание получено, и кольцо куплено. Профессор Форт привез его примерить в одно прекрасное утро, и Белинда, со сжатыми белыми губами, мертвенно-бледная, надела его на палец. В доме по-прежнему тихо. Ни суеты, ни картонок с покупками, ни свадебных подарков. Мисс Черчилль сурово настаивает на том, чтобы бракосочетание ее держалось в полной тайне. Она готова вынести замужество, но не может вынести подарков и поздравлений. Гости их дома ни о чем не подозревают.

Миссис Черчилль, со своей стороны, предпочла бы, чтобы о помолвке провозгласили со всех крыш. Это придало бы ей весомость и прочность, которой ей пока не хватает. Помолвку, о которой всем известно, труднее расстроить, нежели такую, о которой знают всего два-три человека.

– Какая странная и капризная эта Белинда, – говорит она, возвращаясь как-то из парка с младшей внучкой. – Почему, если она твердо решила выйти за него замуж, она возражает против того, чтобы людям об этом объявили? Как ты думаешь: могу я шепнуть об этом Кроуфордам, Далзеллам, леди Хант и… ну, нашим близким знакомым? Я уверена, что они будут обижены тем, что мы скрывали это от них, и кроме того, они наверняка подарят ей что-нибудь ценное. Если даже она и равнодушна к украшениям, то они могут подарить ей столовое серебро. Едва ли, – прибавляет она с улыбкой превосходства, – в семействе Форт найдется много серебра!

– И ты думаешь, – возражает Сара с яростным взглядом и презрительно кривя губы, – что чем больше людей об этом узнает, тем крепче Белинда будет пригвождена к необходимости исполнить это? Неужели ты думаешь, что после всех этих лет я не понимаю тебя?

Старшая дама смущена и больше не возвращается к своему предложению.

Да и к чему? Теперь даже она успокоилась насчет неизменности участи, ожидающей ее внучку. Очевидно, что нет никакой надобности привязывать Белинду узами приличий и общественного мнения к ее эшафоту.

Десятое января наступило, а она так и не выказала никаких признаков колебания. Для большей тайны бракосочетание назначено на девять часов утра. Нет ни единой души приглашенных, ни подружек невесты, ни шаферов, ни свадебного кортежа.

Даже миссис Черчилль, услышав про ранний час, назначенный для свадьбы, попросила, подобно званым гостям, о которых говорит Писание[99], извинить ее. Быть может, испугало ее не одно только холодное зимнее утро. Быть может, ей не особенно хотелось быть очевидцем церемонии, которую она, конечно, ускорила своими молитвами.

– Я надеюсь, дитя мое, что ты не сочтешь это за бессердечие, – говорит она, появляясь в дверях своей туалетной комнаты в прелестном кружевном капоте, когда внучка спускается по лестнице к карете. – Но ты ведь знаешь, каковы лондонские церкви, и знаешь, как я страдаю от невралгии. Как ты мило выглядишь! – с улыбкой прибавляет она, оглядывая костюм из грубого коричневого сукна, такой темный, что в тусклом свете он кажется почти черным, и простенькую закрытую шляпку, которую внучка выбрала для своего венчания.

Белинда улыбается; об этой улыбке бабушка ее не могла впоследствии вспоминать без неприятного чувства.

– В самом деле? – говорит она. – И так похожа на невесту, не правда ли?

– Собственно говоря, – продолжает старшая дама, поспешно заминая свой неудачный комплимент, – я буду гораздо полезнее дома; распоряжусь, чтобы весь дом был как следует натоплен к твоему возвращению из церкви. Ты найдешь во всех комнатах жарко пылающие камины.

– Я не вернусь сюда, – отвечает Белинда спокойно.

– Не вернешься? – спрашивает бабушка крайне удивленным тоном. – Разве вы тотчас же уезжаете за границу?

– Нет; но нам ни к чему возвращаться.

– А по чьей вине, позволь спросить? – возражает бабушка с неловким смехом. – Если бы ты позволила мне действовать так, как я хочу, то вам следовало бы вернуться, а я накрыла бы хороший завтрак, созвала гостей, были бы подарки и спичи!

– Да! Но это было бы против моего желания, – отвечает Белинда, слабо улыбаясь. – А ведь ты сама говоришь, что tous les goûts sont respectables – нужно уважать любые вкусы. Я боюсь, бабушка, что опоздаю, если еще промедлю. Прощай, бабушка.

Она мягко и дружески произносит последние слова и подставляет миссис Черчилль свою холодную щечку для поцелуя. Миссис Черчилль неохотно вспоминала впоследствии об этом поцелуе, как и о давешней улыбке Белинды. Ощущение было такое, будто она целует мертвеца.

И вот Белинда едет в церковь по унылым утренним улицам, покрытым самой худшей грязью – талым потемневшим снегом. Фонарщики только-только погасили лампы, хотя лучше бы они этого не делали вовсе. Рядом сидит сестра. Слезы текут по щекам Сары, и она не думает вытирать их. В своих горячих маленьких ручках (ведь даже в промозглое январское утро гнев согревает) она крепко сжимает холодные пальцы Белинды. Мальчишки-приказчики отворяют ставни лавок; в пустых витринах галантерейных магазинов вместо дорогих тканей и изящных кружев видны лишь голые доски да каркасы вешалок; посиневшие служанки скребут ступеньки подъездов; на улице появляются повозки молочников.

– Неужели ты не хочешь тоже поплакать? – произносит наконец Сара сквозь рыдания.

– Зачем? – спокойно отвечает Белинда. – Я сама так решила.

– Это-то и хуже всего! – восклицает Сара страстно. – Если бы ты действовала ради какой-нибудь великой цели – спасти бабушку от работного дома или меня от виселицы, – то в этом еще был бы резон! А сейчас в этом нет никакого смысла!

«В этом нет никакого смысла!» – эти слова звучат и кружатся в ушах Белинды до самого конца пути. Наконец они у дверей церкви. Экипаж останавливается.

– Вот мы и подъехали к эшафоту! – говорит Сара с новым взрывом рыданий, отчаянно сжимая руки сестры. – Белинда! Еще не поздно! Еще есть время! Ты еще можешь повернуть назад!

– У меня нет желания поворачивать назад, – возражает Белинда с твердостью, хотя голос ее слаб и тих, а губы совсем белые. – Зачем, если это мой собственный выбор?

Они выходят из экипажа. У дверей их встречает двоюродный брат, который в качестве ближайшего родственника должен вести невесту к алтарю; он дрожит от холода и находится в дурном расположении духа.

– Он уже приехал? Он здесь? Я его не вижу! – говорит Сара с последним проблеском надежды, жадно вглядываясь вглубь церкви, где уныло мерцают редкие газовые рожки в густом утреннем полумраке. – Увы! – прибавляет она с внезапным разочарованием в голосе. – Его так-таки не хватил паралич в последнюю минуту, какая досада!

Они входят в церковь; впереди ковыляет старая неопрятная служительница в черном чепце; Белинду ведет под руку двоюродный брат, Сара следует за ними, выставляя свое горе напоказ. Они подходят к алтарю, на котором зажжены свечи, и их мигающее пламя озаряет нетерпеливого пастора и двух пожилых людей: жених привез с собой из Оксбриджа приятеля одних с ним лет и одной профессии. Кузен Черчилль никогда прежде не видел жениха, а приятель последнего никогда не видел невесты. Обе стороны с непритворным удивлением взирают друг на друга.

В продолжение всей церемонии молодой Черчилль, который сам когда-то ухаживал за Белиндой, но получил вежливый и твердый отказ, сердито дивится про себя, гадая, что, черт возьми, заставило кузину предпочесть ему этого старого безобразного сморчка.

В продолжение всей церемонии свидетель жениха в немом изумлении взирает на печальную красавицу, которая неизвестно по каким причинам согласилась соединить свою судьбу с судьбой его престарелого друга. Он с досадой размышляет о том, что она, по всей вероятности, положит конец их прогулкам, курению трубок, бесконечным спорам об энклитике de[100] и прочим подобным разговорам, которые велись ими чуть ли не сорок лет кряду.

В продолжение всей церемонии жених раздраженно поглядывает через плечо, пытаясь понять, откуда тянет сквозняк, который донимает его, несмотря на черную бархатную ермолку, прикрывающую его голову. Одна Белинда не смотрит ни направо, ни налево. Если бы она и впрямь была статуей, на которую сейчас так походит, она не могла бы стать менее неподвижной, не замечающей пронизывающий холод и любопытные взгляды. Она кажется воплощением каменного равнодушия. Только раз оживает она на минуту, но словно от удара ножом. Этот удар наносится словами: «Оставив всех прочих, принадлежи лишь ему одному, пока вы оба живы!»

«Оставив всех прочих!» О, она была избавлена от нужды оставить того, другого. Разве он не опередил ее! Разве он не оставил ее первым!

Сара, внимательно наблюдающая за ней, видит, как ее пепельно-серые черты искажаются мучительной судорогой, и невольно подается вперед. Что, если сестра упадет в обморок! Ее вынесут из церкви, и, быть может, ее еще удастся спасти! Она ведь еще не обвенчана! Церемония еще не окончена! Но новый взгляд на сестру рассеивает эту мимолетную надежду. Белинда не собирается падать в обморок. К ней снова вернулась ее неподвижность. Она снова мертва.

И вот все кончено; все – даже имена подписаны в ризнице. Пастор поздравляет молодых, но рассеянно и торопливо. Он думает о том, успеет ли он обогреться и позавтракать, прежде чем отправится на похороны в Кенсал-Грин[101], где ему предстоит служить. Приятель жениха и кузен Черчилль поздравляют молодых; но из уст первого поздравления звучат с сомнением, а из уст второго – с иронией. Одна Сара молчит. Карета дожидается у подъезда; лошадь беспокоится, подгоняемая холодом. Уличный подметальщик и двое озябших мальчишек смотрят на выход этой странной свадебной процессии. Жених, укутанный до самого носа в пальто и шарф, прощается со своим приятелем. Невеста поворачивается к сестре.

– Все кончено! – говорит она прерывистым голосом. – Теперь назад пути нет!

– Нет! – отвечает Сара мрачно.

– Скажи мне что-нибудь, Сара, пожелай мне чего-нибудь хорошего!

Она обхватила руками шею сестры в приступе непривычной нежности и прижалась ледяной щекой к горячей, влажной от слез щеке Сары.

– Я желаю тебе… я желаю тебе… – лепечет Сара сквозь рыдания, разрываясь между почти непреодолимым желанием пожелать сестре скорейшего вдовства и пониманием того, что любое другое пожелание прозвучит как издевка.

– Ты… ты не находишь, что пожелать мне! – говорит Белинда дрожащим голосом. – И ты права: желать действительно нечего.

– Я… я желаю тебе, – говорит Сара, доведенная до последней степени отчаяния этим тоном и судорожно цепляющаяся за сестру так, что и десять женихов не смогли бы их разлучить, – я желаю тебе еще много раз встретить этот день! – И она разражается истерическим смехом. – Это двусмысленное желание, и ты можешь вложить в него какой угодно смысл.

Вот последние слова, которые слышала Белинда Форт, прежде чем экипаж увез ее. Кузен Черчилль проводил Сару домой в кебе; эта поездка была для него крайне тягостной, так как Сара всю дорогу заливалась горючими слезами, упрекая себя за то, что не сумела найти для сестры более сердечного напутствия.

Уже трое суток как Белинда замужем. Все люди – рабы своих привычек; удивительно даже, с какой податливой легкостью мы прилаживаемся ко всякой новой обстановке, которую судьба посылает нам. Но как ни скоро привыкаешь ко всякой новизне, все же трое суток – срок слишком короткий для того, чтобы успеть приноровиться к какому бы то ни было новому положению. Во всяком случае, Белинда еще не привыкла к тому, что она замужем. Ей все еще представляется чем-то невероятным – мало того, чудовищным, – что она сидит за завтраком напротив профессора Форта в их съемной фолкстонской[102] квартире и разливает бледный чай из английского металлического чайника, старательно припоминая, сколько кусков сахара он любит, – а она успела уже заметить, что муж терпеть не может повторять свои указания. Не менее чудовищным ей кажется и то, что она согревает ему пальто, разрезает газеты и заказывает обед с соблюдением правил удобоваримости пищи и экономии, каких он от нее требует. Эти трое суток показались ей невероятно долгими. Ей кажется, что она будто уже целые месяцы глядит на безобразную отделку камина в гостиной и тщетно старается задернуть куцые шторы из легкой летней материи на окнах, лишенных ставней и дребезжащих от ветра; будто целые месяцы слушает вечные стоны, вздохи и завывания этого ветра и шум морских волн, разбивающихся о холодные берега; целые месяцы прогуливается с профессором Фортом взад и вперед по Лизу[103]: шесть кругов в одну сторону, шесть – в другую; целые месяцы пишет под его диктовку письма до тех пор, пока рука у нее не онемеет, и читает ему вслух до тех пор, пока не охрипнет. Что касается чтения и письма, то она не ропщет: чем больше, тем лучше! Ничто, кроме труда, непрерывного труда, не может заглушить слов Сары, мучительно раздающихся в ее ушах: «В этом нет никакого смысла!» Но она не хочет их слышать. Если бы даже они и справедливы, то какой толк прислушиваться к ним теперь? И кроме того, чтение и письмо избавляют от разговоров. Ибо несомненно: как бы ни был человек предан умственным занятиям, а стоит только пожить с ним под одной крышей, чтобы увидеть, что он живет не одним умом, – Белинда уже обнаружила, что ее профессор интересуется и многим другим. Удивительно даже, что он теперь гораздо меньше толкует об отвлеченных вопросах, чем о цене на уголь и негодности служанок в меблированных комнатах. Обсуждение первого из этих предметов привело к тому, что Форт уже предложил своей молодой жене довольствоваться одним камином на двоих и употреблять для этого не более двух корзинок угля; а второй – занимает и теперь его мысли и язык. Итак, они сидят за завтраком: Белинда перед металлическим чайником, а супруг напротив нее, перед блюдом с жареным беконом, поглощающим все его внимание.

– Совершенно невозможно, – медленно произносит он наконец, – чтобы мы вдвоем съели полтора фунта бекона за три дня. Тем более мне показалось, что ты его вчера совсем не ела.

– В самом деле? – отзывается Белинда равнодушно. – Я уже не помню.

– И если верно то, – продолжает мистер Форт, а глаза его со строгим укором перебегают с блюда с беконом на сахарницу, – что, как только что нам объявила Мария, от фунта сахару, купленного мною вчера, остаются всего только эти несколько кусков, то очевидно, что здесь происходит форменный грабеж.

– Это ужасно непорядочно с их стороны, – беззаботно замечает Белинда, поправляя волосы, которые никак не хотят гладко лежать на голове с тех пор, как их больше не причесывает горничная. – Если бы ты позволил мне взять с собой Дженнингс, она бы за всем присмотрела.

– Я был против того, чтобы брать с собой горничную, – отвечает Форт, задетый ее словами, – потому что считал и до сих пор считаю, что это привело бы только к лишним расходам. Что касается провизии, – прибавляет он, внимательно оглядывая комнату, – то здесь, как я вижу, есть несколько шкафов, и потому почему бы нам не держать…

– Как! Держать бекон в шкафу в нашей единственной гостиной! – восклицает Белинда с негодующим смехом. – Ты это несерьезно!

– Если ты можешь предложить иной способ защитить наши запасы от расхищения, то я буду рад его выслушать, – сердито отвечает профессор.

– Даже если бы они съедали по целому окороку в день, – с горячностью возражает Белинда, презрительно вздергивая свой изящный носик, – то я бы нашла, что это меньшее зло в сравнении с необходимостью жить в атмосфере мелочной лавки!

Говоря это, она поспешно встает и направляется к окну; воздух Фолкстона, по-видимому, не придает ей аппетита, и все остальное время завтрака она простаивает спиной к «экономисту», восседающему за столом. Уже не в первый раз в течение последних трех дней Белинда убеждается, что взгляды мужа на разные житейские дела совершенно расходятся с ее взглядами. Она знала, что не любит Форта, но не знала, что он будет появляться в ковровых туфлях в гостиной. Склонность к домашней обуви в зале и привычка плотно ужинать, не переодеваясь к столу, – разве этого недостаточно, чтобы разрушить счастье новобрачной? Но хуже всего – возможно, потому что это случилось только что, – ее задел этот последний пример того, насколько их точки зрения диаметрально противоположны. Это раздражение не проходит и теперь, когда она стоит после завтрака у окна, угрюмо барабаня пальцами по стеклу.

За ночь выпал снег – тонкая пелена достигла самого края моря, коснувшись того места, где прибой омывает берег холодными серыми волнами. Жалкое зрелище: не пышный покров, глубокий и чистый, а какая-то облезлая тряпка, сквозь которую после каждого шага видна черная мерзлая земля. С тем же тяжелым чувством Белинда идет в церковь (сегодня воскресенье) и пытается убедить себя, что не обрадовалась, узнав, что муж не намерен ее сопровождать. Она идет по обдуваемому ветром утесу мимо дома священника, смешиваясь с толпой прихожан. Это сытый, довольный поток людей: матери в дорогих мехах ведут за руки нарядных детей, отцы со взрослыми дочерями, мужья с женами. Едва ли найдется хоть кто-то столь же молодой, как Белинда, кто шел бы в одиночестве. Но она не думает об этом.

Она смотрит на океан, почти полностью скрытый густым туманом. Лишь в одном месте брезжит слабое сияние – бледный отблеск тусклого золота, в котором скользит маленькая рыбацкая лодка, и ее простые паруса преображаются в этом свету. На сердце у Белинды так тяжело, что она боится признаться даже самой себе в глубине своего отчаяния.

«И это тот человек, за чей разум я вышла замуж? – с неприязнью спрашивает она себя. – Это он должен был научить меня жить интеллектуальной жизнью? Это тот самый ученый и мудрец, чьи идеи должны были вырвать меня из круга мелких забот и приобщить к великим истинам? И этот человек теперь поглощен копеечной экономией, подсчитывая сырные корки и свечные огарки!»

Она достигла церкви, но даже за ее порогом гнетущее чувство не проходит. Оно стоит между ней и рождественским убранством; между ней и раскланивающимся причтом; между ней и словами молитв. В здание случайно залетел несчастный скворец. Всю службу он мечется под сводами над головами людей, от одного окна к другому. Дети с праздным любопытством вертят головами, провожая его взглядом. На протяжении всей проповеди Белинда слышит отчаянный стук клюва о стекло – птица тщетно пытается выбраться. Белинда думает, что они в одинаковом положении. Скворец тоже влетел в эту ловушку по своей воле. Когда служба заканчивается, Белинда задерживается, чтобы сунуть полкроны в руку церковному старосте (интересно, что сказал бы профессор Форт о такой расточительности?), и горячо просит его открыть настежь все двери и окна, чтобы дать скворцу возможность спастись. Но какой служитель сможет когда-нибудь выпустить на волю ее саму?

На обратном пути она видит, что распогодилось. Солнце разогнало туман, светит ярко и даже немного греет. Волны – совсем кроткие, как летом, хотя мороз все еще покалывает, словно в воздухе рассыпаны тысячи перочинных ножиков. Возможно, дело в том, что небо просветлело, а возможно, два часа, проведенные наедине с собой, помогли ей собраться с силами, чтобы смелее принять свою участь и тот жареный бекон, который ее олицетворяет.

«Я сама на это пошла! – твердо говорит она себе. – И теперь дело сделано. Остается лишь делать хорошую мину при плохой игре и ни за что не признаваться, что я хочу все вернуть назад. Хуже, чем сейчас, в моей жизни уже не будет! (Она вздрагивает.) Наверное, это к лучшему, что самое трудное досталось мне вначале; в Оксбридже все станет более сносно. Я должна выучиться смотреть на мир его глазами: пересчитывать рисинки для пудинга и беречь старую заварку! – Она брезгливо кривит губы. – Но держать бекон в шкафу в гостиной я не позволю!»

Этого настроя ей хватило до конца дня. Решимость извлекать из ситуации только хорошее оказалась достаточно крепкой, чтобы выдержать даже тот момент, когда муж принялся дотошно изучать воскресный ростбиф – не лишили ли мясо его природного жира. Он ест медленно, с каким-то размеренным чавканьем, которое невыразимо раздражает Белинду, но она терпит и даже заставляет себя не отворачиваться. Раз уж этому человеку суждено жевать напротив нее, покуда смерть не разлучит их, не благоразумнее ли будет привыкнуть к этому зрелищу? С тем же упорством Белинда переносит и мелкие испытания во время их дневного моциона. Когда они вышли на набережную Лиз, перед ними открылась широкая медно-красная дорога, бегущая по волнам к заходящему солнцу, Белинда просит позволения сбежать вниз по ступеням на склоне утеса, чтобы постоять у края морской пены и посмотреть, как тяжелые волны вздымают угрюмую грудь океана. Но профессор и слушать не желает. Только бодрый шаг и строго определенное количество кругов по набережной – вот прогулка, которую он признаёт. Незачем стоять и смотреть на закат или на проходящие мимо корабли; нет лучшего способа заработать застой крови и расстроить печень. Они встречают тех же людей, что и вчера, и позавчера, и тех же, кого увидят завтра. Те же инвалидные коляски, тех же собак. Бледную больную женщину с ее заботливым грузным мужем, ребенка-калеку, резвых колли, пустоголовых шпицев и маленьких шустрых скотчтерьеров.

Решимости Белинды хватает даже на предвечерний час, который она обычно терпеть не может. Будь ее воля, этого времени и вовсе не существовало бы – сумерки сразу сменялись бы газовым светом. Но в распорядке дня профессора Форта существует определенный ритуал: он откидывается в кресле с закрытыми глазами и не желает, чтобы его беспокоили. Спит он или погружен в раздумья – она этого не знает. Ей остается только сидеть напротив, обреченной на такую же праздность, но лишенной его покоя. Опущенные шторы скрывают море, сперва багряное от заката, а после посеребренное луной. В темноте она не видит ни блеска хрусталя, ни безвкусных ваз на каминной полке. Она не смеет даже поворошить угли, чтобы огонь разгорелся ярче и позволил ее молодым глазам читать при его свете: если их ворошить, они прогорают быстрее. В такой час влюбленные, глядя в пламя камина, строят воздушные замки и видят лица своих избранников. Но какой замок может построить она? Чье лицо посмеет увидеть? Затем наступают долгие часы чтения вслух. Это самое сносное время дня, так что здесь ее выдержка не является такой уж заслугой. Но продержится ли она завтра? Если да, то душа ее действительно из самого крепкого волокна. Едва занялось утро, как уже стало понятно: наступает один из тех дней-бичей, которыми Бог хлещет этот мир. Такие даты помнят долго, с ними потом сверяют тяжесть всех последующих бедствий. Это день, когда гибнут целые флотилии, когда вековые дубы валятся десятками, а поезда заносит снежными сугробами. День, когда насмерть замерзают овцы на склонах гор и путники, застигнутые метелью на проселочных дорогах.

Снег обычно ложится тихо, но сегодня он беснуется. Ветер свирепствует: это не западный ветер, весело гоняющий тучи, а беспощадный норд-ост; неистовые мокрые хлопья летят сплошной стеной, будто под ударами какой-то адской плети.

Когда Белинда спускается к завтраку, на всей набережной нет никого, кроме злосчастного мальчишки из булочной, который, низко склонив голову, пытается пробиться сквозь ледяной, острый как бритва ветер. Трудно представить себе день, менее подходящий для жизни в хлипком летнем домике у моря. Жилье Фортов не лучше и не хуже любого другого в этих краях: такие же тонкие стены, такие же рассохшиеся рамы, такие же огромные щели между дверью и порогом и такие же куцые шторы. Хотя все двери и окна закрыты, кажется, будто сидишь на улице, только сквозняки здесь еще злее. Даже в теплом, прочно выстроенном доме сейчас бы пробирал озноб, а здесь холод проникает до костей и завладевает всеми мыслями. Это не тот умеренный холод, о котором можно забыть усилием воли. О нем помнишь каждую секунду: с момента пробуждения до той минуты, когда, дрожа всем телом, снова забираешься в постель.

Профессор, всегда отличавшийся зябкостью, просидел весь день у камина, поставив ноги на его решетку и закутавшись не только во все теплые вещи, имевшиеся в его собственном гардеробе, но еще и во все то, что нашлось у Белинды. Позабыв про экономию, он зажег газ и растопил камин, из которого при каждом порыве ветра в комнату врывалось облако удушливого, вонючего дыма.

Белинда, хотя и тоже продрогла до костей, не подошла к камину. Она стоит у окна с клеем и полосками бумаги в окоченевших руках и заклеивает все щели в плохо пригнанных рамах, сквозь которые ледяной ветер свистит и завывает. Время от времени она обращается за указаниями к живой груде тряпья, восседающей у камина, стараясь сдержать дрожь, от которой у нее стучат зубы, а главное – стараясь противиться безнадежному унынию, овладевшему всем ее существом, и не слушать ироничный демонический голос, нашептывающий ей на ухо: «Вот он – твой медовый месяц; вот он – избранный тобою супруг!»

Весь день длится снежный ураган. Весь день море, которого по временам совсем не видно сквозь белый вихрь, ревет и бьется о берег. Снег облепляет стекла, замерзает на них, и мрачная комната становится еще мрачнее. Ни души не видно на улице от самого темного рассвета до ранних сумерек. Окончив оклейку рам, Белинда спрашивает голосом, которому тщетно старается придать бодрость: не уменьшился ли сквозняк? Но в ответ получает лишь унылое «нет». Из-под двери дует так, что все старания заклеить окна кажутся напрасными. А ведь дверь бумагой не заклеишь.

– Но под нее можно положить мешки с песком, – предлагает Белинда с той же отчаянной попыткой поддержать в себе бодрость духа. – Быть может, в доме найдутся мешки с песком?

Она сейчас же позвонит и спросит!

Но мешков в доме не имеется, и хозяйка, ожесточенная, как и все, непогодой, сердито отвечает, что никто никогда не требовал от нее ничего подобного. Однако Белинда еще не исчерпала всех своих средств.

– Я думаю, – говорит она, – если свернуть все эти газеты толстым жгутом и заложить их под дверь, это поможет от сквозняка. Могу я взять их все? «Пэлл-Мэлл», «Спектейтор», «Академию», «Таймс»?

Получив разрешение, она перебирает их, чтобы выбрать наиболее пригодные для своей цели, и взгляд ее нечаянно натыкается на собственную фамилию: «Форт – Черчилль». Это объявление о ее браке, напечатанное в «Дейли ньюс». Белинда роняет газету, точно та ее укусила. Газетный жгут оказывается таким же бессильным оплотом против ветра, как игрушечная плотина, возведенная детскими руками, – против моря. Но так как она сделала все, что могла, то считает себя вправе присесть к огню, натянув до самых ушей свое меховое манто. Она предлагает мужу почитать вслух.

– Премного благодарен, – отвечает профессор угрюмо, – но при моем нынешнем состоянии я не в состоянии на чем-либо сосредоточить внимание.

Он как будто обижен тем, что Белинда берет в руки книгу. Но и она точно так же не в силах сосредоточиться. В ее уме вертится вопрос: наступит ли когда-нибудь конец этому бесконечному дню? И тут же возникает другой, не менее мучительный: стоит ли желать, чтобы этот день поскорее прошел, когда за ним должны последовать другие, точь-в-точь такие же? С самого завтрака ничто не нарушало их уединения, за исключением перемены блюд за ранним обедом и перепалки из-за мешков с песком. Никто не заглянул к ним за целый день – даже почтальон! Без сомнения, всякое сообщение приостановилось вследствие метели. Воцарилась тьма, если только можно сказать «воцарилась» о том, что и так господствовало весь день. Газ горит ярче, камин разожжен заново, и в комнате появляется некое подобие вечернего уюта. Пульс у Белинды учащается, и кровь начинает живее обращаться в жилах. И вдруг – о благословенное счастье! – входит служанка с пачкой писем в обветренных руках. Слава богу! Сообщение все-таки не прекратилось! Вот лондонская почта, которая должна была прийти в восемь часов утра. Белинда с жадностью хватается за письма. Они не могут принести ей добрых вестей, но хотя бы нарушают убийственное однообразие и скуку этого дня. Кроме того, письма рассеивают ужасное чувство полной отрешенности от всего остального человечества, которое давило ее весь день. Профессор получил целую кучу писем. А для Белинды имеется большой пухлый конверт, надписанный рукой Сары. Белинда ближе придвигается к огню и плотнее запахивает свое меховое пальто. Она намерена с комфортом насладиться чтением. Она вскрывает конверт, и из него падает целых шесть вложений: записка от Сары, четыре письма, надписанных знакомыми женскими почерками, и одно – незнакомым мужским. Но действительно ли этот ей почерк незнаком?

Да, на первый взгляд почерк кажется ей незнакомыми, но вот ей припоминается другое письмо, о котором, по правде сказать, она никогда не забывала, и почерк которого, хотя и менее твердый, имел странное родство с этим.

Белинда продолжает смотреть на письмо; ужас, не поддающийся описанию, сжимает ей сердце и лишает сил вскрыть его. Камин уютно потрескивает. Профессор переворачивает страницу. Он читает уже третье письмо, а она еще не принималась и за первое.

– Надеюсь, что вести из дому хорошие? – вежливо спрашивает он.

– Я… я надеюсь, – отвечает Белинда неуверенно. – Я еще не знаю.

Она должна, однако, справиться с этим нелепым смущением. По всей вероятности, даже наверняка, она жертва галлюцинации, случайного сходства. Нет сомнения, что сходство это ограничивается одним адресом. Стоит только увидеть само письмо, и все эти глупые фантазии рассеются. Белинда разрывает конверт и с трепетом глядит на подпись.

Нет, это не галлюцинация, не случайное сходство! Она не ошиблась; письмо подписано: «Дэвид Риверс». В первую минуту ею овладевает безумная радость, которая, однако, немедленно сменяется такой жгучей болью, что у нее темнеет в глазах.

Итак, он ей наконец написал! Что может он ей сказать теперь? Поздравить с замужеством? Он мог бы избавить ее от этого унижения! Она не станет читать его письмо! Лучше сжечь его, не читая, – потом… не сейчас! – когда можно будет сделать это незаметно.

Дрожащими пальцами Белинда снова складывает листок, прячет его на коленях под мехом и берет другое письмо – от Сары. Пробегает его глазами до конца и только на последней строчке обнаруживает: ни единого слова из прочитанного не задержалось в ее памяти. Бесполезно увиливать! Письмо должно быть прочитано. Оно жжет ей колени, пока лежит на них. Жжет ее всю изнутри. Лучше знать самое худшее, каким бы оно ни было. Но читать здесь, под взором мужа… ее мужа!

Она бросает на Форта отчаянный взгляд и, внезапно вскочив, вылетает из комнаты в спальню. Пусть он зовет ее! Он, кажется, и позвал, но она не отвечает. Она взбегает по продуваемой сквозняками лестнице и запирается в спальне на ключ. Профессор, смилостивившись, разрешил затопить камин и в ней, но тот так дымил, что огонь давно пришлось погасить. В комнате пронизывающе, свирепо, беспощадно холодно, но она этого не чувствует. Разве может быть холодно человеку, у которого в сердце точно раскаленное железо?

В одно мгновение она зажгла газ и свечи. Чтобы прочитать свой смертный приговор, необходимо ярко осветить комнату. Теперь она безумно торопится прочитать письмо, которое пять минут тому назад собиралась сжечь непрочитанным.

Она читает его стоя, и вот что оно гласит:

Десятое января! Это день, когда была ее свадьба! Значит, он пишет ей не для того, чтобы поздравить с замужеством; он не мог еще знать о нем, когда писал!

Белинда одним духом прочитала письмо, не останавливаясь до самой подписи. Письмо дочитано, а она все еще не может отвести от него глаз. На одну секунду настоящее умерло для нее; она живет только прошлым. Забыла ли она Везенштайн? Она нежно улыбается. Такая улыбка ни разу не появлялась на ее лице после того дня, который она провела в Везенштайне. «Любимая! Любимая! Любимая!» Она считает их. Он три раза назвал ее любимой. Он говорит, что это красиво выглядит на бумаге. Он прав: выглядит и правда очень красиво.

Легкий шум выводит ее из оцепенения. Это всего лишь профессор ворошит угли в камине внизу в гостиной. Сквозь тонкий пол это можно явственно расслышать. Но и если бы то была труба архангела, возвещающая о кончине мира, она не могла бы сильнее развеять грезы Белинды. В глазах у нее появляется дикое выражение, когда она вновь пробегает строчки письма. Да, это очень приятное письмо. Ни одна женщина не могла бы пожелать более искреннего и нежного признания от любимого человека. Беда только одна: письмо опоздало на три дня. Оно пришло совсем некстати теперь, когда оно вклинивается между ней и выбранным ею мужем!

– Это мой собственный выбор! – говорит она. – В этом-то и вся соль шутки! – и она разражается смехом.

Звук собственного смеха пугает ее.

«Уж не схожу ли я с ума?» – спрашивает Белинда себя.

Она бросается к окну и открывает его. Она задыхается даже в этой ледяной атмосфере. Да и как можно мерзнуть, когда в самом сердце – каленое железо?

Буря уже стихла. Все кругом покрыто снегом и озарено бледной луной. Самой луны не видно, она стоит слишком низко, чтобы оставить дорожку на серебристой воде; о ее присутствии догадываешься лишь по бледным вспышкам пены, когда волны с грохотом обрушиваются на берег. Весь день шел снег, но бешеный ветер вымел мостовую до голых камней. Белинда видит под собой холодный влажный блеск плит. Какими жесткими они выглядят! И как же это высоко! Один шаг с этого подоконника – и она навсегда избавится от боли, от которой люди в смертной агонии умоляют их избавить. Но Смерть – тихий гений с перевернутым факелом, приносящий покой измученному сердцу, – совсем не похожа на того жуткого кровавого призрака, которого она сейчас зовет. Для такого шага ее отчаяние еще не достигло предела. Белинда с дрожью отстраняется от ледяного уличного воздуха и закрывает окно. Она садится к столу, берет письмо и медленно перечитывает от первого слова до последнего. Глаза ее сухи, и слез на щеках не видно. Говорят, что гроза менее опасна, когда начинается дождь, и худшее в человеческом горе изжито, когда появляются слезы. Но горе Белинды далеко еще от этого спасительного периода. Чего бы она не дала за несколько слезинок или за обморок, который бы хоть на время избавил ее от острой внутренней боли! Но и в том, и в другом утешении ей отказано! Ах, если бы он написал свое письмо парой дней раньше! Если бы она уступила страстным мольбам Сары отложить свадьбу на месяц! Если бы, если бы! Есть сотни таких если бы, которые могли бы открыть для нее рай! Но ни одно из них не сбылось.

– Это мой собственный выбор! – горько повторяет она, снова чувствуя страшное желание громко расхохотаться над мрачной иронией этих слов. Ее собственный выбор – сидеть здесь одной, продрогшей до мозга костей, пока в сердце медленно проворачивается раскаленный клинок. И она даже не смеет стонать вслух, чтобы не быть услышанной внизу, – тогда как могло бы быть…

Но она не смеет вызывать в воображении иную картину. Она чувствует, что это прямой путь к умопомешательству. Глаза ее дико блуждают по открытому письму и, как назло, останавливаются на самых восторженных строчках: «Я обезумел от радости!», «Стоит ли удивляться после этого, что я не в состоянии писать толково?».

Пока Белинда смотрит на эти слова, написанные с такой чистой, радостной верой, но которые теперь кажутся ей горькой и жестокой насмешкой, судорожное сухое рыдание сотрясает ее всю с головы до ног. Жалость, которую она до сих пор чувствовала только к самой себе, обращается теперь и на него. «Обезумел от радости» – а до каких пор? До тех, пока случайно не возьмет в руки газету и не прочтет в ней, что десятого января Джеймс Форт, профессор этрускологии в Оксбриджском университете, сочетался браком в церкви Святого Иуды на Мейфэр с Белиндой, старшей дочерью покойного Джона Черчилля, эсквайра из Черчилль-Парка, Лоамшир. Он не поверит этому. Он подумает, что кто-нибудь в шутку напечатал это. С унизительной отчетливостью – она и не знала, что память может быть такой цепкой, – в голове всплывают все те плоские шуточки и издевки, которыми они когда-то вместе осыпали человека, ставшего теперь ее мужем. Того самого, который прямо сейчас, как она слышит, возится с углем в камине в комнате под ней. Никому, кроме нее самой, Риверс не поверит. Но в каких словах сообщит она ему это? Снова яростное рыдание потрясает ее; но Белинда подавляет его и несколько секунд сидит неподвижно, задумавшись. Затем, очевидно, ей приходит в голову какая-то мысль, потому что она встает и, взяв в руки свечу, подходит к зеркалу. С минуту она всматривается в свое изможденное отражение. Слава богу, следов от слез нет. А единственный человек, чьему осмотру ей предстоит подвергнуться, не настолько наблюдателен, чтобы уловить перемену в ее облике.

Она, по-видимому, довольна результатом, потому что идет к двери, отпирает ее и, забыв притворить, спускается по лестнице и входит в гостиную.

Мистер Форт сидит все в той же позе, в какой она его оставила, с той только разницей, что, дочитав свои письма, он снова завернулся вместе с руками в свои пледы. Только лицо его, сморщенное и еще сильнее постаревшее от холода и раздражения, остается наружи.

– Где ты была? Что ты делала все это время? – ворчливо спрашивает он.

– Я была в своей комнате.

Белинда боялась, как бы что-то необычное в ее голосе не выдало ее и не заставило Форта оглянуться. Но нет – он даже не шелохнулся, скрючившись рядом с камином.

– Надеюсь, что наверху камин хорошо горит. Если в нем такая же решетка, как и в этом, то за ним надо постоянно присматривать.

– Я… я… Кажется, он вообще потух, – отвечает Белинда неуверенно.

До этой минуты ей не приходило в голову, сколько градусов мороза добавляли физическое страдание к ее душевным мукам.

– Что?! Потух?

Форт вскакивает и яростно дергает шнур звонка. Но так как служанка, по обыкновению, не спешит явиться на зов, то между мужем и женой начинается разговор.

– Ты, верно, заклеивала окна? – интересуется профессор Если же нет, то я, право, ума не приложу, что могло побудить тебя просидеть целый час в таком холоде?

– Я… я не заклеивала их. Если хочешь, то я сделаю это сейчас.

– Ты оставила дверь открытой.

– Да, прости, я сейчас закрою.

– Что ты там делаешь? Почему не сядешь?

– Я… я ищу «Дейли ньюс».

– «Дейли ньюс»? Зачем тебе «Дейли ньюс»? Неужели ты уже забыла, что скрутила из всех газет валик, чтобы заткнуть щель под дверью, хотя толку от этого все равно никакого, – неблагодарно доканчивает он.

– Я не брала «Дейли ньюс»; я отложила ее в сторону.

Белинда не объясняет почему.

– Да зачем она тебе? – переспрашивает Форт, раздражаясь от ее возни.

Белинда стоит на коленях перед шкафом, который ее супруг намеревался отдать под хранение бекона и откуда она не в силах была изгнать банки с вареньями и пикулями. Она совсем забыла про эти банки, и сейчас их вид – как странно, что такие мелочи могут хоть что-то значить на фоне огромного горя, – становится последней каплей. Позже ей будет казаться, что ничто не подводило ее так близко к мысли о самоубийстве, как эти банки с пикулями! Зачем ей нужна «Дейли ньюс»?! Ею овладевает отчаянная решимость. Она скажет ему зачем.

– Я хочу вырезать из этой газеты объявление о нашей свадьбе, чтобы послать его…

Она умолкает. Имя застряло у нее в горле. При всем желании она не может выговорить его.

– Моей матушке? – предполагает профессор. – Я уже послал его.

Белинда разражается таким же смехом, как и наверху, когда ей показалось, что она сходит с ума.

– Нет, не твоей матушке, а… одному моему знакомому.

Она нашла газету. Мгновенно, словно напечатанное ее собственной алой кровью, ее взгляд выхватывает из длинного списка нужное объявление. Корзинка для рукоделия, в которой лежат ножницы, стоит на столе под самым локтем мужа.

Белинда спокойно берет их и – чик-чик – аккуратно вырезает заметку при свете газа. Края должны быть ровными; ничто не должно выдавать ее волнения, ничто не должно сообщить тому, кому это предназначено, что каждый взмах этих тонких острых ножниц был словно ударом в ее собственное сердце.

– Не понимаю, к чему тебе понадобилось непременно сегодня вечером заниматься этим! – сердито замечает ее супруг, срывая злость из-за нерасторопности Марии на первой попавшейся под руку жертве – как делали до него и многие другие люди, куда более достойные, чем он. – Сельская почта уже ушла. По всей вероятности, все пути завалены снегом…

– Я знаю, знаю! – резко перебивает она. – Но мне хочется сделать это сегодня, потому что завтра я… я могу просто забыть.

Белинда ускользает в свою комнату незаметно, воспользовавшись появлением Марии, которая с большой неохотой оказывает им требуемые от нее услуги, так как не рассчитывает на чаевые: профессор тотчас же по приезде искоренил в ней всякую надежду на этот счет. Итак, Белинда опять очутилась наедине с собой, но она знает, сколько продлится ее одиночество, так как вскоре должна прийти Мария, чтобы затопить погасший камин. Надо торопиться. Открыв несессер, Белинда вынимает из него лист почтовой бумаги и конверт; надписывает на конверте адрес, а на листке крупным, старательным, разборчивым почерком пишет: «От Белинды Форт». Все это заняло не более минуты: тяжелых шагов Марии еще не слышно; к счастью, та будет медлить настолько, насколько сможет. Белинда бережно промакивает написанное, на мгновение замирает, без слез созерцая дело своих рук, а затем подносит бумагу к сухим губам и запечатлевает торжественный прощальный поцелуй на своем имени – на «Белинде», тщательно избегая слова «Форт». Она ни на миг не сомневается, что Риверс догадается об этом; а кто может лишить их прощального поцелуя? Затем, не медля более, она старательно складывает бумагу, вкладывает в нее объявление, упаковывает то и другое в конверт и запечатывает. Слава богу, сделано! И теперь ей нестерпимо хочется, чтобы письмо немедля отправилось в путь. Оно, конечно, не покинет Фолкстон этой ночью, но, по крайней мере, она сделает все, что от нее зависит. Мысль о том, что письмо пролежит здесь до утра и завтра она снова его увидит – Боже правый! каким же будет это пробуждение! – выше ее сил. Но кому доверить его? Марии? Эта строптивая особа ни за что не согласится выйти на улицу в такую погоду, и никто бы не посмел ее в этом упрекнуть. Мальчишке-чистильщику? Тот наверняка сунет его в карман и тут же о нем забудет. Почему бы не отнести его самой? Почтовый ящик всего в двадцати шагах от их двери. Не успела эта мысль мелькнуть у нее в голове, как она уже начала действовать.

В мгновение ока она достала из шкафа шляпу и меховую накидку, застегнула их так быстро, как только позволяли дрожащие пальцы, и скользнула вниз по лестнице. Она на цыпочках прокралась мимо двери гостиной – лишняя предосторожность, так как профессор, хоть и не совсем глух, давно утратил ту остроту слуха, которая после сорока сохраняется лишь у немногих. К счастью, она не встретила, как того опасалась, Марию с ящиком угля. Входная дверь не была заперта и открылась легко – даже слишком легко: едва она отодвинула засов, как неведомая сила, точно натиск десяти тысяч титанов, рванула дверь настежь. Лишь после неоднократных усилий, собрав всю свою силу, она сумела наконец затворить ее за собой. Дверь захлопывается с таким грохотом, от которого – она знала по прежнему опыту – содрогается весь дом.

И снова Белинда громко смеется. Луны опять как не бывало; тучи снова заволокли небо и море. Бешеный шторм возобновился с прежней силой. Кажется, ныне весь мир подчинился ему и его грозной сестре – метели. Воздух до того наполнен белой снежной пылью, тонкой и плотной, как мука, – что тяжело дышать. Белинда с трудом переводит дух. Она приостанавливается, чтобы не потерять равновесие и не быть унесенной ветром. Затем снова смело движется вперед одиноким борцом с разбушевавшейся стихией. Время от времени она поворачивается спиной к снежному вихрю, чтобы перевести дух, но ни на минуту не жалеет о том, что вышла на улицу. Белинда не чувствует ни страха, ни вражды к разъяренной стихии. В душе у нее свирепствует такая же буря. Ей даже приятно бороться с нею. Это как будто облегчает бремя, которое давит ей грудь, отгоняет безумие, которое казалось так близко. И все же эти двадцать ярдов стоят сейчас двадцати миль.

Наконец она добирается до почтового ящика – сквозь просвет в метели Белинда увидела его красный бок. Она нашла отверстие и опустила в него конверт, старательно припрятанный под накидкой, чтобы сохранить его в целости и сохранности. Все! Письмо ушло! И его не вернуть, так же как не вернуть прогулки в Везенштайне или друга, на гроб которого мы бросили горсть земли. Но Белинде некогда об этом думать. Новый, еще более яростный порыв ветра заставляет ее ухватиться за почтовый столб. Стоит ей разжать руки, как снежный вихрь подхватывает ее и с неистовой силой швыряет вдоль набережной.

На одно жуткое мгновение ей кажется, что ветер сбросит ее с обрыва прямо в ревущую бездну волн – она слышит в темноте, как они с яростью терзают тесаные камни причала. В этот миг она убеждается, что жизнь, которая представлялась ей постылой, все еще для нее дорога.

С огромным усилием ее ноги вновь обретают опору. Ослепленная снегом, оглушенная ветром, сквозь метель и вьюгу она с трудом добирается до дома и наконец попадает под его надежный кров.

Мария сначала не узнает ее – до того Белинда залеплена снегом, – но та не обращает внимания на ее удивленные восклицания. Быть может, она настолько оглушена бурей, что даже и не слышит их.

В полубессознательном состоянии поднимается она по лестнице в спальню. Газ все так же ярко горит в ней, как и в тот момент, как она уходила из нее. Мария наконец растопила камин; в спальне новобрачной полно света. Достаточно света и для того, чтобы увидеть пресс-папье, которым она только что промокнула три слова своего извещения.

Она снимает листок промокательной бумаги и подносит его к зеркалу. Как отчетливо проступили эти три слова: ни одной буквы, ни единого штриха не пропущено!

«От Белинды Форт». Она шепчет это снова и снова, едва слышно. «От Белинды Форт! От Белинды Форт!»

Ее приводит в чувство голос, доносящийся снизу:

– Белинда!

Это муж зовет ее. Пусть зовет!

Голос звучит громче и настойчивее:

– Белинда! Белинда!

Но ведь это голос человека, который всю жизнь будет звать ее «Белинда!». И разве не сама она дала ему право звать ее Белиндой, приказывать Белинде, отчитывать Белинду и – хуже всего – ласкать Белинду? К чему теперь этот бессмысленный, бесполезный бунт? Она поспешно стряхивает снежную пыль с накидки, стаскивает промокшие башмаки, приводит в порядок влажные волосы и спускается в гостиную. Внешне спокойная – ведь никто не заметит бешеный вихрь в ее голове и лихорадочный блеск глаз.

Она обнаруживает своего супруга в той же позе. Кажется, ей было бы легче выносить его и все происходящее, если бы он хоть сколько-нибудь переменил положение. Но нет! Он все так же сидит у камина, ссутулившись и что-то бормоча под нос.

– Я много раз тебя звал, – говорит он с вполне понятным раздражением, – неужели ты не слышала?

Белинда не отвечает, потому что все еще не может справиться с собой.

– Где ты была? Что ты делала?

– Я уходила из дому.

– Из дому? Ты, должно быть, с ума сошла?

– Я сама иногда так думаю, – отчетливо отвечает она, глядя мужу прямо в лицо.

– А можно спросить, – продолжает он с сарказмом, – что побудило тебя выбрать такую прекрасную погоду для прогулки?

– Я ходила отправить письмо.

– Пфф!

Она села на прежнее место, напротив него. Хлесткий норд-ост высек густой, царственный румянец на ее обычно слишком бледных щеках.

– О вкусах не спорят, – медленно произносит она, – мои вкусы не раз подвергались осуждению; но ты, по крайней мере, не имеешь права жаловаться на них. Хочешь, я тебе почитаю?

И говоря это, она берет книгу и без дальнейших церемоний начинает читать.

Переход от ледяного уличного воздуха к относительному теплу комнаты производит странное ощущение. Голова кружится, но Белинда не обращает на это внимания и читает. Буквы прыгают у нее перед глазами, но она все читает и читает. Смысл прочитанного совершенно ускользает от нее, но она читает дальше.

– «Если бы можно было доказать, что какой-нибудь из сложных организмов не прошел через ряд многочисленных и постепенных изменений (через сколько лет могу я надеяться умереть?), то моя теория оказалась бы вполне несостоятельной. Но я не знаю такого случая. Нет сомнения, что существуют организмы (может ли человек страдать больше, чем я?), промежуточные ступени которых нам неизвестны…»

Ах, как несносно прыгают буквы и кружится голова! Но сейчас все снова выровняется и затихнет. Она читает дальше.

– Пожалуйста, повтори последнюю фразу. Я не могу уследить за твоей мыслью; ты читаешь какую-то бессмыслицу!

Но вместо того чтобы исполнить требование профессора, Белинда роняет книгу из рук и сама вслед за ней валится на пол. Ее желание исполнилось: она лишилась чувств.

Зима во всей ее грозной силе и ярости отошла в прошлое. Сидя у раскрытых окон или в садах, где уже распустились весенние цветы, люди неспешно толкуют о той великой снежной буре. Каждый спешит поделиться, сколько лишений и тягостей им довелось пережить. Рассказы об ужасной ночи, проведенной в занесенных снегом поездах, служат предметом оживленной беседы на многих светских обедах: каждый из собеседников старается доказать, что он натерпелся больше, чем его сосед, и в результате оба успевают подружиться прежде, чем закончат есть суп. Между тем от жестоких и тяжких опустошений, произведенных непогодой, в настоящее время почти не осталось явных следов, за исключением побитых морозом лавровых кустов да уменьшившегося числа дроздов. Но сколько нежных музыкальных голосов загублено навеки! Но над обломками разбитых судов море катит свои волны, а в бездонном море материнских сердец погребены потопленные им моряки. Не существует ли аналогии между физическим и духовным миром? Колышется ли море забвения над душой, ушедшей на дно в ту страшную ночь? Неужели ни один обломок не всплывет на поверхность, чтобы указать место гибели славного корабля?

У людей, не бывавших в Оксбридже, сложилось мнение, что жители этого университетского городка обитают в серых древних домах, тронутых патиной времени, где под массивными сводами все еще витает дух древней учености. На деле же жизнь их протекает по большей части в щегольских новеньких виллах и виллочках, при каждой из которых есть пол-акра земли с площадкой для тенниса и клумбами махровых маргариток. Все здесь настолько новое, что едва ли кто успел тут умереть, хотя родились многие. Множество этих построек образует нелепое, но вполне процветающее предместье, которому мог бы позавидовать любой современный промышленный город.

Середина мая, послеполуденный час – то время, когда о ленче уже давно забыли, а до чая еще далеко. По сверкающей реке на протяжении целой мили мелькают восьмивесельные, четырехвесельные и более мелкие лодки. Толпы счастливых юношей бегут по берегу вслед за гребцами, поощряя их осипшими голосами. Но шум, производимый ими, как ни сильны их молодые легкие, даже слабыми отголосками не достигает тихой гостиной, где у открытого окна сидит леди, подперев голову лилейной рукой и глядя на клумбы и осыпанные цветом деревья своего небольшого садика.

Хотя на дворе очень тепло, в камине горит огонь, и от его докучливого жара Белинда старается защититься, обмахиваясь веером. Слишком жарко даже для Слатти, которая, прерывисто дыша, распластала свое жирное тело в прохладном углу. На ее стати уже начал сказываться академический образ жизни и полное отсутствие иссушающего чувства зависти или изнуряющей ревности (ведь она – единственная собака в доме, и ей больше не приходится страдать от выходок Панча). По своей тучности и обделенности умом она теперь может соперничать с любым членом совета колледжа Святой Бригитты.

В последний раз, когда мы видели Белинду, она лежала на полу без сознания. Теперь она спокойно и величаво сидит у окна. Отражает ли это внешнее спокойствие также и внутреннее успокоение души? Кто знает? Она пережила уже тот возраст, когда искаженное лицо, дрожащие губы и громкие рыдания выражают горе, а розовые щеки и громкий смех – радость. Она не выглядит особенно счастливой, но кто из нас сияет, будучи наедине с самим собой, когда присутствие посторонних лиц не вызывает из недр души дремлющее в ней веселье? И все же в настоящую минуту Белинда, очевидно, думает о чем-то приятном. Перед ней расстилаются безмятежные летние картины: крошечная, небесно-голубая лужайка незабудок под окном, ласточка, выглядывающая из гнезда под карнизом. От какой-то новой мысли или ощущения едва уловимая, но отчетливая улыбка смягчает печальные уста Белинды. Однако стоит за ее спиной скрипнуть двери, как в то же мгновение улыбка умирает.

– Ты, я вижу, сидишь без дела, – говорит муж, входя в комнату шаркающей походкой, что ясно указывало на то, что он в ковровых туфлях (Белинда так и не смогла отучить его от них).

– Если я сижу без дела, то это впервые за сегодняшний день, – холодно отвечает она.

– Ну раз ты не занята, – продолжает он, не обращая внимания на ее ледяной тон, так как, очевидно, привык к нему, – то я без лишних церемоний вновь прибегну к твоей помощи.

– Что тебе нужно? – спрашивает она, поднимая на мужа взор. Очень приятно, когда на вас глядит хорошенькая женщина, но, когда взгляд ее красивых глаз холоден и враждебен, это может испортить все удовольствие. – Что тебе нужно? Мы ведь не собираемся сегодня больше заниматься Менандром?[106] Все письма я написала – они лежат на твоем рабочем столе, и я в точности следовала всем твоим указаниям.

– Вот именно об этом-то я и пришел с тобой поговорить, – возражает профессор, глядя на бумагу, которую держит в руке. – Ты не совсем точно передала тот тонкий оттенок смысла, который я вкладывал в письмо герру Швейцеру из Геттингена по поводу новых фрагментов из Эмпедокла[107]. Боюсь, мне придется попросить тебя переписать его.

– А мне, боюсь, придется попросить тебя меня извинить, – отвечает она спокойно, но резко. – Свою норму кирпичей[108] на сегодня я уже выполнила.

Наступает минутное молчание, в продолжение которого Белинда намеренно отворачивает лицо к изумрудному газону. Но профессор не сдается.

– Если бы я отрывал тебя от другого занятия, то, быть может, и поцеремонился, – настаивает он с досадной неделикатностью, – но так как ты все равно ничем не занята…

– Я ничем не занята только в данный момент, – отвечает Белинда с подчеркнутым терпением, которое даже самому поверхностному наблюдателю выдало бы крайнюю степень ее раздражения, – но через пять минут я отправляюсь на вокзал встречать Сару: она должна приехать в четыре тридцать пять. Полагаю, ты не позволишь мне взять извозчика? – замечает она с саркастической улыбкой. – А сегодня слишком жарко, чтобы бежать сломя голову.

При упоминании мисс Черчилль явная досада выражается на увядшем лице мистера Форта, прибавляя ему еще несколько морщин.

– Не понимаю, зачем тебе встречать свою сестру, – упрямо говорит он, – она, слава богу, взрослая и может сама позаботиться о себе.

Белинда пожимает плечами.

– Это дело привычки, – говорит она сердитым тоном. – Если ты родился в такой среде, которая приучила тебя толкаться и пробивать себе дорогу в толпе, то, конечно, это не может затруднить тебя, но Сара к этому не привыкла; а так как ты решительно отказал в своем гостеприимстве ее горничной, то она приедет одна.

Сказав эти любезные слова, она умолкла, и после краткого молчания профессор ворчливо произнес:

– Если ты считаешь это нужным, то я готов послать служанку встретить твою сестру, но покорнейше прошу тебя отказаться от мысли идти самой на вокзал. Таким образом тебе ничто не помешает оказать мне ту услугу, на которой я настаиваю.

– Значит, ты все-таки требуешь свой фунт мяса![109] – кричит Белинда, вскакивая с места; она вся дрожит, а глаза ее сверкают от гнева и досады. – Что ж, ты удачливее своего прототипа! Ты получишь фунт моего живого мяса!

Немецкий ученый никогда не смог бы догадаться, какими яростными, бешеными пальцами начертаны были те вежливые и ясные, наполненные блестящей эрудицией строки о новых фрагментах из Эмпедокла, которые он вскоре получил.

Прошло немало времени, прежде чем профессор смог удовлетворить свое придирчивое ухо и дотошный ум, найдя именно те единственно уместные обороты, которые следует использовать. Много листов бумаги было в сердцах изорвано Белиндой; много раз приходилось ей начинать все сначала, прежде чем ее «наставник, философ и друг» наконец облекся с ее помощью в парадный костюм, чтобы идти на профессорское собрание. Только тогда, когда стук выходной двери возвестил ей об уходе мужа, она вздохнула с облегчением.

Белинда снова усаживается в большое кожаное кресло, в котором сидела за письменным столом, и, закинув за голову утомленные руки, мрачно глядит на мух, ползающих по потолку.

– «Доброхотно дающего любит Бог!» – громко произносит она. – Он не похож на Бога (для женщины человек, которого она любит, и тот, которого она ненавидит, в равной мере лишены имени и зовутся просто «он»). Раз он получает свой фунт мяса и свою норму кирпичей, какое ему дело до остального?

И с этими словами горькие слезы наворачиваются у нее на глазах; но Белинда решительно отирает их. Она не хочет, чтобы Сара заметила, что она плакала.

– Не хочу, чтобы меня жалели! – говорит Белинда, вставая и оправляя одежду. – Она не должна жалеть меня! Пусть никто меня не жалеет!

Белинда идет в свою комнату, сменяет платье на более нарядное, старательно укладывает волосы и старается перед зеркалом придать лицу счастливое выражение. Но прежде чем она успевает добиться этого, с улицы раздается стук колес: ручная тележка, скрипя под весом гигантского сундука, медленно подкатывает к воротам. Сара приехала, а она не встречает ее! Эта мысль придает Белинде крылья; и румянец, и улыбка, которых она безуспешно добивалась перед зеркалом, оживляют ее лицо. Всего пять минут назад она не верила, чтобы что-нибудь могло возбудить в ней то радостное волнение, какое она испытывает теперь, заслышав знакомый веселый смех, завидев хорошенькое личико, напоминающее дрезденскую фарфоровую куколку, и эти ножки, обутые в чудовищно-нелепые башмаки. Когда они жили вместе, они почти никогда не целовались, или очень редко. Теперь же не могут оторваться друг от друга. Но одну ли только Сару целует Белинда? Не целует ли она также в ней свою погибшую молодость, свою дорогую любовь, свой милый Везенштайн?

Души обеих сестер – печальной старшей и сияющей младшей – захлестывает воспоминание об их тяжелом расставании в то ужасное январское утро. Некоторое время они обе не в силах произнести ни единого слова, даже если бы им посулили за это по тысяче фунтов. Их выводят из забытья звуки колокольчика и ощущенье чего-то круглого, плотного, крепко прижимающегося к их ногам. Это Панч! Он позабыл уже про неприятную цепь, на которой просидел всю дорогу от самого Лондона, и теперь в восторге от того, что его снова выпустили на свободу и он встретился со старыми знакомыми. Он радостно приветствует Слатти, но та лишь уворачивается, ворча и огрызаясь, наотрез отказываясь признавать его.

– Как? Это Панч! – восклицает Белинда, со смущенным смехом становясь на колени. Она берет на руки взволнованную собачку и ласково смотрит в ее черную мордочку. – Ты здесь, Панч? Скажи, пожалуйста, кто пригласил тебя приехать?

– Никто, – отвечает Сара смиренно, – но ему так хотелось повидаться с тобой и Слатти, что я не решилась отказать ему в этом; ты ведь не против? – вопрошает она с прежним лукавым блеском в глазах.

– Я – против? – повторяет Белинда с упреком, напирая на слово «я» и слегка прикладываясь губами к курчавой головке. – Панч, неужели ты думаешь, что я могу быть недовольна твоим приездом?

– Значит, он будет недоволен? – спрашивает Сара тихо.

– Он не любит собак, – отвечает Белинда, и лицо ее снова омрачается, словно кто потушил свет в ее глазах. – Он с трудом терпит и мою собачку.

– Вот как! – Сара состраивает гримасу и тихо присвистывает. – Может быть, и мое присутствие будет с трудом терпимо?

От необходимости отвечать (а ответ был бы либо грубостью, либо ложью) Белинду спасло то, что они вошли в дом и внимание Сары отвлеклось на другие предметы. Собачки бегут впереди, причем Слатти, хозяйка дома, ворчит довольно негостеприимно в ответ на любезные заигрывания Панча. Вся компания входит в гостиную.

– Неплохая комната! – покровительственно говорит Сара, оглядываясь. – Гораздо лучше, чем я ожидала; только мебель надо передвинуть.

– Мистер Форт против перестановок.

Сестра хохочет.

– «Мистер Форт»! Неужели спустя полгода после замужества ты все еще зовешь его «мистером Фортом»!

– Как же еще звать его? – замечает Белинда с натянутым и смущенным видом. – Его еще не произвели в пэры, он еще не «лорд Форт»!

– Я буду звать его Джеймсом! – твердо заявляет Сара. – Уверена, он будет не против!

Жена мистера Форта криво улыбается.

– Во всяком случае, это будет иметь для него прелесть новизны.

Такая горечь прозвучала в ее притворно-шутливом тоне, что Сара вдруг прекратила свой критический осмотр стульев в раннеанглийском стиле и гравюр Альбрехта Дюрера, столь обожаемых в оксбриджских гостиных. Вперив пристальный взор в старшую сестру и крепко схватив ее за запястья, она произносит:

– Мы теперь одни; скажи мне, как устроилась твоя жизнь? Ты довольна своим положением?

– Я должна показать тебе весь дом, – отвечает Белинда, как бы не расслышав вопроса сестры. – Ты должна увидеть мою комнату. И свою комнату тоже… Ее окна выходят на теннисный корт. Ты привезла ракетку и туфли? Мы обязательно должны поиграть в теннис!

Сара не настаивает на ответе на свой вопрос, но, идя за сестрой по лестнице, несколько раз качает головой.

– Вот моя комната, – говорит Белинда, открывая дверь. – А вот эта – его (в ее голосе при этом слышится легкое колебание, показывающее, что только боязнь насмешек сестры мешает ей называть своего мужа тем официальным титулом, к какому она привыкла). А вот эта (не открывая третьей двери, а только указывая на нее) комната старой миссис Форт.

– О, пожалуйста, представь меня ей! – с воодушевлением восклицает Сара. – Я всю жизнь мечтала увидеть его мать! Не обижайся, но в самой мысли о том, что у него есть мать, есть что-то ужасно комичное.

– Это бесполезно, – отвечает Белинда, не выказывая желания исполнить требуемое. – Она, по всей вероятности, примет тебя за своего сына.

– Ну, мы и правда похожи! – восклицает с восхищением Сара. – Неужели она так плоха? – спрашивает она, так высоко вскидывая брови, что они почти скрылись под волосами.

Белинда кивает в ответ.

– И постоянно задает разные вопросы?

– Постоянно.

– И ты постоянно на них отвечаешь?

– Конечно, отвечаю. Не все ли равно, разговаривать с ней или с кем другим.

В голосе Белинды слышится такая усталость и отвращение, что глаза сестры снова вопросительно устремляются на нее. Но на этот раз Белинда не дает ей опомниться и тянет ее дальше.

– А вот это твоя комната, – говорит она. Улыбка, похожая на ту, которой она встретила сестру, смягчила привычную теперь угрюмость ее лица. – Не правда ли, хорошо пахнет?

– Ты что, перенесла сюда все цветы из дома? – удивилась Сара, вдыхая аромат нарциссов. – Внизу я не видела ни одного букета.

– Мистер Форт не любит запах цветов, – возражает Белинда.

Она произнесла это покорным, спокойным тоном, не как жалобу, а как сухой факт.

– Да он вообще, я смотрю, мало что любит, – замечает Сара сухо.

Белинда оставляет это замечание без ответа.

Наскоро пообедав в доме Фортов, сестры стоят у закрытого окна гостиной, прижавшись разгоряченными щеками к деревянной раме. В саду последний черный дрозд выводит свою вечернюю молитву, а гибкие гроздья бобовника желтеют на фоне еще более желтого заката.

– Неужели он никогда не отворяет окон? – спрашивает Сара, с жадностью высовываясь навстречу прохладной зелени клематиса и жасмина, густо оплетавших стену дома.

– Никогда!

– Если так, то я буду падать в обморок прямо за обеденным столом каждый божий день, пока он не начнет это делать.

– Тебе придется в таком случае падать в обморок до скончания века, – возражает Белинда с каменным спокойствием.

– Если не считать этой атмосферы как в кастрюле с рагу, – продолжает Сара, глубоко и шумно вдыхая свежий воздух, – то все прошло не так уж плохо, как я ожидала. Сначала нам всем было как будто неловко – Панч, дорогой, пожалуй, тебе и в самом деле лучше было бы остаться дома, – но затем все наладилось благодаря моему хитроумию и такту.

– Однако ты ни разу не назвала его Джеймсом, – замечает Белинда с коротким саркастичным смешком.

– Ну… нет, – коротко согласилась Сара, впервые в жизни не пытаясь отделаться шуткой. – А скоро мы отправимся? – весело прибавляет она. – Ведь колледж Святой Урсулы – самый большой в Оксбридже, не правда ли? Весь Оксбридж соберется встречать герцога? Впрочем, полагаю, вы здесь все выше того, чтобы придавать значение визитам особ королевской крови! Вы цените, конечно, только умственное превосходство, – напыщенно произносит она.

– Не знаю, – с сомнением отвечает Белинда.

– Признаю, я обычная женщина, – доверительно продолжает Сара, – и ты, кстати, когда-то была такой же. Я обожаю королевских особ; меня интересуют всякие мелочи, даже пустячные, касающиеся великих мира сего. Мне было бы крайне интересно узнать, сколько пар чулок у королевы и кладет ли она в чай сахар?

Белинда смеется.

– Там правда соберется весь ученый свет? – не унимается Сара. – И ты познакомишь меня со всеми, не правда ли? Что они обо мне подумают? Будут ли ждать от меня остроумия? Понравлюсь я им, как ты думаешь?

– Гм! – с сомнением произносит Белинда, окидывая ласковым взором привлекательный, но отнюдь не академический облик сестры. – Что-то я сомневаюсь!

– В конце концов, они такие же люди, как и все, – философствует Сара, – и если пробить толстую кору их учености…

– Быть может, их кора и не так толста, – иронично замечает Белинда.

– …То под ней окажется сердце… чувствительное к моим стрелам, а?

– Может быть! – отвечает Белинда без особой уверенности.

– Я займусь исключительно студентами первого курса, – задумчиво произносит Сара. – Ты знакома с кем-то из них? Они бывают у тебя?

Белинда равнодушно пожимает плечами и говорит:

– Бедные мальчики! Они приходят с визитами, но так боятся меня, что не могут вымолвить ни слова. Я ничуть не утратила способности внушать ужас, – добавила она с горькой улыбкой. – Это единственный мой дар, который сохранился в полной мере.

– Мы все это исправим, – хвалится Сара, – времена страха окончены, и начинается эпоха любви!

Белинда вышла на середину комнаты и поправила один из газовых рожков в люстре. Поза ее с запрокинутой головой и поднятой обнаженной рукой подчеркивает стройность ее красивой фигуры.

– И неужели никто здесь не восхищается тобой? – спрашивает Сара с дружеским недоверием в голосе.

Белинда качает головой.

– Если кто и восхищается, то искусно это скрывает. Постой! – прибавляет она с жестом, призывающим внимание. – Я вспомнила, что какой-то молодой человек, большой поклонник эстетики, сказал как-то про меня, что я «величественна и спокойна». Но это единственный комплимент, который я услышала за полгода, да и тот, пожалуй, несколько двусмысленного характера.

– «Величественна и спокойна»! – повторяет Сара, весело хихикая. – Ну уж про меня они такого точно не скажут!

Она все еще хихикает, как вдруг дверь открывается и входит ее зять. Смех готов замереть на ее губах, но она храбрится и, смело направляясь к Форту, говорит ему:

– Представьте, как Белинда наговаривает на ваш город: она утверждает, что никто здесь ею не восхищается и что я тоже никому не понравлюсь. Неужели это правда? Неужели это возможно?

Конечно, нет ничего предосудительного в том, чтобы быть на дружеской ноге со своим зятем, но в сложившейся ситуации со стороны мисс Черчилль было бы, пожалуй, благоразумнее не обращаться с профессором со столь развязной игривостью, которая могла бы напомнить ему о былом фиаско. Как бы то ни было, ее попытка завести шутливую беседу оказалась безуспешной.

– Боюсь, я должен попросить вас извинить меня, – кисло отвечает Форт, поворачиваясь к ней спиной. – Обратитесь к более компетентному лицу за разрешением этого вопроса. Белинда, помоги мне, пожалуйста, надеть мантию.

Его тон до того угрюм, что даже Сара отступает, чувствуя себя приструненной и мигом растеряв все свое кокетство. Белинда поднимается с места с нарочитой медлительностью; в ее глазах пылает огонь, а нижняя губа недовольно поджата. Пока она неохотно подает мужу мантию, обе фигуры их отражаются в большом зеркале.

Белинда в бальном платье. В честь приезда герцога и впервые со дня свадьбы Оксбридж увидит ее плечи и шею. Свет газового рожка отбрасывает блики на ее атласную, цвета сливок кожу. Голову ее коронует венок из первоцветов, а гнев, позаимствовав у любви ее красный стяг, окрасил ее щеки. Она кажется олицетворением молодости и силы, и на ее фоне иссохшая фигура профессора кажется особенно тщедушной и нелепой.

Миссис Форт глядит на себя и на мужа в зеркало и, слыша сдавленный смешок за спиной, произносит отчетливым голосом:

– Над чем ты смеешься, Сара? Ты, верно, любуешься нами? Не правда ли, мы славная пара?

Она намеренно так подчеркивает местоимение «мы». Действительно, редко когда судьба сводит вместе таких неподходящих друг другу людей. Профессор торопливо отходит от зеркала, но Белинда с удовольствием успела заметить, что шпилька ее попала в цель. Сара упорно молчит. Экипаж еще не приехал – по всей вероятности, все извозчики заняты, развозя гостей на предстоящее празднество. Наконец, и как раз в ту минуту, как Сара стала уже поглядывать на свои башмаки на высоких французских каблуках, размышляя, сможет ли она дойти в них до колледжа Святой Урсулы пешком, – экипаж подают, и они все усаживаются в него. Быть может, Белинда раскаивается в своей выходке и потому не противится тому, чтобы окно в карете с ее стороны было поднято, и даже не прибегает к вееру, чтобы спастись от духоты.

Вследствие того, что извозчик запоздал, они приезжают не только не первыми, вопреки обыкновению профессора, но обнаруживают весь большой квадратный двор колледжа Святой Урсулы заставленным экипажами всех родов и размеров. Вокруг – целая толпа мужчин в академических шапочках и женщин в мантиях с капюшонами. Они поднимаются по отлогим каменным ступеням лестницы, края которой устланы полевыми цветами. Они проходят мимо стройных колонн, поддерживающих сводчатый потолок с великолепным каменным узором, и вступают в просторную залу, где некогда Елизавета Тюдор[110] смотрела аллегорические представления и где теперь один из сыновей[111] нынешней королевы с вежливым терпением внимает более «современному» зрелищу, – ведь общеизвестно, что девятнадцатый век, обогащенный трофеями своих восемнадцати предшественников, может предложить гораздо более изысканные зрелища, чем те варварские маскарады и устарелые аллегории. В настоящую минуту публику пытаются увлечь повествованием, ведущимся необыкновенно взволнованным молодым человеком, который время от времени берет несколько чувствительных аккордов на фортепиано, стоящем под балдахином – там, где обычно возвышается кафедра для выступлений членов совета. Чудовищно занудный рассказ повествует о стрелочнике, который в разгар работы видит своего сына-малютку прогуливающимся по рельсам как раз в ту минуту, как должен подойти курьерский поезд. Душевные терзания стрелочника, мятущегося между отцовской любовью и служебными обязанностями, длятся так безбожно долго, что публика не в силах более выносить напряженного внимания, которого от нее требуют, и начинает спасаться тихими – или не очень – светскими беседами.

Лишь принц безупречно тактичен и внимателен; он даже не позволяет себе любезничать с хозяйкой праздника, восседающей в кресле рядом с ним в первом ряду, которая то и дело поглядывает на своего соседа, расплываясь в сияющей верноподданнической улыбке.

Как ни многочисленно собрание, а зала так велика, что в ней не тесно. Женщины демонстрируют свои лучшие наряды, и каждая наслаждается мыслью, что все остальные уже успели или вот-вот успеют оценить ее туалет. Впрочем, справедливости ради, вряд ли подобные мысли – единственные, что занимают умы оксбриджских дам. Благодаря высокому потолку, облицованному панелями из резного дуба, куда поднимается весь теплый воздух, внизу довольно прохладно и свежо. За единственным исключением в лице рассказчика, повествующего о мытарствах стрелочника, едва ли кто-то из гостей выглядит более разгоряченным, чем внушительный ряд взирающих со стен судей, епископов, философов и премьер-министров – знаменитых выпускников колледжа Святой Урсулы, ныне покойных.

– Ты должна познакомить меня со всеми! Расскажи, кто они и чем прославились, чтобы я могла каждому сказать что-то приятное, – просит Сара, весело оглядывая непривычную для нее толпу магистров в черных мантиях с академическими шапочками под мышкой, прокторов[112] в бархатных нарукавниках и прочих почтенных мужей.

– Ах, ради бога, не задавайся такой целью, ты непременно осрамишься! – урезонивает ее Белинда.

Сара только пожимает белыми плечиками. Она так жаждет новых знакомств, что Белинда, терпеливо указав, а при первой возможности и представив ей с полдюжины местных и одну или две европейских знаменитости, украшающих собою собрание, в конце концов просит пощады.

– Ты ненасытна! – говорит она. – Ты так же несносна, как и мисс Уотсон!

– Чур меня! – вскрикивает Сара с дрожью, наполовину искренней. – Не упоминай это проклятое имя; я готова поклясться, что мне уже слышится ее голос!

Публика в зале прибывает. Около входа, правда, можно все еще двигаться довольно свободно, но кто же захочет оставаться у двери и не пожелает протолкнуться вперед, чтобы поглядеть поближе на настоящего живого английского герцога королевской крови, а не на какую-нибудь сомнительную немецкую «светлость».

– А еще говорят, что мы недостаточно верноподданны! – замечает Белинда с иронией, пробираясь вместе с сестрой вперед. Им приходится самим прокладывать себе путь, ибо их спутник, профессор, немедленно по прибытии покинул своих дам, чтобы присоединиться к компании, более подходящей ему по возрасту и вкусам, чем эти две красивые женщины, отданные насмешливой судьбой под его юрисдикцию. Сестры медленно, шаг за шагом подвигаются вперед, и тут до их слуха с мучительной отчетливостью доносится голос, который, казалось, уже слышался Саре:

– Извините, пожалуйста, но в такой тесноте никак не избежишь толкотни. Пожалуйста, посторонитесь! Мне необходимо пройти вперед, так как я лично знакома с герцогом – ну, или почти знакома, что, в сущности, одно и то же.

Зычный голос все ближе и ближе. Теперь он уже гремит за их спиной.

Белинда в ужасе побледнела. Даже здесь, в эту душную майскую ночь, среди этой нарядной, праздничной толпы, – с какой силой этот ненавистный голос воскрешает в памяти то несчастное туманное рождественское утро! Утро, когда в своем безумии она позволила нескольким бессмысленным словам, произнесенным этим противным, грубым голосом, решить ее судьбу.

– Поговори с ней сама! – шепчет Белинда сестре сдавленным голосом. – Я не могу.

– Наклони голову скорее! – отзывается та, поспешно следуя собственному совету и уткнув носик в букет ландышей, приколотый к ее груди. – Может, она нас не заметит!

Но когда это мисс Уотсон не замечала хоть кого-нибудь? Последний мощный гребок ее сильной руки – и она поравнялась с ними.

– Белинда! Сара! – громко кричит она, видя, что одного ее присутствия, хотя она особа и заметная, недостаточно, чтобы привлечь их внимание. – Разве вы меня не узнаете? Эмили Уотсон! Помните Дрезден?.. Что? Уже давно началось? Я много интересного пропустила? Никак не могла приехать раньше. Я ведь приняла решение, можно сказать, внезапно. Услышала, что Сэмпсоны едут сюда, чтобы повидаться с сыном; он учится в Кингс-колледже[113]; мне и пришло в голову тоже приехать. Свалилась им как снег на голову – встретила их прямо на вокзале. «Почему бы нам не посмотреть Оксбридж всем вместе? – сказала я им. – Расходы пополам, а удовольствия вдвое больше!»

Она умолкает, совсем запыхавшись, и поспешно глядит в том направлении, где сидит герцог, спокойный и вежливый, со своей свитой, разместившейся вокруг него в креслах.

– Я так боялась, чтобы герцог не уехал, – продолжает она скороговоркой. – Высочайшие особы, знаете, часто очень рано уезжают… Вы были ему представлены? Вы знакомы с ним? Достаточно близко, чтобы представить меня? Нет? Ну так я сама должна напомнить ему о себе; я не сомневаюсь, что он сразу же узнает меня. У высочайших особ всегда такая хорошая память. Где бы мне только подцепить его шталмейстера[114]; я его отлично знаю – однажды мы вместе плыли на одном пароходе из Нью-Хейвена в Дьепп.

Последние слова она бросает на ходу, так как опять с непреодолимой энергией начала протискиваться в толпу.

Сестры, словно заколдованные, следят за ее усилиями. Людские волны расступаются перед ней. Толпа остается позади. Она добралась до середины залы, где сидел герцог.

К этому времени драма со стрелочником как раз подошла к концу. Его невинный младенец найден целым и невредимым на рельсах, с улыбкой на розовых устах: курьерский поезд, вопреки обыкновению, пролетел над малюткой, не оставив на нем ни царапины. Многие вздыхают с облегчением; но вот из-за спасения ли ребенка или своего собственного – кто рассудит?

– Она заставила его пожать ей руку! – говорит Сара возмущенным тоном, приподнимаясь на цыпочки и вытянув шею.

Увы, это было правдой. Наперекор этикету и вопреки испуганному взгляду хозяйки, мисс Уотсон с жаром пожимает руку герцога. Фигура ее отчетливо выделяется на фоне стены и рядов кресел. До ушей обеих сестер долетают отрывки ее громогласных речей: «Ваш шталмейстер, сэр!», «Нью-Хейвен!», «Морская болезнь!».

– Мне хотелось бы присесть! – говорит Белинда слабым голосом.

Но это легче сказать, чем сделать. Мало-помалу, однако, им удается выбраться из толпы и даже найти незанятый диван, на который Белинда садится. К ней подходят ее знакомые, раскланиваются и обмениваются замечаниями об удачном празднике, превосходном ужине, любезности герцога и прочем.

В одном из промежутков между этими случайными диалогами Белинда вдруг замечает, что сестры рядом нет. Вскоре она видит ее неподалеку у накрытого стола с мороженым в руках. Она уже успела при посредстве только что представленного ей Белиндой молодого человека познакомиться с красивым студентом первого курса, а тот представил ей товарища, который, в свою очередь, представил ей третьего, четвертого и так далее.

Вокруг нее образовался целый кружок молодых людей. Через минуту, доев мороженое, Сара возвращается к сестре.

– Белинда, – говорит она, – я хочу представить тебе мистера Беллэйрса, который сообщил мне, что очень хорошо играет в теннис (Беллэйрс, краснея, отнекивается); и мистера Стэнли – он тоже хорошо играет; а вот мистер Де Лисл полагает, что тоже смог бы неплохо играть, будь у него чуть больше практики.

Белинда подтрунивает над Сарой, как быстро она запомнила имена своих новых поклонников. Затем жена мистера Форта, которой студенты столь часто издали любовались, встает и обращается к представленным.

– Я уверена, – говорит она с любезной, но холодной улыбкой, – что, если вы пожелаете опробовать наш скромный корт, я буду очень…

Белинда высокого роста, поэтому она легко может заглянуть Беллэйрсу через плечо. Что же заставило ее внезапно умолкнуть, не окончив своего приглашения, и даже не просто умолкнуть, а запнуться на полуслове?

Пауза длилась недолго. Прежде чем ее слушатели успели ее заметить, она уже продолжает:

– Я буду очень рада видеть вас завтра или в любой другой день, когда пожелаете.

Она говорит спокойно, но лицо ее побледнело, а в глазах появилось какое-то странное выражение.

– Клянусь честью, по-моему, эта женщина не в своем уме! – заметил Стэнли Беллэйрсу, когда они возвращались домой при свете луны. – Ты обратил внимание на выражение ее глаз, когда она с нами говорила? У меня просто мурашки забегали по коже от ее взгляда!

– Не в своем уме! – ворчит Беллэйрс, которому удавалось соединить живейший интерес к Саре с подобострастным восхищением (словно мотылька перед свечой) более строгой красотой ее старшей сестры. – Будешь тут не в своем уме, когда твой супруг – старая мумия!

Но что же увидела миссис Форт из-за плеча Беллэйрса? Какое зрелище так неотразимо притянуло к себе ее прекрасные холодные глаза? К счастью для нее, очередная толпа студентов устремилась быть представленной Саре, и Белинде больше не нужно заниматься новыми знакомыми. Никогда еще с самых дрезденских времен и периода германской армии у мисс Черчилль не было так много дел, а Белинда может свободно и неприметно обводить всю залу взором с молчаливым, страстным ожиданием. Ожиданием чего? Она не спрашивает себя, что сулит ей будущее, если ее поиски увенчаются успехом. Только бы найти его! Только бы найти, а там будь что будет! Но может ли быть, что она просто введена в заблуждение случайным сходством с Риверсом: мужчины его роста и наружности, хотя таких, к несчастью, немного, все же попадаются среди двух тысяч английских юношей высших классов. Но Белинда презрительно рассмеялась бы над предположением, что она может принять какого-то постороннего мужчину за Риверса, даже бросив на него беглый взгляд.

В ее уме нет и тени сомнения в том, что лицо, мимолетно мелькнувшее перед ее глазами и снова скрывшееся в толпе других, принадлежало ему. Ему – или его призраку! Быть может, он умер и его призрак явился ей. Беззвучное рыдание подступает к ее горлу. Но живого или мертвого, а она найдет его! Через каждые пять минут ее задерживают поклоны и разговоры встречающихся знакомых. Она отвечает вежливо, но так кратко, что это не располагает к долгой беседе; вскоре все оставляют ее в покое.

В зале стало просторнее, потому что вся публика разместилась за столами. Голод взял верх над тщеславием, и большинство гостей предпочли салат из омаров призрачной надежде дождаться внимания от герцога. Сару окружила толпа студентов, так что из-за них ее саму едва было видно. Каждая ее шутка вызывает смех: смеются даже те, кто не расслышал ее слов, ведь за ней уже закрепилась репутация весьма остроумной особы.

Менестрель стрелочника спустился с трибуны и спокойно разговаривает с хозяйкой, уже напрочь забыв про живописание отцовских мук и служебных тревог и про подвергавшегося смертельной опасности невинного ребенка, которого, честно говоря, следовало бы хорошенько выпороть за его беспечное поведение. Суеты в зале стало меньше, и теперь отыскать кого-то в толпе легче. Но поиски Белинды долго остаются безуспешными. Как же много здесь людей и какие они разные внешне! Одни – лысые, как Цезарь; другие – волосатые, как Авессалом; а еще блондины, брюнеты, седовласые или с золотистыми кудрями! И как это море голов колышется и волнуется! Неужели они не замрут хоть на мгновение? Но его среди них нет! Он, должно быть, ушел… Ушел, даже не заметив ее!

Снова беззвучное рыдание подступает к горлу, мешая дышать.

Почему бы ему не уйти? Зачем ей нужно его видеть? Что она скажет ему, если они встретятся? Но Белинда не слушает холодных доводов рассудка. Зачем она этого хочет? Зачем, зачем?! Неважно «зачем», главное – «хочу», и желание это столь непреодолимой силы, что она, кажется, должна превозмочь все препятствия. И эта сила превозмогает! Белинда опять видит его! Совсем близко! Так близко, что невозможно ошибиться. Если он продолжит идти в ту же сторону, то через минуту или даже меньше они встретятся. Он заметит ее, как она его заметила.

– Пора ехать домой, – произносит голос за ее плечом.

Она оборачивается и видит мужа. Ее так передергивает, что язык отказывается ей повиноваться.

– Я буду очень благодарен, если ты подскажешь, где найти мисс Черчилль, – продолжает он, принимая ее молчание за согласие, так как она вообще с ним неразговорчива. – Мне нужно сообщить ей, что мы уезжаем.

Но тут к Белинде возвращается дар речи.

– Уезжаем! – повторяет она, бросая на мужа взгляд, полный страстного возмущения. – Зачем нам уезжать? Это невозможно!

– Я не вижу ничего невозможного, – отвечает мистер Форт внушительно. – Мы уже сполна отдали дань вежливости. Невозможность, как тебе хорошо известно, заключается в том, что нельзя рано встать поутру, когда поздно ляжешь спать накануне.

– Но какая же надобность рано вставать? – отвечает Белинда непокорным тоном. – Бесполезно об этом и толковать – я не могу уехать. Ты забываешь о Саре; это… это будет несправедливо по отношению к ней. У меня нет ни желания, ни права портить ей удовольствие.

– Мне кажется, что нет ничего легче, как найти кого-нибудь, кому бы поручить ее, – настаивает он, – если только (бросая ядовитый взгляд в сторону свояченицы) она нуждается в попечении.

Но Белинда хранит молчание, в котором мистер Форт усматривает открытый бунт. Он привык к мрачной услужливости, неохотной уступчивости, вялой покорности, но он не привык к открытому неповиновению, да еще на публике.

– Если у тебя вдруг проснулась такая страсть к удовольствиям, – говорит профессор сердито, – я разрешаю тебе остаться здесь еще на полчаса, по истечении которых покорнейше прошу быть готовой вместе с сестрой к немедленному отъезду без дальнейших возражений.

Не дожидаясь ответа, быть может потому, что знает, что не получит его, он поворачивается к жене спиной и уходит; она может снова продолжать свои поиски, которые были так грубо прерваны.

Несколько секунд проходит, прежде чем Белинда снова находит того, кого ищет; эти секунды длятся так мучительно долго, что она в душе с горечью признается, что напрасно боролась с судьбой. Но тут внезапно опять видит его. Правда, теперь он был дальше от нее, чем прежде: должно быть, что-нибудь увлекло его в другом направлении, и теперь расстояние между ними все увеличивается.

Неужели он направляется к двери и ей нельзя ни словом, ни знаком остановить его? О, жизнь – тяжкое бремя! Знать, что одного тихого восклицания с ее стороны достаточно, чтобы удержать его, и не быть в состоянии произнести ни звука! Но неужели ее безмолвный крик достиг его души? Вот он поворачивается и улыбается. Неужели он увидел ее? Ах, нет! Разве бы он улыбнулся при встрече с ней! Нет! У него нет повода радоваться встрече. Он снова отворачивается. А полчаса – о неумолимое время! – уходят… Сколько уже прошло? Должно быть, не меньше десяти минут.

Осталось всего двадцать минут надеяться. Только двадцать минут, а затем… наемный экипаж, возвращение домой, профессор Форт и отрывки из Менандра! И так до скончания века – профессор Форт и отрывки из Менандра!

Снова течение мыслей ее прервано знакомым голосом. На этот раз это голос Сары. Она отделилась от толпы своих поклонников. Вид у нее озабоченный, а в глазах – тревога.

– Я подумала, что лучше предупредить тебя, – говорит она торопливо, пристально следя за выражением лица сестры. – Я боялась, что кто-нибудь другой неожиданно сообщит тебе об этом. Ты, вероятно, еще не видела его, но он здесь!

– Я знаю, – отвечает Белинда тихо.

– Ты… ты не упадешь в обморок?

– В обморок! С какой стати? Разве со мной бывают обмороки? – произносит она с крайним нетерпением, не отрывая глаз от приближающейся фигуры.

– Хочешь поехать домой?

– Поехать домой! – повторяет Белинда тоном яростного отчаяния. – Да что вы все заладили одно и то же? Почему вы все так твердо решили, что я должна ехать домой?

– Я подумала, что ты сама этого хочешь, – встревоженно говорит Сара. – Я бы на твоем месте уехала. Разве не лучше так поступить?

Но она говорит в пустоту. Глаза ее, устремленные в бледное лицо сестры, видят, как оно вдруг заливается румянцем. Солнце взошло! Оно озарило своими лучами снежную вершину Юнгфрау[115], и весь мир залит розовым сиянием. Итак, он заметил ее! Теперь уже нечего бояться, что он уйдет, не подозревая о ее присутствии.

На мгновение в Белинде просыпается тревожное сомнение: а вдруг он поступит так, как, по ее глубокому внутреннему убеждению, было бы благоразумнее всего – а кто знает, сколько мудрости прибавили ему эти два года, что они не виделись? – отвернется, как будто не узнав, стараясь избежать встречи?.. Но, по-видимому, мудрости в нем не прибавилось.

В один миг Риверс раздвинул небольшую группу гостей – с решительностью, которая сделала бы честь самой мисс Уотсон. На мгновение Белиндой овладело то же самое сладостное ожидание, только в тысячу раз более сильное, какое она испытывала на Люттихау-штрассе, когда раздавались детские шаги Томми по каменной лестнице, а за ними следовала торопливая поступь ее поклонника.

И вот они встретились. Их ставшие чужими руки соединились, но уста безмолвствуют… Стоило ли призывать его всеми силами души и безумными безмолвными молитвами, чтобы, встретившись, не найти, что ему сказать? К счастью, если они оба лишились дара речи, то Сара – нет.

– Ах, и вы здесь? – сухо произнесла она. – Каким ветром занесло вас сюда?

Риверс молчит. Очевидно, как и прежде, совершенно забыл о присутствии Сары.

– Вижу, что вы верны своей старой привычке не отвечать мне, – продолжает она с легкомысленной шутливостью, за которой скрывается немалое беспокойство. – Но меня это не обижает: «Есть места, где и мной восхищаются», как сказал Голдсмит[116]. Белинда, знаешь ли ты, что двадцать шесть джентльменов из различных колледжей собираются нанести тебе визит завтра между тремя и семью часами пополудни?

Белинда силится справиться со своим опьянением. Она уже трезва настолько, чтобы осознать: это именно опьянение.

– Да неужели? – отвечает она со слабым смешком. – Что ж, буду очень рада их видеть.

– Так что же привело вас сюда? – настаивает Сара, обращаясь к Риверсу, чтобы замаскировать волнение сестры.

Ее слова заставляют и Риверса «отставить чашу с вином» – вернуться к сухой и трезвой прозе жизни.

– Я приехал держать экзамен, – отвечает он, – так как до сих пор мне мешали… разные обстоятельства.

Итак, она услышала его голос! Дотронуться до его руки, поглядеть в глаза, услышать голос! Разве не это было ее страстным желанием! Наверняка теперь оно удовлетворено. Но кто же и когда удовлетворяется исполнением своего желания? Чье желание исчезает бесследно, не порождая тысячи новых?

– Полчаса прошло! – произносит вдруг чей-то голос.

Дрезденский квартет в полном составе! Быть может, эта мысль, одновременно возникшая в умах троих из присутствующих, на минуту заставляет их онеметь. Сара первой, разумеется, приходит в себя.

– Что за таинственное изречение? – смеется она несколько принужденно. – Какие еще полчаса? Особенные какие-нибудь? Вы помните, не правда ли, мистера Риверса? Мистер Риверс, вы знакомы с мистером Фортом, моим… моим зятем?

Прежде чем произнести это слово, она ненамеренно запнулась, но произнося его, уже намеренно подчеркнула. До этого Риверс отступил было назад шага на два от сестер, но при этом обращении снова подался вперед, и ничто, кроме побелевшего как полотно лица и стиснутых губ, не отличало его от всякого другого приличного молодого человека, отвешивающего церемонный поклон. Впрочем, профессор счел бы ниже своего достоинства замечать, бледны или красны студенты или экс-студенты, раскланивающиеся с ним.

– Экипаж ждет, – обращается он к жене, коротко и равнодушно отвечая на поклон Риверса. – Белинда, я прошу тебя немедленно следовать за мной и не заставлять меня ждать.

Говоря это, он сверлит жену взглядом, как бы ожидая нового проявления непокорности и готовясь сломить его. Но не тут-то было.

– Конечно, идем скорее! – торопливо восклицает Сара. – Мы готовы, не правда ли, Белинда?.. В гостях хорошо, а дома лучше; мы достаточно нагулялись. Прощайте! – она холодно кивает через плечо Риверсу, беря сестру под руку.

Белинда не противится; лишь молча кивает Риверсу, не поднимая глаз. Все трое уходят. Риверс бессмысленно глядит им вслед. Резкий ли и повелительный тон мужа, или то, что он называет Белинду по имени, или ее собственная тупая покорность, – которая из этих трех вещей произвела на него такое впечатление, как будто бы его ударили обухом по голове? Механически и бесцельно следует он за сестрами и профессором.

На лестнице и у входа толпятся разъезжающиеся. Двор полон экипажей. Выездных лакеев в Оксбридже немного, но те, которые имеются, громко выкликают кареты своих господ; более скромное большинство проталкивается сквозь толпу и разыскивает свои наемные фиакры. Счастливчики быстро находят их и уезжают; неудачники тщетно бродят окрест. В числе последних и Форты. В поисках экипажа сестры потеряли одна другую; младшая задержалась где-то, кокетничая с одним из своих новых поклонников; старшая, безучастная ко всему, кроме чувства долга, следует за академической шапочкой и мантией впереди.

Только тогда, когда фиакр был найден и нога Белинды была уже занесена на подножку, а муж подсаживал ее сзади под локоть, она заметила, что сестры нет с ними.

– Садись, садись! – сердито кричит Форт. – Чего ты дожидаешься?

– Но Сара! – говорит она, выходя из забывчивости и торопливо озираясь. – Куда девалась Сара? Мы не можем уехать без нее!

Профессор делает сердитый жест.

– Без сомнения, она присоединилась к какой-нибудь другой компании. Уверен, она не пропадет; во всяком случае, в этой толкотне невозможно разыскать ее.

– Я считаю немыслимым уехать без нее, – твердо возражает Белинда, убирая ногу с подножки. – Я удивляюсь, что ты решаешься предлагать подобное!

– Сара сумеет сама о себе позаботиться! – это любимая презрительная формула профессора. – Она найдет дорогу домой!

– Если так, то и я найду дорогу домой! – отвечает Белинда с негодованием и решительно поворачивается спиной к нему и идет обратно. Она была слишком зла, чтобы удостоить его взглядом и посмотреть на его реакцию.

Расходящаяся публика все течет и течет, пересекая залитую лунным светом площадь; знакомые кивают на прощание из окон карет – и вот они уже далеко! Белинда возвращается к подножию лестницы. Пробиваться сквозь живую стену людей – дело не из легких, в чем она и убедилась. Утомительно заглядывать во все лица, под все шляпки. Но Сары нигде не видать. Очевидно, что профессор прав. Она нашла дорогу домой.

Толпа тает так быстро, и Белинда понимает, что должна поторопиться, если только не хочет остаться запертой на ночь в колледже. Что ж, в этом нет большой беды! Она сейчас находится в том состоянии духа, когда все ненормальное и необычное кажется легче и приятнее, чем все обыденное. Побыть целых полчаса наедине с самой собой! Целых полчаса быть только Белиндой, а не Белиндой Форт! Она сошла с лестницы и уже прошла несколько ярдов, как вдруг сзади раздаются чьи-то шаги. Неужели она была так уверена, что снова встретит его, раз не выказывает ни тени удивления и даже не замедляет шаг?

– Вы одна? – спрашивает Риверс с волнением.

– Как видите, – отвечает она тем самым сухим тоном, который так часто смущал и сбивал его с толку в Дрездене.

– Вы потеряли вашего… вашу компанию?

– Я потеряла Сару.

– А ваш… а профессор Форт?

– Он не мог ждать, а я не решилась уехать без Сары.

– И он оставил вас… одну?

Белинда молчит, торопливо шагая в полосе лунного света.

– И как же вы намерены добираться до дома? – спрашивает он, решительно следуя за ней.

– Так быстро, как только могу.

– Пешком?

– Как видите.

Тон ее резок и неприятен; но если Белинда надеется таким образом отделаться от своего спутника, то ошибается.

– В вечернем платье?

– Пф! – говорит она с жестким смешком. – Мы тут не особо привередливые; я постоянно хожу пешком на званые обеды!

– Но не одна же?

Лицо ее омрачается.

– Нет, не одна.

Они подходят к университетским воротам. Белинда останавливается.

– Здесь мы должны расстаться; прощайте!

– Позвольте мне проводить вас домой, – тревожно возражает Риверс.

– Я уже сказала вам, что это совершенно лишнее, – резко замечает она.

Прежде чем Риверс ответил, воцарилось минутное молчание. На университетском дворе гасят газ; огромное здание остается озаренным одной только луной. Луна бросает свет и на фонтан посредине двора. Фонтан невелик, но как сладко журчит его слабый голос сквозь шум катящихся колес и окликающих людских голосов! Сколько столетий с радостью простояла бы тут Белинда, прислушиваясь к звукам текущей воды.

– Вы должны позволить мне проводить вас! – наконец говорит Риверс почтительно, но упрямо.

– Нет, не должна! – Неужели ночной ветер пьянит, как вино? Ее тон меняется, в нем слышится почти мольба. – Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали. Я прошу вас, не надо!

Перед ее грубостью он был тверд как железо, но перед мольбой стал податлив как воск.

– Как вам угодно, – отвечает он, почтительно кланяясь.

Теперь ее ничто больше не держит, и все же она медлит мгновение, точно ждет, что Риверс скажет еще что-нибудь. Но он молчит. Белинда выходит из ворот на улицу и быстрым твердым шагом идет по улице. Не много есть городов на свете, по которым молодая и одинокая женщина могла бы безопасно идти по улице в бальном платье и с непокрытой головой. Но в Оксбридже можно гулять таким образом всю ночь от заката до рассвета, не опасаясь нападения. Белинда невольно замедляет свой шаг и идет тише. К чему поспешность? Видит бог, что спешить некуда и незачем.

Белинда размышляет о том, что поступила правильно, отказавшись от провожатого; но ведь, по правде говоря, Риверс не слишком настаивал. Конечно, это хорошо, что он не настаивал; но факт остается фактом. Белинда смотрит на небо; оно высыпало все свои сокровища, которые днем держит скрытыми от глаз; все свои блестящие созвездия, всех своих богов и богинь. Белинда внезапно оборачивается. На улице все еще довольно людно, но студентов не видно. Alma mater[117] укрыла на ночь своих кудрявых питомцев в своих недрах.

Значит, человек, который идет за ней, на расстоянии двадцати ярдов – не студент. Она снова ускоряет шаг… Пф! В конце концов, этот прохожий не имеет к ней никакого отношения. Может, один из расходящихся гостей, ищущий свою гостиницу. Белинда идет не оглядываясь. Вот она миновала людные улицы и выходит на широкую безлюдную дорогу, вдоль которой ряд серых учебный корпусов и вязов-часовых ведут тихую беседу со звездами.

Тут словно что-то толкает Белинду. Гостиницы давно остались позади. Если этот человек все еще идет следом, значит, он идет именно за ней. И – о чудо! – в двадцати ярдах позади в лунном свете она видит знакомую фигуру.

Белинда тихо улыбается. Ну что ж, они оба сделали по-своему: Риверс не пошел домой вместе с ней, а она не пошла домой одна. Это разумный компромисс. Она снова смотрит в небеса. Какой величественный свод! Какой дождь созвездий! Какая драгоценная россыпь планет.

Городские часы бьют двенадцать – бесчисленные часы соборов, колледжей и церквей: мелодичный перезвон, затем гулкие удары колокола. Какой торжественностью их мощная гармония наполняет ночь! И найдется ли хоть один сад – а она к этому времени уже добралась до пригорода с коттеджами, – который не одарил окрестности ароматом своих левкоев, сделав этот благодатный воздух таким сладким?

Белинда идет вперед бодрой, пружинистой походкой. Как же хорошо быть молодой: иметь тонкий слух, чувствительное обоняние и… сознавать, что сзади идет кто-то, желающий оберегать вас, пусть даже от мнимых опасностей.

Она дошла до собственной калитки и уже занесла руку, чтобы отворить ее. Конечно, здесь, под защитой своего собственного дома – здесь, где мерцающий ночник точно указывает на окно, где ее муж готовится ко сну, – она может позволить себе быть любезнее.

Видя, что она дошла до дому, Риверс тоже остановился и решился приблизиться, только когда Белинда сделала ему знак рукою.

– Благодарю вас, – говорит она ему с улыбкой, – но в этом не было необходимости.

Риверс не оспаривает и не подтверждает ее слов. Он с серьезным лицом молча отворяет перед ней железную калитку, в то время как над его головой склоняет свои ветви бобовник. При свете луны они кажутся одного цвета. Неужели он так ничего и не скажет ей?

– Я… я не уезжаю из Оксбриджа завтра. Я пробуду здесь весь завтрашний день.

– Вот как? – тихо отвечает Белинда.

– Я ведь не сделал ничего такого, чтобы лишиться вашей дружбы, не правда ли? – спрашивает Риверс, и она видит, как его рука нервно сжимает один из острых прутьев калитки.

Белинда молчит.

– Не правда ли? – повторяет он хоть и мягким, но настойчивым тоном.

Считается, что надо всегда говорить правду, мелькнуло в уме Белинды; а значит, так и следует поступить, и она отвечает:

– Ничего.

– Значит, нет никакой причины, по которой я не мог бы приехать к вам завтра с визитом?

Опять молчание. Глаза Белинды нерешительно блуждают по клумбе с цветами.

– Есть или нет?

Глаза ее останавливаются на ночнике профессора, свет которого виднеется в окне. Вот тот зловещий блуждающий огонек, которому суждено вечно плясать над болотом жизни.

– Нет! – твердо отвечает она, и на этом они расстаются.

– Он не ошибся, – говорит Сара спокойно, – хотя сомневаюсь, что слова твоего мужа были внушены добрыми чувствами ко мне.

Сегодня сестры с раннего утра вышли в сад и гуляют по узким дорожкам и по свежевыкошенной площадке для тенниса. Садик невелик, но в нем хватает места для росы, которую еще не осушило солнце; для черного дрозда, обладающего голосом, во сто раз превосходящим его маленькое тело; для кустов шиповника, акаций и сиреней. Чего же еще желать? Залитые лучами восходящего солнца, спрятавшись под одним ярко-красным зонтом, сестры прогуливаются медленно и удовлетворенно.

– Я не страдаю ложной скромностью, – продолжает Сара самодовольно. – Поняв, что осталась одна, я сразу сообразила: надо просто забраться в чью-нибудь карету и попросить меня подвезти. Сначала моя просьба была встречена не особенно радушно, но позднее хозяева кареты были очень рады этому обстоятельству. Они сами признались мне в том, что лишь по пути осознали: мол, «нежданно-негаданно они приютили ангела»!

– И каким же образом проявилась твоя ангельская сущность? – интересуется Белинда.

– Они были в восторге от беседы со мной, – с достоинством заявляет Сара. – При тебе я не могла бы этого сделать, – добавляет она со смехом, – но я рассуждала с ними о высшем женском образовании!

Белинда тоже смеется, и не менее весело, чем сестра. Впереди прыгают и резвятся собачки. Если говорить точнее, резвится Панч. Те остатки бодрости, которые возраст и полнота еще не отняли у Слатти, окончательно испарились от одной лишь досады из-за появления Панча. Сомнительное удовольствие – когда вы уже не первой молодости, а вас постоянно хватают за задние лапы, мусолят, шутливо покусывают и треплют.

– А ты как добралась домой? – спрашивает Сара, приподнимаясь на цыпочки, чтобы сорвать ветку сирени.

Красный шелк зонтика всегда отбрасывает розоватый отсвет на лицо того, кто под ним стоит.

– О, я пришла пешком, – отвечает Белинда с притворной рассеянностью.

– Одна?

Прежде чем последовал ответ, возникла секундная заминка. Белинда была правдива по натуре, но в конце концов буквальная правда ничуть не пострадала от ее слов:

– Да, одна.

– Тебе не было страшно? – спрашивает Сара.

Тон ее беззаботен, но она выпустила из рук сиреневый куст, и ее хитрые глаза, может быть случайно, устремлены на сестру.

– Страшно? – переспрашивает Белинда с возмущением, которое кажется не совсем понятным в данном случае, и, следуя примеру сестры, прячет горящие щеки в холодных и душистых ветках сирени. – Какой глупый вопрос! С чего бы мне бояться?

Но на эти горячие возгласы Сара ничего не отвечает. Ее молчание вызывает у Белинды тревогу. Но нет! Не может быть! Комната Сары обращена окнами в другую сторону. У Сары глаза как у борзой, слух как у оленя, а нюх как у трюфельной ищейки, но даже она не способна видеть и слышать сквозь стены.

– Я вынуждена оставить тебя, – говорит Белинда, поспешно меняя тему разговора. – Постарайся не скучать до завтрака.

Сара поднимает брови.

– Неужели ты хочешь этим сказать, что будешь целых три часа подряд составлять меню к обеду?

– Составлять меню! – повторяет та иронично. – Как бы не так! Тебе когда-нибудь доводилось слышать об Эмпедокле?

– Никогда.

– И о его «Фрагментах»?

– Нет.

– И о комментариях к ним – филологических, критических и археологических?

– Тоже нет.

– Счастливица! – сухо замечает Белинда, направляясь к дому.

– Будь я на твоем месте, – дерзко кричит Сара ей вслед, – я бы разорвала его «Фрагменты» на такие мелкие кусочки, что их даже нельзя было бы называть фрагментами!

Белинда смеется.

– Не это дело, так другое, не все ли равно! – восклицает она. – Может, даже лучше быть заваленной работой, как я, чем праздной, как ты.

В ее голосе слышится непритворная бодрость, которая так разительно отличается от вчерашней угрюмой покорности, что Сара подозрительно взглядывает на сестру.

– Ты сегодня смотришь на жизнь в розовом цвете, – говорит она не без сарказма.

Белинда меняется в лице.

– Все дело в погоде, – быстро заявляет она. – На меня она сильно действует. Помнишь, ты же сама всегда говорила, что я – настоящий барометр.

Но неужели дело в погоде? Неужели погода заставляет ее, весело напевая, бежать по лестнице к своему рабочему столу и Менандру? Весна и правда бодрит; утро тоже бодрит; молодость – тоже. Следовательно, почему бы ей не находиться в добром расположении духа? Но только ли эти невинные возбуждающие средства повлияли на нее? Должно быть, в самой ее походке сегодня появилось нечто необычное, потому что муж поднимает голову, когда она появляется в его кабинете.

– Ты опоздала, – недовольно замечает он.

– Всего на три минуты, – шутливо отвечает Белинда. – Я наверстаю их.

Она садится за письменный стол, с трудом обрывая мелодию, которую вполголоса напевала всю дорогу вверх по лестнице. Даже сама комната – эта ненавистная каторжная конура – выглядит сегодня иначе. Обычно здесь совсем нет солнца, но этим утром длинный золотистый луч пробился внутрь, и в нем пляшут пылинки. Кажется, все сегодня расположено плясать и веселиться.

Хотя профессор представляет собой исключение из общего правила. Он не выказывает ни малейшей склонности к танцу. Диктуя, он имеет привычку мерить комнату шагами. Белинда наизусть знает тот квадрат на ковре, с которого он повернет назад. Вот он принялся за свою ежедневную прогулку; но проходит несколько секунд, прежде чем он произносит первую фразу.

Белинда ждет с пером в руках и следит за ним глазами. При этом у нее в душе просыпается чувство искреннего сожаления.

«Как ужасно быть старым! Как же отвратительно быть безобразным, непривлекательным, нелюбимым!»

– Я считаю нужным извиниться перед тобой, – говорит она мягко и нерешительно, – за вчерашние резкие слова, что я вчера сказала о тебе Саре после обеда; ты, вероятно, уже позабыл про них, – прибавляет она, нервно смеясь, – но, во всяком случае, я буду спокойнее, высказав тебе, что сожалею об этом.

Намерение, с каким это сказано, прекрасно; но было бы, пожалуй, благоразумнее и тактичнее не напоминать о нанесенной обиде, хотя бы даже и с целью извиниться за нее.

Выражение лица профессора показывало, что он ее не забыл.

– Мне кажется, – сухо отвечает он, – что раз уж мы опоздали, то лучше будет побыстрее приняться за дело.

Мгновение Белинда сидит, склонив голову над письменным столом, вся вспыхнув и досадуя на то, что сама накликала на себя такое унижение. Но вскоре спокойствие снова возвращается к ней. Ранить по-настоящему могут лишь те, кого мы любим.

В конце концов, она сделала то, что должна. Она извинилась. Не все ли равно, как это было принято? А сострадание к этому человеку давно умерло в ней. Пусть он выглядит каким угодно старым, изможденным и малокровным – ни малейшей жалости не шевелится у нее в груди. Она не произнесла больше ни слова, которое бы не касалось прямо их занятий.

Все утро час за часом прохаживается профессор от одного квадрата на ковре до другого, подыскивая точные, изысканные фразы. А Белинда послушно записывает их за ним.

Солнце поднимается высоко; сонные мухи ползают по стеклу. Ласточки проносятся мимо окон, поминутно раздается звонок у двери, приезжают и уезжают булочники и мясники; но Белинда ни на минуту не отвлекается от своего дела. Она добросовестно работает, чтобы не навлечь на себя ни упреков мужа, ни своих собственных. А когда работа будет окончена, она сможет отдохнуть. Что ж, солнце еще высоко будет стоять в небе; ласточки все еще будут летать; длинный майский день, обещающий столько радостей, что о них и подумать страшно, будет принадлежать ей.

А тем временем перо скрипит. Как легки сегодня ее мысли! Белинда даже посоветовала две или три перестановки в словах, которые ее супруг милостиво принял. Неужели на университетских часах уже пробило четверть первого? В конце концов, не так уж и тягостно быть помощницей ученого с ослабевшим зрением… Вообще хорошо быть кому-нибудь полезной!

Белинда поднимает глаза, сияя улыбкой, если и не забыв о недавней грубости мужа, то простив ее.

– Мы сегодня славно поработали! – говорит она с душевным подъемом. – Ты сегодня был в ударе.

– Отрадно, если так, – кисло отвечает профессор, – но нам надо наверстать упущенное.

– В каком смысле? – спрашивает она, слегка растерявшись и потирая онемевшие пальцы правой руки. – Но… но не сегодня же?

– А почему бы и не сегодня? – решительно отвечает он. – Я обещал, что мой очерк «О порядке наследования у афинян» будет отослан в типографию завтра, а потому нам необходимо успеть сегодня до отхода почты просмотреть корректуру.

– Не сегодня! – умоляюще просит Белинда. – Ну пожалуйста!

Улыбка и румянец исчезли с ее лица. Она смотрит устало, но требовательно.

– Почему же не сегодня? – с неудовольствием спрашивает профессор, глядя на нее.

– Ты, кажется, забываешь, что у нас гостья.

– Она, без сомнения, сумеет занять себя, – едко отвечает Форт. – Она, конечно, сумеет повеселиться и без твоей помощи.

– А я? – тихим голосом произносит Белинда, побелев как полотно и уже с ненавистью глядя на мужа. – Когда же я буду веселиться? Тебе никогда не приходило в голову, что я тоже могу хотеть развлечений?

– И что же? – холодно отвечает профессор, – Кроме тех часов, когда я вынужден обращаться к тебе за помощью, ты вольна распоряжаться своим временем – выбирать и свои занятия, и своих знакомых.

– Вольна? – переспрашивает Белинда, поспешно ловя его на слове, причем краска снова заливает ее щеки. – Так ты отпустишь меня?

Форт смотрит на нее с таким искренним и неодобрительным удивлением в холодных глазах, что Белинда в смущении отворачивается.

– Как долго я буду тебе нужна? – спрашивает она, запинаясь. – Сколько часов уйдет на корректуру?

– Этого невозможно определить заранее, – отвечает профессор, спокойно выходя из комнаты. Он доволен тем, что она согласилась, и ему все равно, охотно или неохотно дано это согласие.

Уже три часа пополудни, а Белинда все еще сидит за письменным столом. Косой солнечный луч исчез и не веселит ее больше своим присутствием, но она замечает по той духоте, какая стоит в комнате, что солнце палит и раскалило крышу и стены. Около нее лежит груда исправленных корректур, а перед ней возвышается другая, едва ли меньшая по объему. Она уже полтора часа сидит за ними и не видит конца своему труду. Голова у нее разболелась от долгого сидения, пальцы в чернилах, а глаза смотрят мрачно и устало. Время от времени звонок у дверей заставляет ее вздрагивать. Опять наступило время напряженного непрерывного ожидания! Снова ожили те далекие долгие месяцы, в продолжение которых она жила одним слухом.

Наступил час, когда всего вероятнее ждать гостей. Но ведь может случиться и так, что ему откажут. Иногда, когда Белинда бывала завалена работой или не в духе, она приказывала служанке отказывать гостям. Весьма возможно, что, видя ее сильно занятой сегодня, служанка придет к заключению, что гостей принимать не следует.

Эта мысль бросает ее то в жар, то в холод. Она не слушает мужа и делает непростительные ошибки. Опять звонок. Ей кажется или действительно он отличается от прежних? В нем слышна какая-то смесь робости и нетерпения, словно человек призвал все свое мужество на помощь, чтобы позвонить, но затем нетерпение попасть в дом превозмогло страх.

Она машинально пишет и смутно слышит, как муж распекает ее за неразборчивость почерка. Даже если бы удары, которые он ей наносил, были не моральными, а физическими, она не почувствовала бы их сильнее.

Дверь отворяется, и входит служанка с мужской визитной карточкой на подносе. Белинда с первого же взгляда видит, что это карточка Риверса. Бледные губы с трудом выговаривают:

– Он ушел? – Беря карточку, Белинда невольным движением сжимает ее в ладони.

– Я говорила ему, что вы заняты, мэм, – извиняется служанка, – но он просил меня передать вам это. Сказать ему, что вы не принимаете?

Профессор поднимает голову, раздосадованный помехой, чтобы бросить краткое «да», но жена перебивает его.

– Проси его, – говорит Белинда с поспешной решимостью. – Скажи, что я сейчас спущусь; позови мисс Черчилль.

Она снова берется за перо по уходе служанки, но рука не слушается ее и так дрожит, что на странице оказывается большая чернильная клякса.

– Пожалуйста, осторожнее! – сердито кричит муж. – Почисти перо, там застрял волос.

Она бросает перо и берет новое. Комната, в которой они сидят, находится прямо над гостиной. Очевидно, Риверс теперь там, и Сара вышла к нему, потому что слышны голоса. Что они говорят друг другу? О чем они могут беседовать?

– Ты написала «аллегорический» с одной «л», – говорит профессор с неудовольствием.

– Неужели? – отвечает Белинда удивленно и рассеянно. – А сколько их должно быть?

Голоса внизу стали слышны отчетливее. Они вышли из гостиной. Очевидно, Сара повела Риверса гулять в сад – в тот хорошенький, маленький прохладный садик, где поет черный дрозд и жужжат пчелы. Она горько и завистливо вздыхает.

– Пятилетний ребенок постыдился бы совершить столь грубую ошибку! – продолжает муж, беря от нее лист и с негодованием исправляя огрех.

Она тяжело, яростно вздыхает, и мрачный огонь вспыхивает в ее больших печальных глазах. Из сада доносится смех; Сара всегда смеется. Хорошо быть веселой, но Сара слишком уж склонна к шутовству.

– В столь очевидных ошибках трудно не усмотреть намерения, – продолжает профессор, выведенный из себя молчанием жены, в котором явно нет и тени раскаяния. Но Белинда по-прежнему безмолвствует.

Из сада доносится еще один взрыв хохота, и на этот раз смеется не Сара; это веселый, искренний мужской смех. Значит, он тоже умеет смеяться?

– Я советую тебе пригласить учителя правописания, – иронизирует мистер Форт, глядя на испорченную страницу.

Вместо ответа Белинда рывком поднимается на ноги и швыряет перо на пол.

– Ваша копировальная машина на сегодня сломалась, – объявляет она, непокорно вскидывая голову. – Разборчиво или неразборчиво, с ошибками или без них, а я больше ни слова не напишу сегодня!

Мисс Сара Черчилль придерживалась правила, что следует всегда и везде заботиться о личных удобствах, насколько это вообще возможно. И в настоящем случае она осталась верна своему правилу. В тени, у садовой ограды, где всего прохладнее, на земле был расстелен ковер из гостиной; оттуда же, с дивана, были незаконно утащены подушки, которые лежали теперь на жестких садовых креслах. Не понадеявшись, видно, – и совершенно напрасно – на свою неистощимую способность к болтовне, она притащила целую стопку романов, какие только нашла. У ее ног собачки – то дремлют, то пытаются ловить мух, большей частью безуспешно и только лязгают зубами. Рядом, на самом солнцепеке, стоит золоченая клетка с попугаем; так что, если прочие средства подведут, Сара может развлечь гостя разговором попугая. Помимо собак, у ее ног распростерся и Риверс, занятый тем, что щекочет стеблем цветка ухо дремлющей Слатти. Вот какая аркадская картина открылась глазам миссис Форт, когда она вышла из кабинета мужа в сад. Риверс сидит к ней спиной! Ему настолько безразлично, придет она или нет, что он даже не сел так, чтобы видеть, когда она выйдет из дома! Белинда, конечно, не может знать, что всего мгновение назад, подчиняясь приказанию Сары и чтобы избежать взгляда ее проницательных глаз, он намеренно принял эту позу. Какими довольными они выглядят! Как им легко! Какая жалость тревожить их! Пожалуй, ей стоило все же закончить корректуру. Присутствие Белинды пока не замечено, она подходит, неслышно ступая по мягкому дерну, и тут новый взрыв смеха больно режет ее слух.

– Вам, кажется, очень весело? – сухо произносит она.

Сара ничуть не удивлена – да и странно было бы выражать удивление приходу сестры. Вольготно откинув голову на спинку кресла, она продолжает смеяться, но Белинда не может больше негодовать на веселость Риверса. Выражение его лица, в то время как он вскакивает на ноги и поворачивается к ней, никак нельзя назвать веселым; каким, однако, пугалом должна она выглядеть, чтобы произвести такую в нем перемену!

– Вам, кажется, очень весело? – повторяет она.

Она сознает, что тон ее сух, что щеки покраснели от досады, а в глазах светится неудовольствие, которое она не в силах побороть. Чем заслужил Риверс такое от нее обращение? Под ее взглядом он стоит, словно проглотив язык.

– Можно мне узнать, в чем соль шутки? – настаивает Белинда, безуспешно стараясь казаться ласковее и приветливее. – Быть может, и меня она позабавит?

– О, совершенные пустяки! Я и сам не знаю, почему смеялся, – лепечет Риверс со сконфуженным и несчастным видом. – Мисс Черчилль говорила мне, что Панч был однажды обручен с попугаем, но, так как тот прокусил ему хвост, свадьба не состоялась!

Глупость анекдота и чувство глубокого раскаяния, которое слышится в тоне, с каким он это рассказывает, так мало вяжутся друг с другом, что Сара снова разражается хохотом. Но ни один мускул на лице Белинды не дрогнул.

– Какая глупая шутка! – замечает она, пожимая плечами.

– Наш гость не нашел ее глупой! – возражает Сара, вставая с места и инстинктивно готовясь к обороне, хотя и не переставая веселиться. – Мистер Риверс может, пожалуй, уверять теперь, что эта шутка совершенно не смешна; но он все-таки над ней смеялся!

Белинда садится, но лицо ее все еще мрачно. В душе она уверяет себя, что имеет полное право быть недовольной. Разве не удивительно, что Риверс может смеяться над такой пошлой шуткой? Да и вообще, как может он веселиться, когда трагедия их взаимоотношений впервые всецело представилась его глазам! В настоящую минуту он, конечно, не весел, но от этого ей не легче. Итак, она для него пугало, которое мешает веселиться. Ах! Как все изменилось! Нет сомнения, что, уйди она теперь от них, эта парочка снова принялась бы хохотать. Хотя в настоящую минуту они оба присмирели – это несомненно.

С усилием пытается Белинда вернуть себе хорошее расположение духа.

– Я боюсь, что ныне утратила всякую способность к юмору, – говорит она принужденно. – Это, должно быть, воздух Оксбриджа так действует. Панч, неужели и ты утратишь здесь весь свой юмор?

Она взяла маленькую собачку к себе на колени и прижалась горячим лицом к ее мордочке.

– Он что-то потерял, поглядите, – говорит Риверс, ободренный ее мягким тоном и пытаясь поближе придвинуться к ней с немым вопросом в глазах.

Говоря это, он протягивает медальон, который обычно висит на шее у Панча, причем тот постоянно старается сорвать его. Из медальона выбивается прядь волос.

– Панч, зачем ты носишь в медальоне волосы? – спрашивает молодой человек, нервно смеясь. – Чьи это волосы? Надеюсь, твоей подруги?

– Они вечно вываливаются из медальона, – перебивает Сара с притворной досадой в голосе. – Дело в том, – объясняет она, лениво усаживаясь и оглядываясь вокруг, – что у многих есть страсть дарить мне свои локоны – право, не знаю зачем, – а так как я не могу носить все эти подарки сама, то Панч так добр, что выручает меня! Ты ведь много уже волос переносил, Панч, не правда ли?

Говоря это, она подзывает к себе собачку и углубляется в осмотр медальона.

– Это немецкие или английские волосы, как вы думаете? – спрашивает Риверс Белинду почти шепотом.

Он улыбается, когда задает этот вопрос, но эта улыбка уже не сердит ее. В мгновение ока в воображении Белинды встает толпа саксонских гусар и улан! Снова теплый ветер доносит аромат цветов! Старинный замок высится на фоне немецкого неба! Она не в состоянии отвечать, но все же эти несколько слов вернули им прежнюю близость.

– Да! Чьи же это волосы? – размышляет Сара, вертя прядь в руках. – Какая у меня скверная память! Белинда, не знаешь ли ты, чьи это волосы? О, это из тех времен, когда вы бывали у нас, – обращается она к Риверсу. – Они похожи на ваши (и она спокойно прикладывает прядь к его волосам). – Вы когда-нибудь дарили мне прядь своих волос?

Риверс вздрогнул. Он в этот момент неосмотрительно позволил себе предаться раздумьям о том, есть ли на свете другое такое хорошенькое ушко, как у жены профессора Форта.

– Прядь моих волос! – восклицает он и, падая на колени перед Сарой с преувеличенной игривостью, продолжает: – Если и не дарил раньше, то готов подарить теперь. Сделайте одолжение, режьте где и сколько вам угодно, – и он теребит рукой свои густые кудри. – Миссис Форт, могу я взять ваши ножницы?

Миссис Форт низко склонила голову над корзинкой для рукоделия и как будто не слышала его. Прикрытые этим спасительным вместилищем иголок и ниток, руки ее дрожат. Разве стал бы Риверс в Дрездене предлагать Саре отрезать прядь своих волос даже в шутку? Да в те времена он обычно и не слушал то, что она ему говорила!

К счастью для Белинды, в этот момент ее зачем-то зовут в дом, и она остается там в продолжение десяти минут – и за эти десять минут успевает справиться с собой. И это очень кстати, потому что зрелище, которое открылось ее глазам по возвращении, чуть было еще больше не повергло ее в смятение. Сара теперь оставила свою ленивую позу и, выпрямившись на стуле, держала в своих руках руку Риверса. Правда, если бы кто поближе вгляделся в ее лицо, то увидел бы, что оно выражает вовсе не нежность влюбленной женщины, а лишь любопытство и крайнее удивление.

– Я бы стыдилась такой руки, – объявляет она с присущей ей откровенностью, – ваша рука похожа на руку чернорабочего.

– Но ведь я и есть чернорабочий, – смело отвечает Риверс.

В этот момент он внезапно замечает присутствие Белинды и резко отдергивает руку.

– Это и впрямь в своем роде диковина, – продолжает Сара довольным тоном, – ваша рука так же жестка и мозолиста, как у землепашца; покажите ее Белинде.

Риверс смотрит на нее смущенно и нерешительно. Белинда садится на прежнее место и снова берет в руки корзинку для рукоделия.

– Покажите, – говорит она с напускным спокойствием, и Риверс протягивает ей руку, ладонью вверх.

У него по-прежнему красивая сильная рука, но она носит несомненные следы грубой, тяжелой работы. Что может быть особенно трогательного в такой руке? Черный труд составляет достояние девяноста девяти человек из ста; а между тем, глядя на эту руку, Белинда с трудом сдерживает слезы.

– Ведь вы знаете, – говорит Риверс, – я сообщал вам, что не мог вынести сидячей и замкнутой конторской жизни!

– Мы знаем? – восклицает Сара, навострив уши. – Вы сообщали нам? Что вы хотите этим сказать? Ведь мы вас ни разу не видели!

Риверс молчит, побледнев. Он совсем забыл о присутствии третьего лица. Белинда тоже не может выручить его из затруднительного положения.

– Я хочу сказать, – бормочет Риверс, – я думал, что намеревался сообщить вам это; я ведь работал как простой работник на металлургическом заводе у пудлинговой печи.

– Пудлинговой печи! – восклицает Сара, которой нравится это слово. – Что это за штука такая – пудлинговая печь?

– Это такая печь, где чушки из плавильной печи обрабатывают при огромной температуре железными скребками – их называют рабблами. И я имел честь и удовольствие, – прибавляет он с застенчивым смехом, – ворочать одной из таких железных клюшек, перемешивая металл, пока он не становился мягким и ковким.

Белинда выронила из рук шитье, которым пыталась занять себя.

– Гм! – продолжает расспрашивать Сара с тем же интересом. – Немудрено, что ваши руки пострадали. А что, это очень тяжелая работа?

– Нельзя сказать, чтобы она была детской забавой, – сухо отвечает Риверс, – но за нее хорошо платят и меня ценили за мою силу. Для этой работы надо быть очень сильным.

– И вы работали целый день?

– Нас сменяли через каждые шесть или восемь часов. Дольше мы бы не выдержали вследствие жары. Жара – это самое тяжелое в этой работе.

Он умолкает на минуту и рассеянно гладит своей мозолистой рукой спину Слатти.

– Все дело в жаре. Как правило, пудлинговщики долго не живут; именно жар их губит.

Риверс говорит это совершенно просто, не ожидая и даже не желая вызвать сострадания. Он как будто находит вполне естественным, чтобы джентльмен, окончивший Итон и Оксбридж, работал у пудлинговой печи.

Итак, вот как он провел те двадцать месяцев, в продолжение которых она все прислушивалась к стуку почтальона в дверь! В этом изнурительном, отупляющем, скотском труде. Что ж, даже если так – ему досталась лучшая доля!

Наступает молчание, прерываемое наконец Сарой, тонкое ухо которой уловило звук шагов.

– Ого! – кричит она с оживлением. – А вот идет мой небольшой отряд, и как назло, я напрочь забыла их имена. Белинда, скорее выручай меня! Скажи, как их зовут?

Белинда поднимает опущенные глаза и видит трех юных джентльменов – судя по всему, служанка, с истинно оксбриджским презрением к студентам-первокурсникам, позволила им войти самим, не удостоив доклада.

Юноши, очевидно, робеют и подталкивают друг друга вперед.

Ясно, что дом профессора Форта – не особенно гостеприимное место для студентов-первокурсников. Чувство безрассудной радости шевелится в душе Риверса при этой мысли.

– Должно быть, ты им в самом деле очень понравилась, что они решились прийти в мой дом! – говорит Саре миссис Форт с сухой усмешкой. – Какими напуганными они выглядят! Такими же напуганными, – она бросает быстрый взгляд на Риверса, – каким бывали когда-то вы!

Она не стала дожидаться ответа; поднявшись, она своей неспешной грациозной походкой направилась навстречу гостям.

– Я не удивляюсь тому, что они напуганы, – театральным шепотом говорит Сара Риверсу. – Разве по ней не видно, что она вот-вот спросит, чем обязана честью видеть их здесь? Если я не брошусь на выручку, то легко может случиться, что они обратятся в бегство.

Но на этот раз Сара ошиблась. У молодых людей не возникло ни малейшего желания обращаться в бегство. Нельзя даже сказать, кем они более восторгались на обратном пути домой с вечерними сигарами в зубах: мисс Черчилль или ее более строгой сестрой. Но, по правде говоря, Белинда сегодня не казалась строгой.

«Зачем мне их осаживать? – грустно сказала она самой себе. – Разве я не достаточно оттолкнула людей своей резкостью за всю свою жизнь?»

И вот сейчас она весьма любезно обращается с ними, даже слишком любезно, как начинает казаться Риверсу, у которого сердце сжимается от ревности. Его болезненно задевает, когда он видит, что она наливает им чай своими прекрасными руками и одаряет их своей небесной улыбкой, от которой все лицо ее освещается, а глаза сияют. Но он не настолько догадлив или не настолько тщеславен, чтобы сообразить, что его присутствие – хотя он сидит, по-видимому, забытый и обойденный – и зажгло эту улыбку на ее лице и в глазах.

Сара тоже очень любезна, но гости несколько обижены тем, что она перепутала их имена.

После чая все отправляются играть в теннис и звуки выкриков, смеха, ударов мячей и ракеток нарушают аркадскую тишину этого доселе девственного уголка – теннисного корта профессора Форта. На нем может поместиться всего только одна пара играющих, и Белинда, как любезная хозяйка, уступает место освоившимся и счастливым юношам, несмотря на их горячие протесты. Вряд ли стоит ломать голову над тем, охотно или неохотно принесла она эту маленькую жертву.

– А вы играете? – небрежно спрашивает Сара Риверса, размахивая у него под самым носом ракеткой. – Нет? А-а! – прибавляет она с дерзкой улыбкой. – Вам привычнее управляться со своей клюшкой!

Хотя ни Беллэйрс, ни Стэнли никак не могли понять смысла этой шутки, оба смеются, и, по всей вероятности, Риверс рассердился бы на них, если бы слышал их смех. Но как сама шутка, так и ее успех не замечены им. И слух, и зрение его парализованы тревожным опасением: рассердилась ли на него Белинда за то, что он отказался от участия в игре? Следовало ему согласиться играть или нет? Может быть, ему следует теперь уйти? И неужели, прощаясь с ним, она не пригласит его бывать у нее в доме?

В горле у Риверса пересохло. Не решаясь снова сесть на старое место на траве у ее ног – хотя, в конце концов, этой привилегии не отнимают даже у собак, – он стоит перед ней, смущенный и несчастный. Если не пригласит, то они больше не увидятся.

Что касается Белинды, то утреннее счастливое настроение снова возвращается к ней. Какой мягкий, ласкающий воздух! Неужели обычная птица со скромным оперением способна петь так сладко, как этот дрозд в вишневых ветвях? И каким очаровательным убежищем стал этот небольшой простенький садик!

Риверс стоит перед ней, ожидая малейшего знака, который позволит ему пасть к ее ногам. Но она не была бы женщиной, если бы не продержала его по крайней мере три минуты в этой нерешительности.

Наконец Белинда спрашивает его без всяких предисловий:

– И вы все еще этим занимаетесь?

Полчаса прошло с тех пор, как об этом говорили, и дюжина других предметов служила темой для разговора, однако Риверс, кажется, сразу понимает, о чем она его спрашивает.

– Нет, – отвечает он со вздохом облегчения (ведь очевидно, что она не желает отделаться от него, иначе не стала бы возобновлять прерванную беседу) и занимает пустующее кресло Сары. – Меня повысили в должности.

Он умолкает и ждет, не скажет ли она чего в ответ и не поздравит ли его с повышением. Но она продолжает шить с лихорадочной поспешностью.

– Мне пришло в голову, как человеческие руки в данном случае можно заменить машиной, – продолжает он торопясь, как человек, который не уверен, что не надоедает своему слушателю, – и вследствие этого… этого моего изобретения, принятого нашей фирмой, меня произвели в мастера.

Риверс так решительно умолкает, что Белинда вынуждена сделать какое-нибудь замечание.

– И в свое время, разумеется, вы станете совладельцем и женитесь на хозяйской дочке, – говорит она с преувеличенной развязностью.

Кровь бросается молодому человеку в лицо. Он ожидал от нее больше доброты. Пожалуй, ни одна шутка еще так не портила ту, которой в его глазах всё к лицу. Наступает молчание. Солнечные лучи уже не так жгучи, и собаки просыпаются. Панч с чего-то воображает, что в его обязанности входит гоняться за теннисными мячами, и за свою инициативу получает самые нелюбезные эпитеты от разгорячившихся игроков.

– Что же дальше? – говорит Белинда с нервной сухостью в голосе. – Продолжайте.

– Некоторые пытались изобрести подобную машину, – вяло повествует Риверс, так как ее шутка лишила его всякой бодрости, – но они или совсем никуда не годились, или были недостаточно хороши. Если моя окажется удачнее, наша фирма получит патент и выделит мне небольшую долю в деле.

– Что я говорила! – восклицает Белинда смеясь, почти визгливо. – Видите, что мое предсказание уже наполовину исполнилось?

Риверс опять вспыхивает, но не удостаивает ее ответом. Если она способна опуститься до столь недостойной шутки, то пусть наслаждается ею в одиночестве.

– Очевидно, что нет худа без добра, – говорит он, стараясь подстроиться под ее насмешливый тон. – По-видимому, у меня есть способность к механике. Для меня новость, что я вообще способен к чему-нибудь такому, что может принести деньги; если бы… если бы жизнь моя шла гладко, то я мог бы умереть, не подозревая, в чем заключается мой талант. И это было бы чертовски жаль, не правда ли?

И он смеется. Шутливость, оскорбившая его, давно уже покинула Белинду, и она не находит даже, что сказать ему на этот раз. Несчастные руки ее (даже руки могут иметь печальный вид) бессильно сложены на коленях, а перед затуманенными глазами проносятся видения. Исчезли и маленький садик, и игроки в теннис. Она видит перед собой будущую жизнь Риверса как на ладони; жизнь эта становится все полнее и деятельнее; усердная работа и ставшее ее результатом благосостояние мало-помалу залечат нанесенную ею рану. И чем скорее это будет, тем лучше для него!

Но для нее? Белиндой овладевает безумное желание разбередить эту рану, заставить ее кровоточить вечно. Но только зачем это? Рана затянется, и от нее останется самое большее неприметный рубец. Видно, как Риверс любит свое дело. С каким чувством он отдается ему, тогда как она угрюмо и нехотя возвращается к своим ненавистным трудам! Чувство обиды на Риверса снова закипает в ее сердце. Он никогда так не страдал, как она; пища не была для него горька, как полынь, и слезы не служили ему отравленным питьем.

– Ясно, что вы любимец судьбы, – говорит Белинда резким голосом. – Поздравляю вас.

– Благодарю, – отвечает он, задетый за живое. – Вы подобрали как раз подходящее слово, чтобы описать меня.

В голосе Риверса слышится такая боль, что хотя до сих пор Белинда тщательно избегала его взгляда, теперь невольно с раскаянием взглядывает на него.

– Простите меня, – говорит она, улыбаясь сквозь слезы. – Вы знаете, я всегда была резка, а время, – добавляет она дрожащими губами, – не исправило меня.

При виде дрожащих губ и печального выражения милого лица Риверс на минуту теряет голову.

– Если бы это сказал кто-нибудь другой, мне было бы все равно, но от вас больно выслушивать такие вещи.

Белинда не возражает и только опускает глаза. Вкрадчивая, эгоистичная радость охватывает все ее существо. Значит, пустота в его сердце еще не заполнилась.

– Белинда! – внезапно раздается звонкий и веселый голос Сары, закончившей игру, разгоряченной и хвастливой. – Не грусти! Я могу сообщить тебе приятную новость!

Белинда вздрагивает.

– В самом деле? – торопливо замечает она. – Тем лучше для меня.

– Мистер Стэнли, мистер Беллэйрс, мистер… (она забыла имя третьего молодого человека, но смело бормочет себе под нос первое попавшееся имя) и я – мы затеяли небольшую увеселительную прогулку на завтра. Мы вообразим, что завтра день твоего рождения! Тебя прокатят по реке на лодке, угостят кексами и элем в трактире и проводят домой при лунном свете. Что ты на это скажешь? Неужели ты нам не благодарна за это?

Белинда нервно смеется.

– Благодарна? Разумеется, благодарна!

Она встает со стула и прохаживается по дорожке. Быть может, сменив положение, она скорее освободится от опьяняющего действия предыдущей беседы.

– Ты, кажется, ни слова не слышала из того, что я тебе сказала, – говорит Сара, подозрительно глядя то на нее, то на ее спутника.

– Не слышала? – повторяет Белинда с лихорадочной веселостью. – Разве? Суди сама, слышала я или нет! Меня собираются катать по реке, угощать кексами и элем и проводят домой при лунном свете. Ну, что ты скажешь?

– Разве это не восхитительная мысль? – восклицает Сара, снова умиротворенная и ликующая.

– Восхитительная, в самом деле! – отвечает миссис Форт все с той же напускной веселостью. – Я была бы очень рада; я так люблю быть на воде, только…

Она внезапно умолкает, и ее взгляд невольно обращается в сторону Риверса. Он тоже поднялся с места и стоит поодаль, явно позабытый, исключенный из этой веселой программы.

– Только Менандр, должно быть, помешает, – говорит Сара, делая гримасу. – Право, в его-то возрасте он должен быть в состоянии сам о себе позаботиться хоть денек-другой.

– Нет, Менандр не помеха, – возражает Белинда со смущением. – Завтра, к счастью, у меня выходной. Мистер Форт уезжает в Лондон на целый день, чтобы председательствовать на съезде археологов.

– Ну так в чем же дело? – допытывается Сара, глядя на сестру так пристально, что та конфузится.

– Только… – начинает она и снова умолкает в нерешительности.

Рассудок убеждает ее: зачем его приглашать? Какой в этом смысл? Приглашать Риверса – просто безумие. Разве она не испила уже вдоволь цикуты[118] за сегодняшний день? Сколькими тяжкими неделями тупого отчаяния и несносного труда ей придется расплачиваться за этот единственный счастливый день! Надо положить этому конец! Надо положить этому конец!

– Нет… ничего, – говорит она с притворной веселостью.

– Интересно, почему ты колебалась? – спрашивает Сара пытливо. – Не могу понять, как можно раздумывать, когда предстоит такое развлечение. Ты разве часто каталась на лодке?

– Никогда. Меня никогда не приглашают. Вы ни разу не приглашали меня, – обращается она с напускным кокетством к восторженным молодым людям.

– Мы были бы просто счастливы! – восклицает Беллэйрс, который в связи с тем, что был представлен одной минутой раньше, чем остальные, разыгрывает роль старого знакомого и берется отвечать за всех. – Но только мы… мы боялись… мы… не смели!

– Что ж, впредь вам придется набраться смелости, – возражает Белинда с беспечным смехом. – Вы должны почаще приглашать меня! Я хочу кататься на лодке, хочу веселиться!

Глаза ее сверкают, а щеки пылают, когда она говорит это. Неужели предстоящее удовольствие так волнует ее? Она с таким интересом расспрашивает обо всех подробностях завтрашней экскурсии, что едва обращает внимание на поклон Риверса, подошедшего к ней проститься.

– Вы уже уходите? – равнодушно спрашивает она. – Прощайте.

И, говоря это, кладет на мгновение свою горячую руку в его, как лед холодную. Даже с Беллэйрсом она простилась бы, конечно, любезнее. Никто, кроме нее самой, не знает, с какой силой она должна бороться против соблазна схватить при всех эту бедную мозолистую руку, прижать ее к сердцу, облить слезами и покрыть поцелуями.

Меньше всего подозревает об этом и сам Риверс, благопристойно сдерживая свое мучительное отчаяние, пока находится у всех на виду. Но стоит ему уйти, и нужда в притворстве отпадает – Белинда бросает свое оружие. Внимание ее быстро ослабевает; манеры немедленно утрачивают несвойственную им живость, и она принимает обычный ледяной вид; юноши догадываются, что им пора идти по домам, чтобы не лишиться расположения миссис Форт, которое они приобрели; так, по крайней мере, им кажется. Они откланиваются так поспешно, как только позволяют многочисленные последние слова, поручения, шутки и проказы Сары. Та провожает их до двери, и Белинда, находя, что двигаться все же легче, чем стоять замерев, идет за ней.

Сестры опираются на низкую железную калитку, и мягкий весенний вечер словно заключает их в свои объятия. Белинда поднимает мрачный взгляд на раскинувшийся во всей своей красе над ее головой цветущий бобовник. Как он был прекрасен вчера при лунном свете, когда своими ветками касался его волос!

– Он все еще не ушел! – говорит Сара рассудительным тоном, который очень удивил бы ее поклонников, считающих ее вечно порхающей бабочкой, если бы они его услышали. – Что ему тут нужно?

Она вдруг перестает посылать воздушные поцелуи своим трем поклонникам, которые то и дело оглядываются, не желая пропустить ни единого ее взгляда. Сердце Белинды затрепетало. Значит, не все еще кончено! Но она сделала все, что могла. Ее совесть чиста! И все же не кончено! Почему он все еще не ушел?

– Полагаю, дорога принадлежит всем, – беспечно говорит Белинда, но голос ее дрожит.

– Надеюсь, ты не приглашала его поехать завтра с нами? – спрашивает Сара поспешно.

– Нет.

– Фух! – с облегчением вздыхает она. – Вот и правильно.

– Из простого приличия его следовало бы пригласить, – угрюмо замечает миссис Форт. Гладкий лоб мисс Черчилль морщится не столько от тревоги, сколько от досады.

– Между тобой и ним вежливость неуместна, – возражает она.

Лицо Белинды краснеет сильнее прежнего.

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – сердито произносит она.

– Я хочу сказать, – хитро и отчетливо заявляет Сара, – что благоразумие – лучшая из добродетелей. Вот что я хочу сказать!

– Благодарю! – яростно вскрикивает Белинда, дрожа всем телом как лист. – Благодарю от нас обоих за твое доброе о нас мнение! Мистер Риверс!

Эти последние два слова она произносит несколько громче, но Риверс отошел уже довольно далеко – трудно было ожидать, что он их услышит. Но, очевидно, он услышал, потому что останавливается и нерешительно оглядывается, не веря собственным ушам.

Возможно ли, что его позвали после такого холодного, пренебрежительного прощания!

– Мистер Риверс! – повторяет Белинда нетвердым голосом, но громче прежнего. На этот раз не может быть никакого сомнения. Не веря своему счастью, он немедленно спешит к ней.

Сара решительно убирает руки с калитки и осторожно растирает их, чтобы унять легкое онемение от соприкосновения с холодным железом.

– Блаженны не путающиеся в чужие дела! – произносит она, пожимая плечами, и отходит, направляясь к дому.

Белинде хотелось бы попросить ее остаться, но гордость не позволяет. Она уже раскаялась в своем безрассудном, словно самим дьяволом внушенном порыве. Зачем она позвала его? Что она ему скажет?

Риверс подходит к калитке.

– Вы… вы звали меня? – спрашивает он, запинаясь, пораженный ее странным взглядом.

– Я звала? – бормочет она. – Ах да… конечно, звала! Я… я… вы уезжаете завтра из Оксбриджа?

– Как прикажете… – растерянно произносит он. Так вот зачем она позвала его! Чтобы сказать ему, что он не должен больше беспокоить ее своим присутствием!

– Я хотела спросить, – говорит Белинда с натянутой улыбкой, – не покидаете ли вы нас завтра?

– В этом нет необходимости, – отвечает он робко. – У меня неделя отпуска!

Сердце Белинды бешено колотится. Неделя! Целая неделя! Она поднимает лицо, озаренное заходящим солнцем, и смотрит на запад. На какое багряное ложе опускается солнце! Какой сладкой песней убаюкивает себя дрозд, отходя на покой!

– Неделя! – громко повторяет она.

– Неужели вы находите, что недельного отдыха слишком много для человека, который работал без перерыва целых два года? – спрашивает он, почти оскорбленный холодным, как ему кажется, удивлением, которое слышится в ее голосе. – Я уеду отсюда, если…

Он не договаривает. Если вы этого хотите – вот что он собирался сказать, но закончить так означало бы допустить интерес к себе и своим делам со стороны жены профессора Форта, на что у него нет ни права, ни причины.

Белинда не спрашивает, что он хотел сказать. Она молчит, устремив глаза в пространство и прикрыв ладонью глаза от лучей заходящего солнца. Как красив изгиб ее локтя! Как изящно батистовый рукав сползает с ее тонкого запястья и предплечья!

– Для этого вы меня позвали? – резко спрашивает Риверс. – Чтобы сказать, что я должен уехать завтра?

Минуту Белинда стоит в нерешительности, все так же глядя на солнце; внешне она кажется спокойной и сдержанной, в душе же у нее царит буря и хаос, идет отчаянная борьба. Сказать ли «да»? Этим она исправит свою последнюю ошибку. Смутно она чувствует, что, если у нее осталась хоть капля здравого смысла, она ответит «да». Она вздыхает и опускает руку. Губы ее готовятся произнести роковое слово, как вдруг…

– Белинда! Белинда! – раздается из дома надтреснутый старческий голос, зовущий властно и раздраженно.

Одна неделя! Всего-навсего одна ничтожная неделя! Что значит одна неделя? Белинда вдруг исполняется решимости.

– Меня требует мистер Форт! – торопливо говорит она. – Я позвала вас, – она краснеет как вечерняя заря и с виноватым видом оглядывается, – чтобы спросить вас: не желаете ли вы, если завтра еще не уезжаете из Оксбриджа, присоединиться к нашей компании?

В других краях ясное небо на закате обычно означает, что завтра нас ждет ясный солнечный день. Но на нашем богоспасаемом острове все иначе. Даже погода не желает подчиняться тирании и поступает, как ей заблагорассудится. Вы можете закрыть глаза при безоблачном голубом небе, а открыть их – и обнаружить над самой головой серый купол туч, напоминающий мокрое одеяло.

В долгие часы бессонницы, что складываются в бесконечно тянущуюся ночь, Белинда успевает сотню раз и на все лады раскаяться в своем поведении накануне; но одна лишь мысль ни разу не приходит ей в голову: что погода может испортиться и помешать предполагаемой экскурсии.

Всю ночь она строила планы, как бы уклониться от завтрашней поездки, и ее мотивы казались ей искренними. Но когда наступило утро, пасмурное и туманное, ее разочарование было так велико, что сразу стало понятно, как мало было правды во всех ее мечтах. Теперь ей придется сполна испытать всю горечь отречения, не имея даже возможности утешиться сознанием победы над собой. Дождь идет теплый, мелкий; он не изливается губительными потоками над бедной землей, а мягко и кротко поит кусты и деревья и освежает без разбора каждую былинку.

Тем не менее одна пара молодых глаз ненавистно взирает на его благодеяния, да и другая пара глаз, постарше, тоже в высшей степени недовольна дождем. Профессор даже высказывает мысль: не лучше ли телеграфировать Археологическому обществу о невозможности председательствовать на их собрании?

– Но ведь ты же не сахарный и не соляной! – вскрикивает нетерпеливо Белинда, стоя с пледом на плече и развернув макинтош, готовый облечь худосочную фигуру ее супруга. – Притом весь день ты проведешь или в вагонах поездов, или в кебах.

– Не всегда легко найти кеб в такой дождливый день! – возражает он задумчиво. – Как я часто объяснял тебе, здоровье может пошатнуться даже от пустячной причины: например, я могу не найти кеба, выйдя из вагона, и промочить ноги, а этого достаточно для того, чтобы схватить сильную простуду человеку, уже предрасположенному к ней.

– Но ведь члены общества будут огорчены, – говорит Белинда, краснея.

Что такое она говорит? Какое ей дело до того, будут они огорчены или нет? До какой лжи снизошла она – та, что всю жизнь была воплощенной правдивостью! Но ведь небо может проясниться – вот в чем дело!

– Я мог бы избежать простуды, если бы взял лишнюю пару носков и переоделся в клубе, – соображает он. И Белинда вдруг успокаивается, потому что муж протягивает руки – не для того, чтобы в последний раз прижать к сердцу молодую супругу, а для того, чтобы просунуть их в рукава ватерпруфа, которые она с готовностью подставляет ему.

Профессор уехал. Главное препятствие, слава богу, устранено. Если бы только погода улучшилась! Теперь Белинда уже больше не лицемерит перед собой. Она больше не притворяется, что желала бы выпутаться из затруднительного положения, в какое себя поставила, или что она была бы благодарна судьбе, если бы та ее выручила. Не спрашивая себя, зачем ей это нужно, она всеми силами души желает одного: чтобы облака рассеялись и уступили место солнцу, такому же яркому, как и вчерашнее.

– Кажется, небо и не думает проясняться! – говорит она Саре тоном, которому тщетно старается придать беспечность, когда они входят после завтрака в гостиную. – Как ты думаешь, есть ли надежда, что распогодится?

– Ни малейшей! – спокойно отвечает Сара.

С тем умением приспосабливаться к обстоятельствам, благодаря которому жизнь ее представляет собой один сплошной праздник, мисс Черчилль приготовилась как можно приятнее провести дождливый день. Небольшой огонь – вещь далеко не лишняя в сырую погоду – горит в камине; к нему Сара – для нее нет ничего святого – придвинула кресло профессора. В руках у нее роман из библиотеки Мюди[120]. Крупный шрифт, широкие поля и обилие титулованных имен – все это не грозит ей слишком большим напряжением ума.

– Кто бы мог подумать об этом вчера? – говорит миссис Форт с досадой, не будучи в состоянии последовать примеру сестры и беспокойно бегая по комнате.

– Действительно, никто, – безмятежно отвечает Сара.

Равнодушное довольство, которое слышится в ее голосе, неприятно действует на Белинду. Животные берут пример с мисс Черчилль: Панч улегся перед камином, словно сейчас зима; кошка лениво растянулась прямо у клетки с попугаем, а Полли, так зовут попугая, сердясь на ее соседство, беспокойно расхаживает по клетке и время от времени протягивает сквозь решетку злобный крючковатый клюв или длинную серую когтистую лапу, стараясь цапнуть кошку за усы.

Сара смеется.

– Вчера ты так рвалась на эту прогулку! – говорит Белинда с досадой.

– Неужели? – зевая, отвечает Сара. – Сегодня мне совсем не хочется гулять. Мне, слава богу, и так хорошо! Почему ты не присядешь к огню? Мне нужно о многом тебя расспросить; мы теперь одни в целом доме – извини, что я причисляю это к преимуществам, – мне нужно рассказать тебе кучу новостей о Каннах и о бабушке. Ты прежде любила слушать про ее похождения.

– Мне не холодно, – отвечает Белинда и усаживается так, чтобы одновременно глядеть в окно и не встречаться с сестрой взглядом. – Рассказывай мне все здесь.

– Ну так слушай, – начинает свой рассказ Сара, благоразумно игнорируя ее хитрость. – Над нашими комнатами в отеле разместились какие-то поляки, и их гостиная приходилась как раз над спальней бабушки, – и каждый вечер начиная с десяти часов они принимались танцевать сарабанды, канканы, горские экосезы[121] и бог весть что еще. Ты же знаешь, как «обожает» бабушка, когда у нее над головой устраивают пляски, едва она отправляется в объятия Морфея.

Сара умолкает, чтобы проверить, слушает ли ее Белинда. Очевидно, что нет, потому что сначала ничего не говорит, а потом, заметив, что сестра умолкла, начинает притворно смеяться.

– Ха-ха!

– Над чем ты смеешься? – резко спрашивает Сара. – Я еще не дошла до смешного.

Та умолкает смущенная.

– Это… это было очень смешно! Даже и то, что ты уже успела рассказать, – оправдывается она.

– А конец еще смешнее, – возражает мисс Черчилль, снова берясь за книгу. – Но ты его никогда не услышишь!

– Как это глупо с твоей стороны! – восклицает миссис Форт, поспешно подходя к камину и досадуя на то, что невольно выдала свою невнимательность. – Я… я очень бы хотела знать, что дальше; начни, пожалуйста, сначала…

Но Сара неумолима. Вскоре Белинда оставляет свои просьбы и, не решаясь вернуться к окну, тоже берет книгу, время от времени бросая из-за ее страниц отчаянный взгляд на затянутое тучами небо.

День безнадежно дождлив. Раз или два, правда, дымка дразняще редела и, казалось, вот-вот рассеется, но все заканчивалось лишь тем, что она еще более решительно и неумолимо окутывала землю. Вот уже и одиннадцать – час, когда обычно погода проясняется, – а солнца так и нет. Если бы знать, что все так сложится, она могла бы поступить как должно и сказать Риверсу, чтобы он уехал. Так, по крайней мере, совесть ее была бы спокойна. А что, позвольте спросить, есть у нее теперь?

Первая половина дня пролетела, завтрак окончен, и сестры снова перешли в гостиную. Роман давно уже выскользнул из рук Сары, и она погрузилась в сладкий сон. Громкий звонок в дверь заставляет ее вздрогнуть.

– Это эти несносные мальчишки! – раздраженно восклицает она, вскакивая с места. – Неужели мне никогда не будет от них покоя? А я так чудесно спала!

Взглянув на сестру (которая, очевидно, не спала и бдение которой наконец вознаграждено, хоть небо и не прояснилось), она немедленно угадывает, кто находится в числе «несносных мальчишек». Быть может, это обстоятельство усиливает досаду в ее голосе; она идет навстречу своим поклонникам, по-детски протирая кулаками глаза и говоря, надув губы:

– Вы разбудили меня! Я так отлично спала!

Такие слова никак не способны успокоить трех застенчивых юных джентльменов, которые и без того сомневались в своевременности своего посещения и в том приеме, какой они встретят у хозяйки дома. Во всяком случае, на любезность Сары они рассчитывали. Но помощь им приходит с совсем неожиданной стороны.

– Не слушайте ее! – говорит Белинда с сияющей улыбкой. – Вот еще выдумала спать! Дождливый день? Да, конечно, дождь идет, но зато как тепло! Какой славный теплый дождик! Как он полезен для полей! Фермеры молили небо о дожде!

Вот в каком свете представляется ей теперь тот самый дождь, который она только что проклинала. Но ведь он тут! И не все ли ей равно в таком случае, где быть: в лодке ли, на сверкающей поверхности реки, за сбором цветов на заливных лугах или в маленькой гостиной в староанглийском стиле?

– Я надеюсь, что вы простите нас за столь ранний визит, – говорит Беллэйрс, немного ободренный, но все еще чувствующий себя не в своей тарелке, – мы… мы хотели узнать, что вы думаете насчет реки.

– Насчет реки! – восклицает Сара, все еще заспанная и сердитая, бросая саркастический взгляд сначала в окно, потом на молодого человека. – Мы что, по-вашему, лягушки или утята?

Беллэйрс так теряется при этих словах, что мисс Черчилль хохочет, и ее хорошее расположение духа возвращается к ней.

– Так как вы уже пришли, то оставайтесь, – говорит Сара, просыпаясь окончательно. – Не правда ли, Белинда, ты им позволишь остаться? Но если мы ограничимся одними разговорами, то я опять засну. Не затеять ли нам какую-нибудь игру?

– Почему бы и нет? – охотно откликается Белинда. Щеки ее горят, глаза сияют. Нет такой забавы, какой бы неистово веселой или по-детски шумной она ни была, к которой Белинда не оказалась бы сейчас внутренне готова.

– Будем играть в «Громкие пословицы»! – предлагает Сара весело. – Вы не знаете эту игру? (Она бросает укоризненный взгляд на Стэнли, который пробормотал что-то о своем незнании.) Да ведь это очень просто: все кричат, а один угадывает! – поясняет она. – Шум бывает всегда страшный; другого достоинства я в этой игре не нахожу.

– Соседи будут недовольны, – весело говорит Белинда, качая головой, – лучше будем играть в «Русский скандал»[123].

– Это слишком тихая игра, – возражает Сара, – в ней всё шепотом, а нам шептаться ни к чему, – она говорит это довольно сухо, бросая украдкой взгляд на Риверса, чтобы тот принял предостережение на свой счет.

– Хорошая салонная игра – это «Охота на зайца с собаками», – предлагает Де Лисл тихим, застенчивым голосом. – Мы играли в нее в одном доме, где я на днях был в гостях; мы бегали по всему дому от чердака до погреба; было очень весело!

– В том доме, где вы были, наверняка нет свекрови, которая может рассыпаться от ветхости, – отвечает Сара, отвергая, хоть и не без сожаления, предложенную ей игру. – А у нас есть. Что скажет честная компания насчет «Почты», а?

Молодые люди, которые все как один желают как-нибудь пошуметь, с восторгом принимают предложение, но вдруг мисс Черчилль передумывает.

– А почему бы нам не потанцевать? Танцы лучше всяких игр! Наверняка кто-то сумеет играть, или хотя бы насвистать мотив, или завести музыкальную шкатулку, чтобы она прозвонила свой единственный вальс. Мало места? Места предостаточно! Даже слишком много! Нужно только перетащить всю мебель в коридор.

Сказано – сделано. Старинная почтенная английская мебель вытаскивается из комнаты. Та же участь постигает священное кресло профессора, рабочий стол Белинды – все, кроме фортепиано и табурета, на который немедленно усадили беднягу Де Лисла, застенчиво заявившего, что он может «немного сыграть что-нибудь танцевальное».

На дворе идет дождь. Раздаются звуки вальса. Наступает минута колебания. Беллэйрс и Стэнли великодушно уступают друг другу первенство, но Сара разрешает спор, выбрав того, кто стоит ближе. Ей все равно с кем танцевать, лишь бы танцевать. Ее партнером оказывается Беллэйрс, и она уносится с ним в вальсе, плавно и уверенно кружась.

Секунду спустя Белинда оказывается в объятиях Риверса. В открытое окно слышно, как барабанит по подоконнику дождь. Боже, как давно она не танцевала! Как безумно пьянит ее и этот танец, и эта музыка! На земле или на небе звучит этот нескладный вальсок? После одного или двух туров Белинда просит остановиться.

– У меня голова закружилась, – объявляет она.

Риверс немедленно повинуется и, боясь, как бы она не упала, на мгновение удерживает руку на ее талии.

– Я так давно не танцевала, – говорит она, закрыв глаза рукой. – О, так давно… так давно! С тех самых пор, как…

Белинда умолкает.

– С тех пор, как вы… – пытается продолжить за нее Риверс. «Как вышла замуж», – силится сказать он, но не может выдавить из себя это слово.

– С тех пор, – перебивает она поспешно, – с тех пор, как мы были… в Дрездене.

– Но мы никогда не танцевали в… Дрездене, – говорит он, тоже слегка запинаясь, прежде чем назвать священный для них обоих город.

– Вы, может быть, и не танцевали, – отвечает Белинда с очаровательной лукавой улыбкой (от непривычного радостного возбуждения ей стало безумно весело), – а я танцевала. Как-то вечером у нас в гостях собрались гвардейцы, и я танцевала с одним или двумя из них; это было еще до вашего появления.

Несмотря на отдаленность упомянутой эпохи и на то, что в свое время он имел возможность лично убедиться во взаимном равнодушии Белинды и саксонских офицеров, он не может подавить в себе чувство едкой обиды и острой ревности к этим далеким и во времени, и в пространстве немецким кавалерам.

– Ну а теперь наступил мой черед, – говорит он с пафосом; и так как Белинда не противоречит, то они снова кружатся в танце.

Вальс окончен; неутомимый Де Лисл начинает колотить на клавишах галоп. Они должны расстаться, так как Беллэйрс, воодушевленный поддержкой Сары, приглашает Белинду, и та не смеет отказаться. Риверс танцует с мисс Черчилль. Зачем он пригласил ее? Зачем ему вообще танцевать? А главное, почему он так весел и оживлен? Он как будто так же рад танцевать с Сарой, как и она с ним. Стэнли, попытавшись научить галопировать Слатти (та стоит на задних лапах с виновато поджатым хвостом, вероятно, из похвального намерения придать себе более человеческий вид), отважно пляшет один. Галоп кончается. Музыкант любезно предлагает все свои сокровища и угощает их допотопной полькой.

И снова они вдвоем с Риверсом; и в каком же ином темпе теперь движутся ее легкие ножки! Беллэйрс нашел ее довольно скучной партнершей: она лениво двигалась и часто просила остановиться, чтобы перевести дух. Но с Риверсом она неутомима. Теперь настал черед Стэнли танцевать с Сарой, и Беллэйрс, подражая примеру товарища, отплясывает польку один. Но далеко не так успешно: Панч, охваченный научной любознательностью, пожелав исследовать странный феномен, мелькающий перед его глазами, стремглав бросается Беллэйрсу в ноги, и тот с грохотом валится на пол. Музыкант перестает играть, и танцующие тоже останавливаются.

– С нас хватит! – объявляет Сара, отводит сестру к окну и резко замечает ей: – Мы невежливы по отношению к этому бедному мальчику (указывая на Де Лисла); ему скучно, хоть он и старается не показывать виду. Поскольку у меня нет трех ног и рук, как на гербе острова Мэн, то я не могу танцевать со всеми сразу, а ты мне плохая помощница! Давай попробуем что-нибудь другое!

– Охотно! – отвечает Белинда, торопливо заглушая упрек, который, как подсказывает ей совесть, она вполне заслужила. – Все что угодно! Я на все согласна!

– Бал окончен! – повелительно объявляет Сара, возвращаясь к молодым людям и хлопая в ладоши, чтобы водворить тишину. – Но если общество желает, то мы немедленно начнем какую-нибудь игру. Я предлагаю жмурки.

Новая идея Сары встречает еще большее одобрение, чем первая, так как гости уже осмотрелись и не так застенчивы, как поначалу.

Сара немедленно предлагает, чтобы ей завязали глаза, и через минуту уже стоит посреди комнаты с шелковым платком на глазах и вытянув вперед руки в тщетных усилиях поймать кого-нибудь.

Остальная компания, как и полагается в этой игре, дергает ее за платье, за волосы, за рукава. Но длится это недолго; ловким движением, которое немедленно вызывает всеобщий крик негодования и обвинения в том, что она подглядела, Сара ловит Беллэйрса, и он в свою очередь стоит с завязанными глазами и, вытянув руки, старается схватить тех, кто его дергает. В конце концов он ловит Риверса, а Риверс – Белинду.

Игра идет все оживленнее и оживленнее, в гостиной пыль стоит столбом; Панч выражает свое удовольствие веселым лаем, в то время как Слатти забилась в угол с несчастным видом и уткнулась мордой в стену.

Всех веселее, всех оживленнее, всех резвее – миссис Форт; с маково-красными щеками, с растрепавшимися волосами и сверкающими глазами, она заткнула за пояс даже Сару. Она так долго, бесконечно долго была старухой! Теперь она хочет наверстать упущенное за все годы своей потерянной юности.

Шум и гам в полном разгаре. Общество, собравшееся в тот дождливый майский день в чинной гостиной профессора Форта, выглядело едва ли менее разгоряченным и шумело едва ли менее громко, чем семейство Примроуз[124] на кухне соседа Флэмборо, когда появление леди Бларни и мисс Скеггс заставило их буквально оцепенеть от стыда.

Пойманная во второй раз, Белинда стоит с завязанными глазами посреди комнаты, а все остальные покатываются со смеху при виде ее тщетных усилий поймать кого-либо из нападавших, обступивших ее со всех сторон. Но тут внезапно наступает тишина. Шум, беготня, хохот – все сразу умолкло. И в этот момент Белинда ловит кого-то, кто не оказывает ей ни малейшего сопротивления.

– Поймала! – кричит она с триумфом. – Кого я поймала? – и срывает с глаз повязку.

Она действительно держит за рукав Риверса, но вместе с тем причина, почему он так легко дался ей в руки и почему вся компания присмирела, мгновенно предстала во всем своем ужасе перед ее растерянным взором.

Дверь полуоткрыта, и в дверном проеме стоит профессор Форт с выражением лица, которое трудно определить. Он смотрит на веселую забаву, с таким размахом затеянную в его отсутствие. Это длится, впрочем, недолго. Секунду спустя он тихо затворяет дверь и уходит.

В продолжение нескольких мгновений все стоят, глядя друг на друга, лишившись дара речи и оцепенев от испуга. Белинда растерянно переводит глаза с одного лица на другое: растрепанные волосы, пылающие щеки, прерывистое дыхание, сверкающие глаза. Обитатели Бедлама могли бы, пожалуй, показаться более степенными и рассудительными. В сравнении с ними свита Комоса[125] была бы лишь кучкой чинных обывателей.

Мужчины выглядят весьма небрежно, а они с сестрой… Хотя Сара и смотрится воплощением вакханки и сорвиголовы одновременно, уязвленная совесть подсказывает Белинде, что сама она далеко превзошла ее. Белинда не решается проверить это, взглянув в зеркало. Она прекрасно осознает, что в последний час Сара была тихой скромницей в сравнении с ней.

– Не лучше ли нам уйти? – спрашивает наконец Беллэйрс голосом ягненка, в котором никто бы не узнал веселого шалуна, каким он был всего каких-нибудь пять минут тому назад.

– Полагаю, что в этом не может быть никакого сомнения, – сухо отзывается Сара.

И говоря это, она поворачивается к своей оторопевшей сестре и предлагает вполголоса:

– Может, тебе пойти спросить его, не желает ли он к нам присоединиться?

Белинда покорно идет к двери; ей приходится кое-как пробираться через узкий коридор, весь загроможденный мебелью, и смятение ее растет. Мистеру Форту, очевидно, пришлось перепрыгивать, как кошке, через кресло, чтобы добраться до собственной гостиной! Это немыслимо! Явиться к нему в нынешнем растрепанном виде значило бы нанести новое оскорбление. Ей необходимо удалиться в свою комнату и привести себя в порядок. Бросив взгляд на свой неприглядный облик в туалетном зеркале, Белинда поняла, что ее сходство с Менадой[126] оказалось куда более разительным, чем она смела вообразить. Но нельзя терять ни минуты времени. Каждое мгновение промедления лишь усугубляет тяжесть ее вины. Щетка торопливо пробегает по растрепанным волосам; горячие ладони на миг прижаты к пылающим щекам, в тщетной попытке охладить их. После этого она собирается с духом, встает и идет к мужу.

У его двери она приостанавливается и прислушивается с сильно бьющимся сердцем. Но внутри не слышно ни звука, и она, собрав остатки мужества, входит в комнату. Профессор сидит за письменным столом, в том самом кожаном кресле, в котором она провела столько тоскливых и утомительных часов, безропотно трудясь. Эта мысль немного придает ей смелости, и она подходит к мужу.

– Позволь мне занять мое место, – говорит она робким голосом. – Я совершенно готова.

Проходит целая минута, прежде чем Форт удостаивает ее вниманием. Нет более явного способа выказать негодование, чем заставить ждать ответа в продолжение целых шестидесяти секунд.

– Очень тебе благодарен, – наконец произносит он ледяным тоном, не переставая писать, – но я думаю, что в теперешнем твоем настроении ты вряд ли способна к серьезным занятиям.

В его намеке сквозит нечто столь уязвляющее, что в ней вновь просыпается дух противоречия.

– Что же я, по-твоему, пьяна?! – запальчиво спрашивает Белинда; затем, вспомнив, насколько его неудовольствие правомерно, сдерживает себя и говорит как бы в извинение: – Мне очень жаль; мы поступили немного опрометчиво, но… но… я не ожидала, что ты вернешься столь ранним поездом.

– Это более чем очевидно, – с мрачной иронией отвечает профессор.

– Мне очень жаль, – повторяет Белинда, переминаясь с ноги на ногу, точно преступница, – но… но… погода такая дождливая, мы не могли выйти погулять, и… и я так давно уже не танцевала и не играла ни в какие игры!

В ее голосе слышна жалобная нотка, и она смотрит на мужа со смутной надеждой, что его это тронет. Но если он и тронут, то внешне это осталось совершенно незаметным.

– В самом деле? – язвительно отвечает Форт. – Что ж, в следующий раз, когда подобный порыв овладеет тобой, я попрошу выбрать для этого другое место и не превращать мой дом в зверинец!

Щеки Белинды запылали еще сильней. До сих пор в ее душе преобладали стыд и сожаление за свою шалость вместе с искренним желанием искупить вину, но теперь эти чувства сменяются жгучим осознанием несправедливости к себе и ненависти к мужу.

– В конце концов, это не такое уж большое преступление, – говорит она твердым голосом, в котором не осталось и следа от прежней кротости. – Возможно, это и глупое, но вполне невинное развлечение в дождливый день!

– Я должен буду, однако, принять меры, чтобы обезопасить себя от повторения подобных невинных развлечений в дождливые дни, – сердито произносит профессор.

В его голосе Белинде слышится угроза (или ей так только кажется), и это немедленно приводит ее в раздражение.

– Не забывай, – говорит она тихо, но чрезвычайно отчетливо, – что я молода. Если бы ты женился на женщине одних с тобой лет, тогда бы другое дело; но ведь я только начинаю жить, тогда как ты уже заканчиваешь!

Одарив его этим любезным напоминанием, она идет к двери, не оглядываясь, чтобы не видеть, насколько они задели его. Добежав до своей комнаты, она разражается истерическими рыданиями.

– Если бы он отнесся к ситуации по-другому, он мог бы тем самым на всю жизнь привязать меня к себе! – восклицает Белинда.

Впрочем, это, пожалуй, было слишком сильно сказано.

Можно было бы предположить, что подобный ушат холодной воды обескуражит самых заядлых гуляк; казалось, что члены этого маленького кружка, так плачевно застигнутые врасплох знатоком этрусских древностей, никогда больше не оправятся от унижения, в какое поверг их презрительный взгляд его сощуренных глаз. Но такова сила молодости и весны, что не проходит и двух дней, как они уже затевают новую экскурсию.

Целый долгий день, проведенный Сарой в одиночестве (так как Белинде пришлось искупать свое кратковременное безделье усиленной работой), убедил Сару в необходимости самой позаботиться о развлечении своей персоны. Какими-то путями – посредством переписки или же встреч на нейтральной территории – она наладила связь с Беллэйрсом и его приятелями, а они сообща составили план новой экскурсии на следующий день. Эта экскурсия не будет столь грандиозна, потому что миссис Форт вряд ли скоро позволят еще один полный выходной; но на вторую половину дня она без излишней самоуверенности может рассчитывать – это ее законное право. И теперь, когда вечера стали столь длинными, уже не так важно, в какой час они вернутся с прогулки – под алым солнцем или при бледной луне.

Белинда не участвует в составлении этого плана. Но она о нем знает. Если бы не знала, то разве смогла бы так покорно и терпеливо вынести бесконечный и томительный рабочий день, отделяющий ее от ожидаемого удовольствия? Своего рода суеверие удерживает ее от расспросов о подробностях. Предыдущий опыт подсказывает Белинде, что быть чересчур уверенной и осведомленной – значит рисковать оказаться разочарованной. Она даже не решается поинтересоваться, приглашен ли Риверс.

– Кстати, я не знаю, из кого состоит ваша компания, – говорит она наконец сестре вечером накануне прогулки. Смелости ей придали вечерние сумерки, в которых они прогуливались по благоухающему садику; она искренне надеялась, что на этот раз проницательность сестры даст осечку и та не уловит тайного смысла ее вопроса.

– Из кого она состоит? – повторяет Сара беспечно, поднимая руку, и поочередно касается растопыренных пальцев указательным пальцем другой руки. – Ты (прикосновение к большому пальцу), я, мистер Беллэйрс, мистер Стэнли и мистер Де Лисл.

– Две дамы и три кавалера? – отзывается Белинда с дрожью в голосе, превратив утверждение в вопрос.

Сара не отвечает.

– Нас должно было быть шестеро в прошлый раз, – говорит миссис Форт после краткой паузы.

– Да, шестеро, – соглашается Сара.

Сердце Белинды сильно бьется. Она отнимает руку от локтя сестры якобы для того, чтобы подобрать подол платья, но мгновение спустя он снова волочится по земле. Зачем же она с такой радостью взирала на безмятежные розовые и янтарные краски заката? Пусть вечерние небеса часто обманывают, такой чудесный закат, как сегодня, не мог нарушить обещания! Однако если Сара говорит правду, то какое ей теперь дело, будет завтра хорошая или дурная погода?

– Ты не пригласила мистера Риверса? – спрашивает она наконец с отчаянной решимостью, видя, что сестра сама упорно обходит эту тему.

– Разумеется, я его не пригласила, – отвечает Сара внушительно, напирая на местоимение «я». Миссис Форт не замечает внушительного тона; она лишь поняла, что ее худшие опасения подтвердились. Проходит несколько секунд, прежде чем она смогла вымолвить хоть слово.

– Как это учтиво с твоей стороны! – наконец произносит она тихим, полным обиды голосом. – Полагаю, если бы он не был простым рабочим с литейного завода…

– Постой! – перебивает Сара. – Выслушай меня, прежде чем скажешь что-нибудь такое, о чем потом пожалеешь. Я все же должна признаться: он приглашен. Но, ей-богу, я тут ни при чем! Мистер Беллэйрс пригласил его, а я только подумала, что это совсем некстати.

Наступает утро. И закат не обманул: погода дивная, и, уж конечно, не она помешает сегодня прогулке сестер. Это не просто обычный погожий денек, примечательный лишь отсутствием ненастья, но день, который земля, воздух и небо наперебой стремятся украсить; такой день, перед которым старый Джордж Герберт[127] изливал фимиам своих причудливо-сладостных стихов. Очевидно, на этот раз погода не станет чинить Белинде препятствий. Первая половина дня – время изнурительного труда для одной из сестер и блаженного безделья для другой – миновала. Обед тоже закончился.

Наступает час прогулки. Сара уже одета: пуговицы на парижских перчатках застегнуты; на голове – шляпка в деревенском стиле с пленительным изгибом полей. Белинда, обычно такая пунктуальная, а сегодня, казалось бы, тем более имевшая повод летать как на крыльях, еще не выходила. Но как раз в тот миг, когда нетерпеливая Сара уже собирается поторопить сестру, Белинда появляется в дверях. При взгляде на нее Сара вскрикивает с удивлением и упреком:

– Как! Ты еще не одета?!

И в самом деле, в облике миссис Форт нет ни намека на то, что она готова к праздничной прогулке: прическа растрепана, на ней обычное домашнее платье – платье, к которому, казалось, навечно пристали пыль фолиантов и чернильные пятна; походка ее нетвердая, а взор угасший.

– Я не еду, – угрюмо отвечает Белинда, бросаясь в кресло, – я вынуждена отказаться от прогулки!

– Отказаться? – переспрашивает недоверчиво Сара, вспоминая, с каким страстным нетерпением следила сестра накануне за солнечным закатом. – Но почему?

– Он не может обойтись без меня, – отвечает Белинда ровным, безжизненным голосом. – Он утверждает, что болен.

– Болен? И что же с ним такое?

– Право, я забыла спросить, что именно у него болит сегодня: сердце или печень, – отвечает Белинда с апатичной иронией. – У него всегда болит или сердце, или печень, если только на него не нападает сплин или очередная вспышка желчности!

– Что бы там ни было, я не знаю, зачем ты ему нужна, тем более – если я правильно понимаю тебя – когда все это одни фантазии.

– Я буду давать ему капли, – отвечает Белинда с тем же притворным смирением; но тут же в ее голосе прорезается мучительная боль: – Пока вы будете кататься по реке, я буду подавать ему капли! О! – она с отчаянием стонет, пряча лицо в подушку кресла. – А река-то как сегодня должна быть хороша! Вы будете проплывать под ивами, под самыми ветвями! Ты ведь никогда этого не пробовала; ты и понятия не имеешь, что значит лежать в тени ив в такой день!

Белинда чуть не плачет при этих словах и, выпрямляясь в кресле, подозрительно смотрит на сестру.

– Ты, кажется, совсем не огорчена; можно даже подумать, что ты рада, что я остаюсь дома.

– По обыкновению, ты хватаешь через край, – спокойно возражает Сара. – Я лишь размышляла о том, что прогулка рискует совсем не состояться, так как даже я не осмелюсь пренебречь общественным мнением Оксбриджа, отправившись на прогулку в обществе четверых молодых людей без должного сопровождения.

– Разумеется, нет! – поспешно хватается Белинда за эту мысль с чувством невыразимого облегчения. – Об этом не может быть и речи!

Разумеется, будет много легче подносить капли профессору Форту, если ее не будут терзать мучительные картины реки и зеленых ив, под которыми проплывает лодка, а в ней – увы! – Риверс, смеющийся остротам Сары, которая умеет смешить его как никто.

Разочарование, явственно написанное на хорошеньком личике Сары, заставляет Белинду устыдиться своего эгоизма.

– Я могла бы предложить миссис Бейкер сопровождать тебя, – неохотно говорит Белинда. – Она любит прогулки по реке и живет всего лишь через два дома от нас. Как ты думаешь, – прибавляет она со страстной надеждой, что Сара откажется от ее предложения, – стоит ли приглашать миссис Бейкер?

– О, безусловно стоит! – оживляется Сара, и глаза ее опять весело сверкают.

Белинда уже раскаивается в своем порыве, но стыд не позволяет ей взять слова назад. Она садится за письменный стол, а Сара подходит к окну.

– Вон они стоят на перекрестке, – объявляет она, – не решаются подойти ближе, так и трясутся от страха.

Белинда продолжает писать записку: самое живучее из всех чувств – надежда – снова просыпается в ее душе. Быть может, судьба все же сжалится над ней? Вдруг у миссис Бейкер уже назначена встреча или разболелась голова?

Но нет, судьба не сжалилась. Если она когда и бывает добра к нам, то по собственной воле, а не по нашей просьбе.

– Миссис Бейкер с радостью пойдет! – объявляет Сара, возвращаясь с непостижимой быстротой; для надежности она сама вызвалась отнести записку. – Она очень благодарит тебя за то, что ты о ней вспомнила; уже сейчас одевается и будет на перекрестке одновременно со мной.

Мисс Черчилль спешит уйти, не желая, быть может, видеть несчастное лицо сестры; но та удерживает ее.

– Я провожу тебя до перекрестка, – лихорадочно говорит Белинда, поспешно надевая старую соломенную шляпу.

Но она не прошла и шести ярдов, как уже раскаялась в своем порыве. Кажется, в эти дни нет ни одного ее поступка, в котором она не раскаялась бы на полпути к исполнению. Зачем ей по доброй воле давать возможность сравнивать себя – жалкую рабочую лошадку в будничном платье – с этим прелестным созданием, так изысканно наряженным и столь заразительно веселым? Белинда готова повернуть назад, но уже поздно. Молодые люди увидели ее и идут навстречу.

Риверс вздыхает с облегчением. Его мучили дурные сны и тягостное предчувствие. Но они оказываются лживыми, как и все сны и предчувствия вообще. Ведь они предсказывали ему, что Белинда не придет, а ведь вот она! Явилась ему во всей своей живой прелести! И разве станет он обращать внимание на то, что на ней старая шляпка и простенькое платье? Да он вовсе и не принадлежит к тем мужчинам, которые посвящены во все тайны женского туалета. Для него женщина, которую он любит, всегда прекрасно одета.

– Надеюсь, вам будет весело, – говорит Белинда, подавая ему руку и поднимая на него печальные глаза.

– Нам? – переспрашивает Риверс, мягко смеясь, хотя сердце у него и екнуло. – А почему же не вам?

– Я не еду, – спокойно отвечает Белинда, при этом впиваясь в его лицо взглядом, полным страстной ревности, чтобы видеть, достаточно ли он огорчен этим известием.

Риверс отступает шага на два, выпуская ее руку.

– Не едете? – глухо повторяет он.

Значит, его сны, его предчувствия оправдались!

– Идемте же, идемте! – весело восклицает Сара, увлекая всех за собой. – Мы уже опаздываем. Почему мы еще здесь? Мистер Риверс, подержите, пожалуйста, надо мной зонтик, пока я поищу карман. Я надела новое платье и ужасно боюсь, что в нем нет кармана.

Она так решительно обращается к нему, что Риверсу ничего не остается, как повиноваться.

И прежде чем Белинда успевает опомниться, они уже удаляются от нее прочь, к реке и зеленым ивам. Ни одним словом не выразив сожаления о том, что ее не будет с ними, не осведомившись даже о причинах ее отсутствия, он ушел – ушел, чтобы веселиться без нее!

Лицо его, правда, на мгновение выразило растерянность, но надолго ли, позвольте спросить? Сохраняется ли эта растерянность теперь? Останется ли она под ивами? Если бы ее отсутствие значило для Риверса то же, что его отсутствие для нее, – разве он вообще отправился бы на прогулку? Не нашел ли бы он предлога ускользнуть в последний миг? В своей сердечной тоске она не желает и думать о том, что молодой человек тем самым не мог бы найти более верного способа скомпрометировать любимую женщину.

К счастью для нее, Белинда не может долго предаваться подобным размышлениям. Ей надлежит без промедления вновь впрягаться в лямку. Утренние занятия над Менандром окончены – как бы ни был болен профессор, для Менандра его здоровья хватает, – но дневная повинность еще не отбыта. Ей предстоит двухчасовое дежурство у полоумной свекрови – два часа, на которые сиделку отпускают подышать свежим воздухом, чтобы та запаслась озоном и терпением на остальные двадцать два. Мысль о своей подруге по несчастью заставляет Белинду с раскаянием ускорить шаг.

– Можете особо не спешить, – снисходительно говорит она сиделке, сменяя ее на ее посту. – Сегодня прекрасная погода; отдохните и погуляйте хорошенько; мне некуда торопиться.

Хотя в комнате старой миссис Форт жарко, как в печи, ее кресло придвинуто к самому огню. Таких старых людей, как она, кровь уже больше не греет. Умственные способности ее настолько оскудели, что старушка неспособна узнавать даже тех людей, которые постоянно находятся при ней. Каждый день она неизменно приветствует свою невестку следующей фразой:

– Кто вы, моя милая? Я вас совершенно не знаю.

Болтовня ее, которая никогда не прекращается, состоит из этого вопроса, повторяемого ad infinitum[128], из расспросов о разных членах своей семьи, давно уже умерших, но которых она считает живыми и даже находящимися в комнате. Она уверяет, что ее папаша только что навестил ее (если бы он был жив, ему было бы сто шестьдесят лет!) и выглядел на удивление бодрым и здравомыслящим.

Белинда садится рядом со свекровью.

Не требуется особенного напряжения ума, чтобы повторять через известные промежутки медленным, но громким голосом (слух старушки ослаб вместе с остальными способностями):

– Я – Белинда! Белинда Форт – жена Джеймса – жена вашего сына Джеймса! – перемежая это утверждение ответами на соответствующие вопросы: «Он умер!», «Он умер двадцать пять лет назад!», «На кладбище Уокинг!».

Но в промежутках между этими механическими словами остается вдоволь места для мыслей, которые едва ли с ними вяжутся. Теперь они, должно быть, уже дошли до реки. Неужели они всю дорогу шли в таком порядке, в каком вышли из дома? Он с Сарой впереди всех, а остальные сзади? Разумеется, так. Если их обоих этот порядок устраивает, то зачем его менять? Боже, как невыносимо жарко у этого огня! Или этот пожар полыхает у нее внутри? Вот они садятся в лодку. Какую они выберут: одновесельную или нет? Может быть, и ту и другую, ведь их шестеро. В таком случае им придется разделиться; но как?

И по тому, как Белинда судорожно сжимает руки, нетрудно догадаться, какую картину она себе нарисовала. «По сути, это будет свидание tête-à-tête. Они будут только вдвоем, когда лодка заскользит под сенью ив!»

Мысли Белинды уже не здесь. Дважды она отвечает: «Кладбище Уокинг!», когда следовало сказать: «Жена Джеймса»; и чуть было не ошиблась в третий раз, но беспокойство ее собеседницы – смутно почувствовавшей, что что-то не так, – заставило ее прийти в себя.

Два часа тянутся бесконечно. Сиделка воспользовалась великодушием хозяйки и решила погулять подольше.

Но вот входит профессор Форт; он является в комнату матери ежедневно ровно на пять минут, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. Этим и ограничивается его участие в заботах о ней. О чудо, она узнает его, хотя ей и не сказали, кто он.

– Где твой отец, Джеймс? – вот ее первый вопрос.

– Он оставил нас, матушка.

– Оставил нас! (С величайшим удивлением и оживлением.) Но где же он?

– На том свете, матушка! (Очень громко.)

– Вот как! Что ж, надеюсь, что там за ним хороший уход. Если я буду знать, что за ним хороший уход, то мне больше ничего не нужно!

Белинда вздыхает. Она слушала все это не одну сотню раз: сначала с удивлением и состраданием, затем с раздражением и насмешкой и, наконец, с равнодушной апатией, создаваемой привычкой. Но сегодня эти диалоги производят на нее новое и весьма гнетущее впечатление. Так вот что такое жизнь! Юность, полная страстных желаний и самоотречения; вечная погоня за тем, чего никогда не достигнуть; сердце, расплачивающееся годами страданий за минутное наслаждение; ревность, отравляющая пищу и убивающая сон, – и все ради того, чтобы в старости превратиться в идиота!

Наконец Белинду отпускают на свободу, и она может заняться чем ей угодно. Но какое развлечение пойдет на ум в ее теперешнем настроении? Она берет в руки шляпу и идет гулять. Ее легкие жадно глотают чудесный вечерний воздух. Ноги сами собой приводят ее на берег реки.

Оксбридж, как известно, славится двумя реками, и лодочная компания решила довериться меньшей из них. Вдоль нее тянутся корпуса колледжа Святой Урсулы, окруженные зелеными лужайками и тихими аллеями. Белинда идет в ту сторону безо всякой надежды на встречу. Разве вероятно, чтобы они так рано вернулись с прогулки? Ощущая негу вечернего воздуха, созерцая тихую прелесть заросших берегов, она лишь острее и с большей завистью представляет себе, как очаровательна была их прогулка. Но воздух и движение успокаивают ее. Рядом река – ее безмолвный спутник – катит свои спокойные волны. Ей не сравниться с шумными северными ручьями, но зато какие в ней отражения! Какие длинные водоросли колышет ее медленное течение! Как печально склонили над ней свои головы ивы! Как буйно зеленеют сочные низкие луга, еще недавно залитые половодьем! Вот куст боярышника усыпал воду щедрой белизной своих лепестков; там другой, еще не вполне распустившийся. Две кукушки перекликаются друг с другом: одна громко и близко, другая нежно и издалека. У самого берега студент лежит в лодке и читает книгу; трое других наперегонки проносятся мимо. Белинда садится на скамейку и лениво следит за ними, пока взрывы молодого хохота не стихают вдали. Из-за поворота показывается лодка, за ней еще и еще; в одной из них сидят дамы. Сердце Белинды забилось… Увы! Это не те, кого она ищет. Бесчисленные молодые люди в фланелевых костюмах правят лодками, гребут или просто лежат на спине.

Белинда невольно погружается в сравнение их веселья со своей меланхолией, как вдруг внимание ее привлекает зычный голос, доносящийся из-за поворота реки, с еще не видного ей судна. Многие юноши вокруг вели себя шумно, но в этом голосе было нечто, заставившее Белинду поспешно встать. Из-за поворота реки показывается плот, которым управляет молодой человек, но так неумело, что можно, право, подумать, что он делает это намеренно. Плот беспрестанно врезается в другие лодки, натыкается на берег, но ничто не может обескуражить особу, триумфально восседающую на нем.

– Стойте! Стойте! – вопит эта особа, так размахивая зонтиком, что уже по одной этой манере ее можно легко узнать. – Белинда! Белинда!

Все вокруг оборачиваются на этот истошный крик. Какой-то белый терьер, сидевший рядом со своим хозяином в лодке, поднимает вверх морду и принимается лаять.

Сгорая от стыда, Белинда подходит к кромке воды.

– Джордж Сэмпсон катает меня на плоту! – кричит мисс Уотсон так зычно, что никто в радиусе двух миль не мог остаться в неведении относительно этого факта. – Его родные вернулись в Лондон. Ума не приложу, что заставило их так сократить свое здесь пребывание. Они собирались провести тут неделю. Белинда, почему бы вам не присоединиться к нам? Я уверена, что вы будете рады, – обращается она к своему кормчему, – если миссис Форт покатается с нами. Мы проводим время просто чудесно!

Несчастный молодой человек бормочет что-то, что можно принять за согласие. От досады пот выступает у него на лбу, на котором застыли такие невыразимые стыд и ярость, что слова бессильны передать их.

– Нет? – продолжает мисс Уотсон в ответ на решительный отказ Белинды воспользоваться ее приглашением. – Вы не так любите воду, как Сара, а? Сара чувствует себя на воде как утенок. Я видела, как они отчаливали; такая веселая компания! Я хотела к ним примкнуть, но они, очевидно, не расслышали моего предложения. А почему вы не поехали с ними? Не пустили, да?

Не оборачиваясь, Белинда остро чувствует, как снисходительная улыбка скользит по лицам студентов, которые оказались невольно посвящены в ее домашние тайны. Нет ни одного, который не отложил бы в сторону книгу.

– Я не хочу вас более задерживать, – говорит Белинда, поспешно прощаясь.

Но мисс Уотсон вовсе не намерена так просто отступать.

– Вам следовало бы сказать профессору, что сестринский долг велит вам присматривать за Сарой! – кричит она, громогласно хохоча. – Судя по тому, что я сегодня видела, это действительно было бы полезно!

Щеки Белинды, минуту назад пылавшие от стыда, побледнели. Желание поскорее сбежать оставило ее, и противоположное чувство – то самое, что влечет трепещущую канарейку к прутьям клетки и кошачьим когтям, – пригвоздило ее к месту.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает Белинда дрогнувшим голосом. – Разве Сара… – понижает она голос, чтобы другие не слышали, ненавидя себя за такой вопрос и пытаясь прикрыть его напускным весельем, – разве она… ха-ха-ха! – так уж ужасно кокетничала со всеми ними?

– Со всеми ними! – повторяет мисс Уотсон с громогласной иронией. – Если бы со всеми, то это было бы пустяком. В этих случаях множественное число служит ручательством безвредности кокетства. Но нет! Она кокетничала преимущественно с Риверсом!

Вот чего Белинда как будто добивалась и наконец услышала. Итак, это не плод ее расстроенного воображения; должно быть, все слишком очевидно, раз бросилось в глаза даже столь грубой и поверхностной особе, как мисс Уотсон.

– Ну и повеса же этот Дэвид, не правда ли? – игриво кричит собеседница и наконец отчаливает, дав команду своему бессловесному гребцу.

Неделя – целая неделя – всего лишь неделя! Есть два противоположных способа судить о том или ином периоде времени: один демонстрирует нетерпеливое удивление его продолжительности, другой – унылое сожаление о его краткости. Излишне спрашивать, какое из этих двух настроений владеет миссис Форт в отношении отпуска Риверса. Всего лишь неделя! Сколько раз в продолжение этих семи дней Белинда заставляет умолкнуть свою совесть этой фразой, ставшей ответом на все ее сомнения? К чему учиться самообладанию ради одной только недели? К чему слишком придирчиво допрашивать свое сердце о причинах его трепета и замирания? К чему анализировать перепады настроения, ловить себя на определенных мыслях или гадать, как далеко завело воображение? Всего лишь неделя! Срок слишком краткий для чего бы то ни было, кроме упоения – упоения – упоения! Остается лишь как можно полнее им воспользоваться, решительно закрыв глаза на грядущую цену – на тот тяжкий счет, который неизбежно будет предъявлен в конце недели. О нет, для упоения этого срока совсем не мало!

В этом упоении не одни только розы. Уже в первые два дня Белинде пришлось расплачиваться тяжелой, удручающей работой, обманутыми ожиданиями, безрассудной ревностью – ревностью, нелепость которой она сама сознает в минуты затишья; ревностью, что бесследно пропадает в присутствии Риверса, так как он не дает к ней ни малейшего повода, но стоит ему уйти, как это чувство опять оживает и вырастает до исполинских размеров.

Редко случается так, чтобы одна удачная прогулка не повлекла за собой другую или целую череду новых. Погода стоит прекрасная. Сердце или печень профессора – до сих пор хорошенько неизвестно, который из этих органов у него не в порядке, – пришли в равновесие после Вальпургиевой ночи, устроенной его женой.

Три дня кряду Белинда наслаждалась свободой – три дня ее стремительно несло и кружило в бурлящем потоке юности; три дня она пила чай и тянула сидр через соломинку в маленьких прибрежных трактирах, собирала благоухающие цветы на лугах, а в сумерках или при свете первых звезд возвращалась назад в лодке, охваченная мечтательной негой; входила в дом с охапками ирисов, поднесенных на прощание у садовой калитки.

Это прощание с каждым днем становится все нежнее, все более упоительно-гибельным. Оно не нуждается в словах. Между ними не было произнесено ни единого слова, которое профессору не следовало бы слышать, если бы он высунул в окошко свою голову, украшенную бархатной ермолкой.

Белинда живет, растрачивая свой капитал. К концу недели она станет банкротом; так пусть же веселится, пока может! Вероятно, Сара разделяет мнение сестры о том, что не стоит задумываться над своим поведением, когда впереди всего одна неделя. А может быть, она, как особа рассудительная, признает тщетность вмешательства. Или она слишком поглощена собственными делами, чтобы уделять излишне много времени и внимания делам сестры. Редко когда амурные дела доставляли столько хлопот мисс Черчилль.

Кокетливые приемы, которые навевали на здравомыслящих немецких офицеров только приятную и кроткую нежность, довели впечатлительных английских юношей до белого каления. С каждым днем, по мере того как страсть их к Саре растет, взаимная их дружба охладевает и грозит наконец превратиться в настоящую вражду. Во время последней экспедиции она уже не могла принять букет цветов из рук одного из них, чтобы не быть немедленно заваленной такими же букетами от остальных. Теперь ей приходится в полдень выпивать не меньше трех чашек чая, чтобы каждый имел возможность подать ей свою. Даже Беллэйрс, убедившись в полной безнадежности своих ухаживаний за миссис Форт, теперь всецело принадлежит Саре – куда более всецело, нежели ей того бы хотелось.

– Мне скоро противно будет на них и глядеть! – восклицает чуть не со слезами в голосе эта вечно веселая особа, гуляя с сестрой по саду утром рокового седьмого дня. – Никто из них, – этой выразительной фразой она всегда обозначает благородную армию своих поклонников, – никто из них не надоедал мне так, как эти мальчишки; почему они не могут понять, что мне важна не лиса, а сама охота?

– Скоро все это закончится, – медленно произносит Белинда.

Она говорит это, желая утешить сестру, но втайне относит эти слова к самой себе.

– Да, слава богу, это так, – отвечает Сара мрачно, – но впереди еще целый день. Ты ведь знаешь, что сегодня мы отправляемся на Нью-Ривер; и в минуту слабости я обещала этому противному Беллэйрсу… должна признаться, – вскрикивает она с новым взрывом досады, – они так мне надоедают, что у меня часто голова идет кругом! – так вот, я обещала, что он повезет меня в какой-то посудине – динги[130], кажется, он это называет; только он и я, и больше никого, понимаешь? – прибавляет она с досадливым смешком. – И можешь себе представить, я решительно не смею объявить об этом остальным. Что мне делать? Не можешь ли ты, – прибегает она к своей прежней вкрадчивой, заискивающей манере, – объявить им об этом вместо меня?

Белинда улыбается – горькой ностальгической улыбкой.

– Как некогда я должна была объявить мистеру Форту, что ты намерена дать ему отставку? Нет! Благодарю покорно!

Увы! Наступает последний день и последняя прогулка. Всю предыдущую ночь и все утро Белинда испытывала ледяной ужас – слово «страх» здесь было бы слишком слабым, – что что-нибудь вдруг случится и помешает их вылазке. Она осведомляется о здоровье профессора с такой заботливостью, что краснеет от собственного коварства. Сама невыносимость этой мысли придает ей пугающее правдоподобие. Разве не бывает в жизни, что всего чаще случается именно то, о чем думать невыносимо?

Наступает назначенный час – встреча на перекрестке (влюбленные юноши больше не дерзают переступать порог дома, который они осквернили своим присутствием!) – и прогулка к реке. Сара тщетно пытается не отставать от сестры, но Беллэйрс, перехитрив своих товарищей и вынудив их довольствоваться обществом дамы, служившей дуэньей Сары в первую поездку, поэтому приглашенную из вежливости для полноты компании и на последнюю, все же вынуждает ее отстать вместе с ним. На лице Сары ясно читается, что она приготовилась к самому худшему.

Дошли до реки. Небольшая суета возникла во время выбора лодок и снабжения их подушками. Это дает возможность Саре ухватить сестру за рукав и отвести в сторону.

– Все кончено, – обреченно шепчет она. – Пока мы шли сюда, Беллэйрс сказал мне, что если правильно прочел выражение моих глаз, то он мне далеко не безразличен!

– А ты? Что ты ему ответила?

– Что я ответила? (Тоном крайнего раздражения, в котором, однако, сквозит невольный смех.) Я сказала ему, что он прочел их неверно. Но, – Сара сокрушенно взглядывает на суденышко, которое как раз готовится принять ее на борт, – ты же понимаешь, что после этого нам решительно невозможно плыть вдвоем в этом динги! Что же делать? В большой лодке для всех нас места не хватит. Скорее, придумай что-нибудь!

На мгновение миссис Форт застывает в полном замешательстве, но тут же ее лицо заливает нежный румянец: внезапная мысль вспыхивает в ее уме. Почему бы и нет? Ведь сегодня последний день! Но она не сразу облекает эту мысль в слова. Вместо этого она спрашивает:

– Не можешь ли ты попросить миссис Бейкер занять твое место?

Сара нетерпеливо пожимает плечами.

– Она ни за что на это не согласится; она всегда визжит, когда ее катают в динги!

Значит, так тому и быть. Что иное может она предложить? Она не виновата; случай, судьба за, или, вернее сказать, против нее! Она сделала все, что могла.

– Вижу, что я должна принести себя в жертву, – торопливо говорит она, не глядя на сестру.

Тут им приходится присоединиться к остальной компании, так как их окликают сразу несколько голосов.

В одно мгновение, точно за ней гонится сам дьявол (или влюбленный студент, который в ее теперешнем настроении кажется ей противнее и опаснее любого исчадия ада), Сара запрыгивает в большую лодку.

– Мою сестру покинуло мужество, – говорит Белинда, покраснев и опустив глаза. – Боюсь, кому-то из вас придется везти меня в динги.

Никто не отвечает, и она забирается в динги, опираясь на чью-то протянутую руку. Кто-то тотчас следует за ней и берется за весла. Лишь когда они выходят на середину реки, Белинда поднимает глаза, да и то не сразу. Ей как-то неловко.

Маневр этот изобретен не ею; и все же именно благодаря этому маневру она обеспечила себе последний tête-à-tête. Белинда даже не знает, хотел ли сам Риверс этого? Он не выразил никакой радости, что все так устроилось. Быть может – и ревность мгновенно просыпается в ней, – ему досадно, что он лишен общества Сары? Быть может, он теперь молча старается подавить свою досаду?

Она украдкой смотрит на спутника, и тотчас же убеждается, что это не так. Даже мимолетного взгляда достаточно, чтобы она поняла, в чем дело. Он не может говорить от полноты чувств.

Белинда откидывается на спинку сиденья, удовлетворенная и улыбающаяся. Нью-Ривер была заметно у́же и не столь напоминала оживленный тракт, как старое русло. Здесь не было спортивных «восьмерок», которым все малые суда обязаны уступать дорогу под страхом услышать яростный крик: «Поберегись!» – и быть тут же раздавленными. И все же в этот великолепный летний день здесь не было недостатка в обществе.

Вверху – бледное сияющее небо, держащее свой щит цвета незабудок; внизу – излучины медленной полноводной реки и неоглядный простор безбрежных лугов. Лошади у берега стоят по колено в воде; одна из них с видимым упоением валяется на мелководье. В тихих заводях расстилается ковер кувшинок: каждый стебель прям и тверд, каждая белая головка гордо поднята над водной гладью. Бесчисленные гуси шествуют по лугу, переваливаясь и щипля траву. Другие, подобно маленькой белоснежной флотилии, скользят по воде и ныряют за водорослями.

В самую гущу этой пернатой армады врезается большая лодка, опередившая их; гребцы, подзадориваемые Сарой, налегают на весла, чтобы напугать птиц. Сама же Сара, находясь под защитой миссис Бейкер и отделенная от Беллэйрса, сидящего на загребном весле, почти всей длиной лодки, вновь обрела свое обычное веселое расположение духа и теперь голосом, жестами и взмахами зонтика подбадривает своих «рабов». Гуси с криком рассыпаются в стороны, усиленно работая лапами; один гусенок, настигнутый носом лодки, ныряет и выныривает лишь в нескольких саженях.

И Риверс, и Белинда смеются. Есть нечто исцеляющее и подкрепляющее дух в совместном смехе. Смех Риверса переходит в долгий вздох глубокого удовлетворения.

– Что за день! – говорит наконец он, перестав грести и глядя на небо. – Я люблю реку; как же я по ней скучал в первое время! Она мне даже снилась… и это была одна из тех вещей, увидеть которые во сне я боялся больше всего.

Белинда молчит.

– Пожалуй, – продолжает Риверс, переводя глаза с неба на ее лицо, которое было для него лучшим из небес, – пожалуй, стоит брать отпуск лишь раз в два года, чтобы насладиться им так, как наслаждаюсь я!

Пока он это говорит, легкая морщинка – не досады на его безобидные слова, а раздумья и сомнения – пролегает у Белинды на лбу.

– Твердо ли вы уверены, – медленно произносит она, – что это действительно ваш первый отпуск за два года?

Риверс с удивлением смотрит на нее.

– Конечно да! Почему вы это спрашиваете?

– Так! – отвечает Белинда, сконфузившись. – Мне говорили как-то, что вы были в Лондоне прошлой зимой.

– Да, – спокойно говорит он, хотя все еще не без удивления. – Наша фирма послала меня туда по делам; это вряд ли можно назвать отдыхом.

– Но вы сумели совместить дела с удовольствием? – неловко смеется она. – Вы… вы были в театре?

Как ни трудно ей смотреть ему в лицо, сознавая все неприличие такого допроса, она не спускает с него глаз, стараясь уловить на нем тень смущения. Но он не смущен, он опять принялся было грести, но при этом вопросе опять остановился.

– Вы тоже были в театре? – восклицает он. – Неужели я вас не заметил? Я искал… я думал… я надеялся.

Она качает головой.

– Меня там не было! Я была не в том настроении, чтобы ходить в театр; но я слышала об этом от человека, который вас видел там.

Наверняка теперь он сам упомянет даму, которую сопровождал. Она нарочно умолкает, давая ему возможность самому сообщить об этом, но он ею не воспользовался. Он лишь оперся на весла, глядя перед собой с тоскливой горечью.

– Вы были с дамой, – наконец не выдерживает Белинда,

– С дамой? – повторяет он, выходя из задумчивости. – Неужели? Ах да, я был с сестрой. Бедная девочка! Ей так хотелось побывать в театре; она так давно не имела такой возможности. Она гостила у тетки, и та подарила нам два билета в партер. В противном случае, – добавляет он со смехом, – тогдашнее состояние наших финансов позволило бы нам разве что галерку.

Итак, все объяснилось! И как просто, как очевидно! Разве во всем этом был хоть малейший повод для недоверия или ревности? Только безумная могла бы выстроить на этом свои подозрения! И все же именно из-за этой нелепой выдумки она решила пустить свою жизнь под откос! Проходящая мимо яхта, кренясь и лавируя, заставила их обоих очнуться и грести дальше.

Большая лодка тем временем причалила к берегу, чтобы высадить двух собак, у которых Сара якобы обнаружила признаки морской болезни; оказавшись на суше, те немедленно принялись безобразничать. Панч, который от свободы вовсе потерял голову, сначала игриво цапнул за ногу одну из задремавших лошадей (любезность, на которую та ответила яростным ударом копыта), а затем погнался за гусями, за что вожак с хлопающими крыльями и вытянутой шеей погнался за ним, грозно разинув клюв. Слатти же по только ей ведомым причинам сразу же пустилась галопом в кусты, поджав хвост. Поимка ее и увещевание Панча занимают столько времени, что пара в динги успевает уйти далеко вперед и, пройдя речную излучину, скрыться из виду. Они плывут фактически в одиночестве, так как ни двое мужчин с шестами, ни проносящийся мимо юноша в ялике не нарушают их уединения. Они говорят все меньше и меньше. Порой тишина становится слишком тягостной, и они заводят беседу, но тогда слова становятся слишком многозначительными, и они вновь поспешно умолкают.

И он, и она находятся на пике блаженства – того самого, за которое им придется платить, и они знают, что цена будет непомерной, так как наслаждение подобно скорпиону – оно носит жало в собственном хвосте. Само предвкушение конца придает их радости особую остроту. Жаворонок, затерявшийся в лучах солнца над их головами, мог бы стать их глашатаем, если бы только в их песне, в отличие от его, не звучал печальный припев: «Последний день! Последний день!»

Какое невыразимое, безрассудное ликование дарит теплый ветерок, нежный плеск волны о борта! Белинда засучивает рукав и, погрузив обнаженную руку в воду, принимается загребать ладонью, подражая движениям Риверса.

– Я помогаю вам! – восклицает она с улыбкой. – Я тоже гребу; чувствуете ли вы мою помощь?

Он не отвечает. Он медленно работает веслами, точно во сне, хмельным взглядом следя за этой опущенной рукой и омываемым потоком белоснежным запястьем. Ему все время кажется, что каждое последующее слово или действие Белинды прелестнее и лучше всех предыдущих. Но сейчас она превзошла саму себя. Он мог бы повторить слова Флоризеля, не изменив в них ни единого слога:

Они проплывают под плакучими ивами. Тополь колышет ветвями на фоне безупречной лазури неба над их головами. Послушный просьбе Белинды, Риверс оставляет ее, задумчивую и безмятежную, на подушках, а сам выбирается на берег, чтобы нарвать для нее цветов. Он возвращается с огромным букетом и кладет его ей на колени: желтые ирисы, вероника, незабудки – крупнее и ярче садовых, – веточка смолки, горсть звездчатки и припорошенные пыльцой лиловые злаки. Все это было сорвано наобум, но сложилось в такой идеальный букет, какого вряд ли можно было добиться, тщательно подбирая цвета и оттенки. Она говорит ему об этом. Был ли когда-нибудь мужчина столь по-королевски вознагражден за столь скромный дар?

Спутники снова обошли их; собаки вернулись на борт, и вся компания затянула веселую песню о собаке Франклина[132]:

Как упоительно сладко и весело звучат над водой эти нелепые старые слова! Белинде и Риверсу приходится следовать за ними к месту встречи – маленькому сельскому трактиру «Форель», где им подадут чай. Его выносит в беседку над ручьем дородная служанка: толстые ломти хлеба с маслом, огромные куски простого пирога и чайный сервиз, в котором нет двух одинаковых чашек.

Сара, справившись с затруднением, возникшим из-за Беллэйрса, и вновь обретя легкомысленную уверенность в том, что сможет удержать свою «упряжку» в руках, пребывает в восхитительном расположении духа. В «Форели» слишком много других посетителей, чтобы продолжать распевать песни, но Сара развлекает компанию фокусами, которые не создают шума и не привлекают лишнего внимания, – например, вставляет полпенни в глаза и причудливо размещает монеты на других частях лица.

Белинда тоже охвачена безудержным весельем – таким же неистовым, как в тот злополучный день, когда они играли в жмурки. С монетами она управляется далеко не так ловко, как сестра, но по части бесшабашного задора почти превосходит ее. Однако, когда чаепитие и сопутствующие ему забавы подходят к концу – когда в прежнем порядке они пускаются в обратный путь, – это напускное оживление затихает, точно ветер на закате.

Пиршество почти окончено; воистину, с сотворения мира никто не вкушал его блюда с такой жадностью. Не познали ли они в каждом миге этого дня больше, чем в целом столетии обыденных, пресных радостей? Но теперь все близится к завершению, и срок платежа стоит у порога. Солнце клонится к горизонту; гуси отправились на покой, спрятав головы под крылья. Тени лошадей, длиннее теней жирафов, растянулись по лугу. Нужды в веслах почти нет – помогают ветер и течение; они плывут – о, как стремительно! – туда, где величественный купол и множество шпилей, становясь с каждой секундой все выше, указывают на место, где лежит прекрасный город.

Истекает последний час последнего дня. Когда солнце зайдет за эти кусты, все будет кончено. Последний час! О скольких вещах нужно успеть сказать! Но на языке и в уме вертится только одна фраза: «Мы видимся в последний раз!» Но даже и эти слова остаются несказанными, пока они не преодолевают больше половины пути к дому. Лишь при виде приближающихся шпилей – тех шпилей, что означают конец, – Белинду охватывает паника.

– Как мы быстро движемся! – говорит она, почти задыхаясь и глядя вниз на вечернюю воду, проносящуюся мимо с тихим, вкрадчивым всплеском. Она словно пытается взглядом затормозить течение. – Через десять минут мы будем дома!

– Через десять минут! – повторяет Риверс полубессознательно, словно не в силах постичь смысл этих слов.

– И это наша последняя прогулка! – глухо произносит она.

Киль лодки продолжает так же быстро рассекать воду.

К чему такая спешка? О небеса – зачем же так быстро! Само солнце – их последнее солнце, – казалось, торопится обрести покой в облаках цвета роз и фиалок быстрее обычного. Сначала у них впереди были дни – такое богатство теперь кажется невероятным, – затем часы, теперь же минуты, и их осталось совсем немного; так мало, что нельзя растратить ни одной! Должно быть, именно эта мысль вложила такую неистовую поспешность в слова, которыми он ей ответил:

– Почему же последняя?

Белинда встречает этот вопрос мертвым молчанием – тишиной столь глубокой, что в груди у Риверса успел поселиться ледяной страх: не оскорбил ли он в эти бесценные мгновения свою любимую, не вызвал ли ее гнев? Если бы он приложил руку к ее сердцу, он понял бы, почему она молчит. За всю эту неделю пьянящего восторга Белинда ни разу не нашла в себе мужества взглянуть в глаза своему будущему. Кто, безрассудно прожигая «сейчас», осмелится заглянуть в «потом»? Наконец она пролепетала:

– Но как же? Ведь завтра ваш отпуск заканчивается?

– А разве он никогда больше не повторится?

Он перестает грести, но лодка все плывет и плывет по течению. Белинда качает головой с едва заметной безнадежной улыбкой, хотя ее сердце кипит и трепещет.

– Быть может, еще через два года!

Риверс вытаскивает весла из воды. По крайней мере, сам он не станет ускорять момент разлуки. Капли медленно стекают с весел. Надвигаются сумерки, и все вокруг покрыто теплой росой. Две или три минуты проходит, прежде чем Риверс заговаривает.

– Учебный семестр скоро закончится, и вы, вероятно, уедете?

– Не думаю… нет, вероятно, – отвечает она безучастно. Невольное разочарование оттого, что его замечание показалось ей неуместным, а сам он не стал настаивать на прежнем предложении, отзывается холодом в ее сердце и голосе.

– Вы все лето пробудете здесь?

Почему у него так перехватывает дыхание, когда он задает этот вопрос? Какое ему дело до того, уедет она или останется?

– Вероятнее всего, да. Мистер Форт отправится в Швейцарию – кажется, он делает это почти каждое лето, – но меня с собой не возьмет.

– Он оставит вас здесь?

– Да.

– Одну?

– Да. Если не считать обществом мою свекровь, – отвечает она с легким смешком.

Пауза. Стая чибисов, отправляющихся на ночлег, пролетает над их головами.

– Неужели вам… неужели вам не будет одиноко?

– Не более, чем обычно.

– И все ваши знакомые разъедутся?

Она смеется в ответ, и смех ее столь же безрадостен, как и прежде.

– От всего сердца пожелаю им доброго пути. Я не слишком искусна в том, чтобы заводить друзей.

Новая пауза. Чибисы превратились в едва заметные на горизонте точки. Другая лодка тоже исчезла из виду, далеко опередив их. Что он собирается сказать, раз так нервно возится с веслами?

– Отсюда до Йоркшира на самом деле не так уж далеко.

Белинда снова издает смешок; но теперь в нем нет иронии – только дрожь, в которой не чувствуется ни капли радости; звучит он совсем невесело.

– Я не сильна в географии, но, насколько мне помнится, мы с вами далеко не соседи.

– От Милнторпа сюда не более пяти часов езды на скором поезде.

– Неужели?

И снова наступает молчание. Как сумерки гасят дневные краски! Но делают это с таким любовным прилежанием, что кто станет жалеть об ушедшей зелени и лазури?

– Я мог бы… – начинает он. Как пересохло у него в горле! Он не отказался бы от глотка речной воды, чтобы смочить его. – Я мог бы… приезжать сюда… по воскресеньям… время от времени.

Сказано! К добру ли, к худу ли, но слова произнесены; и в неодолимой тревоге он подается вперед, чтобы лучше разглядеть по ее лицу, как Белинда это примет.

Она хранит такое же мертвое молчание, как и при первом его намеке на возможность новой встречи; но, быть может, он научился лучше понимать эту тишину. Разве не должна она сначала укротить бурю в своем сердце, прежде чем сможет вымолвить хоть слово? Право, земля ошибается, думая, что близится ночь. Разве это не утро рождается? Его рука приподняла край тяжелого ночного занавеса, что висел, черный и непроницаемый, перед ее будущей жизнью. Осмелится ли она позволить ему поднять его совсем?

– Лишь изредка! Не часто! – говорит он в крайнем волнении. – Если вам за четыре месяца не с кем будет перемолвиться и словом, вы, быть может, не прочь будете видеть меня… иногда!

«Не прочь видеть его!» Тут она не может не улыбнуться.

– По субботам мы заканчиваем работу пораньше, а отсюда есть ранний поезд, на котором я успею вернуться к утру понедельника.

Глаза Риверса с такой мольбой смотрят на нее, что Белинда не осмеливается взглянуть на него. Что может она ему ответить? В сердце ее идет жестокая борьба, а берег все ближе и ближе! Яхты со свернутыми парусами и спущенными мачтами, гребные лодки собрались у причала.

– Это довольно безумный план! – произносит она со смешком, в котором слышится нечто истерическое.

– Неужели? – безучастно отзывается он. – Наверное.

До берега остается сделать не более десятка взмахов веслами. За это расстояние она должна решить так или иначе; ведь остальные, собравшись на пристани, ждут их, непринужденно болтая – «Малыш Бинго» и другие подобные песенки привели всех в самое веселое расположение духа.

– Оксбридж не является моей частной собственностью, – произносит Белинда едва слышно, дрожа всем телом, как лист тополя на ветру. – У вас, вероятно, есть тут и другие знакомые, кроме меня.

– О, конечно, конечно! – хватается он за этот намек с облегчением, соразмерным тому ужасу, с которым он только что отмерял оставшиеся полдюжины ярдов. – Почему бы мне не навестить их?

И никто из них не признался ни себе, ни друг другу в том, что оба отлично знали, а именно: никто из их знакомых не останется в Оксбридже во время долгих летних каникул. На этом они расстались.

Кончилась неделя, и Риверс уехал. Жизнь Белинды вернулась в прежнее русло – в то самое, по которому она текла до памятного вечера в колледже Святой Урсулы. Погода перестала представлять для нее хоть малейший интерес. Теперь решительно все равно, какая она и существует ли погода вообще. Покончено с постукиванием по барометру и наблюдениями за движением облаков. Дверной колокольчик мог разрываться хоть до хрипоты – это не отвлекает ее от Менандра ни на йоту и не мешает связности ее ответов свекрови. Она все так же обсуждает со старушкой дату погребения ее покойного супруга, похороны которого, кажется, были необъяснимым образом отложены на целых двадцать пять лет. О водных прогулках больше нет и речи. Сама Сара, слишком поздно убедившаяся в опасности подобных экскурсий, теперь ограничивает себя и своих поклонников невинной игрой в теннис на виду у многочисленной публики, где у них нет возможности читать по ее глазам – или, по крайней мере, сообщать ей о результатах своих наблюдений. Жизнь миссис Форт на первый взгляд стала прежней, но как переменилось ее настроение! Куда подевались угрюмое недовольство, глухой протест, редкие взрывы злобного смеха и непрерывная и едкая ирония, что прежде жалила и колола? Теперь, если профессор бывает сердит, она лишь добродушно пожимает плечами: «Он ведь стар! Он никого не хочет обидеть! Это просто немощь». В конце концов, почему это должно ее волновать? Как это может задеть ее? Если супруг держит ее за работой в своем тесном кабинете гораздо дольше «канонических» часов, тем сильнее она наслаждается потом дыханием сада и белыми гвоздиками, так быстро распускающимися и пряно благоухающими. Если он жалуется на боли в сердце, печени или селезенке, Белинда с равной готовностью верит всему и сочувствует, сама подает лекарства.

Никогда еще Сара не была так озадачена и сбита с толку поведением сестры. Дело в том, что хорошее настроение ее неизменно изо дня в день. Сознание того, что за ней зорко следят, и нежелание выдать себя могли бы придать ей обманчивую и кратковременную веселость, но не такое ясное, бодрое расположение духа, которое продолжается все время, пока Сара гостит у сестры и, судя по всему, обещает длиться бесконечно долго и после ее отъезда. И не почта, как сначала предполагала мисс Черчилль, помогает ей в этом.

Приход почтальона, очевидно, нисколько ее не волнует; она не выказывает также ни малейшего стремления тайком отправлять свои собственные письма – худший из признаков, какой только может явиться на небосклоне «супружеского рая». Следовательно, не тайной перепиской она питается и расцветает, столь прекрасная и утонченная. Чтобы этот простой рабочий или тем более мастер слишком скоро вновь получил недельный отпуск, представляется Саре невероятным. Чтобы Белинда питала надежду съездить в Милнторп, кажется ей еще невероятнее. А чтобы она, увидев свою утраченную любовь, примирилась со своей вечной будничной жизнью и отказалась от мечты – это кажется ей самым невероятным из всего.

Сара пристально наблюдает за сестрой; видит, как ее строгие губы время от времени замирают в едва заметной, казалось бы, беспричинной улыбке; слышит, как она напевает про себя, поливая жаждущие влаги цветы; замечает, что ее степенная походка в саду порой сменяется беззаботным бегом наперегонки с собаками. Но она так и не может выведать ее тайну. А между тем время идет и идет. Ежегодные празднества, которыми обычно завершается летний семестр в Оксбридже, подошли к концу. Миссис Форт, сопровождая сестру, участвовала в них: она ездила и на балы, и на приемы, и в театр; видела, как масоны танцуют в своих фартуках, и слышала задорный визг студентов. Во всем Белинда проявляла спокойную, умеренную веселость, одинаково далекую как от неестественного оживления во время игры в жмурки, так и от апатичной угрюмости прежних дней.

Вместе с семестром кончается срок пребывания Сары у сестры, а на другой день после ее отъезда профессор должен вскинуть на плечо свой саквояж и отправиться в Бернский Оберланд[133].

Наступило утро, в которое миссис Форт предстоит расстаться с сестрой. В последний раз Сара прохаживается по садику, по которому они с Белиндой намотали столько миль. Миссис Форт только что вышла из дома, и тень смеха все еще играет на ее губах и в глазах.

– Ты как будто довольна? – говорит Сара, оборачиваясь к ней. – Могу я спросить, чем именно?

– О, пустяки! – отвечает Белинда, снова готовая расхохотаться. – Собственно говоря, нехорошо смеяться над ней, но это выше моих сил. Мистер Форт только что читал матери дневную молитву, а в конце она сказала ему: «Ты очень хорошо читаешь, мой друг, но когда ты станешь постарше, то будешь читать еще лучше!»

Сара тоже смеется, но не слишком весело.

– И вот это, – с негодованием произносит она, – единственная собеседница, с которой тебе предстоит остаться tête-à-tête на целых четыре месяца!

Белинда наклоняет свою хорошенькую головку в знак согласия.

– Это чудовищно! – продолжает мисс Черчилль с растущим гневом. – Это невероятно! Мне так и хочется пойти и высказать ему все, что я о нем думаю! Где он? – С угрожающим видом взглядывает она на окна дома. – Пусти меня, я хорошенько отчитаю его, пока он укладывает чемодан!

В ее голосе и на ее фарфоровом розовом личике выражается такая решимость, что Белинда со страхом удерживает сестру за руку:

– Не надо! Это бесполезно. Разве ты забыла пословицу о том, что не следует совать палец entre l’arbre et l’écorce?[134] К тому же я… я и сама вовсе не хочу с ним ехать.

При этих словах Белинда слегка отворачивает голову.

– Неужели ты думаешь, что он был бы приятным спутником в путешествии? – продолжает она поспешно, видя, что сестра не отвечает, а только испытующе смотрит на нее. – Разве ты не помнишь, как нам было стыдно, когда он торговался из-за каждого гроша в Дрездене? Ехать с ним путешествовать – значило бы обречь себя непрерывно краснеть за него.

– Конечно, тут предстоит выбирать из двух зол, – спокойно замечает Сара. – Не знаю, быть может, меня ослепляет моя прежняя страсть, но лично я выбрала бы его.

– Неужели?

– Четыре месяца! – повторяет мисс Черчилль почти с ужасом. – Сколько раз на протяжении этого долгого времени тебе придется объяснять ей, кто ты такая и что существует глупое предубеждение, согласно которому людей принято хоронить раньше, чем через двадцать пять лет после их смерти?

– Быть может, в конце концов я тоже уверую, что мой свекор все еще ходит по земле, – говорит Белинда с такой неподдельной беспечностью, что Сара вновь с удивлением бросает взгляд на нее.

– Четыре месяца! – в третий раз повторяет она. – Неужели ты хочешь уверить меня, что без ужаса смотришь на такую перспективу?

– Конечно, это меня ужасает.

Но в голосе ее не слышно не только ужаса, но даже и простого недовольства.

– Как ты предполагаешь прожить это время?

– Как живут все люди вообще.

Она опускается на колени на зеленый дерн и срезает одну за другой добрый десяток молодых, покрытых росой гвоздик, чтобы те скрасили сестре дорогу; делает она это осторожно и с той скаредностью, какая присуща истинным любителям цветов, выбирая лишь те, на которых нет бутонов – задача не из легких, так как почти у каждой распустившейся головки под душистым крылом уже прятался новый серо-зеленый росток.

– Буду есть, пить, спать и зевать!

– И ты уверена, что никакого другого развлечения у тебя не будет? – внезапно и вместе с тем медленно спрашивает Сара.

На мгновение садовые ножницы в руках миссис Форт перестают щелкать и замирают раскрытыми – точь-в-точь как те роковые ножницы из поэмы, что некогда срезали локон ее тезки[135]. И вот густой румянец, такой же яркий, как у распустившегося сегодня пиона, заливает ее лицо и даже молочно-белую кожу на ее согнутой шее.

– Я… я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – холодно произносит она, – о каком таком развлечении ты толкуешь?

– Белинда, – говорит Сара, порывисто опускаясь перед ней на колени и сжимая ее дрожащую руку – вместе с ножницами, гвоздиками и всем прочим – в своих маленьких ладонях, – нельзя ли мне снова приехать и разделить твое одиночество? Я, может быть, и не особо интересная собеседница, но все же тверже помню немногие известные мне факты, чем твоя бедная свекровь. Позволь мне приехать; мы выпишем сюда Джейн, пусть Панч устроит ей экскурсию по университету, – она рассмеялась, но не слишком уверенно. – Пожалуйста, позволь мне приехать!

Но руки, которые она сжимает с такой мольбой, не отвечают на ее пожатие. Лицо сестры отворачивается и не выражает ни малейшей тени удовольствия при этом предложении. Нелепое подозрение мелькает в уме миссис Форт: а не является ли предложение Сары заранее продуманным планом? Нет ли сговора между ней и Риверсом? Не в этом ли кроется секрет его страстного желания повторить свой визит в Оксбридж? Словом, чего только не придумает безумная ревность, нашептывающая всякий вздор уму, готовому верить ее внушениям.

Под предлогом того, что ей нужно продолжить срезать гвоздики, Белинда высвобождает руку; однако теперь былая внимательность покинула ее: нераскрывшиеся бутоны так же безжалостно срезаются ее ножницами, как и распустившиеся цветы.

– И ради этого ты откажешься от поездки в Каус[136] и Шотландию? – спрашивает Белинда сухо. – Но что же на это скажет бабушка?

– Мне решительно все равно, что она скажет, – отвечает Сара, скрывая глубокое разочарование от того, как было принято сестрой ее предложение. – Ты знаешь, что я никогда не обращала внимания на слова бабушки и что в этом, полагаю, и заключается тайна ее искренней привязанности и уважения, которые она ко мне питает. Если бабушка – единственное препятствие…

– Я не могу быть такой эгоисткой! – поспешно перебивает Белинда сестру.

– Какой же это эгоизм, если я сама этого хочу? – настаивает Сара. – Можешь удивляться моему вкусу, но мне бы и вправду этого хотелось.

Белинда поднимается с колен и принимается с лихорадочной поспешностью срезать цветы с куста дамасской розы для своего букета.

– Это совершенно излишне, – говорит она, неистово работая ножницами. – Ты борешься с ветряными мельницами. Я не жалуюсь и не боюсь одиночества. Я не считаю себя, как ты, несчастной, если пробуду пять минут наедине сама с собой!

В ее словах слышится такое нетерпение, что Сара неохотно уступает и больше не возвращается к этому вопросу.

Кеб стоит у дверей. Багаж – истинное проклятие извозчиков – уже водрузили на крышу. Панч, по просьбе миссис Форт (просьбе, явно не встретившей сочувствия у Слатти), остается гостить у нее.

Наступает минута расставания. Сара, очевидно, желает проститься с сестрой без свидетелей. Она отводит ту обратно в гостиную и запирает дверь.

– Белинда, – говорит Сара, холодно поцеловав сестру и глядя ей в лицо с той серьезностью, которую та видела на Сарином кукольном личике всего раза два или три в жизни, – Белинда, я умываю руки. Я хотела помочь тебе, как могла. У меня нет причин говорить это – я ничего не знаю, и ты мне, конечно же, ничего не скажешь; но я не могу избавиться от мысли, что ты губишь себя, а вместе с собой и Дэвида Риверса!

С этими словами Сара уезжает. Уезжает, не выглянув ни разу в окно кеба, не махнув рукой на прощанье, позабыв даже проститься с собаками или спросить, не желают ли они передать приветы Джейн.

В продолжение нескольких минут Белинда не двигается с места; стоит, где оставила ее сестра, неподвижно, словно оглушенная. Затем внезапно бросается в кресло профессора и закрывает лицо руками. Ей хочется провалиться сквозь землю. Дневной свет режет ей глаза. Ей хотелось бы задернуть шторы, закрыть ставни и забиться в темный уголок. Она губит себя, а вместе с собой и Дэвида Риверса! Кровь шумит в ее ушах, и этот шум обретает форму тех самых слов. Снова и снова. Как только фраза заканчивается, она начинается вновь. Долго ли она остается в этом положении – внешне неподвижная, как статуя, внутренне сгорая от жгучего стыда, – Белинда не знает. Но спустя какое-то время волна негодования захлестывает все ее существо, прогоняя стыд, и Белинда встает с места.

Как не стыдно родной сестре говорить ей такие вещи! Какое право, какой хотя бы малейший повод или оправдание есть у нее, чтобы так оскорблять ее? Губить себя! Скажите пожалуйста! Неужели исполнять со строгой, почти болезненной добросовестностью все унылые и тошнотворные обязанности ее безотрадной жизни – это значит губить себя? Отказаться от собственной юности и искромсать ее богатые дары, подгоняя под скудные нужды капризной старости, с которой она столь неудачно повенчана? Быть секретарем без жалованья, подневольной рабой без платы, безмолвной страдалицей – souffre-douleur[137] – без всякой надежды на освобождение? Быть узницей, оковы которой может разрушить одна только смерть, – значит губить себя? Если да, то она давным-давно погубила себя.

Белинда саркастически смеется, лихорадочно прохаживаясь по комнате. Если бы только Сара дала ей время ответить, то она нашла бы, что сказать! Некоторое время она ходит взад-вперед, бормоча под нос и выстраивая уничтожающие фразы самооправдания, которые убедили бы кого угодно.

Но и это настроение проходит. Когда ее гнев, истощившись, замолкает, тут же вступает другой голос – тихий, но более пронзительный.

Губить себя! Не значит ли это быть женой человека, которого терпеть не можешь, над слабостями которого втайне насмехаешься, а от случайного прикосновения содрогаешься? Не значит ли это ждать не дождаться отъезда нелюбимого мужа, считать часы, остающиеся до окончания визита сестры, жить и дышать только одной надеждой, в которой не смеешь сознаться самой себе? Не значит ли это – губить себя?!

Белинда опять закрывает лицо руками, и снова нестерпимым кажется ей дневной свет. А внутренний голос с неумолимой ясностью и отчетливостью твердит: «Да! Да! Да!»

Часа два спустя профессор, подняв лицо, раскрасневшееся от продолжительной укладки чемодана, видит входящую к нему бледную жену.

– Я пришла помочь тебе, – говорит она апатичным и безучастным голосом.

– Ты поздновато спохватилась, – нелюбезно отвечает он. – Если бы я дожидался твоей помощи, то не далеко бы уехал.

– Я прощалась с Сарой, – отвечает Белинда в свое оправдание и безо всякого раздражения в голосе.

– Она уехала ровно три с половиной часа тому назад, – сухо возражает профессор, бросая взгляд на часы.

Белинда не спорит с ним и, опустившись на колени на пол, начинает бесцельно перебирать дрожащими руками книги, раскиданные по ковру.

– Пожалуйста, осторожнее! – резко вскрикивает Форт. – Ты не помогаешь мне, а только создаешь беспорядок.

– Их следует уложить, не правда ли? – спрашивает Белинда, поднимая тяжелый фолиант и смиренно глядя на мужа снизу вверх.

– Я вынужден оставить труды Августина, Иринея[138] и многие другие книги, так как везти их с собой слишком дорого, – отвечает профессор, глядя сквозь очки на свои разбросанные сокровища. – Я, впрочем, не особенно сожалею об этом, так как не беру с собой секретаря…

Как она побледнела! Неужели она чего-то внезапно испугалась?

– А почему же ты не берешь секретаря? – спрашивает она тихим голосом. – Почему… почему ты не берешь меня?

Он переводит взгляд с Иринея на ее лицо; но, очевидно, ему приятнее было глядеть на первого, чем на второе.

– Ты ни разу не выразила желания ехать со мной, – холодно отвечает он.

Белинда опускает голову, и мучительное сознание своей вины вызывает краску на ее бледных щеках.

– В самом деле? Но ведь я думала, что тебе не нужна.

Прежде чем ответить, Форт молчит довольно долго, а сердце у нее все бьется, бьется… Вдруг он примет ее предложение! Но первые же слова, которые муж произносит, успокаивают ее.

– Я не вижу ни малейшего смысла в подобной перемене планов, – отвечает он тоном, ясно показывающим, как ему досадно само это предложение. – Я отправляюсь на поиски здоровья; в этих поисках ты, к счастью для себя, не имеешь никакой нужды.

Она глубоко вздыхает с облегчением. Но теперь, когда опасность того, что ее просьба будет принята, миновала, угрызения совести сильнее заявляют о себе. Обидная фраза Сары снова звучит в ушах Белинды.

– Ты… Ты забываешь, что я остаюсь здесь совсем одна, – говорит она, нервно роясь в только что уложенном чемодане.

– С тобой остается моя мать.

Белинда пожимает плечами.

– Неужели ее можно считать обществом?

От столь несвоевременной оппозиции лоб профессора собирается в досадливые морщины.

– Если ты так боишься остаться наедине с самой собой, то можешь пригласить сестру приехать разделить с тобой одиночество.

Опять Белинда виновато опускает голову.

– Она… она не может ко мне приехать.

– Я так и знал, – отвечает он с неприятной усмешкой, – но вряд ли ты можешь упрекать меня за это.

Новая пауза. Белинда бесцельно оборачивает бумагой один из томов, которые оказались не нужны ему и которым не суждено совершить путешествие в Альпы. Она сделает еще одно усилие. Если и оно не увенчается успехом, никто, даже Сара, не сможет ее упрекнуть.

– Ты не думаешь о том, что мне будет здесь очень тоскливо одной? – спрашивает Белинда, робко поглядывая на мужа.

– Ты всегда говорила мне, что не любишь, мало того, терпеть не можешь всякие развлечения, – раздражительно отвечает он.

– Не теперь, не теперь! – лихорадочно заявляет она. – Прежде я не любила, а теперь люблю. И даже если бы не любила, то подумай… четыре месяца пробыть совсем одной!

– Ты очень преувеличиваешь, – резко возражает профессор. – Многие из жителей Оксбриджа уезжают не раньше конца июля, а другие возвращаются уже к началу сентября.

– Какое мне до них дело, – волнуется она. – Чем они мне помогут?

Форт молча пожимает плечами, словно давая понять, что тратить слова на человека, запутавшегося в тенетах непоследовательности и нелогичности, – лишь напрасно сотрясать воздух.

– Ты помнишь, что я молода? – говорит Белинда жестким, хотя и тихим голосом, вставая с колен и подходя к нему.

– Мне трудно забыть об этом, – сварливо отвечает профессор, – так как ты имеешь любезность напоминать мне об этом факте достаточно часто.

– Это только потому, что ты всегда ведешь себя так, как будто постоянно забываешь об этом, – возвышает она голос.

– Признаюсь, что не понимаю, какую роль во всем этом играет твоя молодость, – хмыкает Форт.

– В самом деле? – вспыхивает она как огонь. – Многие мужчины могли бы подумать, что я слишком молода, чтобы быть предоставленной самой себе; что я… я могу попасть в затруднительное положение!

Профессор снимает очки, протирает их и, не спеша надевая их снова, внимательно смотрит на жену.

– Я полагаю, – произносит он рассудительно, – что последнее замечание следует считать шуткой, хотя, признаюсь, не понимаю, в чем ее соль.

– О да, я так склонна к шуткам, – горько возражает Белинда. – Мы ведь так часто шутим друг с другом, не правда ли?

– Мне трудно признать такое замечание серьезным, – огрызается он. – В какое же затруднительное положение, позволь спросить, ты можешь попасть здесь, под кровом собственного дома и за мирным исполнением своих обычных обязанностей? Я считаю подобные опасения совершенно неосновательными.

Вместо ответа Белинда вдруг резко отворачивается – тягостное признание, готовое сорваться с ее уст, замирает у нее на губах под мужниной насмешкой.

– Ты, очевидно, питаешь ко мне самое лестное доверие, – вторит она его тону. – Не знаю только, чем я его заслужила.

Профессор не отвечает и сосредоточивает все свое внимание на фолиантах, взвешивая необходимость каждого из них в качестве спутника в путешествии; вид его ясно говорит, что тема исчерпана и он решительно отказывается далее обсуждать столь нелепый предмет.

Белинда стоит рядом, в нерешительности наблюдая за мужем.

– Я не понимаю, зачем мы язвим друг другу, – говорит она наконец упавшим голосом. – У меня и в мыслях не было насмехаться, когда я сюда шла. Я пришла, чтобы со всей… искренностью (он не замечает легкого колебания, предваряющего последние слова) попросить тебя: возьми меня с собой. Возьмешь?

На такую категорическую просьбу муж обязан дать столь же прямой ответ, хотя было очевидно, что он бы с большим удовольствием этот вопрос презрительно проигнорировал.

– Я решительно ничего не понимаю, – с неудовольствием произносит профессор. – В самый последний момент, когда все мои планы тщательно продуманы и их пересмотр доставил бы мне величайшие неудобства, ты вдруг являешься с предложением, способным их разрушить. Будь у тебя веские причины… (У нее было достаточно веских причин, видит бог! Но, глядя на суровое и лишенное любви лицо, больше напоминающее маску, Белинда чувствует, что готова скорее претерпеть мучительную смерть, чем открыться мужу…) …но так как, – продолжает профессор с видом холодного судьи и не считая нужным закончить предыдущую фразу, – все это, очевидно, пустой каприз…

– Это не каприз! – горячо выдыхает Белинда в крайнем возбуждении.

– Если это не каприз, нет ничего проще, чем доказать это, – хладнокровно возражает Форт и поворачивается к ней спиной.

За его спиной Белинда взмахивает рукой – жест человека, уступающего силе обстоятельств, признающего поражение. Разве он не прав? Разве на его стороне нет видимости разума и справедливости? Почему бы не смириться и не перестать настаивать? Но что-то толкает ее на последнюю попытку. Хотя она трижды потерпела неудачу и при каждом новом фиаско ее сердце подпрыгивало в радостном облегчении, она решилась просить еще раз.

– Ты же знаешь, что у женщин никогда не бывает веских причин, – говорит она со смехом, напоминающим рыдание, и голосом более нежным, чем тот, что она обычно считала достаточно мягким для разговора с мужем. – Но иногда интуиция лучше руководит ими. Я… я думаю… я полагаю, что будет лучше, если ты возьмешь меня с собой!

Профессор резко поворачивается к ней, взбешенный ее настойчивостью.

– Быть может, ты будешь так добра и изложишь мне причины? – произносит он. – При условии, само собой разумеется, что они будут таковы, какие человек в здравом уме может позволить себе выслушать.

– Я не буду мешать тебе, – смиренно продолжает Белинда, решившись даже на то, чтобы положить руку на рукав его сюртука. – Конечно, мое общество не станет для тебя великим приобретением, но я могла бы быть полезной: я могла бы укладывать и разбирать твои вещи; я уже досконально изучила все твои привычки. Было бы странно (с печальной усмешкой), если бы я их не знала; а если бы у тебя повторился один из твоих приступов, я могла бы ухаживать за тобой!

Она все сказала и теперь, замирая, ждет решения своей участи. Некоторое время Форт молча и подозрительно оглядывает ее.

– Это будет совершенно бесполезной тратой денег, – говорит он наконец.

– Я не рассчитываю ни на какие удобства, – продолжает упрашивать она тем ревностнее, чем страстнее жаждет отказа. – Я не пью вина и ем совсем немного.

– Вот еще выдумала! – возражает он с гневной насмешкой. – Неужели ты так наивна, чтобы полагать, будто счета в отелях меняются в зависимости от количества проглоченных тобой кусков?

– Я ничего не имею против третьего класса; я никогда не попрошу отдельной комнаты; я готова переносить любые лишения, – дрожащим голосом настаивает она.

– Без сомнения! Без сомнения! – язвительно отвечает он. – Но все-таки это увеличит путевые расходы вдвое.

– Ну и что с того? – твердо произносит Белинда (это последний ее призыв, и потому должен звучать не притворно, а совершенно искренне!). – Какое это имеет для тебя значение? Ты человек состоятельный, и… – она немного понижает голос, – у тебя нет наследников.

Быть может, последний довод не самый удачный. Ни одному мужчине не нравится напоминание о том, что он одинок в этом мире и у него нет продолжения в грядущих поколениях. Во всяком случае, при этих словах лицо Форта принимает выражение еще более негодующее, чем прежде.

– Довольно об этом, – произносит он тоном, не терпящим возражений. – По причинам, которые лично я считаю вескими, – а чужое мнение меня не волнует, – я принял окончательное решение. Больше ни слова об этом.

– Как тебе угодно, – отвечает Белинда, покорно склоняя голову, причем ее щеки вдруг покрываются ярким румянцем, а в глазах загорается прежний живой блеск. – Конечно, тебе лучше знать, как поступить, но мне доводилось слышать поговорку, что некоторые берегут пенни, да теряют фунты.

Профессора нет уже целую «пасторскую неделю»[140]. Все это время миссис Форт испытывала на прочность искренность своего стремления к уединению и не нашла, чтобы оно ослабело в ходе этого опыта. Быть может, необычайная чистота совести поддерживает в ней бодрость духа; ведь все мы знаем – будь то положительный или отрицательный опыт, – что нет спутника веселее, чем чистая совесть. Только она придает вкус пище и дает такой стимул к деятельности. И кто же может обладать этой невинной роскошью в большей мере, чем Белинда? Разве не умоляла она мужа со смиренной настойчивостью позволить ей сопровождать его в путешествии? И когда ей было отказано, разве не позаботилась она с истинно супружеской тщательностью о каждой мелочи, которая могла бы понадобиться ему в этой оздоровительной поездке? В том, что он отправился туда один, ее точно нельзя упрекнуть.

Забыла ли она его спиртовку «Этна»? Его одеяло из гагачьего пуха или надувную подушку? Не упустила ли она – как могла бы легко сделать иная, во многих других отношениях достойная супруга, – жестяную банку с овсяным печеньем для улучшения пищеварения? Недоставало ли в его дорожном сундуке хотя бы одной из его сердечных капель, печеночных пилюль или болюсов от сплина?

Что, как не сознание долга, исполненного столь дотошно, позволило Белинде так невозмутимо и чистосердечно помахать вслед уезжающему экипажу и с такой ясной улыбкой прокричать «Bon voyage!»[141] тому сокровищу, для которого этот наемный экипаж служил футляром? Изображать печаль было бы нелепо – муж понимал это так же ясно, как она сама; но в том, чтобы пожелать ему доброго пути, не было ни капли лицемерия.

Возвращаясь по гравиевой дорожке, Белинда останавливается, чтобы поднять маленький камешек. Как ярко он блестит!

Что это? Может, агат или берилл?

– Пф! – она бросает его на землю. – Это всего лишь галька: просто недавний дождь и теперешнее яркое солнце на время превратили его в самоцвет.

Но точно такая же чудесная метаморфоза произошла со всем, что она видит. Никогда еще кусты роз «Капитан Кристи» у окон профессорского кабинета не казались такими благоухающими, никогда еще ее маленькая мещанская гостиная не представлялась такой уютной – вся в золотых пылинках, задорно пляшущих солнечных лучах. Даже собаки, ее старые знакомые, сегодня кажутся какими-то веселыми гостьями, с более изысканными манерами и хвостами, закрученными пуще прежнего. А пошлости и ругательства, изрекаемые попугаем, звучат сегодня совсем иначе, обретя небывалое прежде остроумие.

Белинда расхаживает из комнаты в комнату, обозревая свои владения. Теперь они принадлежат ей безраздельно, ей одной. Панч и Слатти каким-то чутьем догадываются, что теперь на их улице тоже праздник: они могут беспрепятственно валяться на креслах, ронять каминные щипцы и дразнить кошку сколько душе угодно. В доме больше нет расстроенных нервов, дурного пищеварения и высоколобой учености. Проходят часы и дни, а собаки и их хозяйка все так же веселы и не унывают.

Ежедневно Белинда видит, как проезжают мимо ее окон экипажи, тяжело груженные вещами и увозящие горожан на отдых. К морскому побережью тянутся многочисленные семейства (новый Оксбридж так и кишит маленькими детьми, которые, кажется, все родились в один день); молодые пары летят кто к Северному мысу, кто в горы. Белинда мысленно желает им всем хорошего отдыха и легкой дороги, но ни капли им не завидует.

Ей хорошо и дома; Англия для нее достаточно велика, а Оксбридж – прекрасен. Даже прощальные слова Сары, которые поначалу больно жалили, постепенно утратили свой яд. Сначала она вспоминает о них с негодованием, затем с полным равнодушием и, наконец, с некоторого рода философским пренебрежением и возвышенным прощением.

Подобная клевета оскорбительна для тех, кто ее произносит, а не для тех, в чей адрес она направлена, убеждает себя Белинда без тени лукавства.

Она не без удовольствия перебирает в уме список своих безупречно исполненных обязанностей. Пожалуй, лишь одна из тысячи могла бы справиться столь же добросовестно. Помимо выполнения всех поручений, оставленных мужем, она добровольно взялась за новое дело: решила составить полный каталог его библиотеки и устроить сюрприз к его возвращению. Что касается визитов к свекрови, то она не только не сократила их ни на минуту, но даже удлинила свое ежедневное дежурство на целый час. Сиделка готова целовать ей ноги за такую чуткость и бескорыстное облегчение ее труда.

Разве ее терпение хоть на миг пошатнулось под градом бессмысленных расспросов старухи? Можно ли превзойти ту тщательность, с которой она ведет дела профессора, или частоту и подробность ее собственных писем к нему? Она совершенно довольна собой и своими редкими развлечениями. Ей нечего скрывать: кто угодно может в любой момент заглянуть в ее жизнь – она безупречна и в труде, и в отдыхе.

Счастливые часы в саду – прополка бордюров вместе с собаками. Они лежат рядом и зевают во всю пасть, из чистой преданности терпя занятие, которому они не могут сопереживать. Собаки не видят в нем смысла: какой прок, скажите на милость, рыть яму, если у тебя нет кости, чтобы ее туда закопать? Долгие прогулки за город к деревням, прячущимся в тени вязов, через июньские поля, где человек посеял хлеб, а Бог добавил от себя маков; возвращение домой с охапками цветов, чтобы превратить весь дом в алое царство, пусть даже эта красота радует лишь ее собственный взор.

Никогда еще ее глаза не были так открыты миру. Никогда еще она не прислушивалась так чутко к самому сердцу великой матери-природы, чтобы слышать его биение. Только в этом году она открыла для себя всю музыку, что таится даже в писке комара или басовитом гудении майского жука. Никогда еще она не завязывала такой близкой дружбы с лесными птицами. Всю жизнь она, разумеется, знала, что песнь дрозда сладка, а жаворонка – восторженна. Но только теперь – так уж мы бываем невнимательны! – она по-настоящему расслышала песни «малых певцов», неприметных участников этого великого концерта. Этим летом, возможно, благодаря своей безобидности и одиночеству, она вошла к ним в доверие. Теперь она понимает их не только когда они поют, но и когда просто болтают друг с другом. Ей знакомы кухонные сплетни синицы, похожие на скрежет крошечной пилы, и щебет зяблика – она начинает тонко разбираться во всех их наречиях.

Собаки тоже по-своему наслаждаются жизнью, хотя и находят, что цветы пахнут скверно, а птичий шум безобразен и глуп – его и сравнить нельзя с пронзительными любовными серенадами ночных котов. Слатти, впрочем, постигло одно из тех разочарований, от которых не застрахованы ни собаки, ни люди. На целые сутки Панч пропал; и по той жизнерадостности, которую она проявляла в его отсутствие, и по глубочайшему унынию, совпавшему с его возвращением, стало слишком ясно: она-то надеялась, что он исчез навсегда.

Июнь на исходе, воздух пропитан ароматами цветов. Сегодня второе воскресенье, которое предстоит миссис Форт провести в одиночестве. Первое не было отмечено ничем особенным, и Белинда и не ждала, что оно будет иным. По правде говоря, она даже самой себе не признается, что предчувствует что-либо особенное в этот день. Тем не менее в это второе воскресенье она проснулась в таком состоянии невыразимого радостного возбуждения, что ей пришлось искать предлог, чтобы объяснить его самой себе. Воздух так чуден! Запах скошенного сена доносится теперь до самого центра города, его чувствуешь на улицах и на рынке; тем более он ощутим здесь, почти что за городом. Белинда всегда любила воскресенья, а в Оксбридже с его бесконечным перезвоном церковных колоколов этот день стал ее любимым вдвойне.

Она одевается с твердым решением ничего не изменять в своем обычном воскресном наряде и ничего не прибавлять к нему. Поступить иначе значило бы сознаться самой себе, что для перемены есть причина. Быть может, к этому примешивается и бессознательное суеверие: начинать заранее слишком уж уверенно готовиться какому-нибудь приятному событию – вернейший способ вовсе его не дождаться.

Белинда читает своей свекрови положенные на этот день библейские тексты с такой набожной отчетливостью, как если бы эта бедная старая леди могла следить за текстом или хотя бы понимать суть происходящего. Сама Белинда находит это занятие совершенно бесполезным, но это одно из поручений, оставленных ей мужем, и она ни за что не желает отказаться от его выполнения. Окончив чтение и сообщив свекрови известие о смерти ее мужа (которое та принимает с обычным радостным удивлением), Белинда весело и легко надевает шляпку, чтобы идти в церковь.

По дороге ей припоминается другая одинокая прогулка в церковь в Фолкстоне: тогдашняя жестокая стужа, скованная льдом земля и ее собственное, еще более оледенелое сердце. Она вспоминает несчастного, с которым тогда себя сравнивала. Как сильно все переменилось с тех пор – и земля, и она сама! Отчего переменилась земля, понятно: наступило лето. Но какая причина перемены в ней самой? Этот вопрос вспыхивает в ней тревожной искрой, но она предпочитает оставить его без ответа.

Церковная служба была из тех кратких и осовремененных, что заставляют нас дивиться долготерпению наших предков; и все же Белинде она кажется бесконечной. Поет ли она, преклоняет ли благоговейно колени или внимательно слушает – одна неотступная мысль, подобно назойливому комару, преследует ее. Белинда пытается подавить ее, но та возвращается вновь и вновь: «Когда это будет? Где это будет? Как долго это продлится?» Эта мысль не покидает ее при выходе из дверей церкви, следует за нею по пятам по дороге, залитой солнцем. Жужжит и изводит ее, требует ответа. Что ж, пусть! Ибо не дан ли этот ответ прямо сейчас?

На перекрестке неподалеку от ее дома, в стороне от расходящихся из церкви прихожан, стоит он. Единственный свидетель их встречи – молочник, беззаботно шагающий мимо со своим коромыслом. Хотя каждое мгновение со времени их разлуки было для Белинды лишь ожиданием и подготовкой к настоящему моменту, она вздрагивает, как будто то, что она видит, стало для нее полнейшим сюрпризом (в который она все еще притворно заставляет себя не слишком верить).

– Вы здесь? – произносит она с напускным удивлением, которое казалось бы натуральным, если бы только голос не дрожал и не был слегка неестественным. – Вы, кажется, свалились с облаков?

Риверс не сразу отвечает. Он еще не совладал с тем оцепенением, какое всегда производит на него вид Белинды после разлуки с нею, – впечатление, которое можно сравнить с тем, что испытывает человек при виде моря, Ниагары или любого другого подавляюще великого и грандиозного творения природы. Насколько она прекраснее, чем он ее помнил! Какой у нее набожный, целомудренный вид! Вероятно, и другие женщины до нее возвращались из церкви, держа в левой руке большие молитвенники и сборники религиозных гимнов, но ему Белинда представляется воплощением такой красоты, грации и святости, какого еще никогда не бывало в истории мира. Наконец Риверс приходит в себя.

– Разве это вас удивляет? – спрашивает он, все еще чувствуя головокружение. – Если вы помните…

– Я боюсь, что все ваши знакомые разъехались, – торопливо перебивает она его.

– Неужели? – отвечает он с безразличием, которое даже не пытается скрыть. – Вероятно. Даже, можно сказать, наверняка.

Уж не огромный ли молитвенник делает ее такой неприступной?

– Вы приехали из Йоркшира? – поспешно спрашивает Белинда, не допуская ни секунды молчания, явно желая удержать разговор в том светски-вежливом и церемонном тоне, который она для себя избрала.

– Да.

– Вам, верно, было жарко в вагоне? – спрашивает она, ускоряя шаг и глядя прямо перед собой.

– Я приехал ночным поездом.

– Вам нравится ездить по ночам? Мне – нет; я совсем не могу спать. А вы, должно быть, спали?

– Я не спал!

Последние слова звучат как бы упреком. Что с ней сталось? Неужели для того, чтобы выслушивать эти холодные банальности, он мчался к ней целую ночь на всех парах, мысленно проклиная медлительность железных колес, забывая о покое и жертвуя отдыхом? Спал ли он, когда впереди его ждал этот день, это «сейчас»? Как все это неправдоподобно!

Они подходят к ее калитке и останавливаются. Белинда не просит его войти и вообще не проявляет никакого стремления к гостеприимству. Но этого Риверс не ждет и не желает этого; он даже отказался бы войти, если бы Белинда – вопреки всему – его и пригласила. Он не желает вкушать хлеба-соли под кровлей профессора Форта. Что-то подсказывает ему, что заминка перед прощанием будет мимолетной; если он не воспользуется настоящим моментом, Белинда уйдет, и ему останется лишь вернуться туда, откуда он только что прибыл.

– Вам понравится здешний воздух после милнторпского дыма и копоти, – с улыбкой, которую сама считает прощальной, говорит Белинда, берясь за щеколду.

– Что вы делаете по воскресеньям после полудня? – поспешно спрашивает он. – Вы заняты чем-нибудь?

– Что я делаю? – повторяет она с заминкой. – Что вы хотите этим сказать?

– Ходите ли вы в церковь на дневную службу? – Риверс торопливо засовывает руки в карманы, чтобы не поддаться непреодолимому желанию схватить ее и удержать.

Белинда бросает нерешительный взгляд на дом – взгляд, от которого страх Риверса перед ее бегством становится почти безумным, а желание ему помешать – нестерпимым.

– Н-нет, – медленно произносит она, – не часто.

– Что же вы тогда делаете? Вы ходите гулять?

Риверс не сводит с нее глаз. Будет ли вопиющим нарушением приличий, если он чуть дотронется до ее руки – тихонько, едва заметно… Проходит целая минута – долгие шестьдесят секунд, – прежде чем она ответила:

– Иногда… по обстоятельствам… если нет дождя… если я расположена.

– И… и есть ли у вас… какое-нибудь особенно любимое место?

Белинда снова оглядывается на дом, из-за закрытых дверей которого раздается нетерпеливый лай собак: они докладывают ей, что почуяли ее возвращение, и спрашивают, почему она медлит.

– Н… нет, никакого! – говорит она, поднимая щеколду. – Разумеется, – слова ее звучат с какой-то стыдливой поспешностью, – я люблю сады колледжей; кто же их не любит? Но, – добавляет она с внезапным раскаянием в этой уступке, – я нечасто туда хожу из-за собак; туда их не пускают.

Она отворила калитку и вошла. У него остается всего полминуты.

– Который же ваш любимый? Какой вам нравится больше всего? – с отчаянием кричит Риверс ей вслед.

– У меня нет любимого. Не знаю; я все люблю одинаково.

Она уже достала свой ключ и вставляет его в замок.

– Значит, вы не хотите мне сказать! – с жаром произносит Риверс с дрожью разочарования в голосе и, сняв шляпу, поворачивается, чтобы уйти.

Но в то время, как он тихо бредет по дороге, убеждая свое сердце, что он сам разыграл дурака (он ни за что не допустил бы мысли, что его прекрасная леди могла его одурачить), до него доносятся тихие – чуть громче шепота – слова:

– Многим больше всего нравится сад колледжа Святой Бригитты.

Белинда, как обычно, обедает одна. Главное и, быть может, единственное преимущество вкушения пищи в одиночку состоит в том, что вы не обязаны есть больше, чем вам хочется; и если по какой-то причине аппетит покинул вас, некому делать замечания по этому поводу. Если же вдобавок у вас в союзниках два четвероногих обжоры, что стоят на задних лапах по обе стороны от стула, то стоит вам только отвлечься – и… даже слугам не откроется правда о вашем нежелании есть.

Для Панча и Слатти навсегда осталось загадкой, почему в это июньское воскресенье их столь по-королевски накормили жареными говяжьими ребрышками.

После обеда Белинда, согласно своим обычным обязанностям, отправляется дежурить в комнату свекрови на положенные два часа. Сегодня ей приходится просидеть там дольше обычного: сиделка, привыкнув к добродушной снисходительности своей молодой госпожи, опаздывает на целых двадцать минут. Вернувшись, она впервые находит молодую миссис Форт не улыбающейся и явно недовольной задержкой. И, однако, оставив наконец комнату свекрови, Белинда как будто сама не знает, что ей теперь делать и как распорядиться своим временем.

Собаки пристально глядят на нее: одна – сидя, другая – стоя, стараясь прочитать свою судьбу в ее глазах. Кто устоит перед этой немой литанией молящих глаз? Право, было бы вопиющим поступком обмануть ожидания этих бедных животных. Лучше отказаться от чинного променада в садах колледжей, а взять их с собой в Поля – общественное место для прогулок, где с собаками находиться не возбраняется. Однако Белинда колеблется. В конце концов, стоит ли их так баловать? А то еще решат, что она обязана брать их с собой всегда и везде. Решено: лучше идти без них. Она не будет ничего планировать, а просто пойдет куда глаза глядят. Но странное дело: глаза, не предаваясь самообману ради приличия, приводят ее прямиком к садам Святой Бригитты.

Над головой смыкаются кроны вязов, под ногами – густой ковер цветущего барвинка. Слева течет тихая речка, и за ней внезапно открывается парк с оленями; справа – закрытый луг колледжа, где не бывает никого, кроме косарей, только что сложивших ароматный стог сена. Тишина и полное одиночество. Странно, но сад Святой Бригитты, хоть он и самый красивый в университете, посещают реже всего. Вот и сейчас здесь нет ни одной коляски с катающимися, по дорожкам не бродят клерки или модистки. Здесь всё только для нее. И с каждым воскресеньем, чем больше город будет пустеть на лето, этот сад все больше будет становиться ее личным пространством. Белинда медленно идет по аллее, расцвеченной солнцем и тенями от листвы. В прошлые воскресенья она не бежала, так зачем спешить сегодня? Никто не должен заметить, что она хоть на шаг отошла от своего обычного распорядка.

Она направляется к скамье – той самой, которую обычно никто у нее не оспаривает. Но сегодня она еще издали видит, что на ней кто-то сидит. И, должно быть, это знакомый, потому что, завидев ее, встает и торопливо идет навстречу – молодой, веселый и бесконечно довольный. Ага! Сегодня все не так, как тогда в Гроссер Гартене. Сегодня не она пришла первой. Не то чтобы между этими случаями была параллель; никто не скажет, что сегодня это свидание. Он не считает нужным извиняться или объяснять свое появление и с молчаливой снисходительностью пропускает ее тщетные и неловкие усилия прикинуться удивленной.

– Итак, мы снова встретились!

– Присядем? – говорит Риверс, указывая на скамью, с которой только что поднялся.

Мгновение Белинда колеблется.

– Пожалуй; я не против, – произносит она нерешительно. – Почему бы и нет – ведь я сижу здесь каждое воскресенье.

Право же, она ни в чем не отступает от заведенных привычек. Риверс садится рядом, но не слишком близко, потому что видит, как ее испуганный взгляд ревниво меряет расстояние между ними. Но беспокоиться, право, не о чем: он сел достаточно далеко, чтобы Белинда чувствовала себя в безопасности.

Как тихо вокруг! Не слышно ничьих голосов, и даже колокольный звон не долетает из города. Все, должно быть, в церкви. Неужели это происходит наяву и она в самом деле здесь, с ним? Может быть, если он заговорит, если заставит заговорить ее, она поверит этому.

– Значит, вы здесь, в Оксбридже, совсем одна?

– Со мной собаки.

– Но кроме собак – никого? Ваша сестра не с вами?

– Разве вы ожидали найти ее здесь? – поспешно спрашивает миссис Форт, и в это мгновение яркий румянец заливает ее лицо.

Риверс не имеет ни малейшего понятия о причине этой алой бури, но знает только, что она утроила красоту Белинды. Господи! Создавал ли Ты когда-нибудь прежде такое чудо, такую прелесть, как она?

– Я… я не знаю, – рассеянно отвечает он, совершая редкий для себя грех невнимания к ее словам. – Я… я совсем не думал об этом.

Ошибочно истолковывая его поведение – как мы часто это делаем относительно людей, которые либо чересчур или слишком мало интересуют нас, – Белинда приписывает сбивчивость его ответа совсем не той причине, какая была в действительности.

– Сара предлагала остаться со мной, – сухо говорит она, выпрямляясь и глядя прямо перед собой, – но я не могла быть такой эгоисткой и принять от нее эту жертву. Я не могла обречь кого-либо на такую беспросветно скучную жизнь, как моя сейчас.

В ее тоне слышится желчное раздражение, которого Риверс не может объяснить; но он не перебивает ее. Пока Белинда говорит, он рад молчать. Зачем тревожить воздух своим грубым и обыденным голосом, когда в нем может звенеть музыка ее речи?

– Я не по своей вине осталась здесь одна, – продолжает она не без резкости. – Я хотела поехать в Швейцарию вместе с мистером Фортом. Я просила его взять меня с собой.

– И он отказался? – спрашивает Риверс с глубоким недоверием в голосе.

Она хотела осчастливить своим присутствием этого человека, а он решился отказать ей! Хотелось бы знать, как она просила его? Обвив руками его шею? Со слезами и поцелуями? Риверс содрогается от этой мысли.

– Ему было неудобно, – равнодушно отвечает Белинда, – это не входило в его расчеты и планы.

В сердце молодого человека загорается такой огонь завистливого негодования, что слова бессильны передать его. Но часть этого жара прорывается в его следующей фразе:

– Значит, он нашел неудобным взять вас с собой и не нашел удобным остаться с вами; и вот вы здесь – одна и скучаете.

Что-то в его тоне – какая-то ирония пополам с бешенством – снова будит в ней полузабытую тревогу.

– Я одна, – поспешно отвечает Белинда, – но мне не скучно. Никогда еще в жизни мне не было менее скучно, чем теперь; дни для меня пролетают слишком быстро.

– Но вы только что сказали… – возражает Риверс, окончательно сбитый с толку противоречием в ее показаниях.

– Какое значение имеет то, что я сказала? – перебивает она с коротким нервным смехом. – Кому же мне и противоречить, как не самой себе.

В это время на длинной аллее, где стоит их скамья, появляется престарелая чета – одни из немногих посетителей этого сада. Белинда рада их появлению. Она желала бы, чтобы публики было больше – пусть не думают, что она скрывается от чьих-то глаз. В тот момент, когда чета проходит мимо, она намеренно возвышает голос. Она не говорит ничего такого, чего бы другие не могли слышать! Какое счастье, когда тебе нечего скрывать от целого света!

По мере того как часы бегут, ее счастливое и уверенное настроение все растет и растет. Но как же быстро они бегут! Она не может не замечать этого, так как с вершины башни Кардинала[142], возвышающейся над деревьями, звучные колокола возвещают о скоропостижной кончине каждой четверти часа. Как скоро эти четверти следуют друг за другом! Сколько их уже пронеслось? Белинда не решается ни спросить, ни подумать об этом. Хотя и неизвестно почему, ведь то же самое повторяется каждое воскресенье: она всегда поздно возвращается с прогулки в этот день. Но когда, наконец, семь торжественных ударов сотрясают воздух, Белинда вздрагивает и поспешно встает с места.

– Уже семь часов! – торопливо говорит она. – Мы должны идти, или нас здесь запрут.

Быть запертым с ней в этом зеленом гнезде, под этим пологом листвы, со звездами над головой вместо ночников! Как сладостно было бы осуществление подобной возможности! Проходит несколько минут, прежде чем Риверс успевает справиться с безумным волнением в сердце, вызванным ее словами, чтобы ответить с достаточным спокойствием:

– Если вы каждое воскресенье гуляете здесь, то, полагаю, что вы будете и в будущее воскресенье?

– Но только вы не приедете! – страстно восклицает Белинда, останавливаясь (они уже медленно уходят из сада) и взглядывая на него.

– Вы мне это запрещаете? – тихо спрашивает Риверс. Перед его глазами все еще стоит то видение луга под звездным небом.

– Запрещаю ли я вам? – волнуется она. – Да, да, да! То есть, – поправляется она, спохватившись, – конечно, вы вольны поступать как вам вздумается, и я не могу приказывать. Но если вы позволите мне дать вам совет, – она нервно смеется, – то я скажу, что это совершенно излишние траты… как и на мое путешествие в Швейцарию. Не совсем прилично напоминать вам об этом, но ведь вы… Ведь вы бедны, пока патент еще не оформлен, – Белинда лихорадочно улыбается. – Я не могу позволить, чтобы вы бросали деньги на ветер.

– А в воскресенье через две недели?

Ответ ее заставляет себя долго ждать. Ему предшествует бурная внутренняя борьба, требующая времени. Белинда знает: если она запретит, то Риверс подчинится – он так послушен ее малейшему слову. И тогда ей придется одной сидеть на своей скамье, слушать, как часы отбивают четверти, и смотреть на высокую башню, высящуюся в одиноком небе. Когда, наконец, она решается ответить, ответ оказывается простой уловкой.

Впрочем, зачем же отвечать прямо? Такие вопросы из чувства такта всего лучше оставлять без ответа.

– В воскресенье через две недели? – переспрашивает она с игривым, легкомысленным смехом. – К тому времени мы все можем умереть; это слишком далеко, чтобы я забивала себе этим голову и так надолго загадывала вперед.

Как это возможно – неужели уже август? И даже не первая его половина, которая по части зноя может потягаться с июлем, а самый конец, уже протянувший руку для пожатия сентябрю. По утрам в воздухе чувствуется нечто осеннее, хотя в полдень все еще царит жаркое лето. Когда Белинда гуляет по садовой дорожке, подол ее платья становится сырым от росы, а лицо задевают летучие паутинки.

Оксбридж безлюднее, чем когда-либо. Через неделю или около того его обитатели начнут возвращаться, но в настоящую минуту он – чистая пустыня. Жаль, что они не видят, каким царственным багрянцем девичий виноград украшает неяркую красоту их города. Колледжи набрасывают на свои изношенные серые плечи плащи из густого пурпура, и из-под этого рубинового ожерелья выглядывает ренессансный портик величественной университетской церкви.

И вот в этом наступающем осеннем многоцветье миссис Форт совершает свои прогулки по окрестностям, работает в садике, составляет каталог и читает вслух тексты из Писания для своей свекрови. А по воскресеньям, как обычно, сидит на скамейке в саду Святой Бригитты, поочередно то одна, то не одна.

Хотя никакого иного позволения, кроме того единственного, не спрашивалось и не давалось, Белинда привыкла принимать как факт, что каждое второе воскресенье она будет видеть Риверса там, так же как и раскидистые вязы и башню Кардинала. Без сомнения, «зелень и лазурь»[144], как называл их Хорас Уолпол, покой и свежий воздух – необходимое лекарство для него после шума и трудов рабочей недели. И если он находит возможным тратить деньги на проезд по железной дороге в погоне за ними, то, конечно, это его дело и ей неприлично в него вмешиваться. В их встречах нет ни малейшей тайны. Любой может знать о них. Она никогда не забывает упомянуть в письмах к профессору, среди прочих новостей, что встретила мистера Риверса. Почему же тогда она должна отказывать себе в столь невинном удовольствии? Мы – рабы привычек, и теперь она уже не смогла бы обойтись без своих воскресных дней.

При одной мысли о подобном Белинду пробирает холодная дрожь. Она выстроила их отношения так, что никто не смог бы ни к чему придраться. Если кто и имел бы право воспротивиться их общению, то это, конечно, ее муж; но ему настолько все безразлично, что он даже не счел ее сообщение достойным комментария. Он посвятил две страницы убористого текста указаниям, где ей найти том Оригена[145], но, видимо, не смог выкроить минуту для упоминания о Риверсе.

Если что и могло еще больше увеличить спокойствие и умиротворенность Белинды, которыми она наслаждалась, то именно это обстоятельство. Ясная и цветущая, с безмятежно спящей совестью, проводит она свои дни, словно зачарованная. Подобно хитроумному Тилю Уленшпигелю, она научилась с нетерпением ждать тех воскресений, когда Риверс не приезжает, потому что они являются лишь преддверием к тем, когда она сможет с ним увидеться.

Сегодня как раз один из «дней встречи»; Белинда сидит за своим одиноким ленчем, слишком счастливая от предвкушения, чтобы притронуться к еде, как вдруг звонок у парадной двери заставляет ее вздрогнуть. Кто бы это мог быть? Неужели Риверс? Невероятно, чтобы он, столь долго и тщательно избегавший даже встреч с ней по дороге из церкви, вдруг явился к дому, порог которого не хотел переступать. А если это ее муж возвратился так неожиданно? Белинда похолодела. Неужели это так…

Нет смысла дальше ломать голову, так как ответ уже очевиден.

– Кажется, я как раз вовремя! – кричит мисс Уотсон, бесцеремонно отталкивая служанку и вваливаясь в комнату, которую мгновенно заполняет всей своей персоной, своим клетчатым платьем и своей седой челкой. – Как вкусно пахнет ростбифом! Я голодна как волк!

Белинда встает, отодвигая нетронутую тарелку; досада и раздражение, всегда ощущаемые ею при виде мисс Уотсон, на этот раз смягчаются мыслью, что, по крайней мере, это не профессор.

– Я могу провести с вами целых четыре или пять часов! – зычно и весело возглашает гостья, принимаясь снимать шляпу, перчатки и мантилью. – Я еду в Ренбери к Сэмпсонам. Они меня не ждут, я готовлю им сюрприз. Они всегда так хвастались своим имением в Бланкшире, что я решила сама удостовериться, много ли в их рассказах правды. Но у воскресных поездов такое неудобное расписание, что мне никак не уехать раньше вечера. Впрочем, нет худа без добра: я могу провести денек с вами!

В голове Белинды немедленно начинаются расчеты. Теперь час пополудни. Через четыре часа будет пять часов – следовательно, она на целый час опоздает с выходом на свою обычную прогулку в сад Святой Бригитты. Ему придется целый час ждать ее на скамье. При этой мысли Белиндой овладевает столь сильное волнение, столь несоразмерное с маловажностью вызвавшего его обстоятельства, что оно пугает ее саму.

– Не кажется ли вам это пустой затеей? – спрашивает она, насильно принуждая себя говорить. – Уверены ли вы, что застанете Сэмпсонов дома? Что, если они уехали куда-нибудь?

– Ба! – беспечно отвечает мисс Уотсон. – Если они уехали, то экономка приютит меня. Когда хозяев нет дома, то от прислуги куда лучше узнаёшь всю их подноготную.

Белинда лишь неодобрительно пожимает плечами в ответ.

– Никогда в жизни не ела говядины лучше! – с жаром продолжает мисс Уотсон. – Полагаю, остатки пойдут слугам, не так ли? Иначе не представляю, как вы одна одолеете такой огромный кусок! Но почему вы одна? Надеюсь, между вами с мистером Фортом нет разлада? Как-то странно видеть вас тут одну, когда город превратился в пустыню. Кстати, что здесь делает Риверс?

Если бы спасение ее жизни и души зависело от полной неподвижности, Белинда и тогда не смогла бы не вздрогнуть. Ей остается только надеяться, что со стороны это выглядело не так заметно.

– Мистер Риверс? – запинаясь, повторяет она.

– Да, мистер Риверс, если вам так больше нравится его называть! – громко хохочет мисс Уотсон своим резким смехом. – Наш старый приятель Дэвид Риверс! Неужели вы не знали, что он здесь? Разве он не был у вас с визитом?

Белинда переводит дух и отчетливо произносит:

– Нет!

В сущности, она не лжет – ведь она говорит правду! Риверс действительно не наносил ей визита; Белинда лишь сделала мысленную оговорку, что ее ответ относится только ко второму вопросу.

– Гм! – говорит мисс Уотсон, покусывая ногти. – Это довольно странно!

Так как это не вопрос, а миссис Форт не уверена, что голос ей не изменит, она предпочитает благоразумно промолчать.

– Что он тут делает? – продолжает ее гостья грызть ногти с самым жгучим любопытством. – Сейчас самое глухое время каникул; в городе ни души! От Святой Урсулы до Кингс-колледжа можно упряжку в шесть лошадей в ряд прогнать! Я до тех пор не успокоюсь, пока не доберусь до истины.

Ее немигающие глаза так впились в миссис Форт, что та принуждена была сказать хоть что-нибудь.

– В самом деле, – слабо улыбается она, – вам лучше спросить у него самого!

– Обязательно! Как только предоставится такая возможность! – бойко отвечает мисс Уотсон. – Но Риверс, кажется, намеренно меня избегает. Я столкнулась с ним нос к носу на Черч-стрит, но прежде, чем я успела раскрыть рот, он ускользнул от меня, как угорь. Если припомните, еще в Дрездене мы поняли, что он немного глуховат, но я не знала, что он добавок и подслеповат! Согласитесь, есть что-то louche[146] в человеке, намеренно избегающем порядочных женщин из числа своих знакомых, не правда ли?

Мисс Уотсон настаивает на ответе так упорно, что Белинда вынуждена пробормотать:

– Да… пожалуй.

Когда ростбиф убрали со стола (гостья воздала ему подобающую честь), они переходят в гостиную.

– Вы должны извинить меня, – церемонно объявляет Белинда. – Я всегда провожу следующие два часа с моей свекровью.

– Ну! Не церемоньтесь со мной, – сердечно откликается мисс Уотсон. – Было бы странно, если бы такой старый закаленный воин, как я, не сумел устроиться с комфортом. Не трудитесь меня занимать. Вот книги, журналы, – перебирает она вещи на столе. – Не беспокойтесь, я уж найду, чем себя развлечь!

И действительно, в продолжение следующих двух часов Белинда слышит, как ее гостья хлопает дверями, выдвигает ящики столов, а время от времени выглядывая в окно, видит, как та бродит по саду, обрывая редкие сливы и стараясь заглянуть в окна соседних домов.

На минуту у миссис Форт просыпается тревога. А ну как она наткнется на какую-нибудь записку или письмо? Но нет; гордая и спокойная улыбка появляется на лице Белинды. Что в ее бедных архивах может найтись такого, чего нельзя выставить на обозрение всему свету? Или под пронзительные глаза-буравчики – если только воображение способно представить столь жуткое сборище – целой сотни мисс Уотсон?

Два часа миновали. Теперь без четверти четыре – время, когда она обычно надевает шляпку, перчатки и неспешно идет в блаженном предвкушении в сад Святой Бригитты. Ясно, что сегодня ей туда не попасть. Решительно ничто не предвещало отъезда гостьи; напротив, мисс Уотсон, сняв шляпу, вальяжно развалилась в профессорском кресле, явно намереваясь задержаться.

– Я тут у вас все осмотрела, – весело объявляет она. – Люблю ознакомиться со всеми ходами и выходами в доме. Одна дверь у вас заперта; это святилище профессора, не правда ли?

– Мой супруг требует, чтобы я запирала кабинет в его отсутствие, – ледяным тоном отвечает миссис Форт, – так как не желает, чтобы трогали его книги и бумаги.

– Вы потом мне его покажете, – безмятежно отзывается мисс Уотсон. – В конце концов, спешить некуда. Я даже подумываю остаться до самого позднего поезда и отобедать с вами. Не беспокойтесь, никаких особых приготовлений не нужно: подайте то же, что заказали бы себе, – котлетку или что-то на гриле.

– Этот поезд идет очень медленно, – поспешно заявляет Белинда.

– Я желала бы знать, каким поездом приехал Риверс… – задумчиво продолжает гостья. – Он, конечно, здесь всего на один день, и чем больше я об этом размышляю, тем более louche мне все это представляется!

Белинда так и не садится – быть может, в тщетной надежде, что это подвигнет ее гостью поскорее откланяться. Она подходит к окну и принимается поправлять шнур шторы, который вовсе в этом не нуждался.

– И место, чтобы закрутить интригу, он выбрал странное, не правда ли? – продолжает размышлять мисс Уотсон. – Я всегда слышала, что в Оксбридже зорко следят друг за другом; но, быть может, он тем самым думает отвести всем глаза?

Быть может, Белинда и ответила что-нибудь, но слова ее заглушил шум шторы, которую она лихорадочно дергает вверх-вниз. Каждая капля крови в ее теле, казалось, назначила друг другу свидание прямо у нее на лице. Интрига! Неужели он и впрямь приезжает сюда ради интриги? Интрига – с кем? Интрига! Неужели и другие люди, помимо мисс Уотсон, назовут это так?

– Я непременно скажу об этом его матери, леди Мэрион, сразу, как встречу ее, – решительно заявляет мисс Уотсон. – Поступить иначе было бы не по-дружески. Я не знакома с ней лично, но мы близки в некотором роде: я когда-то провела полгода в пансионе в Брюсселе вместе с ее кузиной. И нет сомнения, что во всем этом есть нечто выходящее за рамки приличия, крайне louche.

Судя по тому, как часто в течение следующего часа мисс Уотсон повторяет это слово, оно явно принадлежит к числу ее любимых. Бьет пять часов, и Белинда доведена уже до последней степени отчаяния. Ей кажется (хотя это лишь плод ее болезненного воображения), что в немигающем взгляде гостьи при каждом повторении этого слова кроется ужасающий смысл и намек на нее саму.

Пять часов! Риверс уже целый час ждет ее под вязами Святой Бригитты, вглядываясь в длинную прямую аллею!

– Я думаю, – наконец говорит Белинда, уже открыто взглядывая на часы, на которые до сих пор бросала мучительные взоры лишь украдкой, – что если вы хотите успеть на этот поезд – а более поздний покажется вам чрезвычайно утомительным, – то вам пора отправляться!

– Разве? – равнодушно переспрашивает гостья. – Не беда, я быстро хожу и люблю приходить в последнюю минуту; не вижу проку томиться в ожидании на вокзале!

Мисс Уотсон завязывает ленты шляпки и поправляет свою жесткую седую челку с убийственной медлительностью, способной довести до исступления; то и дело останавливается, чтобы рассмотреть какую-то безделушку, которую не заметила раньше, и расспросить: откуда она, кем и когда куплена? На прощание (недаром говорят, что ни одна англичанка не умеет прощаться вовремя) она изливается целым потоком речей, в которых слово louche звучит не единожды. Но наконец уходит.

Еще до того как она успевает завернуть за угол – и прежде, чем можно быть окончательно уверенной, что гостья не вознамерится вернуться по своей привычке, чтобы вновь накинуться на едва ускользнувшую жертву, – Белинда бежит в свою комнату и, наспех собравшись, летит к Святой Бригитте, точно стрела, выпущенная из лука. Сегодня в ее походке нет неспешности, нет напускного равнодушия; она не прикидывается, что идет без всякой определенной цели. Сегодня она не в состоянии разыгрывать свою маленькую комедию.

Ведь она уже опоздала на целый час с четвертью! Застанет ли она его на месте? Хватит ли у него терпения так долго ждать ее? Во всей природе и в жизни вообще нет другого вопроса, на который стоило бы ответить.

Белинде кажется, что прохожие странно на нее поглядывают. До сих пор она никогда не заботилась о том, скольких людей встретит по пути и что они про нее подумают. Но сегодня ей чудится, будто все прохожие смотрят на нее многозначительными взглядами и читают на лице ее преступную тайну. До этого дня Белинда не считала свои поступки ни тайной, ни преступлением. Интрига! Вот, значит, как это зовется на их языке! Она вовлечена в интригу, и они каким-то образом узнали про это!

Когда она входит в сад Святой Бригитты, навстречу ей попадается пара простодушных влюбленных. Проходя мимо, они смеются – конечно, каким-то своим собственным шуткам, но Белинда принимает их смех на свой счет. Конечно же, они понимают, что она, замужняя женщина, спешит на свидание. Даже птицы как будто насмешливо чирикают, а ветви укоризненно и многозначительно шелестят листьями. Ну и пусть их!

Страшно будет вспомнить обо всем этом позже; но в настоящую минуту важно только одно: там ли он?

Прежде чем Белинда достигла заветной скамьи, вопрос этот был разрешен. Она так внезапно наткнулась на Риверса, что не успела умерить шаг и сделать вид, будто степенно прогуливается. Он видел, как она бежала навстречу ему, как запыхалась, как она бледна и какая отчаянная тревога плещется в ее глазах. Сегодня нет смысла притворяться и разыгрывать комедию. Но, по правде сказать, он сам не в лучшем виде и вряд ли имеет право критиковать ее. Пожалуй даже, она менее взволнована, потому что может говорить, а он не может.

– Вы не ушли! – говорит Белинда, едва переводя дух, со вздохом облегчения, какой бывает лишь у приговоренного, встретившего помилование у самого подножия эшафота. – Я так боялась, что вы уйдете!

Вместо ответа Риверс сжимает ее руки (никогда прежде в жизни он не завладевал ими обеими сразу, и кто знает, на сколь немногие горестные минуты даровано ему это право!) и смотрит на нее в исступлении страсти, для которой не находится слов. Даже когда они усаживаются на свою скамью – а уж как они добрались до нее, они и сами не помнят, – опять-таки Белинда первая заговаривает; но и тогда она не просит Риверса выпустить ее руки. Быть может, в своем волнении даже не замечает, что они все еще в его власти.

– Это была мисс Уотсон! – говорит она прерывисто, задыхаясь, как человек после долгого бега. – Она приехала… и пробыла четыре часа. Она видела вас!

– Да, – кивает Риверс в знак согласия.

Очевидно, он не в силах произнести что-либо, кроме этого единственного слова.

– Она спрашивала, зачем вы приехали сюда, – продолжает Белинда, все так же учащенно дыша, но уже более связно.

– Да?

Можно подумать, что Риверс почти не слушает, – так отрешенно и мечтательно звучит его голос. Он не чувствует ничего, кроме тепла этих чудесных нежных рук в своих ладонях. Если бы он мог сейчас думать о мисс Уотсон, то, вероятно, думал бы с благодарностью – ведь это она, в сущности, отдала их ему.

– Мисс Уотсон сказала, – продолжает Белинда, дрожа всем телом и виновато глядя на их сцепленные руки, – что вы, должно быть, приезжаете сюда ради какой-то интриги. – Она умолкает и затем прибавляет почти шепотом: – Я не должна больше этого слышать.

– Что вы хотите этим сказать? – глухо спрашивает Риверс.

– Я хочу сказать, – произносит Белинда, все так же едва слышно, почти шепотом, – что вы не должны больше сюда приезжать.

Она не глядит на него, произнося это; не желая, быть может, видеть того безмерного потрясения, которое ее приговор должен запечатлеть на его лице. Но Риверс хранит столь долгое и мертвое молчание, что ей наконец становится страшно. Убил ли его этот удар? Или же – и эта мысль едва ли менее горька, чем первая, – он уже смирился и согласен с нею?

Белинда решается украдкой взглянуть на Риверса, как вдруг он заговаривает, и звук его голоса подсказывает ей, что первое ее предположение куда ближе к истине.

– Я не должен больше приезжать сюда?

– Нет, думаю, что не должны!

– Я не должен больше приезжать в Оксбридж?

– Нет.

– Я не должен больше встречаться с вами?

– Нет.

– Нигде? Ни здесь, ни в другом месте?

Белинда лишь качает склоненной головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Никогда?

Она снова повторяет тот же жест.

В голосе молодого человека слышится такая нарастающая мука, достигающая предела в последних словах, что язык отказывается служить!

– Мы должны прожить весь остаток нашей жизни друг без друга?

Голова Белинды покорно склоняется еще ниже.

– И вы сможете это вынести? Впрочем, разумеется, – поправляется Риверс с горьким смирением, – почему бы вам и не вынести этого? Для вас это не такая уж тяжелая ноша. Ну что ж, тогда, полагаю, и я должен это вынести!

Риверс выпустил ее руки и закрыл лицо своими ладонями. Она вольна уйти. Он всегда слушался ее, послушался и теперь. Что же ее держит? Отчего она не уходит? Ее полные боли глаза безучастно блуждают вдоль длинной прямой аллеи. Милая зеленая тропа! Дорогая торжественная башня! Добрые щебечущие птички! Прощайте! Никогда более она не сможет заставить себя взглянуть на вас снова!

В своем отчаянии Белинда беспокойно шевельнулась; и в тот же миг Риверс отнял руки от лица и посмотрел на нее с мучительной тревогой в глазах.

– Вы уже уходите?

– Нет еще… не сейчас, – слабо отвечает она. – Я не тороплюсь. Я могу остаться столько, сколько обычно, если вы того желаете.

Если он желает! Риверс горько рассмеялся, пытаясь заглушить душевную боль.

Повисает долгое, бесконечное молчание.

В саду Святой Биргитты сегодня еще безлюднее обычного. Ни одна живая душа не нарушает их полного уединения. Лишь строгие башенные часы мерно отсчитывают малые доли бегущего времени.

Белинда заговаривает первая.

– Я не хочу, чтобы вы были несчастны, – в ее голосе звучит сострадание к его изломанной молодой жизни. – Я бы хотела, чтобы вы были счастливы.

– Я тоже. Укажите мне, как это сделать?

– О, если бы я только могла! – вскрикивает она с сердечным надрывом. – О, если бы все могло быть так, как прежде… Как перед поездкой в Везенштайн…

Эти слова как будто пробуждают Риверса из летаргии отчаяния. Прежде чем Белинда успевает опомниться, он вновь завладевает ее руками; а глаза его смотрят на нее так странно, что она не выдерживает их взгляда и опускает свои.

– Мы ведь можем вообразить себя в Везенштайне, не правда ли? – говорит Риверс с волнующей, лихорадочной улыбкой. – Там был такой же зеленый, тихий, лесистый уголок, как и здесь. Вы хорошо его помните? Странно, что мы ни разу не говорили о нем с тех пор. Почему бы не поговорить сейчас? Вы сидели на траве, а я лежал у ваших ног! Помните? О да… (с надрывной, душераздирающей интонацией) я вижу, что помните. Вы дали мне свою руку! Впрочем, нет, моя Ледяная королева, вы бы никогда не дали ее мне сами. Я сам взял ее и поцеловал! Хотите, я покажу, где коснулись ее мои губы? Вот здесь… и здесь… и здесь! (Страстно припадая губами и к ладони, и к пальцам.) А затем… затем я заключил вас в объятия! Можно ли в это поверить? И все же я говорю правду: однажды я держал вас в своих объятиях и сам отпустил вас! О боже! (В ужасном порыве муки.) Лучше бы я упал замертво там же, на месте, прежде чем сделал это!

Буря его страсти захватила и Белинду.

– О боже! Да, лучше бы так и было! – в исступлении вскрикивает она и без всякого сопротивления, а, наоборот, со страстной покорностью отдает ему тот поцелуй, от которого отказалась два с половиной года назад. Один поцелуй! Вот и все! Одно хмельное, упоительное мгновение забвения, а затем – пробуждение! Белинда, только что так охотно принимавшая объятия, вырывается из его рук.

– Что… что такое произошло с нами? – лепечет она, шатаясь и отдаляясь от него.

Но Риверс не так скоро приходит в себя.

– Вы были должны мне этот поцелуй еще со времен Везенштайна! – вскрикивает он дико и почти с торжеством.

И снова воцаряется тишина. Если только так можно назвать оглушительный гул крови в ушах и стук молотов в висках.

– Я полагаю, – наконец с трудом произносит Белинда, точно речь стала для нее каким-то новым орудием, которым она пока не умеет владеть, – что… этого… следовало ожидать… все это время… только я… не предвидела этого… Я думаю, что мне никто не поверит… но… я действительно не предвидела этого! А вы?

Риверс не отвечает. Он все еще находится под впечатлением этого давно обещанного и наконец свершившегося блаженного объятия.

– Неужели, – говорит Белинда с упреком в голосе, – неужели вы все это время предвидели это… вы знали… вы думали…

– Я ни о чем не думал! – восклицает Риверс, приходя в себя от суровости ее тона. – О, милая, неужели вы такого дурного обо мне мнения и думаете, что я намеренно завлекал вас и добивался своего? Говорю вам, я ни о чем не помышлял! Знал только, что в продолжение двух часов каждые две недели вы позволяли мне жить! Вы допускали меня в рай вашего чудесного общества – разве этого мне было мало? Стал бы я заглядывать вперед?

Белинда с трудом доплелась до скамьи и теперь сидит, сдвинувшись на самый край.

– Я думаю, – говорит она, безнадежно качая головой, – что, в сущности, мы оба жили нашими воскресеньями! – Потом, после паузы, добавляет со стоном: – О! Я-то думала, что нам обоим можно доверять!

Ривер не стал садиться, он стоит перед ней в виноватом, несчастном и жалком смирении, ожидая решения своей участи.

– Я не очень печалюсь за вас, – продолжает Белинда через некоторое время, поднимая на него свои потухшие, мрачные глаза. – Вы ошибаетесь, если думаете, что я вас очень жалею. У вас есть работа – как часто я прежде ревновала вас к ней и к той власти, какую она имеет над вами! А теперь все сложится к лучшему. Ваша мать, я уверена, будет рада, что все так обошлось. Вам не придется больше отвлекаться от дела! Вы не будете спускать деньги на безумные поездки по железной дороге! Это будет почти так же выгодно, как и сделаться партнером фирмы, не правда ли?

Нанося эти удары, она время от времени поглядывает на Риверса, чтобы видеть, больно ли ему и сколько он еще сможет вынести. Но тот, по-видимому, еще не дошел до предела своего терпения, так как все стоит перед ней, опустив голову и побледнев как смерть, в неподвижном ожидании.

– Но скажет ли мне кто-нибудь, – произносит она, безнадежно роняя руки вдоль тела и в смятении глядя ввысь, на то небо, к которому все мы в минуту горя обращаем взор, хотя никогда не получаем от него ответа, – что же теперь делать мне?

Ее жестокость к нему Риверс сносит мужественно; но ее жалость к самой себе оказалась выше его сил.

– Я скажу, что вам делать, – говорит он быстрым, прерывистым шепотом, снова садясь рядом. – Хотите меня выслушать? В сущности, до сих пор нам приходилось довольствоваться столь нищенскими крохами времени, что я даже не понимаю, как мы могли просуществовать на таком скудном пайке так долго. Но что может помешать нам… Почему бы нам не…

– Стойте! – хрипло вскрикивает Белинда, выставив вперед ладони и отталкивая его. – Я знаю, что вы собираетесь сказать! Я знаю это так же хорошо, как если бы вы уже это произнесли!

Ужас, выразившийся в ее глазах, и этот гонящий прочь жест почти лишают Риверса рассудка.

– Вы сказали, что вам совсем не жаль меня, – произносит он почти с рыданием, – и, конечно, правы; но я все же прошу вас… проявить ко мне хоть каплю снисхождения! Я не в своем уме. Это было малодушно с моей стороны – я не имел права так напугать… так оскорбить вас.

– Я ничуть не оскорблена, – говорит Белинда медленно и отчетливо. – Это лишь показывает, полагаю, как низко я пала. Я остановила вас, потому что… потому что знала: если я дам вам закончить фразу, я бы… не смогла… сказать «нет». Я бы… сказала «да».

Она умолкает, чтобы перевести дух. И все же, несмотря на это признание своего поражения и его победы, что-то в ее облике все еще удерживает Риверса на почтительном расстоянии.

– Но если… – продолжает Белинда с мольбой в глазах, в то время как лицо ее от страдания осунулось и заострилось, – если вы такой, каким я вас всегда считала… если я не ошиблась в вас… то вы… никогда не договорите того, что хотели сказать.

Наступает гробовое молчание; Белинда все удерживает Риверса своим взглядом, пока не понимает, что в своей безрадостной и трудной битве одержала верх.

– А теперь, – говорит она с сухими глазами и безжизненной решимостью в голосе, – уходите! Я солгала, когда сказала, что мне не жаль вас. О нет, мне вас очень жаль! Видит бог, это так! Ну все, уходите… к чему эти слезы? Терпеть не могу, когда мужчина плачет! Храни вас Господь! Уходите!

И Риверс, как всегда покорный, уходит.

Жизни профессора, миссис Форт, Сары – всех тех, до кого нам есть дело, – оскудели на целый год с тех пор, как мы их оставили. «Фрагменты из Эмпедокла» вышли в свет, и, так как не менее трех человек прочли их, можно сказать, что книга имела успех. Во всяком случае, успех был достаточен, чтобы поощрить профессора и дальше рыться в писаниях Отцов Церкви в поисках новых раритетов. Пока что, впрочем, ему приходится копаться там в одиночку. Его секретарь не выдержал; ломовая лошадь рухнула под своей ношей. Без сомнения, скоро ее снова поставят на ноги и заставят продолжить путь, но пока что спина ее свободна и она выпущена на пастбище.

Прошли долгие месяцы беспросветного, безрадостного труда. Оглядываясь на них впоследствии, Белинда только дивилась, что они не возымели своего неизбежного действия раньше. Месяцы непрестанного прилежания, сидения согнувшись в три погибели над манускриптами и корректурами, отчего стесняло грудь; полное отсутствие моциона и отдыха – ведь по собственной воле она отреклась и от того, и от другого. Мысль работает все более вяло, память слабеет – а какая иная цель ее жизни теперь, как не убить и то и другое в изнеможении от непосильной работы? Зачем и для кого ей щадить себя? Она будет идти, пока не упадет.

Что же касается профессора, то он с удовольствием воспринял подобную метаморфозу; она пришлась ему как нельзя более кстати: как и всегда, он был безучастен ко всему, что лично его не касается, и вместе с тем, как всякий болезненный человек, относился с безусловным недоверием к чужим недугам и к тому, чтобы кто-нибудь, кроме него самого, мог быть болен, пока наконец в один прекрасный день жена его не свалилась с ног. Как Белинда была рада этому срыву! Как неистово молила она небо, чтобы он стал последним! Но нет. Какую бы дверь ни выбрала миссис Форт, чтобы покинуть этот мир, это определенно не будут врата полного нервного истощения, при котором внимательные доктора единодушно прописывают немедленную перемену обстановки, безделье и удовольствия.

Профессор всегда сердится на всякого, кто болен; но когда болезнь влечет за собой остановку в работе, дорогое лечение и еще более дорогое путешествие, то негодование профессора так сильно, что не находится слов для его выражения. Он едва ли не больше сердит на жену за то, что она заболела, чем та сердита на себя за то, что выздоравливает. Аптечные склянки раздражали его ничуть не больше, чем ее саму – возвращающийся аппетит, восстановившийся сон, прибывающий вес и спадающая лихорадка. Белинда хотела умереть; а мистер Форт, раз его жена оказалась такого слабого здоровья, тоже был бы не прочь от нее избавиться. Но вот она оживает и собирается жить дальше, чтобы ввести его в расходы на поездку к Английским озерам[149]. Кажется, он никак не может отделаться от мысли, что она сделала это нарочно.

Утро, как обычно, выдалось дождливым, и все постояльцы отеля «Ловуд» на Уиндермире оказались заперты в четырех стенах. Послеполуденный час принес с собой небольшое просветление – скорее просто затишье перед новой непогодой, нежели истинную надежду на погожий день. Замок Рэй, возносящий над лесами свои серые башни прямо напротив гостиницы, снова явился взору. Вершины Лэнгдейл-Пайкс только что сбросили дождевые облака со своих зазубренных гребней; однако те столпились вокруг, готовые в любой миг вновь опуститься и поглотить их. Они все еще крепко удерживали Уэтерлам, хотя их прозрачное сияние показывало, что солнце находится прямо за ними и вскоре промчит свою блистательную отважную колесницу по их туманным телам.

В гостиной с высокими окнами на втором этаже стало веселее, тем более что профессора Форта в ней не было, да и гостиная была не его. Так как сестра Белинды и ее бабушка изъявили желание пожить здесь вместе с ней, то профессор Форт милостиво разрешает жене пользоваться их гостиной, к тому же решительно заявил, что средства не позволяют ему потратиться на такую роскошь. В кресле, набитом конским волосом, – того неудобного фасона, что принят в отелях и который стесняет движения рук и вынуждает подавать голову вперед, – сидит миссис Черчилль, безмятежно наблюдая за разгружающимся дилижансом. В определенный период старости, при ровном характере и полном отсутствии чувств, человек часто кажется на несколько лет застывшим в одном состоянии. С тех пор, как мы расстались с миссис Черчилль, она ничуть не переменилась. К ее немногим морщинам не прибавилось ни одной новой, и ямочка на щеке все так же появляется и исчезает при улыбке. На софе по праву больной лежит Белинда с остриженными курчавыми волосами; а из окна, не занятого миссис Черчилль, почти по пояс высунулась Сара, поочередно то с лихорадочным интересом наблюдая за происходящим на улице, то оглядываясь через плечо, чтобы доложить о действиях семейства, живущего этажом ниже, у которого, на ее счастье, имеется балкон, где время от времени появляются домочадцы.

– Там два брата, две сестры и жена! – оживленно возвещает она. – Я никак не пойму, кого из братьев эта жена; кажется, никто из них не обращает на нее ни малейшего внимания!

– Может быть, на ней женились из-за денег, – отвечает миссис Черчилль. – Ах, боже мой! – восклицает она, вновь возвращаясь к созерцанию дилижанса. – Какой большой груз для этих бедных лошадей, как они взмылены!

– Все теперь вышли на балкон! – с восторгом возглашает Сара. – Скорее, Белинда, иди и погляди!

– Я верю тебе на слово, – лениво отвечает ей сестра.

– Просто невыносимо видеть такую жестокость! – замечает миссис Черчилль совершенно благодушным голосом, продолжая следовать своей мысли.

– Они играют в волан, – заявляет Сара. – Как жаль, что у нас нет ракеток и волана!

– И с кем же ты рассчитываешь играть? – сухо вопрошает бабушка. – С профессором или со мной?

– Они уронили волан на дорогу! – продолжает Сара с крайним увлечением. – Теперь к ним присоединился еще один джентльмен; он не может быть третьим братом. Они бьются с ним об заклад на один шиллинг, что он не решится перелезть через перила балкона и спуститься по железной опоре, чтобы достать его. Какой он будет дурак, если сделает это! Но я, право, его где-то уже видела! Хоть бы он посмотрел вверх! Ой, бабушка! Белинда! Бабушка! Да это же… это ведь молодой Беллэйрс!

На этот раз обе повинуются ее призыву; но потому ли, что их шаги оказались громче, чем они думали, или по какой другой причине, но компания внизу выбрала именно этот злополучный миг, чтобы поднять головы. В ту же секунду все три дамы поспешно и сконфуженно отпрянули назад от окна.

– Юный Беллэйрс! Бедный юный Беллэйрс! – кричит Сара, бросаясь в кресло и посмеиваясь. – Юный Беллэйрс и динги! Белинда, помнишь динги?

(Вряд ли Белинда могла об этом позабыть.)

– Хотела бы я знать, есть ли здесь динги, в котором я могла бы его прокатить? – задумчиво продолжает мисс Черчилль. – Бабушка, ты знаешь, конечно, что в динги могут поместиться только двое? Но если ты будешь настаивать, чтобы в интересах благопристойности мы тебя взяли с собой, мы как-нибудь втиснем и тебя.

Миссис Черчилль смеется.

– Решать этот вопрос не к спеху, не правда ли? – отвечает она, подхватывая шутку. – И так как динги здесь еще нет, а коляска уже у подъезда, то, полагаю, мы можем ехать кататься.

– Он увидит меня, когда я буду садиться! – кричит Сара, торопливо подбегая к зеркалу и поправляя шляпку. – Ведь они так же подглядывают за нами, как и мы за ними. Ну и пускай! Я льщу себя надеждой, что умею садиться в экипаж элегантнее любой другой женщины в Англии!

Мисс и миссис Черчилль уехали (впрочем, Сара, уходя, просунула голову в дверь, чтобы настойчиво шепнуть: «Смотри же, не спускай с них глаз!»), и Белинда остается в гостиной наедине со всеми этими креслами из конского волоса. Быть может, желая лучше исполнить наказ сестры, она покинула софу и, пододвинув бабушкино кресло ближе к окну, мечтательно уставилась на озеро, отделенное от отеля лишь дорогой, живой изгородью и полоской травы. На темные еще мгновение назад холмы напротив внезапно излился целый поток солнечных лучей! Но они исчезли так же быстро, и только лужайка у самой воды стала ослепительно ярко-зеленой.

Если бы она умерла, как того желала, то не увидела бы этой лазури, вольных волн, с шумом разбивающихся о сваи маленькой пристани, маленькой белой яхты, что, кланяясь и приседая, скользит по ним. Стоило ли оставаться в живых, чтобы смотреть на все это здесь в одиночестве?

Какой гвалт устроило это семейство этажом ниже! Что они там делают? Не может быть такого шума от игры в волан. Это больше похоже на то, будто они швыряют друг в друга стульями. Как отчетливо различим голос Беллэйрса!

Впервые Белинда услышала этот голос на вечере у колледжа Святой Урсулы. Именно отвечая на фразу, сказанную этим голосом, ее собственный голос внезапно дрогнул – именно в тот момент она вновь увидела того, кто заставил ее забыть обо всех голосах на свете! Она беспокойно шевельнулась в кресле. Как бы ей хотелось, чтобы Беллэйрс сюда не приезжал.

Какой внезапный и дерзкий свет озарил величавые и суровые склоны Лэнгдейл-Пайкс! Теперь Белинде видны их глубокие расселины и редкая зелень, пробивающаяся сквозь громады скал. Она замечает водопад, застывший неподвижной лентой на горном склоне. Как охотно горы открывают солнцу свои тайны! Как горько созерцать все это в одиночестве; невыносимо сознавать, что отныне и навеки ей суждено встречать все прекрасные мгновения одной! Казалось бы, пора уже привыкнуть к этой мысли. Отчего же сегодня тоска отозвалась в сердце с такой новой, жалящей силой? Не из-за голоса ли Беллэйрса? Быть может, она перестанет его замечать, если найдет себе какое-нибудь занятие.

Она берет «Таймс», лежащую подле нее на полу, и пробегает глазами колонки объявлений о рождениях, смертях и браках. Вот уже много месяцев она не может читать некрологи без зависти к каждому из упомянутых в них покойников: к старику, тихо угасшему на восьмидесятом году; к чьей-то супруге, вырванной из жизни в самом расцвете сил; к крепкому мужчине, нашедшему гибель в пучине вод или на поле брани; к крошкам-сестрам, унесенным горячкой в течение двух дней. Нет среди них ни одного, кому бы она не позавидовала! Они освободились! С них довольно! Покончено с путаницей жизни, покончено с сердечной мукой, покончено с борьбой! И теперь она им завидует. Но все же сквозь эти думы она по-прежнему отчетливо слышит голос Беллэйрса.

Но вот наконец он умолк. Белинда выглянула в окно и увидела, как Беллэйрс направляется к маленькой пристани с нарядной девицей в красном хлопковом платье – том самом платье, что совсем недавно алело на балконе прямо под окнами миссис Форт. Вот он отвязывает лодочку, помогает своей спутнице сесть в нее! Белинда громко смеется. Кто-то оказался проворнее Сары и успел занять место в динги раньше нее!

Это происшествие придает ее размышлениям более легкий характер; Белинда оставляет некрологи и следит глазами за лодочкой, пока та не превращается в точку на воде. В эту минуту внизу слышится стук колес. Неужели бабушка и Сара уже возвратились? Ей не терпится увидеть их, чтобы рассказать о том, что она видела. Белинда высовывает свою прелестную головку с короткими кудряшками из окна. Нет, это подъехала почтовая карета для смены лошадей, и шарабан извергает из себя пассажиров с одеревенелыми ногами. А вот к небольшой пристани, вспенивая воду, подходит пароход. Привез ли он новых жильцов в отель, которые внесли бы свежую струю в беседу за сегодняшним табльдотом? Станет ли кто-то из них предметом для тех предположений и догадок о чужой жизни и привычках, которые всегда рождаются в отелях при кратком столкновении с незнакомцами? Пароход переполнен, яблоку упасть негде. Но кажется, что никто не намерен сходить на берег. Хотя нет, один пассажир все же сошел – мужчина, который сейчас идет от пристани с дорожным ранцем за спиной, – очевидно, турист. Весьма вероятно, выпускник Оксбриджа с томиком Платона в походной сумке, приехавший в самое сердце гор, чтобы предаться философии на лоне природы. Если так, то, быть может, он ей знаком – по крайней мере, в лицо. Белинда протирает глаза. Какую глупую шутку они с ней играют! Обманывают ли они свою хозяйку, или в походке этого человека есть нечто такое, что могло бы напомнить ей о… но нет! Это, верно, появление Беллэйрса и пробудившиеся воспоминания зародили в ее голове подобное безумие. Быть может, болезнь ослабила ее зрение и насылает на нее миражи? А мужчина подходит все ближе. Белинда высовывается из окна, чтобы получше рассмотреть его и скорее рассеять свое заблуждение. Но вдруг с легким сдавленным криком откидывается назад в кресло. Она не ошиблась! Ее подозрение подтвердилось и превратилось в истину. Несколько мгновений Белинда лежит совершенно неподвижно. Неужели ее лицо переняло у Уэтерлама и горных пиков часть их грозового сияния? Теперь она рада, что не умерла, – ведь тогда бы она не увидела, как он идет от пристани, ступает по этой дорожке, отпирает эту самую калитку!

До сих пор Белинда встречала Риверса лишь в своих снах. Но что привело его сюда? Неужели он прослышал о ее пребывании здесь и, не в силах более выносить те муки, что едва не свели ее в могилу, в безумном порыве бросился вслед за ней? Но в ту же секунду сомневается в этом. Она велела ему уйти – и Риверс ушел; она знает его достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: без ее призыва, чего бы ему это ни стоило, он бы не вернулся. Значит, это случайность – счастливая, счастливейшая случайность! Какие дивные совпадения все-таки происходят в жизни! За случайность никто не может быть обвинен. Случай не должен тяготить ничьей совести. И все последствия случая можно принять с легким сердцем.

Взор ее устремляется к вершинам гор, но они вновь так крепко зажаты в сырых объятиях облаков, что нельзя поймать даже отблеска солнца. Не устали ли эти скалы от своей столетней, нет, вечной борьбы с туманами? Побеждаемые или побеждающие – неужели этому не будет конца? Это так похоже на ее борьбу с собственным сердцем. Туманы, солнечные лучи, водопады – завтра она будет смотреть на вас не одна. Завтра! Но будет ли он завтра все еще здесь? Если она не позволит Риверсу остаться (а как посмеет она дать такое разрешение?), не исчезнет ли он еще до рассвета?

Шум под окнами говорит ей, что к отелю подъехала новая почтовая карета и меняет лошадей. Панический страх овладевает Белиндой. Кто поручится, что он не зашел сюда лишь на десять минут и не уедет немедленно? Ее ноги дрожат, но она вскакивает и снова бросается к окну, хотя на этот раз прячется за занавеской. Двое или трое пассажиров выходят из отеля и садятся в экипаж. Их багаж грузят на империал. Ей хорошо видны все путешественники, и, слава богу, среди них его нет. Белинда переводит дух. По крайней мере, он пробудет здесь до завтра и, конечно, будет обедать за табльдотом.

Лихорадочная, возбужденная улыбка появляется на лице Белинды. У нее сейчас есть преимущество – она знает, что Риверс здесь, а он не ожидает увидеть ее. Как это его поразит? Не выдаст ли он себя невольным и слишком явным волнением? Но нет! Он теперь мужчина, сильный и сдержанный. Как он окреп и возмужал! Одного беглого взгляда достаточно, чтобы увидеть, что это не прежний юноша. В сердце ее шевелится сожаление об этой безвозвратно ушедшей юности, которая безусловно принадлежала ей. Нет! Он не выкажет волнения, разве только немного побледнеет. Что же до нее самой, то она не побледнеет и не покраснеет.

Мысли Белинды внезапно прерываются стуком в дверь. Прежде чем она успевает крикнуть: «Войдите!», в комнату влетает один из тех лакеев, чья доля – беспрерывно метаться в спешке по отелю с утра воскресенья до вечера субботы. Он кладет перед Белиндой записку и исчезает прежде, чем она успевает спросить о ее происхождении. Впрочем, в расспросах нет надобности, хотя лишь дважды в жизни видела она этот почерк. Смутные воспоминания о тех двух письмах бурей врываются в ее душу: то несчастное летнее утро в Дрездене и ужасный зимний вечер в Фолкстоне. Немало горя выпало на ее долю. В медлительной нерешительности она смотрит на оттиск печати – письмо запечатано – и на адрес. Несомненно, и его почерк переменился: стал более мужественным, твердым, менее порывистым. Она держит записку в пальцах (как недавно он держал ее в своих!) в трепетном упоении отсрочкой. И лишь мысль о том, как скоро ее одиночество может быть прервано возвращением сестры и бабушки, заставляет Белинду наконец вскрыть письмо. Что он может сказать ей? Немногое, судя по всему. Чтение не займет много времени.

Еще долго после прочтения этих строк Белинда продолжает смотреть на страницу широко открытыми померкшими глазами и с разочарованием в сердце. И все же, неужели она ждала, что в письме, которое легко может затеряться или попасть не по адресу, Риверс позволит себе скомпрометировать ее нежностью? Это было бы непозволительно. Но как же жестоко с его стороны переложить на нее бремя решения! Зачем он лишил их встречу того ореола случайности, в которой она так наивно видела подарок судьбы?

Он оставил выбор за ней – можно ли расценивать это как благородство с его стороны? Быть может. Но как он холоден! Само его лицо говорит о том, что он изменился, стал благоразумен. А может, и ей стоит быть благоразумнее?

В порыве гнева Белинда комкает бумагу в руке и начинает возбужденно ходить по комнате. Вдруг настроение ее меняется: она останавливается и тревожно разглаживает письмо. Быть может, она несправедлива к нему? Быть может, при более пристальном изучении она найдет в его почерке признаки волнения? Но нет, его рука тверда. Белинда все еще вглядывается в эти несколько будничных строк, когда звонкий легкий смех Сары на лестничной площадке заставляет ее с виноватой поспешностью спрятать письмо в карман. Она едва успела: Саре всегда свойственно врываться в комнату подобно вихрю.

– Ну что? – восклицает она в сильном волнении. – Ты наблюдала за ним, как я тебе поручила? Узнал ли он, что я здесь? Где он? Что он делал?

В первую минуту миссис Форт растерянно смотрит на сестру, не понимая, о ком она говорит. Мысли ее блуждали слишком далеко.

– Кто? Что?.. О! (С принужденным смехом, догадываясь наконец, о ком идет речь.) Конечно! Но должна сообщить тебе плохие вести: Беллэйрс отправился в динги – я не думаю, впрочем, чтобы здесь эти лодки назывались динги, но, во всяком случае, в крошечном суденышке – с девушкой в красном.

– Неужели? – восклицает Сара, прикидываясь, что падает в обморок на диван. – Когда так, бабушка, поскорее перережь шнурки у моего корсета и сожги все гусиные перья, какие здесь найдешь, под моим носом, так как мне ничего больше не остается, как лишиться чувств.

Комната профессора, так же как и комната Белинды, находится под самой крышей. Как известно, экономии в отелях достигают, лишь соглашаясь с необходимостью утомительных восхождений на верхние этажи, и профессор преследовал эту цель до самого чердака.

В первое время бесчисленные лестничные марши, по которым миссис Форт приходилось карабкаться, чтобы добраться до своей мансарды и узкой железной кровати, сильно утомляли ее, ослабевшую после болезни; но ежедневное повторение и возвращающееся здоровье сделали эту обязанность привычной. Во всяком случае, теперь Белинда не задумывается, стоит ли подниматься, если к тому нет крайней необходимости. И вот полчаса спустя после возвращения Сары она сперва робко стучит, а затем нерешительно заглядывает в комнату мужа.

– Кто там еще? Зачем держать дверь открытой и устраивать сквозняк? Затворите ее немедленно! – раздается ворчливый голос изнутри.

Белинда входит. Из-за тесноты отведенного ему помещения профессору приходится изощряться для того, чтобы найти место для своих вещей, и принадлежности его туалета вынуждены лепиться вдоль стены. И постель, и пол завалены фолиантами и рукописями, которые громоздятся, изгнав кувшин и таз, даже на узком умывальнике.

На единственном стуле восседает обитатель этого чердака; меховое пальто укутывает его тощую фигуру, на голове красуется теплая ермолка, ноги водружены на грелку с горячей водой, на худых коленях лежит бювар, а чернильницу он держит в левой руке.

– Пожалуйста, осторожнее, смотри, куда ступаешь! – резко замечает он жене. – Разве ты не видишь, что наступила на Тертуллиана?[150]

Белинда не видела, но тотчас же исправляет свою оплошность.

– Кажется, я выразил желание, чтобы меня сегодня не беспокоили, – продолжает профессор, видя, что она не спешит объяснять причину своего появления. – Так как мне приходится нести все бремя трудов в одиночку (с укоризненным взглядом на ее праздную и явно дышащую здоровьем красоту), то я крайне стеснен во времени. Конечно, у тебя есть основательная причина, чтобы нарушить мое распоряжение?

– Я подумала, что ты удивишься, если не увидишь меня сегодня за табльдотом, – холодно отвечает Белинда, – а потому пришла сказать, что не намерена появляться там сегодня вечером. Ты не против моего отсутствия?

– Неужели тебе опять нездоровится? – спрашивает профессор с недобрым беспокойством во взгляде.

Она качает головой, горько улыбаясь. Слишком очевидно, что эта тревога вызвана не заботой о ее здоровье, но опасением, что ему придется снова тратиться на докторов.

– Вовсе нет.

– Ты, однако, очень запыхалась, – замечает мистер Форт раздраженным тоном.

– Не более, чем это неизбежно, когда приходится карабкаться в эту голубятню под самой кровлей, – сухо отвечает Белинда.

Должно быть, цвет ее лица развеял подозрения профессора насчет ее самочувствия, потому что он снова обмакивает перо в чернильницу.

– Ты не ответил на мой вопрос, – резко говорит Белинда, убедившись, что муж намерен игнорировать ее присутствие.

Он делает жест досадливого нетерпения.

– Мне казалось, что вопрос едва ли требует ответа. Ты сообщила утром управляющему о своем намерении отсутствовать?

– Нет, не сообщила.

– В таком случае об этом не может быть и речи. Согласно правилам отеля, за каждое блюдо, не отмененное заранее, взимается плата; я же решительно не в том положении, чтобы поощрять столь безрассудную расточительность.

От пренебрежительного и грубого тона, которым это было сказано, щеки Белинды вспыхивают.

– Никакой расточительности не будет, если я не велю подать себе обед в комнату, – упрямо отвечает она, – я намерена немного попоститься.

– И подвергнуть себя риску рецидива? – восклицает профессор с неудовольствием. – Я решительно запрещаю тебе подвергать себя подобной опасности!

– Я могла бы выпить чаю в гостиной бабушки; уверена, что она не пожалеет для меня одной чашки.

– Я прошу тебя не делать ничего подобного, – возражает он, уязвленный то ли ее настойчивостью, то ли тем акцентом, который был намеренно сделан на местоимении «она». – Твоя бабушка, разумеется, вольна в своих поступках; но я считаю, что стоит лишь раз позволить себе такие бессмысленные излишества, как частная гостиная и еда, подаваемая отдельно, как это превращается в привычку, и счета тотчас же возрастают непомерно. Поэтому я должен просить тебя подчиняться общему распорядку отеля.

Профессор удивлен полным молчанием, с каким жена принимает его отповедь, и раздраженно вскидывает на нее глаза. Она стоит неподвижно, взирая на него с улыбкой, значение которой трудно было бы определить.

– Итак, ты настаиваешь на том, что я должна обедать в столовой? – произносит она с тихим нажимом.

– Я не вижу причин для уклонения от обычных правил, – возражает профессор с досадой. – Ты, кажется, совершенно оправилась от своей болезни, – добавляет он с обидой в голосе, – теперь трудно поверить, что тебя считали больной. А ничто так не вредно, как потакание прихотям мнимых больных.

Странная улыбка словно бы застыла на лице Белинды.

– Поверю твоему большому опыту, – отвечает она со спокойной дерзостью.

Краска бросается в высохшее, как пергамент, лицо профессора.

– Ты хочешь оскорбить меня, – говорит он с нескрываемым гневом, – намекая, что я – malade imaginaire[151]?

Белинда беспечно пожимает плечами.

– Я думаю, ты и наполовину не так болен, как это изображаешь.

– В самом деле? – отвечает он. – Что ж, возможно, когда-нибудь ты убедишься в противном.

Во взгляде и словах мужа столько зловещей, торжественной значимости, что на мгновение Белинда замолкает и ошеломленно смотрит на него; он же жестом указывает ей на дверь, от негодования не в силах произнести ни слова. Но едва дойдя до лестничной площадки, Белинда успокаивается.

– Пфф! – саркастически говорит она себе. – Этот «больной» еще переживет всех нас!

Колокол, призывающий к табльдоту, уже прозвонил, и постояльцы отеля «Ловуд» потянулись в большую светлую столовую, быстро заполнив два длинных стола, где, по мере того как сезон приближается к разгару, места для локтей с каждым днем становится все меньше. Старые жильцы заняли свои привычные места, а новых проводили на свободные. Старейший постоялец, который традиционно читает молитву, уже закончил ее, и хозяин отеля теперь разливает суп. Белинда сидит на своем обычном месте, между мужем и сестрой. Это место она выбрала сама – во всяком случае, что касается соседства с сестрой. Профессор – не лучший собеседник для долгого обеда: он занят почти неразрешимой задачей – как съесть все оплаченное, но в то же время не повредить своему капризному пищеварению, и это заставляет его по большей части хранить полное молчание. А Сара смыслит в пищеварении не больше, чем страус эму; поэтому Белинда обычно рада ее живым комментариям о сотрапезниках, что помогает ей пережить скуку во время долгих и утомительных смен блюд.

Сегодня она слушает сестру лишь вполуха. Хотя она вошла и заняла свое место, ни разу не подняв глаз, она все же сразу почувствовала, что для нее эта полная зала пуста. Постепенно Белинда позволяет своему взору скользнуть по сторонам, чтобы подтвердить то, в чем и так уверена. Перед ней все те же лица, которые за неделю совместных трапез стали ей более знакомы, чем собственное отражение. Вот ее привычные vis-à-vis, семейство биржевого маклера: веселый краснолицый отец, отпускающий в их с сестрой адрес остроумные шпильки – впрочем, вполне благопристойные, – цветущая дородная мать и изысканно-элегантная дочь. На дальнем конце стола – несколько невзрачных новичков. Это все! Правда, он может сидеть за другим столом, к которому она обращена спиной; но смущение мешает ей повернуть голову, чтобы удостовериться в этом. Будь он там, его наверняка заметила бы Сара, которая то и дело бросает беспокойные взгляды через плечо в поисках объекта собственного интереса.

– А вот и они идут! – восклицает Сара, толкая сестру локтем. – Все, кроме девицы в красном! Все, кроме Беллэйрса! Неужели они до сих пор в динги? Я буду жаловаться управляющему!

Белинда слабо улыбается. Тарелки из-под супа исчезают. Очевидно, он не придет. Ее борьба с самой собой оказалась бессмысленной. Вероятно, Риверс решил, что благоразумнее будет им вовсе не видеться. И теперь он никогда не узнает, что ее присутствие здесь было вынужденным.

Как эти господа напротив пялят на нее глаза! Белинда начинает отчаянно обмахиваться веером; но профессор тут же просит ее перестать, так как это заставляет его чихать.

– Он, должно быть, перевернул лодку и утопил ее! – шепчет Сара на ухо сестре. – Надеюсь, что так; поделом ей! Боже милостивый!

Последнее восклицание было произнесено в тоне, столь далеком от хладнокровного спокойствия ее прежних рассуждений, что Белинда невольно вздрогнула – вздрогнула так, что это мог заметить даже тот мужчина, который только что вошел в залу, кого лакей почтительно проводил к месту за соседним столом.

– Ты знала, что он здесь? – вполголоса спрашивает Сара.

Но Белинда не отвечает. Безумное облегчение и сумасшедшая радость сдавливают ей горло.

– Знала? – настойчиво повторяет сестра. – Неужели это возможно?..

– Ты думаешь, это я его позвала? – шепчет Белинда с волнением. – Я не виновата, что он здесь.

В ее мечущих молнии глазах столько тревоги, что Сара благоразумно прекращает расспросы.

– Какое странное совпадение, что они оба объявились здесь в один и тот же день, – говорит она, вновь обращаясь мыслями к неверному Беллэйрсу.

К счастью для Белинды, тот как раз появляется в зале, а за ним следует и его спутница; и теперь до конца обеда разговор мисс Черчилль превращается в негодующий монолог – живой комментарий к каждому их движению.

– В жизни не видела столь бесстыдной пары! Ему, видно, совершенно наплевать на то, что я его вижу! Удивительно, что он еще не поймал мой взгляд! Ах! Вот он видит меня!

Белинда вполне довольна тем, что этот монолог подле нее течет беспрепятственно. Молчаливый муж, вечно погруженный в ипохондрию, поглощенная собой сестра – о каких лучших соседях могла бы она мечтать? Даже семейство напротив, чье внимание прежде досаждало ей, увлеклось яствами и забыло о ней. Белинда может откинуться на спинку стула и греться сознанием того, что, хотя он и скрыт от ее взора, она сама уж точно не скрыта от него. Должно быть, он гадает, почему ее волосы коротко острижены.

Считает ли он ее новый облик привлекательным? Или, напротив, находит, что стрижка обезобразила ее? Впервые вопрос о том, к лицу ли ей ее короткие кудряшки, возник в уме миссис Форт. Белинда не принадлежала к числу тех счастливых женщин, которые осознают свою красоту и возможности, с ней связанные. Она если и думала о своей красоте, то только в контексте привлекательности для него. Сильно ли она подурнела? Белинда проводит рукой по своим шелковистым прядям, словно желая получить ответ через осязание. При этом движении из-за тесноты, ставшей уделом каждого сотрапезника, ее локоть на мгновение касается рукава мужа.

– Прошу прощения! – говорит она, вздрогнув.

Никакой гальванический шок, вызывающий болезненное смещение в костях и суставах, не мог бы более резко низвергнуть ее из того мира грез, в котором она, счастливая и кудрявая, блуждала в течение трех смен блюд.

– Ты ничего не ешь! – замечает профессор, укоризненно глядя на ее тарелку и с обидой сопоставляя в уме собственные героические усилия с ее пассивным и предосудительным воздержанием. – Это просто глупо – тратиться для тебя на приличную еду! Платить за твой обед – значит попросту выбрасывать деньги на ветер!

– Хуже было бы, если бы я стала заставлять себя есть, когда мне не хочется, – отвечает Белинда с досадой, и на этом супружеская беседа прекращается.

Обед тоже вскоре окончен. Старейший постоялец во второй раз прочел молитву; послышался шорох платьев, и все потянулись из столовой в сени, а оттуда – на лужок перед отелем и на пристань. Обычно семейство Черчилль не принимало участия в этом гулянии, предпочитая уединение своей гостиной, но сегодня Белинда медлит. Она должна поговорить с ним. Ради справедливости к самой себе, к нему и даже к мужу – она должна объясниться. Невозможно оставить его в том заблуждении, в котором он неизбежно сейчас находится.

– Ты идешь гулять? – спрашивает Сара, бросая проницательный взгляд на разволновавшуюся сестру. – Я с тобой. Эта особа имела дерзость снова утащить его к ним на балкон. Похоже, они ничуть не горят желанием быть нам представленными. Фр-р (поеживаясь), как холодно; пойду принесу свой маленький французский капор; если уж это не выманит его оттуда, то не выманит ничто!

Она убегает, а Белинда, стараясь сохранять как можно более невозмутимый вид, идет к пристани и, облокотившись на перила, смотрит вниз на неспокойную озерную воду. Вечер выдался промозглым и совсем не летним; ветер сырой и порывистый. Облака окутали холмы и душат пробивающуюся луну. Многие, озябнув, поспешили укрыться в отеле. Другие выходят вновь, экипированные пальто «ньюмаркет» или меховыми накидками. Как могут они находить этот вечер холодным? Белинде он кажется знойным. Глаза ее прикованы к сердитым маленьким волнам, что разбиваются о пристань и берег; а за ее спиной снуют праздные гуляки, попыхивающие сигаретами и болтающие друг с другом. Но не все проходят мимо. Одна пара ног нерешительно замирает подле нее.

– Вы получили мою записку?

Лицо его, быть может, и стало старше, а почерк – тверже, но голос его дрожит ничуть не меньше прежнего. Какой смысл радоваться этому? И все же Белинда рада.

– Да, – отвечает она шепотом, не поднимая глаз и не выказывая ни малейшего удивления ни его присутствию, ни тому, что он опустил все обычные формы приветствия. – Но вы не должны делать никаких выводов из моего появления здесь.

Она умолкает и, если бы не слышала его прерывистого дыхания рядом, могла бы подумать, что он ушел, а не в полном безмолвии ожидает ее объяснений.

– Мой… мой… мистер Форт настоял на том, чтобы я обедала, – говорит Белинда, вспыхивая до корней волос от осознания всей жалкой нелепости этого оправдания. – Это… это весьма прозаическая причина, – добавляет она с нервным смешком, – но он не пожелал, чтобы мой обед пропал даром!

Снова тишина. Неужели ему нечего сказать? Ни слова о том, что рад ее видеть? Вероятно, он собирается с духом, чтобы потребовать ответа на свой вопрос, который она фактически оставила без внимания. Вероятно, он собирается – о, что за варварство! – снова заставить ее принимать решение. А быть может, за последний час он научился тому, что не следует лезть на рожон и ворошить прошлое. Но, когда Риверс наконец заговаривает, это совсем не те слова, которых она страшилась.

– Вы были больны?

– Вы судите по моим волосам, я полагаю? – отвечает она, снова смеясь. – В противном случае, как говорит мистер Форт, никому бы и в голову не пришло, что я была нездорова.

Уже второй раз за две минуты она цитирует своего мужа. Не пытается ли она прикрыться им, как щитом?

При звуке этого имени легкая дрожь пробегает по телу Риверса.

– Но вы все же были больны?

– Ничего особенного, – говорит она, передернув плечами, – ни воспаления мозга, ни застарелой чахотки. Я просто… – это весьма обычный недуг в Оксбридже, знаете ли, – я надорвалась от непосильного труда. Я так всем и говорю, что надорвалась от трудов; это так благородно звучит.

Возможно, для ушей Риверса это звучит не столь хорошо.

– От трудов?! – повторяет он в ужасе. – Неужели ваш… но кто же заставлял вас так трудиться?

– Никто… я сама! – отвечает Белинда словами Дездемоны, и в ее речи столько же правды, сколько было в словах жены Отелло[152]. Как громко и неспокойно бьются волны под ними! – А вы? – произносит она мягко. – Что было с вами? Во всяком случае, – добавляет она с меланхолической улыбкой, – как бы много вы ни трудились, вы-то не надорвались!

– Нет, – отвечает Риверс с неким смирением, словно ему стыдно делать подобное признание, – я не надорвался.

– Вас трудно свалить с ног, – замечает она, глядя на него чуть ли не с упреком за его здоровье и силу. – А вообще, мужчины умирают легче, чем женщины; вы умираете, когда не хотите этого, а мы не можем умереть, когда хотим: так всегда бывает в этом лучшем из миров[153].

Она выпрямилась и подняла к небу лицо, которое казалось теперь иным, смягченным этими детскими кудряшками. Какое странное небо! Облака, точно гигантские завитки или столпы жертвенного дыма с алтаря некоего темного божества, и яркая, почти полная луна, пробивающая себе путь сквозь угрюмые тучи. Как мало людей осталось на пристани! По какому праву она все еще здесь? Окна в гостиной бабушки уже занавешены. Белинда видит на шторе силуэт миссис Черчилль в чепце. Увы! Через пять минут она тоже должна быть там!

– Неужели вы желали умереть? – спрашивает Риверс тихим, взволнованным голосом.

(Неужели эта женщина может желать, чтобы мир погрузился во тьму с ее исчезновением?)

– Да, – мечтательно отвечает она. – Нет… да… при условии, что я смогла бы вернуться сюда опять, если бы мне не понравилось на том свете. А вы? Но нет, конечно, вам было бы жаль расстаться с вашими рабблами и патентом. Кстати, что у вас с патентом? Уже получен?

– Патент! – восклицает молодой человек, рассмеявшись. – Неужели вы помните про патент?

– Помню ли я? – с некоторым вызовом восклицает Белинда. – Неужели, если бы я собиралась получить патент, вы забыли бы про это!

– Это уже теперь старая история, – отвечает он с улыбкой, – патент получен несколько месяцев тому назад. Наша фирма с успехом внедрила новинку; другие последовали нашему примеру, и…

– И вы на пути к тому, чтобы стать богачом и лорд-мэром. Помните, я всегда говорила вам, что вы кончите тем, что станете лорд-мэром! Да, вы – любимец судьбы.

– Любимец судьбы! – повторяет он за ней с надрывом в голосе. – Да, вы говорили мне это еще в Оксбридже; неужели эта шутка так понравилась вам, что ее стоит повторять и теперь?

На пристани, кроме них, не осталось ни души. Даже тень миссис Черчилль исчезла со шторы. Ясно, что она велела зажечь огонь в камине и пододвинула к нему свое кресло. Неужели никому нет дела до этой черно-серебристой воды, до этих громадных облаков и торжествующей девственной луны? Ни одной души! Все это только их – его и ее! Все это холодное, стальное великолепие ночи, завывание ветра и громкий плеск волн! Белинда была готова зарыдать. Она подумала, что, быть может, ее дух ослаблен недавней болезнью.

– Вам не угодишь! – почти истерически смеется она. – Чего же вам еще надо?

– Чего мне надо? – раздается вдруг совсем рядом будничный голос Сары. – Мне бы сейчас грелку, меховое пальто и немного горячего вина. А, это вы? – мисс Черчилль удостаивает собеседника сестры небрежным кивком. – Белинда, ты с ума сошла? Верно, хочешь простудиться и опять заболеть?

В тоне Сары и в той решительности, с какой она берет сестру под руку и уводит за собой, чувствуется такая сила, что Белинда, чувствуя укоры совести, не в силах ей сопротивляться.

– Я… я… поджидала тебя, – лепечет она.

– А Дэвид скрашивал твое ожидание? Ну-ну, – Сара пожимает плечами, возвращаясь к своему обычному легкомысленному тону. – К сожалению, меня задержали. Беллэйрс подкараулил меня на площадке. Я знала, что этот капор не подведет! Беллэйрс все рассказал мне: та девица играет на цитре – кажется, в этом ее главное очарование. Что ж, я тоже буду играть на цитре!

Хотя, как заметил профессор Форт, никто посторонний и не догадался бы о болезненности его жены, все же до сих пор ее бабушка и сестра, не желая подвергать испытаниям ее неокрепшие силы, не брали ее с собой на дальние экскурсии, которые сами совершали по окрестностям. Однако этим утром миссис Форт, очевидно, должна была вернуться к привычному образу жизни.

– У меня есть для тебя заманчивое предложение, – говорит мисс Черчилль, выбегая навстречу сестре, когда та входит в гостиную после завтрака. Сара подставляет ей для поцелуя свежую, сияющую чистотой и здоровьем щеку. – Бабушка окончательно забастовала, как уже не раз бывало. Ты же знаешь, что в глубине души она терпеть не может всяческие достопримечательности, – не так ли, бабуля? А что касается меня, то я намерена провести долгий и счастливый день в Конистоне и не вижу резона, почему бы тебе не поехать со мной.

По необыкновенной решительности ее тона и взгляда можно заключить, что Сара ждет возражений. Но сестра молчит.

– Тебе лучше согласиться, – с жаром настаивает Сара. – Если ты этого не сделаешь и при этом сохранишь такой же цветущий вид, как сейчас, тебя непременно снова привяжут за ногу к Менандру, не успеешь ты и глазом моргнуть!

Белинда смеется, но как-то безрадостно.

– Это лишь показывает, как мало ты в этом смыслишь; Менандр уже три месяца как вышел в свет.

– О, не сомневаюсь, он оставил после себя кучу «младших братцев», – легкомысленно заявляет Сара. – Ну, так что ты скажешь?

– Ты думаешь, это безопасно? – отзывается Белинда, подходя к окну и с сомнением указывая на туманные испарения, окутавшие горные вершины. – Тебе не кажется, что погода ненадежна?

– А разве она здесь бывает иной? – сухо возражает Сара. – Скорее решай! Да или нет?

– Я спрошу мистера Форта, сможет ли он обойтись без меня, – неохотно отвечает Белинда и медленным шагом выходит из комнаты.

– Передай ему, что он не понесет никаких расходов; тебе не придется платить даже за дорожные заставы! – дерзко кричит ей вслед Сара.

Вскоре Белинда возвращается, и шаги ее становятся еще более медлительными.

– Ну?

– Он ничего не имеет против моей поездки, – вяло отвечает миссис Форт, опускаясь на стул и уныло роняя руки вдоль тела.

– Ты нарочно старалась, чтобы он запретил тебе ехать, но у тебя не вышло! – едко смеется Сара.

– Ты слишком проницательна, – отвечает Белинда, покраснев; эта досада выдает, что сестра попала в самую цель. – Ты своего добилась; ты всегда добиваешься своего. Я еду с тобой, и давай больше об этом не говорить.

Коляска уже подана к дверям, ее обступила кучка зевак, которые обычно глазеют на каждый приезжающий или отъезжающий экипаж. Сара уже уселась в коляску и обменивается сдержанными любезностями, насколько позволяет публичность обстановки, с кем-то, кто стоит на балконе прямо над ее головой. Белинда нарочно подольше провозилась со своим туалетом в надежде, что какая-нибудь внезапная буря все же налетит и помешает исполнению этого столь неприятного ей плана.

Но тщетно. Упрямое и враждебное небо, как назло, окончательно проясняется. Выходя из холла, она украдкой оглядывается по сторонам. Да, он здесь! Голос, который, не будь маневров Сары, мог бы весь день ласкать ее слух, обращается к ней:

– Вы уезжаете?

(Неужели все слышат так же ясно, как и она, полное разочарование и смятение в его голосе?)

– Да, – отвечает она с неожиданно жалобной ноткой, на мгновение подняв на него глаза, – на целый день! На увеселительную прогулку! Пожелайте мне удачи!

Она занимает свое место, подается вперед и необычайно звонким, отчетливым голосом повторяет кучеру направление, которое тому уже было дано: «В Конистон!»

– Я вижу, ты твердо решила, чтобы наша поездка ни для кого не осталась тайной, – иронизирует Сара.

Грудь Белинды тяжело вздымается.

– Я думала, тебе будет приятно, если мистер Беллэйрс узнает, куда мы едем, – огрызается она. – Кстати, кто же будет вести за ним слежку в твое отсутствие?

– У меня есть секретные сведения, что они тоже намерены поехать в Конистон, – невозмутимо отвечает Сара. – Я решила их опередить! План незатейливый, зато мой собственный!

Они едут прочь, подгоняемые свежим озерным ветром, оставляя позади буйство солнечных бликов на воде, наблюдая, как облака поднимаются все выше и выше, задерживаясь лишь кое-где на горных вершинах туманными клочьями, похожими на батистовые платки, будто не желая покидать их сразу.

Путь их пролегает через живописные пастбища, усыпанные цветами – колокольчиками, викой и душистым лабазником, мимо лугов, где женщины ворошат сено у берегов смеющейся Роты, под сенью Лоуригга и через каменный мост над болтливой Брэтей. Все выше и выше они поднимаются между холмов, обильно поросших папоротником в расщелинах, пока на одном из перевалов не останавливаются, чтобы дать лошадям передохнуть.

Прекрасные горные вершины, беседующие с облаками, скалистые бока которых освещены утренним солнцем: Ред Скрис, Фэрфилд, Уонсфелл-Пайк с остроконечной вершиной! Кому из вас даровать корону и скипетр горы-королевы?

Некоторое время обе сестры молча оглядывают это великолепие.

– Жаль, что мы ни капельки не получаем удовольствия, – наконец с сожалением говорит Сара.

Сердце Белинды страстно вторит ей, хотя губы ее сомкнуты. Разве жизнь не полна таких печальных моментов? Изысканных пиршеств с кляпом во рту, который не позволяет тебе отведать яств? С каким восторгом смотрела бы она на эти кудрявые облака и сияющие склоны, на эти прозрачные ручьи, с шумным весельем бегущие вниз по холмам, если бы только… если бы только! И ведь это «если бы» было таким простым и возможным!

– Если бы ты только могла это осознать, – продолжает мисс Черчилль, обращаясь к сестре рассудительным тоном, – я ведь на самом деле куда более приятная компания, чем Дэвид. А ты, надо признать, ничуть не скучнее Беллэйрса.

Но Белинда все так же взирает с угрюмым, болезненным безразличием на напрасно расточаемую перед ней красоту природы.

– Давай попробуем хотя бы притвориться, что нам весело? – убеждает Сара. – Думаю, и я бы смогла, если бы тебе это удалось.

Но миссис Форт не в силах пообещать даже этого.

– Не можешь? – снисходительно вздыхает Сара. – Что ж, я последний человек, кто вправе тебя винить. Лично я тоже никогда не любила пейзаж без привлекательных мужских фигур на переднем плане!

Однако со временем стало казаться, что мисс Черчилль сегодня обречена именно на такой неполноценный пейзаж. Хотя они давно достигли Конистона, пообедали и уже несколько карет и шарабанов успели приехать и разгрузиться, не было ни малейшего признака появления тех самых «привлекательных фигур», на которые она так рассчитывала.

– Побеждена какой-то цитрой! – трагически восклицает Сара. – Если бы не эта цитра, я бы ее перещеголяла. Никогда больше не поеду никуда без цитры!

Белинда печально усмехается:

– Я бы на твоем месте не зарекалась!

– Полагаю, здесь должна иметься какая-нибудь занудная достопримечательность, – зевая, говорит Сара. – Будет нехорошо, если они узнают, что мы ее не видели. Только не озеро – нет! Я этого не вынесу, оно напомнит мне ту лодку! Что нам говорил официант? Медные рудники и водопад? Ну же, взбодрись немного и настрой свой ум на новые впечатления!

Они уже собирались двинуться в путь, как Сара вдруг просияла:

– Я оставлю сообщение, куда мы пошли, на случай если кто-то будет нас спрашивать!

– Это совершенно излишне! – угрюмо отзывается Белинда.

Прогулка, предпринятая в таком унылом расположении духа, едва ли могла принести сестрам удовольствие.

– Дойдя до отеля «Черный бык», мы должны повернуть направо, – обреченно сообщает Сара. – Интересно, что бы случилось, поверни мы налево?

Однако у них нет сил даже на такой эксперимент. Миновав деревню, выбеленную церковь и спросив дорогу у местных жителей, они стали подниматься по горной тропе; справа от них по истертым валунам резвилась маленькая веселая речка, а слева зеленел косогор. Вскоре речка осталась в стороне и скрылась за стеной листвы, но журчащая вода еще долго продолжала их окликать: «Я здесь, скоро мы снова встретимся». Так и случилось. Вскоре дорога свернула вправо, освободилась от тени завистливых сикомор и горных рябин с их красными четками ягод, и путницы подошли к грубому каменному мосту без перил, под которым поток обрушивался вниз, бурля и пенясь. Был ли это тот самый водопад, который они искали? Сестры не знали и не слишком заботились об этом.

– Моя чаша терпения переполнена! – решительно заявляет Сара, усаживаясь. – Мне жарко, у меня подкашиваются ноги, мой хитроумный замысел потерпел крах. Будь тут прямо за углом Ниагара, я бы даже не шелохнулась, чтобы взглянуть на нее. О, зачем я бросила бабушку? Милая бабуля! Как бы она все это возненавидела!

– Даже сильнее, чем ты? – цинично спрашивает Белинда.

Миссис Форт все еще стоит, приковав взгляд к водопаду, а ее сердце снова и снова повторяет горькую утреннюю жалобу: «Как было бы чудесно! Если бы только… если бы только что?»

– Белинда! – раздается вдруг торжествующий голос сестры. – Смотри, мне кажется, там кто-то двигается между деревьев! Да? Я так и думала! Редко когда мои молитвы получали столь однозначный ответ! – Затем ее тон резко меняется на раздраженный: – И надо же ему было притащить с собой этого вечного Дэвида!

– Вы идете к медным рудникам? – невинно спрашивает мисс Черчилль пару минут спустя, обращаясь к подошедшим. – Мы тоже собирались их посмотреть, но вот силы иссякли…

– Мы и не слышали, что тут есть рудники, – отвечает Беллэйрс с юношеской прямотой. – Мы искали вас; нам передали вашу записку.

Впервые в жизни Сара выглядит капельку глупо.

Белинда по-прежнему не сводит глаз с водопада, словно поглощенная им. В конце концов, он не так уж велик: никакого оглушительного грохота, брызги не обдают влагой, а высота падения – всего несколько футов. Но как ослепительно бела его пена! Как грациозно он ныряет вниз! Как приятен его шум – словно голос Ундины, зовущий своего неверного Гульдбранда![154]

– Я слышал, как вы приказывали кучеру ехать в Конистон! – доносится до слуха Белинды. И это уже не шепот водопада. Она резко отворачивается, но Риверс успевает заметить, что ягоды рябины едва ли краснее ее щек.

И затем как-то само собой выходит, что они вдвоем медленно бредут прочь, словно желая проследовать за ручьем к самым его истокам в недрах гор. По крайней мере, на какое-то время они могут составить ему компанию. Почти в полном молчании они то и дело останавливаются, наблюдая за его прелестными причудами: маленькими каскадами, перекатами и стремнинами. Ручеек поет и танцует в своей ликующей старости (сколько веков уже ему от роду?), так похожей на юность!

– Хотела бы я верить, что сохранюсь так же хорошо! – говорит миссис Форт с взволнованным смехом, присаживаясь на серый камень у дороги, ведущей к медным рудникам.

Солнце на время скрылось, и холмы выглядят понурыми и обремененными заботами. Они тоже стары, как и ручей, но едва ли так же легко несут бремя своих лет. Риверс устраивается у ног Белинды. Вокруг гудят горные пчелы, неподалеку журчит ручеек. Больше нет никакого «если бы»!

– Как долго вы пробудете в «Ловуде»? – неожиданно спрашивает она.

Белинда вовсе не собиралась задавать этот вопрос и горько жалеет о нем, едва он слетает с губ; но слова вырвались сами собой, вопреки ее воле.

– Я уеду, когда вы мне скажете.

Она болезненно морщится.

– Вы не имеете права перекладывать это решение на меня, – говорит она с негодованием, – это невеликодушно. Почему вы сами не в состоянии решить, как вам следует поступить?

– Потому что… – тихо, но твердо отвечает Риверс, глядя ей прямо в глаза, – потому что однажды я уже подвел вас, а потому не доверяю больше самому себе.

Взор Белинды опускается, и теперь уже не рябиновый румянец, а смертельная бледность покрывает ее щеки.

– В этом была моя вина! – тихо отвечает она, белая как полотно.

– Нет! – говорит Риверс с жаром. – Не ваша! Может быть, то обстоятельство, что вы опоздали в тот день, только ускорило развязку, но она была неизбежна, – продолжает он все более страстно. – Это неминуемо должно было произойти. Когда я нахожусь рядом с вами, – произносит он почти с отчаянием, – разве может быть иначе?

Горячие пальцы Риверса машинально обрывают прохладные горные маргаритки.

– Поступайте, как считаете лучше, – лепечет Белинда в слезах.

От моста доносится заливистый мужской смех – верный знак того, что Сара с ее острым язычком торжествует победу над хозяйкой цитры.

Риверс приподнимается и садится; в руке он мнет веточку папоротника.

– Значит… вы даете мне еще один шанс? – произносит он неуверенно. – Вы… вы позволите мне попробовать снова?

Остается ли хоть тень сомнения в том, каким должен быть ее ответ? И все же Белинда колеблется.

– У меня… у меня так мало друзей, – отвечает она, словно оправдываясь. – Я уже говорила вам, что не умею заводить друзей! Моя жизнь так пуста, а теперь, когда я оправилась от болезни, – добавляет Белинда с каким-то ожесточением, – она, без сомнения, будет такой долгой! Вы должны поступить так, как считаете лучше!

Риверс, кажется, целую вечность смотрит на нее в мучительном оцепенении. Понимает ли его любимая, о чем просит? В своей божественной чистоте и невинности она не осознает этого. Он должен решить за нее! Ее голова склонена, и на белые руки и столь же белые маргаритки падает тяжелая слеза. До этой слезы он еще мог сопротивляться! Но не после нее!

– Я должен поступить так, как считаю лучше? – восклицает Риверс в страстном возбуждении, совершенно теряя голову. – Это вы мне говорите? Тогда я считаю лучшим остаться! Все изменилось – теперь все иначе, чем тогда: в тот раз я был застигнут врасплох. Я потерял бдительность! Но кто предупрежден, тот вооружен, вы же знаете! Да, теперь это совершенно безопасно!

– Но так ли это? – вздрагивает Белинда, испугавшись, хотя, быть может, и слишком поздно, безумия в его взгляде и дикого торжества в глазах. – Так ли это?

У нее есть целая неделя, чтобы ответить на этот вопрос.

– Это ставит меня в такое неприятное положение! – говорит с досадой миссис Черчилль.

После завтрака она сидит за столом перед раскрытым бюваром, в окружении бумаг и счетов. Управляющий отелем только что вышел из комнаты. Обычно невозмутимое лицо пожилой женщины сейчас выглядит расстроенным.

– Так как мы в родстве, то трудно объяснять всем и каждому, что мы не ответственны за его чудачества, – продолжает миссис Черчилль еще более недовольно.

– Небеса так явно создали вас друг для друга, что они никак не могут расстаться с мыслью, будто вы – муж и жена, – говорит Сара веселым голосом, стоя у окна. – Я видела недоверие в глазах управляющего, когда ты так старательно растолковывала ему, что он твой внучатый зять. Он, верно, думал: если уж лгать, зачем же так неправдоподобно?

– Он спорит из-за каждого гроша в своем счете! – негодует миссис Черчилль. – Это так мелочно! Меня аж в жар бросает. Уверена, они бы охотно сами заплатили ему, только бы он уехал! Кончится тем, что он нас отсюда выживет! Ах, Белинда, душа моя, ты здесь? Прости, пожалуйста, но слово не воробей: вылетит – не поймаешь. И ты, право, входишь в комнату точно тень какая, так что и не услышишь.

– Не беспокойтесь, – отвечает Белинда, хотя лицо ее пылает. – Я постараюсь на будущее входить с бо́льшим шумом; а пока, пожалуй, мне будет лучше уйти.

С этими словами она выходит, плотно притворив дверь за собой, а затем решительно поднимается по лестнице в мансарду мужа. Она застает его за точно тем же занятием, что и бабушку. По крайней мере, перед мистером Фортом тоже разложены бумаги и счета.

– Я как раз собирался звать тебя на помощь, – говорит он, поднимая глаза в ту минуту, когда входит жена. – Хотел спросить тебя о некоторых пунктах в этом счете, так как лично я не имею о них ни малейшего понятия. Вот здесь, пятнадцатого числа, указаны две почтовые марки, бутылка воды «Аполлинарис» – восемнадцатого и конверты – девятнадцатого. Действительно ли ты брала все это, или записи появились лишь из-за невнимания управляющего? В таком случае я взыщу с него за подобную преступную небрежность.

– Я нисколько не сомневаюсь, что счет верен, – отвечает Белинда, и лицо ее все еще горит от стыда. – Да и какая разница!

– По моему мнению, разница есть, – резко возражает профессор. – Твоя память, надеюсь, способна вернуться хотя бы во вчерашний день? Ты можешь, по крайней мере, сообщить мне: заказывала ты вчера бутылку сельтерской воды или нет?

– Да! – отвечает она, вызывающе пожимая плечами. – Две, три, полдюжины бутылок!

Муж бросает на нее раздраженный взгляд.

– Ты, кажется, намерена по какой-то необъяснимой причине мне противоречить, – медленно говорит он. – Но это уже не важно, поскольку я решил немедленно оставить это место. Уровень расходов, к которым меня здесь принуждают, – вероятно, из-за ошибочного представления о моем родстве с твоей бабушкой, – несомненно, выше того, на который я рассчитывал.

До сих пор Белинда смотрела перед собой с упрямым безразличием, но при упоминании о предполагаемом отъезде ее беспечность мгновенно пропадает, а щеки бледнеют.

– Ты собираешься отсюда съехать? – спрашивает она тихим голосом и прибавляет с иронией: – Но ведь где бы мы ни поселились, тебе все равно придется платить за почтовые марки, которые я покупаю, и за воду, которую я пью.

– Дело не в одних только расходах, – возражает профессор, слегка покраснев от ее тона. – С каждым днем я убеждаюсь, что здешний воздух мне не подходит. Я хуже сплю с тех пор, как сюда приехал, и сердцебиение значительно усилилось. И не надо так на меня смотреть. У тебя всегда такой недоверчивый вид, когда я упоминаю о своих болезнях.

– Неужели? – отвечает она с рассеянным видом, точно не думая о том, что говорит. – Извини, это не нарочно.

– Я уже написал в отель «Лодор», что на берегу Деруэтуотера, чтобы нам приготовили комнаты на завтра. Почтовая карета отправляется отсюда в одиннадцать часов утра, и…

– Ты хочешь сказать, что мы уже завтра… покидаем это место? – перебивает Белинда, задыхаясь.

Ее глаза расширены, а голос звучит резко и даже грубо, хоть сама она это и не осознает.

Мистер Форт утвердительно кивает.

– Это невозможно! – говорит она быстро. – Ты даже не спросил моего мнения, не посоветовался со мной. Каким образом воздух одного из этих озер может отличаться от другого? Это просто причуды! Как ты сам говорил мне на днях: не стоит потакать мнительности больного, иначе она будет только прогрессировать.

Профессор откладывает счет, который до этого изучал, стараясь найти ошибки, способные уменьшить итоговую сумму, и пронзительным взглядом впивается в жену.

– Для меня необъяснимо, почему тебе так не хочется уезжать отсюда, – произносит он очень медленно. – Что привязывает тебя к этому месту?

В тоне мужа есть – или, по крайней мере, Белинде так слышится – нечто такое, чего она никогда раньше не замечала; нечто, сразу заставляющее ее умолкнуть. Внезапное безумие овладевает ею – так и подмывает хоть раз выложить правду; сказать все в лицо, бросить игру и покончить с этим! Правда, это длится лишь миг; короткая вспышка безрассудства оставляет Белинду дрожащей и объятой ужасом – не перед мужем, а перед самой собой.

Профессор уже давно перестал сверлить Белинду взглядом и снова углубился в счета, но, когда она наконец подала голос, стало ясно: ему больше не стоит опасаться непокорства со стороны жены.

– Дилижанс уходит в одиннадцать часов? Хорошо, я буду готова к этому времени.

Говоря это, она встает и, едва передвигая ноги, направляется к двери.

– Если увидишь слугу, скажи, чтобы он прислал ко мне управляющего, – бросает ей вслед супруг. – Он никогда не приходит на мой звонок, а в этом счете много пунктов, которые я решительно намерен оспорить.

Покорно исполнив его поручение, миссис Форт снова возвращается к гостиной внизу.

– Бабушка здесь? – приоткрывает она дверь.

– Ее нет, – отвечает Сара со своего обычного сторожевого поста у окна. – Сказать по правде, я порядком отчитала ее за невежливость с тобой; она прекрасно заметила, что ты вошла. А знаешь, на что она больше всего рассердилась? – добавляет Сара, смеясь. – Я сказала, что с возрастом она, похоже, начинает глохнуть.

Раз путь свободен, Белинда входит и в полном изнеможении опускается в кресло.

– Хотя, надо признать, ей довольно досадно, – продолжает Сара с видом беспристрастного судьи, – что ее подозревают в сговоре со скупердяем, живущим наверху. Было бы неплохо, если бы мы могли доказать всем, что между нами и им нет никакой связи, кроме нежной семейной привязанности!

– Этот «скупердяй» желает ровно того же, – отвечает Белинда. Но на этот раз краска стыда за мужа не заливает ее – отчаяние отогнало всю кровь от лица назад к сердцу. – Впрочем, в любом случае скоро он не будет вам докучать!

– Неужели он умирает? – восклицает Сара с величайшим оживлением, бросая свой пост и спеша к сестре.

– Он грозится, что если останется здесь, то непременно умрет! – горько бросает миссис Форт.

– Интересно, а с ним и вправду что-то не так? – с любопытством спрашивает Сара. – В его болезнях есть нечто интригующее; я всегда жалела, что не воспользовалась случаем узнать о них побольше. Полагаю, с его сердцем действительно должно быть что-то неладно, иначе врачи не прописали бы ему капли.

– А разве они не прописали бы пилюли для печени или микстуры для селезенки, пожалуйся он на эти органы? – язвительно отвечает Белинда. – Тебе не кажется странным, что он столь безнадежно болен вот уже немало лет? Нет-нет! – она пожимает плечами. – Можешь не беспокоиться; этот человек нас всех переживет!

– Тогда почему же он скоро не будет нам докучать? – недоумевает мисс Черчилль.

– Он вообразил, что это место ему вредит, – отвечает Белинда глухим, безжизненным голосом, – и поэтому завтра утром мы уезжаем на Деруэтуотер; каретой, которая отправляется в одиннадцать.

– И ты согласилась?! – тоном крайнего удивления спрашивает Сара.

Ответ ее сестры на этот простой вопрос следует не сразу, да и ответом-то это не назовешь.

– Сара, – начинает Белинда, побледнев еще сильнее прежнего, – помнишь, ты как-то сказала мне, что я могу погубить себя и… – она делает паузу, судорожно вздыхая, – вместе с собой Дэвида Риверса?

– Да, помню! – сухо отвечает Сара.

– Тогда почему же, – почти шепотом продолжает миссис Форт, – почему же ты больше не повторяла мне этого? Особенно в последнее время.

Мисс Черчилль удивленно вскидывает брови.

– Душа моя, – откровенно заявляет она, – ты приняла то мое предостережение вовсе не так, чтобы поощрить меня к дальнейшим советам.

Белинда бессильно опускает голову на грудь.

– Ты была тогда не так уж далека от правды, – слабо произносит она, – а теперь ты была бы к ней еще ближе!

Наступает молчание. Сара беспокойно расхаживает по комнате, заложив руки за спину. Похоже, признание сестры не стало для нее неожиданностью: на ее лице читается не столько удивление, сколько искренняя тревога.

– И ты уедешь? – внезапно останавливается она перед сестрой. – Но кто помешает Риверсу последовать за тобой?

Губы Белинды дрожат.

– Он этого не сделает, если я попрошу об этом.

Ее глаза тоскливо и печально глядят в окно – на горы и на озеро. Вершины первых все еще окутаны таинственным утренним туманом, но вся гладь озера уже залита солнечными лучами. А ведь завтра он собирался покатать ее на лодке!

Вдруг унылая покорность Белинды сменяется резким взрывом отчаяния.

– Господи! – вскрикивает она, вскакивая. – Я же совсем забыла! Ведь сегодня он был вынужден уехать по делам в Милнторп и не вернется до завтра. А когда вернется, нас уже здесь не будет! Нас уже не будет!

– Он примчится следом с первой же почтовой каретой! – замечает Сара с циничным здравомыслием.

Белинда издает слабый стон.

– Я должна написать ему!

– Не вздумай! – предостерегает Сара. – Никогда не пиши! Что бы ни случилось, придерживайся этого золотого правила! Во всей Европе, – добавляет мисс Черчилль с ноткой гордости, – не найти ни клочка бумаги, на котором была бы хоть пара строк, написанная моим почерком!

Белинда снова тяжко стонет.

– Если я не напишу, он, конечно, разыщет нас; если только… – ее взгляд снова совершает скорбный прощальный путь к озеру, – если только я не объявлю в отеле, что не желаю, чтобы ему сообщили наш адрес.

– Этого никак не следует делать, – сухо замечает Сара. – Вряд ли будет благоразумно брать в поверенные слуг отеля.

Наступает молчание. Мисс Черчилль продолжает беспокойно прохаживаться взад и вперед, не отвлекаясь даже на звуки цитры, отчетливо доносящиеся снизу, и на мужской и женский голоса, вовсю подпевающие инструменту.

– Я полагаю, – вздыхает она, – что в конце концов это ляжет на меня. Наши роли поменялись. Всю жизнь я просила тебя исполнять мои неприятные поручения, а теперь мне приходится оказать ту же услугу тебе. Полагаю, я должна сама все ему сказать?

– Ты?! – внезапно поворачивается к ней Белинда; в ее голосе и взоре вспыхивает страстный протест, и дремлющая в груди бессмысленная ревность снова пробуждается. – Почему именно ты?

– Может быть, ты предпочитаешь, чтобы ему сказала бабушка? – спокойно спрашивает Сара. – Кто-нибудь да должен сообщить ему; неужели ты думаешь, что я так уж гонюсь за этой честью!

Перед трезвой рассудительностью сестры кровь Белинды медленно остывает, и голова ее снова падает на грудь. Какие же здесь тонкие полы! Слышно каждое слово дурацкой песенки, которую выводят Беллэйрс и девица в красном, но мисс Черчилль и бровью не ведет. Белинда заговаривает первой, хотя голос ее звучит так глухо, что смысл слов едва понятен:

– Скажи ему как можно деликатнее…

– Неужели ты воображаешь, что от моего сообщения Риверс упадет замертво? – иронизирует Сара. – Помнится, ты уже опасалась когда-то, что смерть отца убьет его, однако он остался жив! Ха! Мужчину не так-то легко убить!

Отъезд свершился. Дилижанс отправился в дорогу ровно в одиннадцать часов. В числе пассажиров внутренних мест виднеется укутанная во все имеющиеся теплые вещи фигура профессора Форта; а снаружи, на империале, среди пассажиров, ищущих спасения от дождя под макинтошами и зонтами, сидит его жена.

– Никогда еще в жизни так не радовалась, – объявляет миссис Черчилль, бодро отходя от окна к камину, после того как раскланялась с отъезжающими родственниками.

– Даже тогда, когда впервые назвала его зятем? – язвительно спрашивает Сара.

Миссис Черчилль краснеет.

– Бедняжка! – продолжает Сара с искренним состраданием в голосе, глядя вслед удаляющемуся экипажу.

– Никогда не могла понять, почему ты так жалеешь ее, – замечает пожилая леди с раздражением. – Большая ошибка – судить о чужих чувствах по своим собственным.

– Полагаю, никому не будет обидно, если я пожалею Белинду за то, что ей придется промокнуть до нитки, – угрюмо отвечает Сара.

Нет сомнения, что по прибытии в отель «Лодор» миссис Форт действительно заслуживает всяческого сострадания. Озябшая и промокшая насквозь, она слезает с империала. Несмотря на ненастную погоду, дилижанс был переполнен. В бока Белинды постоянно толкали локтями соседи, а зонты так щедро обменивались струями воды, что без них было бы куда суше. На брезенте, укрывающем багаж, скопились целые озера, которые на каждом ухабе освежали колени путников. Что до гор, то из-за плотных облаков их было видно не больше, чем в равнинной Голландии. Данмейл-Рейз, Скиддо, Садлбэк – все слилось в одну огромную серую пелену. Лишь ручьи – пенящиеся, полноводные – казались веселыми, они да высокий дербенник, буйно растущий по их берегам.

– Ты сама виновата, – объявляет профессор Форт, вылезая, сухой и невредимый, из дышащего паром нутра дилижанса и сурово глядя на едва живую жену. – Если бы ты послушала моего совета…

– Я никого не виню, – апатично перебивает она. – Нет никакой беды в том, чтобы промокнуть; очень скоро я снова высохну.

– У тебя такой вид, будто ты простудилась, – Форт придирчиво осматривает дрожащую фигуру жены, заботясь о своей «рабочей лошадке», что со стороны можно было бы принять за проявление нежной привязанности. – Будет крайне досадно, если из-за простого каприза ты так скоро снова сляжешь. Я настаиваю, чтобы ты немедленно выпила стакан горячей воды с бренди в качестве предупредительной меры!

– Я не простудилась, – слабо отвечает Белинда, но подчиняется с безжизненной покорностью.

Любой напиток, который бы он ей ни поднес – хоть цикуту, которой отравили Сократа, – она бы выпила молча, просто чтобы не тратить силы на спор. Дождь льет и льет – и пока они обедают за общим столом, и весь долгий, бесконечный вечер. После ужина большинство гостей, кутаясь в шали и ворча, отправляются в общую гостиную, надеясь согреться у тамошнего камина. У Белинды нет сил составить им компанию. Она поднимается к себе в спальню под самой крышей и застывает в раздумье. Ложиться в постель в восемь часов слишком рано и нелепо, но ее останавливает не это, а понимание того, что любые мгновения, украденные у сознания сейчас, придется с лихвой возвращать в серые утренние часы – мрачные, серые, предрассветные, которым могут радоваться лишь абсолютно счастливые люди.

Ее окно открыто и выходит на задний двор, в сторону лесистого холма, который поднимается сразу за домом, – кажется, протяни руку, и коснешься его. Дождь хлещет стеной, а когда налетает капризный порыв ветра, залетает внутрь. Белинда садится на кровать и слушает шум дождя. Два часа она посвятит этому занятию, и только тогда, быть может, осмелится отдать себя – свое усталое тело и разбитое сердце – сну. С шумом дождя сливается несмолкающий гул водопада. В душную летнюю ночь он, без сомнения, приятен и действует усыпляюще, но сейчас лишь стократ усиливает уныние этого ненастного, промозглого вечера, холодного, словно зимой, но лишенного зимних утешений – плотных штор и пылающих поленьев. В конце концов этот шум начинает действовать Белинде на нервы. Ей кажется, что она должна остановить его хоть на миг, иначе просто умрет. Если бы этот гул заполнил ее мозг так же, как он заполняет слух, вытесняя все остальное, Белинда бы благодарила и благословляла его на коленях; но этот звук, напротив, будто делает память – острее, а воображение – неистовее. Под убийственную монотонность этого ритма Белинда пытается в деталях представить себе сцену завтрашнего возвращения Риверса в отель, где ее уже нет.

Она проводит рукой по лбу и трет глаза. Где настигнет его этот удар? Как он его примет? Убьет ли это его? Она истерически смеется. Ха! Как говорит Сара: «Чтобы убить мужчину, нужно нечто посерьезнее!» А сколько таких ударов выдержит она сама? Этого Сара ей не сказала. Сколько еще продлится эта ее медленная смерть? О, очень, очень долго! Был ли когда-нибудь кто-то, чье тело столь же упрямо цеплялось за жизнь? Другие женщины – те, чьи шеи обнимали пухлые детские ручонки, те, чьи слабеющие руки омывали слезами прощания страстные, любящие мужья, – они бы умерли от такой болезни, какая настигла ее. Она же, бездетная, ненавидимая и ненавидящая, выжила. Чувство бессилия наполняет ее душу. Какой смысл в том, что ее спасли? Какой в этом прок? Спасти ее лишь для того, чтобы показать один крошечный проблеск того, какой могла бы быть жизнь, а затем швырнуть обратно в то, чем ее жизнь является на самом деле!

Белинда падает на кровать, и все ее тело сотрясается от безмолвных рыданий. Они должны быть такими – ведь стены здесь тонки, а мансарда ее мужа – по соседству.

– Если бы мы хоть раз принадлежали друг другу, – шепчет Белинда с неистовой мукой, – я могла бы сказать: «Я жила!» Но теперь я лягу в могилу, зная, что счастье было совсем рядом, но осталось за пределами досягаемости.

После этого Белинда замерла, лежа совершенно неподвижно: на смену урагану чувств пришло оцепенелое спокойствие, а снаружи все так же шумел дождь и ревел водопад. Должно быть, в их созвучии было больше успокоительных свойств, чем она полагала, так как вскоре под этот монотонный мотив Белинда уснула.

Она просыпается ранним утром, озябшая, и обнаруживает, что пролежала всю ночь полностью одетой поверх одеяла. Белинда спускается в холл и стоит там, ожидая приглашения к завтраку. Дождь прекратился. Ветер разорвал и разметал тучи, позволив солнцу проглянуть сквозь них, и очистил в небе маленькие ярко-синие островки. Тени, быстрые, как сны, проносятся по склонам Скиддо, а Деруэтуотер лежит – весь волнующийся и встревоженный – у подножия окружающих его гор. На болотистой лужайке между гостиницей и озером пасется несколько лошадей, а две валяются на спине. Одна никак не может перевернуться, что, кажется, ее раздражает.

– Надеюсь, ты оправилась от последствий вчерашнего безрассудства? – произносит голос у Белинды над ухом.

Она вздрагивает.

– Никаких последствий и не было, – отвечает она, пожимая плечами.

– В таком случае, – сухо объявляет ее супруг, – и так как по всем признакам ты вполне выздоровела, я полагаю, что вправе предложить тебе вернуться к нормальному образу жизни, который был прерван на столь долгий срок и с таким неудобством для меня.

Белинда едва заметно улыбается. Она отлично знает, что только присутствие бабушки и Сары до сих пор мешало ему снова надеть на нее вьючное седло. И вот при первой же возможности ремни затягиваются снова. Что ж, теперь это не имеет значения.

– Я вполне с тобой согласна, – торопливо отзывается она. – У меня нет оправдания для дальнейшей праздности. После такого продолжительного отдыха, – Белинда подавляет вздох, – капля труда пойдет мне на пользу.

Но взгляды людей на то, что такое «капля труда», очевидно, разнятся.

– Мне вряд ли нужно заострять на этом твое внимание, – произносит профессор, когда после завтрака они поднимаются в его спальню, которая, как и в «Ловуде», служит ему кабинетом, – впрочем, я не раз с удивлением отмечал, что мысль предложить помощь самой никогда не приходит тебе в голову, – так вот, моя корреспонденция находится в прискорбном запустении. Надеюсь на твое усердие, которое позволит сегодня привести ее в относительный порядок. На каждом письме я кратко пометил суть ответа, который нужно составить.

С этими словами он водружает перед Белиндой целую стопку писем. Если количество их и испугало ее, она не показывает виду. Солнце невыносимо печет во всю свою летнюю силу, и в маленькой каморке под крышей, которая в десять раз меньше оксбриджского кабинета, но где окно так же тщательно заперто, стоит нестерпимая духота. За окном все так же шумит водопад, от этого звука нет спасения, и Белинду снова начинает изводить безумная мысль, что она должна заставить его замолкнуть, иначе умрет. Отвыкнув за последние два месяца от спертого воздуха и неволи, она вскоре чувствует, как голова начинает кружиться, а щеки гореть, но не жалуется.

Бьет час дня; Белинда слышит веселые голоса и шаги людей, идущих по коридору на ленч. Профессор – не большой приверженец второго завтрака, даже когда может поесть за чужой счет; в отеле же он просто его игнорирует. Но ей нельзя жаловаться. Профессор великодушно делит с ней те роскошества, которые позволяет самому себе: бисквиты, купленные в лавке в Эмблсайде (чтобы они, не дай бог, не фигурировали в счете за проживание в отеле), и воду с примесью бренди – последний тоже приобретен им заранее. Белинда отказывается от бренди, охотно отказалась бы и от бисквитов – в такой духоте и при свинцовой тяжести в голове ей совсем не до еды, но она боится, что муж снова начнет ворчать по поводу ее болезненности.

Бьет два часа! Три! Половина четвертого! Четыре! А груда писем почти не уменьшается. Уже два или три послания Белинде пришлось переписывать: затуманенный мозг и путающиеся мысли приводили к тому, что она неверно понимала суть данных ей инструкций. Слезы бессилия наполняют ее глаза, когда она рвет очередной лист и начинает заново. Наконец, в четыре часа перо падает из ее онемевших пальцев.

– Прошу извинить меня, – произносит она слабо, – я… я больше не могу; мне дурно.

– Тебе дурно? – резко отзывается профессор. – Уверен, твое недомогание объясняется простудой, которую ты подхватила вчера из-за своей неосторожности!

– Простудой? – отвечает она с истерическим смешком, прижимая горячие ладони к пульсирующему лбу. – Простудой? О, как было бы чудесно просто простудиться! Нет-нет, дело не в этом. Просто такая долгая работа меня выматывает!

– Что за глупости! – сердито восклицает он. – Значит, твое здоровье по-настоящему не восстановилось?

– Видимо, нет, – безропотно соглашается она. – Так я могу идти?

– Зачем ты спрашиваешь? – язвительно возражает он, с явным недовольством глядя на неоконченную работу. – Разве я когда-либо ограничивал твою свободу? Я считаю себя вправе требовать только одного: чтобы ты не подвергала себя риску подхватить новую простуду.

Белинда охотно покупает свободу ценой этого совершенно излишнего обещания. За воздух, за возможность просто дышать, за бесценный шанс побыть одной она бы отдала что угодно. Выйдя из отеля, Белинда не раздумывая выбирает дорогу на Борроудейл и идет по ней некоторое время с тяжелой, словно ватной головой, чувствуя лишь облегчение оттого, что спаслась от удушья и гула водопада. Но вскоре окружающая красота пробуждает ее – пробуждает к новым, еще более острым страданиям. Она видит дорогу, что вьется в нежном согласии с излучинами Деруэнта; видит воду, окрашенную в странный светло-зеленый оттенок и прозрачную, как кристальный поток в Откровении[156].

Вокруг Белинды вздымаются скалистые вершины: Касл-Крэг, который будто преграждает долину, охраняя скрытые за ним сокровища и сурово возглашая: «Тебе не пройти мимо меня!»; Гейт-Крэг с лилово-серыми отрогами и отвесными сланцевыми склонами, что взирает грозно, но благосклонно на лепет реки, вьющейся у его подножия.

Приблизившись к деревне, Белинда сворачивает по дороге влево и начинает подниматься на холм. Она не ставит себе никакой цели. Не знает, где находится и куда идет. Она знает лишь, что каждый шаг уводит ее все дальше от водопада и от постылого мужа. Все выше и выше, через лес, по горной тропе, пока наконец, запыхавшись, она не достигает гребня холма и, обернувшись, не окидывает взором все величие Борроудейла. Но и здесь она медлит лишь миг, чтобы бросить один порывистый взгляд на горы, заглядывающие друг другу через плечо, – безмолвные, дивно окрашенные, величественные. Она все еще недостаточно далеко! На дрожащих и подгибающихся ногах – так как она почти не привыкла к таким прогулкам, предпринятым к тому же почти натощак, – Белинда спускается по противоположному склону и у подножия холма находит одинокое горное озеро в самом сердце скал.

Рядом примостился такой же одинокий трактир под защитой трех или четырех истерзанных бурями шотландских сосен; а горы вокруг вздымают свои суровые лики, исчерченные бороздами зимних слез. Белинда просит у дородной хозяйки молока, но не спрашивает, где находится и в какой стороне «Лодор». Ей куда приятнее этого не знать. Она заблудилась и опоздает к общему обеду! Ну и что? Мистер Форт вообразит, что она снова подхватила простуду, на лечение которой ему придется тратить деньги! Ну и пусть! Она может сбиться с пути в горах и погибнуть. Что с того? Молоко немного восстанавливает ее угасшие силы, и она снова идет вперед. Здесь она среди друзей – поросшие зеленью холмы одаряют ее своим безмолвным сочувствием, горный воздух пахнет миртом, а веселый ручей звенит совсем рядом. Но силы, почерпнутые в кружке молока, не бесконечны; и вскоре Белинда опускается, обессиленная, у окаймленного цветами ручья на изящное ложе из папоротника и росянки.

Зачем ей снова трогаться с места? Какой резон вновь устало подниматься и куда-то идти? В какой стороне света ждет ее хоть капля счастья? Почему бы ей просто не лечь и не умереть здесь? Умереть! Но разве это так просто – умереть? Ведь она уже пыталась и потерпела неудачу. О, если бы она могла просто тихо уйти здесь и сейчас! Право, никто не мог бы пожелать себе более сладкого и благоухающего смертного одра.

Белинда откидывается и закрывает глаза, пытаясь вообразить, что все кончено и она мертва. О, если бы ее существование можно было просто аккуратно стереть, как губкой! Кажется, это такая малость, и все же с тем же успехом она могла бы приказать горам склониться, а солнцу – пасть ниц перед ней. Она не просит взамен другой жизни. Разве опыт этой был столь приятен, что ей жадно хочется повторения? Если и есть иной мир, где гарантия, что он лучше? Вдруг он похож на этот? Те же пустые надежды, что гаснут постепенно и мучительно; те же кинжальные удары воспоминаний, пронзающие насквозь в час бесцветного рассвета; те же крошечные, жалкие радости. Ни смерть, ни жизнь не дают ей спасения!

Белинда приподнялась и склонила голову к коленям, обхватив их руками. Погруженная в свои печальные размышления, она не слышит приближающихся шагов и вскрикивает, когда чья-то рука тихонько дотрагивается до ее плеча.

– Как? Это вы?! – пошатнувшись, вскакивает Белинда.

– Да, я!

Кажется, она истратила все свои силы на этот единственный вопрос, так как какое-то время больше ничего не произносит.

– Разве… Сара… не сказала вам? – наконец раздается ее прерывистый шепот.

– Сказала. Она мне все сказала.

Дыхание Белинды становится тяжелым и прерывистым. Как можно вставить хоть слово между такими частыми ударами сердца?

– Вы… вы всегда хвастались своим послушанием мне, – медленно произносит она. – Вы всегда бахвалились тем, что делаете все, что я велю. Разве это – то, что я вам велела?

Риверс не пытается искать оправданий. Он лишь стоит перед ней с упрямым видом, бледный, с горящими глазами.

– Вот что значит, – продолжает Белинда медленно, – вот что значит вверить себя мужскому благородству!

Губы молодого человека дергаются, но взгляд остается непоколебимым.

– Я уеду по вашему приказу, и ни по чьему другому!

Белинда в смятении оглядывается вокруг, но горы безмолвны, а ручей хоть и лепечет что-то, она не может разобрать смысла его слов.

– Я уеду, если вы скажете; и я останусь, если вы скажете!

Белинда все еще дико озирается; ее слух улавливает звук маленького родника, пробивающегося сквозь красный мох на склоне холма.

– Так что же сделать? Уехать или остаться?

Голос Риверса, который прежде затихал от ее малейшего слова, теперь властно и настойчиво требует ответа. (Что выбрать? Что?.. Что?..) О, если бы кто-нибудь ответил за нее! Если бы гора или родник сняли с нее бремя принятия решения! Уехать ему? Чтобы она осталась одна и снова попала в ту кабалу, что тянется, кажется, уже веками, и конца этим мучениям не видят в будущем ни глаза, ни сердце?

– Я жду! Так что же вы выбираете?

Чудовищное будущее! Чудовищное прошлое! Чудовищное настоящее! Она честно пыталась все вынести. Никто не скажет, что она не дала этому браку честного шанса. Она сломлена; ее тиран-муж сейчас совершенно сломил ее дух и тело. И будет так ломать и впредь, если она позволит. Но почему она должна позволять? До сих пор был его черед! Пусть же теперь настанет ее!

– Что же? – В голосе Риверса уже меньше твердой настойчивости, а больше разрывающей сердце мольбы: – Что именно?

Он берет ее руку и прижимает ладонь к своим горящим глазам.

– Так уехать или остаться?

Ее взгляд, застывший, ничего не видящий, прикован к узким зигзагообразным зеленым тропам на склоне, протоптанным маленькими копытцами горных овец. Ни единый птичий голос не нарушает тишину холмов.

– Пусть… будет… остаться, – произносит она почти неслышно.

Перед глазами Риверса вспыхивает солнце, величественные горы пускаются в пляс. И все же наравне с радостью столь беспредельной, что все его крепкое тело шатается под ее тяжестью, он ощущает и некоторую боль разочарования от своей победы. Его богиня пала с пьедестала, и это он сверг ее!

– Вы понимаете, что говорите? – вскрикивает он в возбуждении. – Иногда мне кажется, что вы произносите слова, смысла которых не понимаете! Вы понимаете, что значит «остаться»? Это не значит «остаться сегодня и уехать завтра»; это значит – остаться навсегда, навсегда, навсегда! Я прошу все или ничего. Понимаете? Что же вы выбираете?

Белинда делает долгий тяжелый вдох, словно приходя в себя после глубокого обморока.

– Все! – отвечает она шепотом; и затем разражается невыносимо горьким криком, в котором слышится мука: – Я не хочу умереть, не узнав жизни!

И боль уходит, поглощенная безмерностью его ликования. Риверс знает, что позже она может вернуться, но сейчас он просто счастлив! Боже, как он счастлив! Он бросился перед своей возлюбленной на землю, целует ее усталые ноги и обнимает колени. Но когда пытается заключить ее в объятия, Белинда судорожно отталкивает его.

– Нет! Нет! – вскрикивает она дико. – Только не сейчас!

– Как! – вскрикивает Риверс потрясенно. – Значит, вы морочили мне голову! Вы это не всерьез!

– Не всерьез? – произносит она с надрывной улыбкой. – Вы думаете, я шучу? Неужели вы не понимаете, что на сегодня я пала достаточно низко?

Голос Белинды затихает, и голова падает на грудь. Его державная королева! Она уже выглядит лишенной короны и скипетра. Немного погодя королева поднимает свое измученное лицо и говорит:

– Нам пора идти домой.

Риверс подчиняется в молчании, и они отправляются в путь. Не успевают они пройти и половины пути, как погода резко меняется и внезапно разражается неистовый ливень. У Белинды нет ни зонта, ни макинтоша, и крупные капли быстро пропитывают насквозь ее легкое платье. Риверс с тревожной заботой обнимает ее. Первым порывом Белинды было отпрянуть; но, опомнившись, она покорно замирает.

«Стоит ли мне теперь отступать перед таким пустяком – мне, которая уже и так зашла столь далеко?»

Вечер. Забота профессора Форта о собственном здоровье на этот раз победила скупость, и в маленьком очаге его чердачной комнатки приветливо горит маленький, заботливо поддерживаемый огонек. Но сидит у огня и греет застывшие руки он в одиночестве. Жены его нет дома. Казалось бы, сегодняшней длительной дневной прогулки было бы достаточно кому угодно; и все же миссис Форт снова решила «подышать свежим воздухом». В мягких сумерках она стоит на деревенском мостике, который ведет к лесу и водопаду… и она там не одна!

Пара только что миновала окна ярко освещенной общей гостиной, где лампы и газовые рожки заливают все безвкусным сиянием; там пестрое собрание людей, принужденных к общению, томительно коротает вечер. Кто-то занят рукоделием, кто-то играет в вист, кто-то зевает или вполголоса напевает. Насколько же лучше находиться здесь, снаружи, во влажной, сладкой темноте! Руки Риверса обнимают Белинду, она больше не сопротивляется, и ее усталая голова покоится на его плече.

Отныне она всегда будет опираться на эту руку, и что за дело, какой ценой она купила это счастье! Трепет безумной, отчаянной радости охватывает все ее тело. Что бы ни ждало ее в дальнейшем, пусть у нее останется хотя бы этот миг! Что могли бы Небеса дать лучше этого?

– Неужели ты должен уехать? – спрашивает Белинда, вздыхая. – Неужели это неизбежно и ты непременно должен ехать?

– Непременно! – отвечает Риверс так же печально. – Иначе поступить невозможно; нужно многое устроить, и я должен сделать это лично, а не письмом. Мне нужно также съездить в Милнторп, уладить дела с работой.

Белинда поднимает голову.

– А… это… не повредит тебе? – быстро и тревожно спрашивает она. – Это не отразится на твоем будущем и твоих делах?

– Конечно, нет! Разумеется, нет! – поспешно и лихорадочно успокаивает он ее. – С какой стати? Какое отношение может иметь частная жизнь человека к его работе? Какое им дело до того, что я… я…

– Увез чужую жену, – доканчивает Белинда тихо. – Почему ты не договариваешь? Если мы не боимся самого поступка, то нечего бояться и слов!

И хотя на дворе уже темно, Риверс угадывает мучительный румянец стыда, сопровождающий эти слова. И снова острая, как удар меча, боль, отравившая первые моменты его счастья, пронзает сердце. Воздух замер. Куда подевался вчерашний неистовый северный ветер? При свете звезд они смутно видят, что облака больше не окутывают вершины гор, а спустились к подножию, обвив хребты призрачным поясом.

Белинда опирается разгоряченными ладонями на деревянные перила, влажные от недавних ливней, и смотрит вниз на едва различимые в полумраке сияющие скалы и белые перья водопада. Его непрерывный поток и низкий гул успокаивают, но от них перехватывает дыхание.

– Ты ведь не уедешь надолго? – спрашивает она с тоскливой настойчивостью. – Не оставишь меня одну надолго? Ты вернешься, как только сможешь?

– Неужели в этом может быть сомнение? – В тоне Риверса почти слышится ирония. Он снова притягивает Белинду к себе и бережно, успокаивающе гладит ее волосы. Он все еще не может осознать, что эта красота, которая всегда казалась ему недосягаемой, теперь в полном изнеможении покоится на его плече.

– Постарайся не очень презирать меня! – шепчет Белинда с рыданием и, несмотря на темноту, прячет лицо на его груди. – Конечно, ты не можешь не презирать меня, но постарайся хорошенько это от меня скрывать. Чтобы я этого не заметила.

Не чудится ли ему? Неужели это его богиня, его идеал, обращается к нему с такой жалкой мольбой? Неужели это он святотатственно внимает ей?

– Как проживу я эти дни без тебя? – стонет она, прижимаясь к Риверсу. – О, возвращайся скорее, скорее, скорее! Какими глазами я буду смотреть мужу в лицо, зная то, что я замышляю против него? Если он скажет мне хоть одно доброе слово, это убьет меня! К счастью для меня, он никогда не говорит мне ничего доброго!

Вместо ответа он лишь крепче, отчаяннее прижимает ее к сердцу. Какими словами можно утешить ее? Без сомнения, эта молчаливая ласка, этот жест любви и сострадания сейчас красноречивее всяких слов.

– Мне постоянно будет казаться, что я уже надоела тебе, – шепотом произносит Белинда, и голос ее прерывается рыданиями. – Обещай, что не разлюбишь меня! Обещай! Помни, что, кроме тебя, у меня в целом мире не останется никого и ничего; и что, если ты уйдешь, я потеряю все, все! Но какая польза в обещаниях? – с отчаянием в голосе заканчивает она. – Ведь это не в человеческой власти. Если я наскучу тебе, ты разлюбишь меня, и делу конец!

Она вырывается из его объятий и отстраняется, словно в пророческом отречении. Риверс обхватывает голову руками, точно боится за свой рассудок.

– Когда ты говоришь такие вещи, – кричит он прерывающимся голосом, – мне кажется, я с ума схожу. Я – разлюблю тебя! Я?! О, моя любовь, моя богиня, моя королева! – Он падает перед ней на колени, целует подол ее платья, словно никакое смирение не может выразить того, как ничтожна его душа перед ней. – Если бы ты знала, как я мучаюсь мыслью, что это ты разлюбишь меня! Что ты найдешь, будто я не стою той жертвы, которую ты ради меня приносишь! Что я окажусь недостаточной заменой всего того, чего ты лишишься!

Риверс умолкает, задыхаясь, прижавшись головой к дрожащим коленям Белинды, и его жгучие слезы пропитывают ткань ее платья. Пылкость его чувств немного успокаивает ее. По крайней мере, сейчас он еще не устал от нее! Белинда наклоняется и почти покровительственно кладет руку ему на голову.

– Да! – восклицает она. – Ты один заменишь мне все, и кроме тебя мне ничего не нужно! – Но в сумерках лицо ее кажется мертвенно-бледным, и она заканчивает свою речь рыданием.

На следующее утро Риверс уезжает – уезжает, оставляя Белинду коротать дни до его возвращения. Как, каким еще неведомым ей способом, суждено ей прожить их? Они пройдут, разумеется. Еще не было дня, занявшегося над этим скорбным миром, который не подошел бы к концу, – ведь миновал же, в конце концов, даже тот бесконечный день, когда казнили Дамьена[157]. Но как пройдут эти дни? Погода, во всяком случае, не придет ей на помощь. Короткие ливни сменились тем упорным, безнадежным дождем, что сопровождал их путь из «Ловуда». Нельзя будет найти спасения в горных прогулках; не удастся усмирить душевную бурю усталостью плоти.

«Как я проживу эти дни?» – спрашивает Белинда себя, стоя в одиночестве у окна в комнате мужа и рассеянно уставившись в запыленное, мутное стекло, через которое трудно что-нибудь разглядеть, в ожидании, пока профессор будет готов приступить к обычной работе.

Он входит в комнату почти неслышно. Сказала ли она эти последние слова вслух? Белинда и сама едва ли знает.

– На что ты смотришь? – спрашивает мистер Форт.

Она испуганно вздрагивает.

– Я… я смотрю на дождь!

– Надеюсь, – замечает он сухо, – что ты удовольствуешься этим. Я положительно требую обещания, что ты не станешь мокнуть и не подвергнешь себя риску того рецидива, угроза которого была столь очевидна вчера.

– Обещаю, – покорно отвечает Белинда.

Раз она замышляет такое предательство, то может, по крайней мере, отдать дань мужу в малом – беспрекословно повиноваться в любой ничтожной его прихоти.

– У меня и не возникнет подобного искушения, – добавляет она. – Сегодня я желаю трудиться; я готова к большой работе. Сегодня тебе не нужно бояться переутомить меня!

(Излишнее предостережение! Мистер Форт никогда не боялся переутомить жену.) И все же, как ни странно, именно от него, а не от нее, исходит первое предложение сделать перерыв. Было уже четыре часа пополудни, и запах разбавленного водой бренди, которым профессор запивал свой завтрак, начал выветриваться из душной комнаты, когда мистер Форт подошел к Белинде и, критически глядя через ее плечо, произнес:

– Твой почерк стал неровным. Полагаю, у тебя рука устала. Пожалуй, нам лучше оставить занятия до завтрашнего дня.

– Нет, нет! – горячо восклицает она. – Зачем же? Я совсем не устала! Это просто небрежность. Я буду стараться больше.

– Ты более не способна сосредоточить внимание, – продолжает профессор. – Ты пропустила два важнейших слова.

– Неужели? – сокрушенно отзывается Белинда. – Но я правда не устала! Я бы предпочла продолжить; нет времени лучше, чем настоящее!

– Завтра… – начинает он, но она перебивает его.

– Завтра! – лихорадочно повторяет она. – Кто знает, что случится завтра? Мы оба можем быть мертвы завтра!

Профессор не любит упоминаний о смерти.

– Пфу! – сердито говорит он. – К чему предаваться столь ребяческим фантазиям?

Но Белинда добилась своего. До самого часа обеда она трудилась не покладая рук. Ей, однако, не удалось достичь заветной цели – того состояния ватного оцепенения, в которое вчера ее привела куда меньшая нагрузка. Сегодня переутомление возымело обратный эффект, до предела обострив память и воображение.

Она спускается к общему столу – за табльдот – одна. Профессор, сославшись на действительное или мнимое обострение своих недугов (впрочем, заранее известив о своем намерении), ограничился сомнительным удовольствием в виде миски овсянки у собственного камина. Белинду усадили рядом с парой, с которой она познакомилась еще в «Ловуде» и которая тоже перебралась сюда. Раньше она поддерживала с этой парой вежливо-дружеские отношения, и теперь они искренне обрадовались встрече, пытаясь вовлечь Белинду в разговор. Но она пресекает все их попытки сухими и лаконичными ответами. Они не должны иметь повода сказать впоследствии, что Белинда навязывала им свое общество, злоупотребляя их неведением.

И вот, наконец, один день прошел, наступает ночь. О, эти ночи! Они ужасны – полны призраков и кошмаров. А сквозь них все шумит и шумит водопад в своем сводящем с ума однообразии. Порой Белинде хочется признаться во всем кому-нибудь. Быть может, это не прозвучало бы так скверно, если бы было высказано? В конце концов, подобное порой случается. Ее уход не станет потерей для мужа – скорее, желанным сокращением расходов!

Белинда горько смеется. Да разве все, с кем она жила до сих пор, не были рады отделаться от нее? Даже бабушка испытала облегчение. Профессор Форт тоже будет рад. А что, если со временем – о, в какое отчаяние повергает ее эта мысль! – и он начнет тяготиться ею! Она увидит, как он от нее устает. Как истинный джентльмен, он будет стараться скрыть это, но она поймет. Станет ревновать даже к воздуху, который касается его лица; каждый день будет спрашивать себя: «Тот ли он, что был прежде? Так же ли он рад мне? Так же часто называет меня своей любимой?» Будет видеть, как его любовь медленно ускользает, утекает прочь. Чем она сможет удержать его? Не честью – ведь честью она теперь не сможет похвастаться; не глубокой любовью – так как она невозможна без самоуважения, а с ним она простится навсегда и отныне обречена на вечный позор. Холодный пот выступает у Белинды на лбу. Есть ли ад в будущей жизни или нет, неизвестно, но свой она уже нашла здесь.

Наконец наступает последний день; последний из трех, что отделяют отъезд Риверса от того утра, когда она встретит его на станции в Кесвике, отрекшись ради него навеки от мужа, друзей и доброго имени.

Два дня – которые хоть и уступали ночам в остроте мук, но были до краев наполнены душевным страданием, – довели ее до грани нервной горячки. При малейшем шуме Белинде кажется, что она вот-вот вскрикнет. Она, как обычно, проводит день за работой в комнате мужа, но в этот раз села так, чтобы не видеть его лица, пока пишет: слишком горькое раскаяние внушает ей вид его увядшего лица и иссохшей, сгорбленной фигуры.

Бедный старик! Что он ей сделал такого, за что она должна нанести ему этот смертельный удар? Да, это удар – если не в самое сердце, то по его чести. По какому праву она разит его из-за угла? Потому что он стар, болен и раздражителен? Но разве он не был таким – и разве она не знала этого, когда выходила за него замуж? Как он далек от мысли подозревать ее! Он, может быть, требователен и неласков, но как безгранично его доверие к ней!

– У тебя как будто лихорадка! – говорит профессор.

В его голосе сквозит – или ей это лишь чудится – доброта, почти сострадание; и в то же мгновение Белинда падает перед ним на колени. Еще не поздно, даже сейчас! Она расскажет ему все.

– Что, черт возьми, ты вытворяешь?! – восклицает мистер Форт. Он крайне редко позволял себе даже такое легкое ругательство, и эта внезапная вспышка была показателем его крайнего раздражения. – Ты посадила огромную кляксу прямо на Григория Назианзина![158]

С минуту Белинда стоит на коленях, ошеломленная; затем, медленно приходя в себя и совершенно исцелившись от порыва к исповеди, лепечет:

– Извини… я… я кое-что уронила. Я собиралась это поискать на полу.

Часы проходят – кажется, они одновременно и ползут улиткой, и летят стрелой. Ни с кем, кроме мужа, Белинда больше не обменивается ни словом. Она резко пресекает всякую попытку заговорить с ней со стороны соседей по обеденному столу, которые, привлеченные ее красотой и одиночеством (профессор продолжает сидеть в своей комнате, придерживаясь режима уединения и овсянки), пытались вовлечь ее в общую беседу. Она довольно грубо оттолкнула от себя даже маленького ребенка, который, ободренный прежним вниманием, подбежал к ней обняться. Никто из них не должен впоследствии иметь повода сказать, что она навязывала им свое общество, – когда они всё узнают, то могут счесть это для себя оскверняющим.

Близится час обеда; Белинда стоит у дверей отеля, судорожно, всей грудью вдыхая свежий воздух. Неужели вне стен дома дышится легче? Сегодняшний день снова выдался ненастным – солнца не было видно, но теперь, в час своего ежедневного умирания, оно заявляет о себе. Оно пробивается из-под свинцово-тяжелых дождевых туч, но сияние его смягчено и выглядит почти лунным. На плечи гор наброшены призрачные платки из тумана, и солнце наделяет их невыразимым богатством и разнообразием. В небесах оно воздвигает воздушный град, столь же величественно-прекрасный, как тот, что явлен был в откровении на Патмосе; а на водах державные стопы солнечных лучей проложили прямую тропу из трепещущих алмазов. Посреди этого царственного пути дерзнула пройти маленькая лодка, мгновенно слившись в торжественном единстве с преображенной водой и горными вершинами, – вершинами, подобными стенам великого Града Божьего.

Белинда смотрит на это великолепие воспаленными, сухими глазами; в горле ее стоит ком от невыплаканных слез. О прекрасный, удивительный мир! Не легче ли было бы выносить жизнь, будь он безобразен и невзрачен? Если бы не этот чудовищный контраст между его светлым обличьем и гнусной реальностью! Красота заката такова, что из каждого окна отеля выглядывают постояльцы, чтобы полюбоваться им. Небольшая группа людей последовала примеру миссис Форт и вышла на дорогу. Дама, с которой она была в дружеских отношениях в «Ловуде», стоит рядом и обращается к ней:

– Отчего вы теперь никогда заговариваете с нами? – спрашивает она с удивлением. – Боюсь, – добавляет она, слегка рассмеявшись, – вы вообразили, что с нами что-то не так; что мы, быть может, сбежали вместе и не обвенчаны! Матушка встретила такую пару в Спа в прошлом году. Вышло так неловко – ведь она успела с ними близко сойтись!

Дама умолкает внезапно, так как Белинда, к которой она обращается, стала вдруг мертвенно-бледной.

Наступает ночь. Белинда идет пожелать мужу доброй ночи. Прежде она часто пренебрегала этой церемонией, считая ее пустой; но теперь ею овладел болезненный порыв: во что бы то ни стало не допускать ни малейшей небрежности в исполнении долга вежливости перед ним.

Она находит его у камина; мистер Форт сидит ссутулившись, рядом стоит пустая миска из-под овсянки, а его бескровные, костлявые руки впитывают последнее тепло угасающего огня.

– Я пришла пожелать тебе доброй ночи.

– Вот как? Доброй ночи.

Теперь, когда формальность исполнена, ясно, что он ждет ее ухода; но Белинда все медлит, и вновь желание пасть на колени и во всем покаяться захлестывает ее. Бедный старик! Каким немощным и одиноким он выглядит!

– Ты не болен? – спрашивает она нетвердым, нерешительным голосом.

– Ты же считаешь мои болезни плодом фантазий, – сухо отвечает профессор. – Если бы я сказал тебе, что нездоров, ты бы и в грош не поставила мои слова!

– О нет! – с раскаянием восклицает Белинда. – Я верю, что ты часто, очень часто страдаешь. Неужели я… неужели я ничем не могу быть тебе полезна?

– Ты можешь закрыть дверь, – огрызается он с иронией. – С самого начала нашей совместной жизни я прошу тебя не устраивать сквозняков, но тщетно! И так как час моего отхода ко сну уже миновал, я попрошу тебя закрыть дверь с той стороны!

Ивновь Белинде приходится встречать ночь. С каким трепетом следит она за медленным угасанием летнего вечера; ничто не может сравниться с тем, что ей приходится переживать во время тяжких, нескончаемых ночных часов, сражаясь с полчищами мыслей и угрызений совести, которые подступают к ней снова и снова, хватают за горло и не отпускают, пока все вокруг мирно спят! В этот раз Белинда не дает кошмарам возможности мучить ее, так как даже не пытается уснуть. Не раздеваясь, она всю ночь напролет лихорадочно пишет, пишет и пишет бесконечные прощальные письма к тому, кто за тонкой перегородкой забылся в тревожной старческой дреме. Сколько их написано? По меньшей мере десятка два. Но не успеет она дописать одно письмо, как тут же разрывает его на мелкие клочки. Как просить прощения за то, чего нельзя простить? Как заявлять о раскаянии в грехе, когда ее действия доказывают, что она в нем не раскаялась? К чему оскорблять его этим? Наступает рассвет, и Белинда наконец пишет на листке всего три строчки, которые – не перечитывая, чтобы вновь их не разорвать, – решительно кладет в конверт и запечатывает. В них нет ни мольбы о прощении, ни раскаяния:

Бодрствовать всю ночь ради такого жалкого итога! Она идет к окну, чувствуя себя совершенно окоченелой и разбитой. Утро гонит ночную тень. Клочок неба над лесистым холмом уже облачается в голубую ливрею дня. Что ж, все свершилось! Теперь нет возврата, нет места колебаниям. Жребий брошен – остается только примириться со своей судьбой. Белинда отходит от окна и случайно видит себя в зеркале. Что за зрелище! Какие темные круги под глазами! Какие бледные, запекшиеся губы! Но в ее лице появилось и что-то еще, новое и неуловимое. Неужели на нем уже проступает тот жалкий и вместе с тем вызывающий взгляд, какой бывает у всех подобных ей женщин? Что ж, если так – стоит ли удивляться? Теперь уже ничего не исправишь.

Времени осталось так мало. Неужели на этот краткий срок она не сумеет удержать мысли в узде? Белинда неслышно ходит по комнате, заканчивая последние приготовления. Сняв обручальное кольцо и собрав в небольшой узелок те немногие грошовые безделушки, что когда-либо дарил ей муж, она кладет их рядом с письмом. Затем пытается смять постельное белье, чтобы было похоже, что на нем спали, чего достигнуть не так легко, как кажется. Трудно придать постели, на которую никто не ложился, тот вид, какой ей придает спящий человек. Ей приносят горячую воду, она совершает утренний туалет. А затем, оставив письмо и узелок на видном месте на комоде, спускается вниз.

Она в сотый раз сверяется с инструкциями, оставленными ей Риверсом. До назначенного срока осталось всего пять минут. Еще накануне она попросила подать ей с утра экипаж. Между отелем и станцией курсирует омнибус, но Белинда сразу отбросила этот вариант. Омнибус будет полон людей. Они будут болтать и смеяться. Они заговорят с ней; быть может – и это весьма вероятно, – спросят, куда она едет. Поэтому Белинда выбрала пролетку, где сможет ехать одна. Эти издержки не падут на профессора Форта. Она сможет вернуть ему деньги почтой. Да; но чьи это будут деньги? Обжигающий румянец стыда заливает ее щеки и лоб, и Белинда закрывает лицо руками.

Уже прошло три лишних минуты, а экипажа все нет. Быть может, произошло какое-то недоразумение? Быть может, его забыли заказать? Слабая надежда на то, что можно еще остановиться, вспыхивает в ней и тут же гаснет: открытая пролетка бойко подкатывает к дверям. Быть может, это не за ней? Другие люди тоже заказывают экипажи. Но и эта возможность не подтверждается.

– Экипаж готов, мэм, – говорит слуга, подходя к ней.

– Вы уверены, что он мой? – спрашивает Белинда охрипшим голосом, цепляясь за последнюю соломинку. – Вы уверены, что он не для кого-то другого… что нет никакой ошибки?

– Никакой ошибки, мэм.

Ничего не поделаешь, приходится садиться. Когда она занимает свое место, слуга невинно осведомляется:

– Будете ли вы сегодня обедать за табльдотом, мэм?

В мгновение ока предательская кровь вновь приливает к ее бледному лицу. Неужели слуга подозревает ее? Спросил ли он это намеренно?

– Нет! – отвечает она почти неслышно. – Нет, не сегодня.

И вот она в пути! Жребий брошен! До самой последней минуты она смутно надеялась, что случится нечто, что помешает ей уйти. Но нет! Ничего не произошло! Ни огонь не пал с небес, чтобы испепелить ее, ни глас Господень не остановил ее. Как часто бывает, что случай в последний миг спасает людей от неверного шага! Но ей он на помощь не пришел. Ни Богу, ни людям нет дела до того, что с ней станет!

Утро было восхитительно в своей первозданной свежести, словно древние холмы только что покинули мастерскую Творца. Озеро сияло лазурью, а островки на нем темнели сочной зеленью.

Глаза Белинды устремлены вдаль, но она не замечает красоту окружающего мира, а мысли с безумной быстротой проносятся в голове: пустячные случаи из далекого детства, обрывки забытых книг, строчки из Писания. «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя!»[160] – вот что повторяет она чаще всего. Но какое это имеет отношение к ней? Разве придет к ней помощь от гор? Дорога вьется под сенью деревьев, сквозь листву которых то и дело мелькает ослепительная гладь воды. По дороге неспешно гуляют постояльцы отеля; завидев Белинду, они кивают и улыбаются ей.

Стали бы эти люди улыбаться, знай они, куда и зачем она направляется? Имеет ли она право оставлять их в таком заблуждении? Она должна открыть им истину. Ее рассудок настолько помутился, что она высовывается из экипажа, дабы исполнить это безумное намерение, но прохожие уже остались позади. Как быстро гонит кучер!

Зачем он несется так быстро? Она приказывает кучеру ехать тише; и тут же, повинуясь новому и противоречивому желанию поскорее покончить со всем этим, велит гнать во весь опор. И снова мысли – бесчисленные, как песчинки, и быстрые, как молния, – проносятся в ее мозгу. В ушах набатом бьет фраза из Sartor Resartus Карлейля, книги, позабытой в отеле кем-то из путешественников и случайно попавшейся ей вчера под руку: «Люби не наслаждение, люби Бога – вот вечное “да”!» Зачем эта фраза преследует ее именно теперь? Какое ей до нее дело? Как короток путь! Уже видны вдали крыши Кесвика. Такой же короткой была и та поездка в церковь в утро ее венчания. С какой ужасающей отчетливостью всплывает теперь в памяти каждая деталь: вот она сидит, упрямо отвернувшись, а Сара рыдает рядом, убеждая ее, что еще не поздно! Сара была права. И теперь еще не поздно! О, почему ее нет рядом сейчас? Еще не поздно! Это написано огненными буквами на каменных стенах гор, на лазурном зеркале озера и сапфировом своде неба. Еще не поздно! Как ясно читает она эти слова! В них есть что-то повелительное, звучащее как приказ! Еще не поздно! Неужели она осмелится не повиноваться им?

– Стой! – кричит она, внезапно вскочив, точно одержимая. Но волнение ее так сильно, а в горле так пересохло, что ни звука не вылетает из него. Лошадь по-прежнему быстро бежит рысью.

– Стой! – повторяет она, но снова голос ей не повинуется.

– Стой! – исступленно выкрикивает она в третий раз; и теперь, наконец, кучер слышит ее и осаживает лошадь.

– Назад! – говорит она хрипло и почти невнятно. – Назад, в отель! – затем, замечая сквозь пелену в глазах безмерное изумление на лице кучера, добавляет: – Я… я забыла важную вещь!

– Мы опоздаем на поезд, мэм, – отвечает он вежливо, но несколько снисходительно, – времени и так в обрез.

– Назад! – кричит она; и кучер, недоумевая, повинуется.

Белинда откидывается на сиденье и закрывает лицо руками. Что она делает? Она запрещает себе размышлять об этом. Если за время ее отсутствия письмо было обнаружено, она возвращается зря. Даже если его еще не нашли, это может произойти в любую минуту – и тогда все было напрасно.

– Как вы медленно едете! – погоняет она кучера. – Скорее! Скорее!

Как могла она прежде считать это расстояние коротким? Оно неизмеримо, невероятно велико! Вот впереди показался отель. У входа стоят люди. О чем они говорят, что обсуждают? Пролетка останавливается у подъезда. Успела ли она? Ей кажется, что среди зевак, слоняющихся вокруг, воцарилось какое-то зловещее молчание. Белинда не смеет взглянуть в лицо слуге, который помогает ей выйти из экипажа. Пошатываясь, она идет мимо него в холл, а затем, огромным усилием воли взяв себя в руки, как вихрь взлетает по лестнице. Успела ли она? С этим вопросом, стучащим в ушах, она преодолевает пролет за пролетом. Вот она достигла своей комнаты и ворвалась в нее. Успела ли? Один взгляд дает ей ответ. Да, успела! Нетронутые, точно в том же виде, как она их оставила на комоде, лежат письмо и узелок. Она не опоздала! О, какое облегчение в этой мысли! И все же – до того мы, люди, противоречивы и нелогичны в своих чувствах, – что при виде этого столь страстно желаемого зрелища отчетливая боль разочарования пронзает ее сердце. Будь письмо обнаружено, судьба ее была бы решена и никто не смог бы винить ее за то, что она воспользовалась единственным оставшимся путем. Белинда вздрагивает, ужасаясь самой себе. Неужели она уже раскаивается в своем раскаянии? Уверена ли она, что снова не отступится? Внутри нее самой нет опоры; если и есть для нее спасение, оно должно быть вне ее. Белинда берет письмо в руки и несколько мгновений стоит неподвижно. Отчаянная решимость крепнет в ее душе, отражаясь на изможденном лице. Раз письмо еще не было доставлено мистеру Форту, она сама вручит его. Она расскажет ему, при каких обстоятельствах оно было написано. Это станет ее искуплением.

Не давая себе времени на раздумья, Белинда быстро выходит из комнаты и стучит в дверь мужа. Ответа нет, и она стучит снова. Опять тишина. Быть может – хотя это и маловероятно, – он вышел. Она отворяет дверь и входит. Нет, профессор сидит на своем обычном месте, за импровизированным письменным столом. Должно быть, он не слышал ее стука. Однако поза профессора не совсем обычна: он сидит, откинувшись в кресле, и голова его склонена на грудь. Должно быть, он раздумывает о чем-то и, вероятно, сейчас отчитает жену за то, что она ему помешала. Что ж, этого не избежать. Небу известно, что у него достаточно причин, чтобы бранить ее!

– Могу я поговорить с тобой?

Голос Белинды как-то особенно гулко раздается среди безмолвия комнаты. Ответа нет; муж ни движением, ни малейшей сменой позы не дает знать, что заметил ее присутствие. Это очень странно. Она говорит громко и отчетливо, а мистер Форт вовсе не глух. Должно быть, он заснул; хотя он и не из тех, кто спит по утрам… Ледяной ужас закрадывается в душу Белинды, но она пытается отогнать его. Ее нервы слишком напряжены. Почему бы мужу и не заснуть? Старикам часто дремлется!

Побеждая безотчетный страх, мешающий ей приблизиться, Белинда решительно подходит к мужу, кладет руку ему на плечо и, наклонившись, заглядывает в лицо. В следующее мгновение отчаянный, пронзительный крик оглашает весь отель; и когда испуганные постояльцы и слуги, сбежавшиеся со всех сторон, врываются в комнату, они находят миссис Форт распростертой на полу рядом с супругом – столь же неподвижной, как и он сам. С той лишь разницей, что ее через некоторое время приводят в чувство. Что же касается мистера Форта, то он навеки оправдан от обвинений в мнимом нездоровье – он более не malade imaginaire, – и кафедра профессора этрускологии в Оксбриджском университете теперь вакантна.