First published in Great Britain in 2026 by The Indigo Press

COPYRIGHT © SIAN HUGHES 2026

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2026

В заднюю комнату отца я вошла примерно в полдень: в одной руке – его обед в тарелке, накрытой пищевой пленкой, в другой – крамбл с заварным кремом в миске, а отец сидел в своем кресле мертвый. Его пес Лестер был привязан к ножке кресла, он рвался с поводка и рычал на меня. У меня на плече висел пакет с чистой одеждой, а вместе с миской я пыталась удержать в руке ключ от передней двери, поэтому замешкалась, наполовину зайдя в комнату, наполовину оставаясь снаружи, не зная, куда поставить вещи, входить или выходить и в каком направлении двигаться дальше.

По какой-то причине мне показалось неправильным поворачиваться спиной к нему, поэтому я сделала пару шагов назад в коридор, словно отец был чуть ли не королевской особой, и поставила тарелку и миску на стул рядом с дверью, где он обычно садился снимать обувь и надевать тапочки. Я повесила одежду на вешалку и вернулась обратно. Клянусь, у этого пса совершенно отсутствовала кратковременная память. Когда я снова зашла в комнату, он вообще будто бы увидел меня впервые в жизни, в ярости вырвался из ошейника, стремительно метнулся через всю комнату и бросился прямо на мою левую лодыжку, вонзив гнилые остатки зубов в задник ботинка.

Вместе с висящей на ноге собакой я подтащилась ближе к креслу и подумала: может, отец вовсе и не умер. Может, он просто дремлет. Может, если я возьму его за руку, чтобы проверить пульс, он проснется и задаст мне по первое число. Он бы сказал: «Тупая корова, решила, что я откинулся!» Я потерла руки о джинсы, чтобы согреть ладони, прежде чем его трогать, но могла бы и не утруждаться. Он был холоднее камня.

Я опустилась в другое кресло, где часто сидела, и попыталась стряхнуть собаку с ноги. Зверюга выкидывала подобные номера довольно часто, когда я приходила в этот дом, так что я не особо напряглась. Вдруг пес разжал зубы и помчал в коридор. Должно быть, он учуял запах еды, потому что я услышала, как он рвет пленку и чавкает, фыркая в заварной крем. Я скрестила руки и привалилась к спинке кресла. Я все еще продолжала делать то, что начала, даже несмотря на сидящего рядом мертвого отца. Мне никак не удавалось переключиться.

– Ничего страшного, папа, – сказала я, – ты ничего не пропустил. Это тот консервированный картофельный салат, который тебе не нравится. А ветчину взяла в кооперативе, а не стояла в очереди у мясника, потому что… ну, честно говоря, мне было лень.

Пес за дверью давился и громко глотал. Быть может, он сейчас ел вообще последний раз в жизни. Тогда мне не придется идти к ветеринару. Интересно, сколько это стоит? Усыпление же наверняка не бесплатное. Хотя я в любом случае была готова заплатить. Господи, я всегда ненавидела эту собаку. Отец однажды сказал: «Когда умру, придется отправить пса вслед за мной. Я один умею с ним обращаться». Только он мог такое сказануть. Хотя отец всего лишь имел в виду, что у него отличный сторожевой пес, а сам он великолепный собачник. Но я восприняла это как разрешение избавиться от злобной твари.

Оставив собаку доедать, я вышла через заднюю дверь во двор вызвать врача. Пока я ждала соединения, прижимая телефон плечом к уху, успела свернуть самокрутку. Мне не хотелось торопиться с выполнением дальнейших действий, какими бы они ни были. А отцу уже было все равно. Пес вдруг заметил, что я стою во дворе, и стал с лаем бросаться на кухонную дверь. Стоило выйти из дома, как эта псина забывала кто ты, и начинала на тебя нападать как на чужака. Вот уж ей-богу, тупейшее животное в мире. Я задумалась, должна ли как-то зафиксировать собаку до приезда медиков. Я теперь даже не представляла, как сама зайду в дом. Звонок врачу я сбросила. Какой смысл вызывать в дом людей, чтобы официально объявить отца мертвым, если туда даже входить небезопасно.

Отец говорил правду, утверждая, что лишь он один мог справиться с собакой. Но был еще один человек, которого пес боялся до усрачки. Трог. Если на то пошло, его все боялись до усрачки. Я бы могла назвать его другом отца, но это не совсем так. Они выпивали вместе в одном клубе и не дрались. Ну, по крайней мере, в последнее время. Уже перевалило за полдень, значит, бар открыт, и вполне вероятно, что я найду Трога в клубе. Если я приведу его сюда, чтобы он посадил собаку в клетку, то смогу спокойно вызвать врача или кого там обычно приглашают засвидетельствовать факт смерти.

Я пошла вдоль переулка к главной дороге и дальше к клубу. Женщин туда не пускали. Я знаю, что теперь незаконно так делать, но нигде это не записано, так что никто ничего менять не собирается. Впрочем, вряд ли кому захочется туда зайти. Я прошла прямо в бильярдную. Трог стоял возле дальнего стола с парой мужчин, которых я вроде бы узнала – возможно, из магазина. Они остановили игру и уставились на меня. Правильно, так и надо, подумала я. Да, вам следовало бы встать и держать кий, как винтовку, словно я – похоронная процессия, движущаяся по Хай-стрит. Встать и молча стоять. Перед вами дочь Стэна. Она прет, как танк.

– Трог, – сказала я, – мне нужно, чтобы ты пошел со мной, забрал этого жуткого отцовского пса и поместил его куда-нибудь в безопасное место, потому что он сидит в кресле мертвый, а мне нужен врач, чтобы выписать свидетельство о смерти, но псина никого не впускает.

– В смысле – пес умер? Почему именно я должен убрать труп собаки?

– Да не пес. У собаки все в порядке, к сожалению. Папа.

– Стэн умер?

– Кажется, да. Думаю, лучше дождаться врача. Я-то не специалист.

Трог медленно положил кий на зеленый стол, подошел ко мне и широко раскрыл свои огромные потные объятия. Январь, середина месяца, а этот мужик ходит в майке. Его татуировки потускнели и расплылись, поскольку с возрастом он обрюзг, и лица Девы Марии и разных ангелов размазались по плечам. Мне зверски хотелось попросить его надеть рубашку, когда он заключил меня в объятия. Хорошо бы, чтоб меня что-то отделяло от его подмышек.

Трог выдавил весь воздух из моих легких и издал скрежет резко тормозящего поезда. Я подумала, что, должно быть, этот звук в его случае символизировал рыдания. Когда он отпустил хватку, вокруг меня тут же сгрудились остальные мужчины и с серьезными лицами по очереди стали жать мне руку. Некоторые из них уже подносили мне выпить свободной рукой. Бармен работал быстро. И, похоже, наливал двойные. На пустой желудок. У меня всего сорок минут обеденного перерыва. Но бесплатная выпивка есть бесплатная выпивка.

Я позвонила на работу предупредить, что не вернусь с обеда, потому что у меня умер отец. Трубку взял Эндрю.

– Подожди-ка, ты утром пришла на работу. Теперь вдруг у тебя отец умер. Это шутка такая?

– Возможно, он утром и умер. Я не знаю. Я его десять минут назад нашла, когда принесла обед.

– Что? Серьезно? У тебя перерыв всего тридцать минут, а ты в это время носишь папе обед?

– Сорок минут. Да.

– Тридцать минут. Сколько раз говорить, тридцать минут. Не удивительно, что ты вечно опаздываешь.

– Видимо, в будущем у меня не будет столь веского оправдания.

– Гадство. Придется просить Сью тебя подменить. А она еле шевелится, сонная кобыла.

– Ладно, хорошо. Спасибо за сочувствие. Думаю, ты в курсе, что на этот счет есть правила. Отпуск по семейным обстоятельствам. Название говорит само за себя. Проверю трудовой договор. Я едва успела отключить связь, прежде чем добавить: «Мудила».

Наступила гробовая тишина. Брань вполне позволительна в клубе. Но некоторые слова запрещены. Можно свободно ругаться типа «срань», «сука», «говно» и «жопа», но слова «мудак» и «б****» вне закона. Не спрашивайте, откуда берутся эти правила. Я уже говорила, что их никогда не фиксировали письменно. Я знаю это только благодаря многолетней работе за барной стойкой. А из запрета для женщин есть всего одно исключение. Им можно работать за баром – правда, нельзя заходить в бильярдную, даже чтобы собрать грязные стаканы. Однако существует еще и правило, согласно которому недопустимо остаться без посуды, если все грязное стоит в бильярдной. Никто не признает противоречивость этих двух правил. Всем плевать.

Трог положил свою огромную мясистую руку мне на плечо и сказал:

– Все нормально, братаны. Сегодня такой день. До нее пока не дошло.

Все члены клуба собрались вокруг меня, чтобы пожать руку, и Трог руководил процессом знакомства с посетителями, которые сочувственно подходили ко мне группами и угощали выпивкой. Я пила и кивала. Трог повторял каждый раз одно и то же: «До нее пока не дошло». Он как бы пытался объяснить, почему я не рыдаю. Остро я ощущала только одно – воздействие виски. Трог все говорил, каким хорошим парнем был мой отец, просто олдскул, таких сейчас не делают. А я думала: возьми себя в руки, ты такого в ближайшее время еще наслушаешься. Множество фигни от множества незнакомых людей.

Кое-что из сказанного ими я запомнила. Могу даже записать по памяти. Понятия не имею, правда ли это хотя бы наполовину. Хотя я не запомнила, кто именно говорил.

Один рассказ касался пожара в старом клубе. Все стояли перед зданием возле пожарных машин, и тут кто-то начал озираться. Дескать, где Стэн? Оказалось, что он зашел со служебного входа и выкатывал бочонки вверх по пандусу из подвала, при том, что эти бочки так-то созданы специально чтобы катиться вниз. Попробуйте поднять хоть одну, когда она полная. Вообще не весело. Их докатили за огородами всей толпой и припрятали в сарае Артура, потому что все равно они были застрахованы, так что какая разница. Этих запасов им на несколько недель хватило.

Большинство историй касались его бойцовского прошлого. Этим он зарабатывал на жизнь. Он получал деньги, участвуя в боях в барах. Иногда он тренировал бойцовского петуха или собаку. Когда подобные мероприятия стали нелегальными, он продолжал заниматься ими подпольно. Говоря, что он получал деньги, я имела в виду, что некоторое их количество постоянно переходило из рук в руки. На них покупались напитки. Деньги были в обороте, и значительные суммы проходили через него. Но ни копейки не доходило до дома. Простите, я же обещала только пересказывать услышанное.

Еще одна история известна вообще всем. О петухе по имени Дэйв. Итак, у него был петух, которого он назвал Дэйвом, абсолютно черный, с одной лишь белой полоской на хвостовом пере, весьма приметной. Эта птица одержала километровую серию побед, и никто не мог понять, как петух настолько быстро возвращался в бой после очередной схватки. Затем один из тех, кто ставил против него, проследил за моим отцом до курятников и обнаружил там целых трех черных петухов. Каждый раз перед боем он просто рисовал краской белую полосу на хвосте. Каждый раз выходили разные птицы, свежие и готовые драться. Гениальность заключалась в том, что ни у одной из птиц на самом деле не было белого пятна. Ни одна из них не маскировалась, и при этом ни одна не была настоящей. Он называл их Дэйвами, потому что куда ни сунься, везде найдется чувак по имени Дэйв, а за деревьями леса не видно.

Он присел еще в молодости (люди говорят «присел» – то есть отправился в тюрьму), когда дело приняло плохой оборот (в смысле: кто-то получил серьезные травмы). Вернулся он пешком, и пока шел по Хай-стрит, все вокруг узнавали его, даже совсем маленькие дети, которые никогда его раньше не видели. Все знали, что у него голубые глаза, темно-каштановые волосы и щербинка между передними зубами. Стэнли Картрайт вернулся в город.

Он всегда держал бойцовскую собаку, которую никто другой не мог контролировать, такую, от которой отказались все остальные. Все его собаки заканчивали с разорванными связками, драными ушами, вырванными хвостами, неправильно сросшимися после перелома челюстями, большинство называлось в честь игроков команды «Волки», прошлых или настоящих. Однажды, возвращаясь с вечерни, он нашел симпатичную маленькую суку колли, почти готовую ощениться, принес ее домой, посадил в коробку у камина и назвал Холли, сделав собственную ставку на грядущий сезон. Он умел подбирать подходящую суку для правильного кобеля, чтобы вывести идеального бойца. Никто и подумать не мог, что Холли станет праматерью лучших его бойцов. Он говорил, что у нее есть крепость духа. Выносливость. Та самая способность собаки продолжать бой, когда силы уже исчерпались. Это важнее мышечной силы, и воспитать такую черту сложнее всего. И еще невозможно проверить ее наличие, пока собака не подошла вплотную к концу схватки, когда уже поздно что-либо предпринимать. Он видел, как она охраняла своих щенков. Решил, что именно это качество необходимо собакам: выносливость.

Когда Шизик Брэдли угодил в тюрьму, отец выиграл в лотерею запас мяса и отвез весь выигрыш его жене, чтобы поддержать ее. Там были куски говядины для тушения, пироги, сосиски, фарш и даже целая жареная курица. Проблема была в том, что пока Шизик находился в тюрьме, его баба решила сдать экзамен на водительские права, чтобы передвигаться самостоятельно, потому что машина стояла бы в гараже четыре-пять лет, пока хозяин сидит. И она действительно сдала экзамен, хотя один Бог знает как. Ей удавалось ездить в город и обратно, но попасть машиной в гараж она не могла никогда. Это был один из дешевых сборных пластиковых гаражей, и она вреза́лась в него столько раз, что в итоге отпихала его далеко на задний двор. Он практически уперся в окно кухни, так далеко она его задвинула.

Когда отец пришел с мясным трофеем, он увидел гараж, сдвинутый со своего места и подпирающий заднюю дверь. Пришлось нести мясо обходным путем, вокруг здания и через парадный вход, причем жила эта семейка в конце улицы. А на обратном пути отец все гадал: как Лу и дети попадают в уличный туалет? Раньше же туалеты располагались во дворе. Лу и детям приходилось выходить через парадную дверь, обходить террасу, шагать через улицу, а потом возвращаться обратно, чтобы просто справить нужду. Хозяйка еще и горшки за всеми этими детьми выносила. Так что отец оставил мясо и решил вернуть гараж на прежнее место. Он выволок его обратно в сад. Потом подумал, что если она опять не сможет заехать на машине внутрь, то снова сдвинет его, поэтому разобрал всю конструкцию и заново собрал, сделав ворота вдвое шире. На это ушло две недели.

Вернувшись, Шизик сказал Лу: «Ну надо же, какой Стэн молодец: и гараж мой перестроил, и выигранное мясо отдал».

Шизик не на ровном месте получил свое прозвище. Он пришел и вмазал отцу по зубам. Никто не отдаст запас мяса и не перестроит гараж, если не рассчитывает получить что-нибудь взамен. Хотя я думаю – если вам вдруг интересно, конечно, – что ничего особого взамен он не ожидал. А Лу была та еще сука. Наверное, специально сделала вид, будто что-то эдакое предполагалось, чисто по приколу. Тем не менее отец с достоинством принял удар по лицу, и никто больше не упомянул об этом инциденте. Потеря переднего зуба оказалась весьма кстати, потому что его счастливая щербинка стала только шире. Отец часто говорил, что если можешь пропустить монету между передними зубами, это признак финансовой удачливости. После встречи с Шизиком он мог целый фунт меж зубов воткнуть, но никаких доказательств везения с деньгами я не заметила. У меня тоже есть такая щель – или была до установки протезов, – и у меня никогда не было денег.

Так или иначе, время близилось к вечеру, а я с утра ничего не ела. Находясь там, слушая истории о папе и бесплатно выпивая, я начала ощущать, что меня немного повело. В клубе лежал старый ковер с зелеными и коричневыми ромбиками, заходящий даже на стены за боковыми скамейками. Я смотрела, как эти зеленые и коричневые ромбики плавают вверх-вниз от пола до скамьи и обратно, и прикидывала, насколько сильно надралась.

Я подумала: вот как должны выглядеть поминки. Реки халявной выпивки, бесконечные рассказы о былом и ни одного плохого слова в адрес покойного. Примерно около пяти часов вечера я вспомнила, что так и не вызвала врача, и меня вдруг пробил ледяной озноб: вдруг он вовсе не умер, и я тут сижу, бухаю, а отцу срочно нужна помощь. Я резко вскочила, что крайне неразумно с полным желудком спиртного и отсутствием обеда, и мне пришлось снова сесть.

– Я не позвонила врачу, – сказала я. Или хотела сказать. Кто бы знал бы, что произнес мой рот. У меня все онемело от носа до груди. Тут кто-то произнес:

– Забудь. Трог обо всем позаботился.

Затем вошел Трог с проклятым псом, Лестером, на поводке, семенящим за ним следом, словно на конкурсе красоты. Трог сказал:

– Я все уладил, Стеф, я по пути встретил ритуальщиков, они моментально все сообразили. Тело забрали, сделали аккуратно.

И тут я поняла, что мне вся улица косточки перемоет, потому что я отсутствовала, когда выносили его тело, зато все соседи стояли рядом, опустив головы и крестясь.

– Доктор назвал причину смерти?

– Нет. Они все сделают, как в телевизоре. Вскрытие, там и увидят. Скорее всего, сердце.

Все согласились, что скорее всего и правда сердце, не имея никакого понятия, почему это могло произойти, не видя тела и ничего не соображая в медицине. Предположительно, они были правы. Независимо от причины, его сердце определенно перестало функционировать.

Больше я ничего толком не запомнила, но кто-то вызвал такси, и я очнулась примерно в три часа ночи, полностью одетая, на кровати, в болтающихся на одних шнурках кроссовках и со съехавшим с передних зубов протезом. Я подставила голову под кран и позволила воде течь в рот и наружу, омывая задние зубы и растекаясь по всему полу. Значит, вот как оно – быть сиротой. И именно тогда впервые пришла мысль: б**, мне теперь придется искать сестру.

Насчет моей сестры – тайн никаких нет. Ее не то чтобы было тяжело найти. Я просто никогда не пыталась даже. В принципе, нужно было только посмотреть адрес места ее работы и прыгнуть в автобус. Оказалось, что ехать далековато, но какая уже разница. Мне даже паспорт не понадобился, ничего такого. Наверное, стоило сперва позвонить и убедиться, что она точно на работе в этот день, но она же там не прячется от меня, в самом деле.

Если уж на то пошло, она тоже не пыталась со мной общаться. Открыток на Рождество не присылала, связь не поддерживала – исключительно из-за отца. Потому что все эти годы я жила рядом с ним, каждый день приходила, приносила ему еду, помогала надевать носки, все такое, а она не хотела иметь с ним ничего общего. И я не могу ее осудить. Она отлично умела делать выводы.

Если отца спрашивали о ней, он игнорировал вопрос. Если собеседник продолжал напирать, он отвечал: «Я не имею к ней никакого отношения, к чему расспросы?» Я выросла, постоянно держа эту информацию в уме. Он не имеет к ней никакого отношения. Только вот там же, в уме, я знала, что это не может быть правдой. Я в свое время перерыла все его шкафы, нашла там чековые книжки, прочие штуки и наши свидетельства о рождении – Каролин Мэри, май 1965, и Стефани Джейн, октябрь 1966. В обоих отцом значится Стэнли Картрайт.

Мама была замужем дважды. Ее первый супруг погиб в результате несчастного случая на производстве. Ей выплатили страховку, и дом также остался за ней. Умер он в 1960-м, мама осталась вдовой, без детей и с собственным домом. Кое-кто считал, что это делает ее завидной партией. Но в основном люди поговаривали, что с ней что-то не так – потому что за пять лет брака она так и не родила. В общем, ее обсуждали. А еще активнее – когда у нее завязался роман с отцом. У него была нехорошая репутация драчуна, и люди говорили, что ему лишь бы урвать кусок пожирнее. Я слышала, как баба Мари говорила, что он отлично сечет, откуда ветер дует.

А вот что я помню, так это как он повторял, что ей повезло: он-то рискнул связать свою жизнь с чужой женой, рискнул надеяться, что у нее получится нарожать с ним детишек. Сказал, что вообще-то никогда не любил донашивать чужие ботинки. Я помню, как он сказал: «Каролин не имеет ко мне отношения. Радуйся, что я вообще позволяю ей здесь жить». Так что в моей голове возникла мысль, будто мама родила Каролин от первого мужа, хотя любому, кто хотя бы умеет складывать на пальцах, ясно, что это бред.

Такие вещи одновременно и высказывались вслух, и умалчивались. Они словно служили фоном, цветом всего происходящего дома. Они не могли быть предметом для обсуждения, и именно поэтому их невозможно было оспорить. Трудно объяснить. Ну вот представьте себе ситуацию, когда вдруг кто-то начинает утверждать, что вторник наступает сразу после воскресенья, а понедельника вовсе не существует. Вы привыкаете не упоминать понедельник. В вашем доме понятие «понедельник» исчезает. В школе вы можете написать в тетрадке «понедельник», но дома ни за что не допустите такую ошибку. Вы пишете и думаете: какая глупость, зачем заставляют писать несуществующее слово? Вам приходится дважды в неделю держать в голове вторник, чтобы не пропустить день, но вы привыкаете. Просто как бы обходите этот вопрос стороной. Мы подобным образом много чего обходили стороной.

Так что я довольно легко обошла стороной необходимость выяснить, где теперь живет моя сестра, и сообщить ей, что отец умер. Я было подумала разыскать ее и рассказать о случившемся, но тут же отмела эту мысль. Должно быть, я давно научилась этому трюку: вспоминать о сестре, а потом мгновенно стирать эту мысль одним выдохом. Убираешь саму концепцию сестры, убеждаешь себя, что ей совершенно не интересно то, что произошло. Хотя о чем я действительно задумалась, так это о завещании. О его возможном содержании. Но зря волновалась. Во-первых, он даже не удосужился составить это завещание, а во-вторых, ему нечего было оставлять ни одной из нас. Все эти годы он брал деньги в долг под пенсию: на собак, бойцовых петухов, ставки на верняк и шансы против всех, на вечера в собачьем клубе, пиво в местном заведении, – и в итоге у него не осталось ни гроша. Похороны придется оплачивать мне. А если захочу избавиться от того безумного старого пса, пока он кого-нибудь не покусал и не втянул меня в суд, это обойдется еще в сто тридцать восемь фунтов плюс НДС. Чем больше весит животное, тем дороже его усыпить.

Радуюсь, что хоть стоимость похорон не зависит от массы тела. Отец был крупным, мощным мужчиной, и от постоянного сидения перед телевизором после того, как его колени и бедра отказали, он не становился легче. Мне интересно, было ли сложно вытащить его из кресла, застрял ли он там намертво. Интересно также, смогли ли положить его ровно на носилках, чтобы запихнуть в машину. Я почему-то задумалась о таких вещах. Например, пришлось ли ломать ему ноги, чтобы поместить тело в гроб? Как это делается?

Потом я начала беспокоиться насчет погребальной одежды. Я не присутствовала при подготовке его костюма и не передавала одежду работникам морга. Я не хотела, чтобы он отправился в загробную жизнь в подтяжках и свитере без нормальной рубашки и воротничка. Проснулась среди ночи, беспокоясь о его ногах. Он был записан к подологу на следующую неделю. Его ногти были в плачевном состоянии. Не порвались ли носки, когда их надевали? Останется ли он в жизни вечной с торчащими из дырок пальцами ног? Даже не знаю, почему я стала переживать обо всем этом, учитывая, что я редко бываю в церкви и вроде бы даже никогда не верила в загробную жизнь. Однако оказалось, что верю, поскольку продолжала ходить к сотрудникам морга с разными комплектами вещей и расспрашивать, что лучше надеть ему на ноги и причесан ли он.

Они проявляли терпение ко мне. Говорили: «Может быть, вам зайти и взглянуть на него, чтобы вы не беспокоились? Он выглядит вполне достойно. Мы надели ту хорошую рубашку, которую вы принесли, джемпер с треугольным воротом и пиджак. На нем лучшие брюки и новые черные носки. Обувь нельзя, это требование крематория». Но я не пошла. Знала, что веду себя трусливо. И не потому, что боялась видеть его мертвым. Просто я знала: он рассердится на меня за то, что оставила его в доме и ушла напиваться неподалеку, что меня не было рядом, когда выносили тело. Я не осмеливалась посмотреть ему прямо в глаза, пусть даже они закрыты и придавлены монетами. Я слишком долго его боялась, чтобы сейчас вдруг перестать.

Затем я снова вспомнила про монеты на глазах отца. Вспомнила, как умерла баба Мари, и мы дали работнику морга серебряные монетки; их нужно было положить в бабушкины карманы, чтобы заплатить перевозчику, переправляющему души в рай. Следует ли поступить так же с отцом? Он терпеть не мог пустых карманов. Я постоянно зашивала подкладку брюк, потому что он носил столько мелочи, что ткань рвалась. Банковской карточкой он принципиально не пользовался. Говорил, что это позор. Мужчина обязан иметь наличные деньги. Но если нельзя кремировать умершего в обуви, то как насчет монет? Наверняка же они тоже плохо горят.

Ритуальная служба недалеко от моего места работы. Там ряд магазинов: наша химчистка расположена с одной стороны, супермаркет, парикмахерская и винный магазин находятся посредине, а дальше, возле автобусной остановки – «Люди в черном». Вообще фирма называется «Ритуальные агенты Моррис и Бэйнс», но все называют ее «Люди в черном», по очевидной причине. Я выходила на перерыв и шла в супермаркет, либо стояла у черного входа и курила, все время мысленно возвращаясь взглядом к двери в конце дома, представляя, как где-то там, внутри, лежит отец и ждет, пока я наберусь смелости пойти туда и увидеть его. Я ходила кругами вокруг квартала и все думала: «Сейчас он кипит негодованием». Давай, Стеф, зайди и посмотри правде в лицо, раньше ты никогда не была трусихой. Суть в том, что раньше мне попросту не разрешалось проявлять трусость. Пока он наблюдал за мной, я не имела на это права. Теперь я размышляла, какой станет моя личность, если он больше не следит за моими действиями. Буду ли я тем человеком, который способен отправить сообщение своей сестре, или нет? Есть ли у меня вообще сестра?

Даже сама мысль произнести слово «сестра» воспринималась странно, как будто я впервые позволила себе об этом задуматься, но неизменно инстинктивно озиралась, ожидая удара. Я не умела принять это слово целиком, не понимая, что оно не навредит мне, если навсегда останется внутри меня.

Например, сейчас стало так: возвращаюсь домой, Дебби приводит собаку, если та оставалась у нее, пока я на смене в доме престарелых, и может сказать: «Звонила твоя сестра», и у меня внутри ничего не обрывается. Раньше я не могла себе такого представить. Для нормального восприятия слова «сестра», способности произносить ее имя вслух и не испытывать страха потребовалось много времени.

Последний раз мы с Каролин до смерти отца виделись на церемонии прощания с бабой Мари. Остальные гости разъехались на машинах к месту поминок, так что у могилы остались только мы с Каролин. Она была в высоких черных сапогах на шпильке, каблуки утопали в грязной кромке ямы. Ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы не увязнуть. Казалось, она чуть не падает вперед в могилу. Она вытащила из-под пальто шелковый шарф и обернула голову, когда начался дождь. Тогда я подумала: «Дорогостоящий аксессуар». Я отличаю дешевую поделку из массмаркета, которая не переживет первую же стирку, от серьезной вещи. Ее шарфик принадлежал к последней категории. Простой черный, с фестончатым краем. Что-то вроде вареного шелка, как мне показалось.

– Ты была близка с бабой Мари, да? – спросила я.

Она поправила пояс пальто и продолжила смотреть в землю. Пальто от Zara, поняла я. Шестой или восьмой размер. Чистая шерсть. Только сухая чистка, специальное обращение. Но явно не из новой коллекции. Возможно, куплено на распродаже.

– Да, – сказала она. – Без нее я бы точно погибла от голода.

Повернулась и неловко поковыляла прочь на цыпочках, пока не добралась до гравиевой дорожки, которая оказалась ненамного лучше. Я заметила большой «универсал» у боковой ограды. Она сняла пальто, затем скинула шарф и уселась на пассажирское кресло. Волосы у нее тогда были темно-каштановыми, собраны в тугой пучок, седины нигде не видно. Водителя я не разглядела. Кто бы там ни сидел с ней, на поминки они не пришли.

Мама умерла задолго до этого момента, так что у дверей паба осталась одна я, пожимая руки гостям и говоря: «Спасибо, что пришли. Она вас очень ценила». Друзья бабушки смотрели на меня недобрым взглядом. Никто не сказал: «Она бы тобой гордилась», или «Ты прекрасно организовала похороны», или любые другие стандартные фразы, которые обычно говорят на поминках. Меня считали плохой внучкой. Всем было известно, что я совсем недавно вышла из тюрьмы. Одна женщина поинтересовалась: «Где ваша сестра?», как будто виновата в ее отсутствии была исключительно я. Хотелось крикнуть: «С хера ли мне знать?», – но голос подвел меня. Никто не спросил, где мой отец. Все знали, что он не появится на этих похоронах.

Отец всегда называл бабу Мари «Эта-Сука-Твоя-Мать» в присутствии мамы или «Эта-Сука-Ее-Мать», когда ее не было рядом. Сначала я думала, что ее так зовут на самом деле. Обычно у каждого члена семьи разные имена. Например, папу зовут Стэн, когда он в клубе, или Птичник, или Сам, если о нем говорят бабушка или тетя Кэтлин. Мама была Тетя Айлин для соседей, Наша Элайза в доме ее мамы или собственной тети, а дома – Мамочка или Мать. Баба Мари тоже называлась Мамочкой, или Тетя Маз, или «Эта-Сука-Ее-Мать».

Действительно ли Кэролин голодала бы? Моя первая реакция была: о чем она вообще? Полная же фигня. Но позже я задумалась: почему она так сказала? Не знаю. Эти слова натолкнули меня на размышления. Еды у нас в доме хватало. Помню, как отец приходил поздно вечером и делал бутерброды с консервированной говядиной и луком, нарезая целую банку тушенки, укладывая ее на хлеб, а сверху – кольца лука. Если тушенки не оказывалось, мы довольствовались тостами и какао.

Во сне я слышала, как открывается задняя дверь, и спускалась вниз в ночной сорочке – около десяти часов вечера, если он работал ранним утром, или в шесть утра, если смена заканчивалась к ночи. Тогда он служил ночным сторожем на фабрике печенья. Он сажал меня на край стола, пока готовил еду, чтобы мои ноги не мерзли на полу. Он все делал, не снимая черной рабочей курки, громко стуча ботинками по плиткам пола. У этой куртки на плечах были блестящие накладки, я хваталась за них руками и подпрыгивала, от отца пахло улицей, обувной кожей, папиросным табаком, мокрой шерстью и печеньем.

Больше всего я любила тосты со смальцем. Ни один знакомый нам человек не покупал масло для приготовления пищи. Когда жаришь мясо, собираешь жир в плошку и даешь затвердеть. И потом для следующей жарки зачерпываешь немного ложечкой. Иногда мясной бульон на дне плошки застывал в желе, и, если намазать его на тост вместе с толстым слоем мягкого жира, получалась соленая сытная смесь. Я болтала ногами, стукаясь о дверцы шкафчиков, и смотрела, как отец перекидывает горячий тост из руки в руку, размазывая жир обратной стороной ложки, размешивает вилкой комочки какао в кружках. Он любил пользоваться неправильной посудой для всего подряд, потому что это смешило меня и выводило мать из себя. Затем включал электрический камин на кухне, и мы завтракали, слушая новости на канале ITV, а он предупреждал, чтобы я не верила всему, что там говорят. «Кто говорит? – переспрашивала я. – Кто обманывает?» А он отвечал: «Да все. Все они козлы. Всякий раз, когда тебе что-то рассказывают, задавай один простой вопрос: где деньги? Кто на этом заработает?»

Думаю, он получал удовольствие, опустошая шкафы, чтобы другим членам семьи точно ничего не осталось. Предлагал мне еще один кусочек хлеба, и еще один, наливал полную кастрюлю молока для нашего какао, а остатки выплескивал в раковину. Доедал весь хлеб из хлебницы, намазывая кусочек за кусочком, до самой горбушки. Если я не могла доесть, он выбрасывал остатки птицам. Оставлял посуду и устраивался спать в гостиной. Он стелил там, когда дежурил ночью. Значит, всегда приходилось соблюдать тишину, потому что он отдыхал прямо за стеной кухни, где мы проводили большую часть времени.

Утром мама мыла стаканы, тарелки и кастрюли, оставленные нами на кухне, и говорила: «Опять вся буханка исчезла, и я ела кукурузные хлопья на завтрак». Она шла к Кэтлин, соседке, попросить молока.

Я подумала: «Может, Каролин ходила к бабе Мари за едой. Может, она делала это после школы или на выходных. Тогда где она брала деньги на проезд?» К бабушке надо было добираться двумя автобусами, дорога занимала почти целый день, особенно в воскресенье. В родных краях бабы Мари существовал обычай давать всем детям, гуляющим за домами, булочку с маргарином. Это называли «бутер». Если повезет, могли дать «сладкий бутер»: маргарин сверху посыпали сахаром.

Когда я приезжала туда с мамой на автобусе, баба Мари пристально смотрела на меня. «Его любимица, – говорила она. – Вот нормальная девочка. Опять выросла из платья». Так оно и было. Я донашивала одежду за Каролин, но она росла медленнее, чем я дорастала до ее вещей. Я постоянно торчала из этих одежек, швы расходились, я протискивалась в узкие рукава и рвала резинки носков, едва натягивая их на пухлые икры.

Однажды в автобусе по дороге домой я сказала маме: «Баба Мари меня не любит», – а мама ответила: «Она и не обязана тебя любить. Тебе и так везет. Совершенно не обязательно, чтобы все тебя любили». Я плакала и восклицала: «Но я не хочу, чтобы мне везло! Я хочу, чтобы баба Мари любила меня». А она отвечала: «Хочешь – не значит получишь». Раньше взрослые часто так говорили детям. Потом мама добавила, что я слишком жадная. Я думала, она сердится, что я попросила посыпать мне хлеб сахаром, и не понимала, что речь идет о любви.

Когда мужчины в клубе говорили о тех бойцовских петухах по имени Дэйв, с белой полосой, нарисованной на хвосте, я внезапно вспомнила одно высказывание отца. Мы с ним вышли во двор, он пересаживал одного из Дэйвов в отдельную клетку, потому что остальные петухи нападали на него и клевали, пока не появились проплешины. Папа капнул немного растворителя на тряпку и осторожно стер последнюю белую полосу с хвоста Дэйва. Сказал:

– Я оставляю метку ненадолго, на пару дней, потому что птицы не переносят особей с дефектом. Любое отличие – и они сбиваются в стаю и атакуют. Это дурачье же не знает, когда придет их очередь, когда у них появится такая же метка.

– Тут дело в разведении бойцов, – объяснял он. – Все думают, что они такие хитрожопые, все что-то вынюхивают, пытаются подловить меня на каких-то фокусах. Но это не имеет отношения ни к специальным диетам, ни к прочему говну. Все гораздо проще. Надо заложить семена ненависти в их сердца. – Он погладил хвост птицы и поместил ее в боковую клетку. Другие взлетели на проволоку, пытаясь добраться до нее, а петух расправил крылья и выпятил грудь, готовый убивать. Папа с грохотом опустил крышку клетки. – Семена ненависти, – повторил он, похлопывая рукой по сетке.

Затем он поднял четыре яйца, которые мы забрали от несушек, положил два в карман куртки, а остальные два зашвырнул в дальнюю живую изгородь.

– Я знаю, чем мы поужинаем, – сказал он, потом взял меня за руку и не отпускал до самого дома.

Возможно, это случилось именно в тот день, или в любой другой день, но я запомнила именно яйца на ужин. Раньше, кажется, за столом стояли четыре стула, но потом оказалось, что их осталось только два. Мама сделала на сиденья чехлы из старых красных школьных платьев с белыми полосками. Один стул предназначался для меня, второй – для папы. Понятия не имею, когда исчезли остальные стулья. Возможно, их никогда и не существовало. Мама вынула сварившиеся вкрутую яйца из кастрюли, отрезала верхушку у моего яйца и посыпала солью и перцем. Срезанная часть лежала на блюдце рядом с ней, такая маленькая белая вершинка с едва заметным пятнышком желтка. Мама положила маленький кусочек масла в мое яйцо, и я увидела, как папа внимательно посмотрел на нее, когда она принесла мне яйцо без этой верхней части.

Он смотрел и смотрел на нее, пока она не опустила взгляд. Он продолжал сверлить ее глазами, и она вернулась к кухонному столу, принесла эту срезанную верхушку и положила на мою тарелку. После этого он вновь уставился в стол и начал есть. Я не знала, что делать с верхней частью яйца. Чувствовала смущение и стыд, но не понимала почему. Мне даже жарко стало. Я не знала, отдать ли маме этот срезанный кусочек. Я понимала, что сейчас увидела то, чего не должна была видеть, что-то нехорошее. Присматривалась к матери, стараясь понять, в чем дело, но тут отец сказал: «Ешь свой ужин, Стеф. Все съедай. Будь умницей. Я люблю чистые тарелки». Меня всегда хвалили, если на тарелке ничего не оставалось. Только много лет спустя я задумалась, не отдавала ли мама эту срезанную часть яйца моей сестре.

Ничего такого особенного я не имею в виду, но дело в том, что за несколько недель до похорон я немножко сдвинулась по фазе. Стала грубить клиентам. Говорила им, что их одежда ужасна. Ну то есть не прямо такими словами, но примерно следующее: «Вот ваше пальто. Хотя ради такого можно было и не заморачиваться». Или: «А на свадебных фото это платье нормально получилось? Да? Ну хоть что-то».

Пришлось идти в кабинет Эндрю, на ковер. Слово «кабинет» звучит весьма громко применительно к уголку склада, где он загородил свой пластиковый стол импровизированной стеной из книжных стеллажей.

– Тебе вообще нормально здесь работать? – спросил он меня.

– Да, а что?

– А то. Некоторые клиенты жалуются, что ты грубишь.

– Зануды говноротые!

– Если не хочешь брать отпуск, можешь пока поработать на складе.

– Я тебе который месяц долдоню, что предпочитаю работу на складе. Уже даже все курсы прошла.

– Тогда решено. Или ты хочешь в отпуск?

– Оплачиваемый?

– С учетом того, что ты тут работаешь меньше трех лет, тебе положен половинный оклад, но можно взять часть ежегодного отпуска. У тебя еще два с половиной дня остаются до апреля.

То есть он подсчитал, что менее трех лет. А потому что, когда всё вдруг закрыли, то сотрудников просто уволили без выходного пособия, а потом – сюрприз-сюрприз! – компания открылась опять, и нам пришлось заново устраиваться на прежние должности, теперь уже по нулевым контрактам, без льгот и опять на минималку.

– Ладно, тогда пойду на склад, – сказала я. – Мне нужны деньги.

И так было не только на работе. Дома я постоянно просыпалась среди ночи, потому что слышала снизу жалобный скулеж пса, Лестера, он просился на улицу. Хотя я не брала собаку к себе домой. Она жила у Трога. Никогда даже не бывала в моей квартире. Но я просыпалась от собачьего плача, бесконечного высокого и протяжного звука. Я слышала, как псина царапала дверь снизу или стучала лапой по стене. Я оставляла дверь спальни открытой всю ночь, чтобы не слышать этого царапания о косяк, но звук все равно повторялся снова и снова.

Я просыпалась и продолжала слышать этот шум, так что вставала обойти кухню и ванную комнату, проверяя каждый уголок, хотя знала, что никого там нет. А когда засыпала вновь, наутро едва могла продрать глаза. Мне казалось, что я готова была весь день дрыхнуть. Так что по ночам приходилось особенно сложно.

Всегда найдется какой-нибудь идиот, который начнет рассказывать тебе о перерождении после смерти. Он скажет: умерший вернулся к тебе, скажем, в облике птицы, или ежа, или какого-нибудь другого существа, которое смотрит на тебя и ждет дальнейших перемещений, как будто в виртуальной комнате ожидания в зуме перед входом в рай, где все сидят в образах маленьких животных, дожидаясь разрешения войти.

Я вернулась в его дом забрать кое-какие вещи, но действовать пришлось быстро. Ассоциация домовладений хотела вернуть жилье себе. Там и забирать-то особо нечего было. Я сложила собачьи миски и всякую мелочь для Лестера в одну сумку, чтобы отнести ее Трогу, а вторую набила тарелками и посудой – моими, в которых я приносила отцу еду и которые остались у него. Взяла стоявшее на телевизоре фото мамы. Коробку с нашими документами. Среди свидетельств о браке и рождении лежала наша с Каролин школьная фотография, сделанная еще в началке. Дурацкие косички и кривые челки. Мне на этом снимке лет шесть, потому что передних зубов нет, а вот у Каролин резцы уже выросли, причем с типичной картрайтовской щербинкой. Мы обе одеты в вязаные красные кардиганы и серые юбки. С виду – дети как дети.

По какой-то причине я представляла себя чудовищно толстым ребенком, уродливой эгоисткой, вечной заразной «сифой» в любой игре, плохой сестрой. Но теперь, глядя на фотографию, я удивилась, увидев двух обычных сестричек в одинаковой школьной форме, улыбающихся в камеру. Больше всего поразило сходство наших лиц. Я думала, мы будем выглядеть, словно существа с разных планет.

Это практически единственное, что сохранилось в моем новом доме от прежней жизни. Когда я переехала в новое жилье, у меня были лишь пакет кухонных принадлежностей из благотворительного магазина да пальто, которое вообще-то даже не мое – я спала на нем прямо на полу, – пока я не зарегистрировалась на «Отдам даром» и не оплатила доставку матраса. Теперь же квартира выглядит чудесно. Рядом с нашим школьным снимком стоит фото двоих сыновей Каролин. Если посмотреть на эту инсталляцию на комоде, можно подумать, будто у меня нормальная семья. Будто я прямо перешла от наличия сестры к наличию племянников, и все это легко и играючи.

Отец хранил письмо, сообщающее, что Каролин поступила в школу Святой Марии, явно сперва смятое и потом разглаженное: видимо, отец швырял его через всю комнату. Даже конверт он сберег, хотя прочитать ни одно из писем самостоятельно не мог. Если бы я вдруг подумала, что он гордится ее поступлением, возможно, я бы сама захотела учиться там же. Однако он никогда ничего такого не показывал. Отец знал, что разные школы отдалят нас друг от друга.

Сумку с вещами из его дома я повесила на перила лестницы рядом с задней дверью. Заносить их наверх почему-то казалось дурной приметой. Однажды ночью, точнее под утро, когда я бродила по дому, пытаясь выяснить, откуда доносится собачья возня, вес всех этих мисок и тарелок наконец порвал сумку, содержимое вывалилось, упало на плитки и раскололось на мелкие куски. Тарелки и миски разбились, папина банка с пятипенсовыми монетами разлетелась вдребезги, монеты покатились по всему полу вперемешку с осколками посуды.

Собирая черепки, я ухитрилась порезать руку, хлынула кровь, да так, что забрызгала и фотографии, и все вокруг. Я пошла на кухню искать пластырь, залила кровищей и дверцы шкафа, и пластиковую аптечку, а когда привела руку в порядок, увидела, что заляпала заодно и собственную футболку, и всю кухню, и прихожую. Пришлось долго наводить порядок. Сперва я разложила фотографии на кухонном столе, оттерла их, а потом сложила всю разбитую посуду в газету и отнесла на помойку. И там, на мусорном баке, обнаружилась маленькая черная кошечка с белым пятнышком на морде. Она просто сидела и смотрела на меня. Чтобы открыть бак, пришлось прогнать кошку, и она аккуратно перешагнула с одной крышки на другую, наблюдая за мной, а потом вернулась на прежнее место, когда я все выбросила.

На следующий день я позвонила начальнику и отпросилась по болезни. Сказала, что всю ночь не спала, причем так оно и было. «Да? – спросил Эндрю. – А это точно считается болезнью?» Когда я снова встала примерно в полдень и выглянула из окна кухни, та маленькая кошка все еще сидела на баке и следила за мной. Я открыла заднюю дверь, кошка спрыгнула на землю, словно ожидала моего появления, и встала прямо на ступеньке, глядя на меня снизу вверх и ожидая следующего движения. Я принесла ей молока в блюдце. Кошка попятилась, подождала, пока я поставлю молоко, зайду обратно в дом и закрою дверь, а потом приблизилась к блюдцу и все вылакала.

Конечно, я не думала, что дух отца вернулся ко мне в образе бродячей кошки. Но кем бы эта зверушка ни была, она продолжала сидеть на моих мусорных баках, пристально глядя на входную дверь неделю напролет и ожидая, когда я вынесу ей еды, так что я, конечно же, сдалась и купила коробку кошачьего корма.

У нас никогда не было кошек. Все из-за отцовских собак: они бы задрали любую кошку моментально. Животинка напомнила мне плюшевых мишек, которые у нас с Каролин были в детстве; мы тогда все еще жили в одной комнате и спали в одной кровати. Возможно, я связала две истории в одну только потому, что долго смотрела на наш школьный снимок именно тем вечером, когда во дворе появился котенок.

Однажды на Рождество мы обнаружили в подарочных носках двух черно-белых мишек, крошечных, которых можно повсюду носить с собой в кармане. У ее медвежонка был оранжевый бантик, у моего – зеленый, и стеклянные глазки того же цвета, что и бантики. Каролин назвала своего Пенни, а я своего – Пуфф, причем она сказала, что это не настоящее имя, но мне было все равно. Мы сделали домик для Пенни и Пуффа между подушками, накрыв его одеялом, и улеглись рядом, играя, будто медвежата беседуют друг с другом. Поцеловали их на ночь. Я все грызла ленточку Пуффа и совсем ее измочалила, а у Каролин Пенни была как новенькая.

Помню, однажды зимой ко мне с сообщением зашла тетушка Кэтлин. Все женщины с нашей улицы считались тетушками, даже если родства никакого не имели. Она жила по соседству, но не имела никакого отношения к нашей семье. Может, она поддерживала связь с моей сестрой, не знаю. Помню, как она протолкнулась в приемную химчистки. Огромная дама, такую не пропустишь. Она облокотилась на стойку – я во все глаза глядела на ее пухлые руки с ямочками на костяшках пальцев, в которые кольца впились так глубоко, что никто и никогда не сможет их снять. Она тяжело пыхтела.

– Я уже все рассказала твоей Каролин, – сказала она, отдышавшись, – так что можешь не беспокоиться. Она будет только рада, что этого ублюдка больше нет.

Ответить мне было нечего, и я промолчала. Затем она с видимым усилием выпрямилась, оттолкнувшись от стойки, и протиснулась в дверь обратно на улицу. Я уже сто лет не видела, чтобы она выходила из дома.

Она не пришла на похороны, моя сестра. Хотя я особо и не ожидала. В глубине души я надеялась, что она появится, поэтому хотела и одеться поизящнее, и сделать все как положено. Думала, если она придет, то лучше бы мне выглядеть прилично. Больше мне ни на кого не хотелось производить впечатление.

Хотя я была даже рада, что она пропустила сами поминки. После крематория все собрались на ужин в клубе, и каждое блюдо на столе было бежевого цвета. Бежевые сосиски, бутерброды, чипсы, пирожные. Я даже открыла пару бутербродов, проверяя, нет ли внутри кусочков помидора или салата, которые разбавили бы эту однотонность. Но никто вроде бы не возражал. Правда, присутствовали в основном мужчины. Женщин почти не было. Только барменши и некоторые жены друзей отца. Совсем мало. Меня не смущало такое количество бесцветных продуктов и рассказов о драках, но перед женщиной мне было бы стыдно. Особенно перед сестрой.

Когда все закончилось, я поняла, что весь вечер подсознательно надеялась увидеть ее. Так я могла бы спросить: раз его больше нет, можно попросить твой адрес? Можно присылать тебе праздничные открытки? Только вот теперь ей совершенно незачем сюда возвращаться, подумала я. Она отстранилась от отца, а теперь окончательно отстранится и от меня.

Когда-то в детстве мы играли в игры типа пряток, «выше ноги от земли» и в «сифу» – бросались друг в друга грязной тряпкой или еще какой-то пакостью. Обязательно начинали со считалочек, чтобы определить, кому выпадет роль «сифы». Это было даже важнее самой игры. Иногда на выбор водящего мы тратили столько же времени, сколько на саму игру. Потому что никому не хочется быть «сифой». Если тебя выбрали, ты становишься разносчиком гадости, швыряешься чем-то «заразным», и все пытаются держаться от тебя подальше. Потом новый расчет, ведущий меняется. Но в нашем доме никто не пользовался считалочками, и в итоге таким носителем заразы оказалась я. Именно ею. «Сифой».

Кэтлин никогда не заходила в наш дом. Детям своим тоже запрещала бывать у нас. Один раз я увидела, что ребята играют возле нашего двора, и выскочила наружу: «Можно с вами?» Все сунули руки в карманы и такие: ну ладно. Ну давай, а во что? Пришлось придумывать новую игру и считаться заново. Я так понимаю, до моего появления они по очереди подбегали к нашему дому, касались его стены и потом ловили друг друга. Вероятно, «сифой» был сам дом.

Кэтлин зашла к нам только однажды, когда умерла мама. Дверь она оставила открытой. Помню, как она сказала: «Погоди. Я иду», – и сняла фартук, потому что дело было серьезным. Мы вошли через заднюю дверь, мама лежала на полу кухни, а Кэтлин произнесла нечто вроде: «Нет, Стеффи, дверь не закрывай, так лучше», хотя на дворе стоял декабрь. Мама как раз взвешивала сухофрукты для рождественского кекса, стол был завален изюмом и курагой.

Открытая дверь вроде как была связана с обычаем выпускать духов. Считается, что нельзя закрывать дом, где лежит покойник, его душа должна выйти. Остановившись в дверях, Кэтлин вздохнула и перекрестилась. Возможно, это тоже было сделано ради духа. Или, может, потому, что это был наш дом, куда никто не осмеливался зайти.

Много лет назад со мной в баре клуба работала одна девушка, точнее, мы дежурили по очереди и раньше не попадали в одну смену, и она сообщила, что знакома с девчонкой, которая встречалась с младшим сыном Кэтлин до того, как тот ушел в армию, и эта подруга ей рассказывала, что Кэтлин якобы говорила: мол, не моя вина, что я такая какая есть, потому что детство у меня было тяжелое.

– Что это значит? «Такая» – это какая? Что во мне такого прям капец странного?

– Ну, ты живешь одна, и все это так как-то… – Девушка внезапно потеряла нить разговора и срочно засобиралась на склад за сиропами. Но я не собиралась отпускать тему.

– Как-то что? Типа, я странная, потому что еще не нарожала толпу детей, как эта твоя знакомая? Я странная, потому что умею предохраняться, или как?

– Вот именно это я и имела в виду, – ответила она. – Ты иногда что-нибудь как скажешь…

– Лучше вали за этими сраными сиропами, – отрезала я. Она пробормотала: «Ей-богу, странная», – и нырнула в погреб, а я захлопнула дверцу и оставила ее в темноте минут на тридцать. Еще и специально прошлась туда-сюда по люку, чтобы погрохотать как следует. Сучка наглая.

И пока я запирала ее внизу и топала, пугая ее, мне хотелось задать только один вопрос: кто именно сказал, что это не моя вина? Чьи это слова? Кэтлин? Значит, Кэтлин вовсе не ненавидит меня? Могу ли я пойти поговорить с ней об этом? Станет ли она со мной общаться? Или убежит, как от «сифы»?

Был еще один человек, который мог бы рассказать мне о моем детстве, если бы я знала, где этого человека искать. Она тоже не явилась на похороны, что неудивительно. У отца была единокровная сестра, моложе его на десять лет – получается, моя полутетя. Приходила к нам однажды, когда мне было восемь лет. Я точно помню, что мне было восемь, потому что до этого момента мы никогда ее не видели, и она спросила меня: «Так ты кто будешь? Младшая?» А я ответила: «Да, я Стефани, мне восемь лет». Назвала полное имя, потому что видела ее впервые и чувствовала, что должна подтвердить свою личность.

Я пришла из школы, а она стояла у нас в кухне. Представилась тетушкой Луизой, папиной сестрой, чему я не поверила, потому что, будь это правда, я бы познакомилась с ней раньше, или от нее приходили бы поздравительные открытки и новогодние подарки. На ней было ярко-зеленое пальто. Я и не догадывалась, что пальто может быть зеленым. Я думала, пальто бывают только коричневыми, серыми, черными или синими, для школьников. Туфли ее были ярко-красными и остроносыми. Губная помада красная, брови подведены карандашом, ногти розовые. Я вообще ни разу не видела такой палитры цветов одновременно на одном человеке.

Еще одно шокирующее событие заключалось в том, что она курила. Курить в нашем доме было категорически запрещено. Папа сворачивал самокрутки дома, если шел дождь, но курить все равно выходил на крыльцо, плотно прикрывая за собой дверь. Однако гостья спокойно курила прямо посреди кухни. У сигареты вокруг фильтра шла золотистая полоса, а когда она затушила ее в блюдечке, на краю отпечаталась губная помада. Помимо прочего, выглядела тетя раздраженной.

– Ну и где он? – спросила она. – Я же заранее ему написала, когда буду. Что мне, битый час его ждать?

– Он ведь не всегда знает, в какую смену его поставят, – неуверенно начала мама.

Я было села за стол, когда пришла, но поняла, что сижу здесь только я, и мне стало неловко, так что я встала опять. Мать незаметно сунула мне фунт и велела сходить за каким-нибудь приличным печеньем, поскольку неожиданно нагрянули гости, а дома шаром покати.

– Он что, даже не сказал, что я приеду? – возмутилась Луиза. – Он хоть получил мое письмо?

– Честно говоря, понятия не имею, – призналась мать. – Чайку попьешь? Поставлю чайник.

Я побежала через задний двор и переулок к магазину и купила шоколадного печенья. Можно было выбрать солодовые молочные коржики и оставить себе сдачу, но я чувствовала, что дома происходит что-то важное, и решила, что стоит взять лакомство получше.

Я вернулась с пакетом, сразу открыла его и начала предлагать угощение, но мама достала тарелку, чтобы выложить печенье. Обе так и не присели, а тетя Луиза снова закурила. Мама стояла у открытой двери и размахивала полотенцем, разгоняя дым, но делала это вежливо: то есть сперва махала, а потом комкала полотенце в руках или прятала за спину. Видно было, насколько она беспокоилась о запахе дыма, прикидывая, что скажет папа. И еще она постоянно оглядывалась на заднюю дверь – я догадалась, что мама высматривает во дворе соседку, Кэтлин, чтоб попросить помощи.

Луиза отказалась от предложенного печенья, зато попросила два куска сахара в чай и выпила его стоя, продолжая держать сигарету в другой руке. Потом она показала сигаретой на меня и сказала: «Итак, ты Стефани. А где твоя сестра?» Я уже успела схватить два печенья, понимая, что как только гостья уйдет, сладкое уберут, поэтому спешила насладиться ими, пока не поздно. От ее вопроса у меня мгновенно пересохло в горле, вся слюна впиталась в непрожеванные крошки, горло сдавило, и мне ничего не оставалось, кроме как выплюнуть огромный кусок сухой, твердой, невыносимой выпечки. Живот свело судорогой, словно он тоже заполнился сухим, плотным, жестким печеньем, подступающим к горлу. Женщина обратилась тогда к матери:

– А она где? Каролин, верно?

Мать принялась нервно мусолить полотенце круговыми движениями, скручивая его все туже и туже.

Вопрос был из ряда вон. На него было не только невозможно ответить – его было невозможно даже услышать. Я вроде как слышала слова, но смысл их уловить не могла. Мама раскрыла рот, но смогла только повторить вопрос сдавленным шепотом, словно впервые услышала иностранный язык и не имела представления, что означают эти звуки. У меня в голове тревожно загудело, я выбежала через заднюю дверь и выплюнула остатки печенья в мусорку. Желудок болел, словно меня ударили в живот.

Я решила оставаться снаружи, подальше от вопроса. Мама же застыла в открытом дверном проеме, нервно крутя полотенце и беспомощно озираясь. Возле яркой тетки мама казалась маленькой серой тенью. Я даже подумала, может, гостья вовсе ненастоящая.

– И? – повторила Луиза. – Где же Каролин? Я просто хотела поздороваться. Я же не инквизитор. – Она подняла свою сумочку с пола, вытащила две пятифунтовые купюры и положила их на стол под пустую чайную чашку. – В общем, это девочкам, – заявила она, а потом обернулась в мою сторону. – Итак, ты, Стефани, проследишь, чтобы твоя сестра получила пять фунтов, ровно столько же, сколько ты, все по-честному.

Мой живот продолжал мучительно сокращаться, словно хотел вырваться наружу. Я даже забеспокоилась, успею ли добежать до туалета.

Перед уходом Луиза посмотрела на меня, как я корчусь во дворе, а мама все крутила полотенце и беззвучно открывала и закрывала рот, не в состоянии произнести ни слова. Тогда тетка сказала:

– Не понимаю, что здесь творится, но явно что-то ненормальное.

Я сразу мысленно услышала голос отца: «Послушайте, мисс Ярко-зеленое Пальто и Стремная Помада. Кто бы говорил, что нормально, а что нет!»

Затем она изящно прошагала по саду в своих остроносых туфлях, а я вышла из уборной и обнаружила, что мама мечется по кухне, размахивая полотенцем и гортанно попискивая. Те пять фунтов я больше в глаза не видела. Вряд ли тетя Луиза хоть раз вернулась.

Спроси меня кто-нибудь через сутки, кто была та посетительница в зеленом пальто, я бы ответила: «Какая посетительница? Вы о ком?» Она была нереальным персонажем. Говорила невозможные вещи, задавала необъяснимые вопросы и не понимала, почему никто не смог ей ответить. Следовательно, очевидно, что ее вообще никогда и не было, верно?

Если клиенты забывали забрать вещи после химчистки, мы убирали их на отдельную вешалку в кладовке. Спустя некоторое время мы могли взять что-то из этой одежды себе, а оставшуюся отдавали на благотворительность. Обычно у нас забывали свадебные наряды, которые никто больше не наденет, яркие комплекты, в которых вряд ли кого-то станут хоронить. Были и траурные костюмы, чаще женские, потому что у мужчин обычно всего один костюм – для похорон и судебных заседаний. Их периодически забирали.

Я решила посмотреть в кладовке, не найдется ли там чего подходящего для похорон, но увы – полка недавно опустела. Единственной одеждой шестнадцатого размера оказался розовый брючный костюм. Поэтому я сделала то, что сделала бы любая обычная сотрудница химчистки: взяла одну из сданных в чистку вещей. Это был темно-серый классический шерстяной ансамбль с едва заметной полоской и бледно-серая рубашка из смесового шелка с широким воротом. Штаны оказались чуть длинноваты, но я могу надеть каблуки. Купила упаковку краски для волос и была в принципе готова идти дальше. Еще мне повезло, что клиентка забыла серьги в кармане пиджака: каплевидные жемчужины в серебряной оправе – очень изысканные.

Разумеется, если бы я задумалась, то поняла бы, что люди, имеющие целый склад темных костюмов и соответствующих блузок, скорее всего связаны с похоронным бизнесом. Да, в конце дома есть контора под названием «Люди в черном», и там работает довольно много женщин. Таких женщин, чей офис расположен всего в трех магазинах от престижной семейной химчистки, в которой работаю я. Однако костюм не принадлежал сотруднице похоронного бюро – он принадлежал регистраторше, которая проводила церемонию кремации. Я могла бы выкрутиться, сказав, что любой может купить такой костюм в магазине, их же продают не только похоронным агентствам. Но серьги – как выяснилось позже – были подарком на годовщину свадьбы и стоили кучу денег.

Я не могла понять, почему она сверлит меня взглядом всю церемонию. Думала: послушайте, вы ведь должны излучать тепло, сочувствие и нести все это дерьмо о вечной жизни, а не просверливать во мне дыру. К ее чести, она не стала обвинять меня прямо на церемонии и публично разоблачать. Проявляла профессионализм. Она просто позвонила в химчистку и поговорила с Эндрю. И когда я на следующий день вошла через заднюю дверь с фирменным пакетом химчистки, где лежал как раз этот самый костюм, отпираться не имело смысла. К тому же подлая кобыла даже сфотографировала меня на телефон.

Ситуация и так была не очень, а я, как обычно, ее еще и усугубила, заявив: «Если бы нам платили достойную зарплату, мы могли бы позволить себе приличный костюм для похорон родителей, жадная ты жопа». Он ответил что-то о том, что одежда будет дешевле, если не покупать ее в отделе больших размеров, и я влепила ему знатную пощечину. Хуже всего было то, что он неделю назад установил камеры видеонаблюдения, причем по совершенно идиотской причине, связанной с его любовью к гаджетам и шпионажу за сотрудниками на перекуре. И теперь, похоже, мне понадобится еще один сраный костюм для суда по делу об избиении.

А потом он повернулся, я увидела отпечаток моей ладони на его лице, и он ухмыльнулся. «Поймал», – подумала я. А на случай, если записей с камер и присутствия коллег, стоявших позади меня, окажется недостаточно, он быстро достал телефон и сделал селфи. Он даже не потребовал, чтобы я собирала манатки и валила отсюда – он просто набрал номер полиции, глядя мне прямо в глаза, и заявил, что на него напали.

Позади меня стояли двое сотрудников. Я положила пакет с одеждой на стол, аккуратно поместила сверху конверт с серьгами, застегнула пальто и приготовилась уйти. Все происходило как в замедленной съемке. Я прошла через заднюю дверь, мимо Сью, которая закуривала последнюю сигарету перед работой, и она спросила: «Стеффи, тебе свернуть?», – но я лишь пожала плечами и ушла. Я знаю, что от человека, который выдвигает против тебя официальное обвинение, следует держаться подальше. Также известно, что после такого увольняют, хоть сообщая в полицию, хоть нет. А Эндрю явно с удовольствием доложил об инциденте.

Я добралась домой, обнаружила, что в квартире холодрыга, и принялась расхаживать из комнаты в комнату, дожидаясь звонка из полиции. Курила и пила чай, чтобы хоть руки согреть. Последующие дни прошли как в тумане: я мало выходила из дома, ела залежалую еду, оставшуюся после поминок, в конце недели на счет капнула зарплата, денег оказалось мало. С меня вычли за несколько дней, которые я пропустила после инцидента с Эндрю, а также за день похорон и те полдня, когда я занималась организацией ужина в клубе. Предыдущая неделя тоже прошла не очень: я несколько раз отпрашивалась, чтобы сходить в ЗАГС, позвонить в жилищный кооператив или заняться всякой бюрократической ерундой, которая требуется после смерти близкого человека – все это в рабочие часы. Эти дни даже не зачли в счет отпуска, не говоря уже о праве на оплачиваемый выходной по семейным обстоятельствам.

Полагаю, в это трудно поверить после того, что я отмочила в адрес менеджера, но я так-то не дура. И я знаю, что можно пожаловаться на подобное обращение. А еще я знаю, что процесс очень долгий, и, к сожалению, человек с меньшими средствами обычно проигрывает суды людям с деньгами. Пока ждешь решения, можно умереть с голоду, а богатые и влиятельные могут ждать сколько угодно.

Короче, я ходила по квартире, размышляя, по каким ее уголкам я буду скучать сильнее всего, когда не смогу вовремя оплатить проживание и окажусь на улице. Оказалось – по всем. Я искала жилье и сталкивалась с тем, что почти все варианты, предлагаемые агентами, – это групповые просмотры, когда двадцать отчаявшихся человек борются за единственную доступную квартиру, какой бы дырой она ни оказалась на поверку, и снимает ее тот, кто первым выложит наличкой полную стоимость плюс залог. Бывало, что я приезжала к назначенному времени, а жилье уже сдано. Обычно никто не заморачивается и не предупреждает – приходишь только поцеловать закрытую дверь.

В настоящее время я живу в реабилитационном хостеле, откладываю залог, стараюсь вовремя отмечаться по УДО и вести законопослушный образ жизни. Недавно я узнала, что над парикмахерской Морин, с чьей сестрой дружила моя мама, сдаются комнаты. Морин не могла сдавать помещения в субаренду, и была готова отказаться от залога, если меня устраивало ходить через салон и не слишком засирать ее мусорные баки.

После ремонта у Морин осталось много розовой краски, и она отдала ее мне. Я спала в передней комнате и держала шторы закрытыми, чтобы снаружи казалось, будто там никто не живет. Задняя комната постепенно превратилась в кухню, когда я обзавелась столом и стульями из благотворительного мебельного магазина Красного Креста, а потом микроволновкой, чайником и тостером.

Обе комнаты пахли составом для завивки и шампунем – там хранились коробки с этим добром. Мне нравился их запах. Он был каким-то чистым. Время от времени Морин или ее подруга приносили какую-нибудь вещь, которую собирались выбросить, – то комод без ручек, то кресло. Я затащила вверх по лестнице старый холодильник, просушила его, вставила новый предохранитель, и большую часть времени он работал нормально. Верх холодильника весь проржавел, поэтому я нашла кусок доски и положила сверху.

Вид из окна сзади оказался не особенно приятным. Там были главным образом аллеи, мусорные баки и низкие крыши подсобных помещений, но меня это не волновало. Я поставила стол к заднему окну и сидела там, в этой розовой комнате, вдыхая горький аромат химии для волос и сладкий дух яблочного шампуня, представляя себя долбаной Царицей Савской, обладательницей тостера и чайника, стоящих на старом коричневом пластиковом буфете, который больше никому не был нужен.

Каждый вечер пятницы я платила наличными, и пока внизу работала Морин, никаких документов мы не подписывали. Но когда помещение занял маникюрный салон «Ники», мне сказали, что я могу остаться, но только если они обустроят полноценную душевую и повысят арендную плату согласно официальному договору. Это означало, что переднюю комнату освободили от коробок, а кухня стала меньше, потому что туда поставили перегородку новой душевой, но я была так рада остаться, что меня все устраивало. К тому же к этому моменту я зарабатывала побольше денег в химчистке. Домовладельцам пришлось оборудовать эвакуационный выход и зарегистрировать меня для оплаты муниципального налога, но даже удвоенная цена оставалась низкой.

Я прожила там всего несколько недель и только-только успела повесить темные тяжелые бархатные шторы, найденные в благотворительном магазине, когда однажды утром проснулась и увидела узкую щель между шторами вверху, а потом – всю улицу, каким-то образом отображающуюся в перевернутом виде на стопке картонных коробок у стены. Я видела прохожих, идущих вверх ногами и в противоположном направлении. Видела перевернутые уличные фонари и дома. Наблюдала, как собака вышла из-за двух рядов напротив и прошла вдоль садов, пописав на стену. Просто поразительно.

Это называется камера-обскура. Люди платят деньги, чтобы попасть внутрь нее. А моя квартира превращалась в такую камеру всякий раз, стоило мне только захотеть. Все, что нужно было сделать, – слегка раздвинуть шторы и дождаться восхода солнца. Как будто обстановка специально создавалась именно так, чтобы меня порадовать. Направление солнца, плотность штор, экран для проекции, сделанный из коробок с шампунями и средствами для химической завивки, по счастливой случайности образовавшаяся щель вверху возле карниза. Мое внезапное пробуждение в самый подходящий момент, когда все встало на свои места. До этого момента я никогда не верила в совпадения. Во всяком случае, в приятные. Но я вцепилась в тот миг, когда квартира словно ожидала моего пробуждения лишь для того, чтобы подарить мне радость. И у нее получилось.

У меня хорошая память. Я с первого раза сдала все тесты в химчистке, при том, что некоторые знания требуют определенных технических навыков. Могу сказать вам, какие детские телепередачи шли по вечерам, когда я училась в школе, и что показывали на шоу Top of the Pops, когда мне впервые разрешили посмотреть его поздним вечером в 1974 году – это была песня Fancy Pants Кенни. Но если спросите, где тогда была моя сестра, где она сидела, во что была одета, что говорила, – понятия не имею. Она почти отсутствует во всех моих воспоминаниях о доме. Даже у бабы Мари я ее не могу представить – ни в доме, ни даже в автобусах по дороге туда и обратно.

Я могла бы нарисовать карту задней части дома бабы Мари. Прямо рядом с дверью лестницы вплотную к стене стоял наполовину сложенный кухонный столик с зеленой скатертью, а поверх лежала белая, вышитая, бабушка сама ее сделала, купив на рынке специальный набор для вышивания, с заранее размеченными цветами. За столом стояло три стула, а четвертый, который мы доставали, если раскладывали столик, находился в гостиной, куда мы практически не заходили, поскольку там было холодно.

Под окном стояла кушетка с бело-розовым вязаным покрывалом на подлокотнике, которое бабушка накидывала себе на колени. У маленького столика рядом с креслом всегда лежала корзинка для рукоделия, где она хранила свои «нитки» – наборы для вышивания, вязание или штопку. Она постоянно что-то делала руками, чтобы занять себя. Еще там был коричневый керамический электрокамин, а на полочке над ним стояли три бледные фарфоровые фигурки с плоскими пустыми лицами, мужчина и две женщины, которых бабушка называла гостинцами, потому что раньше такие продавали на ярмарках.

По воскресеньям я обычно сидела за столом на одном и том же месте рядом с мамой. Если бы Каролин была с нами, мы бы, разумеется, сидели вчетвером. Кто-то должен был принести последний стул из зала и отодвинуть стол от стены. Но я не помню, чтобы такое случалось. На столе стояли вареные яйца, консервированный лосось или ломоть ветчины, блюдо с маринованными огурцами и помидорами, свежий хлеб и кружка с торчащим пучком сельдерея. Затем подавались булочки с джемом или пирог.

Где Каролин садилась? Что ела? Какие блюда предпочитала? Я мысленно восстанавливаю комнату по частям и размещаю людей на мизансцене. Бабушка приносит еду на стол, развязывает и снимает фартук, достает чайник последним, снимает сетку с горлышка молочного кувшина. Мама сидит вот здесь, рядом я, а дальше что? Стена, чуть вздутые обои с волнистыми линиями. Мятная зелень краски. Выпуклый бок дымохода. Три «гостинца» стоят ровным рядком, повернув вперед свои плоские простоватые лица, словно они совершенно не знакомы друг с другом, хотя и провели всю свою жизнь вместе на той узкой полочке.

Хотя кое-что я помню, пусть и немного. Однажды – это было дома – я шла в гостиную, и еще до того, как успела открыть дверь, поняла, что внутри находятся люди, потому что в двери было фактурное стекло, и сквозь него виднелись движущиеся фигуры, как в калейдоскопе. Я тут же передумала заходить и попятилась. Я едва-едва приоткрыла дверь, но мне тут же стало стыдно и страшно, поскольку то, что происходило за дверью, видеть было явно не положено. Однако дверь выскользнула из моей руки, мне пришлось придержать ее ногой и закрыть, и в этот момент я увидела сестру: та лежала на полу, свернувшись в клубок и закрывая руками голову, а отец стоял над ней и пинал ногами. Она не издавала никаких звуков.

Я помню, как на меня нахлынул стыд и как горели ладони, когда я как можно тише захлопнула дверь и отвернулась. Увиденное стерлось из моей головы практически мгновенно. Помню, как в висках давило, как дверная ручка скользила в ладони и как я торопилась закрыть дверь. Потом – ничего. Не знаю, когда позволила себе вспомнить об этом вновь. Прошли годы. Но вот оно, как отбитый черепок на дне ручья: его достаешь из воды и узнаешь рисунок, знакомый с детства, один крошечный фрагмент, связанный в памяти с обеденным столом. Маленький кусочек, но узор угадывается безошибочно. Ты смотришь на отколотый треугольник и помнишь, как выглядела целая тарелка. И думаешь: как я так годами ходила мимо этого ручья, и черепок лежал на виду среди гальки, мусора и сорняков; нужно было только посмотреть вниз и увидеть его. Но я не смотрела.

Я не могу датировать это воспоминание. Ручка двери находилась примерно на уровне моей головы, и мне было трудно поворачивать ее. В передней комнате еще не было сушилок. Должно быть, мне было меньше восьми лет, когда мама начала брать стирку и передняя комната использовалась исключительно для сушки белья. Отец примерно тогда перестал работать на фабрике печенья, и маме пришлось искать работу. Чаще всего она бралась за глажку, но иногда приходилось заниматься и стиркой. Глажение оплачивалось лучше – за каждую вещь, а не за общий объем стирки, – и потребляло меньше электроэнергии.

Отец жаловался на запах утюгов, на стойки и корзины в передней комнате, на постоянное откладывание пятидесятипенсовых монет, чтобы оплатить прачечную. Говорил, что такими условиями мужчину выживают из собственного дома. Тогда он отправлялся в клуб. Мама никогда не отвечала ему. Даже не оборачивалась. Она продолжала вынимать рубашки из корзины, расправлять воротники и резко дергать рукава от плеча до манжет, потом обратно к воротнику, чтобы начать заново. Сначала воротник, плечо, рукава, манжеты, полочки, затем спина. Потом на вешалку. Следующая рубашка. Мне нравился мыльный пар, кисловатый лимонный оттенок исходившего от рубашек пота, остающегося даже после горячей стирки. Мама научила меня утюжить. Всякий раз, когда ей нужно было заняться чем-то другим, например, приготовить чай, я занимала ее место у гладильной доски.

Мама часто бывала у Кэтлин. Утром одалживала молоко. Они вывешивали белье одновременно, чтобы поговорить. Если они видели, что я слоняюсь поблизости и прислушиваюсь, то замолкали. Поэтому я еще старательнее прислушивалась к их беседам. Большинство разговоров было довольно скучным. Что приготовить на ужин. Успеют ли простыни высохнуть до дождя или будут висеть на веревках всю неделю. Что мальчишки Кэтлин натворили в школе. Чем занимается ее муж на огороде. Есть ли у нас лишние яйца. Когда они замечали меня, то сжимали губы и слегка качали головами в моем направлении. «Эта» – так они меня называли. Опять эта пришла, уши развесила.

Отец был Сам, а Каролин звали Твоя Девочка.

– Я слышала, Твоя Девочка поступила в школу Святой Марии. Ну и как теперь вы собираетесь ее обеспечивать? Там нужны учебники и разные принадлежности, обувь для улицы и сменка, хоккейные гольфы и бог знает что еще. Я слышала, соседские девочки тоже собирались поступать, но – близнецы, родители просто не потянут.

– Я опять слышала Твою Девочку прошлой ночью. Как же ему не стыдно! Ах да, я отложила тебе порцию картофельного пирога с сыром. Заскакивай вечером.

Мне нравился пирог Кэтлин с картошкой и сыром. Я его уже пробовала. Она вилкой делала картофельные пики, а затем запекала в духовке до золотистой и хрустящей корочки. Я оставляла эту корочку напоследок и ела руками. Кэтлин вообще очень вкусно готовила. Она пекла гигантские йоркширские пудинги и нарезала их квадратиками, заливая сверху луковой подливкой. Готовила рисовую кашу, которая долго томилась в нижней духовке, пока не приобретала кремовый розоватый оттенок, и когда съедали содержимое тарелки, к стенкам прилипало все самое вкусное, и эти комочки можно было снять ножом.

Как только она упомянула сырный пирог с картофелем, я стала думать только о еде. Почти пропустила то, другое, о чем она сказала. Или почти сказала. И это было самое внятное, что я когда-либо слышала о Каролин.

Меня беспокоило одно обстоятельство, связанное с этим событием, – фраза «Я слышала твою девочку». Потому что, когда отец ее бил, она не издала ни звука. Значит, это продолжалось постоянно, иначе зачем переставать плакать? Ты плачешь, только когда это бывает всего раз.

Но что, если звуки были? Звуки, которые тетя Кэтлин слышала в своей спальне по соседству? Означает ли это, что моя сестра ежедневно кричала о помощи на протяжении шестнадцати лет, а я абсолютно не сохранила воспоминаний об этом? Означает ли это, что мне удалось удержать один маленький фрагмент памяти, мгновение реальности, как немое кино, но я совершенно исключила саундтрек?

Моя сестра не всегда была невидимой. Иногда она возникала на периферии моего зрения, и тогда можно было безопасно глядеть на нее несколько секунд. Но редко. Мы ходили в одну начальную школу, значит наверняка ездили на одном автобусе на уроки плавания, подпевая радио, или играли на одной площадке на переменах. Игнорировать братьев и сестер в школе – это совершенно нормально.

Во время обеда было не обязательно идти играть на улицу. Кто хотел, мог отправиться в библиотеку. Там, конечно, полагалось читать книги, но если будешь тихонько писать или рисовать, никто не станет возражать. Я никогда не ходила в библиотеку, потому что после обеда на игровую площадку выносили игрушки. Были «кузнечики», ходули, кольца и скакалки. Если пообедать очень быстро, можно успеть захватить ходули. «Кузнечики» были ржавые и никуда не годились, поэтому мы притворялись, что это мотоциклы, и таскали их по асфальту. А Каролин, наверное, уходила в библиотеку.

А еще к нам однажды на весь день пригласили учителя по искусству. Все классы смогли с ним поработать, начиная с младших. Он принес необычные краски для изготовления мраморной бумаги и палочки, из которых можно было строить разные штуки. У него была огромная коробка из картона, полная всяких предметов, которыми мы никогда раньше не пользовались. Учитель был совсем молод, носил огненно-рыжую бороду и каждый раз, залезая обеими руками в коробку и доставая оттуда что-то новое, он улыбался и смеялся, словно все это задумывалось как развлечение.

В классе моей сестры он попросил каждого выбрать слово, и ученики должны были создать иллюстрацию выбранного слова, используя любые предметы из коробки. Сам учитель сделал слово LEGO из деталей конструктора LEGO. Моя сестра выбрала слово «лошадь», вырезав лошадей, сбрую и поводья из журналов и дорисовав детали маркерами. Рыжебородый учитель был в восторге от этой лошадиной картинки и принес ее к нам в класс показать, какой замечательный рисунок создала ученица четвертого класса начальной школы. Несмотря на то, что разница в возрасте между нами – чуть больше года, Каролин была на два класса впереди меня, так как родилась летом, а я осенью. Он встал перед классом, держа картину на уровне груди, а его взволнованное лицо сияло прямо над ней. Нам полагалось прервать занятия и восхищаться.

Я сидела рядом со своим бойфрендом Саймоном Картером. Он был бойфрендом всех девочек в классе в тот год, потому что остальные ребята не хотели дружить с девчонками, а Саймон – запросто. Но я оказалась рядом с ним благодаря алфавитному порядку рассадки учеников – Картер, Картрайт, – и другие девочки бросали в меня бумажные шарики, потому что он рисовал сердечки шариковой ручкой на тыльной стороне моей ладони, и девчонки страшно ревновали.

Саймон подталкивал меня и уговаривал посмотреть – дескать, преподаватель принес картинку, нарисованную моей сестрой, и рисунок просто отличный. Нет, даже не так: он назвал его удивительно детальным и точным. Я подняла глаза на секунду и увидела изображение лошади, заметила упряжь и сбрую, да и морда выглядела прекрасно. Саймон хотел, чтобы я продолжала смотреть, и все пихал меня, повторяя: «Посмотри, что твоя сестра нарисовала. Она так круто рисует». Я снова подняла взгляд и попыталась сосредоточиться на происходящем, но покраснела и мечтала только, чтобы этот учитель ушел.

Однако Саймон Картер не умолкал. Он прицепился с вопросами. Много ли у моей сестры хороших рисунков вроде этого? Рисует ли она дома? Может, попросить ее нарисовать для него один, чтобы, когда она прославится, он мог похвастаться рисунком, выполненным ею в школьные годы, и появиться на телевидении, и стать миллионером? Или, если у нее дома полно рисунков на стенах комнаты, не могла бы я взять для него какой-нибудь, если она не особо им дорожит. Пока он говорил, я чувствовала какое-то покалывание, какое-то жужжание в области виска, и когда он произнес «стены комнаты», я вломила ему кулаком в нос.

После этого меня исключили из алфавитного порядка рассадки, и я должна была сидеть отдельно в конце класса, швыряя бумажные шарики в девочку рядом с Саймоном Картером. А еще я нарисовала череп и кости на своей ладони. Очень детально и точно.

В детстве я дралась нечасто, вы не думайте. Одна из последних драк случилась незадолго до окончания начальной школы. Тем летом у меня появился велосипед. Папа привез его домой из клуба – вероятнее всего, выиграл у кого-то. Именно отец научил меня кататься на велосипеде, бегая за мной, поддерживая за седло и рассказывая историю изобретателя педального велосипеда. Он утверждал, что это открытие полностью изменило жизнь рабочего человека. Теперь можно было добираться на работу на гораздо большие расстояния. Он говорил: «Ты только вдумайся, Стефи, это же гениально! Если бы ты никогда не видела, как кто-то едет на велосипеде, тебе бы даже в голову не пришло, что такое возможно. Как это вообще можно было придумать? А потом, когда получилось – осознать, что каждый может повторить то же самое. Каждый. Гениально», – говорил он. Каждый раз, отпуская седло и позволяя мне пару раз крутануть педали без поддержки, он повторял: «Гениально», – и хотя я знала, что он имел в виду изобретателя, создавалось впечатление, будто он обращается ко мне лично.

А потом, однажды в воскресенье, когда я возвращалась из парка, какой-то мальчишка швырнул мне под колесо палку и попал в спицы, так что я полетела кувырком, ободрав локоть и половину лица. Рядом с ним на заборе сидела целая компания пацанов, большинство из них было намного хуже того парня, который бросил эту деревяшку. Вероятно, они подговорили его. Он был из тех, кого просто используют для грязных дел, – вечно болтался с краю группы и не знал, куда деть руки.

Щебень больно впивался мне в щеку, одну ладонь я ободрала в мясо и поэтому зажала ее между бедер, а эти парни слезли с забора и начали скандировать: «Драка! Драка! Драка!» Они ждали, подниму ли я велосипед и уйду домой или устрою потасовку. Возможно, они даже на это поспорили. Заднее колесо велосипеда медленно крутилось – тик-тик-тик – щелкая маленькими пластиковыми клипсами, которые крепились на спицы для украшения; такие можно найти в пакетиках хлопьев. Я смотрела, как колесо вращается, подумывая просто поднять велосипед и уйти, пока они смеются надо мной, но к глазам подступили слезы, я передумала и набросилась на того мальчика. Его звали Дэзи.

Когда я первый раз ударила его, он еще держал руки в карманах и от удивления даже открыл рот. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать происходящее: эта девчонка только что саданула его в челюсть. Пока он колебался, я нанесла второй удар, и его голова откинулась назад, а зубы сомкнулись с громким «клац». Затем он набросился на меня, размахивая кулаками беспорядочно и яростно, и успел подбить мне оба глаза; мы оба кружили вокруг моего велика, выкрикивая: «Ну, давай!» и «Валяй, раз ты такой крутой!» Затем вся банда прекратила скандировать «Драка!» и просто ушла прочь, пиная все, что попадалось под ноги. А Дэзи, прежде чем уйти, с размаху прыг-нул обеими ногами на мое заднее колесо, отчего оно согнулось, и мне пришлось тащить велосипед домой на себе.

Несколько дней обо мне говорили как о девочке, избившей Дэзи Моргана. Примерно через неделю я стала девочкой, избившей несчастного Дэзи Моргана, который никому ничего плохого не сделал и вообще после смерти младшей сестренки изменился до неузнаваемости. Такая славная была девочка – совершенно в голове не укладывается, ужасная болезнь. И я тоже видела ее. Видела, как светлая малышка угасала, сидя в коляске, как выпали ее волосы, как пожелтела кожа, как у нее не было больше сил даже взмахнуть рукой.

Папа отремонтировал заднее колесо, но до конца оно так и не выпрямилось. При каждом обороте обод цеплялся за тормозные колодки, раздавался характерный треск, движение замедлялось. Каждый раз, когда я ездила на нем, велосипед играл музыку той драки – тик-тик-тик, – а передо мной вставало грустное, изумленное лицо Дэзи Моргана, долгие секунды, которые потребовались ему, чтобы среагировать, словно ему было лень ощущать простые вещи, типа удара в лицо от одиннадцатилетней драчуньи.

Теперь мне полагается уточнить, что после этого случая я дралась довольно редко (хнык-хнык) и усвоила урок (ме-ме-ме). Но правда в том, что многие драки попросту обходили меня стороной. Если бы кто-то вызвал меня, я бы, конечно, приняла бой. Просто после начальной школы тебя редко вызывают на драку, если ты девочка.

Вероятно, следовало бы пояснить, что «хнык-хнык, ме-ме-ме» – это выражение, которым пользовался мой папа каждый раз, когда кто-то сетовал на что-то или жалел себя или других. Например, мы сидели за столом, мама раскладывала еду, рассказывая: «В общем, я сходила к Мэгги, и она такая расстроенная, что он умер, хотя в конечном счете это облегчение, потому что в его легких скопилась вся эта дрянь с завода – ну, ты знаешь, – и она тоже успела надышаться этой дрянью, потому что столько лет стирала его спецовки». Он посмотрел на меня и беззвучно произнес: «Хныкхнык, ме-ме-ме», и мы обменялись улыбками. Вот так вот.

Всякий раз, когда мне хочется пожаловаться – мол, бедная я несчастная, – я сразу думаю: «О, хнык-хнык, ме-ме-ме», и на этом точка. Хватит. Он так говорил даже когда мы смотрели фильм, и на экране персонаж сожалел о прошлом или тянул время, останавливаясь и рассуждая вслух о своих чувствах, вместо того чтобы стрелять в кого-то или взрывать что-то.

Тяжелее всего было смотреть с ним фильмы, где присутствовали дети. Он орал на них постоянно: «Почему этот маленький ублюдок не слушается? Как дать бы ему!» Больше всего папе нравился экшн. Нравился – это даже слабо сказано. Он ерзал в кресле, нервничал, его кулаки непроизвольно двигались, лицо багровело, порой он вскрикивал: «Ну давай же! Добей! Снеси ему голову нахер!» Позже он хвалил фильм – если в нем не было детей, не выполняющих приказы с первого раза, и если всех взорвали и никто не рассказывал, что чувствует.

Последние годы папы сопровождались некоторым количеством собственных жалоб «хнык-хнык, ме-ме-ме». Я объясняю это снижением уровня тестостерона в пожилом возрасте. Он мог лить слезы над составами команды «Волков» 1970-х годов, например.

Что еще более неожиданно – он поставил фотографию мамы в рамке на телевизор, хотя непонятно, откуда он ее взял. Это фото делала еще баба Мари: мы с Каролин сидим на детской лошадке в парке, а мама стоит рядом. Мы такие маленькие, что она нас обеих придерживает. Папа аккуратно загнул нижнюю часть фотографии с изображением нас и лошадки, оставив видимым только ее портрет. Волосы мамы еще светло-коричневые, и щеки округлые. Это было до того, как она превратилась в женщину, живущую дома и целыми днями занимающуюся глажкой, боящуюся выйти даже за пределы двора, не говоря уж о визите к врачу, а потом умерла в собственной кухне от инфекции дыхательных путей, которую легко можно было вылечить.

Он начал рассказывать о том времени, когда сидел в тюрьме, некоторых событиях, свидетелем которых становился, людях, потерявших разум, и о мужчине, который повесился в соседней камере. Неделями папа и другие заключенные слышали, как тот орал, что из окошка ползут змеи, они капают на пол кислотой, кто-то должен их поймать, и кстати, как насчет пауков? Никто так и не пришел, и мужчина повесился, пытаясь избавиться от несуществующих змей, кислоты и пауков. Рассказывая мне это, папа плакал. Сказал: «Так не должно было случиться. Так нельзя».

Он рассказал немного о неудачной драке, как его переклинило, когда он решил, что уделал соперника, и думал только: «Я сейчас заработал кучу денег», и только после того, как он поднял руку в воздух и воскликнул «да!» до него дошло, что парень остался лежать на полу без сознания, и пришлось вызвать скорую помощь. У заведения отобрали лицензию, к сожалению, а побитому повезло выжить, но он обзавелся металлической пластиной в черепе и не мог больше драться. Да и зубов у него значительно поубавилось. Получилось довольно некрасиво. Уже в суде демонстрировали его лицо, заявляя, что он теперь никогда не восстановит внешность, а папа отвечал: «Ну он так-то изначально не был красавчиком, а?»

Обычно он рассказывал только это, но в последние годы начал кое-что добавлять: если бы он знал, что из этого выйдет, никогда бы не участвовал в боях, особенно в барах. Он мог бы освоить профессию сантехника или штукатурщика. Выражал сожаление, что в молодости не увидел этого пути. Ему был не интересен ни колледж, ни обучение у мастеров, но если бы у него сейчас родился сын, он бы посоветовал ему не торопиться и изучить что-то полезное, получить надежное ремесло. Потому что драки и бои сгодятся, если ты молод и считаешь себя непобедимым и бессмертным, а потом вдруг ты сидишь в камере, и внезапно оказывается, что все остальные занимаются делами, а ты нихрена не умеешь, кроме как бить в челюсть, и этот твой навык никому особо не нужен. По крайней мере, достойной прибыли он точно не приносит.

Папа стал сентиментален и в отношении мамы. Он говорил, что она ушла слишком рано. Мол, совсем молодая. Я, дескать, думал, что она вместе со мной в старости будет сидеть у камина и заваривать нам чай. Хотя лично я категорически не припоминаю ни одного случая, чтобы они хоть раз где-то вместе сидели. Маме вообще редко удавалось присесть, и уж точно не в присутствии отца. Она все время держалась где-то в стороне, опустив взгляд, ожидая отцовских указаний и требований. Если он задавал прямой вопрос, она начинала паниковать, подозревая, что любой ответ окажется неверным. И вот он, дожив до преклонных лет, представлял, как она сидит напротив него в кресле. Так, как не бывало никогда в жизни.

Он даже рассказал мне о девушке, с которой встречался до мамы. Они познакомились, когда она училась в школе, а потом ей пора было отправляться в колледж, и они расстались. Проходит какое-то время, и к нему подходит однажды его приятель. Тот говорит, что слыхал, будто папа недавно продал мотоцикл, и папа отвечает – мол, ну да, и что с того? И этот парень, Малькольм, говорит, что работает в Бирмингеме и сошелся с бывшей девушкой папы, и она беременна, однако незамедлительно жениться он не намерен, поэтому ищет средства на аборт, который в то время делали тайно за наличные, и еще он знает, что папа испытывал к ней симпатию и только что продал байк, так что нельзя ли взять у него в долг немного денег на это дело? Папа в ответ бьет ему морду и называет куском говна.

Девушка родила ребенка, но Малькольм так и не женился на ней. Скрылся неизвестно куда, а ее отправили рожать и отдавать дитя в приемную семью. Позднее она возвращается домой, устраивается работать в Marks & Spencer, и папа возобновляет отношения с ней. Он приглашает ее на воскресный чай, и все родственники жены приходят на нее посмотреть. Достают лучший сервиз – он же никогда раньше не приводил девушку домой. Целое событие.

А на следующий день мачеха ему заявляет, что поговорила с людьми и выяснила, что девушка так себе. Она родила вне брака, черт-те где, и все знают, что отец ребенка – тот скользкий пройдоха Малькольм Джонс, который давным-давно смотался, но репутация этой девицы испорчена, так что ноги ее больше в этом доме не будет, а еще у него есть маленькая сестренка, и она не должна общаться с подобными особами. Так что, если папа продолжит с этой водиться, пусть рассчитывает только на себя. И он прекращает встречи с той девушкой. Вот на этом моменте своего рассказа папа начинал плакать и говорить, что, будь он настоящим мужчиной, послал бы их всех подальше. Она была прекрасной девушкой, а дурак Малькольм не понимал, какого счастья лишился.

Но тогда бы тебя все бросили, папа, отвечала я. Тебе даже жить было бы негде. Как бы ты справился? А он говорил: ну, я должен был бы убедиться. Будь я мужчиной. Затем, закончив плакать, добавлял: «Надеюсь, она удачно вышла замуж. За человека с деньгами, с профессией. Что у них хороший дом и все такое. Детишки».

Я его слушала и невольно вспоминала дом, в котором выросла, сортир во дворе, бесконечные кучи белья для глажки, тосты со смальцем, яйца, которые папа выбрасывал в кусты, чтобы остальным на ужин ничего не досталось, молоко, которое мы одалживали у соседей, и случаи, когда мы прятались от молочника, приходящего за долгами, и еще – как представитель страховой компании не удосуживался даже близко подойти к нашему дому, поскольку никто не копил сбережений и не делал страховых взносов.

Я вспоминала, как папа говорил маме, что никогда не любил донашивать чужие ботинки. И задумывалась: а кто же он, этот старик, вежливо благодарящий за ежедневный обед и плачущий о несправедливом обращении с женщинами, искренне желая для них лучшей доли? Кто он? И если он перестал быть бойцом, значит, я тоже не дочь бойца. Кем же я стану теперь? И как смогу научиться быть такой? Да знаю, знаю. Хныкхнык. Ме-ме-ме.

Примерно к тому времени, когда Каролин с практически идеальными баллами поступила в школу Святой Марии, мы окончательно поменялись размерами, и теперь мне покупались исключительно новые вещи, а потом она их за мной донашивала. Так было логичнее. Я все равно всегда была крупнее сестры, а теперь стала еще и выше. Все равно мне регулярно приносили новые шмотки, потому что одежда, доставшаяся от Каролин, на мне рвалась, и эти вещи однажды просто исчезали, а вместо них появлялись новые. Я не возражала. Мне нравились обновки.

Однажды я нашла в мусорном баке жакет, который для сестры связала баба Мари. В жакет была завернута мертвая курица. Не наша, а какая-то бентамка. Я поняла, что это бентамка, потому что наружу торчала мохнатая лапа. Я миллион лет мечтала об этом жакете. Я понимала, что наверняка уже вырасту из него к тому времени, когда он станет мал Каролин, но все равно его хотела. Жакет был связан из белой шерсти с серебристыми вкраплениями, и на нем были блестящие пуговки. Я стащила его с дохлой бентамки, но весь жакет был залит кровью, а один рукав вообще оторван. Он его даже спрятать не пытался. Просто положил сверху в бак, где его кто угодно мог увидеть. Кем угодно, естественно, стала бы мама. Я сунула руку в мусорку и поплотнее затолкала дохлую птицу вместе с жакетом как можно глубже, а сверху присыпала другим мусором. Я не хотела, чтобы мама увидела.

Позже тем вечером я было подумала достать жакет из мусорки и срезать пуговицы. Бабушка всегда срезала пуговицы со старых вещей, чтобы повторно их использовать, а эти были прямо потрясающе красивые – перламутрово-жемчужные, с четырьмя дырочками. Может, если их срезать и сказать, что случайно где-то нашла, то баба Мари и мне свяжет жакет с блестящими пуговками? Моего размера? Но я боялась идти в потемках щупать дохлую курицу, да и потом, – что я отвечу, когда баба Мари спросит меня про тот жакет? Когда утром приехал мусоровоз, я только увидела в окно, как бак поднимали и вытряхивали. Я даже собралась выбежать на улицу, сказать, что я допустила оплошность и мне нужно сперва кое-что оттуда забрать, но не стала.

Когда из школы Святой Марии пришел конверт, папа сказал:

– Ну все, теперь эта цаца окончательно нос задерет.

А потом он смял конверт и швырнул через всю комнату. Мама не осмеливалась поднять его, пока отец не вышел. Она дождалась, когда хлопнет калитка, когда он пройдет мимо окон, и только потом поставила утюг, подняла письмо, и сперва расправила его, прижав к животу, а потом проутюжила через салфетку.

Моя учеба там даже в теории не рассматривалась. Когда я закончила началку, все школы и так стали общеобразовательными, так что хотя мы и сдавали экзамены почти на отлично, это не обеспечивало поступления в школу Святой Марии. Разве что тем, кто реально хотел там учиться. Был у меня один разговор с учительницей, когда она задержала меня после уроков и спросила:

– А ты не хочешь пойти в школу Святой Марии? Хорошее место.

Я не понимала, о чем речь. Дома никто ничего об этом не говорил. Я пожала плечами и пробормотала что-то вроде того, что не хочу там превратиться в цацу.

– В кого? – переспросила она. – Зачем же отказываться от шанса? И я сильно сомневаюсь, что хоть у одной из вас есть малейшая перспектива превратиться в цацу.

Потом она резким движением вскрыла лежавший у нее на столе конверт и сказала, что я могу быть свободна.

Это был мой шанс получить хорошее образование. Профукала. Хотя моя школа стала общеобразовательной именно начиная с моего класса, но пока я там училась, старшеклассники нас ненавидели и постоянно швыряли наши сумки и куртки в лужи и грязные углы, которых было полно на школьном дворе, больше похожем на стройплощадку.

Я даже не сдавала выпускные экзамены. Тогда это было необязательно. По достижении шестнадцати лет можно было просто уйти из школы. Все девочки нашего выпуска, достигшие совершеннолетия, покинули школу перед экзаменами на Пасху. Мы жалели тех, кому еще предстояло учиться целый семестр. Бедняги. Они все еще носили форму, а мы уже зарабатывали деньги. Красились сколько хотели. Большинство, правда, работало на птицефабрике, где форма включала сетчатую шапочку, и от всех несло курятиной на весь автобус по дороге домой. Я же устроилась на фабрику нижнего белья, что было гораздо лучше. Во-первых, нам не приходилось мерзнуть, а униформа представляла собой всего лишь полосатый фартук, наподобие тех, что носят школьные повара, и надевать его нужно было только на рабочем месте. Я занималась упаковкой, работа была чистой, и нужно было лишь быстро научиться складывать и упаковывать вещи. Даже теперь – дай мне разобранную картонную коробку, и я соберу ее с закрытыми глазами.

За несколько недель до пасхальных каникул одна девочка плакала в раздевалке спортзала, а учительница физкультуры все повторяла, что напишет ее родителям письмо, ведь еще есть время изменить решение, но девочка продолжала плакать и утверждать, что это бесполезно, потому что родители уже нашли ей работу, и никто даже слушать не станет. Эта девочка была действительно умной, плюс собиралась на чемпионат округа по легкой атлетике. Я поняла, что она вовсе не хотела бросать школу. Она хотела остаться на лишний семестр, сдать выпускные экзамены и выиграть свои соревнования. Меня это поразило. Мне даже не приходило в голову грустить по такому поводу. Отец говорил, что все эти идеи вроде женского освобождения – пустая трата времени. Фабрика нижнего белья платила три восемьдесят пять в час. Я была намерена разбогатеть.

Я рассказала маме о девочке, плачущей в раздевалке. Мама пожала плечами и сказала, что девочка, конечно, права, но если я настроилась сама стирать свое белье до конца жизни, так тому и быть. Против его воли не попрешь. Что она имела в виду? Против чьей воли надо было идти? Отец не требовал, чтобы я бросала школу. И кто бы еще стирал за меня мое белье? Какие были еще варианты?

К тому моменту Каролин уже покинула школу и дом тоже. Ученикам гимназий не разрешалось бросать учебу досрочно. Но мне и в голову не приходило, что у нее, гимназистки с аттестатом, было преимущество передо мной, или что она, уйдя из дома, оказалась в лучшем месте, чем я.

После ухода Каролин отец дал мне пять фунтов, чтобы я помогла ему разобрать перегородку между нашими с ней комнатами и снова превратить их в одну большую спальню только для меня. Это заняло немного времени. Он демонтировал деревянную раму и выбил доски, чтобы их проще было спустить по лестнице. Затем мы разобрали каркас ее кровати, а рейки отложили для забора. Было весело. Под кроватью Каролин стояла коробка из картона, в которой она хранила свои вещи. Он толкнул ее ко мне по линолеуму и сказал: убери всю эту дрянь.

Там лежала посеревшая заношенная спортивная футболка примерно на три размера меньше моей. Три тампона в коробке. Несколько заколок для волос и резинки с запутавшимися в них длинными темно-коричневыми волосами. Сломанная пластиковая расческа. Розово-белые бумажные полоски, снятые с дешевых гигиенических прокладок. Все это поместилось в маленький пластиковый пакетик для мусора.

Когда мне было шесть лет, муниципалитет сделал на нашей улице отводы из санузлов на первых этажах прямо в канализацию старых прачечных, чтобы не нужно было больше ходить в туалет во двор. Но папа сказал, что сделано плохо. Он видел, как они все обустроили в других домах, как попало навтыкали труб, заделали чем попало, потому что не расщедрились на нормальных штукатуров, а на стенки даже герметика пожалели. Он сказал, что если кто-нибудь и станет ковырять наш дом, то только он сам, и нам не разрешалось впускать в дом никого, кто представлялся сотрудником коммунальных служб. Однако если отца кто-то спрашивал, подсоединился ли он к канализации, он отвечал: какого лешего он должен тратиться, когда всем остальным все сделали бесплатно?

Причина, по которой он не хотел пускать никого внутрь, заключалась в перегородке, которую он установил посередине задней спальни. Однополых детей младше шестнадцати лет не принято было селить в отдельных комнатах. Поэтому в задней спальне он поставил вместо двери две стенки под углом, на одной врезал старую дверь, а на другой оказалась новая. Зате́м он внутри комнаты собрал от вершины этого треугольника раму от пола до потолка, прибив ее прямо поверх линолеума, обшил ее досками, и когда добрался до середины окна, просто остановился. Между перегородкой и стеной осталась небольшая щель над подоконником, через которую можно было передавать записочки. У каждой из нас была половина карниза и своя отдельная занавеска.

Получившиеся комнаты были слишком узки для полноразмерных кроватей, но кто-то выбросил узкую двухъярусную кровать, папа разобрал ее и поставил вплотную к перегородке с двух сторон, где раньше стояла наша старая, двуспальная. Мы все равно могли переговариваться с этих кроватей, потому что сквозь тонкую доску слышно было абсолютно все, даже если шептать. Ночью я протягивала руку, стучала по перегородке и звала сестру детским именем: «Камми, Камми, ты уже спишь? Тебе не холодно?» А она отвечала: «Наверное, у тебя одеяло опять свалилось на пол, подними и закутайся», а я говорила: «Мне придется опустить ноги на холодный линолеум», а она советовала: «Думай теплые мысли. Думай о большом теплом костре и горячей картошке. Представь, что у тебя в кровати лежит огромная горячая картофелина». Я в ответ хихикала, и мне становилось уютнее.

Представь какой-нибудь теплый цвет, велела она, подумай о красном и оранжевом, и розовом. Иногда она просовывала руку в щель у окна, я делала так же, и обе наши руки замерзали, сцепившись над подоконником. Возле окна всегда было холодно. Иногда я говорила: «Камми, Камми, иди сюда и обними меня, залезай под мое одеяло», а она говорила: «Не могу, Стефи, ты же знаешь, мне нельзя».

Но вот что я думаю сейчас. Думаю, она пришла бы согреть меня. Она подняла бы мое одеяло и подоткнула бы его. Но она не могла выйти из своей комнаты. Думаю, дверь была заперта. Я не помню замка, но помню, как она несла полный ночной горшок вниз по лестнице – с чего бы ей держать в комнате горшок? Моча в горшке была красной, и она сказала: «Подожди секунду, Стефи, чтобы я не пролила». А я спросила: «Почему твоя моча красная?» А она осторожно несла горшок на улицу и через двор, чтобы вылить его в унитаз. Я думала, может, когда становишься старше, моча краснеет. Я думала, может, именно эти теплые мысли красного, оранжевого и розового цветов, чтобы согреться, делали мочу красной, и поскольку моя моча не краснела, я решила, что Каролин хорошо представляет себе теплые цвета, а я плохо, и поэтому я мерзну, и именно поэтому моя моча желтая.

Мы с отцом разобрали перегородку и положили обе двери, мою и Каролин, на полу комнаты. Потом он взял отвертку и начал снимать металлическую скобу с верхнего угла одной из дверей – такая же скоба висела в курятнике, на нее цепляли навесной замок. Сейчас замка на ней не было. Отец положил железяки и саморезы в карман пиджака, чтобы унести и использовать в одном из сараев.

Теперь, когда двери лежали на полу, я не могла вспомнить, какая из них была моей, а какая принадлежала Каролин. Я не знала, какая сторона была обращена вовнутрь, а какая смотрела на лестничную клетку. Потом он спустился по лестнице и вынес дверь, которая больше была не нужна, во двор.

Закончив, он взвалил на плечо части разобранных кроватей и ушел. Я услышала, как он на ходу похлопал по карману, проверяя, не забыл ли снятые с двери железки. Я сказала маме – мол, мне и в голову не приходило, что на верхних этажах тоже вешают замки на дверь, и она так вытаращилась на меня, будто я сошла с ума или представляла собой угрозу. Мама просто стояла столбом и не сводила с меня глаз. И я сразу поняла, что не должна была говорить этого вслух. Что она не знает, какой безопасный ответ мне можно дать. Она будто бы испугалась меня. Так что я немедленно решила, что никакого замка не было. Было всего лишь несколько непонятных железяк. Возможно, они давно лежали у него в кармане. Это ничего не значило.

Теперь, когда комната была целиком моя, он принес домой обрезок ковра, мы застелили пол старыми газетами и прибили коврик гвоздями. Прямо посредине, под окном, поставили новую большую кровать, и обе занавески тоже стали моими. Старая дверь встала на место как-то криво. Сверху осталась треугольная щель, через которую из коридора падал свет, а нижний край царапался о край ковра и стирал верхушки разноцветных полос. Я не припоминаю, остались ли в верхнем углу саморезы, на которых держались металлические скобы. Может быть, он замазал их и закрасил. Или они были на другой стороне. Я не искала их, так что не могу сказать точно.

Однажды зимой, незадолго до ухода из школы, я в полном одиночестве ждала на остановке школьного автобуса. На мне была только джинсовая куртка поверх школьной кофты, и я засунула руки поглубже в карманы, надеясь, что автобус скоро придет, иначе я замерзну насмерть. Вокруг носились на велосипедах несколько маленьких детей, кружась по асфальту возле продуктового магазина. Один из них держал буханку нарезанного хлеба под мышкой. Тот, у кого хлеба не было, наматывал круги вокруг остановки и вдруг спросил:

– А полиция уже приходила за твоим папой?

Я ответила:

– Отвали.

Отвесить ему затрещину я не могла, потому что он был на велосипеде, да и двигался довольно быстро, плюс я не хотела вытаскивать руки из карманов. Он продолжал:

– А то все говорят, что ваша Каролин лежит в подполе, потому что никто ее не видел после школы, и на работу по субботам не ходит, и никому не сказала, что уезжает.

Что значит «никто ее не видел»? Я ее тоже не видела, и это ничего не означало. Да и разве она вообще работала по субботам? Никто дома не упоминал о работе.

Потом к остановке подошли еще две девушки. Одна из них сказала:

– Скажи мелкому засранцу, чтоб валил домой завтракать, чего ты?

А другая спросила:

– А все-таки, где она, кстати, ваша Каролин?

– Мне-то откуда знать? – ответила я.

– Так спросила бы у мамы, куда делась Каролин, – предложила она.

Я уставилась в землю, потому что после этих слова смотреть ей в глаза не хотелось.

В канаве лежали розово-оранжевый фантик от жвачки Hubba Bubba, несколько больших красных листьев и кусок шнурка. Я задумалась о том, как кусок шнурка попал в канаву. Почему оборвалась половина? Где-то далеко послышался голос одной из девчонок: «Чего это она? Что за приступ странности?» Я продолжила смотреть вниз, в том самом приступе странности, потому что не могла придумать, что еще сделать.

Смогу ли я подойти к маме после школы и спросить: «Где наша Каролин?» Смогу ли выдавить из себя эти слова? Я задумалась. Попробовала потренироваться. Но что-то сжимало горло, когда я пыталась представить вопрос у себя на губах. Желудок свело. Я понимала, что не смогу этого сделать. Меня просто стошнит. Вот что я думала. Если я попытаюсь произнести эти слова, меня вырвет. Фонтаном.

К нам приходили полицейские. Я не уверена, было это до или после разговоров ребятишек на автобусной остановке. Возможно, слухи поползли именно после визита полиции. Но полицейские не спрашивали, куда исчезла Каролин. Они хотели поговорить с мамой наедине, и мама сказала, что это необязательно. Затем они попросили разрешения побеседовать лично со мной, и мама сказала, что это хорошая идея. А я думала: почему? Почему это хорошая идея?

Мама прошла в гостиную гладить белье, а я сидела за кухонным столом с инспектором-женщиной. Мужчина стоял, потому что стульев у нас было всего два. Женщина спросила, могу ли я что-нибудь добавить относительно моей сестры. Я сказала, что нет. Некоторое время никто ничего не говорил, и я начала ковырять облупившуюся кромку стола – там сбоку отходил кусочек пластика. Затем они спросили, не хочу ли я рассказать что-нибудь о себе. Я снова сказала нет. Они еще пару минут записывали что-то в свои маленькие блокнотики, хотя я дважды сказала только «нет», и мне это показалось странным. Я подумала: что вы там так долго пишете? Что еще можно записывать столько времени? А потом они ушли.

Я подумала: раз они не спросили, где она, возможно, они знали. Значит, она сидела в тюрьме. Если люди куда-то исчезают, и только полиция знает, где они находятся, значит, они сидят в тюрьме. Но это казалось маловероятным, так как ей было всего шестнадцать, причем те наши знакомые подростки, которых отправляли в исправительные учреждения, были жесткими ребятами, а Каролин была тихоней. Паинькой. Она провинилась всего раз: отец засек ее, когда она пыталась стащить хлеб, и назвал грязной воровкой. Но это был кусочек хлеба в нашем собственном доме, я его вообще целыми буханками ела. Как и он. Никто и никого не сажает в «малолетку» за поедание хлеба у себя дома.

После того как Кэтлин пришла ко мне на работу и сказала, что сообщила Каролин о смерти папы, я задавалась вопросом, знала ли мама все это время, куда делась моя сестра. Полиция, мама, тетя Кэтлин. Может быть, баба Мари тоже. Они не говорили мне, чтобы он не узнал. Разумное решение с их стороны. Если бы он спросил меня, я бы все ему рассказала. Я бы не смогла удержаться.

Когда я устроилась в химчистку, меня сразу же отправили на двухнедельный учебный курс, чтобы изучить все нюансы профессии. Я думала, это будет так: с утра получили инструкции, вечером валим в бар. А хрен там. Оказалось, двенадцать дней надо было реально ходить на эти сраные занятия по утрам и вечерам, да еще и тесты сдавать. Пропускать ничего нельзя. Люди воспринимали эти тесты всерьез, некоторые из кожи вон лезли ради лучшего результата, а возле лекционной аудитории ежедневно вывешивались списки успеваемости всех участников.

Отель, где проходили курсы, представлял собой бесконечный лабиринт одинаковых коридоров. Стоило свернуть не туда или выйти из столовой через другую дверь – все, можно бродить до бесконечности, прежде чем осознаешь, что оказался этажом выше или ниже, либо вообще на противоположной стороне здания. Первое, что я заметила – это что у каждого участника курса был чемодан на колесиках, иногда даже два. У меня же была простая сумка.

Меня снабдили пластиковой карточкой с номерком, но ключа не дали. Потом мне объяснили, что эта самая карта и есть ключ, вставляемый в специальный слот на двери комнаты. В первую ночь у меня не горел свет и не работал телевизор, потому что никто не предупредил, что для включения приборов карта должна торчать в номере в специальном устройстве. Я-то оставила ее в двери. Утром же пришла горничная и показала, куда вставляется карта. Английского она не знала, продемонстрировав процесс жестами и улыбнувшись – вставила карточку в нужный слот, включила свет, вынула карточку, отдала мне. Я была настолько благодарна, что чуть не расцеловала ее.

Поскольку первой ночью у меня не было освещения, я ничего не прочла и провалила утренний тест, так что пришлось поднажать, чтобы догнать остальных. Сначала мы изучали типы натуральных и синтетических волокон, запоминая, каким способом каждое из них производится, чтобы правильно понимать, как именно с ними обращаться. Нам показывали картинку за картинкой, фото за фото, и мы должны были делать заметки и зарисовки, а потом брать буклет с дополнительной информацией, которую нужно было выучить к следующему дню.

Конференц-залы были огромными, и смотреть в экран с задних рядов оказалось сложно, поэтому я постепенно перемещалась ближе к передней части зала, чтобы рассмотреть необходимые рисунки и сосредоточиться. Вскоре я обнаружила себя в первых шести рядах вместе со всеми остальными участниками. К концу недели я привыкла показывать окружающим свои безобразные записи и еще более безобразные рисунки, сделанные в выданных нам огромных альбомах формата А4. На шестой день я рискнула взглянуть на таблицу результатов и увидела свое имя примерно в середине списка. Я успешно проходила обучение. Оказалось, что я занимала двадцать седьмое место. Мир вокруг меня вдруг пошел волнами, потерял четкость очертаний, звуки превратились в громкий гул.

Я не могла дышать. Меня охватил страх. Так бывает, когда пробуждаешься от ночного кошмара и думаешь, что проснулся, но монстры никуда не исчезают, яд продолжает течь по полу, и ничто не может остановить его приближение. Такой кошмар у меня постоянно бывал в детстве: мне снились небольшие фиолетовые человечки – Ходуны, и их ни в коем случае нельзя было впускать в дом. Если случайно позволить им войти, они прячутся под лестницей, а потом выскакивают снизу и прибивают твои ступни гвоздями к ступенькам. Во сне я всегда случайно их впускала, мама и Каролин прятались наверху, а я кричала, пытаясь предупредить их, что к нам пробрались Ходуны, но они требовали, чтоб я замолчала и Ходуны могли их найти.

Во втором варианте сна я топила сестру в ванне, где она скрывалась, а затем прятала тело в ее кровати, чтобы никто не узнал о моем проступке. Однако вскоре Ходуны начинали подниматься по лестнице, и мама, пытаясь скрыться в кровати, находила мертвое тело сестры, ставшее ледяным от холодной воды. Удрать я не могла, иначе Ходуны пригвоздили бы мои ноги к лестнице. В этих снах спальня выглядела так, как раньше, с единственной кроватью посередине комнаты, и еще почему-то я понимала, что в соседнюю спальню заходить опасно: Ходуны услышат, и мне придет конец.

Если я сквозь сон кричала о Ходунах, мама входила в комнату, садилась рядом со мной, гладила по голове и успокаивала, убеждая, что это всего лишь сон и бояться нечего. Ходунов не бывает, Стефи, ты же знаешь. Тс-с-с, тише, не буди папу. И тогда я просила разбудить сестру: я знала, что она мертва, но мама уверяла, что с ней все в порядке, недавно проверяла, хотя я знала, что мама лжет и не заглядывала в комнату сестры. В итоге приходилось засыпать, осознавая, что утром найдут тело умершей несколько часов назад Каролин.

По мере взросления я отчасти уверилась, что сама убила ее. Никто о ней не говорил. Не было никаких следов ее существования. Она просто исчезла. Никто не сообщал, куда она отправилась. Оставалось только самой догадываться, что она пропала. Прошло немало времени, прежде чем я услышала: ах да, она уехала, ты что, не заметила? Ее пальто давно нет на вешалке. Появлялась мысль: а не убила ли я ее? Не оставила ли ее тело в кровати, а потом кто-то тайно его увез, чтобы меня не посадили? Не я ли виновата, что ее нет? Поскольку она не училась в моей школе, никто и не спрашивал меня о ней. Вероятно, никто даже не знал, что у меня есть сестра. Тогда я решила обратиться к классному руководителю, полагая, что уж учитель наверняка в курсе заговоров с целью уберечь меня от тюрьмы.

После регистрации я нерешительно задержалась и небрежно произнесла: «Моя сестра переехала жить отдельно. Вы знали?» Классный руководитель едва подняла взгляд от бумаг: «Хорошо, дорогая. Она поступила в колледж?» Меня мгновенно охватило облегчение. Ну конечно. Старшие сестры отправляются учиться в колледжи. Отныне всякий раз, когда кто-то спрашивал, я могла уверенно отвечать: она учится в колледже. Просыпаясь ночью в страхе, что сестра мертва, я убеждала себя: глупости, она учится в колледже. Всем известно, насколько она талантлива. Правда, мое представление о том, что значит поступить в колледж, было весьма смутным. Я еще не знала, что нельзя отправиться туда внезапно, не сказав никому ни слова, когда тебе едва исполнилось шестнадцать. Умные старшие сестры уезжают из дома и поступают в колледж. Следовательно, она наверняка учится в колледже.

Поэтому, когда мое имя появилось в списке успешно прошедших тестирование, и я возле этого списка вскрикнула и рухнула, это было неожиданностью. Проклятые фиолетовые Ходуны шли по коридору, размахивая длинными гвоздями и демонстрируя острые зубы. Мне показалось, что в одной из этих комнат лежит моя мертвая сестра. Вокруг были длиннющие ряды одинаковых дверей, и я ни за что не смогла бы проверить каждую из них. Она умерла в одной из этих комнат, и никто не мог отпереть дверь. Кто-то вручил ей карточку-ключ без номерка, и теперь мы никогда ее не найдем. Вина тяжким грузом навалилась на плечи: следовало искать ее, пока она была жива, а теперь прошло целых десять лет, прежде чем я наконец набрела на ее след, но поздно. Все это время она была пригвождена в неизвестной комнате, и никто не пришел ее разбудить.

Видимо, где-то глубоко в моей тупенькой голове сидело безумное убеждение, что она все еще учится в колледже – или же «учится в колледже» означало «она мертва», а теперь и я сама в колледже, день за днем изучаю этот дебильный нейлон, эту вонючую вискозу и прочие синтетические волокна, вместо того чтобы активнее искать сестру.

Однако в этой крупной корпорации был специальный сотрудник, ответственный за психическое здоровье коллектива, и некий человек, не ржавший в голосину над девушкой, у которой съехала кукуха, когда ее имя оказалось на двадцать седьмом месте из сорока семи, привел меня к специалисту. Специалист поинтересовалась, как давно я страдаю от панических атак. Я же ответила, что не страдаю. Вроде как. А что, это именно они? По ощущениям было больше похоже на пищевое отравление, если внезапно в возрасте за двадцать тебя накрывает кошмаром из детства, причем ты не спишь; к тому же я даже не завтракала, так что черт его знает, что со мной творится.

Специалист спросила, не являются ли эти воспоминания флешбэками, и я согласилась, потому что многие годы экспериментировала с веществами, вводимыми через нос, и утверждала, что теперь отказалась от наркотиков и даже готова сдать кровь на анализ, если надо подтвердить, что я трезва как стекло.

Психолог попросила рассказать подробнее о содержании кошмара, и я поведала о крошечных фиолетовых существах, прибивающих ноги к полу, и сестре, погибшей в одной из гостиничных комнат, число которых бесконечно велико. Психолог спросила – а это так? Начет вашей сестры? Она мертва? Я неуверенно ответила, что, кажется, нет… но я точно не знаю. Последний раз видела ее, когда мне исполнилось четырнадцать. Именно тогда она покинула дом.

– Вы пытались ее разыскать? – спросила психолог. Нет, призналась я. И тут она поинтересовалась: не кажется ли мне, что было бы легче, если бы я убедилась, что с ней все в порядке? Бывает, что люди, которых разыскивают, оставляют сообщения через специальные службы, что они живы, но предпочитают сохранить анонимность. И я подумала: да. Да, пожалуйста. Что ж я за тупица, которая и не пользуется подобными сервисами, и даже не знает о них?

Но вслух я сказала:

– Нет, спасибо. Найду ее самостоятельно, когда захочу.

Этим я и занялась. Отчаянно. Решилась и не решилась одновременно. Ну а как сестра могла бы отреагировать на такое мое отношение? Сказать «спасибо за бездействие?» «Спасибо, что не пыталась ни помочь мне, ни найти меня?» «Спасибо, что так долго даже не замечала моего отсутствия?»

А на прощание психолог сказала:

– Если вдруг передумаете, вы знаете, где меня найти.

Вернувшись в лекционный зал, я заметила, что окружающие перешептываются и смеются. Видимо, поползли слухи: эта странная девчонка без вещей потеряла сознание, читая список результатов. Именно так я себе и представляла содержание этих слухов. Или там, «она чокнутая, реально шизанутая, видит фиолетовых человечков, видимо сидит на веществах, наверное переела кофеина, чтобы не спать и подняться на двадцать седьмое место». Хотя, конечно, я понятия не имею, о чем они там болтали. В любом случае я больше ни с кем не разговаривала, и никто не поинтересовался, как я себя чувствую.

Один раз я высказалась на лекции накануне финального экзамена. Нам рассказывали о стилях обучения, и большинство присутствующих сочли ненужным что-то конспектировать, поскольку материал не входил в программу тестирования. Преподаватель объяснял разные способы усвоения материала, предложил заполнить анкету-тест, и выяснилось, что я наилучшим образом воспринимаю информацию посредством движения и устного проговаривания. Таким методом в школах редко пользуются, что усложняло жизнь ученикам вроде меня. При таком способе запоминания человек зачастую может учиться, расхаживая по комнате и читая вслух, или слушая запись через наушники во время прогулки.

Мне было приятно узнать, как еще я могу учиться. Я на практике испытала советы преподавателя вечером и заметно улучшила свой результат, переместившись с двадцать седьмого места на пятнадцатое. И пока я смотрела ведомость, по коридорам не бродили никакие Ходуны, а в комнатах не лежали трупы. Потому что теперь я узнала две новые вещи, не имеющие отношения к вискозе, нейлону, акрилу и полиэстеру: Ходуны – плод воображения или продукт панической атаки, а у меня преобладает двигательный и слуховой тип восприятия, следовательно, я не дура. Обратиться повторно к психологу и спросить, как узнать, нет ли для меня сообщения, я все равно не осмелилась. Потому что мне было до усрачки страшно узнать содержание этого предполагаемого послания.

В школе Святой Марии у Каролин было две подруги, сестры Натали и Никола. Их мать давала уроки игры на фортепиано прямо у них дома, и если Каролин заходила к ним после школы, девочкам разрешалось сколько угодно играть в настольные игры на кухне, лишь бы они сидели тихо и не мешали урокам в соседней комнате. Они играли в «Монополию», нарды, «Клуэдо» и «Змеи и лестницы». А еще им разрешали самим готовить себе бутерброды с джемом и пить молоко.

Если Каролин ходила туда после уроков, меня отправляли забрать ее домой к ужину. Там, где мы жили, никто обычно не приезжал за своими детьми, но я понимала, что именно этого и ожидали приличные люди, да и мои родители уж точно не стали бы заниматься подобными вещами. Я приезжала на велосипеде и стучала в заднюю дверь ровно в шесть часов вечера, когда заканчивались занятия игрой на пианино. Мать девочек к тому времени уже заканчивала работу, открывала дверь и приглашала меня войти. Мне приходилось снимать обувь и оставлять ее на коврике. Затем девушки собирали игру, даже если раунд еще не завершился, а миссис Харгривз предлагала мне стакан молока, хотя я знала, что вежливо будет отказаться, поскольку меня официально не приглашали.

Однажды я поднялась к девочкам в спальню, чтобы помочь сложить игру, и они показали мне свой огромный кукольный дом для Синди со специальной мебелью и подвижным лифтом, который можно было тянуть рукой между этажами. У них даже кукольный автомобиль имелся. Их кровати тоже выглядели похоже, как и имена, а снизу свисали оборочки, чего я вообще раньше никогда не видела. Рисунок на занавесках совпадал с узором на обоях. Я думала, что их родители специально выбрали все в одном стиле, и даже имена им поэтому подобрали однотипные. Тогда я решила, что, когда вырасту, у меня будут одинаковые шторы и обои, оборочки на кроватях и дети, у которых все совпадает.

У Каролин велосипеда не было, поэтому мы шли пешком домой или я катила ее на багажнике вниз по холмам, и когда мы возвращались, отец говорил: «Вы опоздали к ужину», а потом добавлял: «И вообще она уже поела, разве нет?» Отец не любил, когда она ходила к семье Харгривз. Эти цацы Харгривзы. Она так скоро захочет и на пи-о-не-но научиться играть. Я рассказала ему об одинаковых кроватях и доме куклы Синди, и он рассмеялся. Сказал, что долго это не продлится, ведь такие люди начнут считать, сколько раз она бывала у них, и станут ждать ответного приглашения на бутерброды с огурцом и французскими пирожными или какой-нибудь похожей херью, которую они едят дома, но этому не бывать.

А потом однажды Каролин вернулась домой со спрятанной под свитером спортивной формой, из которой девчонки то ли выросли, то ли просто разлюбили, и вот тут-то все закончилось. Отец заметил, как она прячет сверток, и обвинил ее в воровстве, а когда она сказала, что это подарок, он ответил, что никто не прячет подарки с таким видом, будто им стыдно. Если только это не благотворительность. В таком случае ей действительно должно быть стыдно – да что там, ему и самому стыдно за нее. Так или иначе, возвращаться в тот дом она больше не должна. Или она грязная воровка, или они смотрят на нее сверху вниз как на объект благотворительности. Что из этого верно?

Отец выглядел совершенно довольным собой. Все знали, что он давно искал способ положить конец ее визитам к подругам. Я поверить не могла, что она так сглупила и преподнесла ему этот повод на блюдечке. Он забрал форму и отвез ее обратно к Харгривзам. А когда вернулся, сказал, что ясно дал им понять, что они перешли черту, и теперь ноги ее больше у них не будет. Эта история в какой-то версии распространилась среди учеников школы Святой Марии, и никто больше не осмеливался дружить с Каролин.

Или мне казалось, что все было именно так. Она перестала ходить в гости к другим людям. Хотя откуда мне знать? Возможно, у нее было много друзей. Просто она понимала, что дома лучше о них не рассказывать. Каким-то образом она застряла в моей памяти четырнадцатилетним подростком, девочкой без друзей из гимназии. А потом я поняла, что застряла сама. Это я осталась той самой девочкой, чья старшая сестра покинула дом. Это я не умела заводить друзей. Или боялась рассказать отцу о них.

Когда поставили перегородку и нам пришлось спать в отдельных узких кроватях по обе стороны от нее, Каролин мастерила для меня крошечных игрушечных мышат. Должно быть, она вырезала кусочки ткани изнутри карманов или подкладки школьных юбок, потому что они всегда были мягкими и серыми. У них были вышитые носы и глаза, маленькие черные нитяные усики. Они всегда появлялись на моей подушке. Я не знаю, как она это делала. Может быть, разогнула старую вешалку или пропихивала их через щель возле окна чем-то другим. Когда появлялась новая мышка, вместе с ней всегда была записка на листочке бумаги, вырванном из тетради. Там говорилось примерно следующее: «Привет, я мышка Максин. Решила жить с тобой, потому что ты добрая и милая. Я обожаю хлебные крошки и обнимашки, мой любимый цвет – розовый. Если положишь меня в карман, спою тебе песенку, такую тихую, что никто другой ее не услышит». Все мыши были сестрами, и их имена начинались на букву «М». Я ни разу не поблагодарила ее за них. Не знаю почему. Потому что они появлялись у меня на подушке волшебным образом? Потому что в записках не значилось имя отправителя? Или потому, что их оставила та, кому запрещен доступ в комнату? Та, которой не существовало.

После того как она исчезла, я представляла, что она живет в огромном старинном каменном здании для сирот, как в книжке, спит на чердаке, как маленькая принцесса, шьет серых фетровых мышек для детей, тихонько играет с ними в настольные игры и никогда не злится, если проигрывает. Теперь я понимаю, что все эти дела были хорошими. Человек, который делал такие штуки, обязательно завел бы друзей. Она бы всем понравилась. В этом не было ничего страшного. Только в нашем детстве все это казалось опасным и пугающим.

Я боялась, что папа найдет моих мышек. Боялась, что папа увидит, как она читает. Беспокоилась, что она пойдет к кому-то в гости поиграть в настольные игры. Все, что она делала, заставляло меня бояться. Даже ее стремление быть хорошей пугало меня. Нет, речь шла не о том, чтобы хорошо читать, решать задачки по математике, шить или играть в игры. Я имею в виду просто быть хорошим человеком. Мне казалось, это превращает ее в мишень. Лишь спустя годы я осознала, что мишенью ее сделали независимо от того, была она хороша или плоха. Ничего из ее поступков не влияло на это. Она просто выбрала быть хорошей, потому что такова была ее натура. Хорошего человека.

Обычно я могу представить, как бы поступил хороший человек, как бы он отреагировал – но с запозданием на десять секунд. Моя первая реакция – злость, самозащита и колкость, а потом я понимаю, что могла повести себя иначе, но уже слишком поздно. Всегда думаю: дескать, начну быть хорошей позже. Когда выплачу его долги, брошу курить, сменю имя или найду новую работу. И все не могу представить, как быть хорошей, оставаясь при этом самой собой.

Когда я намереваюсь стать хорошим человеком, я притворяюсь, что у меня работа мечты. Представляю, что у меня мобильная химчистка и экстренная служба ремонта одежды для больших мероприятий вроде свадеб, охотничьих балов и всего такого. Итак, если кто-то приходит и обнаруживает, что ему нужно срочно пришить бант, стянуть шов, сузить корсет или вывести пятно с элегантного жилета, я буду наготове в гардеробной, со швейной машинкой, коробкой разных химикатов и маленьким складным отпаривателем, и исправлю ситуацию немедленно. Организаторы заплатили бы мне за присутствие, чтобы я помогала всем гостям бесплатно. А при желании они могли бы оставлять мне чаевые. И гости бы такие: «Представь, Белинда! Эта женщина буквально спасла мою жизнь!» Мне приносили бы тарелочки крохотных угощений с длинными названиями, все с легким привкусом рыбы. Я слышала бы музыку, которую играл оркестр, сидя в своей маленькой гардеробной, а в свободную минуту могла бы встать и танцевать, пока никто меня не видит.

Затем, когда все разъедутся, я бы сложила коробки в багажник своего маленького автомобиля и уехала в другое место. У меня была бы хорошая машина, типа красного «мини» или какого-нибудь хэтчбека, для перевозки всех своих принадлежностей – конечно, у меня были бы водительские права, и все счета были бы оплачены вовремя, и каждый месяц оставалось бы достаточно денег, чтобы покрасить корни волос и сделать маникюр. Иногда мне приходилось бы остаться на ночь в отеле, где проходит свадьба, и у меня была бы небольшая коллекция маленьких отельных бутылочек шампуня, кондиционера и мыла, напоминающая обо всех прекрасных местах, которые я посетила. Я бы возила их в коробочке в багажнике моего автомобиля. Того самого, которого у меня никогда не было.

Нас в детстве редко хвалили. Я сейчас не жалуюсь, нет. Просто в то время не принято было так обращаться с детьми. Было принято думать, что ребенок зазнается. Не хвали ее, чтобы нос не задирала. Чтобы не думала, будто она царица Савская. Когда Каролин поступила в гимназию, я подумала: бедняга, теперь ей все будут говорить, что она задирает нос, типа: «Эй, ату ее. Больше теперь с этой Каролин и не заговорить. Маленькая Мисс Понты и Пафос. Мелкая самодовольная сучка». Мне даже не пришло в голову сказать: «Молодец. Поздравляю». Я даже слов таких не знала.

Но однажды я услышала, как мама сказала ей: «Ты отлично справляешься со стиркой, Каролин. Точно тебе говорю. Ты прекрасная прачка». Каролин как раз стояла у кухонной раковины, смывая пятна крови с простыней, двигая локтями быстро, как механизм, настолько энергично она терла. Мама похлопала ее по плечу и пошла дальше.

Тогда Каролин прополоскала и выжала простынь, скрутив так сильно, что ткань превратилась в канат – сперва в одну сторону, потом в другую. Она даже покраснела. Ведь если никогда не слышать одобрения, ты не знаешь, как реагировать, когда тебя вдруг хвалят. Это неловко. Из всех вещей, которые она делала, из всех наивысших баллов в школьных табелях, библиотечных книг, которые она тайно читала и возвращала в идеальном состоянии, домашних заданий, которые она, должно быть, выполняла при свете уличного фонаря, потому что выключатель и лампочка находились на моей стороне перегородки, из всего, что она когда-либо делала, ее – на моей памяти – хвалили только за умение отлично стирать. Поэтому, естественно, я тоже хотела быть отличной помощницей по стирке. Меня никто ни к какой стирке не привлекал, поэтому я хваталась стирать все, что попадалось под руку, и спрашивала: а я теперь хорошо справляюсь со стиркой? Но мама отнимала у меня вещь – то уже сухое полотенце, которое я испортила, то махровое, которое я не смогла нормально выполоскать и теперь его надо отправить обратно в стиральную машину, или мою рубашку на завтра, которую пришлось повесить над огнем сушиться. Я была нелепой, проблемной. Не в том плане проблемной, что создавала другим неприятности. Мы не говорили о таких вещах. Она имела в виду, например, что я неправильно ставлю вещи в шкафчик. У нее был определенный порядок расположения предметов в доме, и я постоянно нарушала его. Я и отец. Оба мы постоянно доставляли ей неприятности. Он делал это намеренно, но я сомневаюсь, что поступала так сознательно. Я не хотела. А если и хотела, то не понимала, что делаю. Единственное, чего я хотела, – чтобы мама сказала, что я хорошая прачка.

Все время, пока работала в прачечной, мысль гордиться тем, что я делаю, даже не приходила мне в голову. Только потеряв работу, я поняла, что это кое-что значило – все мои умения, успешно сданные ежегодные экзамены по профессиональной подготовке, понимание, как разные процессы действуют на разные материалы. Это была не фигня какая-то. Даже просто поддерживать свое существование – уже само по себе не фигня. Быть независимой – тоже. Но я все воспринимала так, как будто оно ничего не значило, – точно так же, как отношусь ко всему, что делаю, думая, что это фигня, а потом все теряю и тогда с запозданием понимаю: следовало получше стараться это сохранить.

Я всю жизнь считала, что мама ненавидит меня. Она любила мою сестру, а меня ненавидела. Мне и в голову не приходило, что она могла любить нас обеих. Любовь к одной означала ненависть к другой. Я пыталась подловить ее, заставить признаться в этом. Я старалась ее выбесить. Я вела себя, как мой отец, всякий раз, когда его не было рядом. Я ударяла ее. Просто так. Без причины. Подкрадывалась сзади и хлопала ее ладонью. Потому что именно так поступают с теми, кто тебя ненавидит.

И большую часть времени она не обращала внимания. Она говорила: «Стефи, пожалуйста, не сейчас». При этом она не оборачивалась и не обнимала меня. Она ни разу не повернулась лицом ко мне и не сказала: «Я тебя тоже люблю, знаешь ли. Я люблю вас обеих». Потому что это были слова, которых взрослые не говорили детям в то время. Так делали разве что персонажи телешоу и американцы. Да, я почти никогда не видела свою сестру, но знала, что она существует, и знала, что именно из-за нее у матери не осталось любви для меня.

Сейчас, размышляя об этом, я осознаю, что у меня не было никаких доказательств ее нелюбви ко мне. Совсем наоборот. Она кормила меня, одевала, каждое утро аккуратно заплетала волосы, нежно гладя меня по спине, когда заканчивала, и говорила: «Ну вот. Теперь хорошо. Иди и будь умницей». Я собиралась и направлялась к задней двери, где мать заранее оставляла для меня на коврике начищенные до блеска школьные туфли. Она говорила, что так они дольше прослужат, если их вовремя натирать кремом для обуви. Это делало их водонепроницаемыми. Туфли она всегда покупала чуть большего размера и клала в них новые стельки, чтобы их хватило на весь учебный год. После десяти лет у меня размер ноги стал больше, чем у Каролин, поэтому мне приходилось беречь обувь, чтобы потом отдать ей. Иногда нужно было поменять подошву. Когда у меня появился велосипед, я истирала носки обуви, волоча их по земле, и мать каждую неделю замазывала коричневой краской образовавшиеся царапины. В школу Каролин полагалось носить черные туфли, но мои были все коричневые, поэтому, когда я из них вырастала, она перекрашивала их в черный, и коричневый цвет практически не проступал. Она все шутила – дескать, хорошо, что так, а не наоборот, потому что из черных туфель коричневые не сделать.

Я помню ее руки, потрескавшиеся и покрытые мозолями от всей этой стирки, глажки и уборки, которыми она занималась, но касались они меня исключительно мягко. Ее одежда тоже была мягкой – все эти истончившиеся слои передника, кофты и платья неизменно пастельных оттенков и всегда с цветочным рисунком. Пока я становилась все крупнее и крупнее, она уменьшалась и бледнела, пока совсем не исчезла. Единственным, что казалось долговечным и прочным, были мозоли на ее руках, но именно благодаря им я была все эти годы накормлена, одета и обеспечена электричеством. Я не ценила ее стойкость, пока она не умерла, и все хорошие дела, которые она совершила, ушли вместе с ней.

Она хранила деньги, заработанные на глажке белья, в жестянках на задней полке кладовки. В старых банках от заварного крема и патоки с плотно закрытыми и чуть ржавыми крышками или в коробках от чая и сахара. Она часто меняла места хранения. Каждый раз, посылая меня в магазин за чем-то или заходя в кладовку, чтобы заплатить молочнику или оплатить счет в булочной, она протягивала руку к задней стенке и брала банку из другого места. Однажды я увидела, как она достала арендную плату из старой жестяной табакерки, приклеенной скотчем к днищу ведра для мытья полов. Но в следующий раз, когда я туда заглянула, в ведре было пусто. Рядом с чайником у нас всегда стоял стеклянный горшочек с монетами по пятьдесят пенсов для электросчетчика, но я редко видела, чтобы она его трогала. Думаю, у нее был секретный запас, который она все время перепрятывала, оставляя на виду немного монет для папы, если он вдруг решит проверить.

Ничего из ее слов или действий не свидетельствовало о том, что она ненавидит меня. Просто так был устроен мир – в моем понимании. Даже сказки это подтверждали. Жили-были две сестры, одна румяная, другая белая. Одна хорошая, другая плохая.

У меня было две куклы. У одной глаза были нарисованы закрытыми, с аккуратными линиями ресниц. У другой глаза были широко распахнуты. Одну звали Спящая Красавица, другую – Неспуля. У Неспули наряд был лучше. Спящей Красавице досталась старая детская ночная сорочка, подвязанная ленточкой. Но я предпочитала Спящую Красавицу. Играть с ней было гораздо интереснее. Я могла отрезать ей пальцы ножницами, поджигать ногти или рисовать красной краской раны на теле. Я устраивала больницу в старой картонной коробке, и Неспуля сразу поправлялась, а Спящая Красавица должна была оставаться там навсегда, замотанная в бинты с ног до головы, потому что не могла открыть глаза.

Однажды я играла со Спящей Красавицей. Я обращалась к ней снизу лестницы; было довольно темно, только из-под кухонной двери сочился свет – видимо, стояла зима, – в кухне работал телевизор, диктор зачитывал результаты футбольных матчей, повторяя одно и то же монотонным голосом, начиная с шотландских команд. Я старалась говорить как можно тише, чтобы не отвлекать папу, проверявшего билеты со своими ставками, и несла всякую чушь вроде: «Спящая Красавица, не беспокойся, у меня большой-пребольшой нож, и я отрезаю ветки одну за другой. Уже добралась до середины, и у меня с собой полный рюкзак всяких нужных вещей, и резиновые сапоги, чтобы ты могла перебраться через спиленные ветки, и еще вкусные бутерброды с вареньем. И я поцелую тебя крепко-крепко, да, и ты проснешься, но не пугайся. Здесь темно, но это просто потому, что двери закрыты». Тут отец внезапно выключил телевизор, и я замерла, думая, что раз он выключил трансляцию, то у меня проблемы, – и вот он стоял в дверном проеме внизу лестницы, а из дверей лился свет – правда, только из нижнего угла, потому что папа занял почти весь дверной проем.

– Это кому ты там обещаешь бутерброды с вареньем? – спросил он. – Вообще-то тебе нельзя лазить в хлебницу. Этот нож слишком острый для такой маленькой девочки. – Он говорил ласково, а значит, не сердился на меня.

– Я спасаю Спящую Красавицу, – ответила я. – Но могу делать это молча, если мешаю.

– Кто это?

– Моя кукла. Спящая куколка.

– Твоя кукла. Понятно. Тогда ладно, но в хлебницу все равно не лезь. Можешь порезаться.

Он закрыл за собой дверь и на лестнице снова стало темно. Настолько темно, что продолжать игру было действительно невозможно. Я даже не могла разглядеть Спящую Красавицу на верхней ступеньке. Пришлось пробираться ощупью через лестничную площадку и искать ее. Я даже перестала дышать, когда дверь захлопнулась, отец вернулся к телевизору, и голос снова начал повторять: «В Лиге Первого дивизиона…»

Я не помню, где была Каролин тем вечером. Помню только, как я играла, потом услышала, как трансляция выключилась, потом она включилась, а потом я сидела на ступеньке и боялась, что больше не смогу играть со Спящей Красавицей, шаря рукой по холодному квадрату линолеума на площадке в поисках холодного пластикового тела куклы. Я нашла ее, унесла в свою комнату и включила свет. На две спальни был всего один выключатель и одна лампа, она висела с перекошенным абажуром над перегородкой, прямо над моей кроватью.

Что я пытаюсь вам сказать? Вот в этом и проблема. Я недостаточно осведомлена, чтобы что-то объяснить. Могу сказать только, что оно, это что-то, присутствовало всегда, как подводное течение, как грязная река, протекающая через наш дом, отравляя все вокруг. Оно окрашивало воздух, которым мы дышали. Заставляло нас вдыхать неглубоко и неохотно. Наша одежда висела на сушилке в кухне и по мере высыхания впитывала этот запах, и я, натягивая школьные рубашки через голову, задерживала дыхание, чтобы не чувствовать его. Я держалась подальше от всех остальных, или остальные держались подальше от меня, или, может, они тоже задерживали дыхание, проходя мимо. Я думала, что никогда не научусь дышать так легко и глубоко, как другие люди. Но я не знала почему.

Моя мать, которая всю жизнь только в этом доме и жила, никогда не избавлялась от того запаха. Но отец часто выходил наружу, на свой огород, к своим птицам и в клуб, и каким-то образом, когда он входил внутрь, от него пахло свежестью, чем-то более приятным. Я каждый раз бросалась к нему, утыкалась лицом в его черную куртку и вдыхала его свободу. Запах табака, пива, свежей земли с участка, старой куртки, самого его существа, его густой, животный дух. Я думала, это означает, что я люблю его, что не могу насытиться воздухом, который он приносит с собой, что не хочу отпускать его. Потому что, как только он снимал куртку и садился на кухне, подзывая собаку, он погружался обратно в запах этого места. И все время, пока я жила в одном доме с отцом, матерью и сестрой, я подбегала к нему, прижималась, стоило ему показаться в дверях, и ни разу не остановилась и не задумалась, что именно он и был источником зла, что река зла проникала в дом вместе с ним, что в нем и крылась проблема. Как такое было возможно, если он единственный приносил мне глоток свежего воздуха, чего-то лучшего?

Раз в год мама везла меня и Каролин на автобусе в город покупать новую школьную одежду. За пределами родных стен она выглядела еще более хрупкой и испуганной, чем дома. Всю дорогу она держала сумочку на коленях и раздавала нам мятные конфеты, которые мы пытались сосать как можно дольше. На автовокзале баба Мари встречала нас и вела в вокзальное кафе выпить чаю и съесть глазированных булочек.

Мы шли вдоль кофейной фабрики до обувного склада, где сперва у входа нужно было измерить размер стопы на специальном шаблоне, потом записать размеры на бумажке, а затем идти к стеллажам, где вся обувь была разложена рядами по размеру. Все стояло вместе: тапочки, нарядные туфли, ботинки на меху и скучная школьная обувь. Мы могли выбрать любые коричневые школьные туфли нужного размера, если они стоили менее десяти фунтов стерлингов. Мы примеряли блестящие танцевальные босоножки и пушистые тапочки просто ради развлечения. Потом стояли в очереди в кассу, и мама щелкала замком сумки и отсчитывала деньги из конверта, внимательно складывая сдачу обратно.

Затем мы проходили долгий путь обратно в центр города, где покупали два комплекта рубашек и две плиссированные юбки. Больше всего в магазине мне нравились цветные шерстяные колготки. Я каждый год просила красные колготки, и каждый год мама отказывалась, утверждая, что они стоят намного дороже носков, и что будет, если я упаду и порву их на коленках? Все складывалось в большой пакет, и мы возвращались на вокзал, где мама стояла, вцепившись в сумку и пакет, а баба Мари говорила: «Смотри, это твой автобус. Тебе нужно всего лишь нажать кнопочку на нужной остановке, и водитель откроет дверь. Ты справишься». Я понимала, что баба Мари сопровождала нас, потому что мама боялась ездить на автобусе, тратить деньги и находиться в городе.

По дороге домой мама крепко сжимала пакет с одеждой и сумочку на коленях, периодически раскрывала пакет и пересчитывала вещи, словно что-то могло волшебным образом исчезнуть оттуда, пересчитывала, потом перебирала сдачу в конверте и укладывала обратно, снова и снова. На обратную дорогу мятных конфет уже не оставалось, и я была голодная и злая из-за долгого хождения пешком, чтобы сэкономить на проезде по городу. Я сердилась на нее за то, что она так боится. Я злилась, потому что мне никогда нельзя было купить колготки, и потому что мы съели все конфеты.

Один раз по пути домой я села на тротуар и отказалась сделать еще хоть шаг. Каролин шла впереди нас. Мама сказала: «Давай, Стефи. Мы почти дома. Если пойдем прямо сейчас, сможем догнать твою сестру. Она только на углу». Но я не разжимала сложенных рук и не смотрела, куда ушла Каролин. К моменту, когда я согласилась пройти последний отрезок пути, она полностью исчезла из виду.

Когда мать умерла, соседи впервые вошли в наш дом. Они открыли переднюю и заднюю двери, а также дверь между двумя комнатами, и открыли все окна наверху, размахивая кухонными полотенцами, прежде чем зажгли свечи и остались сидеть рядом с телом. Это традиция: позволить духу уйти, покинуть тело. Они собрали всю ее одежду, выцветшие фартуки и халаты, унылые тонкие кардиганы с залатанными подмышками, широкие белые трусы и длинные майки с пожелтевшими ленточками, и сожгли их во дворе, чтобы помочь душе улететь. Все равно эти вещи никому не понадобились бы. Я подняла пуговицу, упавшую на лестничной площадке, и сохранила ее. Сделала это просто из вредности. Я же не хотела, чтобы ее призрак оказался в заточении в нашем доме. Я хотела, чтобы она ушла.

Как ни стыдно признавать, но прошло много лет, прежде чем я все поняла. Именно она оплачивала бытовые расходы все это время. Именно она значилась ответственным арендатором, и именно она платила за все, ежедневно топчась по двенадцать часов у гладильной доски. Она никогда не выглядела как человек, который хоть чем-нибудь управляет. Но она управляла. И потребовалось совсем немного времени, чтобы все рухнуло без нее, стоящей за этой гладильной доской на кухне, чтобы оплатить электричество, аренду, продукты и прочее. Все зависело от нее. Это был ее дом. Почему же она не выгнала отца? Я не знаю. Возможно, она сама не осознавала, что реальная власть принадлежит именно ей. Ее система жестяных банок и тайников была источником власти, невидимой, скрытой в стенах, вне поля зрения мужа, но распространявшейся по всему дому, сохраняя его живым. Вероятно, он обманул ее так же, как обманывал меня.

Примерно спустя год после ее смерти, по пятницам начал приходить мужик из управляющей компании за арендной платой. К тому времени я уже окончила школу и работала на фабрике нижнего белья. Я считала себя богачкой. Могла сама себе купить перекусить. Могла накопить и приобрести джинсы, причем не на рынке. Могла пить газировку, когда заблагорассудится, а если беспокоилась о содержащемся в ней сахаре, могла просто купить зубную пасту лично для себя.

Я начала проводить время после работы с группой отбитых любителей прибухнуть, которые дожидались совершеннолетия, чтобы со спокойной совестью ходить по пабам, а пока коротали вечера, угоняя мотороллеры с парковок и ломая оборудование на детских площадках. Нашим величайшим достижением стало разрушение гигантской семиместной качалки-лошадки с разноцветной железной головой с широкими ноздрями. Мы сняли голову, залив болты растворителем краски и выкрутив их, когда краска слезла, а затем, когда лошадь была обезглавлена, сняли ее длинное металлическое тело с реек и зашвырнули в кусты. Голову лошади мы увезли с собой на мотоцикле и сбросили в канал, несмотря на то что некоторые хотели сохранить ее в качестве сувенира. Иногда я вспоминаю о ней даже сейчас, проезжая по мосту, и представляю, как однажды вода опустится достаточно низко, и эта жуткая металлическая голова поднимется, выставив ноздри над слоем грязи, как мифический дракон, с которого слоями слезает краска.

Когда я поздно вечером входила в дом, отец поворачивал мое лицо к свету, придерживая за подбородок, чтобы увидеть, целовалась ли я, есть ли следы вокруг рта.

– Ты встречаешься с кем-нибудь? – спрашивал он.

– Иди в жопу!

– Ты симпатичная девушка. Эти мелкие козлы будут вокруг тебя штабелями валяться.

Я лопалась от гордости, зная, что он считает меня привлекательной, что он старается быть бдительным в моем отношении, хотя я никого к себе не подпускала настолько близко, чтобы поцеловать. Я прекрасно проводила время после работы, дожидаясь восемнадцати лет, по очереди со своими спутниками пытаясь купить алкоголь в магазинах в разных частях города, катаясь на задних сидениях мопедов и не замечая, что у отца были свои планы.

А по пятницам после работы приходил мужик из управляющей компании. Я входила в дом и едва успевала закрыть за собой дверь, как снаружи раздавался осторожный стук. Не представляю, где он скрывался, пока ждал моего возвращения. Иногда я игнорировала его, пока он не уйдет. Или открывала дверь, но не впускала его в дом – при любой погоде он так и стоял во дворе, в наглухо застегнутом светло-коричневом плаще и с пластиковым кейсом в руках. Он носил кепочку, и когда я открывала дверь, он всегда вежливо снимал ее, даже если шел дождь. Я наблюдала, как капли дождя стекают с его лысины по остаткам черных волос на висках, и говорила, что отца нет дома. Сообщала, что не знаю, когда он вернется. Утверждала, что понятия не имею, работает ли отец. Говорила, что нет, мама умерла, и я не знаю, значится ли она до сих пор ответственным арендатором, и нет, я не знаю, сходил ли он в муниципалитет, чтобы перерегистрировать дом на себя, и нет, у меня нет шести месяцев задолженности по арендной плате, вы чего? Мне только семнадцать лет.

Через несколько месяцев он попросил разрешения зайти, и я отступила, пропуская его в кухню. Он остановился прямо у дверей кухни, на коврике. Снял очки и протер их платком, затем надел обратно. Посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

– У вас есть какое-нибудь другое место для проживания?

И я почувствовала, как меня сперва пронзил холод, затем окатил жар, а потом посмотрела прямо ему в глаза, слегка увеличенные линзами очков, а он в ответ уставился в мои. Я подумала: вот оно, приехали. То самое, что занимало все мои мысли и время: рабочий график, ругань с начальником и небольшой коричневый конверт с деньгами, трата всех этих денег в конце недели на дешевую водку, китайскую еду на вынос, чипсы и сигареты Benson & Hedges, – все это было иллюзией, а вот еженедельный визит этого невысокого плешивого мужчины в светло-коричневом плаще был все это время моей реальностью.

Я знала, что он задает мне критически важный вопрос. Один из тех вопросов, который определяет многие другие вещи. Я знала, что если скажу нет, мне больше негде жить, у меня нет родственников, я полностью зависима от отца, и, возможно, даже если бы я сказала, что все еще учусь, – а я учусь, – кто-то поставит в бланке нужную отметку, и папе позволят здесь еще пожить, даже если он откажется идти в муниципалитет и переписывать аренду на себя, и даже если он откажется оплачивать задолженность.

Но я чувствовала себя уверенной. Богатой. Я слишком часто посылала людей в жопу. Я стояла перед этим мужиком в новой куртке-бомбере, купленной на свои честно заработанные. У меня в заднем кармане лежал коричневый конверт с суммой, которая казалась мне внушительной. У меня была банда. Так что я сказала: да, я могу позаботиться о себе. И искренне верила в это. Он посмотрел на меня долгим взглядом, вложил свою анкету и регистрационный журнал в светло-коричневую картонную папку с нашим адресом и убрал ее в свой пластиковый кейс.

Тогда я осмотрелась в задней кухне, взглянула на сушилку с одеждой, ссохшейся до состояния картона от долгого висения у огня, на занавеску под кухонной раковиной, которую никто не стирал после смерти мамы, на кучу барахла, лежащего на газете на желтой ламинированной столешнице. Два маленьких стула с сидениями, покрытыми красно-белой клетчатой тканью школьных платьев. На кухонную стойку, куда отец сажал меня среди ночи, чтобы накормить тостом со смальцем и согреть мои ноги в своих огромных красных ручищах. Я вдохнула воздух этого места и подумала: конечно, да, я могу переехать куда-нибудь. Почему нет?

Я поговорила с отцом. Спросила, собирается ли он обратиться в муниципалитет, чтобы переписать аренду на свое имя. Он ненавидел посещать места, где надо было что-то писать, и при этом еще кто-то стоял над душой. Ненавидел, когда его напрягали просьбой что-то сделать. Он потер нос и сказал: «Не парься, я тут кое-что устроил». И да, он действительно устроил. Просто меня это никак не касалось.

Пока я раскурочивала детские площадки, побухивая и приобретая дурную репутацию на работе из-за сквернословия и появления настолько пьяной, что от меня не было никакой пользы, он обхаживал новую женщину. В низкой продуктивности его точно нельзя было обвинить. Он не собирался переписывать аренду дома на себя или унижаться попытками заполнить нужные бланки. Он не собирался появляться дома в пятницу в шесть часов вечера, чтобы поговорить с мужиком из управляющей. Но он знал кое-кого, у которого был какой-то знакомый, который знал одну женщину старше его, вдову, которая умела готовить и вести хозяйство, у которой была приятная пенсия и нормально оформленная аренда, и она неплохо управлялась, хотя человеку с участком и несколькими курами было бы полезно иметь помощника, который мог бы заниматься мелким ремонтом. Ей, конечно, хотелось бы мужчину с машиной или хотя бы водительскими правами, но она уже была в возрасте, сын уехал в Новую Зеландию, и мужская рука в доме была бы весьма кстати. Я думаю, все обстояло примерно так. О какой-то внятной романтической истории речь здесь не идет. К тому же, ее сынуля, храни его Господь, находился на другой стороне земного шара и понятия не имел, в какую задницу она влезает.

Меня не пригласили на свадьбу. Я вообще узнала о ней в последний момент, когда утром собиралась на работу, и тут внезапно вышел он в костюме для похорон, и я сообразила, что кто-то умер, но я не знаю, кто. Что я пропустила?

Я спросила:

– Кого хоронят?

Он засмеялся и сказал: «Меня!», и я посмеялась вместе с ним, а потом переспросила:

– Нет, серьезно, кто умер?

– Твоя мать, Царствие ей небесное, – ответил он.

Я подумала: может, есть еще какой-то погребальный обряд, который проводят через год, какой-то дополнительный ритуал, о котором я не знала, и нужно ли мне теперь идти звонить на работу и брать выходной, но я слишком поздно опомнилась, сменщика бы мне попросту не нашли, и я потеряла бы всю дневную зарплату.

Я спросила:

– А мне обязательно идти? Мне переодеваться и собираться?

И он сказал:

– Нет, мы идем только в загс, будет подруга невесты как свидетельница. И Роб из клуба.

Но я все еще не понимала. Тогда он добавил:

– Ты, когда в следующий раз встретишь своего дружка из управляющей, можешь передать ему, что я съехал.

Мой дружок из управляющей. То есть я ему просто сообщила, что тот мужик приходил по поводу аренды, и теперь внезапно оказалась в лагере арендодателя, а папенька нас обоих перехитрил.

Он надел поверх костюма рабочую куртку, подхватил спортивную сумку и вышел. Его ключи остались на кухонной стойке рядом с задней дверью. Затем он вернулся и добавил: «Не трогай ничего в сарае. Я попрошу Роба подъехать за барахлом в выходные». Можно подумать, мне были нужны его голубиные клетки, инструменты, петушиные приблуды и все остальное говно, которое он там хранил. А затем он ушел.

Он даже не вымыл чашку и тарелку. До меня как-то не вполне дошло, что он свалил. У меня тряслись руки. Я думала, открою дверь – а он стоит там, с той стороны, скрестив руки, и выжидает, что же я буду делать. Но никакого следа его не было видно. В это время подъезжал только один автобус, и я должна была сесть на него, чтобы попасть на работу, но теперь поняла, что отец наверняка тоже на нем поедет, так что мне придется ждать следующего автобуса и опаздывать.

Я не хотела возвращаться домой после работы. Долго слонялась в парке, бухала, курила, в шутку задирала остальных таких же неудачников, с которыми мы пытались разобрать карусельку или цепи на детских качелях. Часов в одиннадцать я тихонько прокралась в дом. Но беспокоиться не стоило. Все было там, где он и оставил. Я вынесла мусор, подмела пол, протерла стол и сняла всю его одежду с сушилки, свернув ее и уложив в мусорный пакет, чтобы он мог забрать позже. Я вытащилась во двор к мусорным бакам около полуночи, и тут показалась Кэтлин в халате.

– Сматываешься? – спросила она.

– Что? Нет. Просто расхламляюсь. Прибраться немного решила.

– Значит, он ушел?

– Да. Свалил к какой-то женщине.

– Что ж, удачи ей. Просто… шторы были закрыты целый день, и никто не выходил во двор, а сборщик арендной платы приходит только когда появляется задолженность минимум за полгода. Тебе предлагать пожить у нас?

– Нет, спасибо, Кэтлин. У меня все в порядке.

Вот ей-богу. Нельзя ничего сделать в этом районе так, чтобы никто не узнал. Можно только жениться на вдове из другого района и свалить, не сказав никому ни слова. Я поняла тогда, что имел в виду отец, когда спрашивал, достаточно ли хорошо платят на фабрике и есть ли у меня парень. Он хотел знать, готова ли я действовать самостоятельно. Если у меня есть работа с зарплатой и мужчина, он больше не обязан заботиться обо мне. Он сможет уехать и обустроиться с новой женщиной.

Когда сборщик арендной платы пришел снова на той неделе, я не стала с ним общаться, и он оставил письмо. Через неделю я столкнулась с ним у задней двери.

– О, так вы все еще здесь? – сказал он.

– Да, а что?

– Похоже, у вас генеральная уборка, – сказал он, показывая на пакеты с мусором во дворе.

– Ага. Я же, видимо, не могу вписаться как ответственный арендатор, да?

– Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Определенно нет. На эти дома есть очередь ожидания. Семьи. Вам могут предоставить комнату в общежитии, если вы зарегистрируетесь как бездомная. Но вы вроде бы говорили, что вам есть куда пойти. Родственники?

– Точно. Родня моей матери. Я могу поехать к ним. Если захочу.

– Тогда я советую вам так и поступить. Вы готовы сдать ключи?

Я пожала плечами. Хотелось бы забрать мамин стол и стулья. Но мне некуда было их унести.

– Можно мне еще неделю?

– Хорошо. Я вернусь в следующую пятницу с документами. По поводу уборки не беспокойтесь. Мы заказываем контейнер для вывоза вещей. Стандартная процедура.

Отец отсутствовал уже две недели, и я все еще не знала, где он живет. Я отправилась в клуб и спросила у Роба, сказав, что отец просит меня привезти ему кое-какие вещи, а я потеряла адрес. Он мне не поверил. Он был свидетелем на свадьбе и знал, что меня не пригласили. Но он разорвал пополам бумажную подставку из-под пивной кружки, одолжил ручку у бармена и написал номер дома и улицу на мягком белом бумажном слое.

– Это в Типтоне. Но ты же и так знаешь, да?

– Да, они пригласили меня на барбекю в воскресенье.

– Ну да. – Он не понял, я всерьез говорю или иронизирую, да я и сама не была уверена.

Я поменялась сменами с коллегой и отправилась туда утром в среду. Отца не было дома. Я поняла, что попала по нужному адресу, как только та женщина чуть-чуть приоткрыла дверь, чтобы взглянуть, кто пришел, словно боясь незваных визитеров. И из двери потянуло. Завоняло. Волна запаха прошла прямо через нее. Руки, стиснутые крест-накрест на груди, сжатые пальцы, затхлый дух наглухо закрытых окон и готовящейся еды. Ее волосы были собраны на затылке так туго, что кожа на лбу натянулась. У нее были белые брови и бледная-бледная кожа с мелкими темными веснушками. Я предположила, что когда-то она была красавицей. Сейчас она выглядела истощенной, выгоревшей и испуганной.

Я вошла в ее гостиную и увидела на стене большую картинку, изображающую Иисуса с просвечивающим сквозь одежды сердцем, испускающим ярко-розовые и золотые лучи, как обычно дети рисуют солнце. Между рамками картины были вставлены небольшие бумажные иконки, а рядом висела фотография сына в выпускном костюме и стояла свеча в красном подсвечнике. К рамке фотографии сына было прислонено свежее фото с их свадьбы: отец, гордо выпятивший грудь и живот из костюма, запрокинув голову, и она в синем костюмчике и розовой кружевной блузке, накрашенная, оба слегка напряженно стоят на ступенях ЗАГСа под моросящим дождем. У него продуктовый талон в кармане, у нее живот, который нужно чем-то наполнять, и ни намека на ту святую жертвенность сияющего сердца, вот вообще ни намека. По идее, раз у нее везде висят такие картинки, то она должна была научиться находить, видеть того, у кого большое розово-золотое сердце, настолько яркое, что просвечивает сквозь одежду.

– Стефани, – сказала она, – твой отец рассказывал о тебе.

Однако она не смотрела мне в лицо, так что кто знает, что именно он ей сказал. К тому же никто не называл меня полным именем уже много лет. Я не могла ответить ей тем же, так что промолчала. Я даже не знала, как ее зовут.

– Как устроилась на новом месте? – спросила она.

– Великолепно, – сказала я. – Передайте ему, что все великолепно, но если он хочет что-то забрать из старого дома, у него есть время до следующей пятницы. Потом приедет контейнер от муниципалитета.

– Ох, вряд ли нам что-либо понадобится оттуда, – сказала она, словно речь шла о заразных вещах. – У меня есть все необходимое.

– Ладно, – сказала я. – Пойду.

И эта корова даже не предложила мне чаю или кофе. Открыла переднюю дверь и выглянула, беспокоясь, не увидит ли кто, как я вхожу и выхожу – вероятно, из страха, что какой-нибудь сосед спросит, кто я такая, или из опасения, что отец прознает, что она сделала или сказала в течение дня. О чем угодно. Я знала это чувство. Когда кажется, что все небезопасно. Что это касается любых действий или людей, с которыми ты встречаешься. Например, меня и моего дружка из управляющей компании. Ну, вы понимаете. Я гадала, рискнет ли она вообще рассказать ему, что я приходила. Он же обязательно найдет, к чему прицепиться. Например, предлагала ли она мне поесть? Чем она меня угостила? Или: ты, значит, раздаешь еду по своему усмотрению? А что осталось мне на ужин? Ты что, отрезала ей кусок торта? И хоть она это сделала, хоть нет – проблемы будут в любом случае.

Если бы у нее хватило ума, она бы не стала ему докладывать, но тогда, узнай он, что я заглядывала, он бы сказал: «Ты препятствуешь общению дочери со мной? Ты бы сама стала доверять женщине, которая всего лишь месяц как законная супруга, но уже становится между мужчиной и его собственной дочерью? Что, если бедной девушке нужна помощь? Ты пригласила ее на выходные? Ты даже не пригласила ее на выходные?» Или: «Ты влезла куда не звали и пригласила моего члена семьи, хотя это только мое личное дело – приглашать или не приглашать, и почему вообще ты себе это позволяешь, предварительно не посоветовавшись, как все нормальные люди, а? Нормальные люди!»

Я не знаю, зачем я вообще решила туда тащиться, если честно. Может, чтобы показать, что нашла его и могу, если пожелаю, заявиться в любое время и сказать его новой жене, что мне негде жить. Или чтобы увидеть выражение ее лица, когда она столкнется с фактом, что только что вышла замуж за человека, который бросил свою несовершеннолетнюю дочь, выставил ее на улицу и даже не пригласил на свадьбу. Я не знаю, была ли она такой испуганной и нервной до замужества, выбрал ли он ее за это качество, или сам довел женщину до такого состояния за считанные недели. В любом случае, она ничем не могла мне сейчас помочь.

Так закончился мой короткий период свободы. Я нашла съемную квартиру с общей душевой, к стенкам которой было страшно прикасаться и где приходилось ходить в туалет со своим рулоном туалетной бумаги, потому что если оставить его там – обязательно украдут. Стоила квартира двадцать семь с половиной фунтов в неделю. Там имелась кровать и старая плита, из которой подтекал газ, так что во время готовки приходилось открывать окно. Холодильник под окном ночами безбожно тарахтел. Ковер был красно-коричневым, совершенно протертым перед камином, и один бог знает, сколько людей спали на матрасе до меня – настолько он вдавился посредине. На плиту и обогреватель был установлен газовый счетчик, и отдельный – на электричество. Полтинник за раз. Душ работал от двадцатипенсовой монеты, счетчик стоял на лестничной площадке, но принимал он не более трех монет одномоментно, что обеспечивало три минуты душа. Я перевезла старую мамину кухонную мебель на автобусе, сняв и примотав ножки к столешнице, и втиснула стол под складную этажерку. На следующий день я притащила два ее стула с красным клетчатым покрытием, по одному в каждой руке.

Внезапно моей почасовой оплаты стало не хватать для богатой жизни, особенно с учетом того, что до восемнадцати лет мне разрешалось работать не более тридцати часов в неделю. Недельный проездной на утренние маршруты стоил двадцать пять фунтов, и я не могла позволить себе опоздать. Я не могла позволить себе гулять допоздна, покупать чипсы, водку или рисковать пропустить рабочую смену на следующий день. Приходилось класть наличные деньги за аренду в платежную книжку и оставлять ее на холодильнике каждое субботнее утро, чтобы собственник мог прийти и забрать их, заодно опустошив счетчики. К среде деньги неизменно заканчивались. Я выяснила, в каких магазинах продают просроченный белый нарезанный хлеб по двадцать пять пенсов, и питалась одними тостами до пятничной зарплаты. Чтобы экономить на столовой, я носила с собой на работу бутерброды, но иногда покупала там самую дешевую еду: тарелку жареной картошки с фасолью и кружку сладкого чая.

Вскоре мои новые друзья поняли, что со мной больше не прикольно. Я даже перестала зарываться и ругаться с начальством, потому что не могла позволить себе штраф. Осознала, что если хочу полноценно питаться всю неделю, то, как только мне исполнится восемнадцать, придется перейти на должность линейного супервайзера с оплатой четыре двадцать в час. Мне пришлось изучить все машины, зарегистрироваться на все тесты и учиться допоздна у окна при свете уличного фонаря, когда кончалось оплаченное электричество.

Я все просчитала, как только заселилась, и думала, что на еду мне будет хватать с головой. Тридцать с мелочью фунтов в неделю. Казалось, что это много. Но я забыла учесть, что теперь мне придется покупать и другие вещи: туалетную бумагу, отбеливатель, средство для мытья посуды, гигиенические прокладки и тампоны, шампунь, мыло и свечи на случай отключения электричества, а если вдруг кроссовки порвутся – все, кризис. Прачечная, опять же. Мне приходилось пользоваться сушильной машиной, иначе нужно было доплачивать за газ, чтобы высушить одежду на старых стульях.

Я быстро пожалела, что не захватила больше вещей из дома. Кастрюль, тарелок и тому подобного. Покрывала. Простыни. Я привезла несколько пакетов, но мне не хватило времени все разобрать, так что пришлось много чего оставить, а позже искать в благотворительных магазинах или экономить и покупать заново. Я забыла чайник. Первой вещью, на которую я скопила и купила, было зимнее одеяло. Дома у нас никогда не было теплых одеял. Мне это казалось вершиной роскоши и взрослого успеха. Но вскоре стало ясно, что помимо простыней нужен еще и пододеяльник, и пришлось заново начинать копить. А подушки у меня целых полгода вообще не было.

Когда я въехала, в комнате довольно противно пахло. Сначала я думала, что принесла этот запах с собой в пакетах с вещами из старого дома, но когда я оттерла шкафы отбеливателем, отчистила ковер средством для мытья посуды, сняла замызганные шторы и постирала их в раковине, после чего они сели и перестали доставать до подоконника, вонь исчезла. Я еще никогда не чувствовала себя такой чистой.

Он сам меня нашел, когда ему приспичило. Позвонил на фабрику, и ему сообщили, где я живу. Однажды ночью я вернулась домой, а он стоял на лестничной площадке. Кто-то впустил его в подъезд. Свет в коридоре работал по таймеру. Лампа горела ровно столько, чтобы успеть подняться наверх и вставить ключ, потом гасла, а единственный выключатель располагался внизу. Я увидела лишь очертания его фигуры в черном пальто, поворот плеч, и тут свет выключился. Все случилось очень быстро, я даже решила, что мне почудилось. Затем я вдохнула запах его табака, тяжелый аромат шерсти и обуви. Я даже была готова развернуться и спуститься по лестнице, пока его глаза не привыкли к темноте, но слишком замешкалась.

Это был вечер пятницы. День зарплаты. Он прекрасно знал, что лежит у меня в кармане. Моя рука рефлекторно дернулась к деньгам, и он уловил этот мимолетный жест. Он знал, куда смотреть. Я открыла дверь, и он вошел, окидывая взглядом стол и стулья, аккуратно заправленную кровать, две чистые тарелки на раковине.

– Ты неплохо устроилась, – сказал он.

– А у меня был выбор? – ответила я.

– Всегда знал, что ты смышленая девочка. Встречаешься с кем-нибудь?

Его взгляд упал на двуспальную кровать, новое одеяло, идеально расправленную наволочку, ожидающую покупки подушки.

– Нет. А ты?

– Ха. Очень смешно.

Но отец явно пришел не ссориться. Ему дали надежную подсказку относительно ставки на два часа дня в субботу, и он обещал все вернуть с выигрыша. Ему только нужна была десятка. Или двадцатка.

Я отвернулась заварить ему чаю. Налила кастрюлю воды из крана, затем наклонилась, чтобы загрузить 50 пенсов в газовый счетчик. Почувствовала, как он смотрит на мой правый задний карман, уже оттопыренный мелочью – я разменяла деньги, купив хлеба, бобов и молока по дороге домой. Он сел на кровать и развязал шнурки ботинок.

– Неплохое местечко, – сказал он. – Приятная обстановка для тебя и твоего парня. Кто бы он ни был. Зуб даю, ты считаешь, что замечательно устроилась. Никто не указывает тебе, что делать. Ты только следи и не ввязывайся в неприятности. Я вас, молодежь, хорошо знаю.

Он растянулся на кровати, сняв ботинки.

– Ты бы, может, сгоняла в магазин, принесла нам что-нибудь вкусненькое?

Заманчиво. Можно было бы просто свалить от него и все, но что потом? Он останется валяться на моей кровати. И что насчет следующей недели и следующей? Я не могла переехать в другую съемную квартиру без залога за месяц, а отложить нужную сумму мне пока не удавалось.

Он оперся спиной о стену, ища подушку, затем скатал пальто и сунул его под голову.

– Неплохое местечко, – повторил он. – Надо включить огонь, прогреть комнату.

Я заметила, что на нем новая рубашка и вязаный свитер ручной работы, типа рыбацкого, с замысловатыми косами, которые вязать – не две секунды. Я подумала, что он наверняка поссорился со своей новой женой, раз оказался здесь в пятницу вечером, пока она ждет его дома с горячим ужином, накрытым фольгой. Он будет торчать здесь как можно дольше, чтобы заставить ее нервничать. Он отправился бы в клуб, но для этого ему нужны были деньги.

Я проигнорировала его просьбу о магазине. Я бы не осмелилась оставить его одного в комнате. Я не знала, что он мог бы взять, но тем не менее. Я заварила ему чай и осталась стоять у плиты, пристально наблюдая за ним и прихлебывая из своей чашки.

– Я как раз собиралась в кино, – сказала я. – С друзьями. А сейчас хотела сделать тосты с фасолью. Будешь?

– Давай. Раз у тебя больше ничего нет. Я-то думал, что женщина вроде тебя, современная женщина с работой и прекрасным жильем могла бы угостить своего старика пирогом и картошкой.

– У тебя прекрасный свитер. Новая жена умеет вязать?

– Тереза, – произнес он ее имя так, будто плюнул ядом. – Ужас. Шерсть эта колючая… Сводит меня с ума. Сидит весь вечер, клацает этими долбаными спицами – мужику спокойно подумать не дает своим клацаньем. – Затем он снял свитер и швырнул его на кровать. – Забирай. Наряжает меня, как какую-то куклу. Железные нервы у бабы. Представляешь, она даже носки вяжет. Носки! Как в Средневековье. Продает их в больничной лавке для какого-то фонда или церкви. Люди реально их покупают. С ума сойти.

Я понимала, что он его возненавидел, это ее занятие вязанием. И дело было вовсе не в клацанье спиц. Скорее в том, что у нее было увлечение, причем ее собственное. Подобные штуки выводили его из себя. Особенно если они вызывали радость и могли считаться добродетельными. Раньше я думала, что его раздражает только чтение, но оказалось, что это могло быть практически что угодно.

– Хобби – это хорошо.

– Женщине не нужно хобби, если у нее есть мужчина. Им и надо заниматься.

– У тебя есть куры. И участок. И собаки. И клуб. – Я решила на него наехать.

– Поставить еду на стол – это не хобби. Мужчине необходимо жить.

– В следующий раз, когда будешь на участке, ты мог бы прихватить для меня яиц, овощей, что там у тебя выросло. Если у тебя лишние.

Я говорила, стоя к нему спиной. Это был железный способ его выбесить. Я неторопливо открывала банку фасоли, жарила хлеб и открывала окно, потому что гриль нещадно дымил. И продолжала:

– Я думала о памятнике маме. Как думаешь, мы можем позволить себе поставить памятник? Вскладчину?

Я убавила огонь под фасолью и обернулась, чтобы достать ложку из обувной коробки, которую я держала на столе, потому что ящиков для приборов у меня не было. Он смотрел на меня, полуприкрыв глаза, пытаясь понять, что я замышляю.

– У меня только маргарин, – сказала я, отчаянно продолжая возиться с плитой. – Но могу немного посыпать сыром. Будет вкуснее. – Я достала единственную тарелку и миску для каши с полки. – Все в порядке, я возьму миску, – сказала я. – Тарелка у меня только одна.

– Куда ты дела хорошую посуду твоей матери? – спросил он. – Это, знаешь ли, проявление неуважения, насколько я могу судить. Это был свадебный подарок. Я думал, что внимательная девушка вроде тебя знает, как сберечь вещи матери. Если только ты не отнесла их в ломбард. Вместе с украшениями. Где, кстати, ее драгоценности? Ты же в курсе, что некоторые достались ей еще от бабушки?

Я начала намазывать его тост маргарином. Я знала, что отец ненавидит его. Дома у нас всегда было настоящее масло, причем только для него. Оно хранилось на блюдечке на столе, чтобы оставаться мягким. Его ел только отец. Он встал, вынул из-под головы пальто.

– Ты не останешься? – спросила я. – Разве тебе не нужна десятка на завтрашнюю ставку? – Я залезла в задний карман и вытащила десять фунтов. – Или тебе дать двадцать?

Я положила десятку на холодильник. Я платила ему за уход, и он это знал. Я слышала, как у меня за спиной пригорает фасоль на сковороде. Отец неспешно застегивал свою куртку. Я не осмеливалась отвернуться от него к плите, пока не удостоверюсь, что он действительно уходит. Положила еще одну десятку поверх первой. Он взял обе и сказал:

– Сам выйду. Спасибо за чай. Не надо.

Я задержала дыхание, пока не услышала громкий хлопок передней двери. Выключила фасоль, аккуратно переложила половину содержимого банки в чашку, накрыла блюдцем и убрала в холодильник на потом, и съела свой ужин, сидя за столом матери. Ела медленно, чтобы создать ощущение сытости. Потом взяла еще два тоста.

Несколько дней я смотрела на этот свитер, пока не кончился газ. Затем надела его. Он доходил мне до бедер. Пришлось закатать рукава. Свитер оказался теплым, плотным и мягким. И почти белоснежным. Пряжа на ощупь была качественной, натуральной и совершенно не раздражала кожу. Вязаный вручную свитер из чистой овечьей шерсти. Именно такой предмет он непременно возненавидел бы, поскольку не мог публично демонстрировать любовь своей женщины. Не мог выглядеть чьим-то мужчиной. Свитер пах кондиционером. Я не много знаю о Терезе, но могу сказать, что ее свитер согревал меня каждый раз, когда кончался газ. А это случалось довольно часто – потому что, хотя я и старалась по пятницам возвращаться домой как можно позднее, отец все равно периодически заглядывал и каждый раз брал у меня двадцать фунтов. Я назначила цену за его отсутствие, и она никогда не менялась.

Я не уверена, что случилось с Терезой. Предполагаю, сын приехал и забрал ее, когда понял, что происходит. Я поняла, что ее больше нет, по состоянию его одежды, по частоте его визитов. Я не задавала вопросов. К тому времени мне исполнилось восемнадцать, я перешла на должность линейного супервайзера, работая по сорок часов в неделю, и могла спокойно отдавать по двадцатке, не обделяя себя отоплением и нормальной пищей. Я считала, что еще дешево отделалась.

Время от времени он спрашивал, куда я дела украшения матери или ее посуду. Я этих украшений в глаза не видела. Думаю, она продала их много лет назад. Или спрятала у бабушки. Если они вообще когда-либо существовали. Он был убежден, что я похитила их и заложила или наварилась на них еще каким-то способом. Говорил, что они принадлежат ему. Что все имущество жены переходит мужу. Это закон. Он годами убеждал себя, что я должна ему. Думаю, он таким образом чувствовал себя лучше, подрезая у меня двадцатку каждый раз, когда ему были нужны деньги на ставки или клуб.

А вот что я едва могла тянуть, так это расходы на автобус. Мне нельзя было опаздывать на работу, и поэтому приходилось покупать дорогущий проездной. Примерно в то время началась масштабная реконструкция каналов и пешеходных дорожек по всему Уэст-Мидлендсу. Долгие годы это были места, в которое по возможности лучше было не ходить: вода кишела крысами и мусором, дорожки осыпались в воду, шлюзы были сломаны и заблокированы.

Кто-то решил привести развалины в приличный вид и заодно украсить территорию массивными металлическими лошадьми. Я со второго этажа автобуса могла наблюдать, как движется этот проект по благоустройству. А еще выяснилось, что самый быстрый путь на работу пролегает вдоль новых тропинок. Все, что мне было нужно, – это велосипед. Даже если бы я не переросла свой старый велик, пользоваться им все равно не вышло бы – он давным-давно исчез, но я узнала, что на свалке чуть ли не даром отдают бесплатные велосипеды, если вежливо попросить. А хорошие модели стоили пять фунтов.

Однажды в субботу я отправилась на свалку, свернула на промышленную зону и пошла на запах. Купила отличный мужской гоночный велосипед за пять фунтов. Все, что было нужно сделать – это поменять шины. Они обошлись мне в стоимость недельного проездного, и я была готова. Конечно, в промежуточный период у меня не было денег вообще. Проблема с такими хитрыми экономическими решениями заключается в том, что обычно требуется хоть какой-то стартовый капитал.

Затем я постоянно боялась, что кто-то украдет этот велосипед. Мне приходилось поднимать его по лестнице и втаскивать в квартиру. Я не могла оставить его снаружи, где жила. Все спортсмены и наркоманы на этой улице постоянно торговали велосипедами, и когда они оказывались поблизости, о безопасности вещей даже речь не шла. Даже если я ненадолго забегала в магазин на углу, мне приходилось везти велосипед с собой, постоянно придерживая за седло.

Перед этим магазином всегда собирались группы людей, продававших травку по пять фунтов за пакет, хотя по такой цене там вряд ли было так уж много собственно травы. Молоденькие девушки, моложе меня, в коротких юбках и с дорожками от инъекций на руках подходили к прохожим, спрашивая, не ищут ли те клиентов. Я привыкла к их вопросам: «Ты здесь по делу? Работаешь сама? Потому что если Толстый узнает, ты огребешь по полной. Это его территория». Я смотрела на их серую кожу и вперившиеся в меня огромные черные зрачки и говорила: «Я пришла купить буханку хлеба. Для этого и существуют магазины. Обсосы». Я думала, что стою значительно выше их.

Я не единственная, кто обнаружил, что путь вдоль каналов – самый быстрый. Велосипедов там хватало, и под мостами стали собираться небольшие группы, торгующие всяким дерьмом, в воздухе вечно висело марихуановое облако, и я успевала надышаться, просто пока ехала мимо. По дороге домой я регулярно проезжала мимо одной и той же компании, и они всегда спрашивали, на кого я работаю. Видя молодую девушку на хорошем велосипеде, они думали: «Она работает на кого-то. Или убегает от кого-то». Под этими небольшими мостами очень мало места, поэтому довольно сложно кого-то объехать и не упасть в грязную воду.

И однажды они преградили мне путь под мостом, целых три человека, так что у меня не бы-ло выбора, кроме как остановиться. Высокий парень с челкой на лице протянул руку и схватился за руль, повторяя привычный вопрос: «На кого работаешь?» Затем он посмотрел вниз на мои кроссовки, одна из которых была перемотана черной изолентой, которой мы в цеху подклеивали отходящие куски напольного покрытия возле машин. Я ждала до следующей зарплаты, чтобы купить новую обувь, но начались месячные и с кроссовками пришлось потерпеть еще неделю.

Он указал пальцем на кроссовку и добавил: «Потому что, кто бы это ни был, тебе явно ни хрена не платят, раз ты даже переобуться не можешь». Его спутники рассмеялись, и один из них предложил мне косячок. Я стояла под мостом, защищенная от дождя, и все равно уже надышалась густым дымом, так что подумала: почему бы и нет? В конце концов, я промокла до костей, у меня кроссы разваливаются, сегодня вечер четверга, и дома нечего есть. Может, стоит кайфануть. Это как минимум бесплатно. В кои-то веки мне не нужно за что-то платить, мать его.

Поэтому я прислонила велосипед к стене моста и стояла с ними, пока они сворачивали мне косяк. Плотная стена дыма упиралась в пелену дождя, словно край облака – одна сторона влажная, другая сухая. Наверное, все дело было в траве, но я стояла, по-идиотски улыбалась, наблюдала, как дым закручивается вокруг нас, и слушала стук дождя, капающего на кирпичную кладку над нами. Затем парень с челкой вновь спросил, на кого я работаю, и я опять сказала, что ни на кого. Просто еду домой с работы.

– Да хер там, – сказал он, а потом поднял мой велосипед и швырнул его в канал. У меня не было иного выхода, кроме как слезть с края канала и зайти прямо в воду, чтобы вытащить его. Вода доходила мне до талии, вонючая и черная. На дне валялись кучи всякого хлама. Другие велосипеды, колеса, тележка из супермаркета, а еще я распорола ногу, вылезая обратно. Они просто оборжались.

Парень с челкой сказал:

– Тот, на кого ты работаешь, видимо, готов тебя с говном сожрать, раз ты полезла в эту сранину за великом. Это не Толстый. Это и не Газ. Так кто же?

– Я же сказала, мне нужен велосипед, чтобы ездить на работу. Ну, знаете – работа? Такое место, куда ты приходишь, и тебе платят за выполнение всякой фигни.

– И как успехи? – спросил он, жадно затягиваясь косяком. Я не особо подходила для пропаганды ценностей нормальной жизни – вся в грязи из канала, велосипед покрыт черной слизью и водорослями, промокшие кроссовки расползаются в кашу, волосы под дождем прилипли к голове, штанина джинсов порвалась, и на колене зияет знатный порез.

– Охренительно, – сказала я. – Сам, что ли, не видишь?

– Я вижу, что нам стоит купить тебе пожрать в качестве извинения, – сказал он.

Итак, я, хромая, вернулась домой в сопровождении троих парней. Мелкий и рыжий толкал мой велосипед, я впустила их в мою съемную комнатку, они тут же выкрутили газовый обогреватель на полную мощность и развалились на моей кровати, сворачивая очередные косяки. Один из них снял с холодильника мою арендную книжку и оторвал уголок зеленой обложки для фильтра. Когда дождь утих, парень с челкой вынул из ботинка рулон десяток и отправил рыженького в ближайший киоск. Они купили мне рыбу с картошкой и пирог на случай, если рыба мне не понравится, и фасоль с подливкой, и соус карри, потому что не знали, какой я люблю больше. Еще принесли несколько банок светлого пива и большую бутылку дешевой вишневой колы.

Они были первыми моими гостями, кроме отца, и я гордилась своей квартирой, чистым клетчатым покрывалом, безупречной миниатюрной кухонькой, где все было аккуратно разложено в обувных коробках или на подставке у раковины, мамиными столом и стульями. Я сделала мобиль из птиц, вырезанных из детской книжки, которую купила в секонд-хенде, и подвесила его на окне, а еще завела две маленькие герани на подоконнике. У меня на каминной полке стояли три свечки на случай отключения электроэнергии, и каждая – в симпатичном полосатом блюдечке. Я заметила, как они удивленно огляделись, и подумала: хорошо иметь друзей, которые приходят в гости, приносят угощения, делятся всякой фигней. Сегодня отдохну от роли хорошей девочки.

Я приняла душ, смыв грязь, и попыталась заклеить кроссовки, но в рану на колене набился мусор и всякая дрянь, и мне понадобилось основательно курнуть, чтобы заглушить боль. Один из моих гостей сказал:

– Нужно показаться врачу. В этой воде столько говна плавает.

– Да нахрен кому сдалось ее долбаное колено, – сказал другой, и я присоединилась к общему веселью.

Ни один из них не смотрел на меня с каким-то особым интересом, так что обогреватель работал, счетчик забили остатками сдачи от еды, мне было тепло, уютно, а в желудке комфортно переваривался ужин. Никто не заикался о возвращении домой, и в итоге все трое улеглись на кровати, наполовину стащив покрывало, и заснули. Мне удалось прилечь с самого краю, вдоль стены, прикрывшись уголком одеяла, раненая нога пульсировала и горела, а голова кружилась от наркотиков.

Естественно, я проспала начало рабочей смены и даже не успела вовремя спуститься к телефонной будке, предупредить, что заболела. Нога опухла настолько, что я не смогла бы работать в любом случае. Но поскольку это была пятница, я не пришла за зарплатой. А в субботу утром осталась без денег и потому ничего не положила в арендную книжку.

Где-то ближе к вечеру они все ушли, и я постаралась очистить квартиру от запаха травки, мужицких тел и ног, оберток от еды, прихрамывая к мусорным бакам, открывая окна и отдраивая все подряд. На моем покрывале образовались две сигаретных подпалины, но у меня не было денег на прачечную, так что пришлось выстирать его вручную и повесить сушиться на дверь шкафа. Потом пришел хозяин, сказал, что я должна собрать нужную сумму до понедельника, и добавил, что другие жильцы доложили ему о вечеринке перед выходными, так что если подобное будет повторяться, он выпихнет мою костлявую жопу на улицу.

В понедельник я добиралась до работы на велосипеде целую вечность, нога болела адски, а помимо боли еще и температура поднялась. Однако менеджер, едва увидев меня, проявил сочувствие, а когда я рассказала, что упала с велосипеда и разбила колено, не стал подвергать мой рассказ сомнениям, так как я была бледной, потной и едва передвигалась. Он вручил мне зарплату за четыре дня и отправил домой, порекомендовав показать колено врачу. Зарплата за четыре дня меня никак не спасала, потому что из-за раненой ноги я не могла ездить на велосипеде, и следующая неделя выдалась немногим лучше, так как антибиотики помогли восстановиться только к среде.

Подходила пятница, и я снова оказалась в полной заднице, потому что мне едва хватило денег на аренду и ничего не осталось на электроэнергию или стирку, так что когда Лохматый, Баз и Рыжий появились у дверей с большими пакетами картошки фри, я была искренне рада их видеть. Я считала их своими друзьями. Я попросила Лохматого одолжить мне немного денег из того рулона, что он носил в носке, чтобы оплатить аренду, хотя сама арендная книжка уже выглядела так, будто ее объели крысы, потому что кое-кто изорвал на фильтры почти всю обложку. Я пообещала, что все верну, и он сказал, что умный человек на велосипеде может массой способов заработать эту сумму за ночь без особых усилий. Типа как сверхурочные. Переработки по двойной ставке. Возможно, даже тройной.

Есть такое понятие – «курьерская сеть». Возможно, вы его слышали. Это когда уязвимых молодых людей привлекают на роль курьеров. Оно было обо мне: уязвимый молодой человек. Хотя я не чувствовала себя уязвимой. Я чувствовала себя свободной. Я ездила на этом велосипеде с удобными десятью передачами вверх и вниз по каналу, через парк, включая велосипедную фару и буквально летая в темноте. Только скорость, луч света на земле и ничего вокруг. В моих новых кроссовках лежала пачка наличных, и все, что мне нужно было сделать, – это жать на педали и набирать скорость. Я чувствовала, что никому и ничему меня не остановить.

Лохматого звали Финн. Он был ближайшим звеном к тому, на кого я работала. Все инструкции поступали через него. Рыжий исчез. Я никогда не спрашивала, что с ним случилось. Остальные были Баз, Мик и Флай. Иногда народу приходило больше, все укладывались на моей кровати и на полу, но чаще всего являлся только Финн и эти трое. Все, что мне нужно было делать, – это поддерживать порядок в комнате и по утрам в субботу класть в арендную книжку деньги, и я думала, что теперь свободна от фабрики, автобусов и подсчета каждого фунта и пятерика в надежде, что мне хватит на стирку, прокладки и шампунь.

Возможно, все дело было в том, что я большей частью пребывала под воздействием веществ, но воспоминания о том периоде связаны с чувством свободы, постоянным светом, исходящим от фары на руле, прохладным ночным воздухом и давлением пачки денег в моем ботинке. Я чувствовала себя неприкосновенной. Легкой, как воздух. Что странно, потому что я была связана так же крепко, как животное в силках, к тому же беспорядочно занималась сексом с любым из них, но никогда не испытывая никаких чувств, как будто меня это вообще не касалось. Словно я отрастила дополнительный слой кожи, а сама спряталась в ней как можно глубже, где никто не мог меня найти.

Я всегда отличалась способностью обращать внимание на мельчайшие детали. Например, я замечала, если кто-то пришил пуговицу ниткой другого цвета, или если швы легли крест-накрест, в отличие от других пуговиц на рубашке, пришитых параллельными стежками. Это делало меня хорошим курьером. Я могла заметить неверные показания весов, фальшивую сдачу или даже самый быстрый обмен взглядами между людьми, свидетельствующий о том, что они знакомы или намерены предпринять что-то в следующую секунду. Я мгновенно определяла, кто где прячет свои запасы по направлению движения руки или по непроизвольному поглаживанию кармана.

Однако беда в том, что я, виртуозно подмечая мелочи, обычно пропускаю общую картину. Замечаю ловкость рук на весах, но не осознаю, что продаю товар полицейскому под прикрытием, или что меня изначально приняли за особо доверчивую дуру, а я и не подозреваю, во что влезла. Я даже не знала, на кого именно работала или на сколько именно просрочила аренду.

Очень скоро я перестала следить за днями и ночами и не замечала, как пролетала целая неделя. Все остальные обитатели дома перестали со мной разговаривать, хотя они и с самого начала не были особо дружелюбны, а теперь даже не могли сподобиться на вежливый кивок или короткое приветствие, если мы встречались в коридоре.

Другая причина, по которой я обожала колесить всю ночь на велосипеде от сделки к сделке, состояла в том, что мое жилье не было моей собственностью. Я устала пытаться привести эту комнату в человеческий вид. И хотя мы нашли способ многократно использовать одну и ту же монету в счетчике, чтобы отопление работало круглосуточно, а холодильники были забиты контейнерами с готовой едой, горами продуктов, которые никто не хотел есть, удовольствия эта квартирка не приносила никому. Все постоянно ныли.

Еда приехала поздно. Еда холодная. Недостаточно уксуса. Кола выдохлась. Обогреватель слишком сильно шпарит. Спина чешется. В чае слишком мало сахара. Слишком много сахара. Все постоянно раздражались, все считали виноватыми друг друга. Лохматый жаловался, что мой магнитофон никуда не годится. Тот, кому поручили заварить чай, ныл, что он делал это в прошлый раз. И хотя никто не радовался пребыванию там, никто при этом и не уходил домой. Только спустя какое-то время до меня дошло, что дома-то у них и нет. Они ночевали у старших сестер, или кузенов, или знакомых этих кузенов, постоянно вписываясь по очереди у одних и тех же людей, которых от них уже подташнивало. У них было много денег. Через эту комнату прошло гораздо больше денег, чем я могла мечтать. Но единственное, на что они могли их тратить, – это покупка очередной дозы чего-то, вводимого в организм. Весь их капитал был мобилен, и большая его часть поглощалась телом. Независимо от того, сколько денег было спрятано в их ботинках, эти деньги ни за что не смогли бы обеспечить покупку дома, машины или чего угодно, что можно было бы официально оформить как собственность на свое имя. Это как пытаться превратить солому в золото. Вроде блестит, но в золото так и не превращается, с какой скоростью ни крути колесо прялки Румпельштильцхена.

Я и не заметила, что хозяин перестал приходить за арендной платой. Не заметила, что потеряла работу и не встала на биржу как безработная. Не заметила, что фактически стала бездомной в собственном жилище, выплачивая больше, чем я когда-либо получу обратно, подвергаясь опасности и сексуальному рабству. Не заметила, что все достойные люди покинули здание, и на моей площадке остались только представители всякого сброда, такие же, как я, взломавшие все замки и счетчики.

Однажды я приехала домой около восьми часов вечера и обнаружила, что переднюю дверь и окна начали закрывать серыми металлическими жалюзи, которые обычно висят на пустующих магазинах. Хозяин устал терпеть происходящее и подождал, пока накопится столько задолженности, что он сможет выселить нас всех разом. Наверняка он рассылал уведомления о выселении и письма, но я перестала забирать почту из общего коридора месяца три назад.

Я прикинула, не вскарабкаться ли мне по водосточной трубе на низкий плоский кровельный выступ и влезть в собственное окно, прежде чем на нем успеют закрепить решетку. Ранее я проделывала это, случайно захлопнув дверь снаружи и забыв ключи. Но что дальше? Я же не могла вечно там прятаться. Как я спущу вниз свои вещи и куда их дену? Я присела на нижнюю ступеньку крыльца, посмотрела вверх на свое старое окно с видом на парк и представила свою комнату не такой, какой оставила ее ранее в тот день – одеяло с дырками от сигарет, дверь холодильника открыта, содержимое вытекает на ковер, в воздухе стоит густой запах травки, носков и испортившейся пищи, – а такой, какой она была до Финна, База, Майка и Флая. Стол и два маленьких стула моей матери, единственная тарелка и единственная миска на полке, обувная коробка с ложками и вилками на деревянном ящике под окном. Я хотела вломиться туда силой, но места, в которое я хотела вторгнуться, больше не существовало.

К тому времени баба Мари из-за артрита переехала из своего старого дома в однокомнатную квартиру в специальном жилом комплексе для пожилых людей. Но я все равно посчитала, что стоит попытаться связаться с ней. Я доехала на автобусе и появилась на ее пороге, выглядя как последний кусок дерьма, которым вообще-то и стала. Она набрала мне горячую ванну и приготовила яичницу с тостами, поинтересовавшись, как идут дела на работе, и я солгала, сказав, что я старший оператор линии, но сейчас простудилась и пропустила несколько дней, а нам не дают оплачиваемых больничных, так что, может быть, я останусь здесь, пока не почувствую себя лучше? Она сказала, что мне было бы целесообразнее жить в своем жилье, и посоветовала попросить хозяина проявить терпение и подождать несколько недель с оплатой. Что вежливость позволит мне далеко пойти в этом мире. Так и сказала. Она видела мои поломанные зубы, худющие руки и ноги, она выстирала мою грязную одежду в кухне, высушив ее над газовой плитой, и сказала, что вежливость позволит мне далеко пойти.

Все это время от одежды сильно несло травкой. Чтобы избавиться от запаха дури, одной пары артритных рук недостаточно. Нужен мощный промышленный порошок. Необходимо кипячение. Честно говоря, скорее всего, шмотки нужно выбросить и купить новые. Она сидела у огня, вероятно, впервые в жизни накурившись чисто испарениями от моих вещей. Естественно, переодеться мне было не во что, и я сидела в одном ее грубом старом желто-полосатом полотенце, которое висело в ванной столько, сколько я себя помню, и было уже проварено до картонной жесткости. Мне пришлось снова надеть полусухую одежду, потому что она сказала: скоро приедет последний автобус, и помни мои слова – вежливо попроси босса выдать тебе аванс; может, если ты хороший работник, он согласится.

Будто вежливость привела куда-то ее саму. Будто моя мать ежедневно следовала ее советам, и посмотрите, где она теперь, такая вежливая. Я ничего не ответила. Я все еще надеялась, что она даст мне какой-нибудь еды. И она дала. Вынула из ящика бумагу для запекания и завернула мне остатки фруктового пирога, аккуратно загибая углы отекшими и неуклюжими старческими пальцами.

Она спросила о папе. Я сказала, что его новая жена религиозна, что она связала мне рыбацкий свитер из натуральной шерсти, совершенно божественный. Я прямо так и сказала. Божественный. Я подумала, что если упомяну религию и Бога, она может разрешить мне остаться на ночь. Но она просто кивнула и распахнула дверь. Очень красивый и теплый, добавила я. А она спросила:

– Помнишь, когда ты была маленькой, я вязала тебе такие маленькие кофточки, с пуговками в виде божьих коровок? Они тебе так сильно нравились, что я срезала пуговицы и перешивала их на следующую кофточку. Кажется, это были жучки, а у твоей сестры цветочки. Маленькие красные цветочки. Ты с ней хоть общаешься?

Я даже не ответила. Ну и вопросики.

Она подала мне пирог.

– Поужинай, когда приедешь. Вечер такой холодный, не помешает. У тебя есть молоко для какао?

Я сказала «да» и «спасибо». Затем я села на автобусной остановке и съела все, а потом меня стошнило в канализацию, как и положено таким обсосам, как я. Интересно, заметит ли она утром, если пойдет на автобус, как в канаве плавает изюм и вся остальная хрень.

Таким образом, я оказалась ничуть не лучше остальных утырков. Мы спали на полу, болтались от одной чужой съемной комнаты к другой, дрыхли целыми днями, если находилось местечко потеплее, а затем всю ночь гоняли на краденых великах по паркам, а к поясу у меня был примотан рулон налички на сумму более чем стоимость двухмесячной аренды.

Дело было в самом конце восьмидесятых, так что все панически боялись СПИДа. Почти половина рекламных щитов была посвящена рекламе презервативов. У участкового врача можно было бесплатно получить несколько упаковок. Все, что нужно было сделать, – это попросить. Даже группа женщин из какой-то церкви по выходным курсировала по улицам, подходя к девушкам, стоящим у входа в парк и на углах домов, раздавая бесплатные упаковки резинок и брошюры о заболеваниях. Таким образом, у меня было достаточно презервативов, ничем таким я особо не занималась и не подвергала себя риску.

Но у меня был постоянный кандидозный вагинит, который длился бесконечно. Я списывала это на ночевки на чужих диванах, нерегулярный сон и плохое питание. Я и так была беспокойной, но этот зуд окончательно сводил меня с ума, я не могла сидеть неподвижно ни днем, ни ночью. Я принимала больше наркотиков, чтобы не засыпать, так как не могла прекратить ерзать. Однажды я мысленно собралась и пошла к доктору. Я знала, что зуд не является признаком СПИДа, так что особо не волновалась. Когда я пришла туда, приемная была переполнена, и медсестра провела меня в другую комнату ожидания в дальнем коридоре. Она сказала, что врач примет меня последней.

Первая комната ожидания была предназначена для благопристойных людей, семей с детьми – там были игрушки, журналы и разноцветные кресла. Задняя комната оказалась старым кабинетом, который больше не использовали, с решетками на окнах и двумя черными пластиковыми стульями с ржавыми металлическими ножками. Я была зарегистрирована по адресу нашего старого дома, так что могла попасть на прием. Когда я только пришла, меня даже переспросили: это еще ваш адрес? Я сказала да, но мне явно не поверили. Я выглядела как кусок говна. Как настоящая бездомная.

В задней комнате топталась еще одна женщина, которая не могла усидеть на месте, страшно помятая, с типично героиновой внешностью – ну, вы понимаете. Она непрерывно болтала все время, чесала свои ободранные руки, посвистывала сквозь разбитые передние зубы или барабанила пальцами по бедрам в каком-то безумном быстром ритме. Неужели мы учились в одной школе? Она была готова поклясться, что знает меня. Ты видела, где нас заставляют ждать? Она прохаживалась к окну и обратно, затем садилась, затем вставала и говорила: «Я тебя точно откуда-то знаю», как будто уже забыла, что я была тем же человеком, которого она заметила минуту назад.

Я согнулась, прижалась лбом к коленям и только старалась не потерять сознание. Наконец врач закончил прием всех приличных пациентов из другого зала ожидания и пригласил меня войти. Он даже не пытался встретиться со мной взглядом. Смотрел в окно и спросил только: «Что у вас?» Я сказала, что постоянно тошнит и кандидоз, кажется, не проходит, и он попросил меня помочиться в маленькую баночку и выйти обратно, а затем вызвал меня обратно и сообщил, что у меня определенного рода неприятности. Я и так знала, что у меня определенного рода неприятности. Но он имел в виду не это.

Я не знала ни срока своей беременности, ни от кого она, у меня месячных сто лет не было.

Тогда он сказал: «Предполагаю, вы считаете, что беременность – это достойный способ встать в очередь на получение жилья?» Я сказала: «Нет, я вообще не планировала». Он положил меня на кушетку, ощупал живот и сказал, что срок слишком большой для прерывания – так нужно ли мне направление в жилищную службу? Он пошлет его по почте на указанный мной адрес вместе с направлением к акушеркам, которые уже меня запишут.

– Запишут на что? – спросила я.

– На родовспоможение, – пояснил он. – Вам же понадобится помощь, чтобы разрешиться от бремени.

Меня зацепило именно это его словцо – «разрешиться». Да, значений и производных у него множество. Проблема разрешилась, мне разрешили. Я в вопросы разрешенного по уши влезла. Возила людям то, что возить не разрешалось. И еще вот это, библейское, что в школе учили: «Ты разрешил узы мои». Как будто описание побега. Мне показалось, будто он сообщил, что меня поджидает нечто, что я или получу что-то желаемое, или смогу избежать чего-то. Однако я не могла. Мои узы не будут разрешены. Это младенцу будет разрешено покинуть узы. Освободиться из заточения в моем теле. Выйти в мир. Прочь из меня.

В нашем городке женщины не говорят «забеременеть». Они говорят «понести». Типа: «Когда я понесла Дэвида, это было около Рождества», или «Последний раз, когда я понесла, мы потеряли ребенка», или «Я не могла понести весь первый год брака». И я примерно так себя и чувствовала. Я понесла. Или даже так: меня понесло. Я пребывала в состоянии свободного падения, и меня несло куда-то. Я падала сквозь саму себя, меня несло все глубже и глубже, а я сама несла тяжеленный камень в животе. Какой бы глубины я ни достигла, меня могло унести еще дальше. Единственным, что имело вес, реальность, был камень в моем животе, и я разрушалась вокруг него, оседала пустым чехлом, словно он выскользнет из меня, вывернет наизнанку и оставит мертвой оболочкой, сброшенной кожей. Я ни на миг не верила, что выживу, и мне было все равно. Поэтому я плюнула на благоразумие. Я превратилась в настоящее торнадо неподчинения. Я уничтожила последние клочки достоинства и добропорядочности, которые у меня оставались, и приземлилась на самом дне ямы самоуничижения, в тюрьме.

Когда меня привезли из отделения родовспоможения обратно в тюрьму – опустошенную, разрезанную, с лопающейся от молока грудью, готовую выронить все внутренние органы при каждом шаге, оставляющую за собой кровавый след, – я с удивлением обнаружила, что жива. И абсолютно не представляла, что делать дальше. Не могла осознать, что вообще еще существую.

К тому времени мою дочь уже забрали. За ней приехали в ту же ночь, когда она родилась. Ну конечно. Отсутствие постоянного адреса проживания. Употребление психоактивных веществ. Алкоголизм. Уголовная судимость за хранение веществ, проституцию, распространение запрещенки и нарушение общественного порядка. Отсутствие семьи. Отсутствие поддержки. Нежелание вести социально приемлемую жизнь. Отсутствие родительских навыков. Отсутствие желания нести ответственность.

Я видела ее. Правда, недолго. Пока меня зашивали. Она вопила как резаная. Красная, некрасивая – извивающиеся конечности, грива черных волос. Кто-то сказал мне, что все младенцы похожи на старичков. Моя дочь выглядела, как сердитый дед. Никаких семейных черт, которые вдохновили бы материнскую любовь, скажем так, в ней не проявилось.

Акушерка спросила, хочу ли я дать ребенку имя, и я сказала: «А смысл? Приемные родители все равно назовут по-своему». Она сказала: «Так и есть, но в документах все равно запишут», и девочка может прочитать однажды и узнать, что я хотела дать ей хоть что-нибудь. Я сказала, что мне все равно, как ее назовут, главное, чтобы имя не начиналось на К. Все стервы, которых я знала, носили имена на К. Кайли, Келли, Келси, Керри. Она рассмеялась и сказала, что ее зовут Кейт, сокращенно от Катрин.

Я сказала:

– О, это нормально. Это аристократическое К. Оно не считается. Так и назовем.

Она была тронута до слез. Она еще не принимала роды так, чтобы ребенка назвали в ее честь.

– Ну, – сказала я, – вы сделали отличную работу, извлекая ее из меня и отдавая достойным людям, так что заслуживаете этого. Жаль, что она будет носить ваше имя всего несколько дней, но все равно.

Она спросила, есть ли у меня одежда для нее, и я подумала: как я могла бы купить детскую одежду в тюрьме? Оказалось, большинство женщин, рожающих там, имеют родственников, которые привозят целые комплекты вещей, даже если ребенка отдают на усыновление. У меня не было ничего, но акушерка сказала, что это не важно, в больница есть целая коробка подержанных вещей на случай непредвиденных ситуаций. Все, что ей нужно, – это комбинезончик и шапочка. Я подумала: охренеть. Я всего час как стала матерью, и уже отправляю ребенка в мир как нищую – в подержанном тряпье, выглядящую хуже, чем все остальные дети в палате.

В тюрьме мало на что можно рассчитывать. Трудно добыть хорошую книгу для чтения, ручки и бумагу, зубную щетку, если у вас нет никого, кто прислал бы передачу. С нижним бельем – аналогично. Зато вот наркоты – выше крыши. А то и больше. Можно с легкостью достать снотворное, рецептурные обезболивающие, сироп с кодеином и парацетамолом, причем в таких количествах, что хватит на несколько суицидов в неделю, а еще – водку, чтобы запить всю эту дрянь. С учетом того, в какое количество драк я влезала, болеутолители мне были нужны в конских дозах. Я вообще понимала, что еще жива, только по острой боли в ребрах на вдохе и выдохе. Если я ночью поворачивалась с боку на бок и не просыпалась от боли, мне казалось, что я умерла. Но фиг там. Комиссия по условно-досрочному освобождению подготовила для меня множество других развлечений, и даже если я выйду – с учетом моего поведения – то снова останусь одна и обязательно все просру.

Не было никакого чудесного исцеления, не было встречи с Богом или великого откровения. Я знаю, что для некоторых людей это стандартная история, но о себе могу сказать только одно – я просто устала от тюрьмы. Меня вообще утомляет однообразие. Конечно, это не лучшее качество, однако если бы я раньше осознала это, возможно, поступила бы более толково. Я работала в тюремной прачечной, и время там летело незаметно. Когда пришло время собеседования для досрочного освобождения, и меня спросили, что я умею лучше всего, у меня был новый ответ. Я отлично учусь. Мне нравится изучать новое. Быстро усваиваю материал и не забываю его.

– Например? – спросили они.

– Работа в прачечной, – ответила я. – Я знаю, из чего сделана ткань, как ее стирать, как складывать, чтобы сократить расходы на глажку, как сортировать и продлевать срок службы.

Тогда они просмотрели свои документы и обнаружили, что на самом деле компаний, готовых принять на работу бывших заключенных, всего две-три, и если ты не прошел никаких учебных курсов, большинство из них тебе недоступны. Но одна крупная коммерческая прачечная, обслуживающая отели и тому подобное, принимала сотрудников. Так я туда и устроилась.

Мне нашли жилье – реабилитационное общежитие, где регулярно берут анализы крови и мочи, и если находят что-то запрещенное, тебя выгоняют. Комната – весьма ничего. Тебе выдают новый комплект постельного белья и подушки. Все, что нужно делать, – проходить тест на содержание наркотических веществ и своевременно выплачивать аренду. Я была самой молодой. Некоторые жили там лет по двадцать, прячась от тюрьмы, прежде чем окончательно отказались от криминальной жизни. Одна из женщин отметила сорок пятый день рождения тортиком. Она сказала, что впервые празднует на трезвую голову с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. Это окончательно убедило меня. Я решила остаться на свободе. Я не говорю, что полностью отказалась от всего, или никогда не участвовала в перевозке чего-либо, или не напивалась и не буянила. Я не превратилась в святошу, нет. Но я старалась избегать неприятностей достаточно успешно, чтобы оставаться на свободе, и для меня это был уже приемлемый результат.

Меня даже навещал отец. Он жил один. Тереза давным-давно уехала. Однажды он принес мне гель для душа, купленный на рынке за фунт. Он сказал, что кое-кто из клуба знаком кое с кем из моей школы, кто, было дело, встретил меня в приемной у врача, и я была в положении. И я сказала – да, это правда. А он спросил, избавилась ли я от ребенка. И я ответила, что нет, ее усыновили сразу после рождения.

– Молодец, – сказал он. – Мы плохо справляемся с детьми, такое уж у нас племя. Так и дитё будет в порядке, и ты.

Это была единственная реплика, наиболее похожая на слова сожаления или признания, что он совершил ошибку. Мы плохо справляемся с детьми, такое уж у нас племя. Он, а теперь и я. Отныне, пройдя через тюрьму, я стала частью его племени. Одной из банды. Как будто то, что со мной произошло, не имело к нему никакого отношения. Обычная жизнь для таких, как он и я. Как будто всего этого нельзя было избежать. Он не обратил внимания, что я сказала «она». Он не спросил, мальчик родился или девочка. Просто – «дитё». Его внук или внучка.

Тем не менее проведать меня приходил только он. Признаю это. Он не стыдился меня. Он считал это нормальным, более-менее. Он сообщил мне, что у бабы Мари умерла сестра. Он пришел на похороны, но подруги этой старой коровы послали его прочь.

– Ее там не было, – сказал он. – Второй этой. Даже носа не показала. – Он имел в виду Каролину.

– Может, она не смогла, – сказала я. – Может, она сама где-то сидит.

– Не эта, – сказал он. – Говно не тонет. Если ее куда и посадят, то только в психушку. Эта сама себя с ума свела бы, пытаясь быть идеальной. Да тут кто угодно тронется.

Ненавижу себя за это, но я хохотала вместе с ним. И на этом все. Мы были в лагере плохишей. Я и он на одной стороне, моя сестра на другой. Нас даже веселило, что мы плохие. Как будто остальной мир был слишком туп, чтобы понять нашу шутку. И теперь никто другой никогда не захочет со мной водиться, а он заполучил меня целиком. Ему даже не пришлось делить меня с моей дочерью.

Собрания Анонимных Алкоголиков для меня своего рода испытание. Я постоянно жду момента, когда можно будет уже посмеяться над происходящим. И собрания Анонимных Наркоманов вызывают похожие чувства. Да и вообще любые встречи, куда меня отправляют сотрудники службы пробации или социальной защиты. Мне кажется, что кто-то вот-вот встретится со мной взглядом и, закатив глаза, одними губами произнесет «хнык-хнык, ме-ме-ме», потому что истории, которые там рассказывают, временами кажутся до такой степени нелепыми, что гуманнее было бы просто посмеяться над ними. Они настолько плохи, что в конце истории даже сказать ничего не получается – и при этом люди каким-то странным образом делают вид, что удивлены. Они выглядят такими потрясенными – просто, блин, вау, я в шоке и в ужасе, как такое вообще могло случиться! Это при том, что все рассказывают примерно одно и то же, потому что пережили примерно одно и то же. Какой ужас, говорят они. Невыносимо, возмутительно. Просто кошмар.

А я все думаю: если вы все так сильно пострадали, почему продолжаете удивляться? Давайте, раз такое дело, выйдем на улицу и попросим, чтобы подняли руки те из случайных прохожих, кого избивал отец, дядя или близкий родственник. О, ясно, садитесь, пожалуйста, вот здесь. Поднимите руки те, кого отчимы или мачехи выставили из дома раньше шестнадцати лет, а вот сюда сядет еще одна группа тех, у кого ПТСР, а сюда – те, кто никогда не задерживался на одной работе, – а, ну это примерно половина из вас, – ну и еще надо разместить ветеранов армейской службы, у которых вообще такая жопа, что остальным попросту не понять, так что им бы вообще не мешало выделить отдельную комнату. Это сэкономило бы кучу времени, ведь сразу стало бы ясно, насколько все мы облажались, поэтому можно со спокойной совестью наконец ужраться в слюни. Вот как я представляю себе идеальное собрание АА. Но такое вряд ли станет популярным, да?

Даже моя маленькая группа стыда – те, кто родил до двадцати лет и отказался от ребенка, были вовлечены в торговлю наркотиками или занимались проституцией и забеременели, – даже эта группа состоит из людей вполне приличного вида, без татуировок на лбу. Мы все смотрим друг на друга, типа: как, и ты тоже? Ты берешь выходной всякий раз, когда у твоего ребенка день рождения, и проводишь весь день под одеялом, думая, что вот сейчас у тебя точно рак, инфаркт или инсульт, а то и все три болячки одновременно, я, похоже, умру прямо сегодня, а что именно в этот день – так это просто совпадение. По крайней мере, хорошо уже то, что в следующем году меня к этой дате уже давно не будет в живых, потому что до утра я определенно не дотяну. Но нет, ты живешь дальше, хотя совсем не хочешь.

Сколько ей уже исполнилось? Достаточно, чтобы решить никогда не пытаться разыскать свою биологическую мать. Думаю, это значит, что она довольна своим нынешним положением. Некоторое время назад, возможно, я только ее существованием и оправдывала свое нежелание переезжать или менять имя. Возможно, я думала о ней, когда бросила пить и старалась держаться подальше от тюрьмы. Конечно, сознательно я не задумывалась, но, вероятно, где-то внутри у меня сидела мысль, что когда ей исполнится шестнадцать и она захочет узнать обо мне, я должна стать человеком, которого она хотя бы не будет стыдиться. Или хотя бы не слишком сильно стесняться. Это одна из причин, почему я читаю всю почту, включая письма, выглядящие подозрительно официальными или присланные с незнакомого адреса. Потому что – ну, кто знает.

Управляющая компания передала мне целую пачку корреспонденции из бывшего папиного дома, когда туда въехали новые жильцы. Большинство из писем оказались мусором, но мне даже не пришло в голову их не распечатывать или сразу выбросить.

Я читала всю папину почту вслух много лет подряд, начиная с того момента, когда поняла, что он не умеет читать. Но вы не подумайте, что он был дураком. Совсем наоборот. Чтобы обходиться без чтения, надо быть очень умным. У него была тайная система заметок в маленьком блокнотике, когда он занимался подготовкой петухов или собак. Там фиксировались коэффициенты ставок, расходы на корм и снаряжение, родословная всех его животных. Когда я была маленькой и увидела эту записную книжку с непонятными значками, то решила, что вот оно, доказательство его гениальности, потому что он изобрел собственный секретный код. Оказалось, я почти угадала. Просто не догадывалась, что это был единственный код, который он знал. Очень долгое время.

Он использовал разные способы скрывать свою неграмотность. Мог прикрываться газетой, мог внимательно разглядывать письмо и утверждать, что оно смазано или напечатано слишком мелким шрифтом. Зато он отлично читал футбольные результаты и любую информацию с цифрами. Числа он прекрасно понимал. Но любое слово длиннее собственного имени оказывалось для него непреодолимым препятствием.

Именно по этой причине он так и не сходил в муниципалитет и не заполнил нужные бланки, чтобы переоформить аренду на свое имя, игнорировал предупреждения и уведомления о выселении. Именно поэтому он бросал работу, если от него требовалось заполнять бумаги или проходить обучение. Все это он оставлял женщинам, с которыми жил, а когда запас подходящих женщин истощился, стал полагаться на меня.

Самое плохое заключалось в том, что неграмотность сделала его глубоко подозрительным по отношению ко всем вокруг. Особенно к любой из женщин, которая заботилась о нем и читала ему письма. Он всегда полагал, что от него скрывается какая-то важная тайна, какой-то большой секрет, известный всем, кроме него самого, поэтому перед ним все время стояла задача перехитрить остальных. И в каком-то смысле он был прав. Мы действительно знали большую тайну мира письменных сообщений.

Я никогда открыто не уличала его в неграмотности. Это бы больно задело его самолюбие. Вместо этого я говорила: «Ох, тут в газете пишут, что умер такой-то. Наверное, ты тоже видел объявление. Прочитать, что написано? Тут шрифт очень мелкий». Или, допустим: «Эти придурки из налоговой снова тебе какую-то фигню прислали. Вот послушай, что пишут». Так, будто я либо сердилась на письмо, либо мне было удобно читать его вслух. Важные напоминания я заносила в календарь на кухне, зная, что цифры он прочтет легко, а сообщение делала предельно простым, крупными заглавными буквами: НОГА, ГОЛОВА, ЗУБЫ. Иногда я рисовала маленькие рисунки, как будто просто развлекаясь.

Я чуть было не начала по привычке читать письма вслух. Рекламу кредитных карт, последний счет за электричество, конверт с надписью «Больше никаких счетов за воду!» Я уверена, что где бы он ни жил, там не брали плату за воду. Затем мне попался конверт от Клуба владельцев беговых собак. Это было вполне в его стиле – подписываться на рассылку собачьих гонок, хотя собаки у него не было. Ему было просто приятно получать эти послания, даже несмотря на то, что прочитать их он не смог бы. Ему нравились маленький рисунок борзой в углу конверта и его собственное имя, отпечатанное на бумаге. В общем, конверт я открыла.

И оказалось, что у него был грейхаунд. Точнее, у меня. Ровно половина грейхаунда. Мое имя стояло рядом с именем моей сестры в списке собственников. Мы с сестрой не виделись с детства, но наши имена стояли друг под другом впервые с тех пор, как мы были детьми. Владельцы: К. М. Картрайт, С. Дж. Картрайт. Когда это он купил грейхаунда? И каким образом, учитывая, что никто не смел произнести имя моей сестры в его присутствии, он решил сделать ее совладелицей? Если в мире существует что-то еще более удивительное, чем идея записать что-либо на мою сестру, так это то, что собаку назвали именем нашей матери, Айлин. И Айлин должна была принять участие в своем первом забеге ровно через неделю в четверг на стадионе в Вулверхэмптоне. Вероятно, это был самый романтичный поступок, который мой отец совершил в своей жизни, только вот до его результата он уже не дожил.

Это заставило меня задуматься – а вдруг папа знал, где находится Каролин, и ей было известно об этой собаке. Может быть, он специально приготовил для меня такой сюрприз, чтобы воссоединить нас с сестрой. Или заставить меня связаться с ней. Он поставил наши имена рядом в документах на эту собаку, словно мы – команда, словно он знал, что однажды мы останемся единственными, кому предстоит разделить общие воспоминания.

Под именем собаки, Айлин, на карточке гонки значилось сокращение «ДТ». Я знала, что это означает. «ДТ» – это «давняя травма». Собака с отметкой «ДТ» – плохой выбор для ставки. Некоторые из них вообще больше никогда не участвуют в соревнованиях после травмы. Дело вовсе не в том, что они не восстанавливаются физически. Молодые животные быстро залечивают раны. Проблема скорее психологического характера: собаки теряют уверенность, дух соревновательности. И это только одна сторона медали. С другой же стороны – если ставишь на такую собаку и она приходит первой, то выигрыш оказывается внушительным. Когда я говорю «внушительный», то имею в виду призовой фонд на бегах, который составляет около 170 фунтов стерлингов, а если повезет с хорошим спонсором – то даже больше двух сотен. То есть, выиграв ставку на таком животном, богатым точно не станешь, но вернешься домой победителем. Однако сама мысль о том, что я никогда раньше не побеждала, придавала уверенности, что теперь победа весьма возможна. Словно пришла моя очередь.

Поэтому я смотрела на скромные шансы и мысленно преумножала свою жалкую ставку, мечтая о большом выигрыше. А еще лучше было бы так: прийти посмотреть, как бежит Айлин после травмы, и встретить там сестру, которая на самом деле ожидала окончания тренировок, чтобы у нее появился повод встретиться со мной. Вместе мы будем болеть за собаку, хлопать друг друга по плечу, поделив выигрыш, пообещаем поддерживать связь и оплачивать содержание питомника, а потом бросим монетку, чтобы решить, у кого будет жить наша счастливая собака после завершения карьеры. Однажды мы отправимся гулять с ней по Каннок-Чейз, громко подзывая в лесной чаще, и собака будет мчаться к нам быстрее всех.

Все время, пока отец был жив, я не пыталась выйти на контакт с Каролин. Что бы я ответила, если бы она спросила, зачем я продолжаю заботиться о нем после всего, что он сделал? Разве я не проявляла трусость, ежедневно приходя туда четыре раза в день, надевая ему носки, стирая белье и пытаясь незаметно подмешать перемолотые овощи ему в суп? Что бы сказал он, если бы я однажды сообщила, что снова общаюсь с сестрой, женщиной, существование которой он вообще изначально игнорировал?

И все это время он вписывал ее имя рядом с моим в квалификационную карточку собаки, словно мы лучшие друзья. Интересно, может, мне просто следовало подойти к нему и честно признаться, что я собираюсь искать свою сестру? Прямо так и сказать. Сложить все эти труднопроизносимые слова в одно предложение. Смогла бы я? Не знаю. Например, я же могла в восемь лет, сидя за кухонным столом, спросить: а где ужин Каролин? Где яйцо для моей сестры? Где пакет конфет для нее? Может, мы это разрежем и оставим половину сестре? Где ее плитка шоколада, ее заколка для волос, ее кусочек сахара? Может быть, это всегда было так просто? И может, во всем в итоге виновата только я?

Единственный человек, которого я могла попросить передать сообщение Каролин, была Кэтлин, и она всегда относилась ко мне так, будто я одна во всем виновата. Хотя теперь уже прошло столько лет, и она могла бы поверить в какую-нибудь другую версию произошедшего. Новость о собаке показалась мне прекрасным предлогом, и поскольку я теперь не работала, то отправилась пешком через мост к каналу, в сторону бывшего нашего района, а потом мимо старых домов, где теперь выстроился новый ряд строений вдоль старой аллеи.

Сначала я едва узнала наше прежнее жилище. Кто-то снес перегородку под лестницей и превратил пространство в одну комнату с ламинатом и телевизором на стене, где раньше стояла каминная полка. Видимо, дом выкупили у муниципалитета. Все мои воспоминания о доме ассоциировались с потайными местами, закрытыми дверями и секретами. Странно было видеть его распахнутым от стены до стены. От заднего двора до окон фасада. И еще я удивилась, насколько он мал. Как он вмещал столько разных пространств? Я не могла просто стоять и глазеть в окно кухни у ворот заднего двора, поэтому пошла дальше, к дому Кэтлин. Тот выглядел точно таким, как прежде.

Подоконник в кухне был завален вещами, которые, казалось, находились там с тех времен, когда родители Кэтлин жили в этом доме еще до ее рождения. Маленькие керамические фигурки животных, кукла в голландском костюме, стопка блюдец с разбитым чайником сверху и лоток с давно погибшей рассадой. Кэтлин подняла грязную сетку над матовым стеклом, чтобы посмотреть, насколько незваный гость к ней притащился. Потом потянулась через ходунки и открыла защелку двери.

– Долго же тебя ждать пришлось, – сказала она. Затем повернулась ко мне спиной и медленно вернулась в кресло возле камина. На кресле громоздились дополнительные подушки, чтобы было удобнее сидеть и вставать, а поверх спинки лежало пушистое покрывало, все в пятнах от чая. Воздух в комнате был густым от сигаретного дыма и пыли. Неудивительно, что она сразу схватилась за ингалятор, едва открыв дверь. Даже мне было тяжело здесь дышать.

– Поставь чайник, если посидишь со мной, – сказала она. – Сама поднялась бы, но ты же видишь, в каком я состоянии. Практически ничего не могу делать в последнее время.

Рядом с раковиной обнаружился мини-холодильник, какие обычно используют в автодомах, установленный достаточно низко, чтобы она могла дотянуться до него. Рядом с чайником лежало четыре полупустых коробки с чайными пакетиками и стопка подсластителей.

Я сказала, мол, если она ожидала моего прихода раньше, так я была занята похоронами и прочими делами, а она ответила:

– Нет. Я имела в виду, что ты тянула время. Твоя сестра ушла из дома уже лет тридцать как, а ты только сейчас явилась узнать, где она.

– Я не знала, что у тебя есть ее адрес.

– Почему бы и нет? С моей стороны ей нечего бояться.

Я взяла ее чашку чая и огляделась, куда бы поставить. Повсюду валялись журналы, газеты и пакеты, поэтому я сдвинула пару бумаг в сторону и освободила ближайший к ней столик, чтобы она могла достать чай, а сама села напротив.

– Ты передашь ей мое сообщение? Скажешь, что я хотела бы восстановить связь? Дай ей мой номер телефона. Где бы она ни находилась.

– Она живет на севере. Дарлингтон, Дарем, что-то такое на букву «Д». Донкастер. Все время забываю. Вряд ли ты заскочишь к ней по пути. Там она в полной безопасности.

– Значит, она туда уехала? Когда ушла из дома? – Мне тяжело было сосредоточиться на ее ответах. На подлокотнике кресла, в которое я уселась, торчала пепельница, вроде как делают в складных туристических стульях. Я аккуратно убрала ее на пол. Но из пепельницы несло так, что даже мне становилось дурно, а ведь я набила руку на самокрутках еще со школы. Кэтлин подула на чашку и велела мне долить ей молока до краев.

– Так что, она уехала на север, пока я еще в школе училась?

– Не сразу. Некоторое время жила в Стоке, училась в колледже. Затем вышла замуж за какого-то ублюдка вдвое старше себя, похожего лицом на вашего папашу, и жила недалеко от Лестера. А после развода ее отправили на север, от него подальше.

– Чем она занимается?

– Помогает лечить животных. Она медсестра в ветеринарке.

– Я даже не подозревала, что она любит животных.

– Ну, ты много о чем даже не подозреваешь. Целых тридцать лет.

– Всю жизнь я считала, что она погибла. Ты уж могла бы рассказать мне правду.

– Ничего я не могла, и ты сама знаешь причину.

– Это ты помогла ей уехать?

– Одна из школьных учительниц. Разбила сердце вашей матери. Ее собственная дочь исчезла точно так же внезапно, не попрощавшись.

– Но у мамы осталась я.

– Не так чтобы осталась. Царствие ей небесное. Если бы не ты, она бы тоже сбежала. Но она не смогла бы увезти тебя от него.

А теперь, значит, получается, что мать осталась с ним только из-за меня? Всю свою жизнь я чувствовала вину за то, что на Каролин валилось все это дерьмо. Поскольку на меня ни капля его не попала. Я пришла к Кэтлин, надеясь, что она простила меня спустя столько лет. Что до нее дошло, что я была всего лишь ребенком. Но она возложила на меня ответственность за боль моей матери. Словно я убила ее. Эта старая ведьма продолжала сидеть в своей вонючей кухне, обвиняя всех вокруг, хотя сама никак не помогла маме выйти из сложившейся ситуации. И все это время она была взрослой женщиной. Не ребенком, который не понимал, что правильно, а что неправильно. Она знала, что происходит, и никому не рассказывала. Да, я способна быть хладнокровной сукой, когда хочу, но если бы я видела то, что видела она изо дня в день, я бы постаралась что-то предпринять.

– Так ты передашь ей мое сообщение?

– А что ты хочешь ей сказать после стольких лет?

– Что хотела бы возобновить общение. Дай ей мой номер. – Я заранее написала его на бумажке, но сейчас смотрела по сторонам и не представляла, куда эту бумажку можно положить, чтоб она не затерялась под кучами барахла.

– Не вини меня, если она не пожелает отвечать, – сказала Кэтлин, допивая чай и протягивая мне пустую кружку, чтобы я отнесла ее в раковину, полную посуды вперемешку с чайными пакетиками и жирной сковородкой сверху.

Было так странно стоять у окна ее кухни и глядеть наружу, на почти тот же самый пейзаж, что виделся из нашего дома по соседству, только теперь за аллеей появились новые ряды домов. Я стояла там и слышала телевизор, включенный в соседнем доме. Даже разобрала, что за передача. «Губка Боб Квадратные Штаны». Открылись и закрылись двери. Откуда-то сверху раздался голос. Что-то с тарахтением посыпалось на пол. Видимо, конструктор Лего или что-то подобное. Меня даже слегка замутило, словно я прислушивалась к звукам собственной жизни, словно я все еще находилась там, но одновременно и здесь.

Я принялась мыть посуду. Кэтлин ничего не сказала, кроме «моющее средство стоит под раковиной». Чтобы сложить чистую посуду на полотенце, я освободила часть кухонной стойки с посудомоечной машиной, занятой холодильником, и постепенно очистила все остальное, потом нашла отбеливатель в том же шкафчике и как следует отмыла раковину. Наконец опустошила мусорное ведро и вымыла пролитое молоко с дверцы холодильника. Я не особенно хотела помогать ей, скорее привычка взяла верх, я как будто опять оказалась у знакомой раковины, с видом на знакомые дворы, ограды и ворота, и машинально схватилась за уборку.

Когда я промыла тряпку кипятком и отбеливающим средством и повесила полотенце сушиться на спинку стула, Кэтлин вдруг сказала:

– Всегда мечтала о дочери. Все пыталась, надеялась. А потом появились вы, обе такие красивые, в маленьких жакетиках, с аккуратными прическами. Мама всегда за вами так ухаживала.

Я молча посмотрела на нее. Никто никогда не называл нас красивыми или ухоженными. Во всяком случае, я не помню, чтобы кто-то такое говорил. Она показала фотографию двух девочек с черными челками в красных школьных рубашках.

– Это девочки Майки. Люси Энн и Амелия. Теперь они мои девочки. Две маленькие девочки.

– Такие милые.

– Ну, это пять лет назад. Теперь-то вымахали. Я редко их вижу.

Вся стена над камином была украшена рамками с фотографиями Макдауэллов, темноглазых и темноволосых: в футболках, в нарядных платьях, в изящных свадебных костюмах. Целая стена фотографий, некоторые воткнуты сбоку в рамки к другим снимкам, занимающим всю стену. Интересно, как это – смотреть по сторонам и везде видеть братьев и сестер: родных, двоюродных, троюродных, невест и бывших жен, внучатых племянниц и племянников, куда ни глянь. Для семейного древа моей семьи хватило бы небольшой рамки. Целая стена была ни к чему.

– Должно быть, приятно иметь столько внуков.

– Ага, ага, – сказала она, осматриваясь в поисках ходунков. Возможно, она собиралась выпроводить меня за дверь, как делала, когда я была ребенком. Иногда брала дворовую метлу и прогоняла нас, приказывая выматываться: «Идите гуляйте. Хватит тут сидеть на ступеньках, уши врозь, язык наружу». Если она мыла пол в кухне, то мальчишкам доставалось мокрой шваброй. Она выгоняла их даже в дождь. Пацаны постоянно выкладывали свитеры или обувь в качестве ворот для игры в футбол на задней аллее, да там же и забывали, а затем отправлялись собирать промокшие под дождем вещи, подгоняемые щеткой или метлой. Я прямо видела, как Кэтлин хочется выпихнуть меня за дверь концом дворовой метлы. Именно ею. Но я не собиралась двигаться с места.

– Ты передашь ей мое сообщение или нет?

– Вот ты упрямая, а? С самого детства. Упертая, как баран.

– Возможно, мне это было необходимо.

– У тебя нет аккаунтов в соцсетях? Ты могла бы и сама ей написать.

– Нет. Я не сижу в соцсетях.

– Тогда неудивительно, что тебя никто не находит.

Точно, подумала я. Это – и еще тот факт, что единственная женщина, которая могла бы мне помочь, игнорировала меня целых тридцать лет.

– Ладно, ладно. Короче, она везде отображается как Керри. Керри Вестерн.

– Спасибо. И спасибо за все те рисовые каши и прочие вкусности, которые ты нам приносила. Мне всегда нравилось, как ты готовишь.

– Я постоянно оставляла ей немного еды. Накрывала тарелкой. Передавала деньги на обеды, которые ваша баба Мари посылала мне для нее. Конвертики каждую неделю.

– Я не знала.

– Вот и радуйся, что не знала, а?

Я пожала плечами. Она смотрела на меня так, как привыкла смотреть, когда я была еще ребенком, словно пытаясь определить, на чьей стороне я стою, чья я дочь. Или, возможно, мне просто казалось. Возможно, она одинаково смотрит на всех своих детей, испепеляя их взглядом, требуя, чтобы они не сидели на лестнице, иначе получат шваброй. Сейчас, в старости, это уже просто привычка, недобрый взгляд, проверяющий окружающих на дерзость, провоцирующий на грубость по отношению к ней – давай, вперед.

– Что-нибудь еще нужно сделать? Пока я не ушла?

– Помоги встать, детка. Этот чай мгновенно сквозь меня проскакивает.

Я подняла ее из кресла, помогла ей добраться до поручня, установленного вдоль стены коридора к туалету на первом этаже, и вышла сама. Если бы задержалась дольше, я бы в итоге отдраила всю кухню просто по привычке. Скорее всего, еще и задержалась бы приготовить ей ужин.

Во дворе наших старых домов два мальчика с одинаковыми стрижками стояли на квадрате искусственной травы, установив старую масляную канистру в угол, и прицельно бросались в нее целыми горстями гравия.

– Эй, ребята! – крикнула я. – Раньше я жила в том доме.

Мальчики не обернулись.

Естественно, у меня не было ни компьютера, ни умного телефона, так что я отправилась в интернет-кафе в реабилитационном центре, куда время от времени ходила на собрания АА. Там еще был магазинчик, где продавали всякие деревянные поделки и вязаные изделия, которые члены группы обычно изготавливали на дневных занятиях. Разную лабуду по большей части. Но если вдруг кому-то была нужна кормушка для птиц или несуразное одеяло, можно было купить все это у какого-нибудь печального беззубого старикашки из центра дневного пребывания. Я люблю там бывать по множеству причин. Там поят чаем и дают пользоваться компьютером.

Меня радовало, что я не одна. Какой-то сотрудник показал мне, как завести себе аккаунт, и сказал, что если вдруг я останусь без работы, но запишусь к ним на курсы, они помогут мне составить приличное резюме. Так странно: можно весь город обойти и даже не догадываться, что в облезлых каморках на задворках церквей сидят хорошие люди, добровольно работающие полную смену, чтобы помогать другим бороться с наркотической зависимостью, учиться какому-нибудь ремеслу, получать консультации по вопросам социального обеспечения и не только. Пока я там сидела, на всякий случай записала себе дату и время следующего собрания АА в церковном зале. Мне почему-то казалось, что я обязательно должна буду на него прийти.

Нашла я ее мгновенно. Керри Вестерн. Училась в колледже в Сток-он-Трент, работает в ветеринарной клинике Brinkley and Fellows в деревне под Даремом. Замужем. Это меня удивило. Кэтлин не упоминала, что она вышла замуж во второй раз. Фотографий на ее странице не было, зато была ссылка на благотворительный полумарафон, а на превью красовался групповой снимок вроде бы восьми женщин средних лет в обтягивающей спортивной форме. Они снова – снова! – бежали этот полумарафон в поддержку женских шелтеров. Фото было маленьким и нечетким, я даже не смогла определить, кто из этих женщин – моя сестра. Потом подумала: может, они специально так обработали снимок, чтобы никто не смог распознать лиц.

Может, именно так ей и удалось сбежать? Возможно, она обратилась в шелтер для женщин. Только вот можно ли попасть в такое учреждение, если тебе всего шестнадцать? Может, она обратилась туда, когда сбежала во второй раз, уже от мужа. Или вообще никуда не обращалась, а просто сочувствовала тем, кому пришлось пройти через подобное, понимая, каково это – жить в постоянном страхе и считать его нормальным.

Какой вообще длины полумарафон? Оказалось, он длиннее, чем я даже пешком могу пройти. Хотя… если взять с собой все для пикника, то, пожалуй, за день я бы его одолела. Но бежать? Это ж сдохнуть можно. И хотя я не смогла опознать на фото свою сестру, но, глядя на эту картинку, расплакалась. Потому что это означало, что она действительно выжила. Пусть я и не узнавала ее среди бегущих, но она была там. Живая. Она либо обращалась в шелтер, либо не делала этого вовсе – не важно. Каким бы образом она ни справилась – вот она, ухаживает за животными и участвует в полумарафонах вместе с друзьями. Прокрутив страницу ниже, я увидела, что на него донатила добрая половина Северной Англии.

Потом вернулся сотрудник и объяснил, как отправить личное сообщение, которое не увидят остальные, и я попросила его прочитать мое послание и убедиться, что оно не полно ошибок и всякой ерунды. Я написала, что хотела бы поддерживать связь. Возможно, ей было неизвестно, что отец оставил нам собаку, участвующую в своей первой гонке ровно через неделю. Затем я подумала: а вдруг ветеринары неодобрительно относятся к собачьим бегам, да и упоминать отца тоже не стоило, так что я удалила этот абзац. Я написала, что дома у меня нет компьютера, но я вернусь проверить позже, посмотреть, ответила ли она. Сказала, что часто думаю о ней и надеюсь, что у нее все хорошо. Кэтлин рассказала мне, где ее искать. Я не знала, как закончить письмо. Могу ли я сказать «целую» спустя тридцать лет, если слово «любовь» вообще никогда не произносилось в нашем доме? Я добавила какую-то чепуху вроде «салют», как сделал бы мужчина. Я понимала, что пишу полную хрень.

Поскольку в реабилитационном центре продолжали кормить всех желающих, я задержалась и съела миску супа, приготовленного ими из всего, что пожертвовали супермаркеты. Помогла убрать столы, поболтала с ребятами из столярной мастерской, которых знала еще по группам анонимных алкоголиков и наркоманов. Они рассказали, что еще один из членов нашей старой группы умер на прошлой неделе, передознулся и выпилился. Это был тот парень, которого мы называли Кроль, Кролик, хотя никто уже не помнил, почему именно. Говорили, что это странно, ведь он никогда особо не увлекался наркотиками. Для него главным была выпивка, но недавно он связался с какой-то женщиной, вот она-то его и утащила на дно. Мы стояли возле задней двери церковного зала, сворачивая самокрутки и пытаясь вспомнить разные истории о Кроле. Все, что пришло мне в голову, – это то, что он носил шерстяную шапочку даже летом. О, говорили они. Ах да. Да-да, это точно он. Неплохой в целом парень.

Перед уходом я снова зашла в свой аккаунт проверить, не ответила ли сестра, но прошло лишь несколько часов. Потом записалась на тренинг по составлению резюме на пятницу, чтобы иметь повод вернуться и проверить компьютер в конце недели.

Я стала регулярно туда ходить, чтобы поесть горячего и пообщаться, когда у меня заканчивались деньги. Составила себе красивые резюме, помогала в магазине и делилась остатками табака из пачки. Но спустя неделю сообщений так и не поступило. Я продолжала думать, что, возможно, сестра напишет мне о собаке или придет на бега, хотя я удалила ту часть письма. Я все время забывала, что стерла этот кусок.

За день до дебюта моей собаки на бегах у меня оставалось всего двадцать фунтов на счете, но я надела лучшие джинсы и ботинки, собрала волосы в пучок и отправилась. У меня было такое чувство, что, если я пойду на собачьи бега, удача повернется ко мне лицом. Заплатила минимально возможный взнос в семь фунтов за вход, оставив себе ровно столько денег, чтобы хватило сделать ставку на Айлин с коэффициентом семнадцать к одному, а потом пошла сидеть на трибунах. Было холодно. Столик в ресторане можно было занять, только купив пакет услуг типа «входная плата плюс пирог и кружка пива» или по предварительному бронированию. Звучит вроде бы даже солидно, но это не так. Столики у окна заканчиваются моментально.

Айлин шла в четвертом забеге. За треком нужно очень внимательно следить. Забеги длятся считанные минуты. Даже если знаешь, какого цвета майка на твоей собаке, в стае сложно ее разглядеть. Айлин выступала в полосатом красно-белом костюме. Однако в том же забеге были еще две с сочетанием красного и белого цветов. Я заметила ее, когда их вели к стартовым боксам: она держалась позади остальных, симпатичная маленькая сероватая собака, которую называют голубой, с тремя белыми лапами. Я видела, как она отступила назад, пропустив вперед других собак, чуть попятилась, прежде чем войти в бокс. Какая ирония: собаку назвали именем моей матери, и она рискует умереть от чрезмерной вежливости.

Я поставила на нее пять фунтов, чтобы осталось на проезд домой. Может быть, она почувствовала давление этой ставки, зная, что теперь я возложила на нее ответственность за свои последние пять фунтов. Интересно, выйдет ли она вообще из этого бокса и побежит, или опустит голову и откажется бежать, услышав сигнал старта. Но нет. Стартовала она неплохо, и я смогла рассмотреть ее белые ноги, пока она двигалась вдоль прямого участка трассы, примерно посередине треугольника собак, пока треугольник становился тоньше и тоньше, и впереди шла крупная темная собака в однотонном красном комбинезоне. Когда они вышли на финишную прямую, основная борьба уже шла между большой темной собакой и одной серой, преследующей ее сзади. Нельзя сказать, что Айлин позорилась, но ее вроде бы устраивало размеренно бежать в замыкающей группе.

Люди, желающие запретить собачьи бега, утверждают, что это жестоко, публикуют фотографии бегущих собак и спрашивают: выглядят ли они счастливыми? Ну а кто вообще выглядит счастливым, когда пытается обогнать всех окружающих существ? А вот Айлин (ДТ) выглядела счастливой, она радостно бежала свой круг, не стремясь победить. Честное слово, эта собака умела улыбаться. У нее была широченная глупая улыбка с высунутым длинным языком. Пока она весело бегала по треку вместе со своими друзьями, не желая расстраивать кого-нибудь попыткой выиграть, у меня оставалось ровно столько денег, чтобы добраться домой на автобусе, и никаких признаков того, что удача повернется ко мне лицом.

И все равно мысль, что вечер должен значить нечто большее, никак не покидала меня. Я должна была прийти домой другим человеком. Что-то должно было произойти. Моя сестра должна была явиться волшебным образом откуда-то с другого конца страны. Я должна была встретить на треке старого друга, который тайно был влюблен в меня всю жизнь. Дрессировщик окажется кем-то знакомым, кому нужна сиделка для дома с бассейном на юге Франции. Не знаю. Что-то. Я не собиралась просто порвать свою ставочную квитанцию и отправиться домой с пустым банковским счетом, чтобы ждать выселения.

Наверное, дело было в самой собаке. Вероятно, если бы я вернулась вечером в зону владельцев, они отдали бы мне мою собаку, Айлин, и она составила бы мне компанию навсегда. Или тренер сказал бы, что ошибся, что травму получила собака другого хозяина, а Айлин оказалась бы стопроцентной победительницей, готовой выйти на следующую гонку через неделю. У меня больше ничего не осталось – ни напитков, ни еды, ни посадочного места – так что я решила пойти обратно в зону владельцев, куда можно попасть в конце бегов, чтобы забрать любую собаку, завершившую карьеру в соревнованиях.

Я мысленно начала называть свою собаку Айлин ДТ, или просто Деткой. Знаю, это слишком сопливое имя для собаки, особенно для той, которую, вероятно, вообще никогда в жизни никаким именем не звали. Пришлось буквально напоминать себе в разговоре называть ее настоящей кличкой, чтобы не выглядеть сентиментальной старушкой.

Я обошла кругом, разыскивая тренера моей животинки. Невольно представляла папу рядом. Он бы наслаждался этим моментом. Специальный пропуск в клуб владельцев. Разговоры о том, какая собака перспективна, у какого забега лучшие спонсоры. Наверняка папа с нетерпением ждал эти бега, готовя сюрприз для меня. Он всегда приглашал меня присоединиться к нему, когда ходил на соревнования. Теперь я жалею, что отказывалась. Какой бы вред от этого был? Он бы с гордостью показал мне мою собаку. Почему я была такой стервой и не составила ему компанию? Тренер выглядел, как большинство друзей папы. Лысый. Толстый. Плохие зубы и дрянные татуировки. Правило, согласно которому люди похожи на своих питомцев, явно не касается хозяев грейхаундов. Сядь любой из них случайно на одну из своих собак – ей бы мгновенно пришли кранты. Хрусь и все!

Он молча ждал, пока я заговорю, скрестив на груди руки и пожевывая спичку, поворачивая ее туда-сюда зубами.

– Здрасьте, дамочка.

– Я приехала на забег моей собаки. В семь сорок пять.

Он продолжал смотреть на меня, повернув спичку на 180 градусов и пережевывая противоположный конец.

– Отец завещал ее мне. Стэн Картрайт.

– И чо?

– Хотелось с ней познакомиться. С Айлин. Моей собакой.

Он оглянулся через плечо на мужчину чуть помладше, с седым хвостиком и в лоснящейся кожаной куртке.

– Эй, Робби, – позвал он. – Есть у нас собака, которой Картрайт хозяин? Это наша?

Мужик с хвостиком не повернул головы. Я попробовала снова.

– С давней травмой. Голубая, в белых чулках.

– А, голубая, – отозвался хвостатый. – Она никуда не годится. Тратишь время.

Мужчина со спичкой снова посмотрел на меня.

– Ты со спасателями? Потому что можете забирать голубую, если хотите.

– Нет, я владелица. Одна из владельцев. Стефани Картрайт.

– Погоди, я приведу Боба.

Надеюсь, Боб окажется мозгом всей этой банды. Вскоре явился Боб, вместе со свежим запахом табачного дыма. Он явно не собирался благодарить меня за то, что я прервала его перекур. Я подумала: может, лучше было бы предложить ему выйти покурить вместе. Но ситуация явно не обещала стать дружеской.

– Картрайт? Хозяйка той голубой, что с давней травмой?

– Это я.

– У вас задолженность за шесть месяцев за содержание в питомнике и все остальное. Ветеринары. Тренерские сборы. А собака ваша ни о чем.

Он протянул руку, и на секунду мне показалось, что он ожидает рукопожатия, но нет. Он показывал мне счет, написанный от руки на билете для ставок. Сумма превышала четыреста фунтов. За каждого щенка взималось восемь фунтов в сутки, и нетрудно подсчитать, сколько дней никто не платил.

– Мы отправляли письма по адресу, указанному в договоре, а управляющая компания сообщила, что жильца там больше нет. Это так? Нам нужен новый адрес, если вы не собираетесь расплатиться прямо сегодня.

– Больше нет – это в смысле, что он умер. Стэнли Картрайт, мой отец. Я узнала о существовании собаки, только потому что мне переслали его письма.

– Но в карточке собаки владельцем указаны вы, так?

– Так. Одной из владельцев.

– Кажется, вам бы лучше было не получать то письмо, насколько я понимаю ситуацию. Собака никуда не годится.

– Мне это уже сто раз сказали.

– Бестолковая сука.

– Совсем как моя собака.

Боб продолжал неотрывно смотреть прямо на меня, не моргнув глазом, даже не пошевелившись, никак не реагируя на мою шутку.

– Да? Ну, если собака ваша, вам нужно оплатить этот счет. А если нет, зачем вы пришли?

Хороший вопрос. Оказывается, Боб, к сожалению, действительно был мозгом этой банды.

Было еще рано. Я оделась в лучшее платье, стараясь выглядеть максимально нарядно, насколько это вообще возможно вдали от дома, и поскольку по возращении меня ждал только пустой банковский счет, я направилась в бар и попросила работу. Меня спросили о наличии собственного транспорта и опыте работы в общепите. Я недостаточно быстро соврала, но, по крайней мере, теперь знала, о чем надо лгать в следующем месте, куда загляну. Я начала поиски с центра города, где ходили ночные автобусы, и двигалась все дальше, пока не нашла заведение под названием «Банк», что показалось мне довольно ироничным.

Я вспомнила, что надо говорить «добрый вечер», а не «здрасьте». Вспомнила, что нужно следить за лексиконом. Только к шестому или седьмому месту, куда я ткнулась, до меня дошло, что на работу берут только тех, кто выглядит как потенциальный посетитель этого заведения. Я посмотрела меню снаружи, сделала вид, что обожаю это место, и назвала своим любимым блюдом домашний пирог с мясом стоимостью двадцать восемь с половиной фунтов за порцию. Вот уж действительно. Менеджер сообщил мне, что завтра я могу прийти на бесплатную стажировку, вручил список требований к униформе – видимо, чтобы я проверила, не разучилась ли за долгое время подворовывать в магазинах. Вот так и началась моя следующая блестящая карьера в сфере гостеприимства.

На испытательную смену я явилась в новоприобретенной футболке с длинными рукавами и черных легинсах. Хорошо, что такие вещи продаются комплектами. Мой вам совет: всякий раз, покупая такой комплект, открывайте его и проверяйте содержимое до оплаты. Я старательно выбрала себе пару мягких тапочек, похожих скорее на домашние шлепанцы, потому что о работе официанткой одно я знала точно – это тяжело для ног.

Я помню, что говорил отец: неквалифицированного труда не существует. Есть работа высокооплачиваемая и низкооплачиваемая, но любая работа, за которую платят пук с мелочью, покажется тебе тяжелой, едва ты попытаешься ее освоить. И он не трындел. Я приложила немало усилий, чтобы выглядеть уверенно, чтобы казаться опытным работником. К тому моменту, когда дирекция прекратила попытки дозвониться в названное мной несуществующее бистро в Саутенд-он-Си, я уже отработала целый месяц, и всем было до лампы.

Сначала менеджер отсканировал мою сетчатку, чтобы я могла отмечаться на входе и выходе, и никто не смог прикрыть меня. Затем он распахнул дверь кухни, и на меня обрушилась целая стена запаха. Я же делала вид, будто имею богатый ресторанный опыт, так что не могла позволить ему заметить, как у меня слезы наворачиваются на глаза. Пахло не гнилью. Не луком, не жареным. Это была густая липкая смесь всех возможных блюд, многообразная, горячая и мощная, забирающаяся одновременно в горло и ноздри. Мне даже представить не удавалось, что к такому можно привыкнуть. Не понимала, как люди ходят сквозь эту душную пелену весь день, не задерживая дыхания. Но помещение было полно народу, и все дышали свободно, значит, я тоже научусь. Мне хватило неполной недели. После этого я перестала замечать запах, не говоря уже о жаре.

Другое испытание заключалось в шуме. Все кричали друг на друга, поскольку шум вытяжек, фритюрниц, посудомоечных машин, звона тарелок, кастрюль, лотков, столовых приборов, сыпавшихся в раковину и вновь извлекаемых оттуда, стука ножей по разделочным доскам и громких хлопков дверок металлических шкафчиков буквально требовал громко выкрикивать каждую реплику. А поверх этого галдежа, бульканья, шипения, дребезжания и грохота регулярно раздавался голос шеф-повара: «Заказ такой-то готов!», причем ты каким-то образом учишься выделять этот звук среди общего шума. Тогда ты берешь тарелки из окна выдачи, бедром открываешь массивную звукоизоляционную дверь ресторана и спокойно выходишь в зал с приятным нейтральным выражением лица, пока горячие тарелки обжигают твою руку.

Едва ступаешь обратно в зал ресторана, воздух становится прохладнее, тихонько играет фортепианная музыка, перегородки между секциями разделены папоротниками и свежими цветами. Вид из окна представляет собой идеально ухоженный внутренний дворик с фонтанами, где в кадку с водяными лилиями из удивительным образом парящего в воздухе крана струится вода. Ты говоришь тихо и учтиво, слегка отводя взгляд, проверяя, все ли у гостей имеется, и да, ты немедленно принесешь дополнительные овощи и перечный соус, и еще графин воды.

Я должна была начинать смену в полдень, но если отменялись бронирования, резко портилась погода, разгоняя потенциальных гостей, или газовщики что-то копали неподалеку, перекрывая вход, меня отправляли домой и просили вернуться к шести вечера. Чтобы устроиться на работу изначально, мне пришлось солгать и сказать, что у меня есть машина, и теперь я не могла признаться, что не могу себе позволить дважды платить за проезд, чтобы сгонять домой и обратно между полуднем и шестью часами, так что я шла в публичную библиотеку и ждала там. Из-за сокращений бюджета библиотека работала только по вторникам и четвергам, поэтому остальные дни я проводила в кафе автовокзала, которым управляла женщина моего возраста по имени Дебби. Она готовилась к операции на коленях и угощала меня кофе и бутербродами, а я за это убирала столы, пока она отдыхала, положив ноги на стул.

Каждый день в четверть шестого проходила встреча сотрудников, где объявлялись блюда дня и специальные предложения, и все записывали их в блокнотах, а администратор проверял, чтобы все были одеты в правильную форму. У нас была одна и та же группа женщин, являвшихся буквально впритык к шести часам; они на ходу завязывали фартуки, искали ручки на столе администратора и собирали волосы в заколки. Женщины постарше. Не такие старые, как я, конечно. Я чувствовала себя бабушкой заведения. При их появлении все начинали укоризненно цыкать и поглядывать на часы. Если ты опаздывал к началу смены хоть на минуту, с тебя снимали зарплату за полчаса.

Оказалось, что всех этих женщин дома ждали дети, поэтому работодатели доброжелательно разрешали им брать так называемые «раздельные смены» – то есть они работали с полудня до трех, когда ресторан был забит посетителями, затем мчались домой забрать детей из школы, накормить их, помочь с уроками, искупать, постирать школьную форму и сделать уборку, а потом дождаться прихода бабушки, сестры или тети, чтобы те уложили малышей спать, пока сами матери спешили вернуться на работу к шести. Правда, почти всегда немного опаздывали.

Тех, кто работал на раздельной смене, никогда не кормили, потому что сами смены никогда не длились дольше шести часов подряд. Перерывов тоже не полагалось. Пока дневная смена имела три спокойных часа работы с трех до шести, когда можно было заниматься полировкой посуды, чаепитием и поеданием бесплатной еды, эти мамы занимались второй работой дома, не менее сложной, тратя вдвое больше на транспорт или бензин.

Вот вам убийственный нюанс: несмотря на штрафы за минутное опоздание и потерю трехчасового заработка днем, двойные транспортные расходы, отсутствие бесплатного питания и перерывов в течение целого дня, каждая из них была невероятно, унизительно признательна за разрешение работать раздельную смену, позволяющую заботиться о детях и ежедневно видеть их после школы. Я не говорю, что каждая из сотрудниц брала раздельные смены, или что работать в таком режиме неправильно, несмотря на возможность видеть собственных детей, но скажу определенно, что мужчин в графике раздельных смен не было вовсе. Это просто информация.

Просиживая в библиотеке, я заглянула в историю вопроса о двенадцатичасовом рабочем дне. Как еще развлекаться днем в четверг в сырой библиотеке, полной бродяг, когда приходится выбирать либо оплату автобуса домой и обратно, либо покупку пищи. Оказалось, что все не так просто. Все дело было в шахтерах. Инспекторы стали осматривать шахты начиная с 1840 года, вводя законы, ограничивающие детский труд до двенадцати часов в день. Всего-то. Прямо-таки спасли ситуацию. Женщинам же запрещалось работать под землей совсем.

Что получилось: женщин уволили, дети стали зарабатывать гораздо меньше, семьи столкнулись с голодом. Магазины, где они покупали продукты, принадлежали тем же людям, что платили зарплату, и цены устанавливались так, что денег на покупку продуктов хватало только в том случае, если работала вся семья. Поэтому женщины попросили вернуть рабочие места. Шахтовладельцы согласились, но с оговоркой: если придут инспекторы, они нас оштрафуют, поэтому мы вынуждены придерживать средства на случай штрафа. Вы можете вернуться под землю, только придется коротко постричь волосы, переодеться в мужскую одежду и довольствоваться половиной прежней оплаты. Это при том, что изначально женщинам и так платили вдвое меньше, чем мужчинам. И они согласились. Согласились, потому что половина буханки лучше, чем никакого хлеба вовсе.

Читая это, я мысленно разговаривала с отцом, а он мягко хмыкал низким голосом и похлопывал меня по руке – я сидела напротив него в кресле. Он бы сказал: «Ага, ага. – И добавил бы: – Ты смышленая девочка, Стефи. Тебе стоит держать ухо востро. Им не нравятся умные». Под «ними» подразумевались все остальные, другие, чужаки, против которых приходилось бороться. Я огляделась в библиотеке, увидела нескольких бродяг с газетами в руках и попыталась угадать, кто из них только делает вид, что читает. Захотелось подойти к ним и прочитать вслух интересные статьи, притворяясь, что делаю это исключительно для собственного удовольствия. Кто бы подумал, что можно скучать по такому занятию? По действию, которое не осознаешь, пока его выполняешь.

Некоторые из них ходили в старых замшевых куртках, как у отца, и меня цепляло – эти их ссутуленные плечи, манера двигаться, склоненные головы, взгляды, выражающие дискомфорт и неуместность. Иногда я просто сидела и смотрела на них, слушая мягкое мурлыканье голосов, ага, ага. Я была рада иметь работу, потому что, когда библиотека в пять часов закрывалась, мне было, куда идти, у меня имелось занятие, которое не позволяло превратиться в одну из них.

Даже когда мне вручали чуть теплую тарелку еды и сообщали, что у меня десять минут на быстрый перекус в подвале и бегом обратно к своему сектору, когда снимали сорок пять минут зарплаты в день за обязательные перерывы, которыми я не пользовалась, когда в конце месяца руководство доставало из закрытого сейфа наши чаевые, и половина их исчезала якобы на возмещение убытков от наших ошибок, когда повара обзывали меня жопоротой за неправильное произношение иностранных блюд, а молодые девушки смеялись над моим пухлым животом под фартуком, я все равно была благодарна.

Больше, чем деньгам, я радовалась тому, что мне удавалось отвлечься, что для успешного выполнения каждого задания необходимо было сконцентрироваться. Мне было нужно держать в голове одновременно такое количество вещей, что на посторонние мысли в ней просто не оставалось места. Надо было следить за своей речью, сохранять спокойное и приятное выражение лица. Надо было помнить, как сервировать столы, какие ножи приносить, какие соусы заказаны гостями на террасе, как вводить заказы в неисправную систему компьютера и куда идти проверять, дошел ли заказ до кухни. И что делать, если он не пришел. И когда я приезжала домой поздним ночным автобусом и вынуждена была долго топать пешком от остановки, потому что местные маршруты давно перестали функционировать, а еще предстояло постирать одежду на завтрашний день, я испытывала благодарность за усталость, охватывающую меня. Я была слишком утомлена, чтобы чувствовать что-либо еще.

Я читала увольнительное уведомление от химчистки, соглашение не подавать иск, подписанное в обмен на отказ рассказывать о причинах прекращения трудовых отношений или обращаться за консультацией по дальнейшим планам, счет из похоронного бюро, письма с собачьего трека, извещающие о задолженности за месяцы содержания в питомнике и ветеринарных расходах, письменный счет на гербовой бумаге клуба за поминальный обед, и просто запоминала все это, пока искала работу, а затем на протяжении двенадцати часов напролет перекладывала в холодильник памяти. Еще я иногда ходила в реабилитационный центр, брала компьютер, если до смены появлялось свободное время, и обнаруживала, что Каролин мне ничего не написала. Со временем я перестала беспокоиться и больше не видела смысла туда приходить. Кэтлин была права. Зачем ей все это?

Большинство клиентов нравились мне. Я никогда раньше не общалась с людьми из высшего общества, кроме социальных работников и врачей. Большинство из них совершенно не обращали на меня внимания, и это было нормально. Некоторые могли вести разговор о предстоящей лыжной поездке или арендуемой вилле на Менорке, и между делом интересовались: «Вы уже решили, чем займетесь в отпуске?», а я отвечала: «Обычно я езжу в Дарем навестить сестру». Хотя вообще-то я в жизни никогда не бывала дальше Лландидно. Затем они спрашивали, понравился ли мне тамошний собор, и я говорила: «Не имела возможности его оценить, честно говоря. Обычно мы гуляем с собаками. У нее собаки-спасатели, она ветеринар». И эти гости начинали рассказывать мне о своих животных, даже просить совета, так как моя сестра – профессионал. Они смотрели на меня иначе, когда я упоминала, что у меня есть сестра-врач. На меня смотрели не как на полную дуру.

Я слышала, как сотрудники спрашивали друг друга: «Почему она здесь работает в таком возрасте?» В итоге они пришли к выводу, что я скрываюсь от мужа после неудачного развода, прячусь от кого-то. Я не считала нужным исправлять их мнение. Их версия меня устраивала. Думаю, я сама находилась на последнем этапе плохого брака с собственной жизнью. Жизнь раскололась, подобно долгому супружеству, закончившемуся разводом, разделившись на до и после.

Переломным моментом, точкой невозврата стала не смерть отца. Этим моментом стал день, когда я отвесила леща Эндрю и вынуждена была покинуть работу. До этого момента я была драчливой девицей, неспособной доброго слова сказать обо всём и обо всех. Точной копией своего папаши. Сейчас же я не могла представить, что могу кого-то ударить. Зачем? Вся злость ушла из меня. Я научилась находить радость в мелочах. Во вкусе хорошего хлеба. Отдыхе ног в конце рабочего дня. Кубике льда в воде. Моя жизнь постоянно протекала мимо меня, и я не замечала, насколько она бывала хороша. У меня была сестра, ветеринар или вроде того. Мне повезло найти работу. Был маленький черный кот, которого я назвала Плюшкой и кормила у дверей квартиры.

Мой поздний ночной путь домой проходил мимо нашего бывшего переулка, через пешеходный мост над железной дорогой. С вершины моста виднелись новые дома, построенные на месте бывших огородов. Называется он Кринолиновый мост, но я понятия не имею почему. Совсем не похоже на юбку. В детстве я думала, что он называется «Каролиновый мост», в честь моей сестры. Думала, что он принадлежит ей. Спрашивала ее: «Можно пройти по твоему мосту?» – И она преграждала мне проход, расставив руки, и требовала: «Скажи пароль». Я отвечала первое, что приходило в голову. «Лошадь!», или «Червяк!», или «Помидор!» Через некоторое время она медленно поднимала одну руку, издавая скрип, подобный ржавой дверце, и я ныряла под ее рукой и стремительно взлетала вверх по металлическим ступенькам, сопровождаемая оглушительным лязгом.

Топот тяжелых сапог по металлической конструкции означал, что чей-то отец возвращается домой. То ли наш, то ли чужой. Шаги всех отцов звучали одинаково. Услышав этот звук, я выбегала навстречу, надеясь угадать, несет ли он что-то для меня. Мечтала о лимонном щербете с лакричной палочкой или сахарных мышах, однако с радостью принимала фруктовые ириски и обычную лакрицу. Но если он шел понуро, с опущенной головой, поднятыми плечами и оттопыренным воротником, я поспешно пряталась подальше. Каролин не выходила посмотреть, кто идет по мосту. Если бы она делала это, я бы запомнила, правда? Но я не помню, чтобы она бывала там. Не знаю, куда она уходила.

Я спустилась по металлическим ступеням моста на тяжелых и ноющих после долгого рабочего дня ногах, уставших после прогулки от центра города, но мягкие туфли почти не издавали звуков на этих ступенях. И вообще, никто не прислушивался, как я там топаю домой во втором часу ночи. Я иногда задумывалась, каково это – возвращаться домой, зная, что кто-то ждет тебя, что пухленький малыш в спущенных носках прыгает с ноги на ногу и скачет, стараясь поймать бумажный пакет с лакомствами, который ты держишь над головой, радуясь лакричным кубикам по четыре штуки за пенс. Задумывалась, каково ему было останавливаться и покупать конфеты, и никогда не брать в магазинчике миссис Моррис сразу две сахарные мышки, по одной для каждой дочери. Хотя миссис Моррис прекрасно знала, что у него дома две маленькие девочки. Я все гадала, кем надо быть, чтобы так поступать.

После смены рабочего графика я совершенно перестала подрываться по утрам. Странно, но даже обычный грохот снизу – стук открывающихся железных ставень, звяканье кассового аппарата, дверной звонок, радио, разговоры женщин – больше никак меня не беспокоили. Просыпалась я теперь ближе к десяти, задумываясь, когда здесь стало настолько тихо.

И вот однажды я поняла, что мне давно не заносили почту, которая обычно приходила на адрес магазина. Поэтому около половины одиннадцатого утра в среду я отправилась туда в домашних тапочках, чтобы выяснить, в чем дело. Металлические жалюзи были спущены, но немного не доходили до подоконников, заваленных дохлыми мухами и грязных по углам. Я подняла крышку щели для писем, заглянув внутрь, увидела там стопку рекламной макулатуры на полу. Высоко крышка не поднималась, так что разглядеть что-нибудь не удавалось, но в этом и не было необходимости. И так стало ясно: все свалили. Крышка со щелчком опустилась, из щели напоследок вырвался запах помещения. Ацетоном оттуда больше не тянуло. Вместо этого ощущалась знакомая затхлость, которая появляется сразу, как только в помещении с такими огромными металлическими окнами отключают отопление и перестают там жить.

Подумав хорошенько, я осознала, что шума с первого этажа не слышала уже несколько недель. А то и дольше. В любое другое время я наверняка обратила бы внимание на внезапную тишину. Тогда я вспомнила про маленького котенка, живущего возле мусорных баков. Наверное, именно Ники кормила его перед уходом, иначе с чего бы он постоянно прибивался к бакам, выпрашивая еду? В любом месте, где собираются женщины, царит постоянный гул голосов. Им нравится включаться в чужие беседы, им не мешает фоновый шум телевизоров, радиоприемников, фенов, стиральных машин, чайников и детских криков. Постоянный женский гомон поднимался ко мне с первого этажа все время, сколько я здесь жила. «Радио-1», болтовня, смех, закипающие чайники, низкий механический гул. Мне все нравилось. Только теперь я поняла, отчего чувствовала себя странно и тревожно после смерти отца. Дело было вовсе не в его кончине. Причина заключалась в наступившей внезапно тишине.

Моя почта, вероятно, валялась среди той груды хлама, а единственный ключ имелся только у моих бывших работодателей, которым я в письменном виде пообещала никогда не приближаться к ним. Единственным открытым заведением на улице осталась букмекерская контора, и я решила зайти спросить, знают ли они, куда делась Ники, или есть ли у кого-нибудь поблизости запасной ключ. И едва я открыла дверь, как ощутила висящую в воздухе типично мужскую тишину.

Все мужчины сидели молча, опустив головы, держа купоны ставок в руках, у ног хозяев так же молча и неподвижно лежали собаки, звук громкости на больших экранах был приглушен. Приведите в такое место группу женщин, и всего через пять минут они будут точно знать, кто на кого поставил, почему выбран тот или иной фаворит и как будут потрачены выигранные деньги. Они будут радостно болеть за лошадей друг друга, поглаживать подруг по руке и говорить: «Прости, дорогая, а что ты теперь будешь готовить на ужин?» Мужчины же спокойно роняли билеты себе под ноги, словно изначально не надеялись выиграть. Даже если удача им улыбалась, они все равно никак этого не показывали.

Я хорошо знала хозяев заведения, как и большинство местных жителей. Не настолько, чтобы останавливаться поболтать, но тем не менее. Их близняшки поступили в школу Святой Марии одновременно с нашей Каролин, но учиться там отказались. У них была запоминающаяся фамилия – Мал. Алан Мал явно не соответствовал своему имени, зато все говорили, что он выбрал наиболее подходящую для этой фамилии супругу. Ивонну. Она обычно стояла на табуретке за кассой, а когда спрыгивала вниз, едва доставала головой до поверхности стола.

– Минутку, – сказала она. – Сейчас позову Алана.

Я посмотрела вниз и заметила, что стою в тапочках – не очень-то стильно, однако в букмекерской конторе темно, возможно, никто не заметит.

Оказалось, беспокоиться о дресс-коде не стоило. Алан вошел через заднюю дверь, волочась на двух костылях, одетый в какую-то майку, а вдоль его толстого пуза тянулись подтяжки. Он прислонил костыли к стойке и, чуть ли не прижавшись красным лицом к стеклу, протолкнул через прорезь письмо.

– Тебе тоже должны были такое прислать, – сказал он. – Как всем остальным. Все здание выставлено на аукцион. У тебя три недели.

Кто-то сзади захотел сделать ставку, и я отошла в сторону, пытаясь осмыслить содержание письма, написанного сухим официальным языком, который так сходу и не поймешь. Пока Алан отодвигал костыли, чтобы Ивонна могла вскарабкаться на свое место, я терпеливо ждала очереди.

– Что это значит вообще? – спросила я. – У нас же нет договора аренды, правильно? Ничего не понимаю.

Я вернула письмо через окошко Ивонне.

– Хочешь, сделаю тебе копию, – предложила она. – Сможешь внимательно почитать.

Не знаю, как вы, но лично я считаю, что кризисные моменты лучше переживать прилично одетыми и в не самом многолюдном месте. Однако плохие вести чаще приходят тогда, когда ты где-то стоишь в старых тапочках и потертом кардигане, при этом голодный, да еще и присесть некуда. Хотя большая часть текста была совершенно непонятной, я сообразила, что ничего хорошего в нем не содержится. Я никогда не задумывалась, кому именно принадлежит здание. Насколько я знала, собственниками являлись те, кому я платила за аренду. Оказалось, что у земли, на которой стоит дом, другие собственники, а с людьми, сдававшими помещения в аренду, закончился контракт на пятьдесят лет, и весь ряд домов планируется продать на аукционе через три недели. Аллан заметил:

– Мы прекратили платить аренду с тех пор, как получили это письмо три недели назад. В смысле – ну что они нам сделают? Выгонят? По закону они должны присылать уведомление за восемь недель, но что толку?

Выяснилось, что все торговцы знали о скором окончании срока аренды, поэтому никто не хотел занимать пустующие магазины вдоль улицы. Невозможно заключить пятилетний договор на помещение, которое вот-вот закроется. Оказалось, что только я занимаю квартиру над магазинами. Остальные помещения верхних этажей у всех занимали склады.

Я подумала о маленькой кошечке, жившей у мусорных контейнеров, и прикинула, что с ней станет, когда придут рабочие с контейнерами и строительными лесами, или что там еще намечается. В любом случае, маленький котенок вряд ли сможет с комфортом здесь устроиться. Вспомнила уютный домик моей покойной матери, принадлежавший жилищному кооперативу, и жалела, что не вписала свое имя в список жильцов пять лет назад. Я могла бы переехать туда во время карантина, остаться жить там. И мне бы хватило места для маленькой кошечки.

– Вы не знаете, куда делась Ники? Мне нужно попасть в ее магазин, чтобы забрать свою почту. Да и кошка ее осталась одна.

– Ники переехала в Бильстон. Куда-то рядом с автостанцией.

– Спасибо. Попробую поймать кошку и отвезу ее туда.

Появление плана относительно кошки подняло мое настроение. Придумать план действий лично для себя оказалось намного сложнее. Ивонна наклонилась через окно, коснувшись кончиками пальцев моей руки, – единственное, что можно было сделать через узкую щель.

– Сочувствую тебе, деточка, – произнесла она мягко. – По поводу папы и всего остального…

И тут мне на глаза мгновенно навернулись слезы. Меня пожалели. Что может быть хуже.

– Ну да, беда одна не ходит.

– Ты стала похожа на мать, Царствие ей небесное.

Это окончательно добило меня. Пришлось вытереть лицо рукавом. Никогда не считала себя похожей на мать. У меня характерная картрайтовская щель между зубами, отцовская вспыльчивость и телосложение втрое мощнее ее. Но сейчас, стоя в старом кардигане и домашних тапочках посреди книжного зала и рыдая, я вдруг поняла, что стала гораздо ближе к ней по духу.

Единственными людьми, кому я могла пожаловаться на происходящее, оказались члены семьи, нанимавшие меня на работу в химчистке. Именно они владели всеми зданиями и квартирами вокруг. Вернее, владели раньше. И что могли сказать они мне в ответ? Вероятно, где-то лежало аналогичное письмо на мое имя. В конце концов, я сама виновата, что не получила его. К тому же я прекрасно знала, что они ненавидели меня, и отчасти была виновата и в этом тоже. Нужно было сменить работу много лет назад.

У двоих братьев, владеющих всем кварталом вместе с химчисткой, был еще третий по имени Иэн, он работал водителем грузовика. Он был сводным братом или кем-то вроде того, не участвовал в бизнесе с самого начала, и братья совсем не хотели его привлекать. Однажды вечером Иэн напился и попался на проверке алкотестером – возмущался, мол, сейчас девять утра, какое спиртное, – но тест показал превышение нормы, потому что он перебрал еще накануне. Вот и конец правам, работе водителя и доходу. Так что братья разрешили ему заниматься мелкими поручениями и управлять прачечной и прочими делами, которыми сами не хотели заморачиваться.

Иэн работал со мной бок о бок, и нам обоим доставались самые неприятные задания типа выгрузки коробок и переноски вещей вверх-вниз по лестнице. Иэн был помятым лысым мужчиной, на которого никто не обратил бы внимания дважды, кроме меня самой. Меня почему-то очень привлекал его образ изгоя. Однажды, складывая коробки на складе, мы случайно оказались слишком близко друг к другу и вскоре начали страстно целоваться, стаскивая друг с друга одежду прямо через эти коробки. Так все и завертелось. Каждый раз, работая вдвоем, мы вновь погружались в подростковые страсти, пожирая друг друга, как сумасшедшие. Совершеннейшая глупость.

Я знала, что он женат. Его жена болела. Братья смотрели на Иэна презрительно, ожидая любого предлога избавиться от него. Ко мне они относились ничуть не лучше. Не знаю, каким образом они узнали о наших отношениях, но вдруг он переехал управлять таксопарком в Типтоне, а я лишилась лучшей оплачиваемой должности и перешла на короткие смены. Меня бы они тоже вытурили, но тут начался локдаун. Я слыхала, что его жена поправилась и он восстановил водительские права, так что тот период на складе мог для него считаться временным промахом, неудачным решением.

Для меня же это было нечто настоящее. Знаю – хнык-хнык, ме-ме-ме. Но в его положении подчиненного человека я узнавала себя, и он видел во мне сходные черты. Нам не нужно было даже ничего обсуждать. Все было понятно само собой. И его перевод, и мое понижение в должности – все это казалось правильным точно так же, как правильным казалось наше совместное времяпровождение. Любить его было естественно, и не менее естественной казалась расплата за это. От него пахло простым мылом и корицей, и никогда раньше я не испытывала такой любви к собственному телу, как когда он терзал меня, словно одержимый.

Потом братья решили отказаться от выплат компенсации сотрудникам, задолженность по аренде начала накапливаться, но и вышвырнуть меня они тоже не могли. Когда двери фирмы снова открылись, оба брата ушли на пенсию, передав прачечную и дела по аренде племяннику Эндрю. Не представляю, что они наплели ему обо мне и дядюшке Иэне, но любая версия должна была выставлять меня в негативном свете. С самого начала было видно, что он относится ко мне предвзято, потому что смотрел на меня так, будто я выползла из-под куста. Следует признать, что работа сменилась для меня с момента обнаружения связи с Иэном, но я продолжала трудиться в надежде, что, если мне платят зарплату, значит, я чего-то стою и смогу хотя бы оплачивать жилье и частично погашать долги.

Кроме того, во время локдауна отец постепенно привык к тому, что я выполняю все больше обязанностей по дому, и не успела я опомниться, как оказалось, что он нуждается в моей помощи трижды, а иногда и четыре раза в день. Эти обязанности занимали почти все свободное время после рабочего дня. Иногда я подумывала устроиться на другую работу, но это означало бы дальше ездить, больше тратить на транспорт и придумывать, как успеть заехать домой и приготовить отцу обед, помочь ему одеться, проследить за назначениями и встречами и прочитать всю корреспонденцию. Когда я завершила оформление документов на получение пособия по уходу за отцом, нам стало хватать денег, чтобы покупать достаточно продуктов, пусть даже вся моя зарплата шла на погашение задолженности по аренде. Мне не хотелось думать, что случится, если отец умрет. Внешне он не выглядел как человек, который вот-вот откинет копыта. Он практически не менялся вплоть до последнего мгновения.

Однако теперь, когда его не стало, что удерживало меня здесь? Ответа у меня не было. Я просто привыкла, что меня узнаю́т везде, куда бы я ни пришла. Дочь Стэна. Та самая.

Я позвонила в новый салон Ники, дождалась, когда она приедет за кошкой, и у меня закончились любые оправдания оставаться в прежнем доме. Она называла кошку Пеструшкой, хотя единственная белая отметина была у той на черном носу, но раз питомица охотно отозвалась на имя и прыгнула в переноску, то с чего бы мне судить? Я вообще называла ее Плюшкой, нафиг! Ники поинтересовалась, куда я отправляюсь, и я ответила что-то неопределенное о новом работодателе, якобы предоставляющем служебное жилье, хотя сама толком не выяснила, правда ли это, и действительно ли мне разрешено поселиться там. Написала заявление в бывшую жилконтору отца, и там советовали перезвонить после моего дня рождения, поскольку для лиц старше пятидесяти пяти лет существует больше вариантов размещения. Сказала им, что чувствую себя сейчас лет на сто, может, это на что-нибудь повлияет?

Я предприняла несколько жалких попыток собрать вещи, но в процессе задумалась: а что из моих пожитков действительно стоило бы забирать? Все вместе и на своих местах вроде бы нормально функционировало, но стоило начать разбирать барахло, как ни один предмет уже не казался своим. Я достала картонные коробки из супермаркета и уложила кухонные принадлежности, но уже назавтра пришлось вынуть содержимое обратно, чтобы приготовить себе еду. Затем опять настало время идти на работу и забыть обо всем на двенадцать часов.

Одного из администраторов ресторана уволили за драку с шеф-поваром на кухне. Тот работал по двенадцать часов подряд вообще без проблем благодаря кокаину, но однажды дилер – собственно, шеф – привез некачественный товар, и конфликт перерос в мордобой, который зафиксировали камеры видеонаблюдения. Никто особо не удивился. Скорее всего, эти двое даже постарались бы замять инцидент, если бы не расколотили во время драки стеллаж с партией дорогущих вин. Когда я появилась на смене, место администратора заняла коллега из другого ресторана сети, расположенного за городом недалеко от Стоуна, и там работникам предоставляли общежития. Я решила ловить момент и спросила, нельзя ли перевестись туда, если есть вариант заселения. Я точно не представляла, где находится город Стоун, но название звучало солидно. Стоун. Камень. Оно ассоциировалось у меня с за́мком. Кто бы отказался пожить в замке?

Я могла туда перебираться хоть завтра, что было более чем приемлемо. Меня предупредили, что служебное жилье самое обыкновенное. Кажется, администратор именно так и выразилась: «самое обыкновенное». В общежитии обитали преимущественно мужчины-гастарбайтеры, но я рассчитывала обустроить собственную комнату с комфортом. Разве важно, если все остальное окажется простовато? Я решила отправиться ранним утренним поездом – прибыть заранее, осмотреть свою комнату и приступить к работе в полдень.

Около четырех часов дня я попросилась на перерыв, чтобы попрощаться с Дебби в кафе автовокзала, и она сказала, что рада встретиться со мной до операции, добавив, что если бы я попросила, могла бы остаться у нее. Ей требовался человек, который ухаживал бы за ней после возвращения из больницы. Заявила:

– Ты всегда можешь обратиться к друзьям за помощью, знаешь ли.

И я подумала: боже мой, оказывается, у меня есть подруга. Оказывается, все так просто! Она оставила мне свой адрес на случай, если что-то пойдет не так. Потом добавила:

– Кстати, я тут подумала, когда ты сказала, что куда-то уезжаешь: ты, часом, не собралась искать сестру?

Тогда я осознала, что дружба и разговоры о сестре – практически одно и то же. У меня так давно не было ни того, ни другого. Я обещала написать Дебби, а она попросила:

– Если найдешь ее, дай знать. Я считаю, ты большая молодец, что заботилась об отце, но теперь ты свободна и можешь найти свою сестру.

Надо же, вот так новости. Оказывается, я совершила хорошее дело, и получается, что сестра может захотеть познакомиться со мной. Трудно было принять сразу столько нового. Времени оставалось немного, но я помогла Дебби убрать столы. У меня лучше получалось действовать, чем вести беседы. Если смогу что-то сделать для сестры, там, выстирать белье или вымыть посуду, мне будет проще. Но что я реально могла предложить? В детстве я ничем не помогала ей, и теперь было поздно исправляться.

Из квартиры я мало что забрала. Одежду запихнула в одну сумку, а в другую сложила нашу с Каролин фотографию в школьной форме, ее письмо из школы и наши свидетельства о рождении. Добавила лучшие розовые полотенца, комплект постельного белья, фен, туалетные принадлежности и маленькое карманное радио. Единственное, что действительно хотелось сохранить, – это камера-обскура и маленькая кошечка, но они никогда мне не принадлежали. Закончив паковаться, я приготовила бутерброд с сыром и отправила остатки еды из буфета в мусорное ведро. Выбрасывать тоже было особо нечего.

Полученная месячная сумма чаевых наличными позволила заказать такси от вокзала в Стоуне до ресторана. Он находился в стороне от деревни, нужно было въезжать на территорию через массивные ворота, проезжать длинную гравийную дорогу, вдоль которой росли пестрые кусты, а в конце этой дороги высилось здание из желтого камня с изысканной оранжереей вдоль боковой стены.

На улице стояло порядка тридцати столов, и первой мыслью было: кранты ногам, когда придет лето. Но все-таки из всех мест, где я работала, это было сильнее всего похоже на за́мок. За зданием находились внутренний дворик и гостиница, у каждой комнаты был отдельный выход и собственный садик с маленьким столиком. Очень стильно получилось. Я представила, как с утра, перед работой, сижу за собственными красным железным столиком и пью кофе. Можно было бы экономить на транспортных расходах и накопить денег на поездку к Дебби или даже к сестре. Похудею, обслуживая клиентов за этими столиками. Буду выглядеть совершенно новой женщиной. Может, Дебби сможет приезжать поездом, и мы с ней будем отдыхать в этом же ресторане, как две цацы, пользуясь скидкой для сотрудников и наслаждаясь видами.

Главный вход был заперт, но я приехала на два часа раньше открытия, так что не удивилась. Оставила сумки во дворе и попыталась найти другой вход. Две стройные девушки выносили огромные партии белья из прачечного помещения, перетаскивая гигантские корзины простыней и полотенец по мощенной дорожке. Я обратилась к ним за помощью. Ни одна из них, похоже, не понимала английского, они быстро переговаривались между собой и указали на часы, повторяя слово «двенадцать» и тыкая пальцем в сторону задней двери ресторана. Я позвонила по телефону, но автоответчик сообщил, что заведение откроется ровно в полдень, и мне не оставалось иного выхода, кроме как ждать во дворе. Видимо, сообщение о том, что я приеду в десять утра и меня нужно заселить в общежитие, потерялось.

Девушки сделали мне чашку кофе с огромным количеством сахара, и мы уселись с ними на солнце – близился сентябрьский полдень, мы улыбались, кивали и не понимали ни слова из речи друг друга. Я показала жестами, что работаю официанткой, и они рассмеялись: «Да-да, хорошо!» – Снова показывая на часы. Я пояснила: «Мне еще надо заселиться в общежитие. Персонал. Жилище». Они неодобрительно замахали руками. «Нет. Не надо персонал жилище. Нехороший». Одна из девушек зажала пальцами нос и показала в сторону тропинки, проходящей за зданием и ведущей через просвет в высоком кустарнике. «Персонал жилище», – повторила она, снова зажимая нос. Девушки вернулись в прачечную, оставив меня сидеть и гадать, когда же появится хоть кто-нибудь, кто впустит меня в уборную.

Перевалило за одиннадцать, и я прикидывала, что буду делать ночью, если закончу смену около полуночи и придется возвращаться домой пешком. За такси я отдам все чаевые за прошлый месяц. А с утра мне что делать? Тогда я вспомнила, что ключи от своей двери бросила внутрь через почтовую щель. Обратно попасть не получится, даже если сильно захочу. Еще я подумала об остатках продуктов, выброшенных в мусорку. Еще одна ошибка. У меня уже урчало в животе, а обед для сотрудников будет еще через несколько часов. Даже бутерброд себе не сварганишь.

Начали приходить сотрудники, в основном подростки, которых подвозили родители, кое-кто на своих машинах, и они устраивались на скамейках, курили и поглощали энергетики из банок с изображениями мультяшных персонажей. Некоторые поглядывали на полную женщину средних лет с двумя тяжелыми сумками у ног, сидящую здесь же и пытающуюся скрутить самую тонкую сигаретку из остатков табака в надежде заглушить голод. Мы перехватили взгляды друг друга, обменялись кивками и продолжали сидеть, ожидая открытия дверей.

Администратор, кем бы он ни был, опаздывал, поэтому, когда мы наконец вошли, когда мне отыскали фартук, провели инструктаж, проверили мою личность, позвонив в ресторан «Банк», чтобы с удивлением убедиться, что я-таки приехала работать, было уже поздно искать человека, который проводил бы меня в общежитие и показал комнату. Сумки в итоге пришлось бросить в гардеробной для сотрудников, а я вышла на площадку в новом фартуке, стараясь вспомнить номера столиков и коды системы заказов.

Примерно в шесть часов вечера я получила засохший сырный сэндвич, отвергнутый клиентом из-за наличия лука, и вынуждена была съесть его в дверях кухни, потому что сотрудники обычно обедали снаружи, но погода испортилась, пошел дождь. Я вспомнила Дебби и ее тихое кафе на автостанции – как она намазывала мне маслом очередной кусок хлеба, как отдыхала, уложив ноги на лавочку напротив, как болтала с бродягами, регулярно заходящими просить объедков, как заваривала им чай с шестью ложками сахара. У нее всегда играло «Сердечное радио», и Дебби громко выкрикивала для меня ответы на викторины, если я уходила в подсобку мыть посуду.

Здесь же не было никакого «Сердечного радио». Подростки, отработавшие уже десять часов из двенадцати, продолжали носиться, словно принимали стимуляторы. Потом меня осенило: они действительно принимали стимуляторы. Заканчивая смену, мы сервировали к завтраку столы для гостей в комнатах отеля во внутреннем дворике, и я спросила одного из них, всегда ли так бывает. Он ответил: «Нет, в выходные обычно загрузка выше», и предложил мне немножко спидов. Всю смену мне страшно хотелось сказать: засуньте себе в жопу вашу работу, так обращаться с сотрудниками недопустимо! Но около одиннадцати ночи поняла, что это голос отца звучал внутри меня. Или мой собственный голос, который как бы позже пересказывал ему мои слова, потому что если бы я действительно так сказала, папа бы мною гордился. Теперь и я стала частью банды пожилых неудачников, неспособных удержаться на рабочем месте. Разница заключалась лишь в том, что я хотела торчать в привокзальном кафе с Дебби, а отец предпочитал клуб, собачьи бега или огородничество. Только вот у меня не было жены или удобной пожилой вдовы, которая постоянно работает на собственной же кухне и исправно платит за жилье по актуальному договору. У меня не было никакой опоры. Даже личного пространства, где можно было бы эту опору разместить.

Дежурным администратором оказалась юная девица, которую в срочном порядке в последний момент вызвали на замену, но она явно предпочла бы путешествовать по Австралии с парнем, а не разбираться с графиками и проблемами. Видимо, никто не предупредил ее, что она должна показать мне комнату, а еще кто-то запер гардеробную с моими вещами, так что закончилось все поздно. Девушка включила фонарик телефона и, подсвечивая дорогу, повела меня по тропинке вдоль периметра внутреннего двора, а дальше – через просвет в густых зарослях к зданию общежития. Мать ожидала ее в парковочной зоне, состоялся неловкий диалог, когда она сказала: «Она что, сама не доберется? Уже полночь, папа ждет!» Обе оглядели меня – ссутулившуюся, уставшую, толстую, с двумя тяжелыми сумками в каждой руке, абсолютно беспомощную, как бы соглашаясь: ну да, ты на нее только глянь, эта собственную жопу в штанах не найдет.

Сначала мне показалось, что вдоль дорожки установлены светильники на солнечных батареях, но потом я рассмотрела, что свет отражается от бутылочных осколков, подсвечиваемых лампами с парковки. Это была либо хитрая находка, позволяющая ориентироваться в темноте, либо мусор. На пороге я поставила сумки, перехватила телефон, чтобы администраторша смогла отпереть замок и толкнуть дверь, за которой обнаружилась куча мешков с мусором. Вонь травки и тухлятины ударила нам в лицо. Я замерла на ступеньках и воскликнула: «Это шутка, блядь?» Один из пакетов, который она отпихнула от двери, медленно перевернулся, и на пол из него выкатилась ржавая банка из-под консервированных бобов, сопровождаемая разорванным чайным пакетиком. Мы стояли, наблюдая, как банка каталась по кругу, сочась липкой жижей, пока не остановилась.

Потом девушка забрала телефон и проводила меня наверх, так как освещение на лестнице тоже отсутствовало. Я задерживала дыхание и осторожно перешагивала через мусор, рассыпавшийся из пакетов, стараясь ни до чего не дотронуться по дороге вверх по голым ступеням.

Комната находилась в самом конце верхнего коридора. Окно было завешено полосатой простыней на канцелярских кнопках, посредине пола валялся грязный матрас. Из мебели – только трехногий пластиковый офисный стул и картонная коробка. Я вошла, и мои подошвы тут же прилипли к линолеуму, противно чавкая при каждом шаге. Я повернулась к администраторше.

– Это же полный п*****!

– Да, есть такое, – согласилась она. – Туалет в другом конце коридора – если рискнете, конечно.

А затем она ушла, потому что ее на парковке ждала мама, чтобы отвезти домой. Я осталась стоять под голой лампочкой, боясь притрагиваться к чему-либо и опасаясь ставить сумки на любую из доступных поверхностей. Я и уборной пользоваться не хотела, но после долгой смены отчаянно нуждалась в этом, поэтому осторожно двинулась по коридору, пытаясь нащупать выключатель света, но при этом не трогать стены.

Сиденья на унитазе не было, но это уже не имело значения, поскольку садиться на него я бы точно не осмелилась. У меня было несколько бумажных салфеток в кармане фартука, так что отсутствие туалетной бумаги меня не смутило, но, пристраиваясь над унитазом, я взглянула на стену справа и увидела широкую полосу засохших соплей на стене, настолько идеальный круг, насколько сидящий на унитазе человек может очертить одной рукой. Некоторые фрагменты козявок были обведены карандашом. Между ними красовались надписи вроде «хватит разводить срань на стенках долбаные свиньи». Все в таком роде. Кто-то вообще прилепил на надпись новую порцию козявок, используя их в качестве знаков препинания.

Стены были покрыты ДСП, и некоторые развлекались, присобачивая засохшие сопли к крошечным торчащим щепкам. Лампа в туалете светила фиолетово-голубым – такие обычно устанавливают в общественных уборных, чтобы помешать наркоманам рассмотреть собственные вены и закинуться героином; этот странный свет заставлял сопли переливаться оттенками зеленого и синего.

Если бы я за целый день хоть что-нибудь съела, меня, скорее всего, вырвало бы. Из крана текла только холодная вода, я мыла руки в замызганной раковине снова и снова, рассматривая свое бледно-синее отражение в зеркале, и по моему морщинистому, помятому, грязному и усталому лицу текли голубые слезы. Казалось, что я смотрю на старого боксера, проигравшего последний бой. Никогда раньше я не была настолько сильно похожа на отца.

Однажды баба Мари повезла нас с Каролин на целый день в Лландидно. От клуба пожилых, куда она ходила обедать по средам, был организован автобус. Баба Мари взяла сумку с бутербродами, термос с чаем, и каждому из нас достался собственный пакетик чипсов. Мы сели на скамейку, перекусили, потом спустились по ступенькам на каменистый пляж и строили башни из плоских камней, пока вода не начала подмывать их и они не упали.

Затем нам отчаянно захотелось в туалет, конечно же, а денег, чтобы зайти в кафе, у нас не было. И что оставалось делать? Баба Мари стряхнула песок с наших ног, помогла надеть носки и туфли и сказала, что мы пойдем в самый большой и роскошный отель, который увидим по пути, зайдем туда и воспользуемся их прекрасными уборными. Она застегнула наши кофточки – конечно, на прогулку мы надели самые лучшие вещи – и велела держать голову высоко и выглядеть так, будто постоянно бываешь в таких местах. Просто идти вместе с ней и делать то, что будет делать она.

Бабушка взяла нас обеих за руки, мы смело подошли ко входу, позволили швейцару открыть нам огромные двери с золотой отделкой, и она прошла мимо стойки администратора, вежливо кивнув и поздоровавшись, и тот кивнул ей в ответ – доброго вечера, мадам, – и мы чуть не раскололись. Мадам. Я свободной рукой прикрыла рот, чтобы не хихикнуть. Она даже не стала искать указатель или что-то подобное. Она просто пошла вверх по винтовой лестнице, пока не увела нас из поля зрения администратора, а затем мы двинулись вдоль коридора и нашли уборную.

Рядом с раковиной высилась стопка розовых полотенец и стояло блюдо с крошечными кусочками мыла в форме морских ракушек. Бабушка сказала, что мы можем взять по кусочку мыла домой, потому что богатые люди используют его всего один раз, а затем выбрасывают, чтобы не распространять микробы. Я спросила, можно ли взять и полотенце, но она сказала нет, полотенца после использования кладут в большую корзину, чтобы постирать для следующего посетителя. Я сказала: «Похоже, у богатых больше микробов, чем у нас». А баба Мари рассмеялась и ответила: «Забавно подмечено». Когда она так говорила, мне было очень приятно.

Перед отправлением автобуса в тот вечер она повела нас в другой отель и сделала то же самое, чтобы нам не пришлось мучительно терпеть всю дорогу домой. В той уборной, правда, было жидкое мыло, так что еще по кусочку мы не получили, но бабушка сказала, чтобы мы не жадничали, и что маленькое мыльце – это вполне достаточный сувенир из сегодняшней поездки. Другие дети в автобусе тоже ехали с сувенирами, и мы показывали друг другу, что у кого есть, и ни у кого больше не было ничего настолько же классного, как мыло, пахнущее цветами и сделанное в форме морской ракушки. Я уснула по дороге домой, крепко сжимая свое мыльце в маленькой горячей ладошке.

Я думала теперь о бабе Мари, о том, как она вошла в отель, словно там жила, как она говорила, что вежливость может далеко завести, хотя я никогда ей не верила. Я видела, куда она ее привела, и меня это не впечатляло. Но теперь я также видела, куда меня привели драки, склоки и разрушение всего вокруг себя, постепенно осознавая, что итог, к которому пришла она, не так уж плох. Скандальная часть меня хотела собрать вещи и свалить, прошагать в темноте по этой длинной подъездной дорожке к трассе, по которой не ходят автобусы и которая ведет к железнодорожной станции, где поездов не будет до утра.

Но вместо этого я расстелила поверх грязного матраса свое лучшее покрывало, подперла дверь сломанным пластиковым стулом и легла на кровать, которую сама себе обеспечила чередой плохих жизненных решений, надеясь, что меня хотя бы никто не покусает. Постепенно радио в других комнатах утихло, и стало можно спать. Настала тишь: никакого шума транспорта, никаких уличных фонарей, вообще ничего. Затем я услышала царапающие звуки. По коридору дробно пробежали маленькие лапки, мелко царапая линолеум на площадке и голые ступеньки лестницы. Мыши. А то и хуже. Я встала и включила свет. Может быть, они знают, что лучше не соваться под дверь, если оттуда виден свет. В холле было достаточно тухлых объедков, чтобы обеспечить паразитам кормежку на месяцы вперед.

Я знала, когда главный зал ресторана открывается на завтрак, и была к тому времени на месте. Вежливо попросила поговорить с администратором. Написала слово «КРЫСЫ» на одном из бланков заказов и сказала, что предпочитаю не произносить это вслух перед гостями. Потом попросила моющие средства, и когда мне сказали, что раз это моя комната, то я должна сама себе все купить, я снова схватила бланк заказа и подчеркнула слово.

Те две худощавые женщины, которых я встретила днем раньше во дворе, появились примерно через час и помогли мне вытащить наружу мусорные мешки и гнилой матрас. Они явно не особо радовались этому поручению, но когда поняли, что я заколола волосы и надела резиновые перчатки, чтобы помогать, их настрой сменился более дружелюбным. Они соскребли обои со стены возле туалета и почистили поверхности на кухне. Затем расставили ловушки для грызунов вдоль коридоров, в лестничном пролете и около дыр в плинтусе на кухне, принесли новый матрас, одеяло и подушки из огромного склада отеля. Той ночью моя комната пахла бассейном от всех отбеливателей, которыми я ее оттирала, но я настолько устала, что мне было все равно.

Постепенно на пустых стенах снова начала появляться мозаика из соплей и козявок, а за ними и сообщения с требованиями не свинячить. Кухонные поверхности оставались чистыми примерно дней пять, после чего привычно покрылись вонючей грязью. За все месяцы моего пребывания я ни разу не готовила себе ничего на этой кухне. Я даже не открывала холодильник. У меня был чайник в комнате, большая коробка с кофе, сахаром и растворимым супом, и я никогда не покидала комнату, не закрыв эту коробку как можно плотнее. Я спала с включенным светом и ни разу не видела ни одного глупого существа, которое додумалось бы залезть в мышеловку, когда вокруг было полно бесплатной еды.

Потом мне выдали первую зарплату, примерно половина ее ушла на оплату проживания, и я поняла, что придется подписываться на любую сверхурочную работу, какую смогу выдержать и не умереть от усталости, если я хочу накопить достаточно, чтобы выбраться отсюда. Я подсчитала, сколько мне нужно отложить на залог, и пока я не закончу оплачивать рассрочку за похороны, хрен бы с ним. Мне оставалось выплатить задолженность за пять месяцев. Я записалась на все утренние смены и завтраки, которые никто не хотел брать, и после них всегда оставалась еда, которой хватало в том числе и мне. Администраторша в итоге смоталась к своему парню в Австралию, прихватив с собой все чаевые за октябрь из общей коробки за баром. Жаловаться было практически некому, да и жалующихся особо не осталось. Я ждала предрождественского ажиотажа и едва сводила концы с концами, работая в отеле на всех завтраках и на стольких вечерних сменах, сколько могла взять. Если случались отмены и меня отправляли восвояси, я проводила время на задворках кухни с посудомойщиками Дереком и Джереком, делясь с ними все более тощими самокрутками и отказываясь возвращаться в отвратительную общагу, пока ресторан не закроется в полночь. Если вечером у меня не было работы, значит, у меня не было и еды, так что я могла спокойно сидеть рядом с ними, попивая черный чай и помогая загружать посудомоечную машину, чтобы скоротать время.

Дебби постоянно повторяла, что приедет в гости, но у нее болели ноги, а операцию отменяли шесть раз подряд. Каждый раз, когда сообщали новую дату, она спрашивала, не смогу ли я за ней ухаживать. Я понимала, что она имела в виду: теперь, отчаявшись, смогу ли я признаться, что мне негде жить, и переселюсь к подруге, которую знаю всего несколько месяцев, и которая, вероятно, бросит меня через пять секунд, как только узнает, кто я такая – чертова картрайтовская сука, которая даже хуже, чем кажется.

Она продолжала спрашивать, получила ли я сообщение от сестры, и, конечно, у меня не было возможности проверить, пришло ли оно; да и потом, если бы она спросила, как у меня дела, что бы я ответила? Я ведь не хотела говорить с ней, пока не смогла бы сказать: мол, у меня отличная маленькая квартира, работа идет блестяще, а у тебя как? Что если она получила мое послание спустя долгое время и подумала, что я прошу помощи?

Большую часть времени мне было одиноко. Я скучала по собраниям Анонимных Алкоголиков и клубным ланчам в реабилитационном центре. Я скучала по кафе на автовокзале и Дебби. Я скучала по своей старой квартире и кошке по имени Плюшка. Я скучала по чтению бездомным в библиотеке. И я скучала по папе. Я скучала по необходимости продумывать, что приготовить на ужин отцу, по глажке его рубашек и сортировке писем. Я скучала по чтению ему некрологов в местной газете в обеденный перерыв, по поручениям сделать за него ставку по пути на работу. Я скучала по той привычной рутине. Я смотрела на погоду и гадала, нужно ли достать его теплые свитеры или починить зимние брюки. Я даже скучала по старой работе. Я скучала по необходимости срочно принимать меры, когда ломается машинка, или справляться с трудными пятнами на шерсти. Я скучала по сплетням об Эндрю на перекуре, по голосам, родным, как дом, ради которых не приходилось весь день притворяться утонченной.

Год назад в это же время я приносила папе чай на подносе, находила ему какой-нибудь кровавый боевичок по телевизору, чтобы он отвлекся после новостей, накрывала электрическим одеялом, задергивала шторы в спальне, ставила стирку, которую развешивала утром, когда приходила помогать ему надеть обувь и носки. Нашла место, где продавали специальные носки со свободной резинкой для диабетической стопы и забавную пластиковую рамку, которая помогала их надеть. Я была невыразимо рада этой рамке для носков. Подумала: это же гениально. Мне хотелось изобрести что-нибудь такое же умное, мелочь, улучшающую жизнь. Папа смеялся над этим. Даже когда я каждое утро надевала ему носки с помощью этого приспособления, он говорил, мол, какой-то мудак сделал эту фиговину, а ты, дуреха, еще и деньги за нее заплатила. Я не сказала ему, что потратила на покупку пособие по уходу за ним. Он бы попросил вернуть деньги, козел такой. Он бы потребовал вернуть деньги и поставил бы их на лошадь в три часа дня, и никаких фокусов, мне нужна квитанция, и заранее заплати налог. Он заставлял меня заранее оплачивать налоги, начиная с возраста, достаточного, чтобы ходить по его поручениям в букмекерскую контору. Он думал, я это забуду?

Я беспокоилась о нем, когда тротуары становились скользкими. Поставила маленькую елочку для него в декабре, хотя он сказал, что это напрасная трата времени и что я буду потом сама убирать бардак от всей этой ерунды. Сказал, что не видит в елке смысла, так как детей в семье у нас нет. По крайней мере, насколько ему известно, или – тут он бросил взгляд на меня – у тебя есть другая информация? Тогда я отвернулась и повесила гирлянду и маленького ангелочка, делая вид, что не слышу его. Еще он обязательно желал сходить на полуночную мессу, потому что туда придут все друзья из клуба, и я должна была пойти с ним, потому что ему потребуется помощь, чтобы добраться до кровати по дороге домой. Каждый год он рассказывал одну и ту же историю о маленькой суке колли, которую нашел однажды после мессы, и как она была его любимицей среди всех собак, самой лучшей.

И в Рождество я приносила папе подарок, потом разворачивала, это всегда был свитер, а он каждый раз говорил, что свитер ему не нужен, ты же сохранила чек? Я таскала Лестеру кости из мясной лавки, чтобы он целый день мог счастливо сидеть в клетке, пока я входила и выходила из кухни готовить еду и заниматься уборкой после трансляции речи королевы. Сколько лет я все это проделывала? Сбилась со счета.

К рождественским обедам было подготовлено специальное меню, у нас забронировали стол на восемнадцать персон, так что по крайней мере я знала, что у меня будет работа, я смогу отвлечься. Однако шеф решил, что рождественские обеды будут состоять из очень изысканных и очень маленьких порций, и гости массово жаловались. Я спрятала свою именную табличку в карман фартука, чтобы мое имя не могли написать на сайте TripAdvisor, но была одна весьма тощая девушка в серебристом платье, выглядящая так, будто ни разу в жизни не съела обед целиком, и я слышала, как она читала вслух друзьям свой искрометный пост на TripAdvisor. Там было что-то о жирной официантке-провинциалке, которая не умеет правильно произносить названия десертов. Крем-брюле был одним из них. Я всегда забывала, как это нужно говорить. Когда я принесла миниатюрную порцию рождественского пудинга, то должна была предупредить, что декор на нем несъедобен. Но я промолчала. Надеюсь, там были ядовитые ягоды. Или пластиковые.

Я зашла в клиентские уборные, чтобы успокоиться, прежде чем принести им кофе, ликеры и миниатюрные пирожки с мясом, и заметила, что одна из посетительниц оставила там на вешалке великолепное светло-серое пальто из чистой шерсти с длинным поясом, под которым борта как будто волшебным образом держатся, не расходясь, сами по себе, но на самом деле застегиваются на потайные крючочки. Я примерила его. В карманах даже обнаружились замшевые перчатки в тон. Мягкие, утепленные перчатки с крохотными пуговицами на манжетах.

Я покрутилась немного перед зеркалом, представляя себя богатой дамой, которая приехала на праздничный ужин за счет бизнеса, которая, возможно, даже не нуждалась в пальто, чтобы дойти от дверей такси до своего дома с центральным отоплением и видом на парк. Я распустила собранные в хвост жирные волосы и собрала их в высокий пучок. Богатые дамы предпочитают пучки. Я бы порадовалась, если бы она оставила помаду или пудру в кармане, чтобы завершить образ, но нельзя иметь все и сразу.

Я, конечно, не собиралась выходить из уборной в пальто или совершать подобные глупости. Во-первых, везде за пределами туалетов установлены камеры видеонаблюдения, а во-вторых, мне пришлось бы идти мимо хозяйки этого пальто, чтобы попасть на кухню. Я просто хотела почувствовать себя на несколько минут кем-то другим, не той жирной официанткой-провинциалкой, прежде чем выйти и подать кофе. Теперь, когда она написала в отзыве о крем-брюле, я волновалась, как правильно произнести «ликер».

Я вернулась в ресторан, но гости уже успели пожаловаться на ожидание, так что администратор сам отнес им кофе и сказал, что поговорит с той официанткой, да-да, он в курсе, о ком речь. Затем он провел меня на задний двор позади мойки и сказал, что, по его мнению, мне больше подошла бы работа на кухне. Возможно, мытье посуды. Или уборка. Но обе эти должности оплачиваются фиксированной ставкой, без чаевых и сверхурочных. Быстрый расчет показал мне, что после оплаты за проживание в этом гадюшнике я никогда не смогу скопить залог на собственное жилье и свалить. Я была слишком занята подсчетами в уме и не сразу осознала, что меня увольняют. Три недели до Рождества, самого напряженного периода года. Я остановилась на полуслове, объясняя ему, что не могу позволить себе сменить работу, и просто молча на него уставилась. Другой работы попросту не было. Меня выгоняют. Я в жопе. Я уйду оттуда такой же нищей, какой пришла.

Я боялась не сдержаться и сказать администратору, чтобы засунул свою сраную работу себе в задницу, поэтому отправилась прогуляться вокруг здания, чтобы остыть. Во дворе гости с праздничного банкета уже направлялись к такси, и никому из них не нужны были пальто, их дыхание струилось в холодном воздухе, сладко пахнущем послевкусием напитков и мятных конфет, и еще все посмеивались над Стейси из отдела кадров, которая заказала ужасное место для рождественского обеда, да ладно, она же новенькая, бог с ней.

Я вошла через центральную дверь, дошла до уборной, где то прекрасное пальто, разумеется, все еще висело на вешалке. Его хозяйка ушла последней. Я обошла гардеробную, просканировала сетчатку на выходе, и завернулась в свой мерзкий пуховик. Затем я подождала немного, чтобы убедиться, что никто не возвращается, вернулась в клиентские уборные, сняла шикарное пальто с вешалки и запихнула себе под свитер. Затем я подошла к стойке администратора и потребовала выплатить мою зарплату наличными и мою долю чаевых. Мы немного поскандалили по этому поводу, поскольку чаевые обычно принято было делить в конце месяца, но я стояла на месте и сверлила админа взглядом, пока он не сдался и не выдал мне дополнительные тридцать фунтов. Бешеные деньги. Моя зарядка для телефона сломалась несколько недель назад, но я сказала, что она лежит в ящичке возле стола. Красненькая такая, красивая. Спасибо.

Потом я обошла здание сзади, вышла через кухонную дверь, выкурила последнюю сигарету с посудомойщиками Дереком и Джереком, и Джерек пошел внутрь и упросил одного из поваров сделать мне сэндвич, потому что я даже не ужинала вместе с остальным персоналом. Все время, пока я стояла у ресторана, куря и притопывая, чтобы хоть как-то согреться в этих ужасных мягких туфлях, которые действительно ничем не отличаются от тапочек, если выйти в них на улицу, я чувствовала, как плотно свернутое пальто постепенно выскальзывает из-под свитера, так что затянула фартук потуже, чтобы оно не вывалилось. Получился толстый колбасообразный валик над талией. Я только надеялась, что элегантный пояс пальто не выбьется из свертка и не станет волочиться по земле. Надлежало также убедиться, что замшевые перчатки надежно лежат в карманах и не выпадут, когда я пойду дальше. Мне смертельно хотелось в туалет, но я не осмеливалась вернуться и перевязать фартук вокруг краденого пальто под камерами наблюдения в коридоре возле уборной для персонала.

Дерек и Джерек похлопали меня по плечам и жестами показали, что я хороший работник, сильный, а я попыталась оставить сообщение для двух женщин, которые помогали мне с уборкой и мышеловками, но я так и не смогла определить, насколько хорошо мы понимаем друг друга, и сколько теряется в переводе и фоновых шумах. В общем, около четырех часов я двинулась вниз по длинной подъездной аллее и миновала последнюю камеру видеонаблюдения, спрятанную под подбородками огромных каменных львов на столбиках ворот. Я не хотела тратить чаевые на такси, а путь до вокзала был неблизкий, так что я нырнула в первый попавшийся проход и справила нужду под кустом, а затем выбросила свой отвратительный старый пуховик в канаву, чтобы птицы или белки использовали его для зимнего гнезда.

Если бы у меня не сел телефон или ловила связь, я позвонила бы Дебби и посмеялась бы над этими мудаками – почему я вообще выдержала столько времени, прежде чем уйти оттуда? Ну, зато свалила отлично. Ее должны были прооперировать через два дня. Похоже, я все-таки проведу неделю с ней, пока она не восстановится. Вероятно, я могла бы также подменить ее в кафе.

Я аккуратно застегнула новое пальто на невидимые крючки и повязала пояс. Перчатки тоже надела. Фартук оставила под пальто, чтобы было куда положить телефон, зарядник и кошелек. В кармане лежали также праздничные бумажные салфетки и конверт с деньгами. Уже стемнело, начался дождь, но хозяйка пальто не оставила вместе с ним никакой шляпы. Видимо, в такси шляпа была не нужна.

К тому моменту, когда я добралась до станции Стоун, мои ноги промокли насквозь, волосы липли к голове, а проезжающие мимо машины забрызгали грязью пальто, поскольку в отсутствии тротуаров я шла по обочине. Перчатки практически пришли в негодность. Какой смысл носить перчатки, которые нельзя надевать в дождь? На вокзале не было ни сотрудников, ни нормального укрытия. Негде было зарядить телефон, автомат для продажи билетов не работал. Я присела на одной из скамеек, на которой меня с обоих боков заливал дождь, и ждала поезд обратно к цивилизации. Надеялась, следующий пойдет в сторону Бирмингема, но слишком разозлилась, замерзла и промокла, чтобы утруждать себя проверкой расписания или уточнения, с какой платформы поезда идут на юг. Меня больше не заботило, в каком направлении отправиться. Я просто хотела оказаться подальше отсюда.

Вынырнув будто бы из ниоткуда, мимо пронесся огромный товарный поезд. Я сосчитала двадцать, тридцать вагонов, катящихся и катящихся, и когда шум наконец стих, обнаружила, что плачу. Не из-за того, что происходило именно в этот момент. Меня вполне устраивало, где я находилась. Просто вспомнилось, как товарные поезда гремели сквозь мое детство и как никто не замечал этот грохот, потому что он звучал постоянно. И как временами, когда шум поезда исчезал вдали, внезапно слышался плач, и это тоже был звук, который слышался постоянно, и о нем тоже никто ничего не говорил.

Мне повезло, что следующий поезд шел прямо в Бирмингем. Кажется, единственно возможное другое место, куда можно уехать оттуда, – это Сток, но какой в этом толк? Я при первой же возможности купила билет, потому что была обеспеченной женщиной с деньгами в кармане добротного шерстяного пальто, и меня ждала важная поездка. Когда пришел кондуктор, он приказал молодому человеку напротив меня убрать ноги с кресла, а слово «обувь» произнес, растягивая гласные, как и положено – «оу-буфь» – и я чуть не расцеловала его за это родное звучание.

В Бирмингеме я вышла за турникеты и отправилась искать телефон, чтобы позвонить Дебби. Первым делом она спросила, приеду ли я погостить послезавтра или на следующей неделе, когда она вернется из больницы. Я сказала: просто дай мне знать, я могу приехать в любое время.

– А как же работа? – спросила она. – Ты же говорила, что не можешь взять отгул из-за рождественских бронирований.

– Я уволилась, – ответила я.

– Что значит «уволилась»? И куда ты перешла?

– Пока никуда, но лучше так, чем в том сральнике.

– Я надеялась услышать, что ты поехала к сестре. Я именно так подумала. Когда ты сказала, что уволилась. Она уже с тобой связалась?

– Нет, я давно не проверяла сообщения. Я вообще, наверное, теперь поеду к ней. Почему нет-то?

– Но ведь это же Шотландия или где-то там?

– Не совсем. Возле Дарема.

– Знаю такое место. Шик, блеск. Надеюсь, у тебя есть красивые туфли.

– Туфли?

– Нельзя появиться в шикарном месте, чтобы встретиться с сестрой спустя сто лет, без красивой обуви. К тому же твоя сестра вроде ветеринар?

– У меня дерьмовые туфли, но зато отличное пальто.

– Значит, зайди в какой-нибудь приличный обувной магазин. Когда выезжаешь?

– Сегодня вечером или завтра. Скоро, короче.

– Билеты взяла, все забронировала?

– О да, все в порядке.

– Ты, значит, специально деньги копила… Такая поездка влетит в копеечку.

– Ну да.

– А еще гостиницы… Устрой себе мини-отпуск.

Я врала на ходу. На самом деле я вовсе не собиралась никуда ехать, хоть в хороших туфлях, хоть в паршивых. Я позвонила Дебби только чтобы выяснить, нуждается ли она в моем приезде. В глубине души надеялась, что она меня позовет. Я просто не знала, что еще делать. Вернувшись на знакомую территорию, я уже не хотела никуда ехать. Но если операцию Дебби отложили всего на несколько дней, а мне больше нечем было заняться, и у меня имелось примерно двести шестьдесят фунтов наличными, так почему бы не съездить в Дарем и не попытаться разыскать сестру? Даже если это совсем в жопе земли. За двести шестьдесят фунтов я бы могла несколько раз сгонять в Испанию и обратно. Я так-то никогда не бывала дальше Северного Уэльса, честно говоря.

Я пообещала Дебби, что найду способ зарядить телефон и сообщу ей, как у меня дела, а затем направилась в билетную кассу узнать, как добраться до Дарема. Только теперь это называется не касса, а туристический центр, и он выглядит как современный офис службы занятости, где ты бесконечно чего-то ждешь, а все работники там – какие-то дети лет двенадцати, которым абсолютно наплевать на тебя, и они просто рекомендуют тебе посмотреть маршруты на мобильнике.

Почти к шести часам вечера я наконец дошла до головы очереди, и парень в окошке сообщил мне, что если бы я покупала билет месяца за три, то могла бы получить его по акции и с кешбэком, а сейчас восьмичасовой поезд стоит сто тридцать четыре фунта, причем это цена только в одном направлении. Еще сто тридцать с мелочью придется выложить за обратный билет. Поэтому я возмущенно воскликнула:

– Да я за меньшие деньги могла бы, нахрен, всю Европу облететь! Или торчать целую неделю на пафосном морском курорте!

А он спокойно ответил:

– У нас действует политика абсолютной нетерпимости к грубым высказываниям в адрес персонала.

– Да не в тебе проблема, горе луковое, а в ценах.

К счастью, в этот момент один из мужчин, стоящих позади меня в очереди, либо решил проявить сострадание, либо понял, что если обстановка выйдет из-под контроля, то его никто не обслужит, и сказал:

– Вот что, если надо сэкономить, можно сесть на автобус из Дигбета до Ньюкасла, а оттуда недалеко. Автобус едет всю ночь, но зато по цене картошки.

Слово «картошка» напомнило мне, что я забыла съесть бутерброд, который принес мне Дерек, – вероятно, он так и лежит на скамейке на станции Стоун. Я весь день ничего не ела. Тогда я выпрямилась, перевязала пучок на голове и подтянула пояс пальто.

– Простите, но мне срочно нужно туда попасть. По семейным обстоятельствам.

Молодой человек за столом продолжил играть с автоматической ручкой, щелкая кнопкой. Я благодарно кивнула обоим и вышла, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто я идеально вписываюсь в образ человека в добротном пальто. Но я шла и отчетливо слышала мягкое чавканье своих промокших старых ботинок по блестящему полу. Я не опускала головы, потому что боялась увидеть цепочку собственных влажных следов. Мой маскарад был никудышным. Краденое пальто не могло доставить меня к сестре. А если бы доставило, мне пришлось бы носить его при ней, не снимая, чтобы не показывать надетые под ним дешевые рабочие легинсы и фартук, пропитанный запахом кетчупа, подливы и уксуса. Если на дорогу туда и обратно я потрачу все деньги, то не смогу даже позволить себе напиток, встретившись с ней в кафе. Какая тупая идея.

Раньше я прекрасно ориентировалась на вокзале Нью-стрит, но сейчас покинула его в ярости и раздражении, и каждая новая лестница приводила меня в незнакомое место. Рядом с выходом к Мидленду когда-то была небольшая кафешка, где можно было перекусить тостом с фасолью за фунт двадцать; я часто торчала там, ожидая доставку. Это было давно. Теперь каждая лестница выводила на очередную аналогичную площадку, а выхода не было видно. Никакой полезной продукции тоже не наблюдалось, если не считать плюшевых игрушек или кроссовок за двести фунтов. Мне они были не нужны.

В конце концов я нашла охранника, готового показать мне ближайший выход, расположенный, к счастью, рядом с уборной, где я могла подсушить волосы и привести себя в порядок, и заодно по очереди подержать ботинки под сушилкой, пока они не высохли достаточно, чтобы надеть их снова. У выхода уже начался настоящий ливень – как из ведра, сказал бы папа. Я сняла фартук и повязала его на голову, как шарф. Не самое модное решение, факт, а уж про запах, который шибанул от фартука мне в нос, я даже говорить не хочу.

Разумеется, я вышла не с той стороны, откуда удобно добираться до Дигбета, но поскольку мокрый дождя не боится, это уже не имело значения. Автобус с отправкой в десять вечера ехал до Ньюкасла всю ночь, а оттуда уже несложно было добраться и до Дарема. Такая ночная автобусная поездка была значительно дешевле любого отеля: всего тридцать один фунт в оба конца. Знала бы я заранее, могла бы купить новую пару обуви.

Кафе на автовокзале еще работало, поэтому я сняла фартук с головы, зарядила телефон, заказала комплексный ужин и чайник чая и устроилась поудобнее, с билетом в кармане, чувствуя себя важной дамой и страшно довольная собой. Кто бы мог подумать, что путешествовать так просто? Я гадала, почему раньше никогда и никуда не ездила. Когда кафе закрыли, я свернула несколько самокруток и отошла за угол, подальше от камер видеонаблюдения, присоединившись к каким-то старым оборванцам, ставившим палатки и картонные коробки у задних дверей автостанции.

Один из них спросил, не знакомы ли мы, и я ответила, что возможно – если вдруг он знает Кроля, и он сказал, что знает, и поинтересовался, была ли я на похоронах, а я там не была, но сказала «да». Он предложил выпить банку польского лагера в честь старого Кроля, но я не могла себе представить, чтобы дама в подобном пальто пила пиво прямо из банки на задворках автостанции, рассуждая о похоронах бездомного алкоголика, которые я якобы посетила. Вместо этого я сходила к автомату, затарила ребят по полной и свернула еще несколько самокруток на потом, когда станет совсем холодно.

Я сказала, что еду на север, и один из них заметил, что однажды там бывал, но не смог понять говора местных жителей, поэтому вернулся домой. Другой спросил: в смысле, ты ездил в Швецию? И первый пояснил, что нет, только в Манчестер, но этого хватило. В хостелы не разрешали приводить собак, поэтому он вынужден был добираться автостопом обратно на юг, чтобы не сдавать собаку. А с собакой что потом стало, спросил еще кто-то, а тот мужик ответил – не помню, если честно. То ли умерла, то ли сбежала. Одно из двух.

– У меня есть собака, – сказала я. Поскольку все остальные несли полную ахинею, я решила присоединиться к разговору. – Грейхаунд, он достался мне по наследству, но получил сильную травму. Я забрала его домой. Затраты на содержание бешеные, конечно, но что поделать. Ее зовут Детка.

– Тупейшее имя для собаки.

– Обычно я называю ее Деть, сокращенно.

– А где она сейчас? Оставила дома с мужем?

– Именно. Он ее страшно балует. Стейками кормит.

– Стейками! Люблю стейк. Или любил, когда еще зубы были.

Они уже прикончили по баночке пива, и я поспешила ретироваться, пока меня не укатали на покупку очередной упаковки из четырех банок.

Теперь пребывание на автостанции потеряло всякий интерес. Кафе закрыто, холод пробирал до костей, поболтать обо всякой фигне было не с кем, поделиться сигаретой тоже некому. Я пожалела, что не взяла стакан чая на вынос до закрытия кафе. И запас табака зря не пополнила. Единственное занятие, которое мне оставалось – ходить взад-вперед, чтобы ноги окончательно не окоченели, и наблюдать, как секунды медленно тянутся в бесконечность.

Толстым и старым не страшно оставаться одним в таких местах. Тебя по большей части вообще не видят. Зато всякий раз, когда входит молодая девушка, я начинаю нервничать, смотрю на нее, вижу, как все обращают внимание, и думаю: что она здесь делает в одиночестве, это же опасно. Вскоре появляются ее подруги, ковыляя в таких туфлях на каблуках, в которых далеко не убежишь в случае чего. Они опираются друг на друга, как тощие кегли, которые вот-вот рухнут, потому что держатся исключительно друг за друга, и ни одна из них не устойчивее остальных.

Несколько раз я была готова отказаться от своего замысла, вернуться в Вулверхэмптон к Дебби и признаться, что я наврала про поездку к сестре, что меня уволили и что мне негде жить. Но дождь немного утих, стал больше похож на снежную крупу, и я осталась на месте скорее из-за холода и усталости, чем из желания ехать дальше. Начала вспоминать Каролин, глядя, как отправляются в ночь компании девчонок, подобно тому, как она в свое время, всего в шестнадцать лет, самостоятельно совершила такое путешествие. Наверное, она уехала в школьной форме. Ничего другого у нее не было. Интересно, учителя хоть додумались снабдить ее едой в дорогу или дали немного денег на чай? Я знала, что она взяла школьное пальто, потому что когда я спросила маму, где Каролин, она ответила: «Ты не заметила? Ее пальто давно нет на вешалке». Я не заметила. Оно было совсем тоненькое. У меня было полно хороших вещей. Она могла бы взять что-нибудь у меня.

Я размышляла, что могла бы предложить ей тогда, чтобы облегчить ее положение. Сожалела, что не догадалась дать ей что-нибудь с собой в дорогу. Я могла бы подарить одну из маленьких серых мышек, чтобы составить ей компанию. Жаль, что сейчас у меня нет одной из этих мышек, чтобы отнести ей, спустя тридцать лет, – поздновато, конечно, – и сказать: спасибо за все, что ты делала для меня, когда я была ребенком, а я ничего не дала тебе взамен. Или чтобы доказать, что я – это я, если вдруг она меня не узнает. А как я ее узнаю? Вдруг я встречу ее и просто пройду мимо?

Когда автобус подъехал, я окончательно разочаровалась в своем плане. Села потому, что у меня был билет, а в автобусе можно было согреться и отдохнуть. Я работала с семи утра и мне уже было все равно, хоть в кресле автобуса спать, хоть где, главное – сбросить промокшие туфли и закрыть глаза хотя бы на шесть часов.

Я сняла пальто, аккуратно закутавшись в него, как в одеяло, и увидела, что оно покрылось пятнами грязи по всему краю. Я принялась соображать, как бы так его отчистить, чтобы незаметно вернуть на место и выйти обратно на работу через два дня, сказав, мол, а я думала, вы пошутили насчет увольнения, все такое. Период сейчас напряженный, персонал зашивается, а еще они там такие растяпы, что если на смену выйдет другой администратор, то мне скажут разве что: «О, тебя два дня не было, ты болела?», дадут блокнот и расскажут про блюдо дня. Все, что нужно, – постирать пальто и повесить обратно в гардероб, и я вернусь на работу. Тут и сказочке конец. Они могут даже забыть, что отдали мне чаевые, и начислят премию к празднику через несколько недель.

Но чем дальше я ехала, тем труднее было представить, как я вернусь туда, откуда началась эта поездка. Я смотрела, как огни города растворяются позади, читая на знаках названия знакомых городов – Вулверхэмптон, Уолсалл, Стаффорд, – пока они не превратились в незнакомые места. Видимо, я слегка задремала, прижавшись головой к шторке, потому что очнулась как будто в сцене из кино – так все выглядело. Я ничего такого в жизни не представляла.

Огромные «дворники» на обширном лобовом стекле сражались с дождем и ветром, а вокруг лежала только пустая, бескрайняя и плоская земля. Никогда раньше я не видела местности, настолько не похожей на ту, где живут люди. Ни улиц, ни фонарей, ни зданий – вообще ничего. Не было даже полей, лишь фиолетово-серый грунт и мелкие острые деревца, как будто они пытались пригнуться и залечь обратно под землю, увидев, какую грустную картину представляет собой окружающий мир.

О боже, подумала я, это что, и есть север? Чем местные жители зарабатывают на жизнь? Неужели все разводят овец или по очереди заворачивают деревья в одеяла? Захотелось попросить водителя остановиться и выпустить меня. Но как бы я перешла на другую сторону трассы, да и кто подобрал бы одинокую автостопщицу среднего возраста в глухую ночь посреди пустоты?

В следующий раз, когда я открыла глаза, мы уже снова вернулись в цивилизацию. Вид из окна автобуса открывался отличный. Было темно, по-прежнему шел дождь. Все магазины были закрыты. На автовокзале остальные пассажиры уверенно шли своим путем, их встречали друзья и родственники, обнимали, забирали багаж и задавали одинаковые вопросы. Как доехали? Выспались? Проголодались? А я просто стояла, слушая разнообразие голосов и наблюдая, как толпа постепенно редела, пока не разошлась.

Может, Каролин сошла с этого же автобуса? Возможно, она стояла здесь с бумажкой в руках, надеясь, что кто-то придет за ней и отведет в безопасное место? Я никогда не бывала так далеко от дома. У меня особой причины бежать не было, кроме плохой работы и жилищных условий, и еще я боялась. Боялась выйти за пределы этой автостанции и решить, куда двигаться дальше.

Я все равно мысленно перебирала способы вернуться в знакомую среду, обратно к своей работе и комнатушке в общежитии. К подруге, к людям, которые разговаривали так же, как я, к местам, которые всю жизнь были мне знакомы. Она ни за что не вернулась бы. Даже если бы захотела. Как же она стояла на этой автобусной остановке в шесть утра, гадая, как сложится жизнь там, где нет ни одного знакомого лица и откуда совершенно некуда возвращаться?

Я нашла расписание автобусов до Дарема, согласно которому ближайший отправлялся только через час, а поездка занимала всего сорок минут. В распоряжении у меня был целый день, чтобы найти сестру. Можно было сходить в город, купить сухие носки, пачку табака и средство для крепления протезов, чтобы у меня не вывалились зубы, когда я улыбнусь ей при встрече.

Я нелепо топталась по центру города, мимо ехали мусоровозы, шли дворники, из подъездов выбирались бродяги. Когда открылись супермаркеты, я приобрела носки и расческу и направилась в уборную, чтобы привести себя в порядок, чтобы выглядеть просто чьей-то обычной, приличной сестрой, которая решила прокатиться на север, а не бездомной в краденом пальто. Даже купила маленькую сумочку, чтобы все сложить. Я даже нашла поблизости кафе, где пила чай с тостами, пока не набралась смелости выйти на улицу и шагать к автостанции. С учетом обратного билета на вечерний рейс, я потратила уже больше половины своих средств. Я не рискнула купить еще что-нибудь, потому что мало ли – вдруг придется искать место для ночлега или брать такси. Еще надо было добраться до Дарема и обратно, а потом – до квартиры Дебби, когда вернусь в Бирмингем. Да и поесть в дороге. Холод стоял адский. Новые носки очень скоро намокли. Из кафе вышел старик, на ходу надевая шапку Санта-Клауса, и я подумала: это долбаный Северный полюс.

Вернувшись на автобусную станцию, я сказала себе: ну что, молодец, конечно, но дура дурой. Садись на ближайший автобус до Мидлендса и скажи Дебби, что не смогла найти сестру. Одна ночная поездка в правильном направлении не может компенсировать целую жизнь неверных поворотов. Кого ты пытаешься надурить? Однако в кармане у меня лежал билет на рейс в полдесятого вечера, других причин здесь находиться у меня не было, так что я села в автобус и поехала в Дарем.

Дебби говорила, что здесь меня ждет шик и блеск, но шик распространился лишь до автобусной станции, где кафе было точно таким же, как у Дебби, полным бродяг и металлических столов, прикрученных к полу на случай, если кто-то сунется вдрызг пьяным и попытается швыряться всем, что попадет под руку. Я зашла внутрь и спросила, как найти ветеринарную клинику, но никто понятия не имел, о чем я говорю. Оказалось, что ветеринар находится не прямо в городе, а в какой-то деревне, куда надо ехать еще одним автобусом. Этого автобуса нужно было ждать больше двух часов, так что я направилась вверх по холму к центру города, перешла мост и нашла наконец весь шик и блеск.

Я даже купила Дебби открытку, чтобы доказать, что я побывала в отпуске. В настоящем отпуске, когда люди куда-то ездят, хотя мой совет: отправляться туда, когда температура не ниже нуля, булыжники не покрыты льдом, и вы обуты не в жалкие тряпичные тапочки, промокающие насквозь за секунду. Я присоединилась к экскурсии по собору, думая, что смогу там бесплатно погреться, но внутри тоже было холодно, а экскурсия посвящалась шотландским солдатам, которые оказались тут в заточении и умерли от голода, что звучало совсем не воодушевляюще. Мне подумалось, что эти солдаты, наверное, сперва замерзли насмерть. Но оказалось, что они сожгли все деревянные скамьи, чтобы согреться. В конце экскурсии туристы пожали руку экскурсоводу и дали ей на чай, и я поняла, что мне, видимо, следовало бы заплатить за участие, но какая уже разница. Дебби понравится открытка. Я хотела купить ей коробку конфет с изображением собора, но стоили они даже дороже этого тура смерти, на который я пробралась зайцем, так что нет, спасибо.

Затем я собралась обратно на автобусную станцию, где чай и тосты в кафе стоили заметно дешевле, и тут выяснилось, что буквально все дороги ведут вниз по склону и через мост. Повсюду были копии одного и того же пейзажа. Я закончила очень живописной прогулкой вдоль реки, считая мосты, пока не нашла достаточно некрасивый, весьма типичный для той части города, откуда обычно можно уехать на пригородном автобусе. Или, в моем случае, опоздать на автобус. Я первый раз упустила автобус за столько миль пути. Но все равно у меня был целый день впереди. И он был больше всего похож на отпуск, насколько я вообще помнила, не считая тех поездок на автобусе к морю с бабой Мари, включая экскурсию по памятникам архитектуры, обеды в кафе, прогулки вдоль рек и замки на холмах. Если бы не чертова холодрыга, я бы наслаждалась всем этим.

Я задумалась, как долго нужно прожить в новом месте, прежде чем оно начнет казаться нормальным, будто ты здесь своя. Может быть, это чувство приходит, когда устраиваешься на работу. Или снимаешь жилье. Или люди в магазине с тобой здороваются. Всю свою жизнь я провела среди людей, знающих, кто я, чья дочь, чья сестра. Жизнь Каролин должна была быть противоположностью моей. Я попыталась представить себе, каково это – так долго жить вне родного дома, постоянно находясь среди людей, которые знают, что ты чужак.

А потом я подумала, что это могло бы быть даже хорошо. Что я могла бы стать другим человеком, если бы смогла уехать куда подальше. Но теперь поздно. Я состарилась там, где было мое место, где я была дочерью Стэна, той самой, и никакое маленькое автобусное путешествие на север не сможет уже ничего изменить. Велика вероятность, что к следующей неделе я вернусь в ресторан в Стоуне, тайком пронеся сухое и вычищенное пальто и надеясь, что смогу протянуть на крохах с обедов до конца месяца. А пока, черт возьми, я закажу себе горячий бутерброд с чаем.

Я знала название деревни, где находилась ветклиника. Эш-Уиннинг. Только вот, сидя в автобусе, я понятия не имела, близко ли мы, и продолжала выглядывать в окно, стараясь прочитать каждую надпись на каждом знаке, надеясь заранее заметить приближение к пункту назначения. Рядом со мной еще села какая-то женщина, и я совсем запаниковала. А если я не смогу дотянуться до кнопки, чтобы попросить остановить автобус? Я спросила ее, скажет ли она мне, когда мы доберемся до Эш-Уиннинга. Она показала пальцем в окно на знак и ответила: «Мы уже в Пити Ми». Я посмотрела наружу, и правда оказалось, что знак гласит Pity Me. Хотя наверняка это был только плод моего воображения. Не может же деревня реально называться «Пожалей меня».

Я сидела и убивалась по поводу себя самой. Бедная старая толстуха вдруг решила сделать правильное дело, но только потому, что ее уволили, а чрезмерное упрямство помешало ей признаться во всем лучшей подруге, и кто знает, удастся ли ей вернуться целой и невредимой, хнык-хнык, ме-ме-ме. Все, что я делала, – это тратила сейчас сумму, равную месячной арендной плате, на поездку к кому-то, кого я даже не удосужилась предупредить о своем визите. Какая замечательная идея, ага. Пожалейте меня.

Вдруг сидящая рядом женщина нажала кнопку остановки и подтолкнула меня локтем: вам выходить. Эш-Уиннинг. И теперь я стояла у дороги, ветер швырял мне в голову мелкие ледышки, а в маленькой сумочке ничего не было, кроме открытки с Даремским собором, дешевой расчески и тюбика фиксатора для протезов. Напротив, на холме, виднелись ряды коттеджей, дорога шла бесконечно вниз, не сужаясь и не уменьшаясь, просто продолжаясь, ныряя и снова поднимаясь, а вокруг росли голые скрюченные деревья, извивающиеся, чтобы хоть как-то укрыться от непогоды. Я пошла вдоль дороги мимо коттеджей, думая, что центр деревни должен, по идее, быть где-то здесь. Но нет. Потом обнаружилась еще одна длинная дорога в никуда, и еще один небольшой ряд домов, но уже в конце этого ряда находилась бакалейная лавка.

Я зашла спросить дорогу к ветеринару. Женщина за прилавком пристально взглянула поверх стойки на мои ноги. Интересно, подумала я, почему она заинтересовалась моей обувью? Потом я сообразила, что она искала мою кошку или собаку. Любой человек, с отчаянием в глазах ищущий ветеринара в холодный зимний день, наверняка держит или терьера в кармане пальто, или больного котенка в сумочке. Я сказала:

– Ой, да, у меня нет питомца. У меня жила кошка, но даже не моя. Мне просто нужно найти ветеринара.

Женщина сложила руки на груди и уставилась на меня. Возможно, она прикидывала, не сумасшедшая ли я. Тогда до меня дошло. Акцент. Я разговаривала, как не местная. Это ее насторожило. Я попробовала заново.

– Я приезжая. Немного заблудилась.

Она пожала плечами, как бы говоря: ну да, понятно, – и махнула рукой в сторону дороги, по которой я пришла.

– Это примерно в миле отсюда. Там еще будет дерево посреди дороги.

Я решила что-нибудь купить у нее, чтобы поблагодарить, поэтому наклонилась и взяла первую попавшуюся упаковку фруктовых пастилок и положила их на стойку.

– Кошечке возьму, – сказала я. – Ей нравятся красные.

– Вы же говорили, что это не ваша кошка?

– Я пошутила.

– Кошкам нельзя сладкое. Сахар им вредит.

– Точно. Ну, тогда я сама их съем. – Я положила на стойку монетку и вышла. Нет уж, жить в местах, где ты чужой, оказывается, не такая уж хорошая идея. Наверное, моя сестра научилась говорить, как аристократка, чтобы ее обслуживали в магазинах.

Теперь я отправилась против ветра, обратно мимо коттеджей на холме и вниз по другому склону, к абсолютно такому же ряду домов в окружении пустоты, пока не дошла до дерева посередине дороги с ограждением вокруг. Бог знает зачем его огородили. Возможно, это было знаменитое дерево, мало ли.

Потом мимо прошел мужчина с собакой и встал под уличным фонарем, подождав, пока собака пописает на ограду вокруг дерева, выбрав единственное место на мили вокруг, где каждый мог наблюдать за этим актом облегчения. Человек с собакой обязательно должен знать дорогу к ветеринару. Я не понимала ни единого сказанного им слова, но жест остается жестом в любом языке, поэтому я двинулась дальше. Прошла мимо паба. Потом еще немного. За высоким проволочным забором показалась небольшая парковка и освещенный дверной проем. Даже пяти часов вечера еще не было. Оказывается, я не так уж сильно напортачила. Я даже могла бы вернуться завтра, раз уже выяснила, как сюда добраться. У меня же отпуск. Могу поменять билет на другой день, если понадобится.

Место было совсем маленькое. Я позвонила в звонок. Мне открыла седовласая женщина с коротким и агрессивным квадратным каре и произнесла нечто непонятное. Я внимательно разглядывала ее лицо, размышляя, не Каролин ли это. Но потом поняла, что сестра не может так разговаривать, как эта тетка, у которой шансов пробежать марафон с виду примерно столько же, сколько и у меня. Она сама почти квадратная, как ее стрижка. Я догадалась, что она спрашивала, записана ли я на прием.

– Нет, мне не нужен сам ветеринар, – сказала я. – У меня вообще нет домашнего животного. Я ищу женщину по имени Каролин, работающую здесь. Керри.

– Керри? Конечно. Она медсестра. Но сегодня не ее смена. И завтра тоже. Я проверю график. Послезавтра. Я могу ей что-нибудь передать, если хотите. – Она достала маленькую тетрадочку и добавила: – Если напишете свое имя и номер телефона, по которому она сможет вам позвонить, я передам ей в четверг.

Затем она подняла взгляд на меня, и мне пришлось спрятать лицо в сумку, притворившись, будто я что-то ищу. Хнык-хнык, ме-ме-ме.

Чем я вообще думала, отправляясь в путь и толком не зная даже, куда собираюсь, так довольная собой, что ехала аж двумя автобусами, как будто этого было достаточно, чтобы считаться чьей-то сестрой. Как я вообще теперь попаду обратно в город и где найду место перекантоваться еще две ночи? Не важно. Ни одному человеку на планете не важно, куда я пойду гулять, где останусь на ночь или вернусь ли сюда снова, в четверг или в любой другой день. Никто меня не ждет, и никто не заметит моего отсутствия. Я сказала:

– Спасибо. Сообщения никакого оставлять не буду. Вернусь в четверг, спрошу, может, у нее найдется минутка. Думаю, она обычно занята.

Я понятия не имела, куда направлюсь дальше, но знала, что больше не вернусь сюда в четверг или любой другой день. Я сдалась. Я могу с тем же успехом идти на север, пока не иссякнут финансы или я не свалюсь в море, смотря по обстоятельствам. Главное, чтобы Каролин никогда не узнала, что я была здесь. Мой план теперь казался позорной ошибкой.

Вернувшись на парковку, я ухитрилась вступить прямо в глубокую лужу, промочив ноги до голеней. Направилась обратно к деревне, но, видимо, полностью потеряла ориентацию в темноте. Дождь сменился градом, больно ударяя в лицо, слепя меня каждым проносящимся мимо автомобилем. Нижняя кромка пальто была покрыта грязью, ноги ломило от боли. Как я теперь отстираю это пальто и вернусь на работу?

Да и с чего бы моя сестра захотела со мной общаться? Большую часть времени я сама себе была не рада. Не представляя, как далеко забрела и иду ли в правильном направлении, я в итоге наткнулась на паб с розеткой, где можно было зарядить телефон и заглянуть в список компаний такси в Дареме, готовых привезти меня обратно на железнодорожную станцию, и водитель сказал, что это самый быстрый способ вернуться в Ньюкасл. Содрал пятнадцать фунтов. Именно так мне и стоило поступить с самого начала.

Железнодорожная станция была крошечной, располагалась на вершине очередного холма, и там было всего две платформы, но не было ни билетных автоматов, ни вендинговых аппаратов. Неважно. Совсем скоро я уже буду в цивилизации, в тепле, дремать на уютном сидении, а проснусь там, где люди разговаривают на понятном наречии.

Единственное укрытие оказалось навесом платформы. Град превращался в снег, а затем снова в град, играя в свете ламп, освещавших рельсы. Телефон был заряжен, и вдруг пришло сообщение от Дебби: «Ты где?» Я ответила, что на станции в Дареме. «Никуда не уходи», – написала она. Почему это? Затем телефон отключился. Он постоянно так делал. Особенно когда попадал под воду.

По противоположной платформе взад-вперед на высоких каблуках ходила худенькая девчонка в дутом жилете. Каждый раз, когда она оказывалась под кругом света от лампы, ее волосы вспыхивали огненно-рыжим цветом, затем опять становились серыми, а потом снова рыжими. Будто в замедленной съемке я увидела, как трое парней вышли из такси и шагнули на платформу. Они тут же принялись обходить девочку – двое по бокам, третий перекрыл путь к отступлению.

Я не могла разобрать, что они говорили, а она отвечала, но музыка их голосов, низкие шумы и смех, резкие реплики девушки звучали узнаваемо, независимо от языка и акцента. Я посмотрела по сторонам, ожидая появления ее подруг, тщетно рассчитывая, что сюжет повернет в другую сторону. Голос девушки становился выше, мужской низкий тембр напирал, заглушая ее реплики. Где же переход? Нигде. Как попасть на другую сторону? Я побежала обратно с платформы и увидела, что внизу под рельсами тянется проезжая часть. Отлично. Туннель. Все, что мне было нужно, – страшный подземный переход с тремя опасными мужчинами на другой стороне. По крайней мере снега на земле под туннелем не было. А вот и выход.

Я взбежала на платформу и поймала взгляд девушки. Доля секунды, миг понимания. Как разыгрывать ситуацию? Тупо? Ладно, рискнем.

– Ох, слава богу, успела! – воскликнула я, обращаясь к каждому и никому конкретно. – Уже даже бежала под конец. Надеюсь, не опоздала?

Никакого ответа. Никто не отступал. Я выбрала ближайшего парня, надеясь, что именно он мне и нужен.

– Вы можете помочь мне? Я звоню зятю, чтобы он встретил меня. Здесь можно парковаться? На этой стороне дороги?

Упоминание, что здесь вот-вот появится мужчина, иногда срабатывало. Опять же, стоило попробовать. Парень бросил быстрый взгляд на меня, на девушку, снова на меня. Но для нее оказалось достаточно и мгновения. Она отступила за мою спину.

– Вам в ту сторону? – спросила я. – Ночь сегодня довольно холодная. – Я повернулась к девушке. – Мой зять сможет подбросить вас, если предпочитаете не ждать поезд.

– Отвянь, – грубо ответила она. – Какого хера тебе надо?

В этот самый момент на противоположную платформу прибыл мой поезд, ярко вспыхнув светом и теплом открытых дверей. Буквально через мгновение он уехал. Я не могла сделать ничего, кроме как стоять на месте и делать вид, что еду в одну сторону с девушкой, пока парни не сдадутся и не уйдут домой, или пока я не притворюсь, что звоню в полицию с выключенного телефона. Шансы были пятьдесят на пятьдесят, но прибытие поезда нарушило настроение ребят. Свет и грохот поезда отвлекли их внимание, и когда он тронулся, они удалились обратно в здание бывших билетных касс, исчезнув из вида. Я повернулась к девушке.

– Я могу остаться здесь, пока не подойдет твой поезд, если хочешь, – предложила я. – На случай, если они вернутся.

– Ладно, – ответила она, внимательно разглядывая меня. – Сами-то поедете?

– Нет, мне надо в другую сторону. Просто случайно оказалась на этой платформе.

– То есть вы только что опоздали на свой поезд?

– Похоже на то.

– Неудачница.

– Да. Ты даже не представляешь насколько.

Мы разместились на разных концах скамьи, уставившись в разные стороны, ожидая следующего поезда на юг и гадая, появятся ли парни снова. Я машинально помахала ей рукой, словно прощаясь с дальним родственником, просто так, из любви к искусству, а она смотрела в окно, совершенно не обращая внимания на старую толстуху, которая даже на поезд не смогла сесть, неудачница.

Ни одного из парней не было ни в туннеле, ни где-то поблизости, поэтому я вернулась на первую платформу. Предстояло длительное ожидание. До следующего поезда на север оставалось два часа. Если повезет, я смогу успеть на свой ночной автобус до Бирмингема. Если нет, предстоит провести длинную холодную ночь на автобусной станции. В любом случае, завтра днем я буду у Дебби, потом на неделе заберу ее из больницы, с пустым конвертом от зарплаты в кармане краденого пальто и больше ничем.

Что значило это ее «никуда не уходи»? Впервые в жизни я послушалась совета. И вот какой замечательный результат. Может, именно это она и имела в виду. В смысле, не лезь никуда.

Я услышала, как позади здания остановилась машина. Неужели ли кто-то настолько глуп, чтобы приехать сюда настолько заранее и просидеть два часа на морозе ниже нуля? На платформу вышла худощавая женщина в сапогах на высоком каблуке и роскошной меховой парке. Она огляделась, прикрыв лицо рукой от бьющего со всех сторон снега. Фонарь бросил золотисто-коричневый блик на ее волосы, собранные в аккуратный пучок. Каролин. У меня кровь застыла в жилах. Первая мысль была: беги. А куда бежать? Она рассердится. Что она подумает? Что я сошла с ума. Что я ее преследую. Добудет запретительный ордер, или я не знаю что. Но она уже шла прямо ко мне, и прятаться было некуда.

– Стефи? Стефи! Господи, это действительно ты. Твоя подруга звонила в клинику. Дебби. Говорила, что ты приехала искать меня. Она беспокоилась. Затем сказала, что ты на вокзале. Я тут же поехала сюда. Я думала, что не успею. Как ты здесь оказалась? Господи, это правда ты!

И я шагнула к ней навстречу, в круг света, и с моих губ сорвалось не «Каролин» и не ее новое «Керри», а детское имя, которым я звала ее через перегородку между нашими кроватями.

– Камми! Камми! Прости меня. Прости.

И она крепко стиснула меня своими худенькими руками, прижимаясь так сильно, что мне показалось, будто мое старое разбитое сердце сейчас разлетится на куски.

Никогда в жизни я так не нервничала, как в тот самый первый раз, когда приехала посмотреть на свой дом. Даже собеседование на работу в доме престарелых и ожидание результатов проверки полиции меркли перед встречей с социальным жилищным фондом в Уэднесбери. Я надела свое хорошее пальто. То, которое на самом деле не мое. Хотела выглядеть здравомыслящей женщиной средних лет, которая в состоянии позволить себе приличное пальто. По сути, замаскировалась, если уж говорить начистоту. Я одолжила у Дебби высокие сапоги, которые она лет пять назад купила в Sainsbury’s, но больше в них не влезает, и даже подкрасила губы и заколола волосы.

Возможно, я перестаралась, пытаясь разговаривать как аристократка и все такое, потому что молодая женщина, показывая мне квартиру, открывая встроенные шкафы, включая плиту и показывая кормушку для птиц на заднем дворе, немного смущалась, как будто я могла быть недовольна жилищем. Она даже сказала: «Может, вы не совсем к такому привыкли», – а я подумала: да уж, твою налево, совсем, блин, не к такому. Потом она добавила: «Можно перекрашивать стены и вешать картины», – и я чуть не расплакалась, потому что квартира была идеальной. Так что я сунула нос во встроенный шкаф, где мне практически нечего было развешивать, и ответила: мол, да, кладовка отличная, учитывая размеры дома. Хотя понятия не имею, какая кладовка должна быть в большом доме. Видимо, большая?

Это самый настоящий пряничный домик, весь состоящий из острых треугольничков. Зеленая лужайка, вокруг нее – такие же островерхие домишки, у всех двери разных цветов и два окна, по одному с каждой стороны двери, как будто ребенок нарисовал. За дверью с одной стороны – гостиная и кухня, с другой – спальня и душ. Простейший вариант кукольного домика. За задней дверью – асфальтированная площадка с бельевыми веревками и мусорными контейнерами и крошечный огороженный дворик, где поместятся пара горшков с цветами.

Некоторые пытаются выращивать фасоль и картофель в горшочках, помидоры в мешках, но я сажаю только цветы. У меня складной шезлонг, я храню его возле стиральной машины и летом выхожу посидеть на заднем дворике, посмотреть на сохнущие простыни, понюхать аромат томатной листвы и пеларгонии и послушать стук маленького поезда, проходящего мимо другого ряда домов на насыпи. Я теперь эдакая дама с домашним животным и документами на аренду.

И чтобы здесь поселиться, нужно соответствовать только одному критерию – быть старше пятидесяти пяти лет и родиться в Уэст-Мидлендсе. Все, что мне нужно было сделать, – протянуть достаточно долго. Мне не пришлось становиться умнее или богаче или каким-то иным образом меняться. Нужно было просто состариться, но не настолько, чтобы нельзя было выйти на работу и оплатить аренду. Тут разрешается держать домашних животных и все такое. Какие-то специальные люди косят траву на газоне, обновляют краску на дверях и внешних стенах.

Я выкрасила спальню в тот же розовый оттенок, который был у меня раньше в комнате над салоном Морин. Я не то чтобы выбирала именно этот цвет, но оказалось, что привыкла к нему. В выходные ко мне приезжает Дебби на своем электрическом кресле-каталке, мы с ней объезжаем хорошие благотворительные магазины и подбираем вещи для украшения моего дома. Занавески, мягкие покрывала на диван, забавные маленькие портреты кошек и собак в рамках. Сиденья кухонных стульев у меня покрыты старыми школьными платьицами в красно-белую клетку, а стиральная машина завешена красной клетчатой шторкой. Я скупаю разную посуду красного и белого цвета, и когда открываю шкафчик, радуюсь россыпи разных веселых узоров. Даже чайник красный приобрела.

Детка сопровождает нас на этих маленьких прогулках по магазинам и постепенно привыкает ходить по тротуару и общаться с людьми. Если кто-то останавливается погладить ее, она дрожит и опускает голову к земле. Ее так жалко. Совершенно безобидная собака. Ей главное, чтобы я двигалась медленно и тихо и никогда не кричала. Забавно, но я и сама стала похожа на своего пса. Не испытываю никакого желания повышать голос. И я даже не хожу с ней мимо пабов, поскольку голоса мужчин пугают ее. Делаю это как бы ради нее, но отчасти и ради себя самой.

Иногда я навещаю реабилитационный центр и участвую в собраниях Анонимных Алкоголиков, помогаю на кухне, выполняю разные поручения. Я беру с собой Детку, и она встает рядом с какими-нибудь грустными пожилыми тетками, прижавшись к их ногам. Словно чувствует, когда человек потерян. Однажды я услышала, как в мастерской кто-то сказал: «Это та дама с собакой?» – и меня разобрала гордость, потому что теперь я официально дама с собакой. У меня периодически появлялись прозвища, но «дама с собакой» – мое любимое.

И мне не приходится пользоваться их компьютерами, потому что у меня уже есть собственный компьютер, а еще я хожу на курсы вязания крючком и спицами и теперь могу хоть черта связать. Хотя первое мое изделие сгодилось разве что на подстилку для собаки, но она мерзнет, и поскольку сосчитать пропущенные петли у нее все равно не получится, то и так сойдет. Вязание помогает мне успокоиться по вечерам, и Детке нравится лежать у меня в ногах, когда я подолгу сижу на одном месте. Она греет лучше, чем электрическое одеяло, хотя расходы на уход за ней просто безбожные. Иногда смотрю на корзину с вязаньем около кресла и думаю: ну вот, я превратилась-таки в бабу Мари, но вообще-то я не против такого превращения. Главное, что я не превращаюсь в своего отца.

У моей собаки совершенно милая мордаха. Ну, это же грейхаунд. На них вечно смотришь и не понимаешь, как они не разваливаются на части. Впервые я привела ее домой и ужаснулась. Казалось, ее ветром сдует. Мы смотрели друг на друга, и было непонятно, кто сильнее испугался. Я жила тогда у Дебби, и всякий раз, когда приходил ее долбаный братец, приходилось уводить Детку наверх и укрывать покрывалом. Один его голос за дверью вгонял ее в истерику. Похоже, она интуитивно чувствует сволочей.

При каждом визите он нажимал на кнопку звонка и не убирал палец, пока ему не откроют. Первый раз я подумала: черт, это судебные приставы! До этого момента я не знала, что кто-то еще так поступает. А Дебби такая: «О, Тони пришел», – и я просто сидела и смотрела, как она сперва медленно пытается подняться из своего электрического раскладного кресла, нажимая на кнопку, потом нащупывает ходунки и ползет в коридор, потому что еще не успела рассказать ему, что я у нее живу, да я и провела там всего одну ночь, так что лучше было, чтоб брату открыла она.

И он с порога: «Кто это?» – безо всякого «привет, я Тони». А она объясняет, что пригласила меня помогать ей после операции, и он сразу: «Она платит аренду? Дом принадлежит нам обоим». Все вот это вот говно. Короче, я приготовила ему чашечку чая и полезла в холодильник за старым молоком, потому что он довел меня до бешенства, и увидела в морозилке большой тяжелый пирог, завернутый в газетную бумагу, а когда сдвинула его чуть-чуть, и бумага соскользнула, оказалось, что это черепаха. Черепаха в морозилке. Боже мой, я ее чуть не уронила. Я уже позже узнала, что она вовсе не умерла. Она впала в спячку. Именно так положено содержать черепах. Только Дебби могла хранить домашнее животное в морозилке.

Затем я не смогла найти ложку, чтобы положить сахару, и Дебби предложила поискать во дворе, где она накладывала этими ложками пищу для бездомных кошек, но обратно поднимать их ей было трудно – ходунки и все такое. Я вышла во двор, включила свет в кухне и принялась искать блюдца для кошачьей еды и ложки; все это добро лежало сверху стены и вокруг контейнеров. Еще там стояли стопки деревянных коробок, и в них что-то шуршало, как будто у нее водились крысы, – что неудивительно, учитывая, постоянно разложенное повсюду мясо, – однако это оказались кролики и морские свинки в клетках, обмотанных одеялами на зиму.

Поэтому я принесла ложки и специально выбрала самую грязную, чтобы положить три куска сахару ему в чай, надеясь, что на ложке остался вкус старого кошачьего корма и, возможно, какая-нибудь крыса еще на нее как следует пописала, а остальные ложки отправила в мойку.

Я подала ему чай, обратила внимание на его костюм, пуговицы которого висели буквально на соплях, и дешевые коричневые ботинки, и подумала: да тебе, Важный господин, и в химчистку-то сдать нечего. Ты выглядишь максимум на семьдесят пять пенсов по расценкам самого дешевого секонд-хенда. Предложила пришить ему пуговицу на рубашке, и он посмотрел на меня, как на чокнутую. Затем обратился к сестре: «И много ты бездомных подобрала в последнее время?», причем не сводя с меня глаз.

Затем спросил, нужно ли что-то купить, а Дебби ответила, что нет, я помогаю ей, пока живу здесь, и вообще можно в любой момент заказать доставку продуктов. Сейчас доставляют практически все подряд. Он резко подорвался, словно собирался ударить кого-то, и пулей вылетел из дома, на ходу натягивая омерзительного вида дождевик поверх дешевенького костюма. Дебби рассмеялась, сказав, что это дом матери, и теперь он сам хочет здесь поселиться, потому что жена его выгнала. Изменяла с курьером. Сама она годами не выходила из дома из-за агорафобии, но зато смогла избавиться от этого типа.

Я подумала: удачи с домом. Дебби годами не поднималась на второй этаж, вода просачивалась сквозь потолки и оконные рамы, ковер сгнил до досок, вся комната заполнилась металлическими ходунками, туалетными поручнями, настенными поручнями и прочим подобным барахлом. Я спала в соседней комнате, но вынуждена была отодвинуть кровать от стены из-за сырости. Гардероб, где я должна была найти постельное белье и полотенца, также протекал, и все его содержимое слиплось, покрывшись красноватыми пятнами сырости. Я не хотела расстраивать ее рассказами о том, что творится наверху, особенно узнав, что ее брат ждет, когда для нее освободится кооперативное жилье, чтобы забрать дом. Пусть разбираются сами.

Пока колени Дебби позволяли, она работала волонтером в приюте Голубого Креста, откуда и притащила всех своих зверюшек – в дополнение к тем, которых подобрала сама. Большинство из них возвратились обратно в Голубой Крест, когда она получила собственную квартиру и беспокоилась о судьбе оставшихся. Черепаху она планировала оставить в новом жилище под обогревательной лампой. И парочку домашних кроликов. И самых старых кошек, редко покидающих помещение. Остальных двадцать с лишним животных придется куда-то пристраивать. Про канареек я вообще молчу. Причем у всех ее питомцев были имена. Она могла называть их по списку, и животные откликались. Нарочно не придумаешь. Представьте, какой там гвалт стоял. Моей обязанностью стало вынимать гигантские пластиковые поддоны из клеток и мыть их. И упаси господь забыть расстелить газеты на время чистки – придется отмывать ковер.

Однажды из Голубого Креста прислали волонтершу проверить состояние животных и подсчитать, сколько переносок потребуется для перевозки всех питомцев, и я решила спросить насчет своей собаки – где она могла оказаться, как я могла бы ее отыскать и сколько это будет стоить. Волонтерша обещала помочь мне найти ее. Она знала приюты для грейхаундов. Единственным условием было наличие собственного жилья, где разрешается держать питомца. Все знали, что Дебби собирается переехать, как только решатся дела с социальной квартирой.

А у меня какие планы?

У меня никаких планов не было. Я заменяла Дебби на сменах в кафе, чтобы подзаработать на еду и подкидывать ей хоть что-нибудь за электричество, ухаживала за животными и старалась не думать о будущем. Если бы не желание вернуть свою собаку, я бы и не задумывалась о поиске жилья и работе, которая позволит оплачивать его. Никогда бы не узнала, что теперь, в возрасте пятидесяти пяти лет, я могу претендовать на социальное жилье. Эта мысль о животинке вдохновила меня на действия. Иногда мы гуляем, и кто-то к нам подходит, и я предупреждаю, что резких движений делать не стоит, собака нервная, и меня всегда спрашивают, есть ли у этой собаки своя история спасения. И я улыбаюсь, потому что история спасения у нее есть, но не такая, как подразумевают спрашивающие.

Одна из медсестер на работе сказала, что я могла бы, наверное, как-нибудь привести собаку, поднять настроение постояльцам, но животное вряд ли обрадуется. Некоторые из жильцов начинают громко разговаривать, если забывают слуховые аппараты, а еще – волноваться и шуметь, совсем по-звериному, когда путаются и теряются. Очень неприятно. Самое плохое, что там бывает. Но в основном там все спокойно. Чаще всего я нахожусь на кухне или в прачечной, утюжу одежду и аккуратно раскладываю ее, чиню вещи. Могу даже взять рубаху домой, переделать воротник или заменить манжеты, если это любимая вещь постояльца. По мелочи помогаю и самим жильцам, катая их в столовую, играя с ними в карты или читая вслух газеты, выбирая интересующие их моменты: спортивные новости, итоги футбольных матчей, местные некрологи, астрологические прогнозы.

Я однажды читала Анни ее гороскоп и выбирала не то, что предназначено конкретно для нее, а просто пробегалась глазами по странице и зачитывала самый лучший. Вас ожидает романтическая встреча. Ага, бегом. Ей девяносто семь лет. Это не мешает ей флиртовать со всеми подряд. Она просит меня принести помаду из комнаты и говорит, что чуть позже к ней заглянет один поклонник, и хорошо бы, чтоб он предпочитал полноценных женщин в теле, так как она слегка раздалась в талии. Примерно до размеров пляжного мяча. Отправляюсь за помадой, а она переживает, что цвет не сочетается с джемпером. Я убеждаю, что все в порядке, что джемпер скорее розового оттенка, а помада – фуксия. Или наоборот. Она радуется, расправляет края своего пушистого розового джемпера вокруг объемного туловища и надувает морщинистые губы.

А когда мы все сидим в гостиной и над чем-то хихикаем, входит – кто бы вы подумали? – старушка Кэтлин, моя бывшая соседка. Я говорю «входит», но ее вкатывают на кресле двое сыновей. Приходится открывать обе створки двери, чтобы въехать задним ходом, и я гадаю, не потребовалось ли приобрести для нее специальное усиленное кресло, и не определили ли ее в комнату на первом этаже с хорошим подъемником.

Она рыдает в голос, наша старушка Кэтлин. Она не хочет находиться здесь. А сыновья, в свою очередь, подавлены и ведут себя мужественно, скрывая слезы, а позади стоят две жены с пасмурными лицами – значит, именно они долгое время ухаживали за ней дома. Я подхожу и говорю:

– Привет, Кэтлин, это Стефи из соседнего дома. Я буду за тобой ухаживать. Я здесь каждый день. Приготовлю твой любимый йоркширский пудинг с луковым соусом, сварю рисовую кашу, как та, которую ты нам приносила, помнишь? И стирку мне тоже можешь доверить, ты же знаешь, я умею обращаться с вещами.

Она обнимает меня и отвечает:

– Храни тебя Господь, детка, ты была такой славной малышкой, и твоя мама так рано ушла, – и я понимаю, что она принимает меня за Каролин, которая ей нравилась, поэтому ничего не говорю. Просто помогаю отвезти ее в комнату и обещаю вызвать помощника, чтобы повесить фотографии ее внуков, разложить привезенное ею покрывало, но для себя отмечаю, что в ближайшее же время выстираю его, причем с кипячением с уксусом, а в сушилку добавлю пару капель лаванды, потому что от покрывала невыносимо несет застарелой едой и сигаретным дымом.

Я рассказала Каролин об этом событии по телефону в выходные, и она попросила передать Кэтлин привет. Поблагодарить за остатки еды. И молоко на завтрак. И ломти слоеного пирога, которые она раздавала из кухонного окна. И кусочки сахара, которыми угощала детей, пока они играли во дворе. Когда Кэтлин теряет аппетит, я кладу ей кусочек сахара в горячее молоко и говорю, что принесла ей домашнего. И она соглашается – да, это как дома.

Иногда Кэтлин называет меня Каролин, иногда Стефи. Причем совершенно произвольно. Знает только, что с ней возится одна из нас. Она видит плохо, путает имена. Рассказывает о нас так, будто мы – близнецы, девочки из соседнего двора. Говорит каждому: знаю эту девчушку всю жизнь, и ее сестру. Такие славные девочки, похожие на свою мать, Царствие ей небесное. Слепила нас в одного персонажа, и мы обе – в мать. Вероятно, потому, что отец умер. Видимо, она всегда считала так, и только я мысленно проводила черту посредине дома, где с одной стороны этой границы было все хорошее, а с другой – я и мой отец.

Когда сыновья заходят навестить ее, они всегда говорят: «Хорошо, что ты здесь, Стефи, ей так гораздо уютнее». И я смотрю на них немного исподлобья, задаваясь вопросом, не ошиблись ли они, не перепутали ли меня и хорошую сестру, но они помнят мое имя, и наверняка знают, кто из нас кто, потому что мы столько лет играли вместе на одних и тех же улицах. Через некоторое время я подумала: ну ладно, может, они и правда рады, что это именно я. Потому что в их случае я почему-то ближе всех стою к чему-то хорошему. Может, сойдет и так.

Поэма XIV века, известная как «Чистота», – одна из четырех поэм в рукописи Cotton Nero, написанных на среднеанглийском диалекте Чешира и зачастую приписываемых одному автору. Наиболее известна среди этих поэм «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», за ней следует стихотворение о скорби по утраченному ребенку, известное как «Жемчужина» («Перл»). Поэмы «Чистота» и «Терпение» менее известны. «Чистота» представляет собой собрание библейских сюжетов, организованных подобно проповеди, где каждая отдельная история подчеркивает центральную идею, в данном случае – Блаженство: «Блаженны чистые сердцем, ибо Бога узрят». Однако занимательные подробности «Чистоты» в основном посвящены проблемам поддержания чистоты белья. В поэме удивительно много слов для описания старой, изношенной, заплатанной, протертой на коленях или нуждающейся в хорошей предварительной стирке одежды.

Поэт Клиф Йейтс научил меня одной из моих любимых игр на занятиях по письму, где каждый участник группы должен выбрать себе должность на океанском лайнере и написать монолог за полчаса до его затопления. Человек может знать или не знать, что корабль находится в опасности, в зависимости от того, чем занимается на судне. Каждый раз, участвуя в этом упражнении, я оказываюсь работником прачечной корабля. Я действительно люблю стирать! Мои маленькие монологи о прачечной постепенно становились все подробнее. Персонаж рассказчика начал развиваться.

И тут я вспомнила о поэме «Чистота». Я задумалась – может быть, моя рассказчица посвятила свою жизнь тому, чтобы сделать белье безупречно чистым, но так и не смогла окончательно очистить собственную душу. Что же заставляло ее чувствовать себя грязной внутри? И что она могла бы с этим поделать?

Прежде всего, спасибо Сьюзи, которая осмелилась предложить мне написать целую книгу о вещах, которых я не помню. Спасибо Питеру, который на полпути убедил меня, что я не единственный человек в мире, способный полюбить Стефи. Спасибо Arvon Foundation за творческие ретриты, где я могла свободно погружаться в самые темные глубины своей души, а потом гулять по лесам. Спасибо Кейт, которая прочитала первый черновик в поезде по дороге на север, а затем поговорила со мной о Стефи так, будто та – настоящий человек. Спасибо Шейле и всей группе писателей Malpas за то, что слушали первые отрывки и воспринимали их доброжелательно. Спасибо Джеймсу, который терпеливо слушал то, что я зачитывала вслух, пытаясь понять, удается ли мне вызвать у читателя слезы, – и прости, что пришлось прослушивать столько версий. Спасибо Дэвиду Глиссону за то, что нашел в своих архивах фото для обложки.

Также благодарю команду издательства Indigo Press, перечисленную поименно в выходных данных, без которой эта книга не увидела бы свет. Мне очень повезло работать с вами. А также спасибо моим заграничным издателям, чьи издания книги «Перл» так меня порадовали.

«Никаких понедельников» – новая книга Шан Хьюз, в которой использованы мотивы средневековой английской поэмы «Чистота». Другая поэма, «Жемчужина», стала основой её первого романа «Перл».

«Перл» – лиричный, наполненный эмоциями роман о семейном счастье, родительско-детской любви и преодолении травмы.

Исчезновение близкого меняет не только настоящее и будущее, но и прошлое человека. Марианне было всего восемь, когда ее мать пропала, и воспоминания о солнечном саде, прогулках и ароматных пирогах будто померкли. Действительно ли жизнь их семьи была так безоблачна, если однажды мама просто вышла из дома и не вернулась? Этот вопрос мучит Марианну, ответ на него она ищет в старом доме и на берегу реки, у отца, соседей, в средневековой поэзии. Ищет ребенком, трудным подростком и взрослой женщиной, сама уже став матерью. Существует ли чудо, которое поможет ей вернуть себе счастливое прошлое, а вместе с ним изменить будущее?