Larry Collins

Dominique Lapierre

Freedom

at

Midnight

Перевод с английского Ольги Гринкруг

Published by special arrangement with Renaissance Literary & Talent (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© 1975 by Larry Collins and Dominique Lapierre

© О. Гринкруг, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Главная радость перевода – гуглить вокруг происходящего на странице. Деревья, понятия, лица, пейзажи, ингредиенты, адреса. Отель, где останавливался убийца Ганди, до сих пор жив, постояльцы ругаются на дряхлые ванные; суп маллигатони не теряет популярности, а вот британского основателя Калькутты успели вычистить из учебников по суду…

Иногда оказывалось, что авторы, у которых в 1975 году не было гугл-карт и искусственного интеллекта для сверки бенгальских фамилий, ненароком перепутали микстуру, генерала или божество. В таких местах я на всякий случай оставляла сноску внизу страницы и там же при случае делилась результатами своих интернет-изысканий, дополняя авторские примечания – они приводятся с пометой “Прим. авторов”.

С тех пор, как Коллинз и Лапьер сдали свою рукопись в издательство, прошло полвека; сменились оптика, политика, даже лексика. Но, кажется, это только добавило книге обаяния: от текста исходит шарм пожелтевших архивных снимков и дедовских газетных вырезок – он и сам стал историческим документом. Вдобавок на русском языке об описанных событиях речь если и заходила за прошедшие полвека, то главным образом среди профессионалов – дипломатов и востоковедов. Между тем тектонические цивилизационные разломы наших дней напрашиваются на сравнения из прошлого. Перед вами – одно из них.

О. Г. 11 ноября 2025

Выражение Stunde Null – “час ноль” – часто используют, говоря о Германии 1945 года. Имеется в виду радикальный разрыв с прошлым: крушение старого мира и начало истории страны с чистого листа. Однако окончание Второй мировой войны можно рассматривать как подобный “нулевой час” не только для Германии, но и для всей Европы в целом – как точку отсчета современности. Аналогичным образом война стала переломным моментом и для Дальнего Востока, где роль мая 1945 года играет сентябрь – месяц капитуляции Японии.

Совершенно иначе ситуация выглядела в Южной Азии. Здесь Вторая мировая война воспринималась как во многом “чужой” конфликт. Да, индийцы воевали на разных фронтах, а в начале 1943 года японские войска подошли вплотную к границам Индии, сотни тысяч жителей страны погибали от голода. Тем не менее окончание войны не привело к фундаментальным изменениям в политической или социальной жизни региона. Поэтому в индийском общественном сознании 1945 год воспринимается лишь как прелюдия к 1947-му – моменту ухода британцев и образования на месте Британской Индии новых независимых государств: Индии и Пакистана.

В индийской историографии 1947 год – одновременно величайшая дата обретения независимости и источник неразрешимых, болезненных вопросов. Раздел страны воспринимается как национальная трагедия. Был ли он неизбежен? Кто несет ответственность – британские власти с их принципом “разделяй и властвуй”, Мухаммад Али Джинна, стремившийся любой ценой создать мусульманское государство, Индийский национальный конгресс или лично Махатма Ганди? Как могла бы сложиться история, если бы Южная Азия сохранила политическое единство? И наконец, как на эти события смотрят извне?

Грустная реальность заключается в том, что для европейского читателя 1947 год представляет значительно меньший интерес, чем может казаться индийцу. Даже люди, увлеченные историей Азии, стремятся в первую очередь обратиться к “главной книге” по этой теме. Такая книга, по крайней мере в англоязычном мире, существует с 1975 года.

Речь идет о работе Ларри Коллинза и Доминика Лапьера “Свобода приходит в полночь”. Книга десятки раз переиздавалась на английском языке, была переведена на хинди, урду, тамильский, гуджарати и многие другие языки Южной Азии. В 2017 году по ней был снят фильм, а в 2024 году – сериал. При этом сами Коллинз и Лапьер не были ни индологами, ни востоковедами и вообще не принадлежали к академическому сообществу. Это были два молодых журналиста – американец и француз, которые познакомились в Париже в начале 1960-х годов и создали творческий тандем, работавший в жанре документальной прозы.

Их первой совместной книгой стала “Горит ли Париж?”, посвященная освобождению французской столицы в 1944 году. Затем авторы обратились к послевоенным событиям, выпустив книгу об уходе британцев из Палестины и последовавшей арабо-израильской войне. Следующим объектом их внимания стала Южная Азия.

Выбор Индии не был случайным. Параллели между сворачиванием британской власти в Иерусалиме и в Дели очевидны, как и сходство межрелигиозных конфликтов в обоих регионах. Наблюдая за тем, как Давид Бен-Гурион провозглашает независимость Израиля в 1948 году, авторы вполне могли вспомнить о Джавахарлале Неру, который годом ранее обращался к индийцам с вестью о рождении нового государства.

Доминик Лапьер, как и многие европейцы, в 1950-е годы путешествовал по Южной Азии. Подобно большинству своих современников, он был очарован “индийской экзотикой”, что во многом предопределило своеобразный жанр будущего произведения. Важно понимать, что “Свобода приходит в полночь” ни в коем случае не является научной монографией, написанной профессиональными историками. Скорее это документальный роман – причем слово “документальный” в ряде случаев приходится брать в кавычки.

Единственной фигурой первого ряда, остававшейся в живых на момент работы над книгой, был последний вице-король Индии Луис Маунтбеттен. С его назначения начинается повествование, с ним Коллинз и Лапьер неоднократно встречались, и он стал для них одним из ключевых источников. Однако свидетельства Маунтбеттена – например, утверждение о том, что Неру и Патель якобы просили его временно вернуться к управлению страной в период хаоса, сопровождавшего Раздел, – практически не поддаются проверке. В целом авторы допускают значительное число подобных вольностей: они не заботятся о тщательной проверке цитат и слухов, воспроизводят анекдоты о сексуальной жизни махараджей и порой ошибаются в совершенно очевидных датах. Если снабдить текст “Свобода приходит в полночь” строгим научным комментарием профессионального индолога, он легко мог бы разрастись в отдельную книгу.

Тем не менее эта во многом несовершенная работа остается популярной и сегодня, хотя за последние десятилетия события 1947 года были изучены, пожалуй, глубже, чем любое другое событие в индийской истории: опубликованы сотни монографий, тысячи статей, многочисленные сборники документов и воспоминаний очевидцев. Причина устойчивого интереса к книге заключается в том, что, обращаясь с фактами и источниками с вольностью, допустимой скорее для историков XVIII века, Коллинз и Лапьер сумели сделать то, что редко удается историкам XX века. Они погрузили читателя в атмосферу августовских дней 1947 года – времени, когда происходило одно из ключевых событий последнего столетия, имевшее значение не только для Индии и Пакистана, но и для всего мира.

Илья Спектор

В каждом веке случается несколько поворотных моментов, про которые можно сказать, что они действительно изменили ход истории – и дальше человечество двинулось в новом направлении, к новым горизонтам. Таким было утро 28 июня 1914 года, когда Гаврило Принцип сделал шаг вперед из толпы, чтобы выстрелить в эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево, ввергнув Европу в кровавую бойню Первой мировой войны. Таким был и зимний день 1942 года в Чикаго, когда Энрико Ферми запустил первый ядерный реактор.

Не менее важную роль в истории уходящего XX века сыграл и момент, наступивший за несколько секунд до полуночи между 14 и 15 августа 1947 года: в резиденции вице-короля в Нью-Дели пополз по флагштоку вниз британский штандарт с орденом Звезды Индии. Спуск некогда гордо реявшего знамени означал нечто гораздо большее, чем конец британского мира и независимость для 400 миллионов человек – пятой части тогдашнего населения земного шара. Эта церемония возвещала конец эры империализма – четырех с половиной столетий, когда на всей планете заправляли белые европейцы-христиане. В ту ночь зарождался иной мир – мир, способный преодолеть порог нового тысячелетия; мир пробуждающихся народов и континентов, новых и зачастую взаимоисключающих мечтаний и стремлений.

То была настоящая высокая драма, и что за действующие лица оказались в ту ночь в центре событий! Адмирал Луис Маунтбеттен, граф Бирманский, последний вице-король, командированный в Дели, чтобы отказаться от величайшего сокровища Британской империи, заложенной его прабабкой, королевой Викторией. Джавахарлал Неру – человек безупречного вкуса, воспитания и глубокого ума, которому суждено было стать первым лидером мятежного третьего мира. Мухаммад Али Джинна – строгий, холодный, изысканно вежливый, но готовый любой ценой выгрызть из распадающейся империи независимое исламское государство (и ежевечерне запивающий свои старания запретным виски с содовой).

Над всеми участниками этих событий возвышалась фигура Мохандаса Карамчанда Ганди, Махатмы (то есть “великой души”), хрупкого проповедника ненасилия. Человека, который ускорил распад империи, где никогда не садилось солнце, просто подставив другую щеку. Телевидение еще не изобрели, радио было редкостью, подавляющая масса жителей Индии были неграмотны, но Ганди умудрялся достучаться до сердец всей нации с помощью самых простых поступков. Когда историки и издатели станут выбирать главную фигуру XX века, его имя явно окажется в первых строках списка.

Действие разворачивалось на фоне двух разительно не похожих друг на друга Индий. С одной стороны – Индия имперских легенд, пришедших этой ночью к развязке: край бенгальских уланов и разряженных махараджей, охоты на тигров и игры в поло на зеленых майданах, раззолоченных королевских слонов, спесивых мемсахиб и амбициозных госслужащих, всегда являвшихся к ужину при полном параде, даже когда стол накрывался среди девственных джунглей. С другой – нарождающаяся Индия, чья официальная история начнется с наступлением зари: страна, терзаемая голодом и ненавистью, которой предстояло силком затащить в индустриальную современность бесчисленное множество народностей, культур, языков и религий.

Таков был заманчивый и каверзный сюжет, изначально сподвигнувший нас на написание книги “Свобода приходит в полночь”. Она вышла в 1975 году и была встречена самым лестным для авторов образом, снискала популярность у публики и похвалу у рецензентов. По утверждению Джона Брайли, на ней в значительной мере был основан его оскароносный сценарий для фильма Ричарда Аттенборо о Ганди. Книга стала бестселлером в Европе, США и Латинской Америке, но главное – и в Индии. Она была переведена на все языки и диалекты субконтинента, на которых в принципе издаются книги: прежде подобной чести удостаивались лишь авторы калибра Чарльза Диккенса и Виктора Гюго. Не менее лестным – хоть и менее легальным – комплиментом мы сочли появление 34 пиратских изданий. Правда, в Пакистане сконфуженное правительство книгу запретило. Почему? В ней показано, что основателю исламской нации не чужды были человеческие слабости в виде поедания бекона с утренней яичницей.

Для юбилейного издания, подготовленного в честь 50-летней годовщины независимости Пакистана и Индии, мы перечитали текст, но обнаружили, что в нем мало что требует радикального пересмотра или переделки. Однако нам показалось, что за полстолетия, прошедшие с тех событий, о некоторых поворотах сюжета стало известно больше. Ради того чтобы добавить новые детали, мы вернулись к записям тридцати с лишним часов интервью с лордом Маунтбеттеном и другими свидетелями описанных событий, на которых прежде всего основан наш текст.

Противоречия между Индией и Пакистаном, сопровождавшие обретение независимости, спустя пятьдесят лет отнюдь не исчезли. Теперь у обеих стран есть ядерное оружие, которое они готовы применять в случае агрессии, так что субконтинент грозит стать одной из самых горячих точек на планете. Оба государства то и дело обвиняют друг друга в разжигании терроризма: Индия усматривает руку Пакистана в действиях кашмирских партизан, а Пакистан считает, что подстрекательство Индии привело к беспорядкам на улицах Карачи и городов Панджаба.

Основным камнем преткновения служит райская Кашмирская долина, где преимущественно мусульманское население живет при индийском режиме, который все более резко закручивает гайки. Организация Объединенных Наций неоднократно призывала решить судьбу региона всенародным референдумом. Понятно, что в таком случае преобладающее большинство выберет независимость или присоединение к Пакистану. Непримиримость противоречий, однако, в том, что любое индийское правительство, которое даже теоретически допустит вероятность одного из этих сценариев, рискует обрушить на мусульман всей остальной страны ярость воинствующих индуистов, а сам Кашмир захлестнет небывалая волна кровопролития.

В том, что Кашмир присоединился не к Пакистану, а к Индии, большинство пакистанцев винит лично лорда Маунтбеттена. Это несправедливо и неверно. Как раз Маунтбеттен, вероятно, ближе, чем кто-либо, подошел к мирному решению проблемы. Он с немалыми трудностями добился от индийского политического руководства – Валлабхаи Пателя и Джавахарлала Неру – обещания поддержать решение кашмирского махараджи Хари Сингха (между прочим, индуиста) присоединиться к Пакистану (по договору о передаче власти правители индийских княжеств имели право выбора между Индией и Пакистаном с учетом мнения большинства своих подданных).

Добившись согласия, Маунтбеттен за несколько дней до 15 августа отправился в Шринагар, чтобы убедить теперь уже Сингха войти в состав Пакистана. Он изложил махарадже свои доводы, сидя в княжеском джипе по дороге к реке Трика, куда правитель Кашмира пригласил его на ловлю форели.

“Хари Сингх, выслушайте меня, – сказал британский посланник. – Правительство будущего Индийского союза уполномочило меня сообщить, что, если вы с большинством вашего мусульманского населения решите присоединиться к Пакистану, такое решение встретит понимание и поддержку”.

Сингх отказался. Он заявил Маунтбеттену, что желает стать главой независимого государства. “Идиот”, – подумал вице-король. Вслух он сказал: “Вы не сможете сохранить независимость. Вы окружены со всех сторон. У вас огромная территория и небольшое население. Ваша позиция неминуемо приведет к противостоянию между Индией и Пакистаном. Ваши ближайшие соседи немедленно начнут точить на вас ножи. В итоге княжество превратится в поле боя, вы потеряете и трон, и даже жизнь, если не прислушаетесь к голосу разума”.

Но Сингх продолжал стоять на своем. Он даже отказался дать Маунтбеттену официальную аудиенцию. Срок объявления независимости наступил и миновал, а Хари Сингх все колебался, и судьба Кашмира оставалась нерешенной. Когда осенью того года на столицу княжества, Шринагар, напали засланные и вооруженные пакистанцами воинственные племена, Сингх в панике послал за помощью в Нью-Дели. И вот тогда уже Маунтбеттен, занявший пост генерал-губернатора новообразованного Индийского союза, сообщил Неру, что он не имеет права отправлять индийские войска на защиту Кашмира, пока махараджа не согласится присоединиться к Индии. В Шринагар в срочном порядке был отправлен эмиссар с актом присоединения, Сингх спешно подписал его – и индийские войска по воздуху перебросили в Кашмир. Там они остаются до сих пор, и проблема, возникшая в тот осенний день, по-прежнему отравляет отношения между Индией и Пакистаном.

Многие читатели нашей книги отмечали, что мы обошли вниманием упорные слухи о романе леди Эдвины Маунтбеттен с Джавахарлалом Неру. Это было сознательное решение. Отношения между леди Маунтбеттен и Неру были действительно очень близкими, но никаких доказательств того, что их связь не была чисто платонической, не предъявлялось ни тогда, ни позднее. Родная сестра Неру, Виджая Лакшми Пандит, призналась нам в разговоре, не имевшем никакого отношения к предполагаемой связи с леди Эдвиной, что ее брат под конец своего брака страдал от импотенции. Это привело к разводу и мучило Неру до конца жизни. Учитывая важность мужской сексуальности в тогдашнем индийском обществе, вряд ли можно предположить, что родная сестра стала бы лгать о таких вещах, когда речь шла о ее любимом брате. Наконец, камердинер, прислуживавший Неру в его официальной резиденции, когда ее (дважды) навещала леди Маунтбеттен, не обнаружил никаких следов того, что хозяин и его гостья ночевали в одной спальне.

Лорд Маунтбеттен, в свою очередь, отмечал, что обсуждал с женой ход своих переговоров с индийским руководством и даже периодически обращался к ней, чтобы, минуя установленные каналы, передать Неру то, что не могло быть сообщено обычным путем.

С тех пор как “Свобода приходит в полночь” вышла из печати, нас не раз упрекали в пристрастном отношении к Маунтбеттену. Каемся, грешны. В адрес последнего вице-короля высказывалось две основных претензии: что в августе 1947 года он слишком поспешил передать все бразды правления Индии и Пакистану – и что он предпринял недостаточно усилий ради предотвращения чудовищной бойни, которая за этим последовала.

Никто, конечно, не узнает, сколько именно человек погибло в те страшные недели. Маунтбеттен считал, что их было 250 тысяч, но эта оценка, скорее всего, занижена. Большая часть историков сходится на цифре в полмиллиона, хотя некоторые считают, что вернее говорить о двух миллионах.

Но сколько бы жизней ни унесла эта страшная трагедия, никто – за единственным исключением – не мог предугадать ее масштаба. Во время работы над текстом мы изучили еженедельные отчеты, которые подавали вице-королю губернаторы индийских провинций. Это были люди калибра сэра Эвана Дженкинса в Панджабе и сэра Олафа Каро в Северо-Западной пограничной провинции – лучшие из лучших в британской колониальной администрации, ее элита. Их рекомендации были адресованы человеку, чей опыт управления Индией насчитывал месяцы, а не годы. Но ни в одном из этих рапортов не было ни намека на возможную вспышку кровопролития, хоть сколько-нибудь сопоставимую по масштабам с событиями, последовавшими за разделом страны.

Политическое руководство Индии и Пакистана – Неру, Патель, Джинна и Лиакат Али Хан – в один голос убеждало Маунтбеттена, что чем скорее он передаст бразды правления в их руки, тем лучше. Эти люди занимались агитацией годами и давно готовились прийти к власти; ничто не могло заставить их отложить вступление в эту власть. Что бы ни подсказывало им чутье, в тех разговорах с Маунтбеттеном, о которых сохранились свидетельства, они преуменьшали опасности грядущего раздела Индии и, наоборот, преувеличивали свою способность справиться с любыми осложнениями. Лишь один голос предвещал масштабы грядущей гибельной катастрофы. То был голос Ганди. Но к середине лета 1947 года к проповеди ненасилия никто уже не прислушивался.

“Случилось то, чего никто не мог предсказать: спонтанная, резкая реакция, – признавался нам Маунтбеттен. – Никто не предполагал, что миллионы людей снимутся с места и перейдут на другую сторону. Никто!”

Мы спросили, как бы он поступил, если бы кто-то из наделенных авторитетом современников выдвинул такой прогноз.

Он ответил: “Я поступил бы точно так же. У меня не было выбора. Но я собрал бы все руководство и сказал бы им: «Вот такая у нас проблема. Что будем делать?» Я мог бы заявить, что в таком случае передача власти отменяется, но они бы ни за что не согласились”.

Задним числом отдельные авторы утверждают, что Маунтбеттену и лидерам двух новых государств следовало подождать и не предавать огласке выводы комиссии сэра Сирила Рэдклиффа, которая должна была разграничить Индию и Пакистан. Тогда миллионы людей – по крайней мере до поры до времени – остались бы на своих местах. Возможно. А может быть, неопределенность еще больше обострила бы и без того взрывоопасную ситуацию и пролилось бы еще больше крови.

Одной важнейшей вещи Маунтбеттен летом 1947 года не знал, а мы выяснили только в процессе работы: Джинна уже умирал от туберкулеза, и врачи, с которыми мы пообщались, давали ему не больше полугода. Вот если бы это стало известно заблаговременно, Маунтбеттен все-таки действовал бы иначе. Именно Джинна больше всего сопротивлялся его попыткам сохранить единство страны. Знай Маунтбеттен, что Джинна при смерти, он (по собственному признанию) попытался бы затянуть дело и дождаться кончины оппонента. Тогда, возможно, никакого независимого Пакистана бы так и не появилось.

Что касается обвинения в излишней торопливости, тут не следует забывать: именно такую задачу поставил перед ним Клемент Эттли, предлагая пост вице-короля в январе 1947 года. Они оба знали, что от британской власти в Индии осталась одна пустая оболочка. Индийская гражданская служба, некогда гордость империи, за время войны пришла в упадок, а индийские призывники в английской армии стремились умирать за сохранение британской власти ничуть не больше, чем русские призывники – за сохранение Чечни в составе Российской Федерации. Маунтбеттена преследовал кошмар Дня прямого действия, устроенного Мусульманской лигой в Калькутте, где за трое суток погибло 26 тысяч индуистов. Еще одной катастрофы подобных масштабов британская власть 1947 года могла и не выдержать. Так что главной заботой Маунтбеттена было как можно скорее передать управление и ответственность за охрану правопорядка в руки самих индийцев. Выбор был обусловлен абсолютно националистическим представлением о приоритетах, но ничего не попишешь: таково было желание людей, отправивших его в Индию.

Индийских читателей возмутила фраза из главы 13 (“Наши люди сошли с ума”). Вероятно, следует ее прокомментировать. Речь шла о том, как в самые страшные дни после раздела Индии, 6 сентября 1947 года, Маунтбеттен, вернувшись из Шимлы в сотрясаемую братоубийственной резней страну, пригласил на совещание Неру и Пателя. Оба политика, по его словам, выглядели “как пара наказанных школьников”.

Безусловно, эту фразу можно назвать неудачной и недостаточно уважительной. Однако именно так Маунтбеттен выразился под запись во время нашего интервью. Неделю спустя, продолжая разговор, он описывал ситуацию примерно в тех же выражениях: оба деятеля выглядели “как школьники, они были совершенно ошарашены, они толком даже не понимали, что произошло”.

Последний вице-король читал наш текст перед публикацией и никак не прокомментировал эту фразу, и даже после того, как на нее обрушился шквал критики со стороны индийских читателей, не попросил нас ее убрать. Следовало ли авторам вырезать его слова, сколь угодно необдуманные? Работая над первым изданием, мы решили, что так поступать не стоит, и до сих пор в этом уверены.

В годы, последовавшие за выходом первого издания, мы оба продолжали близко общаться с лордом Маунтбеттеном. Он радовался, что книгу хорошо приняли, подарил по экземпляру королеве, принцу Чарльзу, которого очень ценил, и премьер-министру Гарольду Уилсону, и каждому из получателей настоятельно рекомендовал на время отложить дела и ознакомиться с текстом.

В собственном архиве Маунтбеттена в его имении Броудлендс стояли аккуратные ряды несгораемых шкафов со всевозможными документами о его жизни – от приглашений на крестины до меню последнего официального ужина с его участием. Он намеревался отдать этот архив в полное распоряжение будущему автору, который захочет составить его биографию, при условии, что доходы от продаж будут поделены с его внуками. На протяжении нашей совместной работы он несколько раз скептически высказывался по поводу выбора биографа. Это все равно что самолично закопать себя в могилу, утверждал он. Вообразите наше изумление, когда где-то за год до смерти граф объявил в своей иронически-повелительной манере: “Я решил, что мою биографию будете писать вы!”

“Лорд Луис, – запротестовали мы, – вы один из самых славных деятелей Британии за последнее столетие. Если вы доверите свою биографию американцу и французу, в правящих кругах это будет расценено как государственная измена”.

Маунтбеттен фыркнул и сообщил, что наш ответ лишний раз доказывает, сколь мало мы понимаем британский истеблишмент – который сам он, надо признать, ни во что не ставил. Спустя несколько месяцев он вернулся к этому разговору. Его зять, лорд Джон Бреберн, хранитель архива, полностью поддерживал нашу позицию. Со вздохом облегчения мы предложили кандидатуру Хью Томаса, который в тот момент занимал королевскую кафедру истории в Оксфорде, однако сам герой явно склонялся к своему изначальному варианту. Он погиб прежде, чем вопрос был окончательно решен. Выбор официального биографа достался его зятю – и тот остановился на кандидатуре Филипа Зиглера, редактора нашей книги.

Мало кто знал, что под конец жизни у Маунтбеттена начались проблемы с сердцем. Дочери и лечащий врач уговаривали его разгрузить расписание и умерить рабочий пыл. Но редко когда благоразумные советы игнорировались с большим упорством.

Принимая нас у себя в лондонской квартире на Киннертон-стрит, он несколько раз заводил разговор о смерти. Его особенно занимала смерть Ганди, поскольку, по мнению нашего собеседника, после смерти Махатма добился того, чего не мог достичь при жизни, – разорвал порочный круг насилия в Индии. Его смерть получила значение и масштаб, какой мало кому даруется судьбой. Он не договаривал до конца, но было понятно, что и для себя он желает подобной кончины, надеясь придать смысл и достоинство последней главе своей жизни.

В августе 1978 года, как и каждое лето, он собирался провести отпуск с семьей в замке Классибон, в Ирландии. Перед отъездом он созванивался с одним из авторов этой книги. “Аккуратнее там, – предупредил автор своего героя. – Уж больно соблазнительной мишенью вы кажетесь для ИРА”.

“Дорогой Ларри, – ответил герой автору. – Сразу видно, что вы совсем не разбираетесь в проблеме. Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит”.

Спустя несколько дней его катер, выходящий из гавани, взорвали террористы из ИРА. Вместе с ним погибли свекровь его дочери и мальчик[1].

Он не мог бы испытать ничего, кроме презрения, по отношению к людям, которые не гнушаются убийством пожилой женщины и ребенка. Что до него самого, то он почти сразу погиб в волнах безбрежного моря, которое столь много значило в его судьбе, а прежде – в судьбе его отца. Если бы его кончина внушила хоть каплю мудрости республиканцам и лоялистам, истреблявшим друг друга в Северной Ирландии, он наверняка счел бы ее достойным финалом, возможно, даже сопоставимым со смертью Махатмы Ганди, которым он так восхищался.

Пока мы работали над книгой, он часто говорил: “Разве смеем мы винить индуистов и мусульман за резню в Индии, когда в Северной Ирландии такие же люди, как мы, почитающие того же Христа Спасителя, продолжают убивать друг друга?”

Увы, спустя почти два десятилетия после смерти Маунтбеттена его собственная жертва и все последующие так и не смогли внушить жителям Северной Ирландии хотя бы тень той мудрости, которую Ганди завещал своим соотечественникам.

Ларри Коллинз

Доминик Лапьер

декабрь 1996

Строгая арка из золотистого базальта горделиво вздымается в небо на небольшом мысу, омываемом водами Бомбейского залива[2]. Волны в гавани едва колышут мутно-зеленое месиво из отбросов и мусора вокруг бетонной эспланады, отделяющей арку от кромки моря. В тени величественной громады происходит малопонятное копошение: заклинатели змей и прорицатели, нищие и туристы, косматые хиппи, одуревшие от безделья и наркоты, неимущие и умирающие суетного мегаполиса. Редко кто поднимает голову, чтобы вчитаться в надпись над арочным пролетом: “Воздвигнуто в честь прибытия их императорских величеств, Георга V и королевы Марии, 2 декабря MCMXI”.

А ведь в свое время Ворота Индии служили триумфальной аркой для величайшей в мире империи, в чьих владениях никогда не заходило солнце. Их приземистый силуэт был первым, что видели с палубы теплохода поколения англичан, бросавших шропширские луга и шотландские холмы ради сказочных индийских берегов. Солдаты и авантюристы, коммерсанты и чиновники – все они проходили под ее сводами, чтобы беречь беценное сокровище британской короны, извлекать выгоду из завоеванного континента, нести бремя белого человека с несокрушимой уверенностью в том, что их нация рождена, чтобы править миром, а империи суждено жить вечно.

Все это далеко в прошлом. Сегодня Ворота Индии – каменная громада, подобная развалинам Ниневии и Тира: полузабытый памятник эпохе, которая завершилась под ее сенью четверть века назад.

Лондон, 1 января 1947

То была зима тревоги великой нации. Уныние накрывало Лондон, как ледяной туман. Пожалуй, в истории британской столицы такого мрачного, безрадостного Нового года еще не бывало. Мало кто в городе мог в это праздничное утро согреть достаточно воды, чтобы побриться или как следует умыться. Почти все лондонцы, за редкими исключениями, встречали Новый год в нетопленых комнатах, где пар шел изо рта. Похмелья не наблюдалось: в тех редких местах, где можно было накануне праздника отыскать виски, он стоил 8 фунтов за бутылку.

Редкие прохожие, едва нарушавшие тишину пустынных улиц, выглядели угрюмо и убого: кто в поношенной военной форме, кто в латаных-перелатаных пальто, переживших восемь лет затягивания поясов. Машин почти не встречалось, а те, что попадали в поле зрения, немедленно исчезали, как робкие призраки, словно стыдясь, что расходуют драгоценный бензин, доступный исключительно по талонам. В воздухе стоял тяжелый дух послевоенного города – смрад от обгорелых руин тысяч разрушенных бомбардировками домов.

А ведь этот безрадостный, тоскливый город был столицей державы-триумфатора. Прошло всего 17 месяцев с тех пор, как Британия вышла победительницей из самой страшной войны в истории человечества. Подвиги ее жителей, которые неизменно оставались на высоте и не теряли мужества среди невзгод, заслужили восхищение всего мира.

Однако победа досталась столь дорогой ценой, что неукротимые британцы оказались практически сломлены. От промышленности мало что оставалось, казна пустовала, некогда надменный фунт стерлингов сохраняли на плаву лишь вливания американских и канадских долларов, а казначейство не представляло, как вылезти из непомерных военных долгов. Заводы и фабрики по всей стране останавливались и закрывались. Угледобыча не дотягивала даже до предвоенного уровня, и каждый день какая-нибудь часть страны оставалась без света.

Лондонцам предстоял восьмой кряду год выживания по талонам. В дефиците было буквально все: еда, топливо, напитки, электричество, обувь, одежда. Новый девиз людей, которые одолели Гитлера, показывая друг другу знак виктории и не склоняя головы, гласил: “голод и холод”.

Только в одной семье из пятнадцати сумели добыть к праздникам индейку. Рождественские носки у многих детей так и остались висеть пустыми: игрушки обложили стопроцентным налогом с продаж. В лондонских витринах чаще всего встречалось слово “нет”: “картошки нет”, “дров нет”, “угля нет”, “сигарет нет”, “мяса нет”. Суть ситуации ярче и злее всего обрисовал один из величайших британских экономистов, Джон Мейнард Кейнс: “Мы нищая нация, и придется нам научиться жить по средствам”.

Но даже у тех лондонцев, кто не мог себе позволить начать новогоднее утро с чашки горячего чая, было кое-что взамен: право воспользоваться документом с сине-золотой обложкой, который обеспечивал им доступ на четверть территории земного шара – британским паспортом. Подобными привилегиями не располагал больше никто в мире. В первый день 1947 года поистине невероятное собрание заморских территорий, протекторатов, ассоциированных государств, колоний и владений, какое представляла собой Британская империя, еще сохранялось практически нетронутым. Жизни 560 миллионов человек – тамилов и китайцев, бушменов и готтентотов, адиваси[3] и меланезийцев, австралийцев и канадцев – все еще зависели от тех самых англичан, что дрожали от холода в своих нетопленых лондонских домах. Тем утром им принадлежало почти три сотни территорий – от крохотных и незначительных, вроде островов Берд и Брэмбл-Кей и прочих кусочков суши в Коралловом море, до обширных и густонаселенных областей Африки и Азии. Главная гордость Британии оставалась нетронутой: каждый раз, когда колокол Биг-Бена отбивал над обугленными развалинами центра Лондона новый час, где-то на просторах империи всходило солнце и взвивался британский флаг.

Цезарю или Карлу Великому подобные владения и не снились. В течение трех веков алые пятна расползались по глобусу, подхлестывая мечты школьников, алчность купцов, честолюбие искателей приключений. Добытое здесь сырье, питая мануфактуры, в конце концов привело к промышленной революции, а для готовой продукции был обеспечен огражденный от конкурентов рынок сбыта. “Грузная золотом, черная от копоти, алая от крови побежденных” империя превратила небольшое островное королевство, насчитывавшее от силы 50 миллионов жителей, в одно из самых могущественных государств на земле, а Лондон сделала столицей мира.

И вот теперь черный “остин-принцесс”[4] крался по пустынным улицам столицы к самому ее сердцу. Промелькнул Букингемский дворец, машина покатилась по Мэлл. Ее единственный пассажир печально разглядывал проплывающую за окнами парадную аллею. Сколько раз здесь торжествовала Британская Империя, думал он. Полвека назад, 22 июня 1897 года, по Мэлл прогрохотала карета королевы Виктории: праздновалось шестидесятилетие ее царствования. Гуркхские стрелки, сикхи, пуштуны[5], хаусанцы с Золотого Берега Африки[6], суданские фуззи-вуззи[7], киприоты, гонконгцы[8], жители Ямайки, охотники за головами с острова Борнео, австралийцы и канадцы – все они прошествовали по Мэлл под аплодисменты восторженной публики, которой принадлежали их земли. Для англичан, столпившихся по краям Мэлл, как и для многих поколений их потомков, это была ожившая мечта, и вот теперь им предстоит лишиться и ее. Эра империй миновала, и именно с исторической неизбежностью этого факта предстояло смириться пассажиру “остина”, который ехал по пустынной аллее, некогда служившей ареной для стольких грандиозных церемоний.

Пассажир откинулся на сиденье. В это праздничное утро он собирался созерцать совершенно иные виды, а именно – залитые солнцем швейцарские горные склоны. Но срочный вызов нарушил его отпускные планы: пришлось спешно добираться до Цюриха, откуда самолет Королевских ВВС доставил его на базу Нортхолт.

Автомобиль свернул с Парламент-стрит вправо, в узкий проулок, и оказался перед самой известной дверью в мире – то был вход на Даунинг-стрит, 10. Шесть лет весь мир ассоциировал этот скромный дверной проем с фигурой человека в черной шляпе-хомбурге на голове, с сигарой во рту и тростью в руке. Второй рукой он показывал “V” – “мы победим”. Отсюда Уинстон Черчилль руководил двумя сражениями: против стран “оси” и за сохранение Британской империи.

Теперь за дверью поджидал новый премьер-министр – профессор-социалист, о котором Черчилль отзывался уничижительно: “скромный человек, у которого масса причин для скромности”.

Расчленение империи было частью программы, с которой глава лейбористов Клемент Эттли выиграл выборы. Эттли – как и остальная Англия – считал, что начало этому неизбежному историческому процессу должно положить признание независимости огромной густонаселенной территории от Хайберского перевала до мыса Коморин. Британская Индия – явление и великое, и позорное – была фундаментом и оправданием империи, ее главным достижением и предметом неустанных забот. Индия со своими бенгальскими уланами и разряженными в пух и прах махараджами, охотой на тигров и полями для конного поло, шелковыми пагри[9] на шлемах, маленьким виски на закате[10], чайными плантациями с инспекторами в бунгало[11], раззолоченными королевскими слонами, аскетами-садху, супом маллигатони[12] и спесивыми белыми дамами воплощала имперский идеал. Статный контр-адмирал прибыл на Даунинг-стрит, чтобы с этим идеалом покончить.

Лорд Фрэнсис Альберт Виктор Николас Маунтбеттен, граф Бирманский, в свои 46 лет был одним из самых прославленных людей в Англии. На знакомом миллионам читателей бульварных газет лице этого высокого, больше шести футов ростом, человека никак не отразились испытания последних шести лет: его черты оставались идеально правильными. По-прежнему густые черные волосы, оттенявшие голубые глаза, в это январское утро делали его как минимум на пять лет моложе, а фигура по-прежнему отличалась стройностью: одни мускулы, ни грамма жира.

Маунтбеттен прекрасно понимал, зачем его вызвали в Лондон. В последние годы войны он командовал союзными войсками в Юго-Восточной Азии, а после возвращения на родину нередко консультировал премьера по вопросам, связанным с той частью континента, где ему довелось воевать. При последней встрече вопросы главы кабинета касались главным образом Индии, хотя там никаких вооруженных операций как раз не велось. У молодого адмирала возникло “нехорошее предчувствие”. И, как выяснилось, не зря. Эттли предлагал ему пост вице-короля Индии – высочайший пост в империи. Из вице-королевского кабинета целая плеяда государственных мужей вершила судьбы пятой части человечества. Однако Маунтбеттену вовсе не предлагалось управлять: ему нужно было принести самую страшную жертву, какую только мог представить себе англичанин, – отказаться от Индии.

Адмирала подобная миссия совершенно не привлекала. Он признавал, что британцам настала пора отпустить Индию на свободу, но мысль о том, что разорвать вековые узы, связывающие Британию с оплотом империи, предстоит именно ему, вызывала горячий протест. В надежде отбить у Эттли всякое желание с ним связываться, адмирал выдвинул массу условий, существенных и несущественных, – от количества секретарей, которых дозволялось взять с собой, до использования личного самолета модели “Авро Йорк”, бортовой номер MW102, который в свое время выделили ему как главнокомандующему. Эттли, удивительным образом, соглашался на все. И вот теперь, входя в зал заседаний кабинета, Маунтбеттен понимал, что только чудо может помешать Эттли взвалить на него Индию.

Человек, который поднялся ему навстречу – с землистым лицом, неаккуратными усами, в мешковатом, не знавшем утюга твидовом костюме, – всем своим видом напоминал тот серый и мрачный пейзаж, который встретил адмирала в Лондоне. На первый взгляд ничто не могло выглядеть более абсурдно, чем премьер-лейборист, предлагающий блестящему аристократу, игроку в поло и члену королевской семьи занять важнейшую должность в империи, которую лейбористы поклялись разрушить.

Но Маунтбеттен, как доказывали ордена на его флотском мундире, был не просто героем светской хроники. И если в глазах публики он оставался столпом истеблишмента, то в правящих кругах они с супругой слыли опасными радикалами. Командуя азиатским фронтом, он имел шанс столкнуться с самыми разными националистическими движениями, и мало кто в Великобритании сумел разобраться в них лучше. Он имел дело со сторонниками Хо Ши Мина в Индокитае, Сукарно в Индонезии и Аун Сана в Бирме, с китайскими коммунистами в Малайе и своевольными профсоюзами в Сингапуре. Осознав, что за ними будущее, Маунтбеттен старался договориться с этими людьми, а не устроить расправу, как предлагали его подчиненные и союзные командующие. Но в Индии, если он бы он согласился туда отправиться, предстояло иметь дело с самым первым и самым необычным из таких движений. За четверть века ловко задуманной агитации и протестов его руководители добились от величайшей империи в истории того самого решения, которое партия Эттли намеревалась теперь претворить в жизнь: уйти из Индии по своей воле, не дожидаясь, пока колониальные власти окажутся сметены восстаниями и волной исторической закономерности.

Ситуация в Индии, заговорил премьер-министр, осложняется с каждым днем. Настало время действовать, причем без промедлений. Тончайшая ирония судьбы состояла в том, что в этот критический момент, решившись наконец дать Индии свободу, Британия не в состоянии была придумать, как именно это сделать. Самая славная страница британской истории в Индии грозила превратиться в чудовищный, лютый хаос. Британии удалось подчинить себе Индию и править ею без лишних кровопролитий, особенно по колониальным меркам. Однако теперь, когда она готова была мирно отступить, дело могло обернуться взрывом насилия, способным затмить все, что страна повидала за три с половиной столетия британского владычества.

Корень проблемы лежал в вековом противостоянии между 300 миллионами индуистов и 100 миллионами мусульман. Традиционные религиозные распри, искусно подогреваемые британской привычкой разделять и властвовать, дополнительно усугублялись экономическими противоречиями. Конфликт уже дошел до стадии кипения: лидеры 100 миллионов индийских мусульман требовали положить конец тому самому единству, которого британцы добивались с таким трудом, и выделить им собственное исламское государство – в противном случае, как они утверждали, может разразиться самая кровопролитная гражданская война в истории Азии.

Партия Национального конгресса, представлявшая интересы 300 миллионов индуистов, не менее категорично отказывалась от святотатственного раскола, грозящего непоправимо изувечить страну. Англичане оказались между двух огней. Их попытки разрешить непримиримые, по всей видимости, противоречия раз за разом терпели крах. Положение стало настолько отчаянным, что действующий вице-король – фельдмаршал Арчибальд Уэйвелл, решительный и честный вояка, – в конце концов порекомендовал правительству Эттли решиться на крайние меры: если ничто не поможет, англичанам нужно “уйти из Индии спокойно, на своих условиях, исходя из собственных интересов, а все попытки противодействия рассматривать как акты агрессии, на которые будет дан сокрушительный ответ британских сил”.

Британия и Индия уже находятся на грани катастрофы, сообщил Эттли Маунтбеттену. Так больше не может продолжаться. Немногословный, болезненно косноязычный Уэйвелл не сумел найти общего языка со словоохотливой индийской стороной. Тут нужен свежий подход, новое лицо – иначе катастрофа неминуема. Каждое утро в министерство по делам Индии поступает свежая пачка телеграмм, извещающих об очередной вспышке необъяснимого насилия и дикости в очередной точке субконтинента. Занять вице-королевское кресло – ваш священный долг, заявил Эттли[13].

При этих словах премьера Маунтбеттена охватило предчувствие беды. Он по-прежнему считал всю затею с Индией “провальной”, ценил и уважал Уэйвелла и не раз обсуждал с ним сложившуюся ситуацию, когда бывал в Дели в качестве верховного главнокомандующего союзных войск на Юго-Восточно-азиатском театре военных действий.

“Ведь по существу Уэйвелл прав, – рассуждал Маунтбеттен. – Если у него не вышло, к чему вмешиваться мне?” Но постепенно становилось ясно, что деваться некуда. Придется ему, при всем нежелании, согласиться на провальную должность и загубить заработанную за годы войны безупречную репутацию. Но если Эттли намерен загнать его в угол, придется настоять на таких полномочиях, которые дадут хоть малейший шанс на успех. Общение с Уэйвеллом позволило составить некоторое представление о необходимых мерах. Он, так и быть, готов рассматривать предложение Эттли, но при одном условии: если правительство во всеуслышание объявит конкретный срок окончания британского владычества. Только тогда, полагал Маунтбеттен, скептически настроенная индийская интеллигенция поверит, что англичане действительно уходят, и внушит своим лидерам, что договариваться нужно срочно и безотлагательно[14].

Во-вторых, он потребовал карт-бланш на выполнение доверенной ему миссии без консультаций с Лондоном, а главное – без постоянного вмешательства метрополии. Правительство Эттли обозначит цель, но путь к ней он будет прокладывать сам, единолично командуя на своем корабле.

– Не станете же вы требовать полномочий, которые поставят вас выше правительства его величества? – переспросил Эттли.

– Боюсь, сэр, что именно этого я и потребую, – откликнулся Маунтбеттен. – Как вести переговоры, если кабинет постоянно дышит в спину?

Ответом ему было потрясенное молчание. Маунтбеттен с удовлетворением наблюдал за лицом Эттли, до которого постепенно начинала доходить вся непомерность выдвинутых требований. А вдруг еще удастся отвертеться?

Но премьер-министр со вздохом согласился и на это. Спустя час Маунтбеттен, ссутулившись, покинул Даунинг-стрит. Он понял, что обречен стать последним вице-королем Индии и подписать приговор мечтам тысяч соотечественников. Садясь в машину, он вдруг подумал, что ровно семьюдесятью годами ранее, практически минута в минуту, под стенами Дели его прабабку торжественно провозгласили императрицей Индии. Собравшиеся на церемонию махараджи молили небеса о том, чтобы “власть и владычество” королевы Виктории “длились во веки веков”. И вот теперь, в это унылое новогоднее утро, ее правнук собирается назначить день, когда “во веки веков” оборвется.

Величайшие свершения в истории порой начинаются с малого. Британская колониальная сага, которую Луису Маунтбеттену предстояло завершить, началась с каких-то жалких пяти шиллингов: ровно настолько подорожал фунт перца, на который, как и на прочие пряности, держали монополию голландские каперы. Возмущенные таким произволом, 24 сентября 1599 года двадцать четыре лондонских торговца собрались в покосившемся здании на Леденхолл-стрит, в какой-то миле от того места, где произошла встреча Маунтбеттена с Эттли. Они намеревались создать скромную торговую фирму с начальным капиталом в 72 тысячи фунтов, которые внесли 125 пайщиков. Этими людьми двигали простейшие соображения выгоды. Их предприятие, получившее название Ост-Индской торговой компании, постепенно разрасталось и эволюционировало, пока не превратилось в величайшее порождение имперской эпохи – Британскую Индию. 31 декабря 1599 года[15] королева Елизавета I подписала патент, даровавший компании исключительные права на торговлю со всеми землями, лежавшими к востоку от мыса Доброй Надежды, первоначально – сроком на 15 лет. Спустя восемь месяцев 500-тонный галеон “Гектор” бросил якорь в небольшой гавани Сурат к северу от Бомбея. Так 24 августа 1600 года[16] англичане добрались до легендарных берегов Индии, к которым стремился Христофор Колумб, когда случайно открыл Америку. Поначалу делегация не отличалась представительностью – она состояла из одного-единственного человека, капитана “Гектора” Уильяма Хокинса – сурового мореплавателя, скорее пирата, чем землепроходца. И тем не менее, наняв отряд из четырех дюжин телохранителей-пуштунов, Хокинс двинулся вглубь мифических земель, которые так волновали умы елизаветинской эпохи. Он ожидал увидеть россыпи рубинов величиной с голубиное яйцо, неисчерпаемые залежи перца, имбиря, индиго и корицы, деревья с листьями, способными укрыть целую семью, и магический эликсир из слоновьих тестикул, дарующий вечную молодость.

На пути капитана до Агры ничего подобного не встретилось, однако все тяготы пути искупил прием у Великого Могола. Капитана доставили пред светлые очи правителя, по сравнению с которым королева Елизавета могла показаться скромной сельской помещицей. Император Джахангир, четвертый в династии Бабуридов, со своими 70 миллионами подданных был самым богатым и могущественным монархом мира.

Первый англичанин при его дворе получил щедрый дар, который, вероятно, огорчил бы 125 достойных пайщиков Ост-Индской компании: Джахангир сделал Хокинса своим придворным и подарил ему самую прекрасную наложницу из собственного гарема, к тому же христианку, армянского происхождения. По счастью, этим щедроты не исчерпались – нанимателям капитана явно пришелся бы по сердцу следующий шаг Джахангира, который подписал императорский фирман, дарующий Ост-Индской компании право открыть факторию к северу от Бомбея.

Компания поспешила воспользоваться дарованными ей привилегиями, и вскоре уже по два корабля в месяц разгружали горы специй, каучука, сахара, шелка-сырца и муслина в доках по берегам Темзы и отплывали обратно с полными трюмами товаров английских мануфактур. Золото рекой хлынуло в сундуки удачливых пайщиков, чья прибыль составляла до 200 процентов за рейс.

Мачты галеонов Ост-Индской компании замаячили на горизонте у берегов Мадраса, а вскоре и в Бенгальском заливе. Один из самых смелых и удачливых капитанов, Джоб Чарнок[17], основал в дельте Ганга поселение – прямо под баньяном, где он имел обыкновение курить кальян и раскладывать товары. Невзирая на пагубный климат, город Калькутта, который начался с прилавков Чарнока, впоследствии процвел[18].

Местные правители и их подданные, как правило, встречали англичан благосклонно. В отличие от фанатичных испанцев, которые покоряли Южную Америку во имя Бога-искупителя, англичане в Индии приносили жертвы другому божеству – Маммоне. Агенты Ост-Индской компании неустанно повторяли, что их интересует золото, а не земли – торговля, а не территории.

Но по мере того, как торговля расширялась, агенты компании оказывались замешаны в местную политику – им сплошь и рядом приходилось, исключительно во благо коммерции, выручать какого-нибудь царька, в чьих владениях предстояло вести дела. Так оказались запущены необратимые процессы, в результате которых Англия завладела Индией фактически по недосмотру. 23 июня 1757 года отважный генерал по имени Роберт Клайв во главе отряда из 900 солдат 39-го пехотного полка и двух тысяч туземных пехотинцев-сипаев обратил в бегство войска одного непокорного набоба среди рисовых полей близ бенгальской деревушки Плесси, потеряв всего 23 человека убитыми и 49 ранеными.

Эта победа открыла лондонским негоциантам доступ к северу Индии. Так началось полноценное завоевание. Коммерсанты уступили дорогу строителям империи, которых как раз заботили территории, а не торговля.

Последовало столетие завоеваний. Губернаторов специально предупреждали, что не следует ввязываться в “прожекты, связанные с завоеваниями и расширением территорий”, однако они раз за разом нарушали инструкции и поступали строго наоборот. “Не может быть большего благословения для туземных жителей Индии, чем распространение на них влияния, власти и могущества Британии”, – провозглашал четвертый генерал-губернатор, Ричард Уэлсли, распространяя упомянутую власть на княжества Майсур, Траванкор, Барода, Хайдерабад и Гвалиор, покоряя воинственных маратхов и, наконец, подчиняя британской короне большую часть Деканского плоскогорья, Бенгалии и долины Ганга.

Его преемники захватили раджпутские княжества, аннексировали провинцию Синд с ее портом Карачи и подчинили себе Панджаб[19], выиграв две жестоких и кровавых войны с сикхами. И века не прошло, как торговая компания сделалась самым настоящим государством, а счетоводы и негоцианты обернулись генералами и губернаторами. Склады превратились во дворцы, погоня за наживой вылилась в борьбу за власть в империи. Сама того не замечая, Британия сменила Великих Моголов, которые когда-то открыли ей путь на субконтинент. Вообще говоря, она с самого начала собиралась отказаться от владений, которыми незаметно обросла. Уже в 1818 году маркиз Гастингс замечал, что “в не столь отдаленном будущем Англия, исходя из политического благоразумия, захочет поступиться полученной мало-помалу и непреднамеренно властью над этими землями”. Однако обзавестись империей куда проще, чем от нее избавиться, и “не столь отдаленное” будущее, предсказанное Гастингсом, отодвинулось дальше, чем маркиз мог себе представить.

И тем не менее британское владычество принесло Индии существенные дивиденды в виде британского мира с его правовой, административной и образовательной системой, а главное – ей достался щедрый дар: английский язык, объединивший все разноплеменные народы субконтинента и давший выражение свободолюбивым чаяниям.

Первые попытки их реализовать вылились в кровавый мятеж 1857 года. Только вовремя подоспевшие на помощь силы нескольких махараджей уберегли британскую власть от окончательного краха, дав метрополии возможность собраться с силами и подавить мятеж с жестокостью, не уступавшей действиям повстанцев.

Главным следствием восстания стала резкая смена управления. Спустя 258 лет плодотворной деятельности почтенная Ост-Индская компания была упразднена, а ответственность за судьбу 300 миллионов индийцев возложена на 39-летнюю женщину, чья плотная, крепко сбитая фигура стала символом британских имперских амбиций, – королеву Викторию. Теперь Индия подчинялась непосредственно короне, назначавшей местоблюстителя – генерал-губернатора, отныне получившего титул вице-короля, – чтобы от августейшего имени править пятой частью человечества.

Так началась викторианская эра – эпоха, с которой чаще всего ассоциируется Британская Индия. Основной подход сформулировал и неоднократно повторял ее самопровозглашенный поэт-лауреат Редьярд Киплинг: белые англичане специально созданы, чтобы править “низшими расами, живущими вне Закона”[20]. Ответственность за правление Индией, твердо верил Киплинг, “по неисповедимому замыслу Провидения была возложена на плечи британской нации”[21]. В конечном счете эту ответственность несла “горсточка счастливцев”[22] – 2 тысячи сотрудников Индийской гражданской службы и 10 тысяч британских офицеров Индийской армии. Их власть над 300 миллионами человек обеспечивали 60 тысяч солдат британской регулярной армии и 200 тысяч туземного контингента. Такая статистика самым наглядным образом свидетельствует о природе британского правления в Индии после 1857 года и готовности населения терпеть его.

Эти люди имели дело с романтической, колоритной Индией из сказок Киплинга: Индией благородных офицеров в киверах с плюмажем, гарцующих во главе отряда сипаев в тюрбанах; окружных инспекторов, затерянных в знойных пустошах Деканского плоскогорья; грандиозных балов в Шимле – летней столице среди гималайских вершин; крикетных матчей на ухоженных газонах Бенгальского клуба в Калькутте; поло-матчей на выжженных равнинах Раджпутаны; охоты на тигров в Ассаме; ужинов в палатке посреди ночных джунглей, где к столу полагалось являться при полном параде, поднимая бокалы за его императорское величество под вой шакалов снаружи; офицеров в алых мундирах, штурмующих скалистые теснины Хайберского перевала или преследующих коварных пуштунов – то в снегу, то под палящим солнцем северо-западной границы; страна, где они считались отдельной кастой, уверенной в своем неоспоримом превосходстве и праве потягивать виски с содовой на верандах клубов, куда неевропейцам вход был закрыт. Как правило, это были люди с безупречным происхождением и сомнительным состоянием: потомки добрых сельских пасторов; младшие сыновья аристократов, которые по праву майората не могли наследовать имения; сыновья учителей, профессоров классической словесности и разорившихся дворян. На спортивных площадках и в классах Итона, Хэрроу, Регби, Винчестера, Чартерхауса и Хейлибери они овладевали навыками, необходимыми в государственном управлении: учились владеть мячом, находить удовольствие в “истинно мужских занятиях”, без стонов выносить директорские розги, декламировать оды Горация и гомеровские строфы. “Индия обеспечила высшим классам Великобритании обширную систему социальной защиты”, констатировал Джеймс Милл.

Она обещала приключения и вызовы, а также необъятные просторы, где молодые англичане могли развернуться по-настоящему, c непредставимым в тесноте и косности родного острова размахом. Они прибывали в бомбейский порт совсем юнцами – в 19 или 20 лет, когда их щеки были еще по-юношески гладкими. А возвращались – спустя 35 или 40 лет, покрытые шрамами, следами болезней, леопардовых когтей и падений с лошади; их лица были иссушены солнцем и виски. Зато причастность к романтической легенде позволяла им испытывать подлинную гордость.

Приключения британского юноши начинались, как правило, с живописной суеты бомбейского вокзала Виктория – именно тут он впервые начинал осознавать, куда завела его жизнь. Под неоготическими кирпичными сводами царил настоящий человеческий водоворот: все суетились, орали, сновали туда-сюда между сундуками, саквояжами, тюками, мешками, котомками, казалось, безо всякой логики и порядка. Жара и острый запах мочи вперемешку с пряностями сшибали с ног. Мужчины в низко замотанных на бедрах дхоти или развевающихся просторных сорочках; женщины в сари и с золотыми браслетами, позвякивающими на голых запястьях и икрах; вооруженные сикхи в алых тюрбанах; иссохшие садху в рыжих и желтых набедренных повязках; дети-уродцы и нищие, выпячивающие культи в надежде на бакшиш, – все это захлестывало новоприбывшего одновременно. Пробившись в темно-зеленый вагон “Хайдарабадского экспресса” или “Пограничного почтового”, юный лейтенант или чиновник, как правило, испускал вздох облегчения. Внутри, за занавесками первого класса, ждал привычный мир – сиденья с темно-коричневой обивкой, вагон-ресторан с накрахмаленными скатертями и шампанским в серебряных ведерках. В этом мире индийцем мог быть лишь кондуктор, проверяющий билет. Так молодой англичанин усваивал первый урок: Англия правит Индией, но старается с ней не смешиваться.

В конце маршрута начинающих госслужащих ждала суровая школа: их отправляли в самую глухомань, куда приходилось добираться по дурным дорогам и лесным тропам. На месте они оказывались практически лишены европейского общества. К возрасту 24 или 25 лет они зачастую единолично вершили судьбы и обеспечивали порядок среди миллионов человек на территориях размером с Шотландию.

Подобно бродячим восточным торговцам, офицеры и служащие передвигались от деревни к деревне во главе целого каравана слуг, телохранителей и писарей, за которыми тянулись запряженные ослами, верблюдами и быками телеги, нагруженные палатками на все случаи жизни – для сна, умывания, работы и трапез, а также съестными и спиртными припасами на месяц.

Где-нибудь среди пыльной равнины или на опушке среди джунглей процессия останавливалась и разбивала свои палатки. Одной из них предстояло заменять кабинет и зал судебных заседаний. Восседая на походном стуле за складным столом, представитель британской короны – в компании слуги с опахалом за спиной – должен был отправлять правосудие и единовластно решать вопросы любой сложности – ведь он, скорее всего, был единственным белым человеком в радиусе сотен миль, безо всякого средства сообщения с внешним миром, если не считать верховых гонцов. Поддержки ждать было не от кого, кроме как от юридических кодексов и сводов. Выпускник Оксфорда, три года как с университетской скамьи, распоряжался на подведомственной территории безраздельно.

На закате он удалялся в банную палатку: к тому моменту слуга как раз успевал наполнить походную ванну согретой на костре водой. В полном одиночестве наш герой переодевался к ужину (в форму или смокинг) и садился за стол, накрытый москитной сеткой и освещенный фонарем-“молнией”. За парусиновыми стенами палатки стояла полная темнота, лишь доносились крики ночных птиц или далекое рычание тигра. На заре лагерь сворачивался – и груз белого человека перемещался в следующий уголок британских владений.

Пройдя суровую школу на отдаленных форпостах империи, молодой офицер получал право занять почетное место в одном из островков зелени и спокойствия – гарнизонных городков, золотых клеток для британской элиты: такие инородные поселения вырастали под стенами большинства крупных населенных пунктов.

Все эти анклавы были устроены одинаково: сквер, бойня, банк, лавки, приземистая каменная церковь, воспроизводящая архитектуру Дорсета или Суррея. И где бы ни происходило дело, как только англичан собиралось больше двух, они немедленно устраивали клуб. В его послеполуденной прохладе обитатели гарнизона могли играть в теннис на ухоженных кортах или облачаться в белоснежную крикетную форму. В священный закатный час они усаживались на лужайках или просторных верандах, а слуги в белоснежных ливреях разносили “закатный виски” – первую порцию спиртного за вечер.

У каждого члена клуба была возможность ненадолго перенестись из Индии в страну, оставленную надолго, а то и навсегда: откинуться в кожаном кресле с поблекшей “Таймс” месячной давности или “Иллюстрейтед Лондон ньюс”, следить за ходом дебатов в парламенте, положением дел в империи и придворной хроникой, пролистывать объявления о бракосочетаниях, рождениях и особенно кончинах людей, виденных двадцать лет назад. Перевернув последнюю страницу, член клуба отправлялся в столовую, где вокруг него вились темнокожие слуги в пышных тюрбанах, и усаживался за стол под подвесным опахалом (а позднее – под жужжащим вентилятором). Со стен взирали тигриные и буйволиные головы – трофеи, добытые в ближайших джунглях, а с кухни несли блюда плотной и сытной родной кухни.

В крупных городах – Бомбее, Калькутте, Лахоре, Дели, Шимле – давались пышные балы и приемы. “Каждому приличному человеку полагался бальный зал и гостиная не менее 80 футов длиной”, – писала одна великосветская дама, заставшая викторианскую Индию. “Тогда еще не водилось ужасных буфетных стоек, куда надо подходить с тарелкой, брать еду и закусывать, стоя бок о бок с кем попало. За ужины садились по 30–40 человек, и каждому прислуживал отдельный лакей. Лавочников и коммерсантов не приглашали, а индийцев, разумеется, не принимали вовсе. Первоочередной заботой была табель о рангах: любой промах воспринимался как смертный грех. Каким арктическим ветром могло повеять за ужином, если супруга секретаря Индийской гражданской службы обнаруживала, что ее посадили дальше, чем жену армейского офицера рангом ниже, чем у ее мужа!”

Имелись и свои традиции. Каждого новоприбывшего встречали двумя шутками: “В Индии пахнет все, кроме роз” и “Индийская форма правления – деспотия портфелей для официальных бумаг, искупаемая лишь частотой, с какой от них теряются ключи”. Уступать требованиям климата было не принято. Уважающий себя англичанин не мог показаться на публике без сюртука и галстука даже в самую лютую жару. Только бешеные собаки и англичане выходят на улицу в полуденный зной[23] – но и господа, и дамы в таких случаях непременно надевали белоснежные тропические шлемы с высокой тульей, которые стали одним из символом колониальной Индии.

В викторианской Индии тон задавали мемсахиб – супруги британских офицеров и чиновников. Социальная пропасть между англичанами и местными жителями – во многом их рук дело. По всей вероятности, дамы старались оградить своих благоверных от экзотических чар туземных красавиц, на которых первые поколения колонизаторов были столь падки – так возник новый англо-индийский слой общества, застрявший в промежутке между двумя мирами.

Главной забавой англичан в Индии был спорт. Любовь к крикету, теннису, сквошу и хоккею на траве составила, наряду с английским языком, самое живучее колониальное наследие. Гольф появился в Калькутте в 1829 году, за тридцать лет до Нью-Йорка, а самое высокогорное в мире поле было разбито в Гималаях, на высоте 11 тысяч футов над уровнем моря. Из всех сумок для гольфа самыми фешенебельными считались те, что выкраивались из слоновьего пениса, – при условии, конечно, что сам слон был застрелен лично владельцем снаряжения.

В каждом уважающем себя городе была заведена охота; гончих специально вывозили из Англии. Нередко можно было увидеть, как кавалькада в красных костюмах и белых бриджах за неимением лис сломя голову несется по пыльной и жаркой равнине за шакалом. Самой опасной забавой считалась охота на кабана с копьем. Копья были деревянные, со стальными наконечниками. Утверждалось, что особо отчаянные храбрецы ходили с таким оружием на шакалов, пантер и даже тигров. Исторически индийский спорт – конное поло – англичане немедленно переняли и превратили в национальный оплот.

Однако англичане в Индии не только развлекались, но и гибли, причем во множестве, зачастую в совсем юном возрасте и нередко при трагических обстоятельствах. При церкви каждого военного городка имелось кладбище, которое быстро заполнялось жертвами жестокого климата и прочих индийских напастей: малярия, холера, болотная лихорадка косили чужеземцев направо и налево. По надписям на надгробных камнях можно проследить драматичную хронику британской жизни в Индии. Самая ранняя из известных нам могил принадлежит некоей Элизабет Бейкер, умершей родами спустя два дня после отплытия “Косули”, на которой она надеялась добраться до своего мужа в форте Сент-Джордж[24]; на другом конце субконтинента покоится лейтенант Джордж Митчелл Ричмонд из 20-го Панджабского пехотного полка, погибший в 1863 году в сторожевой заставе у Орлиного гнезда, на Хайберском перевале[25]. Британскими надгробиями испещрена вся Индия: они напоминают о цене, которую пришлось заплатить за то, чтобы завоевать эти земли и править ими. Но даже смерть здесь множила легенды.

Лейтенант Сент-Джон Шоу из конноартиллерийского полка “скончался 12 марта 1866 года в Чхиндваре от ран, нанесенных пантерой”. Майор Арчибальд Гибберт погиб 15 июня 1902 года под Райпуром “от рогов бизона”, а Гарриса Маккуэйда “затоптал слон” 6 июня 1902 года в Соу[26]. Томасу Генри Батлеру, счетоводу при Управлении общественных сооружений в Джабалпуре, в 1897 году не повезло – его “сожрал тигр в Тилмановском лесу”.

Случались и более причудливые инциденты. Сестра Мария из Англиканского миссионерского общества “погибла в возрасте тридцати трех лет во время урока в миссионерской школе в Синке: ей на голову упала балка, проеденная термитами”. Генерал-майор Генри Марион Дюран из инженерно-саперного полка скончался 1 января 1871 года “вследствие травм, понесенных при падении из паланкина, когда верхом на слоне пытался въехать в ворота города Танк”. Инженерных познаний, по всей видимости, не хватило, чтобы верно оценить разницу по высоте между воротами и слоном. Слон там проходил, а вот генерал – не совсем.

Более прозаичную, но и более правдивую картину числа жертв, унесенных болезнями и неизвестными лихорадками, рисуют надгробные камни легионов вице-комиссаров полиции, железнодорожных инженеров, налоговых инспекторов и их жен. Перед моровыми поветриями все были равны. Даже супруга первого вице-короля, леди Каннинг, чей дворец вроде бы должен был надежно защищать от любой заразы, подхватила болотную лихорадку и умерла в 1861 году. Вообразите терзания майора У. Р. Холройда, который высек на надгробии жены: “Она умерла 8 апреля 1875 года в Равалпинди – в виду тех самых гор, чей воздух сулил ей исцеление. Четверо детей в Англии еще слишком малы, чтобы осознать глубину своей утраты, а пятый покоится рядом с ней”.

Детские могилы красноречивее всего свидетельствуют о том, какую страшную цену пришлось заплатить за индийскую авантюру: на каждом английском кладбище Индии их бессчетное множество. Младенцы и дети постарше гибли от климата, для которого не были приспособлены, и болезней, с которыми никогда бы не столкнулись в родной Англии. Могилы бывают одинокими, но порой их три или четыре в ряд: холера и болотная лихорадка уносили целые семьи, а эпитафии увековечивали родительское горе. “В память о маленьком Вилли, обожаемом единственном сыне бомбардира Уильяма Толбота и Маргарет Аделаиды Толбот, Королевская конная артиллерия. Родился в Дели 14 декабря 1862. Скончался в Дели 17 июля 1863”.

Асигарх: два надгробия бок о бок, позволяющие судить о том, как дорого обошлось величие империи ее простым подданным. Надпись на первом гласит: “19 апреля 1845. Александр, сын кондуктора Джонсона и Марты Скотт. Умер от холеры в возрасте 7 месяцев”. А вот второй, соседний: “30 апреля 1845. Уильям Джон, сын кондуктора Джонсона и Марты Скотт. Умер от холеры в возрасте 4 лет”. На соседнем камне побольше безутешные родители оставили свое последнее “прощай”:

Безвестные клерки или блестящие вояки – многие поколения англичан наводили в Индии порядок в невиданных прежде масштабах.

Они исповедовали патерналистский подход – как у старого учителя, который наказывает непослушных мальчишек и силком впихивает в них неоценимое, на его взгляд, образование. Способные и неподкупные (за редкими исключениями), они стремились контролировать Индию ради ее же блага, но в чем именно состояло это благо, решали только они сами.

Их главной слабостью была дистанция, которой они придерживались в своих методах управления, – с невероятным самомнением они считали себя бесконечно выше тех, кем им приходилось управлять. Один бывший офицер Индийской гражданской службы чрезвычайно емко охарактеризовал это чувство расового превосходства, выступая в парламенте на рубеже веков. “Каждый англичанин в Индии, от самого высокопоставленного до самого незаметного, от помощника плантатора в одиноком бунгало до газетчика в сверкающей огнями столице президентства, от генерального инспектора, отвечающего за стратегически важную провинцию, до вице-короля на троне, – все они лелеют уверенность в том, что принадлежат к нации, самим Богом предназначенной повелевать и подчинять”.

Гибель 680 тысяч представителей этой нации в окопах Первой мировой войны подвела черту под индийской легендой. Целое поколение юношей, которые могли бы охранять границу, поддерживать порядок в отдаленных уголках страны или гонять пони по полю, остались лежать на полях Фландрии. С 1918 года набор в Индийскую гражданскую службу шел трудно. Историческое чутье подсказывало ветеранам, что не стоит строить карьерные планы, если карьере суждено завершиться задолго до пенсии. На гражданскую службу, как и в ряды кадровых офицеров, все чаще стали брать индийцев.

К 1 января 1947 года на гражданской службе в Индии оставалась всего тысяча британцев – и они по-прежнему держали в руках бразды правления 400-миллионным населением. Это были последние знаменосцы элиты, пережившей свое время. Тайная встреча в Лондоне и неумолимое течение истории решили их судьбу.

Шрирампур, округ Ноакхали. Индия, 1 января 1947

За шесть тысяч миль от Даунинг-стрит, в дельте Ганга, к северу от Бенгальского залива, на земляном полу деревенской хижины потянулся, разминаясь, старик. Пробил полдень. Как и всякий день в этот час, он взял у помощника мокрый полотняный мешок с лечебной грязью: грязь протекала, на ткани проступали пятна. Старательно разложив мешок на животе, старик взял второй, поменьше, и водрузил себе на лысую голову.

Лежа на полу, он казался особенно маленьким и хрупким. Но внешность обманчива: сухонький семидесятисемилетний старичок со своими грязевыми припарками сделал для свержения власти англичан больше, чем кто-либо. Именно из-за него британскому премьеру пришлось отправить правнука королевы Виктории в Нью-Дели, на поиски способа дать Индии свободу.

Мохандас Карамчанд Ганди – кроткий пророк самого странного освободительного движения в мире – был мало похож на революционера. Под боком у него лежала тщательно отполированная вставная челюсть, которая использовалась исключительно во время еды, а рядом – очки в стальной оправе, сквозь которые он обычно смотрел на мир. Он был совсем крохотный – каких-то пять футов ростом, 114 фунтов веса. Ноги и руки длинные, как у подростка, когда туловище не успевает догонять конечности. Лицо – от рождения некрасивое: большая голова, уши растопырены, как ручки у сахарницы. Нос, подпертый широкими, грубыми ноздрями, торчит крючком над жидкими седыми усами. Из-за беззубых челюстей большой рот с полными губами кажется впавшим. И все же лицо Ганди излучало своеобразную красоту. Оно было удивительно живым: будто в волшебном фонаре, на нем мелькали тени настроений и искорки озорного юмора.

Братоубийственному веку Ганди предложил альтернативу – учение ненасилия, ахимсу. Именно так он и повел народ за собой: изгоняя англичан из страны путем нравственной борьбы, а не вооруженного восстания; молитвами, а не пулеметным огнем; презрительным молчанием, а не грохотом терактов.

Пока в Западной Европе раздавались разглагольствования демагогов и срывались на визг диктаторы, Ганди сеял брожение в массах самого густонаселенного государства в мире, не повышая голоса. Он призывал людей встать под свои знамена, не обещая им ни власти, ни славы; напротив, он предупреждал: “Те, кто пойдут со мной, должны быть готовы спать на голом полу, носить грубую одежду, питаться простой, не слишком аппетитной едой и даже мыть уборные”. Вместо ярких мундиров с бренчащими медалями он предлагал последователям грубую одежду из домотканого полотна. Зато эта одежда сразу бросалась в глаза и сплачивала людей не меньше, чем коричневые и черные рубашки поборников европейских тиранов.

Со своими сторонниками Ганди общался простейшим способом: он вел обширную переписку и разговаривал – с учениками, с участниками молитвенных собраний, с делегатами партии Конгресса. Он не прибегал ни к одному из приемов оболванивания масс, свойственных демагогам и доктринерам. Но его послание разошлось по всей стране, невзирая на отсутствие современных средств связи, потому что он обладал даром покорять сердца самыми элементарными действиями – и все его действия были неординарны. В стране, терзаемой регулярными неурожаями и голодом, самой результативной техникой Ганди стал пост – лишение себя пищи. Он посрамил англичан водой и пищевой содой.

Одержимая богами Индия распознала в его худосочной фигуре и гениальной интуиции настоящего Махатму – “великую душу” – и пошла за ним. Он был, несомненно, одним из самых ярких деятелей своего века. Последователи считали его святым. Английские бюрократы, чье изгнание он значительно ускорил, считали его лукавым политиканом, дутой фигурой, псевдомессией, чьи ненасильственные демонстрации всегда заканчивались насилием, а смертельные голодовки неизменно прекращались на пороге смерти. Даже добродушный Уэйвелл, вице-король, которого Маунтбеттену предстояло сменить, видел в нем достойного ненависти “зловредного, старого интригана <..> хитрого, упрямого, деспотичного и лживого”: “истинной святости в нем вряд ли наберется хоть толика”.

Мало кто из англичан, имевших дело с Ганди, сумел оценить его, и почти никто не понял. Подобное замешательство объяснимо: сочетание духовного величия и озабоченности мелочами обескураживало. Он был вполне способен прервать серьезные государственные переговоры речью о пользе сексуального воздержания или ежедневной клизмы с солевым раствором.

Говорили, что, куда бы Ганди ни отправился, столица Индии перемещается за ним. В этот новогодний день столицей Индии была крохотная бенгальская деревушка Шрирампур, где Махатма лежал с грязевыми припарками, управляя огромным континентом безо всякого радио, электричества или водопровода, в 30 милях хода от ближайшего телефона и телеграфа.

Округ Ноакхали, где находился Шрирампур, считался одним из самых труднодоступных мест в Индии: мозаика крохотных островков среди заболоченной дельты Ганга и Брахмапутры общей площадью каких-то 40 миль, где скучилось больше двух с половиной миллионов человек, на 80 % – мусульман. В их стиснутые протоками, реками и каналами деревни приходилось добираться на паромах, приводимых в движение вручную, или по шатким веревочным, бревенчатым, бамбуковым мостам над бурной водой.

Первый день нового, 1947 года в Шрирампуре должен был, по идее, принести Ганди большую радость: ведь он был в шаге от достижения главной цели своей жизни – независимости Индии.

Однако Ганди, практически одержавший победу, пребывал в отчаянии. И в деревушке, где он устроился на ночь, на каждом шагу было видно почему. Шрирампур был одним из тех непроизносимых названий, которые фигурировали в телеграммах, ежеутренне летевших из Индии и ложившихся на стол Эттли. Распаленные фанатичными лидерами и рассказами о расправах индуистов над их единоверцами в Калькутте, местные мусульмане – равно как и остальные мусульмане Ноакхали – внезапно ополчились против немногочисленных односельчан-индусов. Они убивали, насиловали, грабили и жгли, заставляли одних соседей есть мясо священных коров, пока другие в ужасе спасались бегством через рисовые поля. От половины домов в Шрирампуре остались одни обгорелые руины. Даже хижина, где сейчас лежал Ганди, была частично уничтожена огнем.

В Ноакхали имели место отдельные вспышки, но было ясно, что подспудно тлеющие страсти готовы охватить пламенем весь субконтинент. Эти-то ужасы – вдобавок к прежним погромам в Калькутте и новым, в Бихаре на северо-западе, где теперь уже индуисты, находясь в большинстве, жестоко травили мусульманских соседей, – и заставляли Эттли так торопиться с отправкой в Нью-Дели нового вице-короля.

Из-за них же Ганди оказался в Шрирампуре. Зрелище соотечественников, которые накануне победы, обезумев, накинулись друг на друга, разрывало сердце Махатмы. Пройдя за ним весь путь к независимости, они так и не поняли сути ненасилия – великого учения, которое и привело их к успеху. Мир только что пережил холокост и оказался перед ядерной угрозой – Ганди видел здесь последнее, неопровержимое доказательство того факта, что человечество может спасти одно только ненасилие. Он отчаянно надеялся, что обновленная Индия покажет Азии и всему остальному миру достойный, бескровный выход из тупика. Но если его собственный народ отречется от учения, которое он так упорно исповедовал и которое в итоге привело к свободе, что же останется от всех надежд? Случится трагедия, и независимость обернется пирровой победой.

А ведь это была не единственная трагедия, смущавшая покой Ганди в первый день 1947 года. Разорвать Индию на части по религиозному принципу значило бы открыто пойти против всех ценностей, за которые Ганди боролся. Все в нем восставало против раздела обожаемой родины, на котором настаивали политики-мусульмане и который английское правительство было готово принять. Народности и вероисповедания в Индии, считал Ганди, неразрывно сплетены, как нити в узорах восточного ковра. Разделить Индию, не разрушив самой ее сути, так же невозможно, как разделить ковер, не нарушив узора. “Придется вам сначала разделить меня, и только потом – Индию”, – повторял он.

В разоренном Шрирампуре Ганди надеялся вновь обрести веру и придумать, как предотвратить распространение заразы на весь остальной континент. “Кругом беспросветная тьма! – вскричал он, услышав о первых случаях межконфессиональной розни, когда между индусами и мусульманами разверзлась пропасть. – Истина и ненасилие, мой фундамент на протяжении без малого пятидесяти лет, более не являют тех свойств, которые я им приписывал…”

“Я здесь, чтобы найти новый метод и убедиться в состоятельности принципов, поддерживавших меня и придававших моей жизни смысл”, – признавался он ученикам.

День за днем Ганди бродил по деревне, разговаривал с местными жителями, медитировал и ждал подсказок от внутреннего голоса, который так часто выручал его в трудные времена. Как заметили его приближенные, он все больше времени проводил за странным занятием: вышагивал туда-сюда по скользким, шатким бревенчатым мосткам вокруг деревни.

1 января, сняв грязевые припарки, он созвал учеников в хижину. Внутренний голос наконец откликнулся. Подобно праведникам, которые когда-то пересекали континент босиком, совершая паломничество от святыни к святыне, он намерен отправиться в искупительное паломничество по сжигаемым ненавистью деревням Ноакхали. В знак покаяния он пойдет босиком и за последующие семь недель навестит 47 деревень, проделав путь в 116 миль. Индуист, он придет к разъяренным мусульманам и от деревни к деревне, от хижины к хижине будет прикладывать компресс собственного присутствия, восстанавливая расколотый мир.

Раз это паломничество искупления, продолжал Ганди, ему не нужны никакие спутники, кроме Бога. Он возьмет с собой лишь четверых учеников, а питаться они будут подаянием – тем, чем поделятся с ними жители деревень, куда они будут заходить. Пусть политики из Конгресса и Мусульманской лиги ведут свои бесконечные дебаты о будущем Индии, сидя в Дели. Ответы на все вопросы даст лишь село. Это будет, как он объявил, “последняя и главная проверка”. Если ему удастся “вновь зажечь светильник добрососедства” в деревнях, истерзанных злобой и кровопролитием, их примеру сможет последовать вся Индия. Он молился, чтобы здесь, в Ноакхали, удалось вновь возжечь факел ненасилия и изгнать терзающие страну призраки религиозной вражды и раскола.

Небольшой отряд вышел на рассвете. Хорошенькая 19-летняя внучка Ганди по имени Ману собрала его спартанское снаряжение: бумагу и ручку, иголку и нитку, глиняную миску с деревянной ложой, прялку и трех гуру – миниатюрных обезьянок из слоновой кости, которые “не видят зла, не слышат зла и не говорят о зле”[27]. В отдельном полотняном мешке лежали книги, по которым можно было судить о широте интересов того, кто отправлялся в поход по джунглям: “Бхагавадгита”, Коран, “Деяния и учение Иисуса” и сборник иудейских премудростей.

Маленький отряд во главе с Ганди двинулся по тропинке мимо прудов, вдоль плантации бетелевых и кокосовых пальм, вдаль по рисовым полям. Жители Шрирампура высыпали на улицу – поглазеть на 77-летнего старика с бамбуковым посохом, шагавшего за утраченной мечтой.

Когда он уже почти исчез из вида, раздался голос: Ганди напевал одно из великих стихотворений Рабиндраната Тагора, положенных на музыку. Это были его любимые строки, и когда старик уже скрылся за горизонтом, до шрирампурцев продолжал доноситься его тонкий, резкий голос:

Братоубийственное кровопролитие, которое Ганди надеялся остановить своим паломничеством, в течение многих веков делило с голодом почетное звание самого страшного бича субконтинента. Главный индуистский эпос, “Махабхарата”, посвящен чудовищной бойне, случившейся на поле Курукештра, к северо-западу от Дели, за 2,5 тысячи лет до Рождества Христова. Собственно, индуизм в Индию попал с ордами кочевых индоевропейских племен, нахлынувших на субконтинент с севера и вытеснивших его изначальных дравидийских обитателей. Мудрецы сочиняли священные Веды на берегах Инда за сотни лет до рождения Христа. Вера в пророка Мухаммеда укоренилась здесь значительно позже – когда отряды Чингисхана и Тамерлана пробились сквозь Хайберский перевал и потеснили индуистов с Индо-Гангской равнины. В течение двух веков пышного и безжалостного правления Великих Моголов слово Аллаха, единого и всеблагого, насаждалось огнем и мечом.

Две великих религии, пустивших в итоге корни на субконтиненте, были настолько непохожи друг на друга, насколько в принципе могут отличаться проявления человеческой веры в высшие силы. Ислам строится вокруг конкретной личности, Пророка, и конкретного текста, Корана. Индуизм – религия без основателя, откровений, догм, жесткого литургического канона или богослужебной иерархии. В исламе творец отделен от творения: он надзирает и повелевает свыше. Для индуиста творец и творение неразделимы, а бог представляет собой что-то вроде всепроникающего вселенского духа, чьи проявления не знают границ.

Соответственно, индуист поклоняется своему богу в любой произвольной форме – животных, растений, мудрецов, природных стихий, божественных воплощений, абсолютного начала. Бог может являть себя в змеях, лингамах, воде, огне, звездах и планетах.

У мусульман нет бога, кроме Аллаха, которого Коран запрещает изображать в любых видах и формах. Идолы и идолопоклонство богопротивны, а картины со статуями – и вовсе чистое богохульство. Мечеть должна быть строгим, торжественным пространством, допускающим единственный род украшений – абстрактные узоры, бесконечно воспроизводящие девяносто девять имен Божьих.

Для индуизма же идолопоклонство – естественная форма существования, и храм являет собой полную противоположность мечети. Скорее он напоминает духовный супермаркет – скопище змееголовых богинь, шестируких богов с огненными языками, крылатых слонов, беседующих с облаками, веселых мартышек, танцующих дев и внушительных фаллических символов.

Мусульманское богослужение – коллективное: все простираются на полу мечети в направлении Мекки и хором произносят стихи из Корана. Индуист оказывается наедине с любой из трех или даже трех с половиной миллионов божественных сущностей, с которыми положено общаться в мыслях.

В основе всего пантеона – триада: Брахма-Созидатель, Шива-Разрушитель и Вишну-Хранитель: силы добра, зла и нейтралитета, которые находятся в вечном поиске идеального равновесия, стремлении к Абсолюту – и предполагается, что верующие следуют их примеру. За ними идут всевозможные боги и богини, ответственные за смену времен года, погоду, урожай и всяческие хвори – например, Мариамман[29], богиня оспы, которой ежегодно посвящается ритуал, напоминающий еврейскую Пасху.

Но основное препятствие для взаимопонимания между индуистами и мусульманами было не метафизического, а общественно-политического свойства – заложенная в основу социума кастовая система. Веды возводят ее к Брахме-Созидателю: высшую касту – брахманов – он сотворил изо рта своего; кшатриев, воинов и правителей – из плеча; вайшьи, торговцы и дельцы, вышли из его бедра, а ремесленники-шудры – из ног. И только изгоям-неприкасаемым не досталось божественного происхождения – они попали в самый низ пирамиды.

Но истинные корни кастового деления были куда менее возвышенными, чем сказано в Ведах. Таков был дьявольский замысел арийцев, основателей индуизма, которые решили поработить темнокожие дравидийские племена, населявшие Индию до появления завоевателей. Само слово “варна”, обозначающее сословия, переводится еще и как “цвет”, да и внешний вид индийских неприкасаемых недвусмысленно намекает на истинное положение вещей[30].

Пять изначальных сословий размножились, будто раковые клетки, и превратились в пять с лишним тысяч подкаст, где одних только брахманов насчитывалось 1886 разновидностей. Для каждого занятия предусматривалась своя каста, так что общество оказалось расколото на мириады замкнутых гильдий, внутри которых люди были по рождению приговорены жить, работать, жениться и умирать. Структура была настолько дробной и жесткой, что мастер, выплавлявший железо, оказывался в разных кастах с кузнецом.

С кастовой иерархией связан и второй важный постулат индуизма – перерождение. Для индуиста тело – лишь бренная оболочка души, телесная жизнь представляет собой одно из многих воплощений души в ее странствованиях по вечности, а цепь перерождений начинается и заканчивается где-то в астральных туманностях. Карма – груз добрых и злых дел, накопившихся за каждую земную жизнь, – ложится на душу тяжким грузом. От нее зависит, каким будет следующее перерождение – выше или ниже по кастовой лестнице. Деление на касты закрепляло неравенство, объясняя его божественными установлениями. Подобно тому как христианская церковь убеждала средневековых крестьян забыть свои земные беды и сосредоточиться на загробной жизни, индуизм веками вдалбливам сирым и убогим, что их путь – кроткое смирение как лучшая гарантия удачного перерождения.

Мусульманам, для которых религия – своего рода братство в вере, вся эта система казалась адской дичью. При Великих Моголах ислам заманил в свои радушные братские объятия миллионы новообращенных. Само собой, большинство из них были неприкасаемыми: их прельщала надежда быть принятыми среди новых единоверцев прямо в этой жизни, а не после очередной далекой реинкарнации.

Когда в начале XVIII века империя Великих Моголов стала распадаться, по всей Индии воспрял воинствующий индуизм, и субконтинент захлестнула волна мусульманских погромов. Иноземные завоеватели принудили измученную братоубийственными распрями страну к британскому миру, но недоверие и подозрительность никуда не делись. Индусы не забыли, что мусульмане в большинстве происходят из неприкасаемых, отступивших от веры в надежде выбраться из нищеты. При мусульманах высококастовые индусы даже не притрагивались к еде; мусульманин на индусской кухне осквернил бы ее одним своим присутствием. От любого соприкосновения с мусульманином брахман бежал бы в ужасе и спасался бы многочасовыми очистительными ритуалами.

В деревнях Ноакхали, где ждали Ганди, индусы веками жили вперемешку с мусульманами – точно так же, как в тысячах других деревень на севере Индии – в Бихаре, в Соединенных провинциях[31], в Панджабе. Правда, у всех были свои кварталы. Границу между ними обозначала улица или тропинка, которую часто называли Срединным путем[32]: на одной стороне никогда не селились мусульмане, на другой – индусы. Все жители общались между собой, бывали друг у друга на праздниках, делились нехитрыми орудиями труда. Но на этом взаимопонимание заканчивалось. Смешанные браки не практиковались. Индусы и мусульмане черпали воду из разных колодцев, и высококастовый индус скорее удавился бы, чем отпил бы воды из мусульманского источника, пусть даже расположенного в считаных метрах от его собственного родника. В Панджабе деревенские дети-индусы осваивали грамоту у местного пандита, или ученого брахмана, который учил их писать соломинками по грязи. Их мусульманские сверстники из той же деревни занимались с шейхом в мечети и заучивали коран на чужом языке – урду. И даже народные снадобья из коровьей мочи и трав, которыми спасались от одних и тех же хворей, готовились по разным системам натуральной медицины.

Ко всем описанным различиям в общественном положении и вероисповедании добавлялся еще более коварный водораздел – экономический. Индусы гораздо проворнее мусульман осваивали возможности, которые предоставляли британская система образования и западная мысль в целом, и хотя общаться англичанам было удобнее с мусульманами, административными вопросами в итоге занимались индусы[33]. Они становились коммерсантами, финансистами, чиновниками, специалистами. Заодно с парсами – потомками зороастрийцев-огнепоклонников из древней Персии – они прибрали к рукам страховое и банковское дело, крупный бизнес и немногие промышленные предприятия. В городах и городках они составляли костяк делового сообщества. Ростовщиками почти везде были именно индусы – отчасти потому, что у них хорошо получалось, отчасти потому, что ислам запрещает давать и брать деньги под проценты.

Мусульманские аристократы – главным образом потомки могольских завоевателей – оставались землевладельцами и военными. Простым мусульманам в силу глубоко укоренившегося устройства общества редко когда удавалось с помощью веры в Пророка избежать судьбы, которую уготовала их предкам вера в Шиву. Как правило, это были безземельные крестьяне: в деревне они батрачили и на индусов, и на собственных единоверцев, а в городе шли работягами или ремесленниками в услужение к тамошним индусам.

Экономическое неравенство обостряло общественные и религиозные противоречия, и в результате то и дело вспыхивала междоусобная резня, как в Шрирампуре. У каждой стороны на такой случай были припасены излюбленные методы провокаций. Индусы обычно прибегали к музыке. Строгости исламского богослужения ее не допускали: для мусульман смешивать мелодии с молитвами – святотатство. Так что лучшим способом подразнить верующих было подрядить оркестр выступить рядом с мечетью во время пятничных молитв.

Мусульмане обычно использовали для провокаций один из тех обтянутых серой кожей скелетов, что слонялись по городам и весям всей страны и служили объектом самого странного индуистского культа – почитания священной коровы.

Коровий культ восходит к библейским временам, когда судьба индоевропейских племен скотоводов, перебиравшихся на субконтинент, зависела от благополучия их стад. Раввины древней Иудеи запретили пастве прикасаться к мясу свиньи, спасая людей от губительного трихинеллеза, а древнеиндийские садху объявили корову священным животным, чтобы даже в голодные годы уберечь стада, которые обеспечивали выживание всего народа.

В итоге к 1947 году Индия обладала самым большим в мире – и самым бесполезным – поголовьем крупного рогатого скота: 200 миллионов, по корове на каждую пару жителей субконтинента. Коров насчитывалось больше, чем – на тот момент – людей в Соединенных Штатах. 40 или 50 миллионов волов запрягали в повозки и плуги, а остальная скотина – числом сто с лишним миллионов – не приносила решительно никакой пользы, только бродила неприкаянной по полям, деревням и городам Индии. День за днем неутомимые коровьи челюсти перемалывали еду в количествах достаточных, чтобы досыта накормить 10 миллионов индийцев, существовавших на грани голода. Казалось бы, совершенно естественно ради собственного выживания пожертвовать бессмысленной тварью. Но суеверие настолько укоренилось, что, даже умирая от голода, индийцы щадили коров, и те продолжали влачить свое никчемное существование. Даже Ганди уверял, что, защищая коров, мы защищаем Божий промысел.

Для мусульман сама мысль о том, что человек может опуститься до почитания бессловесной твари, казалась отвратительной. Они испытывали извращенное удовольствие, прогоняя жалобно мычащие стада к бойне мимо индуистского храма. Многие тысячи людей погибли заодно с животными в беспорядках, неизбежно следовавших за такими диверсиями.

Англичане умудрялись поддерживать между сторонами хрупкое равновесие, а заодно использовали их противостояние в собственных целях – так было проще управлять. Борьба за независимость изначально занимала исключительно интеллектуальную элиту, внутри которой индуисты и мусульмане способны были отринуть былую рознь, чтобы вместе отстаивать общее будущее. И это согласие, парадоксальным образом, нарушил именно Ганди.

В истово религиозной стране борьба за независимость неминуемо должна была принять форму священной войны. Ее и затеял Ганди: самый терпимый человек на свете, абсолютно лишенный каких бы то ни было религиозных предрассудков. Он отчаянно стремился подключить мусульман к своей кампании на каждом ее этапе, но искреняя, глубокая вера была неотъемлемой частью его натуры. И деятельность Индийского национального конгресса поневоле приняла религиозный оттенок, к которому мусульмане не могли не относиться с настороженностью.

Их подозрения только укрепились, когда узколобые члены Конгресса на местах стали отказываться делить с соперниками немногие доступные при британском правлении выборные должности. Постепенно в мусульманских умах возник и окреп призрак независимой Индии, где индуистское большинство сметет и задавит противников, приговорит к безгласному существованию бесправного меньшинства в стране, которой некогда управляли их могольские предки.

Выходом могло бы стать создание отдельного исламского государства. Идея независимой нации индийских мусульман впервые была изложена на четырех с половиной страницах машинописи в невзрачном кембриджском коттедже по адресу Хамберстон-роуд, 3. Их авторство принадлежало сорокалетнему магистранту, индийскому мусульманину по имени Рахмат Али; текст был датирован 28 января 1933 года. Предположение, будто Индия является единой нацией, – “нелепая выдумка”, утверждал Али. Он призывал создать исламское государство из северо-западных, преимущественно мусульманских краев: Панджаба, Кашмира, Синда, Белуджистана, Северо-Западной пограничной провинции. Али даже придумал для своей нации имя: названия провинций сложились у него в аббревиатуру “Пакистан” – “земля чистых”. Завершалось рассуждение пламенной, хоть и не вполне уместной метафорой: “Мы не станем распинать себя на кресте индуистского национализма”. Мусульманская лига, выражавшая чаяния националистически настроенных собратьев по вере, подхватила идею Рахмата Али – и постепенно эта идея овладела массами, в немалой степени из-за шовинизма лидеров Конгресса, которые были в основном индуистами и не намеревались уступать ни пяди своим врагам-иноверцам.

Событие, послужившее катализатором и превратившее противостояние индусов и мусульман в кровавую вражду, произошло 16 августа 1946 года, всего за пять месяцев до того, как Ганди пустился в свое искупительное паломничество. Местом действия стала Калькутта – второй по величине город британской Индии, заслуживший репутацию столицы насилия и дикости. Многие поколения англичан считали Калькутту с ее Черной дырой[34] воплощением индийской жестокости. Как заметил один местный житель, родиться неприкасаемым в калькуттских трущобах – вот где настоящий ад. Эти трущобы славились самой высокой в мире плотностью населения, самыми зловонными лужами нечистот и самыми нищими индусскими и мусульманскими кварталами, перемешанными безо всякой системы.

16 августа на рассвете орава мусульман, охваченная квазирелигиозным экстазом, вырвалась из своей части трущоб, размахивая дубинками, железными прутьями, лопатами и прочими орудиями, способными проломить человеческий череп. Они откликнулись на призыв Мусульманской лиги, объявившей 16 августа Днем прямого действия в надежде доказать Конгрессу и англичанам, что мусульмане готовы “при необходимости добиваться Пакистана самостоятельно с помощью прямых действий”.

Они яростно набрасывались на любого индуса, попавшегося на их пути, избивали до полусмерти и бросали умирать в сточные канавы. В небо со всех сторон потянулись столбы черного дыма: горели индусские базары.

Некоторое время спустя из индуистских кварталов выбежали толпы мстителей, готовые разделаться с любым встречным мусульманином. Ни разу за всю свою бурную и кровавую историю Калькутта не переживала столь страшных, исполненных чудовищной злобы суток. Подобно мокрым бревнам, десятки раздувшихся трупов плыли по течению Хугли к морю. Еще больше трупов, как правило, изуродованных до неузнаваемости, валялось на улицах города. Слабые и беззащитные, как водится, страдали больше всего. Был перекресток, где толпа индусов напала на мусульманских возниц-кули. Так они и лежали, забитые до смерти, но все еще запряженные в свои повозки. К тому моменту, когда бойню удалось остановить, в Калькутте хозяйничали стервятники. Мерзкими серыми стаями они носились над городом, время от времени ныряя вниз: их пир составляли 6 тысяч погибших.

Великая калькуттская резня, как назвали позже эти события, изменила течение индийской истории. За ней потянулись массовые беспорядки в Ноакхали – куда приехал Ганди, – в Бихаре и на другой стороне субконтинента, в Бомбее.

То, чем мусульмане грозили годами – если им не дадут собственное государство, всю Индию захлестнет волна насилия, – внезапно сбылось самым кошмарным образом. Жуткий призрак гражданской войны замаячил у Ганди перед глазами; в джунгли Ноакхали он забрался, подгоняемый прежде всего ужасом.

Для другого деятеля – хладнокровного, блестящего адвоката, который в течение четверти века был главным соперником Ганди со стороны мусульман, – трагедия обернулась орудием, способным расколоть Индию.

История – если только не в версии его собственных последователей – так и не присудит Мухаммаду Али Джинне место, которого он заслуживал. Однако в первый день 1947 года именно в его руках, а не в руках Ганди или кого бы то ни было еще лежал ключ к будущему Индии. Именно с этим суровым и непримиримым мусульманским мессией, готовым вести людей за собой в чужую землю обетованную, предстояло иметь дело правнуку королевы Виктории.

В августе 1946 года, в шатре на окраинах Бомбея, он обрисовал своим сторонникам идею Дня прямого действия. Если Конгресс хочет войны, значит, мусульмане “примут это предложение, не дрогнув”.

Бледные губы сложились в мрачную улыбку, в пронзительном взгляде вспыхнула глубоко спрятанная страсть. В тот день Джинна бросил вызов и Конгрессу, и англичанам.

“Мы либо разделим Индию, либо уничтожим”, – поклялся он.

Лондон, январь 1947

– Послушайте, – сказал Луис Маунтбеттен, – случилось ужасное.

Два человека беседовали наедине в гостиной Букингемского дворца. В таких случаях они отбрасывали формальности и болтали за чаем, будто пара школьных товарищей. Но сегодня Маунтбеттен был особенно оживлен, и у него была на то важная причина: его двоюродный брат, король Георг VI, был последней инстанцией – последней робкой надеждой как-то выпутаться из ситуации, избежав клейма того самого человека, который лишил Британию Индии. Ведь Георг был не только королем, но и индийским императором, и именно за ним оставалось последнее слово в выборе представителя короны в Индии. Но слово это не оправдало надежд молодого адмирала.

– Действительно, – сказал король. – Премьер-министр уже был у меня. Я ответил согласием.

– Согласием? – поразился Маунтбеттен. – Вы уверены?

– Вполне, – живо откликнулся король. – Я как следует все обдумал.

– Вы понимаете, что это очень опасно? Никто не видит выхода из создавшейся ситуации. Достичь соглашения практически невозможно. Если я, ваш двоюродный брат, отправлюсь туда и наломаю дров, это нехорошо отразится и на вас.

– Зато представьте, как замечательно отразится на монархии ваш успех!

– Вы все-таки невероятный оптимист, – подытожил Маунтбеттен, откидываясь в кресле.

В этой гостиной он всегда вспоминал другого собеседника – другого кузена, своего ближайшего друга; человека, который вел его к алтарю, когда он венчался в церкви Святой Маргариты в Вестминстере; человека, который должен был править Англией, – Дэвида, принца Уэльского. Они были знакомы с ранних лет. В 1936 году, когда Дэвид отрекся от престола, уготованного ему судьбой, потому что не желал править без любимой женщины, Дики Маунтбеттен неотлучно маячил в анфиладах королевского дворца – утешитель и верный спутник несостоявшегося Эдуарда VIII.

“Какая ирония”, – подумал Маунтбеттен. Ведь в края, которые теперь предстояло отпустить в вольное плавание, он впервые попал как адъютант Дэвида. Это было 17 ноября 1921 года. В тот вечер юный Маунтбеттен записал в дневнике: Индия – “страна, о которой столько читалось, говорилось, мечталось”. Тот государственный визит оправдал все его юношеские ожидания. Британская Индия переживала тогда наивысший расцвет, и ради наследника императорского трона, шахзаде-сахиба, и его свиты не жалели почестей и щедрот. Для перемещений по стране был выделен бело-золотой вице-королевский поезд, и везде ждали парады, соревнования по конному поло, тигриные охоты, прогулки на слонах под луной, вечеринки с танцами, приемы и ужины, которые с невероятным вкусом и тщанием устраивали главные союзники короны – индийские князья. Маунтбеттен прощался со страной в полной уверенности, что на свете нет места прекраснее, а у вице-короля лучшая должность в мире.

И вот теперь кивок второго двоюродного брата возводил в эту “лучшую должность” его самого. В гостиной Букингемского дворца ненадолго воцарилось молчание. Луис Маунтбеттен почувствовал, как меняется настроение у его родственника.

– Обидно получается, – печально заметил король. – Я так надеялся навестить вас в вашей ставке в Азии, а потом отправиться в Индию, но Уинстон не дал. Потом я мечтал добраться до Индии после войны, но теперь, кажется, и с этим ничего не выйдет. Меня короновали императором Индии, а я так там и не побывал. И даже титул свой утрачу здесь, в Лондоне.

Георг VI действительно так и умрет, не ступив на эту легендарную землю. Ему не приведется увидеть ни тигриных охот, ни бряцающих золотом и серебром слонов; перед ним не будут склоняться ряды усыпанных драгоценными каменьями махараджей.

Этому царствованию достались лишь объедки с викторианского стола: оно случилось вопреки ожиданиям, крепло и мужало в тени надвигающейся войны, а теперь шло к своему завершению в суровой обстановке послевоенной Англии, под властью социалистов. Майским утром 1937 года, когда архиепископ Кентерберийский провозгласил принца Альберта, герцога Йоркского Георгом VI, милостью Божию королем Великобритании, Ирландии и британских заморских владений, защитником веры и императором Индии, 16 из 52 миллионов квадратных миль суши на планете Земля оказались так или иначе подвластны его короне.

Георгу VI выпал трагический долг, который будет заодно считаться его главным историческим свершением, а предвестником этих событий стал его двоюродный брат. Георга VI запомнят как монарха, возглавившего распад Британской империи. Коронованный властителем грандиозной державы, превосходившей самые смелые мечтания римлян, Александра Македонского, Чингисхана, халифов и Наполеона, он умрет правителем островного государства, мало чем отличающегося от остальных европейских соседей.

– Я знаю, что мне придется убрать из монограммы “И” – я больше не буду императором. Но обрывать все связи с Индией будет бесконечно жаль, – признался он Маунтбеттену.

Георг VI прекрасно понимал, что имперские фантазии обречены, а грандиозная конструкция, возведенная министрами его прабабки, должна быть демонтирована. Но даже если ей предстоит исчезнуть, обидно было бы не сохранить то лучшее, что в ней было и что за ней стояло, придав ему форму, более подходящую для новой эры.

– Не хотелось бы, чтобы независимая Индия отвернулась от Содружества наций, – сказал король.

Действительно, Содружество – объединение суверенных государств вокруг Британии, которая в таком случае стала бы первой среди равных, – могло бы выручить Георга VI. Общие традиции, общее прошлое, символические связи с британской короной придали бы ему вес на мировой арене. Тогда голос Британии на советах сильных мира сего сохранил бы отзвук прежней имперской мощи, а Лондон остался бы самим собой – культурным, духовным, финансовым и торговым сердцем значительной части мира. Имперское начало исчезло бы, но над островным королевством Георга VI витал бы призрак, отличающий его от соседей на другом берегу Ла-Манша.

Однако для осуществления этих планов принципиально важно было, чтобы в Содружестве осталась независимая Индия. Если Индия откажется в него вступать, другие государства Азии и Африки, когда наступит их черед получать независимость, наверняка последуют индийскому примеру. И тогда все Содружество сведется к жалкой горстке владений, населенных белыми потомками европейцев.

Однако премьер-министр и его коллеги-лейбористы были верны давней антиимпериалистической традиции и не разделяли надежд короля. Эттли даже не передал Маунтбеттену, что следует постараться удержать Индию в Содружестве.

Георг VI, оставаясь конституционным монархом, практически ничего не мог поделать, чтобы его мечта сбылась. Но у его двоюродного брата такие возможности были – благо он разделял чаяния короля от всей души. Мало кто из членов королевской семьи настолько основательно объездил империю в прежних ее границах. Умом он понимал, что всему этому наступает конец, и принимал это, но на сердце все равно было тяжко.

В тот январский день два правнука королевы Виктории, сидя бок о бок в гостиной Букингемского дворца, пришли к согласию. Лорду Маунтбеттену предстояло претворить в жизнь тот самый план будущего Содружества.

Спустя несколько дней он заставит Эттли включить в вице-королевский мандат особое предписание удержать Индию (единую или разделенную) в рамках Содружества всеми возможными способами. В последующие недели ни одна задача не требовала от вице-короля более последовательного приложения умственных усилий, дара убеждения и хитрости, чем идея, зародившаяся в королевской гостиной, – сохранить связь между независимой Индией и британской короной.

В определенном смысле вице-королевское кресло было уготовано Луису Маунтбеттену самой судьбой. Его первое выступление на публике состоялось во время крещения, когда одним взмахом младенческого кулачка он сбил очки с августейшего носа своей прабабки. Его родословная – с единственной помаркой по женской линии – восходила непосредственно к Карлу Великому. Кайзер Вильгельм II, царь Николай II, испанский король Альфонс XIII, румынский король Фердинанд I, шведский король Густав VI, греческий король Константин I, норвежский король Хокон VII и югославский король Александр I Карагеоргиевич – все они приходились ему родственниками или свойственниками. Европейские кризисы были для Луиса Маунтбеттена внутрисемейными делами.

Но к тому моменту, как юному Маунтбеттену исполнилось восемнадцать, к концу подходила Первая мировая война, и тронов на всех уже не хватало. Четвертый сын любимой внучки королевы Виктории, принцессы Виктории Гессен-Дармштадтской, и ее кузена, принца Людвига Александра фон Баттенберга, он вел королевский образ жизни опосредованно – проводя каникулы во дворцах более удачливой родни. Воспоминания об этих идиллических летних месяцах глубоко врезались ему в память: чаепития на лужайках Виндзорского замка, где все приглашенные были сплошь коронованными особами; выходы в море на царской яхте; верховые прогулки по лесам с кузеном-цесаревичем, страдавшим гемофилией, и его сестрой, великой княжной Марией, в которую он был влюблен.

При таком происхождении Маунтбеттен мог бы жить припеваючи: скромный доход, символическая должность, в меру изящное церемониальное украшение сословия, уходящего в небытие. Но он выбрал другой путь – и в это зимнее утро находился в зените выдающейся карьеры.

Осенью 1943 года Уинстон Черчилль, которому требовался “молодой и энергичный ум”, назначил его верховным главнокомандующим союзных сил в Юго-Восточной Азии. Власть и ответственность, возложенные на его сравнительно молодые плечи, были сопоставимы лишь с положением генерала Дуайта Эйзенхауэра, командовавшего союзными войсками в Европе. Под его началом на бескрайних просторах Азии оказалось 128 миллионов человек. Как он сам вспоминал, в этой группе войск “не было ни побед, ни первоочередных задач, а только отвратительно низкий боевой дух, отвратительная обстановка, отвратительный противник и отвратительные поражения”.

Многие из подчиненных были на двадцать лет старше и на несколько рангов выше его по званию. Эти офицеры видели в нем плейбоя, который воспользовался придворными связями, чтобы сменить фрак на морской мундир, а декорации бального зала Café de Paris – на декорации поля боя.

Боевой дух он восстановил, объехав расположение войск на передовой, а собственный авторитет среди генералов утвердил, заставив их вести бои в разгар бирманских муссонных ливней. Он лично выпрашивал, выгрызал и выманивал каждую мелочь снаряжения и каждую важную боевую задачу у руководства в Лондоне и Вашингтоне.

К 1945 году войска под его командованием нанесли японской армии самое сокрушительное сухопутное поражение в истории. И только сброшенная на страну ядерная бомба помешала Маунтбеттену до конца осуществить самый амбициозный план – операцию “Зиппер”, высадку 250-тысячного десанта на Малаккский полуостров с баз, расположенных за 2 тысячи километров от места событий. По масштабу эта операция была бы сопоставима с высадкой союзников в Нормандии.

Маунтбеттен решил пойти во флот по стопам отца, который покинул родную Германию в возрасте четырнадцати лет и дослужился в Британии до поста первого лорда Адмиралтейства. Луис-младший только поступил в морское училище, когда карьера Луиса-старшего оказалась трагически оборвана: из-за антинемецкой истерии, охватившей страну после начала Первой мировой войны, ему пришлось срочно уйти в отставку. Безутешный адмирал по предложению Георга V сменил фамилию Баттенберг на Маунтбеттен и получил титул маркиза Милфорд-Хейвенского (сам король был тоже немецкого происхождения и свою династию параллельно переименовал из Саксен-Кобургской в Виндзорскую). Сын бывшего главы адмиралтейства поклялся рано или поздно занять ту должность, которой так несправедливо лишили его отца.

В долгие межвоенные годы он поднимался по ступенькам карьерной лестницы медленно и неприметно, как и любой флотский офицер в мирные времена. Юный Маунтбеттен составил себе репутацию в иных, менее воинственных кругах. Он был обаятелен, необыкновенно хорош собой и умел заражать своей веселостью, что сделало его любимцем бульварной прессы: после всех ужасов войны страна жаждала шика и блеска. В 1922 году он женился на красавице и к тому же богатой наследнице Эдвине Эшли, а шафером у него был сам принц Уэльский – свадьба стала главным светским событием сезона.

В последующие несколько лет воскресные газеты редко выходили без портретов или упоминаний этой супружеской пары: Маунтбеттены в театре с Ноэлом Кауардом, Луис и Эдвина в королевской ложе в Аскоте, блистательный лорд Луис на водных лыжах в Средиземноморье, он же получает кубок после очередной победы в конном поло.

Маунтбеттен никогда этого не отрицал: он действительно упивался каждым балом, каждой вечеринкой, каждым матчем. Но когда время танцев закончилось, неожиданно для публики на месте светского баловня явился совершенно другой человек, который не забыл своей юношеской клятвы.

На самом деле Маунтбеттен был ответственным, амбициозным, всецело преданным службе офицером. Он обладал невероятной работоспособностью, неизменно изумлявшей подчиненных. Придя к выводу, что судьбу войн будущего решат достижения науки и налаженное сообщение, он предпочел вполне светской карьере вахтенного офицера изучение технологий связи. В 1927 году лорд Луис в числе лучших окончил высшие курсы беспроводной связи и составил первое исчерпывающее пособие по использованию всех находившихся на вооружении британского военного флота радиоустановок. Стремительность научного прогресса завораживала: он погрузился в изучение физики, электричества и всевозможных аппаратов. Новые технологии, идеи, приспособления стали его страстью и его главным развлечением.

Он заполучил для британского флота труды ведущего французского специалиста по ракетной технике, Робера Эно-Пельтри. В них с пугающей реалистичностью предсказывались свойства водородной бомбы, управляемые ракеты и даже высадка человека на Луне. Из Швейцарии он выписал скорострельную зенитную установку, способную противостоять пикирующим бомбардировщикам типа “Юнкерсов”, а потом месяцами пытался заставить недальновидное флотское начальство, пусть и против воли, ее внедрить.

Он с нарастающей тревогой следил за приходом к власти Гитлера и перевооружением Германии. Не менее внимательно, хоть и с более глубокой болью, он наблюдал за происходящим в стране, которая свергла с престола его обожаемого дядюшку Николая II. В течение тридцатых годов Маунтбеттен с супругой все меньше времени проводили за танцами и все больше – в попытках открыть друзьям и политикам глаза на назревающую угрозу.

25 августа 1939 года Маунтбеттен с гордостью принял командование свежесошедшим со стапелей эсминцем “Келли”. Спустя несколько часов по радио объявили, что Гитлер и Сталин подписали пакт о ненападении. Капитан “Келли” сразу сообразил, чем это чревато. Он приказал команде вкалывать день и ночь, не покладая рук, чтобы корабль мог выйти в море не за положенные для подготовки три недели, а гораздо быстрее.

Девять дней спустя, когда разразилась война, командир “Келли” cо всеми своими матросами в заляпанной спецовке свисал на канатах с борта эсминца, покрывая корпус слоем свежей краски. Уже на следующий день они вышли в море и ввязались в бой с немецкой подлодкой.

“Я никогда не прикажу вам покинуть корабль, – поклялся Маунтбеттен экипажу. – Мы оставим это судно в единственном случае – если оно уйдет под воду”.

“Келли” сопровождал конвои через Ла-Манш, выслеживал подлодки в Северном море, прорывался сквозь туман и эскадрильи немецких бомбардировщиков в устье норвежского Намс-фьорда на выручку к 6 тысячам выживших в битве при Нарвике. В устье Тайна эсминец повредил корму, торпеда в Северном море разорвала котельное отделение в клочья. Командование отдало приказ затопить судно, но Маунтбеттен отказался: он в одиночестве провел ночь, дрейфуя на покалеченном корабле, а потом с отрядом из 18 добровольцев вернул его в порт на буксире.

Годом позже, в мае 1941 года, ирландское везение изменило “Келли” у берегов Крита. Бомба угодила прямиком в погреб с боеприпасами – корабль затонул за считаные минуты. Маунтбеттен сдержал слово: он оставался на капитанском мостике до тех пор, пока эсминец не перевернулся, потом вынырнул на поверхность и несколько часов подбадривал уцелевших, измазанных мазутом членов экипажа, когда они цеплялись за единственную надувную шлюпку, а немцы обстреливали их на бреющем полете: моряки согревались, распевая во все горло “Польку пивной бочки”.

Маунтбеттена за его эскапады на “Келли” наградили орденом за боевые заслуги, а сам корабль удостоился посмертной славы в фильме “Там, где мы служим”, который снял приятель командира Ноэл Кауард.

Спустя пять месяцев Черчилль стал подыскивать храброго молодого офицера, чтобы поставить его во главе штаба межвойсковых операций и поручить разработку тактики и техники рейдов, способных вернуть союзникам континент. Тут-то премьер и вспомнил про Маунтбеттена. Так нашлось идеальное применение его неповторимой смеси безрассудной отваги и любознательности. Маунтбеттен объявил, что рассмотрит любые предложения, и в его ставку валом повалили изобретатели, ученые, инженеры, гении и шарлатаны. Некоторые затеи – типа плавучих непотопляемых аэродромов в виде айсбергов из морской воды с 5-процентной добавкой древесной массы – оказались все-таки диковаты. Но там же был разработан “Плуто” – подводный трубопровод, проложенный по дну Ла-Манша; сконструированы сборные гавани “Малберри”, а также ракетные катера и десантные баржи, которые в конце концов и помогли осуществить высадку в Нормандии. Руководителю штаба все это принесло беспрецедентное для его сорока трех лет назначение на пост верховного главнокомандующего союзными силами в Юго-Восточной Азии.

Теперь, готовясь к самой ответственной и сложной миссии за всю свою карьеру, Маунтбеттен находился на пике умственной и физической формы. Морские сражения и высокий пост приучили его быстро принимать решения и проявили природные лидерские качества. Он не был ни философом, ни абстрактным мыслителем, но обладал острым аналитическим умом, отточенным годами напряженной работы. В нем не было ни капли англосаксонского уважения к умению достойно проиграть. Он предпочитал выигрывать. Однажды на заре карьеры он с огромным отрывом выиграл флотскую регату, обучив свою команду усовершенствованной технике гребли, которая позднее подверглась критике. В ответ Маунтбеттен едко заметил, что, по его сведениям, главная задача – “первыми прийти к финишу”.

Его юношеская веселость со временем превратилась в невероятное обаяние и выдающуюся способность сводить людей вместе.

Один наблюдатель, отнюдь не принадлежавший к числу поклонников лорда Луиса, замечал: “Маунтебеттен при желании уговорит стервятника оставить в покое труп”.

Но самое главное, Маунтбеттен обладал неисчерпаемыми запасами уверенности в себе – качества, которое недоброхоты предпочитали трактовать как тщеславие. Получив от Черчилля предложение поста в Юго-Восточной Азии, он взял двадцать четыре часа на размышление.

– С какой стати, – проворчал Черчилль. – Вы же не думаете, что не справитесь?

– Сэр, – был ему ответ, – у меня врожденная слабость. Я полагаю, что справлюсь с чем угодно.

Весь этот апломб пришелся правнуку королевы Виктории как нельзя более кстати в последующие недели.

Ноакхали. Путешествие пилигрима I[35]

В каждой деревне он действовал одинаково. Немедленно по прибытии самый знаменитый человек в Азии направлялся к чьей-нибудь хижине – желательно мусульманской – и просил его приютить. Иногда его выпроваживали, и он шел к следующей двери. “Если никто не даст мне крова, я с удовольствием проведу ночь под гостеприимной сенью деревьев”, – уверял он.

Найдя приют, он питался тем, чем могли поделиться хозяева дома: манго, овощами, козьей простоквашей, кокосовым молоком. Каждый час пребывания в каждом селе был четко расписан. Ганди был одержим временем: он считал, что каждая минута – Божий дар, который следует использовать на благо человечества. Среди его скудных пожитков были купленные шестнадцать лет назад за 8 шиллингов часы “Ингерсолл”, которые он носил на веревочке на поясе. В два часа ночи он просыпался, читал “Бхагавадгиту” и произносил утренние молитвы, а потом до рассвета отвечал на письма, сидя на полу с карандашом. Карандаши он стачивал до огрызков и использовал, пока мог удержать в руке: просто так выбросить плод чужих трудов было бы неуважительно. В строго назначенный час он делал себе клизму с солевым раствором: Ганди твердо верил в натуральную медицину и считал, что именно так лучше всего выводить токсины из организма. Принимая кого-то из соратников в свой ближний круг, он давал это понять, предлагая собственноручно сделать этому человеку клизму.

С рассветом Ганди начинал обход деревни и молился с каждым ее жителем. Довольно скоро он придумал, как вернуть мир в Ноакхали. Решение было очень характерное: в каждой деревне Ганди разыскивал главу мусульман и главу индуистов и уговаривал их поселиться под одной крышей, чтобы сообща стать гарантами мира. В случае если один из собратьев-мусульман нападет на односельчанина-индуса, мусульманин клялся объявить смертельную голодовку. Точно так же поступал и индусский старейшина.

Но на залитых кровью тропах Ноакхали Ганди не ограничивался попыткой извести ненависть, которая отравляла лежавшие на его пути селения. Почувствовав, что послание братской любви начинает доходить до адресатов, он немедленно переключался на следующую тему. Ганди был убежден, что настоящая Индия состоит как раз из таких затерянных в глуши деревень с убогими хижинами, как в Ноакхали. И он знал их лучше, чем кто-либо. Он надеялся выстроить независимую Индию на крепком фундаменте из обновленных сел – и у него был план, как изменить их жизнь к лучшему.

“Я хочу научить вас следить за чистотой – деревенских колодцев и вашей собственной. Я покажу, что можно делать с землей, из которой состоят ваши тела, как получать жизненные силы из неба над головой и подкреплять их энергией из воздуха, как поставить себе на службу солнечный свет”, – проповедовал Ганди сельчанам.

Престарелый гуру не ограничивался словами. Он твердо верил в силу конкретных действий. К отчаянию многих последователей, считавших, что в его жизни должны быть иные приоритеты, Ганди готовил грязевые припарки для прокаженных с не меньшим тщанием, чем выступления перед вице-королем. В каждой деревне он вместе с ее жителями инспектировал колодец и зачастую давал советы, куда и как его можно перенести. Он осматривал отхожие места, а если выяснял, что особо отведенных мест нет, учил, как их устроить, а иногда даже сам рыл ямы. Причина чудовищного уровня смертности, по его убеждению, крылась в отсутствии элементарной гигиены, и Ганди годами боролся с такими привычками, как публичная дефекация или манера плеваться и сморкаться прямо на дорожку, по которой бедняки (то есть большинство сельчан) ходят босиком.

“Если бы все индийцы разом плюнули, получилась бы лужа, где могло бы утонуть 300 тысяч англичан”, – приговаривал он со вздохом. Всякому крестьянину, который на его глазах плевал или сморкался себе под ноги, он мягко делал замечание. Он ходил по домам и показывал, как сделать из песка и угля простейший фильтр для питьевой воды. “Разницы между тем, что мы делаем, и тем, что могли бы делать, хватило бы на решение большинства проблем этого мира”, – не уставал повторять Ганди.

Каждый вечер он устраивал молитвенные собрания, приглашал туда мусульман и обязательно включал в проповедь несколько стихов из Корана. На этих собраниях разрешалось задавать любые вопросы. Однажды крестьянин упрекнул его: зачем он теряет время в Ноакхали, вместо того чтобы вести в Дели переговоры с Джинной и Мусульманской лигой?

“Руководитель – лишь отражение тех, кого он за собой ведет”, – ответил Ганди. Для начала нужно привести людей к миру между собой. И только потом “желание жить вместе, в миролюбивом соседстве, может найти отражение в руководстве страны”.

Когда Ганди убеждался, что крестьяне все поняли, а мусульмане соглашались пустить обратно своих перепуганных соседей-индусов, можно было начинать сначала в следующей деревне – в пяти, десяти, пятнадцати милях от предыдущей. Он неизменно отправлялся в путь в одно и то же время – в 7.30 утра. Как и в Шрирампуре, Ганди со своей крохотной свитой шагал мимо манговых садов и подернутых зеленой ряской прудов, где с кряканьем и гоготаньем его встречали утки и дикие гуси. Они шли по узким, извилистым тропам, усыпанным камнями и галькой, петляя мимо пальмовых рощ и зарослей кустарника, обходя торчащие из земли корни, иногда – пробираясь по щиколотку в грязи. К тому моменту, как они достигали следующей стоянки, ноги семидесятисемилетнего Махатмы зачастую опухали от холода, а ступни были стерты в кровь. Перед тем, как приступать к выполнению своей миссии, он парил ноги в тазу и делал перерыв ради единственной роскоши, которую позволял себе в этом паломничестве: разрешал девятнадцатилетней внучке Ману, своей постоянной спутнице, сделать ему массаж ног камнями.

Тридцать лет кряду эти стертые ноги вели изголодавшиеся толпы к свободе по погруженному в молитву континенту. Ганди добирался до самых отдаленных уголков Индии, шагал по тысячам таких селений, как те, где сейчас происходило его паломничество, ступал в воду, где купались прокаженные, и посещал самые страшные трущобы. Он бывал в тюрьмах и во дворцах, и все ради одной, главной цели – свободы Индии.

Мохандас Ганди был восьмилетним школьником, когда прабабка двух мирно попивавших чай во дворце кузенов была провозглашена императрицей Индии. У Ганди эта грандиозная церемония, прошедшая под стенами Дели, всегда ассоциировалась с куплетами, которые он распевал вместе с другими мальчишками Порбандара у берегов Аравийского моря, в семи сотнях миль от места событий:

Мальчик, чьей силе духа однажды суждено будет посрамить всех англичан, пусть даже ростом в пять локтей, не смог устоять перед соблазном, таившемся в этой песенке: вместе с другом он добыл, приготовил и съел запретное мясо – кусок козлятины. Восьмилетнего Ганди немедленно вырвало, а ночь после эксперимента он провел очень скверно: в кошмарах ему мерещилось, будто в желудке брыкается живая коза. Отец его занимал наследственный пост дивана (премьер-министра) крохотного княжества на полуострове Катхиявар близ Бомбея, а мать была чрезвычайно религиозна и подолгу постилась.

Как ни странно, Ганди, который станет одним из величайших религиозных деятелей современной Индии, родился не среди брахманов, которым, по идее, полагалось обеспечивать Индию философской и религиозной элитой. Отец его был из вайшьев – варны торговцев и мелких ремесленников, которая в социальной иерархии находилась где-то на полпути между неприкасаемыми и гораздо более высокопоставленными брахманами и кшатриями, то есть воинами.

Когда Ганди исполнилось тринадцать, его, в соответствии с тогдашними обычаями, женили на незнакомой и впридачу неграмотной девушке по имени Кастурба. Юноша, который станет мировым символом аскетизма, чистоты и воздержания, открыл для себя радости секса.

Прошло четыре года. Ганди с женой предавались плотским утехам, когда в дверь постучал слуга с сообщением, что отец семейства скончался. Сын был безутешен, ведь он был очень предан отцу и весь вечер провел у постели больного, терпеливо массируя ему ноги. Но внезапный приступ страсти заставил его на цыпочках прокрасться из отцовских покоев в собственную спальню и разбудить там беременную жену. В результате этой трагедии радости секса несколько померкли: произошедшее наложило на его душу неизгладимый отпечаток.

После смерти отца Ганди отправили в Англию учиться на адвоката, чтобы он тоже мог занять министерский пост в одном из княжеств. Для верующего индуиста это было огромное, практически неподъемное предприятие. До тех пор ни один член семьи не бывал за границей. Мохандаса торжественно исключили из касты и объявили отщепенцем, потому что морские путешествия считались скверной и были запрещены религией.

В Лондоне Ганди был глубоко несчастлив. Болезненно стеснительный, он воспринимал любое обращение к незнакомому человеку как серьезное испытание, а развернутую фразу – как муку. В свои девятнадцать он был тщедушен и жалок, особенно на фоне изощренного мира судебных иннов. Дешевая, мешковатая одежда, привезенная из Бомбея, болталась вокруг его худощавого тела, как паруса на корабле, попавшем в штиль. С виду он был такой крошечный и непримечательный, что однокурсники периодически принимали его за посыльного.

Одинокий, незадачливый Ганди пришел к выводу, что единственный способ избавиться от мучений – стать настоящим английским джентльменом. Он выкинул свои бомбейские вещи и обзавелся новым гардеробом, который включал в себя шелковый цилиндр, вечерний костюм, лакированные ботинки, белые перчатки и трость с серебряным набалдашником. Он приобрел лосьон для волос, чтобы приводить в приличный вид свою упрямую, жесткую шевелюру, и долгие часы разучивал перед зеркалом узлы галстука. Ради того, чтобы наконец быть принятым в обществе, он начал брать уроки танцев, французского и красноречия и даже купил скрипку.

Этот трагифарс закончился так же бесславно, как и попытка приучиться к козлятине: Ганди не научился извлекать из скрипки никаких звуков, кроме пронзительных завываний, ноги сбивались с такта в любом па, язык не справлялся с французскими словами, и никакие уроки красноречия не способны были освободить дух, изнемогающий под грузом болезненной застенчивости. Даже визит в публичный дом закончился фиаско: Ганди так и не зашел дальше гостиной.

Он оставил всякие попытки сделаться англичанином и решил оставаться самим собой. Как только его приняли в коллегию адвокатов, Ганди с нескрываемым облегчением поспешил вернуться в Индию.

Возвращение его не стало триумфальным. Долгие месяцы он околачивал пороги бомбейских судов в надежде заполучить хоть какое-нибудь дело. Но молодой человек, который вскоре поведет за собой 300 миллионов индийцев, в зале заседаний впадал в ступор и не мог заставить себя произнести ни одной фразы, способной хоть в чем-либо убедить мирового судью.

Эта неудача привела к первому решительному повороту в судьбе Ганди. Раздосадованное семейство отправило его вести дела дальнего родственника в Южной Африке. Предполагалось, что командировка займет несколько месяцев, но в итоге она растянулась почти на четверть века. Именно на этой неприветливой земле Ганди пришел к философским принципам, которым суждено будет перевернуть его собственную жизнь, а заодно и историю Индии.

Впрочем, в молодом человеке, сошедшем с корабля в Дурбане в мае 1893 года, ничто не выдавало стремления к святости и аскетизму. Будущий проповедник бедности ступил на землю Южной Африки в модном сюртуке и рубашке лондонского барристера из Внутреннего Темпла с высоким белым воротником, с портфелем, набитым документами зажиточного индийского предпринимателя, чьи интересы он собирался представлять.

Подлинное знакомство с Южной Африкой состоялось спустя неделю после прибытия – в ночном поезде из Дурбана в Преторию. Спустя четыре десятилетия Ганди все еще будет вспоминать эту поездку как одно из важнейших, судьбоносных событий своей жизни. На полпути в его купе первого класса вошел белый пассажир и потребовал, чтобы сосед убирался в багажный вагон. Ганди, у которого имелся законно купленный билет в первый класс, отказался. На следующей станции белый пассажир вызвал полицейского, и Ганди вместе с багажом бесцеремонно выкинули из поезда посреди ночи.

Дрожа от холода и не решаясь попросить начальника станции достать чемодан с пальто, Ганди провел ночь в темноте и одиночестве, обдумывая свое первое столкновение с расовыми предрассудками. Подобно средневековому юноше накануне посвящения в рыцари, Ганди сидел на пустом ночном вокзале и молился, чтобы Бог “Бхагавадгиты” дал ему мужество и наставил на путь истинный. Когда на станции Питермарицбург наконец рассвело, на месте робкого, замкнутого юнца был совершенно другой человек. Миниатюрный адвокат принял самое важное решение в своей жизни. Мохандас Ганди не собирался мириться с положением вещей.

Спустя неделю он взял слово на собрании местных индийцев – и это было его первое публичное выступление. Юрист, сгоравший от стыда и робости в судебных залах Бомбея, начал обретать красноречие. Он убеждал индийцев объединиться во имя защиты общих интересов, а первым делом – научиться делать это на языке угнетателей, то есть по-английски. Уже следующим вечером Ганди, пусть и неосознанно, ступил на тот путь длиной полвека, который принесет свободу трем сотням миллионов индийцев. Его первым шагом стали уроки английского, которые он давал парикмахеру, клерку и мелкому лавочнику. А вскоре он одержал первую из многих побед: снесся с южноафриканскими железнодорожными властями и добился письма, где надлежащим образом одетым индийцам обещали выдавать билеты первого и второго класса.

Ганди остался в Южной Африке и после того, как дело, приведшее его в эту страну, было благополучно завершено. Он стал одним из лидеров и защитников южноафриканской индийской общины и чрезвычайно успешным адвокатом. Невзирая на расовую дискриминацию, он сохранял верность Британской империи и даже руководил санитарным отрядом во время Англо-бурской войны.

Спустя десять лет после прибытия в Южную Африку Ганди пережил еще одну судьбоносную ночь в поезде, на сей раз – идущем из Йоханнесбурга в Дурбан: друг-англичанин дал ему в дорогу книгу Джона Рёскина “Последнему, что и первому”.

Ганди не мог от нее оторваться: рассуждения британского политического философа захватили его, и он провел за чтением всю ночь, пока поезд катился по южноафриканскому вельду. То было его откровение на пути в Дамаск. Когда наутро состав подтянулся к Дурбану, Ганди принял решение изменить свою жизнь в соответствии с идеалами Рёскина, отказавшись от материальных благ. Денежное богатство, по Рёскину, есть способ заручиться властью над людьми, меж тем как в действительности работа крестьянина с сохой имеет одинаковую ценность с работой юриста, а жить стоит только трудовой жизнью – жизнью земледельца.

Решение Ганди было тем более примечательно, что к тому моменту он был вполне состоятельным человеком, чья юридическая практика приносила более 5 тысяч фунтов в год, то есть огромные, по тогдашним южноафриканским меркам, деньги.

Однако на протяжении последней пары лет его терзали сомнения: ведь “Бхагавадгита” гласит, что отказ от желаний и привязанности к материальным благам есть необходимая ступень к духовному пробуждению. В порядке эксперимента он уже предпринял несколько шагов в этом направлении: стал самостоятельно бриться и стричься, стирать свои вещи, чистить уборную и даже принял у жены роды. Рассуждения Рёскина только укрепили его сомнения.

Спустя какую-то неделю Ганди уже перевез родных и друзей на уединенную ферму в Фениксе, в 14 милях от Дурбана, где был куплен участок размером 100 акров. Там, в необитаемом, заросшем густой травой месте, кишевшем змеями, со множеством апельсиновых, тутовых и манговых деревьев и развалившимся коттеджем, Ганди привыкал вести тот образ жизни, который останется с ним до самой смерти: он отказался от материальных благ и приучился удовлетворять потребности простейшим способом, в коммуне, где всякий труд ценится одинаково, а все имущество считается общим.

Оставалось принести последнюю, самую чувствительную жертву – принять обет брахмачарьи, то есть чистоты и сексуального воздержания. Этот вопрос мучил Ганди годами.

Шрам, оставленный на душе смертью отца, нежелание иметь больше детей, погружение в религию – все подталкивало к такому решению. Однажды вечером в 1906 году Ганди торжественно объявил своей жене Кастурбе, что он принимает обет брахмачарьи. Начав сексуальную жизнь в радостном исступлении в возрасте 13 лет, к 37 годам он ее завершил.

Но для Ганди обет значил не просто борьбу с плотскими соблазнами. Нужно было подчинить себе все чувства: усмирить страсти, умерить пищу, подавлять порывы гнева и ненависти, не позволять себе рукоприкладства, приближаться к провозглашенному “Бхагавадгитой” идеалу непривязанности и нестяжательства. Так он окончательно ступил на тропу аскезы, которая вела к вершинам самосовершенствования. Ни один из обетов, которые Ганди доводилось давать в жизни, не вызвал столько внутренней борьбы, как обет чистоты и воздержания. В той или иной форме Махатма преодолевал связанные с ним искушения всю жизнь. Борьба другого рода – с расовыми предрассудками, с которыми он столкнулся в первую же неделю в Южной Африке, – привела Ганди к начаткам учения, составившего его всемирную славу: так он пришел к ненасилию и гражданскому неповиновению.

На размышления о ненасилии его натолкнул пассаж из Библии – а именно, то место, где Христос призывает учеников подставить обидчику другую щеку. Крохотный Ганди уже опробовал эту доктрину на себе, стоически снося избиения белых людей. Принцип “око за око” довел мир до слепоты, убеждал он. Отрубив человеку голову, нельзя внушить ему новые идеи, и сердце не преисполнится духом перемен, если прострелить его насквозь. Насилие калечит насильника и ожесточает жертв. Ганди нужен был другой подход: перемены, вдохновленные благим примером, примирение Божьей милостью вместо раздора по милости человека.

Правительство Южной Африки предоставило ему случай испытать еще до конца не додуманные теории на практике осенью 1906 года: оно внесло законопроект, предполагавший, что любой индиец старше восьми лет обязан зарегистрироваться в полиции, сдать отпечатки пальцев и носить при себе особое удостоверение личности[37]. 11 сентября 1906 года Ганди выступил перед собранием разъяренных индийцев в Имперском театре в Йоханнесбурге.

Подчиниться, заявил он, – значит в конечном итоге согласиться на уничтожение индийской общины. “Остается единственный выход: умереть, но не смириться”. Впервые в жизни Ганди предложил большому скоплению людей торжественно поклясться перед лицом Бога, что они будут сопротивляться несправедливому закону, чего бы это ни стоило. В тот день Ганди не объяснил своим слушателям, как именно предполагается сопротивляться. Возможно, он и сам этого пока до конца не знал. Ясно было одно: сопротивление должно избегать насилия.

Вскоре новый принцип борьбы за политические и гражданские права получил название – сатьяграха (“истинная сила”, “твердость в истине”). После собрания в Имперском театре Ганди объявил регистрации бойкот и организовал мирное пикетирование регистрационных участков. Так он заработал первый из своих многочисленных тюремных сроков.

В заключении Ганди прочел второй из нерелигиозных трудов, которым суждено было оказать глубочайшее воздействие на его философию, – “О гражданском неповиновении” Генри Торо[38].

Протестуя против действий американского правительства, которое оправдывало работорговлю и вело несправедливую войну в Мексике, Торо утверждал, что гражданин имеет полное право не подчиняться неправедным законам и не присягать правительству, когда его тирания становится нестерпима. Справедливость, по Торо, почетнее законопослушности.

Сочинение Торо помогло окончательно сформулировать идеи, о которых Ганди уже начинал задумываться. Выйдя из тюрьмы, он решил испробовать новые методы в протестах против решения провинции Трансвааль не допускать в свои пределы индийцев. 6 ноября 1913 года во главе мирной колонны из 2037 мужчин, 127 женщин и 57 детей он двинулся к границам Трансвааля. Их действия неминуемо должны были кончиться тюремными сроками и сулили единственную награду – чудовищные побои.

Окинув взглядом свое жалкое, оборванное войско, Ганди пережил еще одно откровение. Этим несчастным не на что было рассчитывать, кроме боли. На границе их ждали вооруженные ополченцы, готовые стрелять на поражение. И все же, воодушевленные верой в общее дело, они следовали за ним, готовясь “растопить своим страданием сердца врагов”.

И тут Ганди понял, на что способна молчаливая решимость. На границе Трансвааля он осознал, какая огромная сила заложена в затеянном им движении. Сотни людей, шагавших за ним в тот ноябрьский день, способны превратиться в сотни тысяч – в течение, которое увлекает за собой и не знает устали за счет непотопляемой веры в идеи ненасилия.

Последовали судебные процессы, плети, тюремные сроки, экономические санкции – но они не могли поколебать решимости движения. Африканская кампания увенчалась в 1914 году практически полной победой. Маленький индиец мог наконец отправляться домой. Ганди, покидавший Южную Африку в июле 1914 года, был совсем не похож на робкого молодого адвоката, который сошел с корабля в Дурбане. На этой негостеприимной земле он открыл для себя трех главных учителей: Рёскина, Толстого и Торо – англичанина, русского и американца. Его собственный опыт вылился в два принципа – ненасилия и гражданского неповиновения. Этими орудиями он за следующие тридцать лет поставит на колени самую могущественную империю мира.

Ганди встречали как триумфатора: 9 января 1915 года у Ворот Индии собралась огромная толпа[39]. С собой в скромном чемоданчике он вез важный груз – объемистую рукопись, озаглавленную “Хинд сварадж”, то есть “Индийское самоуправление”: Африка, очевидно, послужила для Ганди лишь разминкой перед главными сражениями его жизни.

А пока он поселился недалеко от промышленного Ахмадабада, на берегу реки Сабармати, где основал ашрам, то есть сельскую общину на манер южноафриканской. Первым делом он озаботился положением бедняков. В Бихаре помог фермерам, которых британские землевладельцы заставляли выращивать невыгодное для них индиго; страдавшим от засухи крестьянам в окрестностях Бомбея показал, как требовать отсрочки податей[40], а рабочим на текстильных фабриках Ахмадабада посоветовал устроить забастовку, несмотря на то что был знаком с фабрикантами и даже получал от них деньги на содержание ашрама. В Индии впервые появился лидер, которому было дело до народных бед. И вскоре Рабиндранат Тагор, первый индийский нобелиат, уже дал Ганди имя, которое прослужит ему до конца жизни: Махатма, “великая душа в нищенском одеянии”.

Подобно большинству соотечественников, в Первой мировой войне Ганди поддержал англичан – в надежде, что в ответ Англия прислушается к чаяниям индийцев и даст им независимость. Когда этого не случилось, Ганди медитировал неделями, размышляя над тактически верным ответом. И в конце концов этот ответ пришел к нему ночью во сне. Он был поразительно, блистательно прост. Индия отреагирует на действия Англии зловещим молчанием. Он сделает то, что раньше никому даже не приходило в голову: на один день погрузит всю Индию в траур, день молитвы и поста – хартал.

В этой затее, как и во многих других политических идеях Ганди, отразилось его инстинктивное умение найти тактику, которая не нуждалась в мудреных объяснениях или сложных действиях. Не требовалось подставляться под полицейские дубинки или нарушать закон – достаточно было просто ничего не делать. Закрыть лавки, не приходить на урок, отправиться на богослужение в храм или просто остаться дома – и тем самым выразить солидарность с протестом. Хартал был назначен на 7 апреля[41] 1919 года. Это был его первый открытый акт сопротивления правительству. Пусть Индия замрет, призывал он, и пусть угнетатели услышат невысказанный протест ее молчаливого населения.

Увы, население далеко не везде сумело промолчать. Начались беспорядки. Самые серьезные из них произошли в панджабском городе Амритсаре: в ответ на попытку властей подавить бунт 13 апреля тысячи индийцев собрались на мирный, но все равно запрещенный митинг на усыпанном камнями и мусором огороженном пустыре под названием Джаллианвала-Багх.

Туда вел один-единственный вход – через узкий проулок между двумя зданиями. Сразу после начала митинга в нем появился отряд бригадного генерала Реджинальда Дайера, который принял командование округом, когда в Амритсаре объявили военное положение. Пятьдесят солдат заняли позиции по обе стороны от входа и без предупреждения открыли огонь из пулеметов по беззащитной толпе. Стрельба продолжалась целых десять минут. Было сделано 1650 выстрелов, пострадали 1516 человек[42], после чего Дайер – в полной уверенности, что ребята “отлично поработали”, – отдал команду ретироваться.

Эта “отличная работа” стала для британско-индийских отношений точкой невозврата и повлияла на ход дальнейших событий даже сильнее, чем восстание сипаев 63 годами ранее[43]. Для Ганди она оказалась последней каплей – вероломной изменой империи, ради которой он пошел против своих пацифистских принципов в двух войнах. И тогда он решил подчинить себе организацию, которая олицетворяла индийское освободительное движение.

Почтенный британский чиновник, основавший партию Индийского национального конгресса в 1885 году, наверняка ужаснулся бы, узнав, что его детище превратилось в главное орудие борьбы с британской властью в Индии. С благословения вице-короля Октавиан Хьюм попытался создать организацию, которая облекла бы протесты постепенно растущего образованного класса в умеренную, разумную форму и позволила бы индийцам вступить в цивилизованный диалог с британской властью.

Именно такую организацию и представлял собой Конгресс, когда на политической сцене появился Ганди, решивший превратить партию в настоящее массовое движение, разделяющее его веру в ненасильственные методы борьбы. В 1920 году в Калькутте Ганди представил съезду Конгресса свой план действий, который был принят подавляющим большинством голосов. С тех пор и до самой смерти Ганди, даже не занимая в партии должностей, служил Конгрессу компасом и совестью. Он стал бесспорным лидером борьбы за независимость.

Избранная им тактика, подобно общенациональному харталу, была ошеломляюще проста. Программа политической революции заключалась в одном-единственном слове: несотрудничество. Он предложил индийцам бойкотировать все британское: учащиеся должны были отказаться от британских школ и университетов, юристы – от британских судов, военные – от британских наград. Ганди подал личный пример, вернув вице-королю две медали, полученные за работу санитарного отряда на Бурской войне.

Его главная цель заключалась в том, чтобы подкосить систему, расшатав ее экономические основы. Британия закупала необработанный индийский хлопок по смехотворным ценам, переправляла на текстильные фабрики в Ланкашире, а готовые ткани импортировала обратно и продавала с большой выгодой, поскольку материй небританского происхождения в Индии не водилось. Получался классический замкнутый круг империалистской эксплуатации, и Ганди собирался разорвать его с помощью орудия, которое было полной противоположностью заложившему основы той самой эксплуатации ткацкому станку времен промышленной революции, – простой деревянной прялки.

В течение следующей четверти века Ганди неустанно убеждал индийцев сменить иностранные ткани на одежду из домотканого хлопчатобумажного кхади, продукцию миллионов прялок. Полмиллиона индийских деревень, по Ганди, погрязали в нищете именно в силу упадка традиционных ремесел, а возрождение кустарных промыслов, которое предвещала деревянная прялка, виделось спасением для обездоленных сельских жителей. Что до горожан, то за прялкой путем физического труда им предлагалось достичь духовного искупления и заручиться постоянным, ежедневным напоминанием о связях с настоящей Индией, с ее полумиллионом деревень.

С помощью прялки Ганди сформулировал целый ряд важных для него идей. С ней оказались увязаны: кампания по внедрению уборных в деревнях, где отхожим местом считалось любое поле, программа улучшения здоровья через привычку к гигиене и чистоплотности, борьба с малярией, учреждение деревенских школ, мирное сосуществование индуистов с мусульманами – иначе говоря, целый план возрождения сельской жизни.

Ганди лично подавал пример: он старался прясть по полчаса в день и своих соратников убеждал поступать так же. Прядение приняло вид почти религиозного ритуала, предварявшего молитву и созерцание. В такт мерному постукиванию прялки Махатма бормотал: “Рама, Рама, Рама” (“Боже, Боже, Боже”).

В сентябре 1921 года Ганди довершил дело, торжественно и до конца жизни отказавшись от любой одежды, кроме домотканой набедренной повязки-дхоти и покрывала. Домотканая хлопчатая материя кхади сделалась опознавательным знаком движения за независимость: бедные и богатые, великие и малые одинаково опоясывали чресла куском грубой белой ткани. Со временем переносная деревянная прялка стала символом мирной революции, вызова, который целый континент, пробуждаясь, собирался бросить западному империализму.

Шлепая по щиколотку в грязи или воде, прокладывая путь по опасным каменистым тропинкам, проводя ночи напролет на деревянных полках вагонов третьего класса, Ганди побывал в самых отдаленных уголках Индии, и везде он проповедовал свое учение. Он обошел тысячи деревень, где иногда приходилось выступать по пять-шесть раз в день.

Глазам собравшихся представала удивительная картина: Ганди неизменно вышагивал во главе отряда – босиком, в набедренной повязке, с вечно сползающими на нос очками, опираясь на бамбуковый посох. За ним тянулись соратники в одинаковых белых дхоти, а в хвосте колонны, будто хоругвь, плыл над головами переносной туалет: наглядное свидетельство огромного значения, которое Ганди придавал чистоте и гигиене.

Он пользовался невероятным успехом. Целые толпы стекались посмотреть на человека, которого называли Великой душой. Добровольная бедность, простота, скромность и выражение немного не от мира сего сделали из него своего рода святого – праведника, ведущего Индию из недр прошлого к свободе будущего.

В городах он объяснял собравшимся, что Индия не добьется независимости, если не отвергнет импортные ткани. Он предлагал добровольцам выйти вперед, разоблачиться и скинуть ненужную одежду у его ног. Ботинки, носки, брюки, рубашки, шляпы и пиджаки летели в кучу, пока перед Ганди не оказывался ряд полностью обнаженных мужчин. Тогда Махатма с радостной улыбкой поджигал кучу, и английские вещи сгорали в кострах синим пламенем.

Англичане отреагировали немедленно. Самого Ганди они не спешили арестовывать, чтобы не превращать его в мученика, но его последователям крепко досталось. 30 тысяч человек взяли под стражу, силы правопорядка срывали митинги и парады, громили отделения Конгресса. 1 февраля 1922 года Ганди отправил вице-королю учтивое письмо, предупреждая, что останавливаться они не собираются. Несотрудничество переходило в гражданское неповиновение. Он предлагал крестьянам перестать платить подати, горожанам – не подчиняться британским законам, солдатам – отказаться служить британской короне. Продолжая воздерживаться от насилия, Ганди объявил войну колониальной администрации.

“Англичане хотят, чтобы мы боролись пулеметами: у нас такого оружия нет, а у них есть. Единственный залог нашей победы – вести борьбу таким оружием, которого у них нет, а у нас есть”, – говорил Махатма.

Тысячи индийцев откликнулись на его призыв – и тысячами они попадали в тюрьмы. Затравленный губернатор Бомбея называл происходящее “самым грандиозным экспериментом в мировой истории, вдобавок оказавшимся на волоске от успеха”.

Эксперимент провалился из-за кровавой трагедии в крохотной деревушке к северо-востоку от Дели[44]. Вопреки мнению руководства Конгресса Ганди немедленно прекратил кампанию: он счел, что люди еще не до конца поняли смысл ненасильственной борьбы.

Британская администрация решила, что смена курса сделала Ганди менее опасным противником, и поспешила его задержать. Арестованный признался в подстрекательстве к мятежу и обратился к суду с прочувствованной речью, призывая вынести ему самый суровый приговор. Его осудили на шесть лет заключения в тюрьме Еравада под Пуной. Ганди не сожалел о содеянном: “Свободу можно встретить в стенах темницы и даже на виселице, но в судах, залах заседаний и аудиториях она не водится”, – говорил он.

Однако выпустили его досрочно – из-за слабого здоровья. Три года Ганди ездил по стране и писал, терпеливо обучая своих последователей и объясняя суть учения о ненасилии, чтобы не повторилась трагедия, потрясшая его накануне ареста. К концу 1929 года он был готов продолжать борьбу. В полночь 31 декабря Ганди во главе лахорского отделения Конгресса поклялся в верности делу свараджа – самоуправления, – но теперь выразил готовность идти до конца, то есть до полной независимости. Спустя 26 дней миллионы членов партии по всей стране повторили эту клятву.

Новое столкновение с англичанами казалось неминуемым. Ганди долго размышлял о том, какую форму оно должно принять, ожидая подсказки внутреннего голоса. И в конце концов внутренний голос подал ему совершенно гениальный совет – так зародилась самая необычная политическая акция века. Идея была настолько простая, а исполнение – настолько эффектное, что Ганди немедленно прославился на весь мир. По иронии судьбы отправной точкой послужил продукт, от которого сам Махатма отказался много лет назад, когда боролся с чувственными помыслами, – соль.

Ганди мог, конечно, ее отвергнуть, но в жарком климате соль требовалась всем. Море, великий источник пропитания, исправно выбрасывало ее на берег широкими белыми слоями, но выпаривание и продажа соли были государственной монополией, вдобавок она облагалась специальным налогом – небольшим, но достаточно чувствительным: у бедного крестьянина на это уходил эквивалент двухнедельного заработка в год.

12 марта 1930 года, в полседьмого утра, опираясь на бамбуковый посох и слегка сутулясь, Ганди в своем вечном дхоти вышел из ашрама во главе отряда из 79 человек и направился к морю, которое лежало в 241 миле к югу. Тысячи сторонников со всего Ахмадабада выстроились вдоль дороги, усыпая его путь зелеными листьями.

Журналисты со всего мира кинулись по пятам этого странного каравана. Толпы склонялись перед Ганди в каждой деревне, через которую он проходил. Он двигался к цели нарочито медленно, доводя колониальные власти до белого каления. По-чаплински чудаковатый полуголый человечек с бамбуковым посохом, шагающий к морю, чтобы бросить вызов Британской империи, занял собой выпуски новостей и газетные страницы всей планеты.

К шести вечера 5 апреля Ганди со своим отрядом наконец добрался до берегов Индийского океана недалеко от поселка Данди. Следующим утром, на заре, проведя ночь в молитвах, они совершили ритуальное омовение в морских волнах. Потом Ганди вышел на берег и на глазах тысяч свидетелей зачерпнул горсть соли, зажал в кулак и со строгим, торжественным видом воздел над толпой. А потом раскрыл ладонь: она была вся покрыта белыми кристаллами – запретным даром моря, новейшим символом индийской борьбы за независимость.

В течение недели всю Индию охватили беспорядки. Последователи Ганди от края до края субконтинента начали добывать и раздавать соль. Страну наводнили листовки, объяснявшие технологию производства соли из морской воды. На улицах снова зажглись костры из британской одежды и прочих импортных товаров.

Англичане ответили повальными арестами: в казематы оказались брошены многие тысячи индийцев, включая и самого Ганди. Прежде чем за ним захлопнулись знакомые ворота тюрьмы Еравада, он передал своим сторонникам послание: “Горсть соли в руке сторонника ненасилия символизировала честь Индии. Кулак, державший соль, мог разжаться – но соль он не отдаст”.

Лондон, 18 февраля 1947

В течение трех столетий в стенах палаты общин звучали речи горстки избранных, которые создали Британскую империю и прокладывали ее курс. Их дебаты и резолюции определяли судьбу полумиллиарда человек, раскиданных по свету, и утверждали владычество белой христианской европейской элиты на территории, превышавшей третью часть обитаемого пространства планеты.

И вот теперь члены нижней палаты ежились в ожидании панихиды над своей империей, пока по углам нетопленого зала расползались унылые тени. Грузная фигура Уинстона Черчилля в черном пальто горбилась на передних скамьях оппозиции. Четыре десятилетия – с тех пор, как он впервые стал членом парламента, – Черчилль был выразителем имперских амбиций ничуть не меньше, чем вдохновителем национальной совести и мужества в военные годы.

Это был человек редкой прозорливости, но непоколебимый в своих убеждениях. Он славил каждый уголок империи, но ни к одному из них не испытывал таких чувств, как к Индии, которая вызывала в нем пламенную страсть. Черчилль впервые оказался там в юные годы – младшим офицером 4-го собственного ее величества гусарского полка; ему доводилось и играть в поло на пыльных равнинах, и охотиться на тигров, и ходить на кабанов с копьем. Он преодолевал Хайберский перевал и сражался с пуштунами на северо-западной границе. Спустя 41 год после перевода в другую часть он все еще каждый месяц слал по два фунта индийскому денщику, который прослужил у него два года. По этому жесту можно судить, какие чувства вызывала у него Индия: он любил ее прежде всего как место юношеских воспоминаний, а еще ему нравилось думать о доблестных, честных англичанах, правящих там твердой отеческой рукой.

Его вера в имперские идеалы была несокрушима. Он неизменно утверждал, что роль Британии в мире определяется ее империей, и искренне разделял викторианские представления о том, что “многобожцам, чадам тьмы” куда полезнее жить под властью европейцев, чем подчиняться доморощенным тиранам. Тончайшим образом разбираясь в вопросах мировой политики, Черчилль становился необъективен, как только дело касалось Индии. Ничто не могло поколебать его твердую уверенность в том, что британское владычество в Индии справедливо и идет стране только на пользу, а население относится к правительству с любовью и благодарностью, тогда как политики, ратующие за независимость, – мелочные недоучки, злокозненная верхушка общества, чьи мнения не отражают чаяний и интересов народных масс. Как едко заметил его собственный министр по индийским делам, Черчилль понимал Индию “не больше, чем Георг III понимал американские колонии”.

Начиная с 1910 года он упорно сопротивлялся любым попыткам хоть как-то приблизить независимость Индии. Ганди и его сторонников из Конгресса он презрительно называл “чучелами огородными”. Черчилль больше, чем кто-либо в этом зале, страдал от мысли, что человек, сменивший его в резиденции на Даунинг-стрит, 10, взял на себя роль, от которой сам Черчилль категорически отказывался, и готовится расколоть империю на куски. В 1945 году консерваторы под его руководством проиграли выборы, но в палате лордов они по-прежнему обладали подавляющим большинством. Это давало ему право – при желании – отсрочить независимость Индии еще на два года. Пятна отвращения расползались по его сердитому лицу, пока он смотрел, как жалкий социалистишка, сменивший его у власти, готовится к своей речи.

Лаконичный текст в руках у Клемента Эттли в основном принадлежал перу того самого молодого адмирала, которого премьер отправлял в Дели договариваться об условиях ухода Британии из Индии; того, чье имя он теперь готовился объявить во всеуслышание. Лорд Маунтбеттен со свойственной ему дерзостью предложил заменить пространный документ, составленный самим Эттли, на четкое и недвусмысленное описание задач нового вице-короля. И самое главное – в тексте содержался новый важнейший пункт, на котором настоял сам Маунтбеттен. Он сражался с Эттли на протяжении шести недель, чтобы добиться желаемой конкретной формулировки – и только так, по его мнению, можно было надеяться найти выход из индийского тупика.

Стоило Эттли приступить к своему историческому выступлению, как промозглый зал начал оживать. “Правительство его величества желает четко заявить, что оно намерено предпринять шаги, необходимые, чтобы осуществить передачу власти в ответственные индийские руки не позднее июня 1948 года”.

Когда до депутатов парламента полностью дошел смысл его слов, воцарилось потрясенное молчание. И хотя сказанное неизбежным образом вытекало из хода истории и открыто объявленных задач британской политики в Индии, тот факт, что британскому владычеству оставалось каких-то 14 месяцев, не становился менее печальным. Заканчивалась целая эпоха британской истории. Начиналось “величайшее разъединение”, как выразилась наутро манчестерская “Гардиан”.

Грузная фигура, сутулившаяся на скамье, поднялась, когда дело дошло до обсуждения: следовало в последний раз воззвать к благу империи. Дрожа от холода и полноты чувств, Черчилль объявил, что происходящее представляет собой “попытку правительства, прикрываясь героями войны, провернуть позорную и катастрофическую операцию”, а назначая конкретную дату объявления независимости, Эттли идет на поводу у “одной из самых бредовых идей Ганди, предлагавшего препоручить Индию Богу”.

“С величайшим прискорбием я наблюдаю обвал Британской Империи со всеми ее славными делами и всем благом, которое она принесла человечеству. Многие защищали Британию от врагов. Никто не может защитить ее от самой себя… Но не станем же мы еще больше позориться и сбегать, поджав хвост, торопясь свернуться раньше срока? Давайте хотя бы не будем добавлять позор и постыдные насмешки к мукам скорби, которые многие из нас испытывают”.

То были слова блестящего оратора, но с тем же успехом Черчилль мог протестовать против захода солнца. Когда раздался звонок, призывавший к началу голосования, парламентарии подчинились диктату истории. Подавляющим большинством они проголосовали за окончание британского владычества в Индии к июню 1948 года.

Путешествие пилигрима II

Чем дальше крохотный отряд продвигался вдоль каналов и протоков Ноакхали, тем труднее становилось Ганди. Его успех в первых мусульманских деревнях возмутил старейшин следующих поселков: они почуяли в миссии Махатмы подрыв собственного авторитета и начали восстанавливать против него население.

В то утро путь пилигрима пролегал мимо мусульманской школы под открытым небом, где семи- и восьмилетние ученики расселись кружком вокруг своего наставника-шейха. Сияя, как дед, распахивающий объятия любимым внукам, Ганди поспешил заговорить с детьми. Но стоило ему приблизиться, как учитель подскочил и, яростно жестикулируя, загнал учеников к себе в хижину, как будто старик был страшным чудищем и собирался наложить на них проклятие. Ганди, глубоко расстроенный таким поворотом событий, встал у порога и печально махал тем детям, которых мог разглядеть в глубине дома. Они глазели на него, широко распахнув любопытные глаза и ничего не понимая. Наконец Ганди положил руку на сердце и поздоровался с ними по мусульманскому обычаю. Ни один из детей не ответил. Даже этим невинным младшеклассникам не дозволялось откликнуться на его братское послание. С горестным вздохом Ганди отвернулся и продолжил свой путь.

Были и другие случаи. Четырьмя днями раньше кто-то повредил бамбуковую опору перекинутых над каналом шатких мостков, по которым на высоте десяти футов должен был пройти Ганди. По счастью, это заметили прежде, чем отряд ступил на мост, но грязный канал пришлось пересекать вброд. В другое утро путь пролегал через бамбуковую и кокосовую рощу, где на каждом дереве висело по транспаранту: “Убирайся. Тебя предупреждали”; “Признавай Пакистан!” и “Уходи подобру-поздорову”.

На Ганди все это не действовало. Личное мужество, умение безропотно снести удар и способность встречать опасность молчаливой решимостью, по Ганди, были важнейшими качествами любого, кто исповедует ненасилие. С тех пор, как возница южноафриканского дилижанса пытался кулаками согнать его с законно оплаченного места, мужество не раз пригождалось хрупкому, миниатюрному Ганди.

Заглушая печаль, вызванную транспарантами и реакцией детей, Ганди спокойно шагал к следующей намеченной остановке. Ночь накануне выдалась туманная и влажная, илистая почва на лежавшей перед ним тропинке была вязкой и скользкой от росы. Вдруг маленькая процессия остановилась. Ганди во главе отряда отставил посох в сторону и наклонился. Неизвестные мусульмане усеяли узкую тропинку, по которой он шел босиком, осколками стекла и кучками человеческих экскрементов. Ганди спокойно отломил лист от ближайшей пальмы и приступил к самому унизительному занятию, какое только может выпасть на долю индуиста: пальмовым листом, как веником, семидесятисемилетний паломник стал сметать экскременты со своего пути.

В Англии у старика, занятого уборкой экскрементов, был непримиримый враг – самый красноречивый оратор палаты общин, Уинстон Черчилль. За свою долгую карьеру он произнес столько хлестких фраз, что хватило бы на целый том, но мало какая из них отпечаталась в сознании публики ярче ядовитой характеристики, выданной Ганди шестнадцатью годами ранее, в феврале 1931 года: “полуголый факир”.

Гнев Черчилля вызвал переломный момент в истории Британской империи. Дело происходило 17 февраля 1931 года. Одной рукой сжимая бамбуковый посох, другой – придерживая края белого покрывала, Махатма Ганди шаркающей походкой поднялся по лестнице из красного песчаника, которая вела в вице-королевский дворец в Нью-Дели. Он был все еще изможден после тюрьмы, но человек, устроивший Соляной марш, явился не как проситель. Он явился от лица всей Индии.

Горстью соли и бамбуковым посохом Ганди разодрал завесу в храме. Поддержка его движения приобрела такой масштаб, что вице-король лорд Ирвин вынужден был выпустить его из застенков и пригласить в Дели, чтобы вести с ним переговоры как с признанным лидером индийского народа. Он стал первым и величайшим из вереницы арабских, африканских и азиатских руководителей, которым в ближайшие годы предстояло повторить его путь из британской тюрьмы в британский конференц-зал.

Уинстон Черчилль совершенно верно интерпретировал значение этой встречи. В том самом зале, где он протестовал против грядущей индийской независимости, Черчилль с гневом обрушился на “отвратительное, унизительное зрелище”, какое представлял собой “бывший мелкий адвокатишка, а ныне смутьян и факир, в полуобнаженном виде явившийся в вице-королевский дворец, чтобы на равных вступить в переговоры с представителем короля-императора”.

“Утрата Индии, – продолжил он, с невероятной прозорливостью предвосхищая собственное выступление шестнадцать лет спустя, – нанесет по нам последний и непоправимый удар. Она неминуемо повлечет за собой цепь событий, которые превратят нас во второстепенную державу”.

Но его слова никак не сказались на ходе переговоров в Нью-Дели. В течение трех недель прошло восемь раундов, вылившихся в так называемый пакт Ганди – Ирвина. Он выглядел как самый настоящий межгосударственный договор, и сама эта форма свидетельствовала о триумфе Ганди. По условиям пакта Ирвин соглашался выпустить из тюрьмы тысячи сторонников Ганди, которые последовали за своим учителем за решетку[45]. Ганди со своей стороны соглашался отменить сатьяграху и принять участие в конференции круглого стола в Лондоне, где предстояло обсудить будущее Индии.

Спустя полгода на глазах у изумленной британской нации Махатма Ганди явился в Букингемский дворец на чай с королем-императором в той же набедренной повязке и сандалиях, ни дать ни взять киплинговский Ганга Дин:

Позже, когда ему задавали вопросы об уместности такого наряда, Ганди с улыбкой отвечал: “Одежды короля хватало на двоих”.

Аудиенция освещалась настолько широко, что становился ясен истинный масштаб события. Однако конференция круглого стола провалилась. Лондон все еще был не готов признать независимость Индии.

Настоящая работа, заявил Ганди, проделана “за пределами конференции… Посеянные семена могут затронуть сердца британцев”. И никто не затрагивал сердца больше, чем сам Ганди. Британская пресса, как и британская публика, была в восторге от этого человека, который надеялся одолеть империю, подставив другую щеку.

Он сошел с парохода в своем дхоти, опираясь на бамбуковый посох. У него не было свиты – ни адъютантов, ни слуг, только горстка учеников, а за ними, спотыкаясь, цокала коза: индийская коза, которая должна была обеспечить Махатме ежедневную чашку молока[47]. Вместо того чтобы остановиться в гостинице вместе с сильными мира сего, он решил жить в трущобах Ист-Энда, в общинном центре.

Человек, первый раз попавший в Лондон молчаливым, косноязычным студентом, теперь говорил не умолкая. Он встречался с Чарли Чаплином, Яном Смэтсом[48], Джорджем Бернардом Шоу, архиепископом Кентерберийским, Гарольдом Ласки[49], Марией Монтессори; с шахтерами, детьми и текстильщиками Ланкашира, которые лишились работы из-за объявленного им бойкота импортных товаров; почти со всеми важными людьми, кроме Уинстона Черчилля, который наотрез отказался его принять.

Ганди произвел огромное впечатление. Новостные выпуски, посвященные Соляному маршу, сделали его знаменитым. Простые англичане, жертвы промышленных волнений, безработицы и жестокого неравенства, с восторгом и опаской отнеслись к этому посланцу Востока, одетому как Христос и проповедующему вполне христианскую братскую любовь. Сам Ганди точнее всего объяснил корни этого увлечения в интервью американской радиостанции.

Он сказал, что взоры всего мира прикованы к борьбе Индии за независимость, потому что “мы добиваемся свободы ни на что не похожими средствами. Мир смертельно устал от кровопролитий. Мир ищет выхода – и я тщу себя надеждой, что, возможно, древняя земля Индии укажет выход изголодавшемуся человечеству”.

Западный мир, принимавший Ганди, оказался не готов к выходу, который предлагал революционер, путешествовавший с козой вместо пулемета. На улицах Европы уже раздавался топот кованых сапог, а на площадях отдавались эхом пылкие воззвания идеологов. Однако тысячи французов, швейцарцев, итальянцев стекались поглазеть на хрупкого беззубого старичка, который в вагоне третьего класса добирался в итальянский порт Бриндизи, чтобы сесть на пароход и вернуться домой.

В Париже на вокзале собралась такая толпа, что Ганди пришлось обращаться к встречающим, забравшись на багажную тележку. В Швейцарии, куда он приехал по приглашению своего друга, писателя Ромена Роллана, молочники дрались за право обслуживать “короля Индии”. В Риме он предупредил Муссолини, что фашизм “рухнет, как карточный домик”, посетил футбольный матч и прослезился при виде распятия в Сикстинской капелле.

Несмотря на триумф европейского турне, Ганди был печален. “Я вернулся с пустыми руками”, – сообщил он толпе, собравшейся на причале в Бомбее. Индии ничего не оставалось, кроме как возобновить гражданское неповиновение. Спустя какую-то неделю человек, в честь которого король устраивал чаепитие во дворце, вновь вынужден был воспользоваться гостеприимством его императорского величества – на сей раз в тюрьме Еравада.

В течение следующих трех лет Ганди проводил больше времени за решеткой, чем на свободе, а тем временем Черчилль в Лондоне рокотал: “Нам придется раздавить Ганди и все, что он представляет”. Однако, невзирая на все протесты Черчилля, британцы все-таки провели реформу, дававшую индийским провинциям определенную степень автономии – Закон об управлении Индией 1935 года. Ганди, наконец выпущенный из тюрьмы, отошел от политики, чтобы на три года сосредоточиться на двух особенно близких его сердцу проблемах: положении миллионов индийских неприкасаемых и ситуации в деревнях.

Надвигалась Вторая мировая война, и Махатма чем дальше, тем больше убеждался, что ненасилие, которым индийцы руководствовались в своей внутренней борьбе, – единственное учение, способное предотвратить самоуничтожение всего человечества.

Когда Муссолини захватил Эфиопию, он предлагал абиссинцам “идти на смерть”: это более результативная тактика, чем сопротивление, ведь “Муссолини не нужна пустыня”. Гонения на евреев при нацистах вызывали в нем ужас и отвращение, и он писал: “Если можно представить себе справедливую войну во имя и ради всего человечества, война с Германией ради прекращения зверских издевательств над целой расой была бы абсолютно справедлива”.

Однако, заключал Ганди, “я не верю в войны”. Взамен он предлагал “спокойное и решительное сопротивление безоружных мужчин и женщин, способных опереться на силу страдания, дарованную Иеговой”. Вот тогда, надеялся Ганди, немцы научатся ценить человеческое достоинство.

Никакие зверства, творившиеся в европейских концлагерях, не могли заставить его усомниться в своей правоте. А когда война все-таки началась, Ганди надеялся, что холокост породит героизм, кроткую жертву, которая, будто луч солнца после бури, укажет человечеству спасительный путь и убережет мир от саморазрушения.

Пока Черчилль предлагал своим соотечественникам “кровь, тяжкий труд, пот и слезы”, Ганди считал, что в англичанах достанет мужества, чтобы испытать его теорию на практике: “Пусть Гитлер с Муссолини забирают себе те страны, которые вы считаете своими владениями. Пусть забирают ваш прекрасный остров с его замечательными зданиями. Вы пожертвуете всем этим – но не разумом и не душой”, – писал он в разгар бомбардировок Лондона.

Такая тактика стала бы логичным продолжением доктрины Ганди. Но англичанам – и прежде всего их неукротимому премьеру – эти слова казались бредом выжившего из ума, никому не нужного старика.

Даже руководству собственной партии Конгресса Ганди не смог внушить, что пацифизм – единственный возможный путь. Его сторонники в большинстве своем были убежденными антифашистами: они готовы были вести Индию в бой при условии, что на то будет их свободный выбор. В первый – но далеко не последний – раз пути Ганди и его учеников разошлись.

Вместе их снова свел Черчилль, по-прежнему не готовый на уступки в индийском вопросе. Он отказывался рассматривать компромиссы, которые могли бы позволить индийским националистам вступить в войну. Во время первой встречи с Франклином Рузвельтом, где обсуждалась Атлантическая хартия, он недвусмысленно заявил, что Индия под нее не подпадает. Его американский собеседник был поражен болезненной реакцией премьера по этому поводу. Вскоре прозвучит одна из его исторических фраз: “Я стал первым министром его величества не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи”.

И только в марте 1942 года, когда Императорская армия Японии оказалась на подступах к Индии, Черчилль, под давлением Вашингтона и собственных соратников по партии, выдвинул в адрес Нью-Дели серьезное предложение и отправил его с особо сочувствующим посланцем: сэр Стаффорд Криппс был вегетарианцем, аскетом и социалистом, а с руководством Конгресса его связывали давние дружеские отношения. Предложение, которое поручили передать Криппсу, можно было считать крайне щедрым, особенно с учетом личности его автора. Индийцам предлагалось самое большее, на что Британия могла пойти в разгар войны: торжественное обещание фактической независимости, то есть статуса доминиона, после победы над Японией. Однако ввиду все более настойчивых призывов Мусульманской лиги к отделению в документе содержалось положение, согласно которому это требование могло быть в дальнейшем удовлетворено.

Не прошло и 48 часов, как Ганди сообщил Криппсу, что предложение неприемлемо, поскольку оно предусматривает возможность “навеки расчленить” Индию. Вдобавок англичане завели речь о независимости Индии в будущем, чтобы заручиться ее поддержкой и готовностью с оружием в руках защищать свою землю в настоящем. Проповедника ненасилия такое предложение убедить не могло. Сопротивляться японскому вторжению, по Ганди, можно было только ненасильственно.

У Махатмы была тайная мечта. Он был вполне готов пролить море крови, лишь бы она лилась за правое дело. Его мысленному взору представлялись стройные, дисциплинированные ряды безоружных индийцев, которые с открытой грудью, спокойно и мужественно встречают японские штыки до тех пор, пока их великая жертва не одержит верх над врагами, оправдывая ненасильственную борьбу и тем самым меняя ход истории.

План Черчилля же, по словам Махатмы, представлял собой “отсроченный чек, выданный банком на грани банкротства”. Если больше никаких предложений Криппс делать не уполномочен, он с тем же успехом может “отправляться домой ближайшим рейсом”[50].

Криппс отбыл, наступил понедельник – у Ганди это был день тишины, свято соблюдавшийся много лет: на один день в неделю Махатма замолкал, чтобы поберечь голосовые связки и восстановить внутреннюю гармонию. К несчастью для самого Ганди и для всей Индии, его внутренний голос, глас совести, умолкать не желал. Он говорил с Ганди, и его внушения закончились катастрофой.

Вся суть заключалась в трех словах, которые стали девизом следующей кампании: “Вон из Индии!” Англичанам нужно немедленно отпустить бразды правления, “оставить Индию на волю Бога или даже анархии”. Если англичане бросят Индию на произвол судьбы, японцам не придется на нее нападать.

Вскоре после полуночи 8 августа 1942 года в душном и жарком бомбейском зале собраний голый по пояс Ганди призвал своих сторонников во Всеиндийском комитете Национального конгресса к борьбе. Он говорил тихо и сосредоточенно, но в его словах ощущалась необычайная страсть.

“Я требую свободы немедленно. Желательно – до восхода солнца, – заявил Ганди. – Вот вам короткая мантра: действовать или умереть[51]. Мы либо освободим Индию, либо погибнем в борьбе, но не станем дожидаться продолжения рабства”.

Однако до восхода солнца Ганди получил не свободу, а очередное приглашение в британскую тюрьму. Реакция англичан последовала незамедлительно: они бросили все руководство Конгресса во главе с Ганди за решетку вплоть до окончания войны. Арест вызвал волну протестов, но недолгую: не прошло и трех недель, как колониальная администрация восстановила порядок.

Действия Ганди сыграли на руку Мусульманской лиге: в решающий момент руководство Конгресса в полном составе выбыло из строя. Пока соратники Ганди томились в темнице, их мусульманские соперники помогали Британии вести войну и таким образом заручились ее благодарностью. План Ганди не только не помог безотлагательно выдворить англичан из Индии, но и сделал так, чтобы, отбывая, им пришлось разделить страну.

В жизни Махатмы это будет последний тюремный срок. К моменту его окончания общее число дней заключения в его биографии составит 2338: 249 в Южной Африке и 2089 в Индии. Правда, на сей раз местом заточения избрали не хорошо знакомую тюрьму Еравада, а расположенный неподалеку дворец Ага-хана. Спустя пять месяцев Ганди объявил, что начинает голодовку и будет держать ее 21 день. Повод был до конца не ясен, но британцы в любом случае не собирались миндальничать. Черчилль телеграфировал в Нью-Дели, что Ганди волен уморить себя голодом, если уж ему так приспичило.

К середине голодовки Махатма начал угасать. Неумолимые англичане стали потихоньку готовиться к его смерти. Во дворец вызвали двух брахманов-священнослужителей, чтобы не задерживаться с обрядом кремации. Под покровом ночи выгрузили партию сандалового дерева для погребального костра. К смерти 74-летнего Ганди были готовы все – кроме него самого. В начале голодовки он весил меньше 110 фунтов. Но три недели на диете из соленой воды с каплей лимонного сока или сока мусами не могли одолеть силу его духа. Он выдержал это добровольно взятое на себя испытание.

Однако злосчастья на этом не кончились. Сандаловое дерево, предназначенное для Ганди, в итоге пошло на погребальный костер его жены. 22 февраля 1944 года женщина, которую он взял замуж 13-летним неграмотным ребенком, умерла, положив голову мужу на колени. Махатма не готов был поступиться принципами, чтобы спасти ее жизнь. Он верил в натуральную медицину и был твердо убежден, что инъекции равнозначны насилию над телом. Зная, что жена Ганди умирает от обострения бронхита, англичане прислали самолет с редчайшим, драгоценным в то время пенициллином. Но в последний момент, когда выяснилось, что спасительное лекарство придется вводить внутривенно, Махатма запретил процедуру[52].

После смерти жены он и сам стал быстро сдавать. Ганди подхватил малярию, кишечного червя и амебную дизентерию. Было ясно, что в таком состоянии, да еще оплакивая жену, он долго не протянет. И Черчилля в конце концов убедили помиловать врага, чтобы он не умер в британской темнице.

В Британской Индии он, впрочем, тоже умирать не собирался. Перебравшись в приморское имение одного из своих состоятельных бомбейских сторонников, Махатма медленно восстанавливался, лежа в домике на берегу моря. Когда стало ясно, что ему уже лучше, Черчилль, который не удосуживался отвечать на панические телеграммы вице-короля о подступающем голоде[53], раздраженно телеграфировал в Нью-Дели: “Почему Ганди еще не умер?”[54]

Спустя несколько дней хозяин имения зашел в домик Ганди, где обнаружил, что один ученик стоит на голове, другой погружен в трансцендентальную медитацию, третий спит на полу, а сам Махатма восседает на своем переносном туалете, с завороженным видом уставившись в пространство.

Зашедший расхохотался. Ганди, наконец выйдя из уборной, поинтересовался, в чем дело. “Бапу («Батюшка»), – ответил хозяин имения, – посмотри, что творится в этой комнате: один стоит на голове, другой медитирует, третий спит, вы сами восседаете на туалете. И эти люди собираются освободить Индию!”

Авиабаза Нортхолт, Англия, 20 марта 1947

На рассвете самолет уже ждал на взлетной полосе той самой авиабазы, где два с половиной месяца назад Луис Маунтбеттен приземлился в первый день нового года. Камердинер адмирала Чарльз Смит уже погрузил багаж – 66 мест, полный комплект всего необходимого, включая серебряные пепельницы с фамильным гербом. Леди Маунтбеттен небрежным жестом отправила на верхнюю полку потрепанную обувную коробку – посреди полета ее не оказалось на прежнем месте, что вызвало небольшую панику: внутри лежала фамильная бриллиантовая тиара, которую леди Маунтбеттен собиралась надеть, восходя на вице-королевский трон.

Погружены были все необходимые документы, инструкции, меморандумы и докладные записки, которыми вице-королю и его подчиненным предстояло руководствоваться в течение ближайших месяцев. В самой главной бумаге за подписью Клемента Эттли было всего две страницы: она оговаривала полномочия Маунтбеттена, и ни один вице-король до него не пользовался такой властью. Для простоты Маунтбеттен предельно четко и ясно сформулировал свои задачи сам. Он должен приложить все усилия, чтобы передать суверенитет единой и независимой Индии в составе Содружества государств к 30 июня 1948 года, по возможности следуя плану, составленному восемь месяцев назад правительственной комиссией во главе с сэром Стаффордом Криппсом. В качестве уступки мусульманам предполагалось федеративное устройство страны и слабое центральное правительство. Но заставлять враждующие стороны приходить к соглашению никто не собирался. Если к 1 октября, спустя шесть месяцев после вступления в должность, Маунтбеттену не удастся вместе с индийскими политиками выработать план, по которому страна останется неделимой, из ситуации придется искать иной выход.

Пока “Авро Йорк MW-102”[55] готовился к взлету, Маунтбеттен расхаживал взад-вперед по полю с парой старых военных товарищей, которые отправлялись с ним в Индию: при нем состояли старший адъютант, капитан 3-го ранга Питер Хауз и капитан Рональд Брокман, возглавлявший его личный аппарат. Сколько рейсов проделано на этом модифицированном бомбардировщике, думал Брокман. И на передовую, в бирманские джунгли, и на конференции, решавшие судьбы мира. Обычно оживленный адмирал тем временем был хмур и погружен в себя. Бортпроводник объявил, что самолет готов. “Ну что ж, – вздохнул Маунтбеттен. – В путь! Я в Индию не хочу, они тоже не хотят меня видеть. Возможно, мы получим по пуле в спину”.

Трое товарищей поднялись по трапу. Взревели моторы. “Авро Йорк MW-102” пробежал по взлетной полосе, взмыл в закат и взял курс на восток, в сторону Индии, чтобы завершить эпопею, начатую капитаном Хокинсом на “Гекторе” тремя с половиной столетиями раньше.

Путешествие пилигрима III

Его было не остановить. Неугасимый дух гнал его вперед, заставлял истертые, натруженные ноги шагать от селения к селению, прикладывая бальзам любви к ранам целого субконтинента. И раны постепенно начинали затягиваться. Там, где появлялся изможденный, согбенный силуэт Ганди, страсти остывали. Мир робко и неуверенно заволакивал окровавленные болота Ноакхали.

Но его восстановление не избавило Махатму от мук. Дело в том, что в странствиях по пропитанным ненавистью тропам Ноакхали его сопровождала еще и личная драма: история, которая шокирует ближайших соратников, встревожит миллионы индийцев и озадачит биографов, желающих разобраться в многогранной личности Мохандаса Ганди. А еще она вызовет глубочайший кризис в жизни человека, в свои семьдесят семь лет служившего совестью всей Индии.

Но четвертьвековая политическая борьба тут была ни при чем: здесь действовала сила, которую Ганди пытался очистить и подчинить себе сорок лет кряду, а именно – секс. В центре событий оказалась девятнадцатилетняя Ману, внучатая племянница Махатмы[56]. Ганди и Кастурба растили ее как родную. Она ухаживала за Кастурбой на смертном одре; умирая, Кастурба вверила ее заботам мужа.

“Я был отцом для многих, – сказал девушке Ганди, – но тебе стану матерью”. И он действительно сдувал с нее пылинки, заботился о ее нарядах, питании, образовании и религиозном воспитании.

Проблема, возникшая в Ноакхали, началась с разговора, который состоялся между ними перед самым началом паломничества. Стесняясь, как и всякая девушка, заводящая откровенный разговор с матерью, Ману призналась Махатме, что никогда не испытывала положенного по возрасту сексуального влечения.

Ганди со своими причудливыми воззрениями в этой области ухватился за ее слова. Принеся обет целомудрия, он жил в убеждении, что половое воздержание – важнейшее правило для любого, кто исповедует истинное ненасилие, вне зависимости от пола. Его идеальная ненасильственная армия должна была состоять из бесполых солдат, ведь в противном случае сила духа грозила покинуть их в самый ответственный момент. В словах Ману ему привиделся шанс воспитать из девушки идеальную служительницу ненасилия. “Если из миллионов дочерей Индии я смогу хотя бы одну сделать идеальной женщиной, став для нее идеальной матерью, я окажу неоценимую услугу всему женскому полу”, – заявил он. Однако вначале следовало убедиться, что она говорит правду. Он возьмет ее с собой в Ноакхали, куда отправляются лишь ближайшие соратники, но при условии, что она согласится соблюдать все правила и пройдет назначенные им испытания.

Ганди намеревался делить с ней соломенный тюфяк, заменявший ему ложе. Ведь он был ей матерью, да и она утверждала, что чувствует в нем материнскую любовь. Если они оба искренни и он останется тверд в своем давнем обете, а она не знала и не узнает влечения, у них получится спать рядом в невинности, как мать и дочь. Если же один из них погрешил против истины, это вскоре вскроется.

Однако если Ману говорила правду, она только расцветет под его неусыпным надзором. Его собственная асексуальность задушит на корню все желания, какие у нее еще могут оставаться. Подобно Пигмалиону, он сделает из нее прекрасное творение. Она обретет ясность мысли и чистоту речи, проникнется новым духом и с кристальной чистотой предастся уготованному ей великому делу.

Ману согласилась – и к отряду, следовавшему за Ганди по болотам, присоединилась ее грациозная фигурка. Как он и предвидел, такое решение вызвало замешательство.

После нескольких ночей он признался Ману: “Все считают, что это похоть. Смешные! Что бы они понимали, невежи!”

Понять и правда было сложно. Лишь чистейшие из соратников Ганди способны были разобраться в хитрых обоснованиях последнего из проявлений его великой духовной борьбы, начатой в тот январский вечер 1906 года, когда он объявил жене, что принимает брахмачарью[57] – обет целомудрия, древний, как сам индуизм.

На протяжении многих веков залогом самопознания и самосовершенствования индуиста была сублимация жизненных сил, ответственных за продолжение рода. Древние индийские мудрецы учили: только обуздав сексуальную энергию и перенаправив ее в духовное русло, можно достичь духовной глубины и эмоционального напряжения, необходимых цельной личности, чтобы исполнить собственное предназначение.

В поддержку мужам, избравшим путь целомудрия, мудрецы составили свод правил, известный как девять препятствий. Истинный брахмачари не должен жить среди женщин, животных или евнухов. Ему не дозволяется сидеть с женщиной на одном топчане или даже смотреть на какую-либо часть женского тела. Принесшему обет следует избегать таких чувственных соблазнов, как горячая ванна, масляный массаж и продукты-афродизиаки: молоко, простокваша, масло гхи, жирная пища в целом.

Однако Ганди вовсе не ставил себе целью переселиться в пещеру где-нибудь в Гималаях. Такого рода непорочность не требует ни выдержки, ни самодисциплины, ни силы духа. Он принес свой обет, поскольку твердо верил, что преобразованная сексуальная энергия позволит достичь совершенства, укрепив дух и нравственные устои. Для него брахмачари – это человек, способный подавлять половое влечение достаточно успешно, чтобы существовать в женском обществе, не испытывая возбуждения и не вызывая никаких чувств у противоположного пола. Брахмачари, как он писал, “не удаляется от общества женщин”, ведь “для такого мудреца почти исчезает различие между мужчиной и женщиной”[58]. Даже половые органы истинного брахмачари, по Ганди, “постепенно начинают выглядеть иначе”: “его половые железы перестают извергать семя, а сексуальное желание сублимируется и превращается в жизненную силу, пронизывающую все его существо”, и “облик женщины, которую все почитают красавицей, не вызовет у брахмачари ни восторга, ни физического возбуждения”.

Это был необыкновенный идеал, и добиться поставленной цели оказалось тем труднее, что подавляемое половое влечение было в нем глубоко укоренено. Принеся обет, Ганди долгие годы экспериментировал с разными диетами, мало-помалу исключая продукты, способные воздействовать на половую систему. В то время как тысячи индийцев выискивали экзотические ингредиенты, призванные разжигать чувственность, Ганди, заглушая ее в себе, последовательно отказывался от специй, свежих овощей, определенных фруктов.

Потребовалось тридцать лет самоограничений, молитв и духовных усилий, прежде чем он достиг стадии, на которой мог полагать, что полностью искоренил плотские помыслы и страсти. Но вся его уверенность в собственных достижениях оказалась повержена в 1936 году в Бомбее, в “самый черный час” его жизни. В ту ночь шестидесятисемилетнему Махатме после тридцати лет брахмачарьи приснился сон, вызвавший реакцию, которая, несомненно, порадовала бы любого другого мужчину в этом возрасте, но для Ганди была катастрофой, – эрекцию. Как недвусмысленно доказывали его чресла, Махатма был все еще далек от поставленной тридцать лет назад цели. Это “ужасное переживание” так расстроило Ганди, что он поклялся в течение шести недель не произносить ни слова.

Долгими месяцами он размышлял о том, откуда взялась его слабость и не следует ли теперь все-таки удалиться в пещеру, пусть и на особый лад – но в конце концов пришел к выводу, что то было искушение, посланное силами зла, которые испытывали крепость его духа. Махатма решил, что примет испытание ради искомого совершенства, то есть полного искоренения сексуальных импульсов. Вновь уверившись в своей способности обуздывать чувства, он стал искать соприкосновений с женщинами. Он ухаживал за больными соратницами и разрешал им ухаживать за собой. Он мылся на виду у остальных обитателей ашрама обоего пола и просил молоденьких девушек делать ему ежедневный массаж, ради которого полностью раздевался, а в процессе либо давал интервью, либо общался с руководством Конгресса. Он не только сам практически полностью отказался от одежды, но и соратникам своим предлагал следовать его примеру, потому что одежда внушает лишь ложную скромность. Единственный раз, когда он удостоил Черчилля ответа, относился как раз к фразе про “полуголого факира”: да, именно к этому состоянию Ганди стремился, ведь обнаженное тело демонстрирует истинную невинность. Наконец, он объявил, что мужчины и женщины, давшие обет целомудрия, могут ночевать в одной комнате, если наступление темноты застанет их за исполнением общего долга.

Решение спать с Ману на одном тюфяке ради ее духовного развития логически вытекало из того же самого круга идей. Во время тяжкого паломничества он старался не выпускать ее хрупкую фигурку из виду. В каждой деревне она делила с ним убогий крестьянский кров. Ману делала массаж, готовила припарки, ухаживала за ним, когда у него случался понос. С ним она спала и с ним вставала, с ним молилась и делила скудную пищу. Однажды холодной февральской ночью она проснулась от того, что ее спутника била сильная дрожь. Она сделала ему массаж и укутала во все тряпье, какое только смогла отыскать в хижине. Наконец Ганди задремал. “Мы мирно проспали, обнявшись, до самых утренних молитв”, – вспоминала она позднее.

Для Ганди, уверенного в чистоте своих помыслов, в подобной близости с Ману не было ничего непристойного и даже отдаленно подразумевающего плотские желания. И действительно, сложно себе представить, чтобы между ними могла проскочить какая-то искра. Сам Махатма был уверен в непогрешимости цепочки рассуждений, в силу которых исполнение его долга перед Ману приняло такую форму. Впрочем, можно предположить, что подсознательно им двигали иные, не до конца ясные ему самому мотивы.

На закате жизни Ганди был очень одинок. Его жена и ближайшая сподвижница умерла в тюрьме во время войны, со многими из давних сторонников начались разногласия, и он боялся, что мечта, ради которой он положил столько лет на борьбу, так и не сбудется. У него никогда не было дочерей, а воспитание сыновей оказалось одной из редких в его биографии неудач. Старший сын непрерывно обижался, что отец, поглощенный заботой о ближних, не уделял внимания ему самому, и в конце концов превратился в безнадежного алкоголика, который явился к смертному одру матери, так и не протрезвев. Два средних сына остались в Южной Африке и редко общались с отцом. Близкие отношения у него сложились только с самым младшим. Так или иначе, между Махатмой и робкой, преданной девочкой возникла глубокая привязанность, и она охотно разделяла тяготы последних лет его жизни.

Когда слухи о происходящем поползли уже за пределами ближнего круга, Мусульманская лига воспользовалась шансом очернить репутацию Ганди. В Дели вести потрясли членов Конгресса, которые готовились к решающим переговорам с новым вице-королем.

В конце концов Ганди решил, что настала пора высказаться и на корню выжечь все “пересуды, намеки и перешептывания”: во время вечернего молитвенного собрания он объяснил своим слушателям, что его внучка Ману действительно проводит с ним ночи, и изложил все причины, которые его на это сподвигли. Ближайших соратников эти слова успокоили, но когда Ганди решил опубликовать эту исповедь в своей газете “Хариджан”, снова разразилась буря. Двое редакторов в знак протеста уволились. Попечительский совет, опасаясь разрастания скандала, пошел на небывалый шаг: решено было не печатать текст, присланный Махатмой.

Кризис достиг апогея в последней деревне Ноакхали – Хаимчаре. Там Ганди заявил, что собирается продолжить паломничество в Бихаре, где в меньшинстве были уже мусульмане, погибавшие от рук соседей-индуистов.

Эти слова встревожили руководство Конгресса: в Дели опасались, что среди правоверных индуистов Бихара близость Махатмы с Ману может произвести непредсказуемый эффект. Несколько человек попытались донести эту мысль до Ганди. Тот не хотел ничего слышать.

Наконец сама Ману (возможно, по наущению одного из эмиссаров Конгресса) уговорила Махатму прекратить. Она уверяла, что по-прежнему во всем с ним согласна и не намерена отказываться от их общих целей и идеалов, но предлагала временно сделать перерыв, чтобы не смущать неокрепшие умы, неспособные оценить возвышенность идей Махатмы. Иными словами, она отказывалась сопровождать его в Бихар. Ганди расстроился, но согласился.

Нью-Дели, март – апрель 1947

Двадцатитрехлетнему капитану гвардейского гренадерского полка, назначенному в вице-королевские адъютанты, показалось, что лорд Маунтбеттен в своем белоснежном флотском мундире выглядит “как кинозвезда”. Со спокойной улыбкой вице-король вместе с супругой подкатил к своей резиденции в позолоченном ландо, оставшемся от полувековой давности визита его кузена Георга V. Когда кортеж приблизился к величественной парадной лестнице, раздались звуки волынки: шотландские королевские фузилеры приветствовали последнего вице-короля Индии заунывной мелодией.

Предшественник Маунтбеттена, лорд Уэйвелл, с печальной улыбкой встречал его на вершине лестницы. Уже тот факт, что они оказались в Нью-Дели вместе, сигнализировал о серьезном разрыве с традицией. Обычно уходящий вице-король со всей положенной помпой отплывал из бомбейского порта еще до того, как новый ступал на индийскую землю: так колонию избавляли от неловкости, связанной с нахождением на ее территории двух богов одновременно. Но Маунтбеттен настоял на изменении протокола, чтобы лично пообщаться с человеком, которого он приветствовал, поднявшись по ступеням.

Пока сверкали вспышки фотографов, мужчины вели ни к чему не обязывающую беседу. Они разительно отличались друг от друга: блестящий победитель Маунтбеттен, излучающий энергию и уверенность, и одноглазый старый вояка Уэйвелл, которого подчиненные обожали, а руководство обижало: незадолго до описываемых событий он замечал в дневнике, что его незавидная роль сводилась к тому, чтобы “осуществлять отступления и смягчать поражения”[59].

Уэйвелл распахнул перед Маунтбеттеном тяжелые тиковые двери вице-королевского кабинета: предстояло первое непосредственное знакомство со сложившейся запутанной ситуацией.

– Очень сожалею, что вы оказались на моем месте, – начал Уэйвелл.

– Откровенно, ничего не скажешь, – опешил Маунтбеттен. – Но почему? Полагаете, я не справлюсь?

– Что вы, – ответил Уэйвелл. – Я к вам отношусь с большой симпатией, но вам выпала невыполнимая задача. Я испробовал все, что мог, – и все безуспешно. Просто не вижу выхода, да и от Уайтхолла никакого толка. Мы зашли в тупик.

Уэйвелл терпеливо перечислил все шаги, предпринятые в надежде решить проблему. Потом он встал и открыл сейф, где хранились два предмета – только их он и мог завещать своему преемнику. На бархатной подкладке в резном ларце сверкал бриллиантами знак Великого магистра ордена Звезды Индии, символ вице-королевской власти. Спустя двое суток Маунтбеттен наденет его, когда будет официально провозглашен вице-королем.

Второй предмет представлял собой картонную папку, озаглавленную “Операция «Дурдом»”. То было единственное решение индийской дилеммы, какое мог предложить многомудрый старый солдат. С печальным вздохом Уэйвелл положил папку на стол.

– Она называется “Дурдом”, потому что так и есть. Никакого другого выхода я не вижу.

Уэйвелл предлагал просто-напросто эвакуировать англичан из Индии, провинцию за провинцией: сначала женщин и детей, потом армию, что, по словам Ганди, “ввергнет Индию в хаос”.

– Это ужасный выход, но никакого другого я не представляю, – снова вздохнул Уэйвелл. Он взял папку со стола и вручил ее ошеломленному преемнику. – Мне искренне жаль, – заключил он, – но мне больше нечего оставить вам в наследство.

Пока нового вице-короля таким неутешительным образом вводили в курс дел, этажом выше его жена получала гораздо более соблазнительное представление об индийской жизни. Эдвина Маунтбеттен попросила слугу раздобыть еды для Мизен и Джиба – пары силихем-терьеров, которых супруги привезли с собой из Лондона. Каково же было ее удивление, когда спустя полчаса прислужники в тюрбанах торжественно внесли в ее спальню два серебряных подноса: на каждом красовалось фарфоровое блюдо со свежеобжаренной и свеженарезанной куриной грудкой.

Эдвина, у которой еще свежа была память о лондонской строгой экономии, давно не встречала такой роскоши и рассматривала блюда с изумлением. Она бросила взгляд на лающих у ног терьеров. Потом снова на курицу. Совесть не позволяла ей скормить такое сокровище собакам.

“Передайте это мне”, – приказала Эдвина, после чего удалилась в ванную. Заперев за собой дверь, женщина, которой предстояло давать приемы на 25 тысяч человек, с аппетитом расправилась с собачьей курицей.

Вот-вот должна была начаться заключительная глава великой саги. Спустя несколько мгновений двадцатому и последнему британскому правителю Индии предстояло взойти на красно-золотой вице-королевский трон и взять скипетр, который до него держали Гастингс и Уэлсли, Корнуоллис и Керзон.

Церемония 24 марта 1947 года происходила в парадном зале грандиозного дворца, сопоставимого по размаху разве что с Версалем или Петергофом. Массивный, торжественный, подчеркнуто имперский, вице-королевский дворец в Нью-Дели был последней резиденцией подобного рода, построенной ради одного-единственного человека[60]. В XX веке разве только в Индии с ее армиями безработных можно было себе представить затею подобных масштабов.

Фасады резиденции были облицованы белым и красным песчаником из Бараули, из которого прежде строили моголы. Белый, желтый, зеленый и черный мрамор из тех же каменоломен, что послужили создателям блистательных мозаик Тадж-Махала, украшал стены и полы. Дворец опутывали коридоры такой длины, что от одного крыла до другого слуги добирались на велосипедах.

К утру эти слуги успели до блеска отполировать мрамор, дерево и металл в 37 залах и 340 комнатах. 418 садовников – больше, чем состояло в Версале при Людовике XIV, – привели в порядок идеальные лужайки, прямоугольные цветники и каналы парадных садов в стиле Великих Моголов. 50 мальчишек наняли только для того, чтобы отгонять птиц. 500 панджабских гвардейцев подтягивали бело-золотые мундиры, седлая великолепных вороных скакунов. Алые с золотом тюрбаны слуг мелькали по всему дому, а на их белых ливреях уже был вышит фамильный герб нового вице-короля; лакеи носились взад-вперед по коридорам с запоздалыми поручениями. В последний раз садовники, камердинеры, повара, дворецкие, носильщики, конюхи, гвардейцы и прочие вассалы этой феодальной крепости, чудом очутившейся в XX веке, не покладая рук готовились к коронации последнего из плеяды людей, ради которых она была выстроена, – вице-короля Индии.

В хозяйской половине камердинер расправлял парадный адмиральский мундир: его обладателю вскоре предстояло вступить во владение всем этим великолепием. На нем тюрбана не было: Чарльз Смит приехал не из Панджаба или Раджастхана, а из деревни на юге Англии.

С вниманием к мелочам, натренированным за четверть с лишним века службы у Маунтбеттена, Смит продел через левое плечо и туго затянул под эполетом васильково-синюю ленту благороднейшего ордена Подвязки, которого удостаивались лишь немногие избранные, а под правым эполетом завязал золотые аксельбанты личного адъютанта короля Георга VI.

Затем он извлек из бархатных шкатулок, аккуратно протер и прикрепил к орденской планке четыре высших британских награды: орден Подвязки, Звезду Индии, орден Индийской Империи и Большой крест Королевы Виктории.

Лентами и крестами были ознаменованы не только победы лорда Луиса, но и этапы пути, проделанного самим Чарльзом Смитом. В услужение к Маунтбеттену он попал в возрасте 18 лет в качестве третьего лакея и с тех пор постоянно следовал в его тени, перебираясь из загородных имений в европейские столицы, а оттуда – на военно-морские базы, разбросанные по всей империи; он разделял с лордом Луисом триумфы и печали, победы и поражения. Во время войны он тоже служил в армии и был с Маунтбеттеном в Азии. Смит присутствовал в здании сингапурского городского совета и со слезами на глазах наблюдал, как его господин – в отглаженном и начищенном им мундире – берет реванш за худшее унижение в истории британской армии, подписывая акт о капитуляции 750-тысячного японского корпуса: пехоты, моряков и летчиков.

Смит сделал шаг назад, любуясь результатами своего труда. Маунтбеттен был чрезвычайно требователен, когда дело касалось парадной формы, ни о каких изъянах не могло быть и речи. Камердинер расстегнул китель, распустил ленту, аккуратно снял мундир с манекена, накинул китель себе на плечи и взглянул в зеркало: нужно было окончательно убедиться, что все выглядит как надо. И тогда, в эту торжественную секунду, Чарльз Смит вышел из тени: теперь он мог вообразить себя вице-королем Индии.

Натягивая мундир, изрядно потяжелевший от орденов и медалей, Луис Маунтбеттен не мог не вспоминать то волшебное время – почти четверть века назад, – когда он впервые попал в Индию, сопровождая другого кузена, принца Уэльского. Их обоих ослепило великолепие вице-королевского двора, где вершились судьбы империи. Какой блеск! Какая невероятная роскошь! Сколько почестей на каждом шагу! Принц Уэльский заметил тогда: “Я не представлял истинно королевской жизни, пока не попал к вице-королю Индии”.

Лорд Луис живо помнил, как потрясла его демонстрация имперской мощи, сосредоточенной вокруг персоны одного-единственного англичанина, перед которым падали ниц жители самого густонаселенного субконтинента. В памяти еще свежо было изумление перед тем, как блистательно вице-королевский двор сочетал изысканность европейских придворных церемоний с балансирующей на грани приличия пышностью восточных празднеств. И вот теперь, пусть даже против воли, все величие вице-королевского поста досталось ему. Но увы – его владычество будет иметь мало общего с бесконечными развлечениями и охотами, которые так впечатлили его в давние времена. Его юношеским мечтам суждено было сбыться, но в суровой реальности, а не в мире грез, где он пребывал в 1921 году.

Размышления прервал стук в дверь. Он обернулся. В обычной жизни Маунтбеттен был категорически не склонен к проявлениям эмоций, но тут не смог удержаться от восклицания. В дверях спальни стояла его жена: со сверкающей бриллиантовой тиарой в каштановых волосах, в шелковом платье, подчеркивающем фигуру, такую же стройную и гибкую, как в тот день, когда они под руку вышли из церкви Сент-Маргарет в Вестминстере. Эдвина Маунтбеттен, как и ее супруг, была любимицей фортуны. Помимо красоты она обладала острым умом (многие считали, что она гораздо проницательнее мужа), от деда, сэра Эрнеста Касселя, унаследовала огромное состояние, а от отца – положение в обществе: в числе его предков был выдающийся премьер-министр лорд Палмерстон и знаменитый филантроп, седьмой граф Шефтсбери. Правда, жизнь ее не всегда была безоблачной: после ранней смерти матери девочка замкнулась в себе и в детстве была глубоко несчастлива. Она легко обижалась, но от этого еще больше замыкалась в себе, а боль от невысказанных обид подтачивала основы ее мировосприятия. Эдвину могла уязвить любая мелочь. В отличие от мужа – кипучего экстраверта, легко выражавшего недовольство и невозмутимо воспринимавшего критику в свой адрес, Эдвина Маунтбеттен была крайне ранима. Один из старших помощников супружеской четы вспоминал: “Лорду Маунтбеттену можно было высказать что угодно, в любой форме. Но с леди Маунтбеттен следовало вести себя чрезвычайно осторожно”.

Свою замкнутость и робость она сковала броней железной воли. Именно сила воли помогла ей сделаться существом, которым она совершенно не была по природе, – общительной, светской, раскрепощенной дамой. Однако у всего есть своя цена. За десять лет она привыкла выступать на публике, порой по два-три раза в неделю, но каждый раз перед важной речью у нее чудовищно дрожали руки. Здоровье было хрупким, как хрустальная ваза. Почти ежедневно ее терзали лютые мигрени, но никто, кроме членов семьи, об этом не знал, поскольку она не готова была потворствовать слабости. В отличие от самоуверенного мужа, который утверждал, что “вообще никогда не переживает”, Эдвина только этим и занималась. Он засыпал крепким, здоровым сном, не успев положить голову на подушку, а ей лишь с помощью таблеток удавалось ненадолго впасть в коматозное состояние.

Маунтбеттены провели вместе четверть века, которая отчетливо разделилась на два совершенно несхожих периода. В первые 14 лет брака, пока лорд Луис потихоньку делал карьеру во флоте, он настаивал, чтобы они не афишировали во флотской среде ее состояние и связи. Но вдали от военных баз – в Лондоне, Париже и на Ривьере – Эдвина, по воспоминаниям дочери, была “настоящей светской львицей”: ее жизнь состояла из череды званых вечеров, и двадцатые годы она провела в режиме фицджеральдовской героини. В свободное от танцев время она искала приключений: плавала на копровой шхуне по Тихому океану, участвовала в первом авиарейсе из Сиднея в Лондон, стала первой европейской дамой на горной Бирманской дороге.

Невинные и беззаботные времена закончились, когда Муссолини вторгся в Эфиопию. К моменту мюнхенских событий она уже стала совершенно другим человеком. С тех пор леди Маунтбеттен исходила из того, что не посвящать себя целиком и полностью трудам во имя народного или политического блага попросту аморально. Вихрь удовольствий в жизни этой богатой наследницы сменился борьбой за реформы в обществе, а светская львица превратилась в активистку с либеральными воззрениями, которые мало кто разделял в ее кругу.

Во время войны она руководила отрядами скорой помощи Святого Иоанна, где состояло 60 тысяч волонтеров. После капитуляции Японии муж попросил ее обследовать лагеря военнопленных и позаботиться о судьбе самых изможденных узников. Эдвина Маунтбеттен оказалась на Малайском полуострове раньше, чем армия лорда Луиса. Вооруженная лишь письмом от мужа, она отправилась на территорию, все еще подконтрольную Японии, в сопровождении секретаря, трех офицеров из штаба командования и индийского ординарца. В Баликпапане, Маниле и Гонконге она бесстрашно крыла японских комендантов на чем свет стоит и заставляла их кормить и лечить пленных в ожидании помощи от союзников – и в итоге спасла тысячи измученных, умирающих от голода людей.

К концу войны она заслужила не меньше наград, чем муж, и на его новом посту ей тоже предстояло сыграть важную роль. Она будет его первой и главной наперсницей, его личным переговорщиком в минуты кризисов, его самым убедительным посланником, способным найти общий язык с индийским руководством.

Ее вкус и личность оставят по себе в Индии не менее яркую память, чем дела ее мужа. Эдвина Маунтбеттен была многогранной личностью. По вечерам она, в шелках и бриллиантах, царила на парадных банкетах на сотни человек, а наутро, переодевшись в рабочую форму, пешком, по щиколотку в грязи обходила трущобы и качала на руках умирающих от холеры индийских детей. В эти минуты она была исполнена сострадания – качества, которое, как говорили злые языки, начисто отсутствовало в ее муже. В ее действиях было не снисхождение аристократки, для вида обратившей внимание на бедняков, но искреннее сочувствие к страданиям и бедам, терзавшим Индию на ее глазах. Индийцы, в свою очередь, отзывались на эту искренность и встречали ее так, как никогда не встречали обычных англичанок.

И вот теперь, глядя на свою жену, Маунтбеттен невольно задумался о том, как причудливо распорядилась судьба. Спальня, где они стояли сейчас друг напротив друга, находилась не более чем в миле от того места, где четверть века назад он сделал Эдвине Эшли предложение. Это было 14 февраля 1922 года, и они оба решили пропустить пятый танец на балу, устроенном вице-королем в честь принца Уэльского. Хозяйка бала, вице-королева леди Рединг, встретила новость без особого энтузиазма. У юного Маунтбеттена, писала она наутро тетушке невесты, нет никаких особых перспектив.

Лорд Луис вспомнил эти слова и невольно улыбнулся. Он предложил жене руку – пора было возвести ее на алый раззолоченный трон леди Рединг.

Индия всегда славилась пышными церемониями, и удивительная смесь викторианской помпезности с блеском могольского двора, отличавшая всякий ритуал колониального правления, до этого момента сохранилась нетронутой. Перед величественной лестницей, ведущей в парадный зал – сердцевину дворца, – выстроился почетный караул офицеров Индийской армии, флота и военно-воздушных сил. Личная гвардия Маунтбеттена – с саблями, сверкающими в лучах утреннего солнца, в расшитых золотом алых мундирах, белых рейтузах и до блеска начищенных черных сапогах – выстроилась живым коридором.

Внутри, под беломраморным куполом, собралась вся индийская знать: тут были судьи Верховного суда – в черных мантиях и завитых париках они, как и отправляемое ими правосудие, являли собой воплощение британского духа; высокопоставленные чиновники – римляне Британской империи, чьи англосаксонские профили сияли белизной на фоне редких индийских лиц более темных оттенков; махараджи, чья делегация сияла шелками и каменьями не хуже раззолоченных изваяний павлинов; и прежде всего – Джавахарлал Неру с коллегами из партии Конгресса в домотканых кхади – провозвестники надвигающегося будущего.

Когда в зал ступили первые участники вице-королевской процессии, четверо трубачей, скрытых в нишах под куполом, сначала потихоньку, а потом все громче задули в свои фанфары. Светильники, вначале приглушенные, разгорались в унисон с музыкой. Как только в дверях показались вице-король с вице-королевой, вспыхнул яркий свет, а трубачи затрубили в полную силу, заставляя торжественную мелодию эхом отдаваться от сводов купола. Супруги Маунтбеттен медленно и торжественно прошествовали по ковровой дорожке к ожидавшему их парному трону.

Лорда Луиса одолевали мрачные предчувствия; его тревожное состояние лишь отчасти напоминало напряженность, которую он испытывал на мостике “Келли” перед очередным сражением. Они с женой поднялись на возвышение, где под алым бархатным балдахином стояли два раззолоченных трона; каждое их движение подчеркивало торжественность момента. Теперь оставалось повернуться лицом к залу. Верховный судья выступил вперед. Маунтбеттен поднял правую руку и принес присягу: теперь он официально вступил в должность последнего вице-короля Индии.

Заключительные слова клятвы утонули в грохоте орудий Королевской конной артиллерии. Салюты из 31 выстрела прокатились в этот момент по всему субконтиненту: они гремели в Ланди-Котале, на вершине Хайберского перевала; под стенами форта Уильям в Калькутте, где Клайв заложил основы будущей империи, и британской резиденции в Лакхнау, где в память о героической обороне при восстании сипаев никогда не спускался британский флаг; на мысе Коморин, чьи золотисто-красные монацитовые пески огибали галеоны елизаветинских времен; у форта Сент-Джордж в Мадрасе, где первый участок земли, приобретенный Ост-Индской компанией, отмечала золотая табличка; в Пуне, Пешаваре и Шимле – везде, где были раскиданы британские военные гарнизоны, которые брали на караул в ту же секунду, когда раздался первый выстрел в Дели. Пограничные стрелки, кавалеристы-разведчики, уланы Скиннера и Ходсона, сикхи и догры, джаты и пуштуны, гуркхские стрелки и мадрасские саперы стояли на вытяжку, пока звучал последний салют в честь Британской империи.

Когда под куполом вице-королевского дворца отгремело эхо последнего выстрела, новый вице-король подошел к микрофону. Обстановка была настолько накаленная, что Маунтбеттен вопреки всем рекомендациям решил нарушить традицию и лично обратиться к собравшимся:

– Я не питаю никаких иллюзий: меня ждет труднейшее дело, и мне важно заручиться доброй волей как можно большего числа людей. Сегодня я прошу Индию проявить эту добрую волю.

Когда он произнес эти слова, дворцовая стража распахнула массивные двери из ассамского тика, и взору Маунтбеттена открылась головокружительная перспектива королевской эспланады: сверкающие водоемы и фонтаны тянулись от дворца до самого сердца Нью-Дели. Трубачи над головами проиграли еще один сигнал, и вдруг Маунтбеттен почувствовал, как тревога уходит. Недолгая церемония превратила его в одного из самых могущественных людей планеты.

Спустя 45 минут новый вице-король, уже в гражданском, сидел за рабочим столом в своем кабинете, а джемадар чапраси – дежурный в золотистом тюрбане – торжественно вносил зеленый кожаный чемоданчик для бумаг. Маунтбеттен открыл его и достал первый документ, убедительно свидетельствовавший о его новообретенном могуществе, – прошение приговоренного к смерти о помиловании. Заинтригованный и оторопевший, Маунтбеттен стал разбираться, в чем состояла вина преступника. Оказалось, он избил жену до смерти на глазах у целой толпы. Дело, прошедшее через все мыслимые апелляционные инстанции, было разобрано по косточкам, но никаких смягчающих обстоятельств в нем не обнаружилось. Некоторое время Маунтбеттен медлил, потом со вздохом взял перо и поставил свою первую подпись в качестве вице-короля: “Отсутствуют основания для королевского помилования”, – начертал он на обложке.

Прежде чем индийские политические лидеры познакомятся с его идеями, Индия должна познакомиться с ним самим, решил Луис Маунтбеттен. Его, конечно, могут подстрелить, как он и воображал в Нортхолте перед вылетом, но Маунтбеттен будет самым необычным вице-королем в истории Индии. “Какой вице-король без блеска и зрелищ”, – заключил лорд Луис. И пусть в Дели его отправили, чтобы избавить Индию от англичан, но напоследок они должны показать себя во всем ало-золотом блеске, во всем царственном великолепии.

Он приказал восстановить парадные церемонии, отмененные на время войны: раззолоченные мундиры адъютантов, торжественную смену караулов, полковые оркестры, сверкающие сабли, “весь набор”. Он упивался каждой минутой, но смысл заключался отнюдь не в его собственной любви к пышным зрелищам: торжества и чествования должны были окружить его ореолом могущества и блеска, создать фон, на котором каждое его действие приобретало бы дополнительный вес. Операцию “Дурдом”, анонсированную его предшественником, он решил заменить на свой собственный вариант – операцию “Обольщение”: новый подход, адресованный в равной мере простому народу и лидерам, с которыми предстояло вести переговоры. Получилась искусная смесь патрицианской роскоши и открытости, способной завоевать сердца простых людей; зрелищности умирающей империи и реформ, готовящих Индию к завтрашнему дню.

Новая эра началась с новой краски. К ужасу адъютантов, Маунтбеттен приказал перекрасить мрачные деревянные панели вице-королевского кабинета, где провалилось столько раундов переговоров, в светлые, жизнерадостные тона, среди которых индийские политики могли бы чувствовать себя желанными гостями. Он как следует встряхнул сонный дворец и превратил его в кипящее бурной деятельностью подобие штаба, где завел ежеутренние общие совещания – позже их окрестили “утренними молитвами”.

Своих новых подчиненных из Индийской гражданской службы Маунтбеттен поразил быстрым умом, способностью моментально вникать в суть проблемы и почти маниакальной работоспособностью. Он отменил торжественные процессии чапраси с вице-королевскими зелеными чемоданчиками, чтобы не терять время на открывание и закрывание шкатулок с бумагами и наложение собственноручных резолюций в тиши кабинета. Вместо этого он отдавал свои емкие указания устно.

“Если вы писали на бумаге, предназначенной вице-королю, что хотели бы доложить лично, такой шанс всегда предоставлялся, но требовалась круглосуточная готовность: вас могли вызвать и в два часа ночи”, – вспоминал один из сотрудников штаба.

Больше всего Маунтбеттен стремился изменить восприятие вице-короля в глазах общественности. В прежние времена вице-король в своих раззолоченных чертогах был божеством не менее недоступным, чем далай-лама. После двух (пусть и неудавшихся) покушений вице-король существовал под постоянной охраной, отделенный от своих подданых кордонами безопасности. Когда бело-золотой вице-королевский поезд перемещался по просторам Индии, каждые сто ярдов на всем пути следования за сутки выставлялись полицейские посты. Сотни телохранителей, констеблей и сотрудников спецслужб следили за каждым его шагом. Если властителю приходила фантазия сыграть в гольф, поля расчищались, а за каждым деревом устраивалось в засаде по агенту. Во время конных прогулок за ним трусил рысцой эскадрон лейб-гвардейцев и полицейской охраны.

Маунтбеттен вознамерился преодолеть этот заслон. Для начала он страшно переполошил весь дворец, заявив, что и он, и супруга, и дочь будут совершать утренние верховые прогулки без провожатых. Настоять на своем лорду Луису удалось далеко не сразу – но все же удалось, и вскоре жителям окрестных деревень открылась картина, невероятная, как мираж: вице-король с вице-королевой проезжали мимо верхом безо всякого эскорта, любезно приветствуя каждого встречного.

Следующий поступок этой четы выглядел еще более революционно. Маунтбеттен сделал то, до чего не снисходил ни один вице-король за двести лет: он приехал домой к индийцу, в чьих жилах не текла царская кровь. Он потряс всю страну, явившись вместе с супругой на прием, который Джавахарлал Неру давал в саду своего скромного делийского особняка. На глазах у онемевших от удивления домочадцев Маунтбеттен взял Неру под руку и отправился знакомиться с гостями, здороваясь с ними за руку и обмениваясь любезностями.

Эффект был разительный. В тот вечер Неру писал сестре: “Слава Богу, вице-королем поставлен живой человек, а не чучело”. Стремясь доказать свое расположение и уважение к индийскому народу, Маунтбеттен, под чьим началом во время войны служило два миллиона индийцев, удостоил индийскую армию давно заслуженной чести: прикомандировал к своему штабу трех индийских адъютантов. Затем он распахнул для подданных двери дворца, куда прежде допускались лишь немногие избранные, и приказал в обязательном порядке включать индийцев в список приглашенных на любой обед, причем не в качестве считаных исключений: не меньше половины мест за столом должны были занимать местные жители.

Леди Эдвина со своей стороны совершила переворот в меню этих банкетов: из уважения к обычаям и кулинарным традициям приглашенных она распорядилась подавать на стол то, чего никогда прежде не водилось при дворе, – индийские вегетарианские блюда. Реформы зашли и дальше: кушанья вносились на традиционных подносах, а за каждым гостем стоял слуга с кувшином, чашей для омовения рук и полотенцем, чтобы желающие могли, сообразно местным обычаям, есть руками, споласкивая рот и пальцы после каждой перемены.

Множество дел, больших и малых, в сочетании с очевидной и искренней любовью обоих Маунтбеттенов к стране, где начинался их роман, глубоким уважением солдат, служивших под командованием адмирала на азиатском фронте, и общим пониманием, что новый вице-король – не завоеватель, а избавитель, окружили вице-королевскую чету невероятной аурой.

Вскоре после индийского дебюта лорда Луиса и леди Эдвины в Индии “Нью-Йорк Таймс” писала: “Ни один вице-король в истории не пользовался столь полным доверием, уважением и расположением индийского народа”. Успех операции “Обольщение” был так велик, что и сам Неру лишь наполовину в шутку замечал Маунтбеттену, что не так просто вести переговоры с человеком, который “собирает больше публики, чем кто-либо еще в Индии”.

Прогноз, однако, звучал так жутко, что Маунтбеттен поначалу не поверил своим ушам. По сравнению со сказанным даже драматические картины, обрисованные Клементом Эттли в первый день нового года, могли показаться сельской идиллией. Однако человек, произносивший все эти страшные вещи в своем укромном кабинете, слыл несравненным знатоком Индии – считалось, что именно он лучше всех в окружении вице-короля разбирается в предмете. Трижды медалист Оксфорда, один из самых блестящих выпускников своего года, Джордж Эйбелл был в числе самых доверенных лиц его предшественника.

Он без обиняков сообщил Маунтбеттену, что в Индии вот-вот разразится гражданская война, и единственный способ этого избежать – разрубить узел со всей возможной стремительностью. Административный аппарат, на котором держалось управление страной, вот-вот выйдет из строя: британских чиновников не хватает, потому что во время войны никого не нанимали, а среди индийцев царит раздор между индуистами и мусульманами. Индийская гражданская служба не продержится до конца года. Время дебатов и совещаний прошло. Размышлять уже поздно: надо действовать. Спасти может только скорость.

Слова Эйбелла, с учетом его репутации, повергли Маунтбеттена в ужас. Но то было только начало: вскоре на вице-короля рекой хлынули мрачные прогнозы. Человек, который возглавил его секретариат, – барон Исмей, генерал, руководивший аппаратом Уинстона Черчилля с 1940 по 1945 год, ветеран Индийской армии и военный секретарь прежнего вице-короля, заявил: “Индия – это гонимый бурей горящий корабль с полным трюмом боеприпасов”. Единственный вопрос: удастся ли потушить пожар прежде, чем огонь доберется до порохового погреба?

Первый отчет, который Маунтбеттен получил от губернатора Панджаба, гласил: “В провинции назревает гражданская война”. Один брошенный вскользь абзац этого отчета доказывал справедливость губернаторской оценки. Там упоминалась трагедия в деревне под Равалпинди. Буйвол, принадлежавший мусульманину, забрел на участок соседа-сикха. Когда хозяин поспешил забрать свою скотину, началась драка, которая вылилась в кровавое побоище. Спустя всего пару часов окрестные поля были усеяны трупами: более сотни человек оказались зарезаны и заколоты из-за выходки одного буйвола.

Спустя пять дней после прибытия нового вице-короля в столкновениях между индуистами и мусульманами в Калькутте погибло 99 человек. Еще через два дня конфликт вспыхнул в Бомбее: 41 изуродованное тело осталось лежать на мостовой.

Маунтбеттен вызвал к себе полицейское руководство и поинтересовался, в состоянии ли полиция поддерживать в Индии закон и порядок.

Ответ последовал незамедлительно: “Нет, ваше превосходительство. Мы не справляемся”. Потрясенный Маунтбеттен переадресовал вопрос сэру Клоду Окинлеку, фельдмаршалу, командующему Индийской армией. И получил тот же ответ.

Вскоре стало очевидно, что кабинет, с помощью которого Маунтбеттен предполагал управлять Индией, – с величайшим трудом собранная его предшественником коалиция партии Конгресса и Мусульманской лиги – на деле состоял из врагов настолько непримиримых, что они даже не разговаривали друг с другом. Было ясно, что кабинет вот-вот рухнет и Маунтбеттену придется брать рычаги управления на себя, не дожидаясь, пока развалится и вся остальная административная машина.

Осознав свои неутешительные перспективы, осаждаемый со всех сторон сообщениями о нарастающей волне кровопролития и тревожными донесениями опытных советников, Маунтбеттен за первые десять дней в Индии пришел к главному выводу, определившему все его дальнейшие шаги на этом посту. Июнь 1948 года, который по его же собственному настоянию был намечен правительством Эттли для передачи власти, оказался чрезмерно оптимистичным сроком. Какой бы выбор ни предстояло сделать, для этого оставались считаные недели, а отнюдь не месяцы.

“Здесь царит беспросветное уныние, – докладывал вице-король в своей первой депеше правительству Эттли 2 апреля 1947 года, – и я не вижу особых оснований для решения отностительно будущего Индии, которое устроило бы всех”.

Описав охватившие страну волнения, молодой адмирал с горечью сообщал человеку, пославшему его в Индию: “Единственный вывод, к которому мне удалось прийти, состоит в следующем: если я не буду действовать быстро, то окажусь на пороге гражданской войны”.

Нью-Дели, апрель 1947

Они разговаривали один на один – в комнате не было больше никого, даже секретаря с блокнотом. Осознав, что ситуация требует безотлагательного решения, Маунтбеттен решил прибегнуть к необычной тактике. Впервые в новейшей истории судьба Индии решалась не за большим столом переговоров, а в частных консультациях. И тет-а-тет, который начинался в свежеперекрашенном вице-королевском кабинете, задуман был как первый из многих. Именно в этих разговорах предстояло выяснить, удастся ли Индии избежать ужасов гражданской войны, которые Маунтбеттен предсказывал в своей первой депеше. Собеседников будет пятеро: сам Маунтбеттен и четверо индийских руководителей.

Эти четверо провели большую часть жизни в борьбе с англичанами и спорах друг с другом. Все они были уже в возрасте, все – по профессии юристы, оттачивавшие мастерство в лондонских иннах. Для каждого из них грядущая встреча с вице-королем должна была стать главным выступлением в жизни, венцом четвертьвековой карьеры.

Маунтбеттен был убежден, что у переговоров может быть только один исход: как и многие англичане, он считал, что единство Индии – главное наследие британского владычества. С упорством, граничившим с фанатизмом, он стремился сохранить целостность государства. Поддаться на уговоры мусульман и согласиться на раздел значило бы посеять семена кровавого раздора.

Всякая попытка склонить индийское руководство к общеприемлемому решению проблемы в ходе официальной, условно публичной встречи неизбежно заканчивалась тем, что переговоры заходили в тупик. Но что, если в тишине кабинета, при встрече один на один, удастся за оставшееся недолгое время склонить их к согласию? Маунтбеттен не сомневался в своем даре убеждения, а главное – в неоспоримости и весомости своих доводов. И теперь он намеревался за считаные недели достичь того, над чем его предшественники безуспешно бились годами: заставить индийское руководство договориться о сохранении единства страны в том или ином виде.

В белой пилотке-ганди на лысеющей голове, со свежей розой в третьей петлице жилета перед ним предстал один из самых известных деятелей на индийском политическом небосклоне. Джавахарлал Неру со своей слегка кошачьей грацией был, в сущности, не менее заметной фигурой, чем новый вице-король. Чувственные черты лица, за секунды сменявшего ангельскую нежность на демоническую ярость, часто бывали тронуты налетом печали. И если Маунтбеттен всегда был спокоен и сосредоточен, то Неру не выглядел так почти никогда: настроения мелькали по его лицу, будто тени по поверхности озера.

Он был единственным из индийских политиков, с кем Маунтбеттен уже встречался – после войны, когда Неру ездил в Сингапур, где у главнокомандующего союзными силами был штаб. Невзирая на доводы советников, которые предостерегали его от общения с бунтарем, еще не отряхнувшим с подошв пыль британской тюрьмы, Маунтбеттен решил встретиться с индийцем. И они сразу понравились друг другу. В Маунтбеттене и его жене Неру увидел вновь забытую за сорок лет, практически стертую из памяти британской тюрьмой Англию университетских времен – приветливую и радушную[61]. Маунтбеттены оценили обаяние, остроумие, всестороннюю образованность Неру. К ужасу подчиненных, главнокомандующий решил прокатиться с ним по улицам Сингапура в автомобиле с открытым верхом. Зачем удостаивать вниманием бунтовщика, негодовали советники. “Удостаивать его вниманием? Да это он удостаивает меня! Когда-нибудь он станет премьер-министром Индии!” – ответил Маунтбеттен.

И вот пророчество сбылось. Как премьер переходного правительства Неру вошел в кабинет Маунтбеттена первым из четверых индийских политиков.

Для Джавахарлала Неру разговор в вице-королевском кабинете был лишь продолжением диалога с колониальными властями, который он вел практически всю жизнь. Неру был желанным гостем в самых славных имениях Англии. Он ел с золоченых тарелок в Букингемском дворце и из оловянных мисок в британских тюрьмах, общался с кембриджскими профессорами, премьер-министрами, вице-королями, самим королем – и с его тюремщиками.

Потомок аристократического рода кашмирских брахманов, не менее старинного и гордого, чем семейства, давшие Индии ее колонизаторов, Неру в шестнадцатилетнем возрасте был отправлен завершать образование в Англию. Он провел там семь невероятно счастливых лет, осваивая латинские глаголы и крикет в Хэрроу, разбираясь в естественных науках, Ницше и Чосере в Кембридже, восхищаясь тонкостью рассуждений Блэкстона[62] в судебных иннах. Изящные манеры, тонкое обаяние, постоянно растущая эрудиция способствовали его успеху, где бы он ни оказывался. Неру с легкостью вращался в британском обществе, перенимая установки и манеру выражаться, принятые в лучших светских гостиных. За семь английских лет он настолько изменился, что друзья и родня в Аллахабаде сочли, что он полностью оторвался от индийских корней.

Но вскоре юный Неру обнаружил, что некоторые вещи изменениям не поддаются. Его забаллотировали при попытке вступить в местный Британский клуб: он мог сколько угодно учиться в Хэрроу и Кембридже, но для членов клуба, сплошь английских буржуа, он все равно оставался чернокожим туземцем.

Горькая обида, нанесенная этим отказом, преследовала Неру долгие годы, и в итоге делом его жизни стала борьба за независимость Индии. Он вступил в Национальный конгресс и так усердно принялся вести агитацию, что вскоре заслужил право поступить в самую элитарную политическую школу империи – в британскую тюрьму, где провел в общей сложности девять лет. В одиночной камере и тюремном дворе, где можно было встретить немало однопартийцев, у Неру складывалось видение будущего страны. Мечтатель, воспитанный на идеалах социальной революции, он надеялся примирить на индийской земле две своих главных политических страсти: парламентскую демократию британского образца и экономический социализм Карла Маркса. Он мечтал о том, как Индия сбросит оковы бедности и суеверий и отринет капитализм; о том, как в городах потянутся к небу фабричные трубы, давая стране шанс насладиться плодами индустриальной революции, в которых ей так упорно отказывали колонизаторы.

Казалось, мало кто подходил для осуществления этой мечты меньше Неру: да, из уважения к партийной дисциплине он переоделся в домотканое платье, но под хлопчатобумажным кхади по-прежнему скрывался утонченный джентльмен. В стране мистиков он сохранял холодный рациональный ум. Человека, испытывавшего в Кембридже искреннее наслаждение от научных открытий, неизменно ужасала привычка соотечественников доверять прогнозам астрологов и не казать нос из дома, если те сулили неблагоприятный день. В истово религиозном обществе он оставался открытым агностиком и чурался любых упоминаний о религии. Неру презирал жрецов, садху, монахов с их бубнежом и благочестивых шейхов: все они тянули Индию назад в прошлое, усугубляли распри и облегчали задачу иностранным завоевателям.

Однако суеверные массы и их садху приняли Неру с распростертыми объятиями. Тридцать лет он ездил из конца в конец страны, произнося зажигательные речи на митингах, и индийцы тысячами стекались на его выступления, добираясь из своих трущоб на крышах и подножках трамваев, а из деревень – на повозках, запряженных буйволами, или даже пешком. Порой толпы были так велики, что многие не могли разобрать слов оратора, а кто-то, даже разобрав, оказывался не в состоянии понять, о чем речь. Но слушателям достаточно было за океаном голов разглядеть стройную фигуру выступающего и увидеть, как он жестикулирует. Им казалось, что так можно обрести даршан – духовное единение, достижимое при лицезрении великого человека[63].

Для Неру, блистательного трибуна и публициста, каждое слово было на вес золота. Ганди вскоре ввел его в ближний круг, и он сделал стремительную партийную карьеру; в частности, пост председателя Конгресса занимал трижды. Махатма ясно давал понять, что именно его видит своим преемником.

Неру считал Махатму гением. Его трезвый, практический ум не принимал ни одной из великих идей Ганди – ни гражданского неповиновения, ни Соляного марша, ни кампании “Вон из Индии!”. Но сердце велело ему следовать за Махатмой и, как впоследствии стало ясно, не обманулось.

В каком-то смысле Неру воспринимал Ганди как своего гуру, человека, который отправил его разъезжать по деревням, чтобы на собственной шкуре почувствовать боль, терзавшую простой народ, и тем самым помог ему снова стать индийцем. Каждый раз, когда оба деятеля оказывались вместе, Неру не менее получаса проводил, сидя у ног Бапуджи (“батюшки”) – то молча, то в разговорах, то в наблюдениях и размышлениях. То были минуты напряженной духовной радости. Возможно, именно в эти мгновения он ближе всего подходил к восприятию религии.

Но по сути между ними было очень мало общего. Воинствующий атеист Неру и искренне верующий Ганди, убежденный, что без веры нет жизни; вспыльчивый Неру, который плохо годился в поборники ненасилия, ценил литературу и живопись, науку и технику, и Ганди, который все это презирал, отметал и считал причиной бесчисленных бедствий рода людского.

Постепенно они стали относиться друг к другу как отец и сын – со всеми разногласиями, теплотой и подавленной виной, какие бывают в подобных отношениях. Неру всю жизнь инстинктивно стремился опереться на какую-то сильную личность, чье влияние могло бы сглаживать и разрешать конфликтные ситуации, порожденные его беспокойной натурой. Вначале эту роль играл его родной отец – добродушный, жизнерадостный адвокат, ценитель шотландского виски и бордосских вин, а после его смерти пустоту заполнил Ганди.

И Неру был ему по-прежнему всецело предан, однако между ними уже пролегла едва заметная трещина. Огромный жизненный этап подходил к концу. Сын готовился покинуть отчий дом и открыть для себя большой мир. В этом новом мире ему потребуется новый учитель, способный лучше разобраться в грядущих трудностях. Возможно, Джавахарлал Неру и сам того не понимал, переступая порог вице-королевского кабинета, но в душе его уже зияла пустота.

С момента первой встречи Неру с Маунтбеттеном в их жизни и в мире многое изменилось, но взаимная симпатия, окрасившая предыдущую встречу, тут же дала о себе знать. И неудивительно: Маунтбеттен, конечно, этого не знал, но на своем посту он оказался отчасти именно из-за Неру.

К тому же между потомком трехтысячелетнего кашмирского рода брахманов и человеком, происходившим из старейшей протестантской королевской семьи, было немало общего. Они оба любили поговорить и с удовольствием общались друг с другом. Абстрактный мыслитель Неру восхищался практичностью, быстротой мысли и решительностью Маунтбеттена, отточенной годами на командном посту. Маунтбеттена вдохновляла образованность Неру и искусность его логических построений. Он сразу понял, что единственный в Индии политик, готовый понять и разделить его желание сохранить связь между независимой Индией и Британией, – это как раз Джавахарлал Неру.

Адмирал с обычным чистосердечием признался, что на него возложена чудовищная ответственность и к решению индийской проблемы он намерен подойти с предельной трезвостью и суровостью. Оба собеседника быстро пришли к согласию относительно двух вещей: чтобы избежать кровопролития, действовать нужно со всей возможной стремительностью, а раздел Индии будет настоящей трагедией.

Затем Неру перешел к деятельности следующего политика, которому предстояло войти в этот кабинет, – паломника, практически в одиночестве прокладывавшего пусть по тропам Ноакхали и Бихара. Человек, которому он столько лет был предан, “пытается наложить бальзам на все раны по очереди, вместо того чтобы понять, откуда на теле Индии столько ран, и задуматься о лечении всего организма”.

Эти слова Неру, по которым можно было судить о противоречиях, назревающих между освободителем Индии и его ближайшими соратниками, позволили Маунтбеттену сделать важный вывод. Если он не сможет уговорить индийских политиков сохранить единство страны – значит, придется уговорить их разделить ее. Если враждебное и неуступчивое отношение Ганди к этой идее окажется препятствием, можно надеяться уговорить остальных лидеров Конгресса рискнуть расколом и принять раздел как единственное доступное решение. В таком случае Неру становится ключевой фигурой, главным союзником и опорой. Только он, думал Маунтбеттен, обладает достаточным влиянием, чтобы пойти против Махатмы.

И вот теперь Неру признался, что между Ганди и руководителями его партии наметились разногласия. Может так получиться, что Маунтбеттену придется развести их еще дальше и сыграть на этом. И он решил делать все возможное, чтобы заручиться поддержкой Неру. Успех операции “Обольщение” в случае трезвомыслящего кашмирского пандита был чуть более чем полным. В тот день было положено начало прекрасной дружбы, которой суждено было сыграть решающую роль в последующие месяцы. Провожая посетителя к выходу, Маунтбеттен увещевал его:

– Мистер Неру, надеюсь, вы найдете во мне не последнего вице-короля, призванного ликвидировать империю, но первого, кто прокладывает путь к новой Индии.

Неру повернулся и окинул взглядом человека, которого он сам пожелал видеть на вице-королевском троне:

– Вот теперь, – проговорил он с легкой улыбкой, – я понимаю, что имели в виду те, кто предупреждал меня об опасностях вашего обаяния.

И вновь полуголый черчиллевский факир явился в вице-королевский кабинет, чтобы “на равных вступить в переговоры с представителем короля-императора”.

“Он совсем как птичка, – думал Маунтбеттен, глядя на своего собеседника. – Кроткий и жалкий воробышек на насесте”[64].

Это была странная пара: адмирал королевских кровей, обожавший парадные мундиры, и пожилой индиец, прикрывающий наготу лишь жалким отрезом домотканого хлопка; полный энергии красавец атлетического телосложения – и тщедушный Ганди, который полностью тонул в кресле; кадровый военный и проповедник ненасилия; аристократ и человек, сознательно выбравший жизнь среди самых нищих и обездоленных людей планеты; ценитель современных технологий, всегда готовый испытать очередное электронное устройство, способное улучшить связь с миллионами солдат под его командованием, и хрупкий мессия, не доверявший технике, но умевший достучаться до аудитории как мало кто из современников.

Все эти факторы, все обстоятельства их прошлого, казалось бы, предвещали непримиримые разногласия. Однако в последующие месяцы пацифист Ганди, по словам одного из приближенных, обнаружил в душе профессионального солдата “отзвук моральных ценностей, волновавших его собственную душу”. Маунтбеттен же так привязался к Ганди, что после его смерти объявил: “Махатма Ганди войдет в историю наравне с Христом и Буддой”.

Первая встреча с Ганди была для Маунтбеттена настолько важна, что письмо с приглашением в Дели он отправил Махатме еще до официального вступления в должность. Ганди набросал ответ незамедлительно, однако, посмеиваясь, предложил помощнику “пару дней подождать и только потом бросить письмо в почтовый ящик. Нельзя, чтобы молодой человек решил, будто я только его и ждал”.

“Молодой человек” сопроводил приглашение одним из своих характерных широких жестов, неизменно бесивших его соотечественников. Он предложил отправить за Ганди в Бихар свой личный самолет. Но Ганди отказался и предпочел, как обычно, добираться до Дели в вагоне третьего класса.

Чтобы подчеркнуть важность, которую он придавал своему знакомству с Махатмой, а заодно создать особо радушную атмосферу, Маунтбеттен позвал на встречу жену. И вот теперь они вдвоем с тревогой наблюдали за легендарной фигурой в кресле напротив. Оба сразу почувствовали, что Махатма глубоко несчастен и, похоже, его по какой-то причине терзают угрызения совести. Что они могли сделать не так? Какое таинственное требование протокола не соблюли?

Маунтбеттен бросил беспокойный взгляд на леди Эдвину. “Господи, хуже начала не придумаешь!” – переживал он. Со всей возможной любезностью вице-король поинтересовался у Ганди, что его беспокоит.

Его собеседник глубоко, печально вздохнул.

– Понимаете, всю жизнь, со времен Южной Африки, я отвергал материальные блага.

Все его имущество, как он объяснил, сводилось к “Бхагавадгите”, оставшейся от тюремного заключения оловянной миске и трем обезьянкам-гуру. А также восьмишиллинговым часам “Ингерсолл”, которые он носил на веревке вокруг пояса: ведь если посвящать каждую минуту бодрствования богоугодным делам, важно всегда знать, который час.

– Представляете, их украли! – сокрушался Ганди. – Кто-то из соседей по вагону стащил их у меня по дороге в Дели!

В глазах у тщедушного собеседника Маунтбеттена стояли слезы. Вице-король догадался: дело было не в самих часах, а в непонятливости неизвестного вора. Он стащил не восьмишиллинговый хронометр, а частичку веры в человечество[65].

Наконец после долгой паузы Ганди заговорил о дилемме, стоявшей перед страной. Маунтбеттен прервал его взмахом руки:

– Мистер Ганди, для начала я хотел бы побольше узнать о вас.

Вице-король придерживался продуманной тактики. Он хотел понять, что собой представляют эти индийские политики, прежде чем они начнут предъявлять ему минимальные требования и окончательные условия. Дав им возможность расслабиться, почувствовать себя в своей тарелке, завоевав их доверие, он надеялся создать доверительную атмосферу взаимной симпатии, способную выставить его энергичную натуру в самом выгодном свете.

Махатму эта уловка только порадовала. Он любил поговорить о себе, а в чете Маунтбеттенов нашел внимательных и заинтересованных слушателей. Он принялся рассказывать о Южной Африке, о том, как служил санитаром во время Англо-бурской войны, о гражданском неповиновении и Соляном марше. Когда-то, говорил Ганди, Запад перенимал у Востока послания Заратустры, Будды, Моисея, Иисуса, Магомета, Рамы. Но за последние столетия западная культура поглотила восточную. И вот теперь Западу, терзаемому жуткими призраками вроде атомной бомбы, настала пора вновь обернуться лицом к Востоку, где можно почерпнуть учение о любви и братском взаимопонимании, проповеди которого как раз и посвятил себя Ганди.

Разговор затянулся на два с лишним часа и был отмечен простым, но по-своему выдающимся жестом, показавшим, насколько успешной оказалась тактика Маунтбеттена и как искренне откликнулся на нее Ганди.

В середине разговора все трое вышли в сад фотографироваться. Когда нужные кадры были сделаны, настала пора возвращаться в дом. И тут семидесятисемилетний Махатма, который при ходьбе обычно опирался на “свои костыли”, то есть на плечи пары юных девушек, – революционер, положивший жизнь на борьбу с британским владычеством, – ничтоже сумняшеся использовал вместо подпорки последнюю вице-королеву и двинулся обратно в кабинет вице-короля с таким видом, будто идет на свое ежевечернее молитвенное собрание.

Когда настало время для второго разговора, в Дели уже наступил жаркий сезон. Город задыхался от зноя, под палящим солнцем казалось, будто бутеи в вице-королевских садах рассыпаются искрами, а апельсиновая кожура скукоживалась и высыхала, как пергамент, стоило только ее срезать. Единственным прохладным местом в округе был кабинет Маунтбеттена. Его внимание к мелочам не исчерпывалось перекрашиванием стен: он позаботился и о том, чтобы в помещении установили лучший в Дели кондиционер, и в итоге работал при освежающей температуре 24 °C.

Однако это чуть не привело к катастрофе. Для Ганди, непримиримого врага технического прогресса, первое знакомство с кондиционером при резком переходе с раскаленных добела делийских улиц в прохладный кабинет едва не кончилось плачевно. Видя, что полуголого гостя начинает колотить дрожь, Маунтбеттен звонком вызвал адъютанта, который привел вице-королеву.

– Господи, да ты же доведешь гостя до воспаления легких! – воскликнула леди Эдвина.

Она мигом выключила аппарат, распахнула окно и принесла оставшийся с флотских времен свитер мужа, чтобы укутать дрожащего Ганди.

Когда Махатма наконец согрелся, Маунтбеттен повел его на террасу пить чай. Слуги внесли приборы из белого костяного фарфора с вице-королевским гербом. Ману, сопровождавшая Ганди, достала принесенные с собой скромные припасы: лимонный суп, козью простоквашу, финики. Ганди ел ложкой с отломанной ручкой, вместо нее к перемычке была суровой ниткой примотана бамбуковая палочка. Но оловянные миски по чистоте британского происхождения не уступали шеффилдскому вице-королевскому фарфору: Ганди забрал их на память из тюрьмы Еравада.

Махатма протянул Маунтбеттену порцию простокваши:

– Попробуйте, это вкусно!

Желтоватая размазня не вызвала у Маунтбеттена особого восторга.

– Кажется, раньше мне не доводилось, – пробормотал он, втайне надеясь, что удастся таким образом отвратить Ганди от дальнейших проявлений щедрости. Но Махатма не собирался так легко сдаваться.

– Все когда-нибудь случается в первый раз, – рассмеялся он. – Не пробовали раньше – так попробуйте сейчас!

Маунтбеттену ничего не оставалось, кроме как проглотить содержимое протянутой ложки. “Ну и гадость”, – подумал он.

Знакомство состоялось; пора было переходить от чаепитий на лужайке к переговорам, попортившим его предшественникам немало крови.

Англичанам с Махатмой действительно пришлось нелегко. Истина есть главенствующий принцип, считал Ганди, однако она бывает двух родов: абсолютная и относительная. Человек во плоти способен разглядеть лишь редкие проблески абсолютной истины – в своем повседневном существовании ему остается довольствоваться истиной относительной. Различие между ними Ганди любил пояснять притчей: если левую руку поместить в миску с ледяной водой, а потом – в миску с теплой, теплая вода покажется горячее. Но если затем поместить правую руку в миску с горячей водой, а дальше – в миску с теплой, теплая вода покажется холодной, хотя температура ее при этом останется неизменной. Абсолютная истина – это неизменная температура воды; но относительная истина, доступная человеческой руке, может колебаться. Как следовало из этой притчи, относительная истина не была незыблемой: она могла меняться вслед за представлениями о проблеме. Это делало позицию Махатмы более гибкой, но в британских глазах он оказывался двуличным, хитрым азиатом. Даже один из учеников как-то раз воскликнул в отчаянии: “Гандиджи! Я не понимаю! На прошлой неделе вы говорили одно, а на этой – совершенно другое!” “Просто с прошлой недели я узнал кое-что новое”, – отвечал Ганди, нимало не смущаясь.

Так что новый вице-король приступал к переговорам с трепетом. Не факт, что “чирикающий воробышек” поможет отыскать выход из кризиса, зато он наверняка способен воткнуть палки в колеса любым попыткам найти решение. Многие переговорщики споткнулись об эту непредсказуемую личность. Именно Ганди отправил Криппса в Лондон ни с чем в 1942-м. Все попытки Уэйвелла развязать индийский узел разбились об упорное нежелание Махатмы сдвигаться со своих принципиальных позиций. Его тактика поставила под угрозу выводы правительственной комиссии, на которые должен был опираться Маунтбеттен. Только накануне Ганди заявил на молитвенном собрании, что разделить Индию можно лишь через его труп: “Покуда я жив, на раздел не соглашусь ни за что”.

Если Маунтбеттену придется вопреки всему пойти на размежевание, он окажется в крайне неприятном положении и будет вынужден навязывать Махатме свою волю, терзая ему не тело, но душу.

Англия никогда не поддается на давление, но ненасилие так или иначе победило, и Англия в любом случае уйдет из Индии, сообщил он Ганди, тщательно подбирая слова для начала переговоров. И в том, как это произойдет, имеет значение только одно, ответил Махатма. “Не надо делить страну”, – умолял проповедник ненасилия, ведь в результате могут пролиться “реки крови”.

Раздел Индии – последнее, к чему он стремится, согласился вице-король. Но какие еще остаются варианты?

У Ганди был заготовлен ответ. Он так отчаянно надеялся сохранить единую Индию, что готов был пойти на соломоново решение: отдать мусульманам младенца, вместо того чтобы рубить его пополам. Пусть лучше 300 миллионов индуистов окажутся под мусульманским владычеством, пусть правительство возглавит Джинна со своей Мусульманской лигой. Пусть это правительство получит власть. Дайте Джинне всю Индию, а не только ту часть, которой он требует.

Маунтбеттен готов был хвататься за любую соломинку, лишь бы избежать раздела. В предложении Ганди было что-то льюис-кэрролловское, но ведь такое бывало и раньше, а все его прежние идеи в итоге сработали.

– Почему вы думаете, что Конгресс на это согласится? – спросил вице-король.

– Конгресс перво-наперво надеется избежать раздела и ради этого готов на все, – ответил Ганди.

А что Джинна? Как он это воспримет?

– Если вы скажете, что это придумал я, он ответит: “Вот хитрюга этот Ганди”, – рассмеялся Махатма.

Маунтбеттен немного помолчал. План Ганди не казался ему до конца реалистичным. Он был не готов на столь ранней стадии рисковать собственной репутацией, но и сбрасывать со счетов предложение, возможно, способное сохранить Индию неделимой, тоже не стоило.

– Если вы заручитесь письменным согласием Конгресса на эту сделку и обещанием приложить все усилия ради ее осуществления, я готов рассмотреть предложение всерьез.

Ганди вскочил:

– Я говорю абсолютно искренне. Если такова ваша воля, я готов обойти Индию вдоль и поперек, лишь бы всех убедить!

Спустя несколько часов, перед началом вечернего молитвенного собрания, индийский журналист брал интервью у Махатмы, который, по его свидетельству, “едва не подпрыгивал от радости”. Когда они уже подходили к месту сбора, Ганди с сияющей улыбкой повернулся к газетчику:

– Кажется, я переломил ход событий.

“Однако! Этот человек пытается мне угрожать!” – поражался про себя Маунтбеттен. Операция “Обольщение” внезапно застопорилась, наткнувшись на человека-скалу, который восседал напротив него, накинув домотканое дхоти на плечи на манер тоги, сверкая лысиной и корча презрительные гримасы. Человек, втиснувшийся в кресло напротив, напоминал скорее римского сенатора, нежели индийского политика.

Однако Валлабхаи Патель был как раз классическим индийским политиком: он рулил партией Конгресса твердой и безжалостной рукой, будто восточная версия воротилы из Таммани-холла[66]. По идее, из всей четверки именно он должен был бы доставлять Маунтбеттену меньше всего проблем: как и сам вице-король, он отличался прагматичным подходом и слыл жестким, но здравомыслящим переговорщиком. Однако обстановка в кабинете была такая натянутая, что еще чуть-чуть, казалось Маунтбеттену, и до источника напряженности можно будет дотронуться рукой.

Она никак не была связана с главными проблемами, стоявшими перед Индией. Дело было в простом листе бумаги – обычном протоколе заседания в возглавляемом Пателем министерстве внутренних дел. Однако в тоне и выборе слов прочитывался хорошо спланированный вызов вице-королевской власти.

Патель заслуженно слыл жестким лидером. Инстинктивно он всегда старался испытать любого нового собеседника – выяснить, насколько он поддается давлению. Лист бумаги, лежавший на столе у Маунтбеттена, был проверкой – экзаменом, который предстояло сдать, прежде чем переходить к обсуждению по-настоящему важных вопросов.

Однажды, когда Валлабхаи Патель готовился выступать перед присяжными в бомбейском суде, ему сообщили о смерти жены. Патель прочел телеграмму, сунул ее в карман и принялся репетировать речь как ни в чем не бывало.

Этот эпизод, тут же вошедший в легенды, многое говорит о личности Пателя. Как отмечал один из его компаньонов, эмоции вообще не были свойственны этому человеку. Не совсем так: Патель был эмоционален, он просто не позволял эмоциям поколебать невозмутимый фасад, обращенный к внешнему миру. Одно можно было про него сказать наверняка: этот человек полностью владел собой.

В стране, где словами разбрасывались с той же легкостью, с какой швыряется деньгами моряк, выйдя на сушу после трех месяцев плавания, из Пателя было не выжать ни звука: он цедил свои речи, будто скупец – монеты. Дочь, которая стала его постоянной спутницей после смерти матери, редко слышала от отца больше десяти фраз в день. Но когда Патель считал нужным высказаться, люди его слушали.

Патель был истинным индийцем от бугра на лысой голове до мозолей на подошвах ног. Его дом в Дели был доверху забит книгами – сплошь сочинениями индийских авторов об Индии. Он был единственным крупным политиком от сохи. Его отец, крестьянин, возделывал участок в Гуджарате, недалеко от Бомбея; сам Патель всю жизнь придерживался деревенского распорядка дня: он неизменно вставал ровно в четыре и ложился в полдесятого вечера. Первые часы после пробуждения он проводил в туалете, где читал 30 с лишним газет, выписанных со всей Индии. За всеми его делами ревностно следила единственная дочь Манибен. На протяжении двух десятилетий она заменяла ему секретаря, адъютанта, наперсника и хозяйку дома. Они были так близки, что даже спали в одной комнате.

Индийский национализм Патель тоже унаследовал от отца, который во время восстания сипаев в 1857 году дрался с англичанами на стороне местного военачальника. В детстве будущий политик проводил зимние ночи, греясь в хижине у костра из кизяка и слушая байки старого солдата, а чуть позврослев, устроился на текстильную фабрику в Ахмадабаде, где вскорости объявится и Ганди со своим первым ашрамом. Он учился по ночам и экономил каждую рупию, пока наконец в 33 года не смог оплатить себе лондонское юридическое образование.

Он никогда не сталкивался с тем городом, где блистал в гостиных Мейфэра Неру. Его Лондон сводился к судебной библиотеке. Туда и обратно он добирался пешком, десять миль в один конец, чтобы не тратить деньги на автобус. В тот же день, когда его приняли в коллегию адвокатов, он точно так же пешком дошел до порта, купил обратный билет и, раз вернувшись домой, больше никогда не покидал пределов Индии.

Патель обосновался в Ахмадабаде и открыл адвокатскую практику, применяя свои знания на благо тех самых фабрикантов, на которых когда-то ишачил. Когда Ганди впервые в его присутствии выступал в Ахмадабадском клубе, Патель даже не поднял головы от вечерней партии в бридж. Но кто-то дал ему эту речь почитать, и за печатными строками внезапно замаячило то самое видение будущего, которое отец внушал ему зимними вечерами у навозного костра.

Он встретился с Ганди и предложил свои услуги. В 1922 году Ганди решил выяснить, чего можно добиться с помощью гражданского неповиновения, и обратился к Пателю, чтобы в порядке эксперимента устроить сатьяграху в 137 деревнях округа Бардоли, где числилось 87 тысяч жителей. Уровень организации оказался настолько высок, что сатьяграха добилась успеха даже сверх ожиданий. С тех пор Патель занимал в движении за независимость не менее важное место, чем Неру, – лишь на ступеньку ниже самого Ганди. Его организаторские таланты помогли смонтировать партийный аппарат и дотянуть щупальца Конгресса до самых отдаленных уголков Индии.

К Неру, своему собрату по партии, Патель относился с неизменной недоверчивостью. Они самой природой были созданы, чтобы враждовать, а их представления о будущем Индии радикально расходились. Патель не испытывал никакой симпатии к утопическим мечтам Неру о строительстве нового общества. Картины дивного нового социалистического мира – этот “попугайский социализм” – оставляли его равнодушным. Капиталистическое общество отлично работает, остается только пересадить его на индийскую почву и заставить работать лучше, а не выбрасывать за борт ради погони за недостижимым идеалом.

“Патель, – говорил один из его помощников, – по сути выходец из промышленного города, его стихия – машины, фабрики, текстильное производство. Неру – выходец из краев, где выращивают цветы и фрукты”.

Его раздражало увлечение Неру международной политикой и глобальными вопросами: подлинной власти в подобных эмпиреях не добыть. Настоящей властью мог обладать только человек на его посту, в министерстве внутренних дел, где следовало обеспечить лояльность тех, кто будет отвечать за охрану порядка и информацию в независимой Индии, точно так же, как он прежде завоевал лояльность партийных кадров. Неру мог считаться преемником сколько угодно, но уверенности в своих силах это ему не прибавляло, ведь его легионы мечтали о другом Цезаре. Пателя, как и Джинну, с которым он находился в приятельских отношениях, часто недооценивали; взоры всего мира, устремленные на Ганди и Неру, не замечали их, и это была большая ошибка. Патель, по словам одного из подчиненных, был “последним из Моголов”.

Вице-король еще раз перечитал оскорбительную бумагу, передал Пателю и вежливо попросил отозвать документ. Патель категорически отказался.

Маунтбеттен внимательно посмотрел на собеседника. Ему очень важно было заручиться поддержкой этого человека – а заодно и партийного аппарата, который за ним стоял. Но если не поставить его на место прямо сейчас, ничего не выйдет.

– Отлично, – сказал вице-король. – Тогда я, пожалуй, прикажу готовить мой самолет.

– Вот как. Зачем? – поинтересовался Патель.

– Полечу домой. Я к этому посту не стремился. Все, что мне нужно было, – кто-то вроде вас, кто дал бы мне повод послать все к чертям и скинуть эту гору с плеч!

– Вы шутите! – воскликнул Патель.

– Почему же? Неужели вы думаете, что я останусь и позволю вам и иже с вами мне угрожать? Если вы думаете, что мной можно вытирать пол и помыкать, это вы зря. Так что либо вы аннулируете свой документ, либо один из нас подает в отставку. И будьте уверены: перед тем как отбыть, я объясню вашему премьеру и мистеру Джинне, из-за чего отказываюсь от поста. И катастрофа, которая за этим последует, и вся кровь, которая непременно прольется, будет исключительно на вашей совести.

Патель не верил своим ушам.

Неужели Маунтбеттен откажется от вице-королевского трона спустя какой-то месяц после вступления в должность?

– Мистер Патель, вы, видимо, плохо меня знаете, – ответил Маунтбеттен. – Либо вы аннулируете протокол прямо сейчас, либо я вызову премьер-министра и объявлю о своей отставке.

Воцарилось молчание.

– Похоже, вы и правда не бросаете слов на ветер, – вздохнул в конце концов Патель.

– Черт подери, так и есть, – был ему ответ.

Патель взял злополучный документ со стола и медленно разорвал его на части.

С потолка хижины свисала одинокая, засиженная насекомыми лампочка. Ганди, обнаженный по пояс, устроился, скрючившись, на соломенном тюфяке, брошенном на бетонном полу. Остальные сбились в кучку вокруг него и возбужденно переговаривались. Оборванцы из поселка бханги – неприкасаемых уборщиков, ответственных за чистоту на столичных улицах и в столичных туалетах, – разглядывали своего пророка через окно, и в их темных глазах светились благоговение и восторг.

Людям, столпившимся вокруг Ганди, предстояло стать лидерами новой, свободной Индии. Они оказались в этой зловонной трущобе, где сам воздух был отравлен экскрементами из уличной канализации, а лица обитателей – обезображены сотнями болезней, потому что именно здесь Ганди решил остановиться, нанося визит в столицу. Для него борьба за права неприкасаемых, далитов – самых угнетенных слоев индийского общества, которых он предпочитал называть хариджанами, детьми Божьими, – была не менее важна, чем борьба за независимость.

Неприкасаемые составляли шестую часть населения Индии. Считалось, что в их плачевной доле повинны грехи прошлых инкарнаций; тех, кто оказался фактически изгнан за пределы кастовой иерархии, легко можно было опознать по темной коже, манере безропотно пресмыкаться перед каждым встречным и жалким отрепьям. Любое соприкосновение с ними для индийца, принадлежащего к более высокой касте, считалось осквернением и требовало срочных ритуальных омовений, даже их следы на земле могли осквернить район, населенный брахманами. Неприкасаемый обязан был уступать дорогу любому встречному, занимавшему более высокую ступеньку в иерархии, чтобы не запятнать его своей тенью. В некоторых районах Индии неприкасаемым позволено было покидать свое жилье исключительно по ночам – там их называли “невидимыми”[67].

Ни один правоверный индиец не мог есть в присутствии неприкасаемого, пить воду, которую неприкасаемый набрал из колодца, и пользоваться орудиями, запятнанными его руками. Их не пускали в храмы, их детей не принимали в школы. Даже после смерти они оставались париями: неприкасаемым не дозволялось сжигать тела там же, где и остальным верующим. Вдобавок у них не было денег на дрова для погребальных костров, и их мертвых вместо языков пламени пожирали стервятники.

В некоторых регионах Индии их все еще продавали и покупали, как крепостных, вместе с землей[68]: за молодого далита давали примерно столько же, сколько за вола. В стране, стремившейся к общественному прогрессу, неприкасаемым была положена одна-единственная привилегия: когда священная корова умирала от болезни, разлагающаяся туша доставалась именно неприкасаемым, которые могли разделить остатки мяса с другими такими же отверженными.

С момента возвращения из Южной Африки Ганди подключился к борьбе за их права. Его первый ашрам едва не пришлось распустить, потому что он распахнул объятия в том числе и для далитов. Махатма делал им массаж, лечил их и даже публично произвел самое унизительное действие, какое только мог себе представить высококастовый индус: вычистил уборную неприкасаемого, тем самым продемонстрировав полное неприятие самой идеи отверженности. В 1932 году Ганди едва не умер за далитов, объявив голодовку против реформы, призванной закрепить их изгнание из общества. Перемещаясь по Индии третьим классом, как и они (если им вообще удавалось пуститься в путь), ночуя с ними в трущобах, Ганди не давал им забыть о несправедливости их положения[69].

Через несколько месяцев, а то и недель люди, собравшиеся сейчас вокруг Ганди, войдут в правительство, займут величественные кабинеты, откуда Индией прежде заправляли англичане, и станут передвигаться по столице в американских лимузинах с шоферами. Ганди нарочно заставил их совершить паломничество в одну из самых страшных трущоб, чтобы в своей характерной манере вернуть их к истокам и напомнить о реалиях страны, которой предстоит руководить.

Однако в этот вечер всех занимали главным образом политические реалии. Стояла страшная духота. Ганди спасался от жары кондиционером собственной конструкции: обматывал лысую голову тюрбаном из мокрого полотенца. Страсти, увы, полыхали не менее жаркие, чем ночь за окном.

Уверяя Маунтбеттена, что Конгресс готов пойти на что угодно, лишь бы сохранить страну единой и неделимой, Ганди ошибался. Он не учел стремительно расширяющейся пропасти между стареющим Махатмой и его окружением – людьми, из которых он сам же и вырастил руководство Конгресса.

В течение четверти века эти люди преданно шли за ним. Они выбрасывали европейские костюмы, чтобы переодеться в кхади, и непривычными пальцами учились вертеть прялку. Ради него они стойко переносили удары полицейских дубинок и заключение в британских тюрьмах. Отметая сомнения, они поддерживали его самые невероятные начинания и в конце концов дожили до самого невероятного триумфа: еще немного, и ненасилие окончательно освободит Индию от англичан.

Они следовали за ним по разным причинам, но прежде всего – потому, что восхищались его удивительным даром проникать Индии прямо в душу и собирать под флагами Конгресса огромные толпы. Все возможные разногласия между ними затмевала общая борьба против колониальной власти. Но в спорах, вспыхнувших жаркой делийской ночью, проявлялись все более глубокие разногласия. Взять хотя бы идею предложить Джинне пост премьер-министра. Ганди уверял, что, если они не поддержат такое решение, новый вице-король окажется в тупике, откуда есть только один выход – раздел Индии. Обойдя деревни вначале в Ноакхали, а потом в Бихаре, приложившись, будто бальзам, к ранам своего народа, Ганди гораздо лучше, чем остальные политики в своем Дели, понимал, какой трагедией это станет для страны. Селения и болота Ноакхали показали, до чего, стоит только дать ей волю, может дойти ненависть одной общины к другой. Раздел Индии, уверял Ганди, даст волю страстям, а не усмирит их. Он умолял своих соратников согласиться на его предложение и воспользоваться самым последним шансом сохранить страну и спасти ее от катастрофы.

Однако ни Неру, ни Патель на уговоры не поддавались. Власть, отданная Джинне, то есть врагу, была для них слишком дорогой ценой за единство Индии. Они не были уверены, что раздел непременно приведет к вспышке насилия, которую предрекал Ганди. С тяжелым сердцем Махатма вынужден будет сообщить вице-королю, что уговорить однопартийцев не удалось. Настоящий раскол был еще впереди, но уже становилось очевидно, что Ганди вот-вот разойдется со своими воспитанниками в разные стороны. Борьба Ганди вот-вот должна была привести к победе – но заканчивалась она точно так же, как начиналась, в покое души его.

В этот апрельский день нужды в кондиционере не было: от сурового и сдержанного главы Мусульманской лиги веяло таким холодом, что дополнительно понижать температуру в кабинете уже не требовалось. Мухаммад Али Джинна держался презрительно и леденяще вежливо с первой минуты встречи.

Ключевую фигуру в индийском квартете – человека, от которого зависела судьба субконтинента, – вице-король принимал самым последним. Четверть века спустя в голосе Луиса Маунтбеттена, когда он об этом рассказывал, все еще чувствовалась нескрываемая душевная боль: “Я даже не понимал, насколько безнадежно обстоят дела, пока не познакомился с Мухаммадом Али Джинной”. Встреча началась с неловкой шутки. Поскольку протокол подразумевал фотографию с вице-королевской четой, Джинна, в силу предельной расчетливости и дотошности избегавший любых импульсивных, не распланированных действий, заблаговременно припас галантный комплимент для леди Эдвины, которая, как он предполагал, на снимке будет располагаться в центре, между ним и своим супругом.

Увы несчастному! Место посередине оказалось отведено не Эдвине, а ему самому! Но он привык действовать по программе, как компьютер, и раз комплимент был отрепетирован, значит, его следовало преподнести. “Лилия между тернами!” – просиял лидер Мусульманской лиги.

Разговор в кабинете Джинна начал с перечисления условий, на которые он готов был согласиться. Как и при первой встрече с Ганди, Маунтбеттен жестом остановил его: “Мистер Джинна, я пока не готов обсуждать условия соглашения. Давайте для начала получше узнаем друг друга”.

Вице-король обратил на лидера мусульман все свое легендарное искрометное обаяние: операция “Обольщение” запустилась в полную силу. Джинна замер. Этого сдержанного, замкнутого человека ужасала сама идея делиться подробностями собственной биографии с посторонним.

Маунтбеттен держался стойко, хотя пришлось задействовать все отпущенные ему резервы шарма и общительности. На протяжении долгих минут, которые тянулись как часы, в ответ ему удавалось получить разве что односложное мычание. Наконец к исходу второго часа Джинна начал оттаивать. Когда встреча завершилась, вице-король признался своему пресс-атташе Алану Кэмпбелл-Джонсону: “Бр-р-р, большая часть встречи ушла на то, чтобы его хоть немного разморозить”.

Человек, который войдет в историю как отец-основатель Пакистана, впервые узнал о существовании этой идеи в лондонском Уолдорф-отеле весной 1933 года. Тот самый магистрант, автор статьи об исламском государстве Рахмат Али, на собственные деньги закатил пир с устрицами и не слишком-то халяльным шабли в надежде убедить Джинну – на тот момент уже главного мусульманского политика Индии – поддержать движение, но встретил резкий отпор: “Пакистан – несбыточная мечта”, – заявил ему гость.

Деятель, которого незадачливый магистрант надеялся превратить в лидера исламского сепаратистского движения, начал политическую карьеру с проповеди единения между индусами и мусульманами. Семья его была из тех же мест, что и семья Ганди, – с полуострова Катхиявар, и если бы Джинна-дед по каким-то своим загадочным причинам не перешел в ислам, будущие враги принадлежали бы к одной касте. Как и Ганди, Джинна учился в Лондоне, обедал в иннах и вступил в коллегию адвокатов. Однако, в отличие от Ганди, он вернулся из Лондона совершеннейшим англичанином.

Он носил монокль и льняные костюмы безупречного кроя, которые менял по три-четыре раза в день, чтобы даже во влажном бомбейском климате складки оставались идеально отутюженными. Он любил устрицы, икру и шампанское, ценил бренди и хороший кларет. Человек безукоризненной честности и финансовой чистоплотности, он свято верил в разумность законов и разумность их применения. Как утверждал один из его приближенных, он был “последним из викторианцев, парламентарием в духе Гладстона и Дизраэли”.

Сделав блистательную адвокатскую карьеру, Джинна естественным образом заинтересовался политикой и целое десятилетие посвятил тому, чтобы сплотить индуистов и мусульман в Конгрессе против британских колонизаторов. Однако с приходом к власти Ганди он в Конгрессе разочаровался. Джинна со своими отутюженными костюмами не собирался загреметь в мерзкую английскую тюрьму в полуголом виде, одетый в домотканый дхоти с дурацкой белой шапочкой. Гражданское неповиновение – удел “неучей и невежд”, заявил он Махатме.

Поворотный момент в его карьере наступил после выборов 1937 года, когда Конгресс отказался уступить Лиге положенные победившей партии должности в регионах с существенной долей мусульманского населения. Джинна был чудовищно самолюбив и счел этот отказ личным оскорблением. Он убедился, что в конгрессистской Индии ни он сам, ни его движение справедливости не дождутся. Так проповедник межрелигиозного братства превратился в пламенного борца за тот самый Пакистан, от которого четырьмя годами ранее он сам отмахивался как от “несбыточной мечты”.

Более неправдоподобную кандидатуру на роль вдохновителя мусульманских масс трудно вообразить. Единственное, что было в Джинне от мусульманина, – это вероисповедание его родителей. Он выпивал, ел свинину, фанатично брился каждое утро и столь же фанатично избегал мечетей по пятницам. Ни для Бога, ни для Корана не находилось места в его картине мира. Его заклятый враг Ганди мог прочесть наизусть больше стихов из священной книги мусульман, чем он сам. Доверие огромной доли индийских мусульман он умудрился завоевать, зная на привычном для них урду какую-то пару фраз.

Простых людей Джинна откровенно презирал. Он не выносил грязи, жары и толп. Ганди ездил по стране в загаженных вагонах третьего класса, чтобы быть со своим народом. Джинна покупал билеты в первый класс, чтобы держаться от народа подальше. Его соперник возводил неприхотливость в абсолют, Джинна же обожал шик и блеск.

Больше всего ему нравилось совершать турне по мусульманским городам Индии в великодержавном стиле: во главе торжественных процессий с участием убранных в серебро слонов, усыпанных цветами церемониальных платформ, триумфальных арок и оркестра, во всю мочь наяривающего “Боже, храни короля” – единственную мелодию, по мнению Джинны, знакомую всем присутствующим.

Жизнь его представляла собой образец порядка и дисциплины. Даже флоксы и петунии в саду тянулись от входа в дом ровными, аккуратными рядами, и хозяин останавливался полюбоваться на них лишь для того, чтобы сверить четкость линий, а вовсе не ради красоты самих цветов. Он читал исключительно юридические трактаты и газеты. На последних этот странный человек был почти помешан. Прессу слали ему со всех концов света. Он делал вырезки, оставляя заметки на полях, и старательно вклеивал их в альбомы, которые потом стопками пылились по шкафам в кабинете.

К своим соперникам-индуистам Джинна не испытывал ничего, кроме презрения. Неру он называл “Питером Пэном” и “литературным деятелем”, годным разве что для преподавания английской словесности, а вовсе не для политики, или “спесивым брахманом, который прикрывает свою индусскую хитрость тонкой вуалью западного образования”. Ганди в его версии был “хитрой лисой” и “индусским фундаменталистом”. Однажды во время переговоров у Джинны в особняке случился перерыв, и Махатма прилег со своим грязевым компрессом прямо на драгоценном персидском ковре – это зрелище Джинна не мог ни забыть, ни простить.

Среди мусульман у Джинны не было друзей – только последователи; младшие компаньоны, но не ученики. С семьей, за исключением сестры[70], он не общался и жил наедине со своей мечтой о Пакистане. Джинна был высокий – почти шесть футов ростом, – но весил при этом не больше 120 фунтов. Кожа так сильно обтягивала скулы, что, казалось, под ней просвечивают кости. У него были густые седые волосы и желтые гнилые зубы, что особенно удивительно для человека, проведшего семнадцать лет бок о бок с дантистом. Казалось, за его суровостью и бесстрастностью стоит железное здоровье и грозная сила спартанца – но ничего подобного: это был хрупкий, болезненный человек; по словам лечащего врача, он три года держался на “силе воли, виски и сигаретах”.

Первый из этих факторов и был главным ключом к характеру и достижениям Джинны. Соперники обвиняли его во многих грехах, друзьям он причинил немало обид, но никто – ни друг, ни враг – не мог бы упрекнуть Мухаммада Али Джинну в недостаточной силе воли.

За первые две недели апреля 1947 года Маунтбеттен встречался с Джинной шесть раз. Именно эти консультации, в общей сложности занявшие не больше десяти часов, в итоге определили дальнейшую судьбу Индии. Вице-король приступал к ним, вооружившись “невероятно самонадеянной уверенностью в собственном умении склонять окружающих к правильному выбору – не столько в силу настойчивости, сколько в силу способности ловко преподнести факты в самом выгодном свете”. Позднее он будет признаваться, что испробовал “все уловки, какие только мог вообразить, и сыграл на всех струнах, какие только мог затронуть”, но напрасно: Джинна был непоколебим и требовал раздела. Никакие аргументы на него не действовали: он уперся и намерен был осуществить свою несбыточную мечту о Пакистане.

Джинна вел переговоры с позиции силы по двум причинам: во-первых, в Мусульманской лиге он пользовался неограниченной властью. Возможно, его подчиненные и были бы готовы к компромиссам, но до тех пор, пока Мухаммад Али Джинна был жив, они не смели поднять голос. А во-вторых, память о резне, случившейся в Калькутте всего год назад, была еще свежа.

С самого начала они с Маунтбеттеном согласились в одном: действовать надо безотлагательно. Время для промежуточных решений прошло, заявил Джинна. Оставалось только одно средство – срочная “хирургическая операция”. Иначе Индии не выжить.

Маунтбеттен не был уверен, что раздел страны не вызовет еще более страшное кровопролитие, но Джинна поспешил его успокоить: как только “хирургическая операция” будет произведена, все бури улягутся, и две части расколовшейся пополам страны будут жить дальше в мире и гармонии. Джинна сравнил ситуацию со случаем из своей адвокатской практики – судебной тяжбой между двумя братьями, недовольными завещанием отца: спустя два года после вердикта они снова были не разлей вода. Так же случится и с Индией, пообещал Джинна.

У индийских мусульман, утверждал их лидер, есть “своя особая культура, свое наследие, язык и литература, искусство и архитектура, система законов и ценностей, обычаи и календарь, история и традиция”.

“Индия никогда толком не была единым государством, это лишь географическая условность, – аргументировал Джинна. – Я хочу питаться говядиной, но индус не дает мне убить корову. Я хочу поздороваться с ним за руку, но ему потом нужно срочно мыть руки. Единственное, что объединяет индуистов с мусульманами, – рабское положение при британской власти”.

Переговоры, как позже будет вспоминать Маунтбеттен, быстро свелись к “трагикомическому хождению по кругу”. Джинна, подобно Мартовскому Зайцу из “Алисы в Стране чудес”, ни в чем не готов был пойти на попятный; Маунтбеттен, убежденный сторонник сохранения единства, искал все новые и новые доводы, продолжал натиск то с одной, то с другой стороны, пока ему не стало казаться, что еще немного – и он “сведет уважаемого джентльмена с ума”.

Для Джинны раздел естественным образом вытекал из хода вещей, но ради жизнеспособности предполагаемого исламского государства к нему должны отойти две важнейшие провинции – Панджаб и Бенгалия, хотя и там и там значительная часть населения придерживалась индуистского вероисповедания.

Маунтбеттен был не согласен. Ведь исходный аргумент в пользу Пакистана заключался как раз в том, что мусульманское меньшинство не должно оставаться под властью индуистского большинства. Как же тогда индуистское меньшинство в Бенгалии и Панджабе будет чувствовать себя в исламском государстве? Значит, по той же самой логике следует разделить и Панджаб с Бенгалией.

Джинна возмутился: ведь тогда Пакистан окажется экономически несостоятельной, “изъеденной молью” страной. Маунтбеттен, который предпочел бы, чтобы никакого Пакистана не случилось вовсе, поспешил возразить: раз вам кажется, что государство получается настолько “изъеденное молью”, быть может, стоит от него отказаться?

– Ваше превосходительство, вы не понимаете! – парировал Джинна. – И для панджабцев, и для бенгальцев на первом месте – родина, на втором – религия. У индуистов и мусульман общая история, лексика, культура, хозяйственная жизнь. Их невозможно разделить – иначе это выльется в бесконечное кровопролитие и принесет одни беды.

– Мистер Джинна, тут я с вами полностью согласен.

– Неужели?

– Разумеется! А на самом первом месте и у панджабца, и бенгальца их общая родина – Индия! Вы сами приводите неопровержимый аргумент в пользу ее единства!

– Нет, вы все-таки ничего не поняли, – отвечал Джинна, и дискуссия заходила на новый круг.

Маунтбеттена потрясла неподатливость собеседника. “Невозможно было поверить, что умный, прекрасно образованный человек, адвокат из лондонских иннов, может быть настолько зашоренным, – сокрушался он спустя много лет. – Он все вроде бы понимал, но в какой-то момент как будто захлопывалась шторка – и он переставал воспринимать аргументы. Именно он стал в этой ситуации злым гением. С остальными можно было договариваться – но только не с Джинной. Покуда он был жив, у нас не оставалось шансов”.

Переговоры достигли апогея 10 апреля – с момента прибытия Маунтбеттена в Дели не успело пройти и трех недель. На протяжении двух часов вице-король умолял, улещивал, убеждал и умасливал Джинну согласиться на сохранение единой Индии. Призвав на помощь все свое красноречие, он рисовал картины будущего величия: 400 миллионов граждан разных племен и вероисповеданий с правительством национального единства во главе будут обладать огромной экономической мощью, они смогут развивать промышленность и играть ведущую роль в мировой политике как самое крупное и прогрессивное государство на Востоке. Неужели мистер Джинна хочет лишить страну такого шанса и обречь на судьбу третьеразрядной державы?

Однако Джинна не готов был сдвинуться ни на йоту. “Патологический случай: он свихнулся на своем Пакистане” – таков был неутешительный вердикт Маунтбеттена.

Когда мусульманский лидер отбыл, Маунтбеттен понял, что желание этого человека, пожалуй, придется исполнить, ведь как вице-король он несет ответственность прежде всего перед той страной, которая его сюда командировала, – перед Великобританией. Отчаянно желая сохранить Индию как единое целое, он не готов был добиваться своего ценой увязания в насилии, беззаконии и хаосе, которые неизбежно сопровождают распад. Выбор придется сделать, причем как можно быстрее, однако его невозможно навязать силой. На войне Маунтбеттен привык к быстрым, решительным действиям, и именно так ему и придется поступать. Впоследствии его будут много критиковать за излишнюю поспешность, свойственную скорее солдату, чем государственному деятелю. Но он не готов был и дальше тратить время на бесполезные препирательства. Да, конечно, можно пререкаться с Джинной до скончания веков, но прежде скончается сама Индия.

Маунтебеттен полностью отдавал себе отчет в том, что в отношении мусульманского лидера операция “Обольщение” провалилась. А значит, раздел – единственный выход. Оставалось убедить в этом Неру с Пателем и составить приемлемый для них план.

На следующее утро он изложил ход беседы с Джинной в своем штабе и с горечью обратился к руководителю секретариата, барону Исмею: настала пора готовиться к разделу Индии.

Решение Маунтбеттена с неизбежностью должно было привести к одной из величайших трагедий современной истории. С какой стороны к нему ни подступись, в итоге окажется расчленено великое государство, чье существование могло считаться самым впечатляющим итогом трех с половиной столетий британской колонизации. Выполнение требований Мухаммада Али Джинны будет стоить Индии важнейших ее частей, Бенгалии и Панджаба, которые придется каким-то образом разъять пополам, чтобы получить географическую аномалию – монстра с двумя головами, разделенными 970 милями гималайских вершин и индийской территории. На то, чтобы морем попасть из одного конца Пакистана в другой, обогнув весь субконтинент, в то время уходило двадцать дней – больше, чем на плавание из Карачи до Марселя. Для беспосадочного перелета по этому маршруту требовался четырехмоторный самолет – немалая роскошь для новообразованного государства.

Но даже огромное географическое расстояние между двумя половинами Пакистана меркло по сравнению с психологической разницей между двумя населяющими их народностями. Помимо веры в Аллаха – “Единого, Прощающего, Милосердного” – между панджабцами и бенгальцами не было решительно ничего общего. Они походили друг на друга не больше, чем финны на греков. Бенгальцы – темнокожие, низкорослые, проворные, типичные азиаты. Панджабцы, чья кровь хранила следы тридцати столетий завоеваний, – дети степей Центральной Азии, и их арийские черты восходят скорее к Туркестану, России, Персии и пустыням Аравийского полуострова. Ни в истории, ни в языке, ни в культуре было не найти мостов, способных упростить взаимопонимание между двумя этими народностями. Их объединение под флагом государства Пакистан противоречило всем законам логики.

Персонал резиденции вице-короля. Архив имения Броудлендс.

Последний вице-король с вице-королевой позируют на парадной лестнице своей резиденции, при которой состояло около 5 тысяч камергеров, поваров, мажордомов, носильщиков, курьеров, камердинеров, конюхов, садовников и караульных – часть из них можно видеть на снимке

“Лилия между тернами”. Архив имения Броудлендс.

Мухаммад Али Джинна хотел пошутить, что леди Маунтбеттен между ним и мужем – все равно что лилия между тернами, но фотограф неожиданно поместил в центр кадра его самого

Ганди с леди Маунтбеттен. Архив имения Броудлендс.

Ганди опирается на плечо Эдвины Маунтбеттен, заходя в резиденцию вице-короля в Нью-Дели: здесь состоятся его первые переговоры с лордом Маунтбеттеном

Неру в вице-королевском саду. Агентство Reflex.

Джавахарлал Неру со своей неизменной розой в петлице позирует в саду вице-королевской резиденции

Коронация махараджи Патиалы. Из собрания авторов книги.

Коронационная процессия: махараджа Патиалы вышагивает под золотым зонтом, а его шею украшает бриллиантовое ожерелье стоимостью в миллион фунтов стерлингов. Как писал Киплинг, “махараджи даны нам Провидением ради зрелищ”. В 1947 г. треть Индии находилась под властью 565 махараджей, навабов, князей и раджей. Число их подданных было сопоставимо с населением Соединенных Штатов

Махараджа Биканера – на вес золота. Агентство Keystone Photos.

Пожилой махараджа Биканера получает на день рождения свой вес золотом

Панджаб по праву считался жемчужиной Индии. Его территория размером с половину Франции простиралась от берегов Инда на северо-западе до самых окраин Дели. То был край сверкающих рек и золотых пшеничных полей, уходящих в голубоватую дымку на горизонте; благословенный оазис среди выжженных степей. Само название провинции переводится как “Земля Пяти рек” и отсылает к пяти водным артериям, которым Панджаб обязан своими плодородными почвами. Самая знаменитая из них – Инд, одна из величайших рек планеты, давшая название всему субконтиненту.

Своеобразный характер Панджаба – продукт пяти тысяч лет бурной истории. По этим равнинам грохотали копыта азиатских орд; именно в Панджабе происходил мистический диалог божественного Кришны с воинственным царевичем Арджуной, который лег в основу священной книги индуизма – “Бхагавадгиты”. На этих равнинах разбивали лагеря персидские легионы Дария и отряды Александра Македонского. Их покоряли Маурьи[71], скифы и парфяне, в свою очередь отступавшие под натиском гуннских полчищ и войск халифов, явившихся насаждать единобожие среди миллионов индусов-политеистов. Три века под властью Великих Моголов оказались для Индии эпохой величайшего могущества и оставили после себя щедрую россыпь грандиозных памятников. В конце концов местные сикхи со своими буйными бородами и нестрижеными волосами, завернутыми в пестрые тюрбаны, отвоевали провинцию для себя, только чтобы уступить ее следующим захватчикам – англичанам.

В Панджабе все было переплетено тесно и затейливо – не хуже, чем на великолепных мозаиках, оставшихся от славного могольского прошлого. Любой раздел стал бы незаживающей раной. 15 миллионов индуистов, 16 миллионов мусульман и 5 миллионов сикхов сосуществовали в 17 932 городах и поселках. У них было разное вероисповедание, но общий язык; они держались за общие традиции и в равной мере гордились своим панджабским происхождением и характером. С хозяйственной точки зрения все было устроено еще более хитро: своим процветанием эта земля обязана была рукотворному чуду, которое разделу никоим образом не поддавалось, – тесной сети ирригационных каналов, шедевру британской инженерии, сделавшему из Панджаба житницу всей Индии. Они тянулись с востока на запад по всей провинции, орошая обширные участки выжженной пустыни и превращая их в плодородные земли, залог процветания миллионов панджабцев. Вдобавок весь регион был покрыт густой сетью железных дорог и автомобильных трасс, проложенных, чтобы развозить урожай по всей стране. Граница, как бы ее ни провести, должна была пройти с севера на юг, рассекая эту кровеносную систему надвое. И ни один способ межевания не позволит избежать разъединения гордой и воинственной сикхской общины. Не менее двух миллионов сикхов – вместе с пустыней, обращенной ими в плодородные поля, а заодно и с частью почитаемых святынь, – должны были неминуемо оказаться под властью мусульман.

Так или иначе, граница превратит в кошмар миллионы человеческих жизней. Единственный способ как-то смягчить разрушения – организовать переселение народов в невиданных доселе масштабах. От берегов Инда до мостов Дели, на площади более 500 миль, не было ни единого города, деревни, пшеничного или хлопкового поля, не обреченного пострадать при осуществлении планов, которые велено было подготовить лорду Исмею.

Раздел Бенгалии на другом конце субконтинента был чреват трагедией иного рода. В одной этой провинции насчитывалось больше жителей, чем в Великобритании и Ирландии, вместе взятых: 35 миллионов мусульман и 30 миллионов индусов рассредоточились по территории, тянувшейся от кишащих тиграми джунглей у подножья Гималаев до парящих болот, сквозь которые тысячью протоков впадают в Бенгальский залив Ганг и Брахмапутра. Невзирая на религиозные распри между мусульманами и индуистами, Бенгалия обладала даже более ярко выраженным характером, нежели Панджаб. И индуисты, и мусульмане здесь принадлежали к одной народности и традиции, говорили на одном языке. Они сидели на полу в особой бенгальской позе, строили предложения в особом бенгальском порядке, так, что интонация повышалась к концу, праздновали свой собственный, бенгальский Новый год 15 апреля и гордились своими поэтами, такими как Рабиндранат Тагор.

Их культура уходила корнями в буддийскую цивилизацию, существовавшую здесь еще до нашей эры. В начале нашей эры правители-индуисты заставили их отказаться от веры предков, поэтому они с восторгом приветствовали мусульманских завоевателей с востока, которые избавили их от индуистского гнета, и охотно принимали ислам. С тех пор Бенгалия оказалась разделена по религиозному признаку: мусульмане на востоке, индуисты на западе.

В 1905 году один из самых дельных правителей колониальной Индии, лорд Керзон, решил облегчить управление провинцией, введя в Бенгалии новое административное деление на религиозной основе. Попытка закончилась трагически: спустя шесть лет разразились кровавые беспорядки, доказавшие, что национализм в бенгальцах сильнее религии.

Если Панджаб мог считаться благословенной землей, то Бенгалия, наоборот, представлялась проклятым краем: засушливые периоды чередовались здесь со страшными тайфунами и наводнениями; вся земля, казалось, представляла собой одно гигантское болото, в чьих испарениях процветали две культуры, на которых держалось шаткое благосостояние этих мест, – рис и джут. Они тоже делились по религиозному признаку: рис – на индуистском западе, джут – на мусульманском востоке.

Но сердцем Бенгалии были не поля, а город – город, послуживший англичанам плацдармом для захвата всей Индии, вторая (после Лондона) столица империи и первый порт Азии – та самая Калькутта, где в августе 1946-го произошла чудовищная резня.

В Калькутту в Бенгалии стекалось все: автомобильные и железные дороги, сырье, промышленность. При разделе провинции на западную и восточную часть Калькутта в силу своего географического положения должна была остаться с индуистами на западе, что означало бы медленное, но неумолимое удушение мусульманского востока. Едва ли не весь мировой урожай джута собирался в Восточной Бенгалии, но фабрики, где он превращался в веревки, мешки и материю, были все как одна сосредоточены вокруг Калькутты в Западной. Мусульманский восток, где отлично произрастал джут, практически не выращивал пищевых культур: миллионы его жителей питались рисом, поступавшим с индуистского запада.

В апреле 1947 года последний британский губернатор Бенгалии, сэр Фредерик Берроуз, в прошлом сержант гвардейского гренадерского полка и глава союза железнодорожников, предсказывал, что Восточная Бенгалия – будущая Бангладеш – в случае раздела Индии окажется “крупнейшей сельской трущобой в истории”.

И главный абсурд: даже если бы Джинна получил весь свой Пакистан целиком, он смог бы спасти от индуистского гнета едва ли половину индийских мусульман, ради которых раздел, по идее, и затевался. Остальные приверженцы ислама были разбросаны по стране так неравномерно, что собрать их и отделить не представлялось возможным. Островки в море индуистов, они пали бы первыми жертвами любого межнационального конфликта и по сути превращались в заложников, обреченных гарантировать примерное поведение нового государства. Даже после ампутации в Индии оставалось бы более 50 миллионов мусульман, что делало ее третьим по величине исламским государством мира (после Индонезии и того новообразования, которому предстояло выйти из ее собственного чрева).

Если бы Луис Маунтбеттен, Джавахарлал Неру или Махатма Ганди в апреле 1947 года проникли в эту страшную тайну, нависшего над Индией катастрофического раздела, возможно, удалось бы избежать. Тайна эта была запечатлена на серой поверхности пленки, способной подорвать весь сложившийся в Индии политический баланс и навсегда изменить ход истории Азии. Но она блюлась так строго, что о ней не подозревали даже в британском уголовном розыске – одной из самых эффективных сыскных служб в мире.

В центре этой рентгенограммы располагались два темных кружочка размером не больше мячика для пинг-понга, окруженные неровной белой каймой, будто солнце во время затмения. Выше россыпь крохотных белых пятнышек усеивала все пространство вплоть до самой грудной клетки. То был снимок легких. Черные кружочки обозначали каверны: полости, возникшие из-за распада ткани. Белые точки указывали на то, что и в других местах легочная и плевральная ткань начинала отвердевать, и окончательно подтверждали диагноз: легкие были поражены туберкулезом, и болезнь зашла настолько далеко, что человеку, чья грудная клетка видна была на снимке, вряд ли оставалось жить больше двух или трех лет.

Снимки эти хранились в неподписанном запечатанном конверте в сейфе, который стоял в кабинете бомбейского доктора Джала Пателя, а запечатленные там легкие принадлежали несгибаемому человеку, который не давал лорду Маунтбеттену сохранить Индию единой и неделимой. Мухаммад Али Джинна, единственная и непреодолимая преграда, отделявшая вице-короля от чаемого единства, получил смертный приговор.

В июне 1946 года, за девять месяцев до прибытия Маунтбеттена, доктор Патель извлек эти снимки из кюветы, куда они были положены на проявку, и обнаружил страшную болезнь, грозившую оборвать жизнь Джинны. Туберкулез – напасть, ежегодно уносившая жизни миллионов истощенных индийцев, – поселился в легких провозвестника Пакистана, когда ему исполнилось 70.

Слабая респираторная система всю жизнь доставляла Джинне немало неприятностей. Задолго до войны он лечился в Берлине от последствий сильного плеврита и с тех пор страдал от хронического бронхита, который подкосил его дыхательные пути настолько, что после любого сколько-нибудь продолжительного выступления он часами не мог отдышаться.

В конце мая 1946-го в Шимле у лидера Мусульманской лиги в очередной раз начался бронхит. Преданная Фатима усадила брата на поезд в Бомбей, но по пути ему стало только хуже – настолько, что пришлось срочно вызывать доктора Пателя, который в итоге сел в тот же вагон, не доезжая до Бомбея, и немедленно обнаружил, что именитый пациент “совсем плох”. Патель предупредил, что заготовленного почитателями приема на центральном вокзале Джинна может и не выдержать, снял его с поезда на пригородной станции и перевез в больницу. Именно там, пока глава Мусульманской лиги медленно восстанавливался в палате, Патель и сделал открытие, которое станет самой тщательно охраняемой тайной Индии.

Будь на месте Джинны любая другая жертва туберкулеза, остаток жизни пациенту пришлось бы провести в санатории. Но Джинна не был обычным больным. После выписки Патель привел своего друга и пациента к себе в кабинет и там обрисовал плачевную картину смертельной болезни. Так Джинна узнал, что ресурсы его организма на исходе. Доктор предупредил: если радикально не сократить рабочую нагрузку, не делать частых передышек, не отказаться от алкоголя, сигарет и прочего стресса, жить ему останется не больше пары лет. Джинна выслушал его, не моргнув и глазом, а затем заявил: о том, чтобы променять дело жизни на койку в санатории, не может быть и речи. С намеченного пути он сойдет только в могилу, но сейчас, когда наступает решительный момент, он продолжит вести мусульман Индии за собой. Он прислушается к врачебным рекомендациям и постарается работать меньше, насколько это окажется совместимо с великим делом его жизни. Джинна прекрасно понимал: если враги-индуисты прознают о его диагнозе, вся политическая перспектива грозит рассыпаться. Они просто дождутся, пока он сойдет в могилу, и разрушат его мечту, договорившись с более покладистыми коллегами по партии рангом ниже[72]. И глава Мусульманской лиги вернулся к работе. Раз в две недели доктор Патель в строжайшей тайне делал ему уколы, но в остальном Джинна даже не пытался следовать его советам. Свидание со смертью – не повод срывать свидание с историей, постановил он. С невероятным мужеством и всепоглощающим рвением он стремился к своей главной цели, и свеча его жизни, начав было оплывать, угасла в последней яркой вспышке. “Главное в этой сделке – скорость”, – сообщил Джинна Маунтбеттену с самого начала консультаций о будущем Индии. Она же требовалась и самому Мухаммаду Али Джинне в его сделке с судьбой.

Одиннадцать человек, собравшихся вокруг овального стола в конференц-зале, ждали, пока лорд Маунтбеттен откроет заседание. В каком-то смысле они могли считаться наследниками 24 отцов-основателей Ост-Индской компании, тех самых, чьи торговые аппетиты тремя с половиной веками ранее заставили англичан разведывать морские пути в Индию. Из их корыстолюбия родилась империя, которая в своем нынешнем виде опиралась именно на этих людей – губернаторов одиннадцати провинций. Они достигли вершин карьеры, положенной на благо страны, и наслаждались влиятельным положением, о котором, вероятно, мечтали, пока в юности тянули лямку в отдаленных уголках государства. Индийцев среди них было всего двое.

Властью, заслуженной десятилетиями трудов, эти талантливые и преданные своему делу люди пользовались со всей мыслимой ответственностью, а Индия в ответ окружала их практически царской роскошью. Их резиденции представляли собой дворцы с сотнями прислужников; их приказаниям подчинялись обширные и густонаселенные земли, вполне сопоставимые по размеру с ведущими нациями Европы. По подведомственным областям они перемещались в личных вагонах, по городам – в “роллс-ройсах” с эскортом из гвардейцев в тюрбанах, по джунглям – верхом на слонах.

За вице-королевским столом они расселись в порядке старшинства: сначала главы трех важнейших президентств – Бомбея, Мадраса и Бенгалии, затем губернаторы провинций: Панджаба, Синда с его портом Карачи, Соединенных провинций Агры и Ауда, Бихара и Ориссы, Ассама с его чайными плантациями на бирманской границе, Центральных провинций и, наконец, северо-западного приграничья, откуда за Хайберским перевалом открывался путь в Афганистан.

Маунтбеттен испытывал неловкость: в свои сорок шесть он был самым молодым участником совещания. В отличие от прочих вице-королей, он не мог похвастаться ни успешной чиновничьей карьерой, ни блестящими достижениями в парламенте. Он был в Индии новичком, тогда как одиннадцать губернаторов всю жизнь разбирались в хитросплетениях ее истории и тонкостях местных диалектов, в конце концов заслужив репутацию ведущих знатоков в своих областях. Это были гордые люди, заранее готовые встретить в штыки любое предложение, внесенное неофитом.

Однако Маунтбеттен считал, что отсутствие опыта может пойти ему на пользу. Специалисты оказались не в состоянии найти решение, поскольку “слишком закоснели в предрассудках системы и искали такой выход, который как можно меньше затрагивал бы существующий порядок”. Для начала вице-король попросил каждого губернатора охарактеризовать ситуацию на подведомственной территории. Восемь ответных выступлений обрисовывали картину неприятных, но все еще поддающихся контролю беспорядков. Но то, что рассказали губернаторы трех ключевых регионов – Панджаба, Бенгалии и Северо-Запада, – прозвучало по-настоящему тревожно.

Сэр Олаф Каро – страж перевалов, через которые на Индию в течение тридцати веков обрушивались орды завоевателей, – взял слово первым, но его опрокинутое лицо и опухшие от бессонных ночей глаза говорили сами за себя. Ночами напролет он разбирался со все новыми и новыми донесениями о вспышках недовольства у себя в провинции. В пограничных краях он провел практически всю жизнь; мало кто в западном мире лучше него разбирался в нравах и наречиях буйных пуштунских племен. В его столице, Пешаваре, раскидывался один из самых живописных базаров в мире; раз в неделю с Хайберского перевала спускался караван из Кабула со свежим грузом кож, фруктов, шерсти, посуды, часов, сахара и советской контрабанды. В разветвленных пещерах скрывались десятки подпольных оружейных фабрик, снабжавших воинственных махсудов, афридиев, вазириев и прочие пуштунские племена смертоносным оружием самой искусной выделки. В провинции назревает взрыв, предупреждал Каро, и если все пойдет по наихудшему сценарию, чего доброго, может сбыться худший из британских кошмаров: с северо-запада, через Хайберский перевал к границам империи хлынут вражеские полчища. Афганские пуштуны давно точат зубы на Пешавар и берега Инда, которые считают своими исконными землями. “Если мы не будем действовать дьявольски осторожно, дело чревато международным конфликтом”, – сказал губернатор.

Губернатор Панджаба, сэр Эван Дженкинс, нарисовал еще более мрачную картину. Этот молчаливый валлиец посвятил себя Панджабу с не меньшей страстью, чем Каро – пограничным делам. Старый холостяк был настолько предан этим краям, что, как уверяли злопыхатели, видел в них свою семью и “забывал о существовании остальной Индии”. Как бы ни повернулось будущее страны, Панджабу неминуемо грозит всплеск насилия. Если дело действительно идет к располовиниванию провинции, для поддержания порядка понадобится не меньше четырех дивизий, к тому же сикхи в любом случае потребуют для себя отдельной территории. “Глупо было бы делать прогнозы о том, вспыхнет ли Панджаб в случае раздела: он уже пылает”, – констатировал Дженкинс. Третий губернатор, сэр Фредерик Берроуз, лежал больной у себя в Калькутте и с докладом о ситуации в Бенгалии отправил своего заместителя, чьи слова звучали не менее зловеще, чем рапорты с северо-западной границы или из Панджаба.

Когда доклады подошли к концу, помощники Маунтбеттена раздали всем присутствующим по папке: на этих страницах, объяснил вице-король, был изложен “один из возможных планов действия”. “Для удобства” эта операция именовалась “Балканским планом”: то был черновой проект раздела, заказанный главе секретариата лорду Исмею неделей ранее.

Чем дальше губернаторы листали бумаги, тем большее потрясение отражалось на их лицах. Они были приверженцами и поборниками индийского единства, на укрепление которого положили большую часть жизни – и вот теперь Британия, отступая, собиралась разрушить плоды их трудов.

Меткое название плана отсылало к процессу балканизации Центральной Европы после Первой мировой войны. Предполагалось, что каждая из 11 провинций[73] сама решит, оставаться ей в Индии, присоединяться к Пакистану или – если на то будет воля большинства, вне зависимости от вероисповедания – получать независимость. От надежды на единство Индии “невозможно отказаться с легким сердцем”, сообщил вице-король собравшимся: важно показать, что англичане предприняли ради его сохранения все мыслимые шаги. Если же в итоге они потерпят неудачу, мир должен знать, что “такой выбор – плод индийского волеизъявления, а не британского решения”. По его личному мнению, проект Пакистана настолько нереалистичен по своей сути, что надо “дать ему шанс провалиться по собственному почину”, чтобы Мусульманская лига могла “отступить с честью и вернуться в лоно единой Индии”.

Одиннадцать собравшихся губернаторов не выказали ни малейшего энтузиазма, но и протестовать не стали: противопоставить разделу даже им было нечего.

В тот вечер губернаторская конференция завершилась торжественным банкетом в парадном зале вице-королевского дворца, увешанном портретами девятнадцати предыдущих британских властителей Индии. Лорд и леди Маунтбеттен сидели во главе стола, компанию им составляли губернаторы с супругами. Под конец слуги разнесли графины с портвейном, и Луис Маунтбеттен поднял бокал. Никто из собравшихся за этим столом не сознавал, что присутствует при кончине славной традиции: никогда больше вице-король Индии не предложит своим губернаторам традиционный тост, который провозгласил Маунтбеттен за своего царствующего в 4000 миль от них кузена: “Леди и джентльмены, здоровье короля-императора!”

Северо-западная пограничная провинция и Панджаб, конец апреля 1947

В иллюминаторах вице-королевского самолета возникла величественная, покрытая снегом вершина Нанга-Парбата, которая возносилась на 25 тысяч футов в сотне миль к северу от носа “Йорка”. От одного конца горизонта до другого простирался темный, присыпанный снегом массив Гиндукуша, очерчивавший границу пустынных ледяных краев, известных как Крыша мира. Самолет резко свернул к югу, миновал извилины Инда и начал снижаться над глинобитными стенами легендарной столицы приграничной провинции, Пешавара.

Пока “Йорк” несся к посадочной полосе, глазам его пассажиров предстала огромная толпа, еле сдерживаемая до предела растянутым полицейским оцеплением. Луис Маунтбеттен решил временно прервать переговоры в своем кондиционированном кабинете и лично оценить обстановку в самых неспокойных провинциях – в Панджабе и на Северо-Западе.

Весть о его прибытии разлетелась очень быстро. В течение суток десятки тысяч людей со всех концов провинции откликнулись на призыв Джинны и Мусульманской лиги и стали стекаться в Пешавар, свисая с подножек автобусов и специально пущенных поездов, забивая до предела машины и грузовики, распевая и размахивая руками: назревала самая грандиозная демонстрация в истории края.

Высокие бледнолицые пуштуны готовились устроить вице-королю неожиданную встречу. К моменту его прибытия они уже были порядком измотаны пылью и жарой, неохотно слушались своих предводителей и мало-помалу приходили в опасное исступление. Полиция загнала людей за низкое ограждение между железнодорожной насыпью и стенами старой могольской крепости, однако разъяренная, неуправляемая толпа грозила заглушить примирительные тона операции “Обольщение” резким грохотом выстрелов.

Все эти люди собрались здесь в силу политической аномалии: провинцией, на 93 % состоявшей из мусульман, управляли союзники партии Конгресса во главе с племенным вождем по имени Абдул Гаффар-хан – бородатым гигантом, похожим на ветхозаветного пророка. Всю свою жизнь он проповедовал учение Ганди – любовь и ненасильственное сопротивление – среди пуштунских племен, для которых кровная вражда и вендетта были самой естественной формой жизни. Парадоксальным образом он даже заручился их поддержкой, но идиллия продолжалась лишь до тех пор, пока, верный партийной линии, он не отверг призывы Джинны к созданию независимого Пакистана. С тех самых пор население, подзуживаемое агентами Джинны, обратилось против Гаффар-хана и его правительства в Пешаваре. Огромная орущая толпа, встречавшая Маунтбеттена, его жену и 17-летнюю дочь Памелу, должна была окончательно доказать, что в провинции отныне заправляет Мусульманская лига, а не “Приграничный Ганди”. Встревоженный губернатор Олаф Каро поспешил усадить гостей в машину, чтобы под вооруженным эскортом переправить в резиденцию, но разбушевавшаяся толпа грозила выплеснуться за пределы полицейских ограждений и ринуться на штурм губернаторского дворца. Если бы это произошло, малочисленному гарнизону ничего не оставалось бы, кроме как открыть огонь и устроить побоище, тем самым положив конец надеждам Маунтбеттена на мирное решение и совершенно чудовищным образом утопив его правление в крови. Встревоженный губернатор объявил, что остается только один выход: вице-король должен выйти к толпе и постараться ее утихомирить (комиссар полиции и командующий вооруженными силами сочли эту идею сущим безумием).

Маунтбеттен на секунду задумался и ответил: “Хорошо. Я готов рискнуть”. Леди Эдвина, к вящему ужасу Каро и офицеров охраны, настояла на том, чтобы отправиться с ним.

Спустя несколько минут джип доставил вице-короля с супругой и губернатором к подножью железнодорожной насыпи. По другую сторону этой ненадежной плотины неистовствовала измученная духотой чумазая толпа. Маунтбеттен взял жену за руку и полез на насыпь. Ее вершина, как выяснилось, находилась всего в пятнадцати футах от бушующего моря тюрбанов. Земля у них под ногами содрогалась под натиском тысяч орущих и размахивающих руками людей. Перед лицом этой жуткой человеческой пучины, олицетворявшей всю ярость индийского народа, Маунтбеттены на секунду оторопели. В воздухе висела пыль, поднятая топотом десятков тысяч ног. Шум стоял такой, что сам воздух, казалось, сшибал их с ног. В операции “Обольщение” наступил решающий момент – момент, когда могло произойти что угодно.

Глядя на то, как силуэты вице-королевской четы вырисовываются на фоне толпы, сэр Олаф Каро содрогнулся: у людей за насыпью было то ли 30, то ли 40 тысяч стволов. Любой безумец или жаждущий крови сумасброд мог подстрелить Маунтбеттенов, “как уток на пруду”. В первые секунды Каро кожей ощущал гнев толпы. “Сейчас начнется”, – в ужасе подумал он.

Маунтбеттен не очень понимал, что делать и как говорить с людьми, не зная ни полслова на их родном языке – пуштунском. И тут вдруг пуштуны замерли, будто зачарованные; кто знает, не остановилась ли уже занесенная рука убийцы. Вышло так, что лицом к лицу с самыми воинственными племенами империи Маунтбеттен оказался в куртке-сафари с короткими рукавами, которую носил во время войны в Бирме. Ее вид подействовал на толпу в силу одного-единственного обстоятельства: куртка была зеленая. Цвета ислама, благословенного цвета хаджи, совершивших паломничество в Мекку[74]. Десятки тысяч собравшихся инстинктивно сочли цвет формы знаком солидарности, уважения к их вере.

Сжав руку жены и глядя прямо перед собой, Маунтбеттен прошептал: “Машем!” Хрупкая Эдвина медленно и грациозно подняла их сцепленные руки над головами. Озадаченная толпа замерла. И вдруг, когда бледная рука Эдвины протянулась к небу, толпа взорвалась криком. Десятки тысяч глоток орали, не умолкая, и их вопли сливались в победную литанию: “Маунтбеттен зиндабад!” – “Да здравствует Маунтбеттен!” – выкрикивали разъяренные еще минуту назад пуштуны. Самый опасный момент операции “Обольщение” благополучно миновал.

Спустя двое суток после столкновения с пуштунами Маунтбеттен с женой приземлились в Панджабе. Сэр Эван Дженкинс сразу отвез их в небольшое селение в 25 милях от Равалпинди. Там потрясенный лорд Луис смог воочию убедиться в том, что две недели назад губернатор не преувеличивал, когда утверждал, что его провинция уже полыхает. Здесь вице-король впервые столкнулся с ужасами, сотрясавшими Индию.

Молодой капитан, у которого на глазах под Критом погибла почти вся команда его эсминца; военачальник, командовавший миллионами во время жестоких боев в джунглях Бирмы, был сражен зрелищем, которое развернулась перед его глазами в селе на 3500 жителей, каких в Индии тех лет было больше полумиллиона.

В течение многих веков две тысячи индусов и сикхов мирно расходились на грунтовых дорожках Кахуты с полутора тысячами мусульман. Но сейчас в центре пепелища, бывшего некогда деревней, виднелись лишь каменный минарет и приземистый купол сикхской гурдвары.

Как раз накануне визита Маунтбеттена через деревню проходил патруль Норфолкского пехотного полка. Жители Кахуты мирно спали бок о бок, как и поколения односельчан до них. Все было тихо и спокойно. К восходу солнца от Кахуты уже не осталось ничего: все сикхи и индусы либо погибли, либо в панике спаслись бегством.

Орава мусульман напала на деревню, как стая волков: дома индусов и сикхов обливали бензином из канистр и тут же поджигали. Спустя считаные секунды их кварталы уже полыхали, и в огне со страшными криками гибли целые семьи. Тех, кто пытался спастись, ловили, связывали, обливали бензином и поджигали, как факелы. Огонь быстро перекинулся на мусульманскую половину деревни, и в итоге Кахута была полностью стерта с лица земли[75]. Выжило лишь несколько женщин-индусок, которых вытащили из постелей, изнасиловали и обратили в ислам; многие женщины, вырвавшись из рук насильников, бросались в пламя, чтобы погибнуть вместе с родными. “Я не осознавал масштаба и ужаса происходящего, пока не побывал в Кахуте”, – телеграфировал Маунтбеттен в Лондон.

Столкновение с буйной толпой в Пешаваре и страшное зрелище обгорелых остатков деревни в Панджабе окончательно укрепили Маунтбеттена в его выводах: заключение, к которому он пришел за десять дней встреч в кондиционированном кабинете, было верным. Только стремительность давала надежду на спасение Индии. Если не начать что-то предпринимать прямо сейчас, государство рухнет, потянув за собой и вице-короля, и всю империю. А раз ситуация требовала немедленного решения, значит, из тупика оставался один-единственный выход, тот самый, которого он надеялся избежать, но который напрашивался в сложившейся политической ситуации, – раздел Индии.

Паломничество, которое Ганди начал 1 мая 1947 года, подходило к своему трагическому завершению в том же самом поселке чистильщиков улиц в Дели, где Махатма еще недавно безуспешно пытался убедить своих сподвижников сберечь единство Индии; теперь он сидел, поджав ноги, на полу, как и тогда – с мокрым полотенцем на голове, и печально слушал, как спорят вокруг него руководители Конгресса. Раскол, наметившийся на предыдущей встрече, становился неминуем: похоже, их пути окончательно разошлись. Долгие годы тюремного заключения, смертельные голодовки, харталы и бойкоты вели Ганди к этой встрече. Он изменил лицо Индии и сформулировал одну из самых оригинальных философских доктрин столетия, чтобы привести свою страну к независимости ненасильственным путем – и вот теперь наивысшая точка его триумфа грозила обернуться непоправимой трагедией. Терпение его последователей истощилось, их выдержка была на исходе. Они готовы были принять раздел Индии как последний, неизбежный шаг к независимости.

Ганди сопротивлялся не просто из мистической преданности идее единства. За годы, проведенные в странствиях по деревням, он научился чувствовать малейшие движения народной души. И интуиция подсказывала ему: что бы там ни обещал Джинна Маунтбеттену, раздел не станет “хирургической операцией”. Это будет чудовищная, тошнотворная бойня, которая обратит друга против друга, соседа против соседа и встречного против встречного в тысячах до боли знакомых ему поселков. И вся эта кровь прольется ради противной природе цели – раздела субконтинента на две противоборствующих части, обреченные выгрызать друг у друга внутренности. Многие поколения индийцев на десятилетия вперед должны будут расплачиваться за ошибку, которую они готовились совершить.

Трагичность положения Ганди заключалась в том, что он не мог предложить в качестве обоснования альтернативы ничего, кроме собственной интуиции – той самой интуиции, которой его союзники уже столько раз доверялись. Но в тот вечер они уже не видели в нем своего пророка. “Они зовут меня Махатмой, но верите ли – они слушают меня даже меньше, чем простого подметальщика”, – сокрушенно признавался он потом близкому другу.

Неру, Патель и все остальные, подобно Маунтбеттену, осознавали назревающую катастрофу и полагали, что раздел, пусть даже самый болезненный, – единственный способ спасения страны. Ганди всеми фибрами своей души был против. И даже если они были правы, он предпочел бы любой хаос, лишь бы избежать раздела.

Джинна никогда не добьется своего Пакистана, если не получит его от англичан, убеждал он однопартийцев. А англичане никогда ему ничего не дадут, если Конгресс выступит против единым фронтом. У них было право вето на любые предложения Маунтбеттена. Отправьте англичан восвояси, умолял он, а с последствиями их ухода мы разберемся. “Пусть оставят Индию Богу, хаосу, анархии, чему угодно, но пусть уходят”.

“Мы пройдем через испытание огнем, но пламя только укрепит нас”, – уверял Ганди.

Но то был глас вопиющего в пустыне. Даже двое его ближайших соратников не готовы были на сей раз прислушаться к человеку, который прежде выражал их общие чаяния.

Патель был согласен на раздел еще до прибытия Маунтбеттена. Он старел; он перенес два сердечных приступа и теперь хотел, покончив с затянувшимися дебатами, поскорее приступить к делу – строительству независимой Индии. Пускай Джинна получит свое государство, оно все равно нежизнеспособно. Пройдет пять лет, и Мусульманская лига будет обивать пороги и умолять пустить их обратно в Индию.

Неру мучительно разрывался между искренней преданностью Ганди и уважением к своим новообретенным друзьям Маунтбеттенам. Ганди обращался к его сердцу, а Маунтбеттен – к его рассудку. Идея раздела вызывала у него инстинктивное отторжение, но разум подсказывал, что это единственное решение. Маунтбеттен же, с тех пор, как он сам пришел к выводу, что других выходов не осталось, постарался задействовать все отпущенное ему обаяние и силу убеждения, чтобы перетянуть Неру на свою сторону. И здесь у него в запасе был важный довод. Избавившись от Джинны, индуистская Индия сможет получить сильное центральное правительство, без которого не построить социалистическое государство мечты. И в конце концов Неру тоже обратился против своего учителя.

Как только эти два голоса были отданы “за”, вся остальная партийная верхушка очень быстро договорилась. Неру было поручено проинформировать вице-короля о том, что Конгресс, оставаясь “всецело приверженным идее единства Индии”, готов будет пойти на раздел при условии, что Панджаб и Бенгалия окажутся распределены между двумя государствами. Человек, который привел их к победе, остался наедине со своим омраченным триумфом и разбитой вдребезги мечтой.

В 18 часов следующего дня, 2 мая, спустя ровно сорок дней после прибытия в Нью-Дели, вице-королевский “Йорк MW-102” вылетел из аэропорта Палам в Лондон. На сей раз его главным пассажиром был лорд Исмей, глава вице-королевского секретариата: он уполномочен был передать на рассмотрение правительства его величества план раздела Индии.

Все надежды Маунтбеттена разбились о непоколебимое упрямство Джинны, как о скалу. Знай он, что Джинна одной ногой в могиле, все могло бы пойти иначе – но он не знал. Всю свою дальнейшую жизнь Маунтбеттен будет вспоминать о том, что ему не удалось переубедить Джинну, как о главном провале своей карьеры. О терзаниях, которые он испытывал при мысли, что ему предстоит войти в историю как человеку, разделившему Индию, можно судить по документу, переданному с лордом Исмеем, – пятому собственноручному отчету, предназначенному правительству Эттли.

Раздел Индии, писал Маунтбеттен, – “сущее безумие”; “и никто никогда не убедил бы меня пойти на это, если бы не чудовищная междоусобная вражда, охватившая всех и не оставившая других путей отступления”.

“Ответственность за это безумие в глазах всего мира, – писал он, – следует целиком и полностью возложить на индийцев. И настанет день, когда они горько пожалеют о том, что сейчас собираются натворить”.

Шимла, май 1947

Теперь никакой кондиционер Маунтбеттену был не нужен. Прохладой веяло уже от вида из окна кабинета, за которым простиралась заснеженная гряда Гималаев: самые высокие горы на Земле ледяной стеной высились между Индией, Тибетом и Китаем. Не приходилось и зажмуриваться, глядя на выжженные безжалостным солнцем пейзажи. Теперь за окном все утопало в зелени: изумрудные газоны, стройные хвойные рощи, изящные купы горного папоротника. Измученный неделями неустанного труда, Маунтбеттен последовал примеру своих предшественников: как только Исмей отбыл в Лондон, он и сам перебрался из Дели в самое парадоксальное порождение империи – географическую аномалию, воплощение британского духа у подножья Гималаев под названием Шимла.

Весь последний век крохотная сассекская деревушка, притулившаяся прямо под Крышей мира, на высоте 7300 футов над уровнем моря, на пять месяцев в году превращалась в столицу великой державы, откуда англичане правили всей Индией и ее сателлитами, от Красного моря до Бирмы. То был прелестный уголок, с восьмигранной беседкой на сине-белых витых колоннах, широкими бульварами, идеально вылизанными садами и тюдоровской колокольней Крайст-черч, чей колокол, по викторианской традиции, был отлит из пушек, захваченных в боях с сикхами. В Шимлу, расположенную в тысяче миль от побережья, вела единственная узкоколейка (альтернативой ей служило изнурительное путешествие по серпантинам). Городок надменно возносился над выжженными и перенаселенными равнинами: прохладный, зеленый и британский до мозга костей.

Каждый год в середине апреля, когда начиналась жара, вице-король в своем бело-золотом поезде отправлялся в Шимлу и открывал сезон в горной столице. За ним устремлялся весь британский свет: телохранители, секретари, адъютанты, генералы, послы и их свиты, все сколько-нибудь значимые чиновники, а вокруг них роились портные, парикмахеры, башмачники, шорники, ювелиры, поставщики вице-королевского двора, виноторговцы и дамы с горами чемоданов, стайками домочадцев и шкодливым потомством. До 1903 года железная дорога заканчивалась в 42 милях от точки назначения, в Калке: вся пестрая кавалькада пересаживались там в двуколки-тонги и восемь часов тащилась вверх по горам; багаж грузили в запряженные буйволами повозки или на плечи носильщиков. Целые вереницы кули тянулись по склонам, перетаскивая на своих спинах бесконечные сундуки с печеными креветками, фуа-гра, колбасами, шампанским и бордосскими винами для банкетов, которые придавали сезону в Шимле непревзойденную элегантность.

Без кули было не обойтись, ведь в Шимле топот копыт и рычание моторов заменяло тихое шарканье человеческих ног. По традиции экипажи (которые позднее сменились лимузинами) могли здесь иметь только три человека: вице-король, главнокомандующий вооруженными силами и губернатор Панджаба. В летней столице шутили, что Господь Бог однажды обратился за разрешением на автомобиль в Шимле, но получил отказ. Главным транспортным средством служили рикши. У них были просторные повозки (“не из тех убогих таратаек, что врезаются прямо в ребра”, – вспоминал один из владельцев), в каждую впрягалось по четыре человека, и еще пятый бежал рядом, чтобы быть на подхвате, если кто-то в упряжке начнет выдыхаться.

Обуви им по традиции не полагалось, зато наниматели изощрялись, придумывая для них форму, и спорили, у кого носильщики лучше всех одеты. Право на алый цвет имел исключительно вице-король. Зато один шотландец облачил своих кули в килты, а другой местный житель завел для них два комплекта одежды – утренний и вечерний. На груди у носильщиков красовался герб или шифр семейства, ради которого они убивали свои легкие. Почти все кули в Шимле страдали туберкулезом.

Праздники, куда они доставляли своих хозяев, были великолепны, а самые шикарные вечера устраивались в резиденции вице-короля. Рикши, служившие в домах местных аристократов, носили красные значки, которые давали им право подкатывать во дворец с парадного подъезда. Остальные носили белые значки и пользовались общедоступным подъездом. Но седоки, вне зависимости от цвета значков на экипаже, могли быть уверены в одном: встреча с уроженцами подведомственной страны им не грозила – за исключением разве что махараджи-другого.

“Пышность вице-королевских балов тех дней сегодня трудно себе представить, – ностальгировала одна дама. – Вереницы запряженных рикшами повозок медленно ползли в гору, и на каждой покачивалось по масляной лампе, так что в темноте они выглядели как светлячки, и сопровождалось это лишь тихим топотом сотен босых ног”.

Вторым центром светской жизни был отель “Сесил”, в смысле шика не уступавший любому столичному заведению. Каждый вечер, ровно в 20.15, дворецкий в тюрбане проходил по устланным коврами коридорам с обеденным гонгом, как на океанском лайнере. Гости в вечерних нарядах спускались в столовую к столам со скатертями из ирландского льна, серебряными приборами “Маппин и Уэбб”, болтоновским фарфором[76] и бокалами богемского стекла; каждому гостю подавались шампанское, виски, вино, портвейн и вода.

Сердцем Шимлы был Молл – просторный бульвар, проложенный по гребню холма от одного края Шимлы до другого. По его сторонам располагались исключительно английские кофейни, банки и лавки, а тротуары начищались не менее тщательно, чем вице-королевский фарфор. В конце Молла возвышалась Крайст-черч, куда верховный главнокомандующий каждое воскресенье являлся при полном параде – послушать “настоящий английский хор”. До Первой мировой войны индийцев на Молл не пускали[77].

Разного рода запреты составляли истинную суть Шимлы. Ежегодная миграция к вершинам была не только попыткой спастись от жары, но и утверждением расового превосходства и тех ценностей, которые отличали британцев от миллионов темнокожих людей, вынужденных круглый год истекать потом на выжженных равнинах.

К началу мая 1947 года, когда сюда попал Луис Маунтбеттен, от той, старой Шимлы мало что оставалось, и индийцам уже разрешалось разгуливать по Моллу – правда, при условии, что они не станут делать это в национальной одежде[78].

Изнурительные переговоры, конечно, вымотали Маунтбеттена, но он был все еще полон сил и уверен в себе: в конце концов, за шесть недель ему удалось добиться того, к чему предшественники не могли приблизиться годами. Он отправил на Даунинг-стрит, 10, проект, позволявший англичанам уйти из Индии с честью, а индийцам – найти выход (пусть даже очень болезненный) из создавшегося тупика.

Поскольку он сумел получить от Эттли чрезвычайные полномочия еще до отъезда, теперь можно было не заручаться формальным согласием индийского руководства, прежде чем отправлять проект на рассмотрение в Англию. Достаточно было уведомить правительство Эттли, что в Индии такой план получит поддержку.

План этот представлял собой выжимку из всего, что Маунтбеттену удалось узнать в тиши своего кабинета: близкое знакомство с индийскими политиками, их убеждениями и ощущениями помогло трезво оценить, на что каждый из них готов будет пойти в решающий момент. Вице-король был настолько уверен в своих выводах, что перед отъездом в Шимлу официально пообещал представить итоговый план после своего возвращения, 17 мая.

Бодрящий климат и олимпийское спокойствие Шимлы, однако, способствовали размышлениям, и вскоре вице-короля начали терзать не свойственные ему сомнения. Как только его доклад добрался до Лондона, в ответ хлынул целый поток правительственных телеграмм, предлагавших поправки к тексту: хотя суть оставалась прежней, тон менялся.

Впрочем, у него были и более серьезные поводы для опасений. В сущности, проект, отправленный им в Лондон, подразумевал раскол индийского субконтинента не на две, а на три части. Согласно одному из условий, любая провинция могла получить независимость, если за это проголосует большинство индуистов и большинство мусульман. Таким образом 65 миллионов жителей Бенгалии в теории могли бы составить одну жизнеспособную страну со столицей в Калькутте и сохранить свой морской порт.

Эту идею выдвинул лидер калькуттских мусульман Шахид Сухраварди – ценитель ночных клубов и игристых вин, который десятью месяцами ранее обрек город на чудовищный кошмар Дня прямого действия. Вице-король предложение оценил. В отличие от двуглавой аномалии, задуманной Джинной, тут предполагалась вполне прочная конструкция. Лидеры бенгальского отделения Конгресса, как ни странно, предложением заинтересовались. Вице-король этот интерес только поощрял. Он даже выяснил, что и сам Джинна был бы не против. Но до Неру и Пателя проект не дошел, и теперь эта оплошность его тревожила. Примут ли они план, который лишит их крупнейшего порта и целого района текстильных фабрик, чьи владельцы были крупнейшими спонсорами партии? Если нет, получится, что Маунтбеттен зря надавал Лондону столько обещаний – в итоге он будет выглядеть полнейшим идиотом в глазах Индии, Британии и всего остального мира.

И тут вдруг его осенило. Он немедленно обсудит все с индийским лидером, которого, на беду своих подчиненных, уже успел пригласить в гости в Шимлу. В отношениях, завязавшихся у него с любезным и утонченным Неру, Маунтбеттен чем дальше, тем больше видел залог успеха собственной политики и надежду на взаимопонимание между Британией и ее бывшей империей в будущем.

Его жена тоже очень сблизилась с индийским премьером. Такие женщины, как Эдвина Маунтбеттен, – и сами по себе большая редкость, а для Индии образца 1947 года вице-королева и вовсе была неслыханным явлением. Никто лучше этой красавицы-аристократки, излучавшей тепло, сочувствие и понимание, не был способен выманить Неру из раковины, когда он замыкался в депрессии и сомнениях. Чай на террасе, прогулка в могольских садах, плавание в вице-королевском бассейне – этих простых вещей ей порой хватало, чтобы развеять тоску Неру, исправить ситуацию, исподволь помочь делу мужа. Решив довериться собственной интуиции, Маунтбеттен созвал своих помощников и изложил им идею в общих чертах. Они пришли в ужас. Как можно показать план Неру, утаив его от Джинны? Тем самым доверие мусульманского лидера, едва завоеванное, будет нарушено. Если до Джинны донесется хоть малейший слух, авторитету Маунтбеттена придет конец. Вице-король умолк и некоторое время просто барабанил пальцами по столу. А потом объявил: “Вы совершенно правы, ваши доводы безусловно убедительны, но интуиция требует, чтобы я обсудил это с Неру, а своей интуиции я привык доверять”[79].

В тот вечер Маунтбеттен пригласил Неру к себе в кабинет на бокал портвейна и без лишних обиняков предложил ему почитать на ночь лондонские поправки к плану раздела, чтобы потом спокойно обсудить возможную реакцию Конгресса. Польщенный Неру радостно согласился.

Спустя несколько часов, когда Маунтбеттен на сон грядущий предавался излюбленному успокаивающему занятию – составлению своего генеалогического древа, Неру приступил к изучению текста, который должен был определить будущее его родной страны. Он начал читать и ужаснулся. Вырисовывалась чудовищная картина: Индия оказывалась даже не рассечена надвое, а раздроблена на множество мелких частей. Неру ясно видел: выход, который Маунтбеттен предусмотрел для Бенгалии, может оставить по себе незарастающую рану, и в итоге вся Индия истечет кровью. Она лишится своих легких – калькуттского порта с его ткацкими фабриками и сталелитейными заводами; Кашмира – его родного, обожаемого Кашмира, оказавшегося под властью деспотичного, достойного презрения правителя; мусульманский Хайдарабад встанет костью поперек индийского горла, еще полдюжины княжеств разбредутся кто куда. Такой план может только обострить центробежные тенденции, стремление к расколу по культурному, расовому, языковому признаку, и в конечном итоге превратить субконтинент в мозаику из слабых враждующих государств. Англичане в течение трех столетий выстраивали свою индийскую политику по правилу “разделяй и властвуй”, а теперь, получается, собираются ввести новое правило, “раздроби и выйди из игры”? С побелевшим лицом, дрожа от ярости, Неру постучался к Кришне Менону – ближайшему соратнику, который сопровождал его в Шимлу, – и швырнул проект раздела на кровать. “Все кончено!” – крикнул он.

Маунтбеттен узнал о бурной реакции своего друга из письма, которое доставили ему наутро. Для неизменно уверенного в своей правоте вице-короля это было как гром среди ясного неба. С каждой строчкой вся конструкция, которую он так тщательно монтировал последние шесть недель, рушилась, будто карточный домик. Проект, по словам Неру, сеял “раздробленность, разлад, раздор”. Изложенное в документе ужасало его лично и неминуемо вызвало бы “горечь и раздражение” в Конгрессе. Вчитываясь в слова Неру, хладнокровный, самонадеянный вице-король, который вознамерился было спустя десять дней объявить во всеуслышание, что решение индийской дилеммы найдено, внезапно осознал, что никакого решения у него нет и в помине. Проект, стоявший на повестке кабинета министров как раз в тот самый день, ни за что не пройдет в той самой единственной инстанции, которая должна была его принять, – в партии Конгресса.

Критики часто обвиняли Маунтбеттена в излишней самонадеянности, но он по крайней мере не готов был сдаваться перед трудностями. Вместо того чтобы впасть в отчаяние, лорд Луис обрадовался, что сообразил заранее показать проект Неру, и приступил к исправлению ситуации. По счастью, его дружбе с Неру суждено было пережить это потрясение. Неру остался в Шимле еще на один день, чтобы вице-король мог составить другой проект, более приемлемый для Конгресса. Все лазейки, так огорчившие Неру, надо было устранить. По новой версии выбор был только один – либо Индия, либо Пакистан.

Мечта о независимой Бенгалии рухнула. Но Маунтбеттен все равно был убежден, что двуглавое чудище, задуманное Джинной, нежизнеспособно. Позднее, в разговоре с Раджагопалачари Чакраварти, следующим обитателем вице-королевского дворца, он предсказал, что не пройдет и четверти века, как Восточная Бенгалия покинет Пакистан. И действительно, в 1971 году началась война за независимость Бангладеш – пророчество сбылось с опережением на год.

Для перекраивания проекта раздела Маунтбеттен призвал на помощь самого высокопоставленного индийца в вице-королевской свите. По иронии судьбы это был человек, который даже не попал в элитные ряды Индийской гражданской службы и не мог похвастаться кембриджским или оксфордским дипломом на стенах кабинета. Семейных связей у него тоже не имелось. Ваппала Пангунни Менон[80] был невиданной диковиной в кругу избранных, допущенных к вице-королевскому двору: он выбился из низов совершенно самостоятельно.

Старший из двенадцати детей, он уже в тринадцать лет вынужден был бросить школу, чтобы устроиться сначала на стройку, потом в шахту, на фабрику и, наконец, кочегаром на Южно-Индийскую железную дорогу. В дальнейшем он безуспешно пробовал себя в роли торговца хлопком и школьного учителя. В итоге Менон научился печатать двумя пальцами и к 1929 году заболтал индийскую городскую администрацию Шимлы настолько, что его взяли туда на работу клерком[81].

Дальше последовала самая стремительная карьера за всю историю города. К 1947 году Менон занимал одну из самых высоких должностей при вице-короле; он моментально заслужил доверие Маунтбеттена, а впоследствии и подружился с ним.

Вице-король сообщил Менону, что хартию индийской независимости придется переписать, причем до конца дня. Основополагающий принцип, то есть раздел, оставался неизменным, а ответственность за выбор одной из двух сторон следовало недвусмысленно возложить на самих граждан, от чьего имени волеизъявление должны осуществить провинциальные собрания.

Менон переделал документ согласно инструкциям и успел в срок: между обедом и ужином, усевшись на террасе с видом на Гималаи, он провернул невероятную операцию – за каких-то шесть часов перекроил весь субконтинент, а заодно и будущую карту мира.

Измученная жестоким приступом аппендицита, хрупкая, худенькая Ману с глазами, помутневшими от жара, дрожала под одеялами, в которые ее закутал двоюродный дед. Она свернулась калачиком, инстинктивно пытаясь утихомирить страшную боль в животе. Перепуганный Ганди молча пристроился у изголовья.

Вера его вновь подвергалась серьезному испытанию. Сам он полностью полагался на природные средства и считал, что современная медицина чересчур озабочена деньгами и слишком сильно упирает на физическое благосостояние, забывая о душе: она предписывает таблетки и уколы, когда на самом деле хватает воздержания и самоограничений. Он уверял, что Индия изобилует лекарственными травами: Господь Бог позаботился о том, чтобы на каждую хворь было свое средство. Натуральная медицина для Ганди была естественным продолжением философии ненасилия – именно поэтому он не дал колоть жену шприцами, когда она умирала во дворце Ага-хана.

Когда Ману стала жаловаться на живот, Ганди прописал ей то же, что прописал бы себе: грязевые компрессы, диету и клизму.

Но ей становилось все хуже. Прошло 36 часов, и было ясно, что ситуация дошла до критической точки. При всем почтении к натуральным средствам Ганди серьезно изучал медицину и хорошо понимал, какой недуг поразил его внучку.

Как и в Ноакхали, она доверяла ему целиком и полностью и готова была делать все, что он скажет. Ганди терзали страшные мучения. Натуральные лекарства не помогли. Это был знак духовной слабости и изъяна, но “не мог же он дать девочке, которую ему доверили, просто так взять и умереть”, как он писал позднее. И он сдался. Признал свое поражение. “С величайшей неохотой” человек, отказавший умирающей жене в насильственном лечении в виде укола, в случае внучки согласился на насилие в виде хирургического скальпеля. Ману в срочном порядке транспортировали в больницу – вырезать аппендицит.

Когда начала действовать анестезия, Ганди положил ладонь ей на лоб:

– Повторяй имя Рамы, и все будет хорошо, – посоветовал он.

Спустя несколько часов один из врачей, увидев, как Ганди измучился и осунулся, отвел его в сторону. Он умолял Махатму отдохнуть:

– Сейчас вы нужны людям, как никогда.

Ганди откликнулся с безутешным видом:

– Ни людям, ни правительству я теперь не нужен, – ответил он печально. – Единственная моя надежда – умереть за работой, повторяя имя Господа до последнего вздоха.

Нью-Дели, май 1947

Слуга с тюрбаном на голове в почтительном молчании приближался к своему господину-великану, ступая босыми ногами по шкурам тигров, пантер и антилоп, устилавшим покои. Он нес к изголовью серебряный поднос, заказанный в Лондоне в 1921 году по случаю визита в Индию его высочества принца Уэльского. Позолоченный чайник источал благоухание особой смеси, которую дважды в месяц доставляли лондонским рейсом из “Фортнума и Мейсона” вместе с положенными к чаю печеньями. По стенам и углам комнаты красовались бесчисленные звериные головы и серебряные кубки: свидетельства блестящего – как и подобает истинному джентльмену – владения длинноствольной винтовкой, клюшкой для конного поло и крикетной битой.

Слуга поставил поднос на столик у кровати и склонился перед хозяином. Тот был сикхом – черная борода, аккуратно обернутая шелковой сеткой, окружала его невозмутимое лицо, будто ажурный воротник из черного дерева.

– Утренний чай подан, – почтительно прошелестел слуга.

Двухметровая фигура на кровати потянулась с истинно кошачьей грацией и спустила ноги на пол. Из тени тут же выступил еще один слуга, чтобы накинуть на мускулистый торс шелковый халат. Его всемилостивейшее высочество, Ядавиндра Сингх, махараджа Патиалы, протер глаза и начал новый день.

Ядавиндра Сингх возглавлял удивительное политическое образование, равного которому мир не знал ни до, ни после, – Индийскую княжескую палату. В то майское утро, спустя почти два года после Хиросимы и окончания сотрясшей мир войны, 565 махараджей, навабов, раджей и прочих сиятельных особ обладали безраздельной наследственной властью в общей сложности над третью индийских земель и четвертью населения субконтинента. При англичанах существовало две Индии: та, что централизованным образом управлялась из Дели, и та, что принадлежала князьям и жила своей отдельной жизнью.

Такая анахронистическая ситуация восходила к эпохе хаотических завоеваний: правителям, принимавшим англичан с распростертыми объятиями или же, наоборот, оказывавшим серьезное сопротивление на поле боя, дозволялось оставаться на престоле, при условии, что они признавали господство британской короны. Положение закреплялось серией индивидуальных договоров с каждым государством: соглашаясь с “верховенством” короля-императора и уступая ему (в лице вице-короля в Нью-Дели) внешние дела и оборону, взамен они получали право единолично распоряжаться в пределах своих границ.

Наделы некоторых князей – например, низама Хайдарабада или махараджи Кашмира – были вполне сопоставимы по размеру и населению с европейскими странами. Другие – подобно тем, что ютились на полуострове Катхиявар недалеко от Бомбея, – жили в конюшнях и управляли владениями площадью не больше лондонского Риджентс-парка. В это сообщество входили богатейшие люди на планете и бедняки, у которых не было за душой ничего, кроме коровьего пастбища. Территории четырехсот с лишним князей не превышали двадцати квадратных миль. Многие из них разбирались в государственном управлении получше британцев, но были и мелкие деспоты, которые пускали казну по ветру, потакая собственным прихотям, и нимало не заботились о благосостоянии подданных.

На одного правителя приходилось в среднем 11 титулов, 5,3 жены, 12,6 ребенка, 9,2 слона, 2,8 личных вагона, 3,4 “роллс-ройса” и 22,9 убитых тигра, но все они, вне зависимости от своей политической ориентации, весной 1947 года представляли серьезную проблему. Ни одно решение индийского уравнения не сработает, если не удастся разобраться вдобавок еще и с ними.

Для Ганди, Неру и Конгресса ответ был самоочевиден. Всех этих правителей надлежало сместить, а их земли включить в состав единой и независимой Индии. Но вряд ли такое решение пришлось бы по вкусу Ядавиндре Сингху и иже с ним. Патиала – одно из самых богатых княжеств в Индии – располагалась в самом сердце Панджаба, под охраной армии размером с пехотную дивизию, у которой на вооружении состояли современные танки “Центурион”. В случае необходимости Сингх вполне мог постоять за себя.

Так что глава Княжеской палаты за утренним чаем был погружен в тягостные размышления. Впрочем, ему было известно кое-что, о чем вице-король не подозревал: в шести тысячах миль от его панджабских владений, в Лондоне, существовал человек, который отчаянно пытался спасти его и его собратьев от того будущего, на которое их обрек Неру со своими социалистами-конгрессистами.

Человек этот был не махараджей, а англичанином, но его визит в Лондон с вице-королем не согласовывался. Сэр Конрад Корфилд был сыном миссионера и наглядно демонстрировал на своем примере огромные возможности и в то же время огромные слабости британской колониальной администрации. Большую часть жизни Корфилд прослужил в разных индийских княжествах – они-то для него и составляли Индию. Благо князей, с его точки зрения, приравнивалось к благу всей страны, а их врагов, Неру и конгрессистов, он ненавидел не менее, а то и более рьяно.

К маю 1947 года Корфилд занимал должность советника вице-короля по внутриполитическим вопросам – как раз он и отвечал за исполнение тех полномочий, которые князья уступали королю-императору. У Маунтбеттена, с момента прибытия погруженного в улаживание конфликта между Конгрессом и Мусульманской лигой, не хватало времени на дела Корфилда и его подопечных. Корфилда это не смущало, зато настораживала все более тесная дружба начальства с Неру. Корфилд отправился в Лондон, чтобы найти для махараджей более выгодное решение, чем то, какое, по его расчетам, намеревался предложить Маунтбеттен. Сэр Конрад излагал свое дело в помещении, специально приспособленном для индийских особ королевских кровей. В восьмиугольный кабинет министра по делам Индии, со времен Джона Морли известный как “золотая клетка”, вели с разных сторон две абсолютно одинаковых двери. Таким образом, два махараджи одного ранга могли одновременно приблизиться к столу министра, и ни одному не приходилось уступать первенство другому.

Корфилд в энергичной и убедительной манере изложил свои тезисы хозяину кабинета, графу Листоуэлу. Индийские князья уступали свои полномочия британской короне, а не кому-либо еще. Как только Индия обретет независимость, эти полномочия должны быть им возвращены, и уже тогда они сами смогут выбирать, присоединяться ли им к Индии или к Пакистану, а может, и вовсе сохранять независимость. Любое иное решение станет нарушением договоров, которые они заключали с Великобританией.

В строго юридическом смысле Корфилд был прав. Но на деле у его интерпретации могли быть чудовищные последствия. Если все пойдет так, как умолял в своей пылкой речи Корфилд, независимая Индия рассыплется на куски даже более мелкие, чем мог вообразить Неру в Шимле.

Киплинг некогда утверждал: махараджи даны нам Провидением ради зрелищ – ради ослепительных картин, где фигурировали мраморные дворцы, тигры, слоны и драгоценности. Могущественные и покорные, богатые и бедные – они представляли собой удивительное племя, источник бесчисленных легенд о той Индии, которой вот-вот предстояло исчезнуть. Предания об их злодеяниях и заслугах, причудах и тратах, чудачествах и выходках обогащали фольклор и завораживали весь падкий на экзотику мир[82]. Их век подходил к концу, но без них мир станет гораздо скучнее.

Легенды, которыми овеяны индийские властители, были порождены сравнительно немногими из их числа – теми, у кого хватало богатств, времени и желания на осуществление самых невероятных фантазий. Этим экстравагантным господам был присущ ряд всепоглощающих страстей: охота, автомобили, спорт, дворцы и гаремы занимали в их жизни заметные места, но лучшими друзьями любого уважающего себя махараджи были все-таки бриллианты.

Правитель Бароды был практически помешан на золоте и драгоценных камнях. Его парадный наряд был соткан из золотых нитей, которые поставлялись ко двору одной-единственной семьей мастеров. Они отращивали длинные-предлинные ногти, подпиливали их и использовали вместо гребня, чтобы, расчесывая пряжу, добиваться идеально ровного плетения.

В его коллекцию камней входил седьмой в мире по величине алмаз “Звезда юга”, а также бриллиант, подаренный Наполеоном III императрице Евгении, но главной ценностью в его сокровищнице была коллекция шпалер, целиком и полностью сотканных из жемчужных нитей, в которые были искусно вплетены изысканные узоры из рубинов и изумрудов.

Махараджа Бхаратпура мог похвастаться еще более удивительной коллекцией: он собирал шедевры из слоновой кости. На изготовление каждого у целой семьи мастеров уходило по нескольку лет: резьба по бивням – дело на редкость скрупулезное. Самый крупный в мире топаз сверкал, будто глаз циклопа, на тюрбане махараджи Капуртхалы – он был из сикхской династии. Абрикосовые переливы центрального самоцвета оттеняло три тысячи бриллиантов и изумрудов. Баснословные богатства махараджи Джайпура были зарыты в пещере, охрана которой набиралась из особо воинственного раджпутского племени. Каждый властитель мог спуститься туда только раз в жизни – чтобы отобрать камни для своего царствования. Например, там хранилось ожерелье из трех рядов рубинов размером с голубиное яйцо и трех гигантских изумрудов; самый крупный из них весил 90 карат.

В коллекции еще одного сикха, того самого махараджи Патиалы, имелось жемчужное ожерелье, застрахованное у Ллойда на миллион долларов. Но самым удивительным предметом в этой сокровищнице был пластрон из 1001 бриллианта чистейшей воды. Раз в год властителям Патиалы полагалось являться перед подданными в обнаженном виде, облаченными лишь в этот нагрудник, с эрегированным членом наперевес: обычай просуществовал до самого начала XX века и считался своеобразной светской интерпретацией шивалингама – фаллического символа бога Шивы. Махараджа расхаживал туда-сюда, а подданные радостно аплодировали как размеру сиятельного детородного органа, так и его магическим способностям – считалось, что от него исходят магические волны, способные изгнать из Патиалы всех злых духов.

Одному махарадже Майсура китайский мудрец поведал, что лучший в мире афродизиак – это толченые бриллианты. Досадное открытие привело к стремительному опустошению государственной казны: драгоценные камни сотнями стирались в порошок на княжеских мельницах. Танцовщиц, ради которых готовилось чудодейственное зелье, возили по всему княжеству на слонах, чьи бивни были инкрустированы рубинами, а уши украшены слоновьими серьгами с немногими сохранившимися алмазами.

Но и они меркли перед слоном махараджи Бароды – столетним гигантом, чьи огромные бивни пронзили двадцать противников за двадцать боев. Он был раззолочен с ног до головы: упряжь, паланкин, чепрак – все было из чистейшего золота, а с каждого уха свисало десять золотых цепей – по числу побед – ценой 25 тысяч фунтов каждая.

Властительные особы в Индии предпочитали передвигаться на слонах не только в легендах, но и в реальной жизни: ведь слон, рожденный из руки Рамы[83], – символ устойчивости миропорядка, столп, на котором держатся небеса и облака. Раз в год, скрепляя свой союз с силами природы, махараджа Майсура простирался ниц перед самым крупным слоном в своем стаде.

Положение правителя определялось числом, размером и возрастом животных в слоновнике. Пожалуй, с тех пор, как Ганнибал перешел через Альпы, мир не видывал столько слонов, сколько во время праздника Дуссера в том же Майсуре. По улицам шествовали тысячи животных в покрывалах, сотканных из свежих цветов и унизанных золотом с драгоценными камнями. Самому сильному из них доставалась честь нести на себе золотой трон с сиденьем из шитого золотом бархата, над которым покачивался зонт – символ власти государя. За ним следовали два других слона, украшенных таким же образом, но с пустыми паланкинами. Стоило им показаться, как толпа почтительно умолкала. Считалось, что в пустых паланкинах едут духи сиятельных предков.

В Бароде праздничные гулянья неизменно сопровождались слоновьими боями. Это совершенно жуткое зрелище: подобно тому как пикадоры раззадоривают быков пиками, слонов приводили в ярость, втыкая им в бока копья, а потом выпускали друг против друга. Земля сотрясалась под их шагами, а небо содрогалось от их рева; схватка продолжалась до тех пор, пока один из бойцов не падал мертвым.

Раджа Дхенканала на востоке Индии ежегодно развлекал тысячи своих гостей не менее впечатляющим, но значительно менее кровавым зрелищем – публичным совокуплением двух отборных обитателей своего слоновника.

В Гвалиоре к наступлению нового века махараджа решил заказать в Венеции люстру с таким расчетом, чтобы она оказалась больше самого главного светильника в Букингемском дворце. Правда, ему напомнили, что крыша может и не выдержать такого веса. Тогда он велел с помощью специально сконструированного крана подтянуть на крышу самого тяжелого слона, и когда потолок под весом животного не проломился, махараджа заявил, что и с люстрой проблем не будет (и, как ни странно, оказался прав).

Изобретение автомобилей отодвинуло слонов на второй план – отныне их обязанности становились не транспортными, а скорее церемониальными. Первый кабриолет попал в Индию в 1892 году – французский “де-дион-бутон” выписал махараджа Патиалы; на его номерном знаке красовалась почетная историческая цифра “0”. Низам Хайдарабада пополнял свой автомобильный парк методом, делавшим честь его репутации великого эконома: стоило августейшему взгляду упасть на достойную интереса новинку автопрома, как владельца транспортного средства извещали, что его сиятельное высочество желает получить подарок. К 1947 году гараж низама был заполнен сотнями автомобилей, на которых он никогда не ездил.

Любимой игрушкой индийских владетельных особ, разумеется, тут же стали “роллс-ройсы”, которые выписывались из метрополии всех мыслимых размеров и модификаций: лимузины, кабриолеты, купе, универсалы, даже “ройсы” на гусеничном ходу. Крохотный “дион” в гараже властителя Патиалы быстро потеснили 27 слоноподобных “роллс-ройсов”. Впрочем, самая удивительная машина принадлежала махарадже Бхаратпура. Ходили слухи, что от его посеребренного кабриолета исходят таинственные волны, которые благоприятно сказываются на потенции, так что свое расположение собратьям бахартпурский раджа мог выказывать, одалживая им машину для свадебных церемоний. Для охоты этот правитель заказал отдельный трехдверный купе-универсал, в котором возил принца Уэльского и его юного адъютанта Маунтбеттена стрелять гарн. “Машина неслась по дикой пустоши, подскакивая на ямах и кочках, взлетая и опускаясь, как корабль в море”, – записывал в дневнике будущий вице-король.

Но всех августейших автомобилевладельцев превзошел махараджа Алвара: он разъезжал на “ланчестере”, позолоченном и снаружи, и изнутри. Шофер восседал на подушке из златотканой парчи за рулем из резной слоновой кости, а кузов за его спиной в точности воспроизводил британскую коронационную карету.

Поскольку все налоги, сборы и доходы государства шли в карман государя, индийские коронованные особы могли предаваться самым экстравагантным развлечениям.

Махараджа Гвалиора, правитель в целом разумный, был помешан на игрушечных железных дорогах. Ни в каких, даже самых буйных предрождественских мальчишеских грезах невозможно было вообразить ничего подобного. 250 футов серебряных рельсов были проложены по огромному металлическому столу в центре парадного обеденного зала. Через специальные отверстия в стенах пути тянулись до самой кухни. Гостей рассаживали вокруг стола, а во главе его восседал махараджа за огромным пультом управления со множеством рычагов, регуляторов, переключателей и аварийных кнопок: он отвечал за доставку еды к столу специальными поездами. По мановению руки хозяин дворца мог передавать овощи, отправлять в дальний конец зала картошку, требовать для особо голодных гостей добавки – или же лишать гостя десерта, пуская состав экспресс-маршрутом мимо его тарелки.

Однажды во время торжественного ужина в честь вице-короля с супругой на пульте случилось короткое замыкание. На глазах у их высокопревосходительств поезда, потеряв управление, носились на страшной скорости из одного конца зала в другой, разбрасываясь ростбифом с подливой и плюясь гороховым пюре на всех гостей без разбора – неслыханная в анналах этой железной дороги катастрофа.

Махараджа Джунагадха к северу от Бомбея обожал собак. Его любимцам отводились покои с телефонами, электричеством и отдельными слугами; мало кто из подданных мог себе позволить подобную роскошь. По окончании земных дней они находили последнее пристанище в мраморных мавзолеях собачьего кладбища, где их погребали под звуки траурного шопеновского марша.

“Свадьбу” своей обожаемой Рошаны с лабрадором по имени Бобби махараджа превратил в грандиозное событие, куда были приглашены все коронованные особы, знаменитости и сановники Индии, включая вице-короля (который, впрочем, к огорчению хозяина дома, ответил отказом). Толпа в 150 тысяч человек собралась поглазеть на свадебный кортеж во главе с августейшими телохранителями и слонами в парадном облачении. Затем состоялся пышный банкет в честь счастливой четы, после чего парочку отправили в великолепно обставленный номер для новобрачных. Все это обошлось махарадже в 60 тысяч фунтов, на которые 12 тысяч бедняков из числа 620 тысяч его подданных могли бы припеваючи жить целый год.

Дворцы самых могущественных махарадж были вполне сопоставимы с Тадж-Махалом по размеру и пышности, хоть и не всегда – по тонкости вкуса. Властитель Майсура обитал в резиденции из шести сотен комнат – больше, чем у самого вице-короля. Двадцать из этих помещений были отданы исключительно под коллекцию тигров, пантер, слонов и бизонов, убитых тремя поколениями князей в принадлежащих им джунглях. Ночью, когда включалась иллюминация из тысяч лампочек, подсвечивавших карнизы и окна, казалось, будто в самую сердцевину Индии загадочным образом забросило празднично освещенный океанский лайнер. В джайпурском Дворце ветров насчитывалось 953 окна, каждое со своей вырезанной вручную мраморной решеткой. Удайпурский дворец из белого мрамора, будто призрак, поднимался из туманов и озерной ряби.

Махараджа Капурталы, побывав в Версале, пришел к выводу, что в прошлой жизни он был Людовиком XIV, и решил в своем крохотном государстве воспроизвести блестящий двор короля-солнца. Он выписал целую бригаду французских архитекторов и декораторов и возвел у подножья Гималаев копию Версаля, которую заполнил севрскими вазами, гобеленами и французским антиквариатом. Он заставил двор говорить по-французски, а сикхской свите велел сменить тюрбаны на припудренные парики, шелковые жилеты, кюлоты и туфли с серебряными пряжками, какие носили при Людовике.

Троны, воздвигнутые в этих дворцах, можно по праву причислить к изысканнейшим шедеврам, когда-либо созданным для человеческих ягодиц. В Майсуре трон был выкован из тонны чистого золота, а вело к нему девять таких же золотых ступеней, символизирующих девять шагов бога Вишну к истине[84]. Властитель Ориссы не восседал, а возлежал на грандиозной кровати, купленной в антикварной лавке в Лондоне и усыпанной подобающим количеством каменьев. Предмет этот представлял собой точную копию брачного ложа королевы Виктории.

Трон наваба Рампурского красовался в зале размером с кафедральный собор, на возвышении, подпертом обнаженными женскими фигурами из белоснежного мрамора. Сиденье было с секретом, а идея конструкции приписывалась все тому же королю-солнцу: в шитой золотом парче было проделано отверстие, под которым устанавливался ночной горшок, и властитель мог облегчаться, не прерывая своих высокопарных тирад и не нарушая плавного течения государственных дел.

Время в праздности течет особенно медленно, и обитатели дворцов, изобретая для себя занятия, отдавали предпочтение забавам двух родов – сексу и спорту. Гарем был положен любому властителю, будь он индуист или мусульманин, и составлял личное владение, исправно пополняемое наложницами и танцовщицами.

Джунгли тоже считались личными угодьями, недоступными для посторонних: любая дичь, и особенно тигры, которых к 1947 году в Индии все еще насчитывалось около 20 тысяч, считалась собственностью государя и могла истребляться лишь из его винтовок. Махараджа Бхаратпура своего первого тигра убил восьмилетним мальчиком. К тому моменту, как ему исполнилось тридцать пять, шкуры застреленных им тигров устилали парадные залы его дворца сплошным ковром. При нем же был поставлен утиный рекорд: 4482 птицы лишились жизни за три часа по случаю приезда вице-короля, лорда Хардинга. Гвалиорский махараджа не только собственноручно умертвил 1400 тигров, но и написал для избранной аудитории пособие по тигриной охоте.

Несравненным мастерством в обеих областях обладал сэр Бхупиндер Сингх Великолепный, седьмой махараджа Патиалы, отец главы Княжеской палаты. В межвоенную эпоху именно этот сикх олицетворял в глазах мира всех остальных собратьев-государей. Со своим двухметровым ростом и солидным весом в 300 фунтов, чувственным ртом, горделивым взглядом, идеально заостренными кончиками усов и ухоженной черной бородой он, казалось, сошел в XX век прямо с какой-нибудь могольской миниатюры на слоновой кости.

У него был зверский аппетит: если денек выдавался утомительный, он поглощал не меньше 20 фунтов снеди, а в качестве легкой закуски к чаю уничтожал пару цыплят. Махараджа обожал конное поло и во главе своих “Патиальских тигров” одерживал победы на полях всего мира, так что залы во дворце были забиты серебряными кубками, а в конюшнях содержалось пять сотен отборных скакунов. Не меньшей удалью Бхупиндер Сингх уже с подростковых лет отличался во втором виде царственных утех – в любви. Чем старше он становился, тем чаще предпочитал гарем охоте и спорту. Как истинный знаток, он лично занимался расширением штата, отбирая искусных кандидаток самых разнообразных статей. В момент наивысшего расцвета на женской половине его дворца обреталось 350 дам.

В знойные летние месяцы гарем к вечеру перебирался из своих покоев к бассейну. По его кромке сэр Бхупиндер расставлял девушек, обнаженных по пояс, на манер нимф. Целительную прохладу среди жаркого панджабского лета обеспечивали плавающие в воде куски льда. Сам махараджа возлежал в бассейне, время от времени приближаясь к краю, чтобы отхлебнуть виски или потискать чью-нибудь грудь. Стены и потолки его личных покоев были покрыты изображениями эротических храмовых скульптур, которыми по праву славится Индия: то был каталог альковных игрищ, способный истощить самое буйное воображение и самое атлетическое тело. В углу спальни был подвешен широкий шелковый гамак, позволявший Бхупиндеру Сингху пренебрегать законами притяжения, исполняя самые сложные фигуры из числа живописанных на потолке.

Махараджа, сколь ненасытный, столь и изобретательный, придумал, как приспосабливать чары наложниц к своим меняющимся вкусам. Он распахнул двери гарема перед бесчисленными парфюмерами, ювелирами, парикмахерами, портными и косметологами и держал наготове бригаду французских, английских и индийских пластических хирургов, призванных подправлять внешность фавориток под его изменчивый вкус или диктаты лондонских модных журналов. Чтобы еще более раззадорить свой благородный пыл, он оборудовал целое крыло дворца под лабораторию, где в пробирках и колбах содержались экзотические смеси ароматов, снадобий, притирок и зелий.

За всеми этими изощренными соблазнами скрывался роковой изъян августейшего храма наслаждений. Ни один смертный – даже сикх, одаренный природой столь щедро, как сэр Бхупиндер, – не способен удовлетворить 350 искусных и жадных до удовольствий профессионалок, таившихся за резными решетками гарема. Неминуемо приходилось прибегать к афродизиакам. Индийские медики вывели рецепты пикантных смесей, в состав которых входили золото, жемчуга, пряности, серебро, лекарственные травы и железо. Снадобье, долгое время слывшее самым эффективным, содержало тертую морковку вперемешку с толчеными воробьиными мозгами.

Когда и оно перестало действовать, сэр Бхупиндер призвал французских специалистов: именно они, по его мнению, должны были разбираться в вопросе лучше прочих; но увы – даже курс лучевой терапии толком не подействовал, поскольку и галльские доктора, подобно всем своим предшественникам, не в силах были искоренить истинную природу недуга, от которого страдал махараджа. Пресыщенный, изнуренный страстями властитель, как и многие его собратья, мучился от скуки. От нее и умер.

В глубоко религиозной Индии владетельным особам неминуемо начинали приписывать божественное происхождение. Майсурские махараджи уверяли, что ведут свой род по прямой линии от Луны. Раз в год, во время осеннего равноденствия, в глазах подданных махараджа превращался в ожившее божество. На девять дней он, подобно садху в гималайской пещере, скрывался от мира в темной комнате, где не брился, не мылся и не допускал до себя посторонних, ибо в дни, когда в тело его – как считалось – вселялось божество, никто не должен был его видеть и тем более к нему прикасаться. На девятый день он вновь являлся миру. Слон в золотой упряжи, с изумрудами во лбу, ждал у ворот дворца, чтобы в окружении улан на конях и верблюдах перенести бывшего затворника в не самое благочестивое место – на майсурский ипподром. Там, на глазах у бесчисленных подданных, забивавших все места, жрецы-брахманы купали, брили и кормили его, непрерывно распевая мантры. Когда наступали сумерки, к радже подводили вороного коня, и стоило ему только оказаться в седле, как по периметру поля одновременно вспыхивали тысячи факелов. В их веселых отблесках властитель делал по ипподрому круг под аплодисменты собравшихся, искренне благодарных богам за то, что Сын Луны вернулся к своему народу, а заодно и – более прозаически – за красочное зрелище.

Повелители Удайпура возводили свой род к еще более значительному небесному телу – Солнцу. Их династия была самой древней в Индии – ее правление продолжалось не менее двух тысяч лет[85]. Махарана Удайпура тоже раз в год превращался в ожившее божество: выпрямившись на носу галеры, похожей на судно Клеопатры, он объезжал вокруг дворца по кишащим крокодилами водам озера, символически подтверждая право на свои владения; пред его ликом на палубе почтительно склонялись ряды придворных в белых кисейных одеждах.

Раджи Бенареса, священного края на берегу Ганга, отличались меньшим размахом, но не меньшей набожностью. Обычай требовал, чтобы повелитель этих благословенных мест, просыпаясь, первым делом видел перед собой индуистский символ вечности космоса – священную корову. Каждое утро под окна княжеской спальни приводили корову и тыкали ее под ребра, чтобы жалобное мычание пробудило раджу ото сна. Однажды он совершал визит к своему коллеге, навабу Рампура, у которого гостевые покои располагались на втором этаже. Что же делать? Не мог ведь хозяин дворца нарушить привычное течение утра своего августейшего гостя. Выход в итоге был найден: он купил кран, чтобы на ремнях поднимать корову к окну спальни, отведенной владыке Бенареса. Несчастное животное приходило в ужас от столь непривычного способа передвижения и начинало мычать так пронзительно и жалостно, что будило не только набожного гостя, но и всех остальных обитателей дворца.

Благочестивые и циничные, индуисты и мусульмане, богатые и бедные, развратные и богобоязненные – на протяжении двух сотен лет махараджи служили надежной опорой британского правления в Индии. Именно в отношениях с ними англичане успешнее всего применяли принцип “разделяй и властвуй”, за который так часто критиковали их индийскую политику. В теории колониальная администрация имела право сместить любого властителя за злоупотребления. На практике махараджи могли безнаказанно творить что угодно, включая убийства, при условии, что их лояльность британской короне оставалась неизменной. В итоге благодарные и, как правило, реакционные княжеские анклавы стали якорями, которые помогали Британии удерживать власть, когда в ее собственных владениях поднялся революционный ветер, вскоре переросший в бурю.

Лояльность индийских князей принимала и более ощутимые формы. Уланы махараджи Джодхпурского возглавили атаку, во время которой 23 сентября 1917 года генералу Алленби удалось отбить у турок Хайфу[86]. Верблюжий корпус махараджи Биканера сражался на стороне Великобритании не только в палестинской кампании, но и в Китае, Египте, Франции, а также входил в группировку Луиса Маунтбеттена в Бирме. Из Гвалиора на поддержку обложенным со всех сторон британцам в 1917 году отправились три батальона пехоты и плавучий госпиталь. Все эти войска набирались, экипировались, оплачивались и содержались за личный счет махарадж; правительство Индии в их подготовке никак не участвовало. Махараджа Джайпура состоял в лейб-гвардии в чине майора и лично возглавил свою бригаду во время штурма Монтекассино в Италии в 1943-м. Махараджа Бунди был удостоен Военного креста за действия его батальона в Бирме.

Благодарные англичане в ответ осыпали своих верных и щедрых вассалов почестями и безделушками, которые у получателей особенно ценились, – бриллиантовыми орденами. Князьям Гвалиора, Куч-Бихара и Патиалы было даровано право ехать позади кареты Эдуарда VII во время коронации – в качестве почетных адъютантов. Раджи и их потомки получали дипломы Оксфорда и Кембриджа – почетные и настоящие. Сокровищницы самых лояльных правителей пополнялись сверкающими орденами Звезды Индии или Индийской империи.

Статус вассала в глазах верховной власти измерялся особо остроумным методом, позволявшим проводить тончайшие градации: место того или иного раджи в княжеской иерархии определялось причитающимся ему числом залпов в артиллерийском салюте. Вице-король мог своей властью увеличить это число в честь особо важных заслуг или уменьшить в порядке штрафа. Показатель этот зависел не только от площади государства и численности его населения: тут принимались в расчет и верность верховной власти, и жизни и средства, положенные на ее защиту. Пятерым – правителям Хайдарабада, Гвалиора, Кашмира, Майсура и Бароды – полагались наивысшие почести, то есть 21 залп. За ними следовали 19-, 17-, 15-, 13-, 11- и даже 9-залповые государства. 425 раджей и навабов, которые заправляли мелкими и незначительными клочками земли, не удостаивались салюта вовсе. То были забытые правители Индии: ради них никогда не подавали голос пушки.

Индию раджей и махараджей нередко – и по заслугам – хвалили за немалые достижения. Здесь попадались просвещенные правители с западным образованием, чьи подданные наслаждались благами и привилегиями, какие и не снились жителям британских провинций. В Бароде еще в XIX веке запретили многоженство и ввели всеобщее бесплатное образование. Ее махараджа боролся за права неприкасаемых не менее яростно, чем Ганди, хоть и заслужил за это гораздо меньше признания. Он основал ряд учреждений, где далиты могли жить и учиться, и лично оплатил обучение в Колумбийском университете в Нью-Йорке для их будущего лидера, Бхимрао Амбедкара. Махараджа Биканера превратил часть принадлежащих ему раджастханских пустошей в общедоступный райский сад с искусственными озерами. В Бхопале женщины получили права и возможности, немыслимые в других частях Индии. В Майсуре существовал лучший в Азии факультет естественных наук, работали гидроэлектростанции, процветала высокотехнологичная промышленность. Потомок одного из величайших в истории астрономов, переводчика Евклидовых “Начал” на санскрит[87], махараджа Джайпура содержал одну из самых впечатляющих обсерваторий мира. После Второй мировой войны появилось новое поколение правителей – менее экстравагантные и самовлюбленные, чем их отцы, они осознавали необходимость реформ. Восьмой махараджа Патиалы первым делом распустил гарем своего отца, сэра Бхупиндера Сингха Великолепного. Махараджа Гвалиора женился на девушке низкого происхождения – дочери чиновника, впоследствии выдающейся деятельнице – и съехал из отцовского дворца. К несчастью для них и для многих других, управлявших своими владениями разумно и ответственно, слово “махараджа” всегда будет ассоциироваться с излишествами и сумасбродными выходками горстки их собратьев.

Для двух государств и двух государей, удостоенных высших почестей и 21 залпа, затея сэра Конрада Корфилда имела особое значение. Оба княжества располагали огромной территорией, лишенной выхода к морю. Оба князя исповедовали религию, отличную от веры большинства подданных. Оба лелеяли одну и ту же мечту: возглавить независимую, суверенную нацию.

Из всех диковинных, экзотических персонажей, правивших в Индии, Рустам-и-Дауран, Арусту-и-Заман, Низам-уль-Мульк, Низам-уд-Даула, Мир Осман Али Хан, Сипах Салар, Фатх Джанг, его сиятельное высочество, преданный союзник британской короны, седьмой низам Хайдарабада был, пожалуй, самой причудливой фигурой. Ученый и набожный мусульманин, он вместе со своими единоверцами из правящей касты распоряжался судьбами самого крупного и густонаселенного государства Индии, расположенного в сердце субконтинента. Среди его подданных насчитывалось 20 миллионов индуистов и лишь 3 миллиона правоверных магометан. То был тщедушный старичок ростом всего 5 футов 3 дюйма и весом не более 90 фунтов. За годы жевания бетеля зубы его почти полностью сточились: изо рта торчали лишь гнилые, красно-коричневые клыки. Он постоянно боялся, что кто-то из особо ретивых придворных его отравит, и всюду водил за собой дегустатора, которому приходилось довольствоваться скудной княжеской диетой: сливки, сладости, фрукты, бетель и трубка опиума на ночь. Низам был единственным в Индии “сиятельным высочеством” – почесть, полученная от благодарных англичан в обмен на 25 миллионов фунтов, пожертвованных в казну во время Первой мировой войны.

К 1947 году низам считался богатейшим человеком в мире: слухи о его баснословном состоянии меркли лишь по сравнению со слухами о его еще более легендарной скупости. Надеясь сохранить свои сокровища нетронутыми, властитель Хайдарабада ходил в мятых хлопчатых пижамах и бесформенных серых шлепанцах, купленных за копейки на местном базаре. 35 лет он носил одну и ту же засаленную, усыпанную перхотью феску. Пока золоченый сервиз на 100 персон пылился в сундуках, он ел с оловянной посуды, усевшись на подстилке у себя в спальне, и, как настоящий сквалыга, докуривал за гостями бычки. Когда государственная необходимость обязывала его подать к столу шампанское, из погреба доставлялась одна-единственная бутылка, которая должна была стоять не далее чем в трех или четырех местах от хозяина застолья. В 1944 году Хайдарабад должен был навестить лорд Уэйвелл. Низам отправил в Дели телеграмму с вопросом, настаивает ли вице-король на шампанском за ужином, учитывая многократно возросшие в военное время цены. Раз в неделю, после воскресной мессы, низама навещал британский резидент. По такому случаю слуга подносил низаму и его визитеру чай, печенье и сигареты. Однажды резидент без предупреждения явился не один, а с сановным спутником. Низам шепотом велел обслужить и его; немедленно был доставлен второй поднос – с одной чашкой чая, одним печеньем и одной сигаретой.

В большинстве княжеств знать раз в год делала государю символические подношения в виде золотой монеты, к которой правитель слегка прикасался, прежде чем отдать обратно. В Хайдарабаде ничего символического не водилось: низам хватал монеты и бросал в бумажный пакет, стоявший у подножья трона. Как-то раз монетка выпала и покатилась: низам моментально опустился на четвереньки и наперегонки с дарителем бросился ловить ее и возвращать на место.

Хайдарабадский правитель был настолько скареден, что, когда из Бомбея приехал врач, чтобы сделать ему кардиограмму, оказалось, что прибор не работает. Почему – удалось установить не сразу: как выяснилось, низам снизил во дворце напряжение, чтобы меньше платить за электричество.

Спальня его выглядела будто самая настоящая трущоба: ветхая кровать, ободранный стол, три кухонных стула, переполненные пепельницы и корзины для мусора, которые опустошались раз в год – по случаю дня рождения низама. В кабинете пылились стопки государственных бумаг, а с потолка свисала густая паутина.

Между тем хозяин дворца распоряжался несметными сокровищами. В одном из ящиков рабочего стола, завернутый в старую газету, лежал бриллиант “Джейкоб” – 280-каратный сверкающий камень размером с лайм. Низаму он служил пресс-папье. В заросшем саду дюжина тяжелых грузовиков, набитых золотыми слитками, вязла в грязи по самые оси. Бесчисленные самоцветы были навалены в погребах грудами, как уголь: сапфиры, изумруды, рубины, бриллианты вперемешку; одних только жемчугов было столько, что хватило бы замостить всю площадь Пикадилли. Два миллиона фунтов наличными (в британской и местной валюте), тоже завернутые в газеты, хранились в погребах и на чердаках, и крысы ежегодно выгрызали из них солидный процент.

При этом у низама была вполне внушительная армия с тяжелой артиллерией и даже авиацией. В сущности, он располагал всем, что нужно для независимости, за исключением двух пунктов – морского порта и народной поддержки.

Индуистское население ненавидело мусульманское правящее меньшинство. Однако пожилой, практически выживший из ума скупердяй не сомневался в будущем, уготованном для него самого и для его государства размером с половину Франции.

“Ну наконец-то! – вскричал он, вскочив со стула, когда услышал от сэра Конрада Корфилда, что англичане обязуются уйти из Индии к июню 1948 года. – Наконец я буду свободен!” Подобную надежду питал и еще один могущественный властитель, но уже на другом конце Индии. Хозяин зачарованной долины и самых грандиозных пейзажей планеты, махараджа Кашмира Хари Сингх был индусом из высокородной брахманской касты, но четыре миллиона его подданных исповедовали преимущественно ислам. Его государство у подножья исполинских гималайских хребтов могло считаться чердаком Крыши мира – труднодоступных, иссеченных ветрами просторов Ладакха, Тибета и Синьцзяна. Иными словами, Кашмир был стратегической высотой, где грозили неминуемо пересечься интересы Индии, будущего Пакистана, Китая и Афганистана.

Хари Сингх был слабым, нерешительным мямлей; холодное время года он проводил за пирами в зимней столице, Джамму, а с наступлением тепла перебирался в Шринагар – летнюю озерную столицу, утопающую в цветах, настоящую азиатскую Венецию. В начале царствования он попытался провести несколько робких реформ, но быстро скатился к тиранической форме правления и забил тюрьмы несогласными. Одним из них был и Джавахарлал Неру: махараджа велел арестовать его при первой попытке навестить родной дом. У Хари Сингха тоже была армия, способная защитить границы и придать притязаниям на независимость дополнительный вес.

Лондон, май 1947

Человек, подъезжавший к Даунинг-стрит, 10, должен был, по идее, чувствовать раскаяние или хотя бы тревогу. Но только не Луис Маунтбеттен. Он явился в Лондон, поскольку Эттли потребовал личных объяснений в связи с произошедшим в Шимле. Барон Исмей, глава вице-королевского секретариата, уже в аэропорту предупредил, что кабинет “рвет и мечет. Они не понимают, что вы творите, да впрочем, не уверен, что вы и сами это понимаете”.

Но у Маунтбеттена в портфеле лежал новый проект раздела, подготовленный В. П. Меноном после того, как Неру отверг первую версию. Он считал, что теперь найдено окончательное решение. Перед отъездом из Шимлы Неру заверил его в согласии Конгресса. Маунтбеттен даже не собирался “вдаваться в объяснения”: он просто заменит старый проект на новый и сообщит Эттли с его министрами, “как всем повезло, что у него случилось озарение”.

Маунтбеттен с безмятежной улыбкой вышел из машины и под вспышки камер направился в здание, где всего полгода назад на него взвалили неподъемную задачу.

Его ждали Эттли, сэр Стаффорд Криппс и прочие члены лейбористского правительства, так или иначе связанные с Индией. Приветствия их звучали сердечно, но сдержанно. Маунтбеттен, не моргнув глазом, уселся и приступил к делу. “Я не стал ни извиняться, ни объясняться, – вспоминал он позднее. – Я не то чтобы тешил себя надеждами – нет, я абсолютно точно знал, что все зависит от меня и им придется меня слушаться”.

Поскольку в исходный документ были внесены присланные телеграфом поправки, его внезапно осенило показать проект Неру. Благодаря этому вскрылись фундаментальные возражения Конгресса, которые привели бы к катастрофе, если бы документ был внесен официальным путем. В новой версии все вопросы сняты, и он с уверенностью может утверждать, что предложенный план действий будет принят всеми заинтересованными сторонами. Кроме того, он готов поделиться замечательной новостью.

Удалось выполнить обещание, данное его величеству перед отъездом. Маунтбеттен готов был заверить правительство Эттли, что независимая Индия, как и независимый Пакистан, останется в составе Содружества с Великобританией во главе. Джинна в него собирался изначально, но вот Конгресс с трудом переваривал идею вступать в отношения с той самой короной, против которой пришлось столько бороться – пусть даже речь шла о символических узах в рамках Содружества.

Терпеливо, упорно, почти подспудно Маунтбеттен гнул свою линию: Содружество – это полезные связи, только так Индия сможет заполучить офицеров, необходимых для создания полноценных вооруженных сил. В Шимле он получил сообщение от Валлабхаи Пателя. Хитрый политик понимал, что Маунтбеттен торопится передать власть, – и сам тоже торопился. Патель придумал, как сэкономить время: просто объявить Индию с Пакистаном самостоятельными доминионами внутри Содружества, примерно как Канаду. Тогда, подытожил Патель, все заинтересованные стороны смогут избежать утомительного процесса составления конституций и избрания тех органов, которым Британия сможет формально передать власть. Если при этом действовать быстро и покончить со всеми этапами раньше условленного срока, то есть 30 июня 1948 года, Конгресс просто из благодарности не станет обрубать связи с Содружеством, коль скоро они прилагаются к статусу доминиона.

Маунтбеттен был в восторге. Патель предложил именно то, в чем он потихоньку пытался всех убедить несколько недель, и В. П. Менон получил указание включить это соображение в новую версию проекта, предназначенную для премьер-министра. Теперь, сообщил лорд Луис, оставалось только поспешить. План передачи власти, приемлемый для индийской стороны, готов. В соответствии с ним оба новообразованных государства останутся в составе Содружества. Если начать тянуть, Британия окажется впутана в ту самую гражданскую войну на субконтиненте, о которой он предупреждал с самого начала. Решение за ними. Как быстро они смогут провести через парламент законодательные меры, необходимые для реализации плана?

Это было блистательное выступление: Маунтбеттен говорил энергично и убедительно, как никогда. К тому моменту, как он закончил, кабинет Эттли прекратил “рвать и метать”: теперь министры заглядывали ему в рот и ловили каждое его слово. Проект был принят на ура, не пришлось править ни запятой.

“Однако! – воскликнул, выходя из кабинета, Исмей, который пережил не одну бурю на Даунинг-стрит. – Довелось мне в этой жизни повидать всякое, но чтобы настолько лихо всех обернуть вокруг пальца – такого наблюдать не приходилось”.

Знакомая фигура, возлежащая в постели в стеганом халате, с очками в полуоправе и фирменной сигарой во рту, неизменно маячила у Луиса Маунтбеттена на горизонте.

Одно из самых ранних его воспоминаний: молодой еще, ретивый Черчилль, в ту пору военно-морской министр, беседует с его отцом, первым лордом Адмиралтейства. Мать Маунтбеттена однажды мимоходом предупредила его, что на человека, который станет символом европейского сопротивления Гитлеру, на самом деле “нельзя полагаться”. Он совершил непростительное, по крайней мере в ее глазах: взял почитать книгу и не вернул.

Юный моряк и зрелый политик, чьи призывы перевооружать Британию остались неуслышанными, сошлись после Мюнхена. Позднее, когда Черчилль обеспечил ему первый командный пост в штабе межвойсковых операций, приятельство переросло в близкую дружбу. Маунтбеттен часто бывал у Черчилля в штабе, на Даунинг-стрит, 10[88].

Лорд Луис знал, что Черчилль к нему очень хорошо относится, но “держит его за какого-то другого человека: вояку без страха и упрека. Политические взгляды его не интересовали”. Юный адмирал был уверен, что, выиграй Черчилль выборы в 1945 году, от него – с его взглядами по поводу Юго-Восточной Азии – избавились бы в два счета.

Но теперь он действовал от лица Эттли: предстояло уговорить старого тори принести самую болезненную жертву за всю его долгую карьеру и дать благословение на раздел бесценной империи.

“Ключ ко всей Англии находится у Уинстона. Никто в правительстве, включая премьера, его не уговорит. Вся надежда на вас. Он вас любит и вам доверяет”, – сказал глава кабинета, отправляя Маунтбеттена к своему предшественнику.

Разговор предстоял неприятный: вице-король понимал, что Черчиллю претила сама идея индийского самоуправления – с его точки зрения, это было чистое безумие. “Он совершенно искренне верил, – вспоминал позднее лорд Луис, – что ничего хуже замены эффективной, доказавшей свою состоятельность британской администрации на неопытных и, возможно, коррумпированных индийских новобранцев с Индией случиться не может”.

Перечисляя все, что удалось сделать до сих пор, Маунтбеттен не отрывал глаз от лысины, блестевшей над кроватью. Почти полвека Черчилль противился любым попыткам вывести Индию на путь к независимости. Еще одно его “нет” – и надеждам Маунтбеттена будет нанесен непоправимый удар. Располагая большинством в палате лордов, Черчилль мог заблокировать закон об отделении Индии на целых два года.

И это, признавал амбициозный вице-король, “окажется смерти подобно”. Конгресс готов был согласиться на предложенный план при условии, что Индия станет доминионом немедленно. Английская власть и администрация не продержатся целых два года на субконтиненте, где бушуют межконфессиональные страсти.

Черчилль выслушивал аргументы Маунтбеттена с полузакрытыми глазами и непроницаемым видом – ни дать ни взять Будда, погруженный в трансцендентальную медитацию; никакие описания хаоса, массовых беспорядков, потери управления не пробуждали в нем сколько-нибудь заметных чувств.

Однако Маунтбеттен вывез из Шимлы аргумент, способный затронуть какие-то струны в душе старого политика: обещание Конгресса признать Индию доминионом в случае, если статус будет предложен без проволочек. И он мастерскими штрихами обрисовал перспективу, в которой лютейшие враги империи соглашаются остаться в Содружестве. Черчилль оживился: его драгоценная империя распадается и умирает, но какие-то следы все же остаются. Сохраняется толика старой Индии, где он прожигал дни своей романтической юности. Больше того, часть связей с Великобританией, которые Черчилль от всего сердца полагал необходимыми для благополучия Индии в будущем, при таком раскладе удалось бы сохранить.

Но вскоре Черчилль заподозрил неладное. Закреплена ли договоренность на бумаге? Маунтбеттен сообщил, что привез письмо от Неру, где сказано, что Конгресс примет статус доминиона при условии, что он будет предложен немедленно. Документ находится у Эттли.

А что же извечный заклятый враг, Ганди?

Ганди, признал Маунтбеттен, все еще непредсказуем. Потенциально он представляет собой серьезную угрозу. Но есть надежда, что, даже если ситуация обострится, с помощью Неру и Пателя его можно будет обойти.

Черчилль грозно взирал на посетителя с кровати: он размышлял, пожевывая кончик сигары.

И наконец заявил: если индийские партии ратифицируют проект формально и публично, Маунтбеттена поддержит “вся страна”, и он, Черчилль, прикажет консерваторам вместе с лейбористами как можно скорее протащить через парламент все необходимые меры – пожалуй, это можно сделать даже до летних каникул. Индия станет независимой в течение считанных недель, а не месяцев. Возможно, даже дней.

Нью-Дели, май – июнь 1947

Густые, темные столбы дыма, будто от погребальных костров, поднимались в небо по всему субконтиненту. Правда, ни сандаловым деревом, ни маслом гхи тут не пахло: зажженные в страшной спешке огни окружали не родственники с траурными мантрами, а бесстрастные британские бюрократы. В топку шли бумаги – четыре тонны отчетов, папок и докладных записок. По приказанию сэра Конрада Корфилда в горстку пепла превращали самые жуткие подробности колоритной индийской истории – хроники пороков и скандалов, сотрясавших индийские княжества за время правления пяти поколений махарадж. Записи, которые тщательно велись и архивировались представителями колониальной администрации, в руках независимых индийских и пакистанских чиновников могли превратиться в инструмент шантажа – что отчасти и имели в виду англичане, когда затевали эти хроники.

Не имея возможности обеспечить своим махараджам будущее, Корфилд вознамерился защитить их прошлое. Он договорился с правительством Эттли об уничтожении архивов. Вернувшись в Дели, Корфилд разослал по резидентам и политическим советникам приказ сжечь все бумаги, которые касались частных дел подведомственных им властителей. Он первым показал пример, устроив под окнами кабинета костер из содержимого двухфутового сейфа, ключ от которого хранил при себе и никогда с ним не расставался. Материалы за сто пятьдесят лет – самые смачные скандалы из княжеской жизни – дымом развеивались в воздухе; пепел от этого костра разлетался по крышам и мостовым Дели. Узнав о происходящем, Неру немедленно выразил протест против уничтожения бесценного национального наследия.

Однако было уже поздно. В Патиале, Хайдарабаде, Индоре, Майсуре, Бароде, на родине Ганди в Порбандаре, на берегах Аравийского залива, в гималайском Читрале и в знойных джунглях вокруг Кочина британские чиновники уже предавали огню сплетни целой эпохи.

Описания альковных похождений некоторых князей были настолько объемистыми, что их хватало на поддержание пламени в течение многих часов. Например, один из рампурских навабов поспорил со своими сиятельными соседями, кто из них за год лишит невинности больше девственниц. Доказательством должны были служить золотые кольца, которые незамужние девушки носят в носу. Наваб отправил своих придворных на розыски: они прочесывали деревни, как загонщики – перелески с фазанами. В итоге пари было выиграно. К концу года у наваба набралось несколько фунтов золота из переплавленных носовых колец.

Хайдарабадский низам сочетал интерес к фотографии и порнографии, и в результате у него собралась самая обширная в стране коллекция порнографических изображений. Ради ее пополнения пожилой низам спрятал в стенах и потолках автоматические камеры, которые документировали все, что происходило в помещении. Камеры имелись даже в ванных комнатах при гостевых спальнях. Серия снимков, где облегчались сильные и не очень сильные мира сего, занимала в коллекции почетное место.

Самый свежий сюжет в папке, посвященной этому властителю, имел отношение к его сыну: британский резидент пытался выяснить, насколько его сексуальная ориентация соответствует государственным обязанностям будущего низама. Со всей возможной тактичностью англичанин постарался намекнуть сиятельному отцу о дошедших до его сведения слухах: говорили, что юный принц не проявляет должного интереса к принцессам. Низам призвал наследника, а затем приказал доставить самую соблазнительную обитательницу гарема, при помощи которой наследник прямо на глазах у изумленного и протестующего чиновника должен был незамедлительно опровергнуть подлые и гадкие сплетни, согласно которым он якобы не в состоянии продолжить род.

Пламя, пожиравшее архивы, связанные с махараджей Кашмира, поглотило следы одного из самых неприглядных скандалов межвоенного времени. Пылкий наследник престола был застигнут с поличным в лондонском “Савое” человеком, который, по всей видимости, приходился законным супругом чаровнице в княжеской постели. На самом деле Хари Сингх оказался жертвой шайки мошенников, которые путем шантажа порядком опустошили его личный счет, а тем самым – и кашмирскую государственную казну. Все это всплыло, когда настоящий муж прекрасной леди обратился в полицию с жалобой: он счел, что не был в достаточной мере вознагражден за использование супруги. Пришлось заводить дело. Несчастный наследник фигурировал там как “м-р А.”, но все равно испытанные треволнения навеки отвратили его от женщин. Хари Сингх вернулся в Кашмир и приступил к исследованию новых сексуальных горизонтов за компанию с прелестными подданными мужского пола. Его подвиги прилежно протоколировались колониальными чиновниками. Теперь они растворялись в гималайских небесах, подгоняемые свежим ветром из Шринагара.

Из всех скандалов, поглощаемых пламенем по приказу сэра Корфилда, самый неприятный осадок оставило сорокалетнее правление властителя одного небольшого раджастханского княжества с 800 тысячами населения. Махараджа Алвара был настолько образован и обаятелен, что вице-короли один за другим предпочитали закрывать глаза на его выходки. Он считал себя воплощением бога Рамы и носил черные шелковые перчатки, чтобы защитить себя от пагубного соприкосновения с бренной плотью – включая и руку короля-императора, которую махараджа отказался пожимать. Целый консилиум теологов был нанят, чтобы рассчитать размер тюрбана Рамы и изготовить точную копию.

Обладая всей полнотой земной власти и претензией на власть божественную, махараджа Алвара ничем себя не ограничивал. Один из самых метких стрелков континента, он развлекался, приманивая тигров на детей. Конфискуя младенцев у подданных, он уверял, что всадит пулю тигру в голову прежде, чем хищник успеет подрать приманку. Вдобавок владетельный князь отличался особо извращенными гомосексуальными наклонностями и превратил свою опочивальню в военную академию, через которую проходил всякий претендент на звание офицера алварской армии. Получив желанный чин, они обязаны были принимать участие в оргиях, которые порой заканчивались мучительной смертью одного из участников.

Всему этому произволу пришлось положить конец при лорде Уиллингдоне, когда махараджа совершил два непростительных поступка. Первый имел место во время приема в вице-королевском дворце. Владыку Алвара посадили рядом с леди Уиллингдон, которая весь вечер восхищалась бриллиантом у него на пальце. Махараджа снял перстень, чтобы вице-королева могла его как следует рассмотреть.

Интерес леди Уиллингдон отнюдь не был бескорыстным: традиция предписывала махарадже преподнести полюбившийся предмет в подарок вице-королю или вице-королеве. Так леди Уиллингдон, чей восхищенный взгляд становился особенно выразительным, когда падал на драгоценные камни, собрала за годы правления немалую коллекцию украшений. Вот и теперь она примерила кольцо алварского махараджи, полюбовалась и передала обратно владельцу.

Махараджа потихоньку велел подать ему чашу для омовения рук и на глазах у изумленной публики тщательно смыл с кольца все следы прикосновений вице-королевы, после чего надел перстень обратно на палец.

Но самое чудовищное, непростительное в глазах британских благодетелей преступление было совершено на поле для конного поло. Возмутившись непослушанием одного из пони, между таймами владыка Алвара велел облить его керосином и самолично поджег. Вопиющий случай жестокого обращения с животными перевесил менее публичные случаи жестокого обращения с половыми партнерами, которые, впрочем, тоже частенько заканчивались смертельным исходом. Махараджу Алвара сместили с престола и отправили в ссылку.

Его случай был скорее исключением, чем правилом, но трения между пуритански настроенными колонизаторами и их экстравагантными вассалами случались нередко. Прослышав, что британского резидента в Бароде – ничем не выдающегося, на взгляд местного махараджи, невзрачного полковника – удостоили такого же артиллерийского салюта, как самого махараджу, властитель Бароды заказал пушки из чистого золота, чтобы сделать свой салют более царственным. Взбешенный резидент в ответ отправил в Лондон отчет об упадке морали во дворце и обвинил махараджу в том, что обитательницы гарема находятся у него в рабстве.

Тогда махараджа созвал своих лучших астрологов и мудрецов и спросил, как лучше избавиться от неуместного полковника и под каким созвездием следует осуществить план. В итоге было решено отравить резидента бриллиантовым порошком. Из сокровищницы доставили камень размером с желудь, достойный полковничьего ранга, и астрологи стерли его в порошок.

Это неудобоваримое снадобье было подмешано полковнику в ужин, но к задуманному результату не привело, поскольку несчастный резидент с острой болью в животе был доставлен в больницу, где ему тут же промыли желудок. Однако покушение против официального лица невозможно было оставить без ответа. Судей не впечатлили заверения брахманов в том, что необходимые для реинкарнации полковничьей души ритуалы были совершены со всем подобающим тщанием, не подействовало и свидетельство ювелира о том, что размер бриллианта “в точности соответствовал рангу британского полковника”. Махараджу Бароды сместили с престола и отправили в изгнание за непригодность к управлению государством, подчиненным британской короне.

За изгнание друга решил отомстить махараджа Патиалы. Когда вице-король, подписавший указ о ссылке, прибыл к нему с визитом, владыка Патиалы велел канонирам, которые должны были произвести положенный представителю его императорского величества салют из 31 орудия, заложить столько пороха, чтобы звук был “не громче, чем от детской хлопушки”.

Уничтожение всех этих архивных дел было не единственным результатом поездки Корфилда в Лондон. Со всех концов Индии в Дели стали поступать письма от правителей, извещавших колониальную администрацию, что соглашения, регулировавшие работу британских железных дорог, телеграфа, почты и прочих служб на их территории, в ближайшем будущем окажутся расторгнуты. То был тактический ход, призванный сыграть на руку махараджам, когда дойдет до дела, но перспектива вырисовывалась неприглядная: страна, где поезда и письма толком не ходят и невозможно передать сообщение из одного места в другое.

Тусклые глаза Роберта Клайва взирали с гигантского портрета на семерых индийских политиков, собравшихся в кабинете вице-короля. Представители 400 миллионов жителей Индии – тех самых, кого Ганди называл “жалкими образчиками рода человеческого с потухшими глазами”, – 2 апреля 1947 года один за другим заходили в кабинет, чтобы ознакомиться с актами, которые вернут им власть над субконтинентом. Вице-король лично доставил бумаги из Лондона всего двое суток назад; под ними имелись все положенные печати и подписи кабинета министров.

Один за другим индийцы рассаживались у круглого стола: представители Конгресса – Неру, Патель, председатель партии Ачарья Крипалани; представители Мусульманской лиги – Джинна, Лиакат Али Хан, Раб Ништар. Балдев Сингх был уполномочен выступать от лица шести миллионов человек, которых происходящее касалось самым непосредственным и трагическим образом, – от лица сикхов.

У стены сидели два главных советника Маунтбеттена – барон Исмей и сэр Эрик Мьевиль. Место в центре занял сам вице-король. Официальный фотограф запечатлел собравшихся для истории. Затем, в тишине, которую нарушало только нервное покашливание, секретарь разложил перед всеми папки с проектом раздела Индии.

Впервые с момента своего приезда в Дели Маунтбеттен вынужден был сменить дипломатическую стратегию – отказаться от разговоров тет-а-тет и устроить конференцию в формате круглого стола. Но говорить он намеревался сам. Совещание не должно превратиться в открытую дискуссию, которая того и гляди обернется ожесточенной перебранкой.

Он начал с того, что за последние пять лет не раз принимал участие в судьбоносных совещаниях, определявших ход войны. Но ни одно из решений не может сравниться по важности и влиянию на дальнейшие судьбы человечества с тем, которое предстоит принять им.

Маунтбеттен вкратце очертил суть переговоров, проведенных им с момента прибытия в Дели, и подчеркнул, сколь важно в сложившейся ситуации избежать любых проволочек.

Затем он для протокола (и для истории) официально в последний раз спросил Джинну, согласен ли он на план действий, предложенный ранее правительственной комиссией Криппса, который позволил бы сохранить Индию как единое государство. Джинна торжественно ответил отказом.

Тогда Маунтбеттен перешел к основному пункту повестки дня и в общих чертах обрисовал свой план. Пункт о статусе доминиона, заслуживший одобрение Уинстона Черчилля, – cо стороны Англии не попытка во что бы то ни стало удержаться в Индии, а гарантия, что Британия готова оказывать помощь, если таковая в будущем понадобится. Тут он напомнил о ситуации в Калькутте и о том, через что предстоит пройти сикхам.

Однако он не собирался просить их идти против совести. Принципиально важно: с планом следует соглашаться лишь в том случае, если они настроены на мирное сотрудничество и готовы поклясться, что предложенные меры не принесут нового кровопролития.

Он предлагал вновь собраться на следующее утро и выражал надежду, что еще до полуночи все три договаривающиеся стороны – Мусульманская лига, Конгресс и сикхи – сообщат, готовы ли они переходить к реализации плана ради будущего Индии. Если они согласятся, то он сам вместе с Неру, Джинной и Балдевом Сингхом объявит о достижении соглашения по Всеиндийскому радио. Клемент Эттли подтвердит согласие Великобритании из Лондона.

– Господа, – заключил он, – я жду вашего ответа к полуночи.

Одна мысль омрачала радость Маунбеттена по поводу достигнутого в Лондоне и мешала смотреть в будущее с “невероятным оптимизмом”: а что, если “непредсказуемый Махатма Ганди” обернется против него?

Вице-король думал об этом с содроганием. Он искренне привязался к “жалкому воробышку” и с ужасом представлял себе, что случится, если вице-король, кадровый военный, вступит в противостояние с апостолом ненасилия по поводу будущего нации, которую Ганди символизировал в глазах всего мира. Но риск такого поворота событий был вполне реальный. Если Джинна не дал сбыться мечтам о сохранении Индии, Ганди вполне способен не дать сбыться планам ее раздела. С самого начала Маунтбеттен исподтишка старался привлечь на свою сторону партийное руководство, чтобы, если коса найдет на камень, попытаться нейтрализовать Махатму на краткий, но жизненно важный миг.

Задача решалась легче, чем он думал. “У меня было подозрительное чувство, – говорил Маунтбеттен, вспоминая то время, – что они все готовы были идти за мной против Ганди. Они надеялись, что я брошу ему вызов за них”.

Но, как прекрасно понимал Маунтбеттен, у непредсказуемого воробышка в распоряжении имелись более значительные силы, чем партийные лидеры, – сама партия. Миллионы ее членов, плативших по четыре анны взносов, его боготворили. Не стоило сбрасывать со счетов и его собственную удивительную способность пробуждать массы к действию. Если бы он захотел, минуя политиков, обратиться напрямую к народу, вице-королю с Неру и Пателем пришлось бы мериться силами с высшим духовным авторитетом.

Именно так, судя по публичным выступлениям, он и собирался поступить. В тот день, когда самолет Маунтбеттена вылетал из Лондона с самим вице-королем и его планом раздела на борту, Ганди воскликнул на вечернем молитвенном собрании: “И пусть запылает вся страна: мы не отдадим Пакистану ни пяди!” Но в душе он пребывал в смятении и сомнениях весь месяц – с тех пор, как исполком партии вынес свое заключение. Всем своим существом, всеми фибрами души он восставал против раздела. Но он чувствовал, что руководство Конгресса от него отдаляется, и впервые сомневался в народной поддержке.

Как-то раз утром, пока они вышагивали по делийским улицам, один из соратников сказал ему:

– Настал решающий момент, но вы не у дел. И вас, и ваши идеалы оттеснили на обочину.

– Увы, – горестно вздохнул Ганди. – Все с радостью возлагают цветы к моим портретам и статуям. Но следовать моим советам никто не хочет.

Спустя несколько дней Ганди случайно проснулся в полчетвертого – за полчаса до утренней молитвы. Он снова спал рядом с Ману – внучка будет делить с ним ложе до самой смерти. И вот теперь, лежа в темноте на соломенном тюфяке в хижине делийского подметальщика, Ману слушала, как он страдает от одиночества.

– Я остался совсем один, – жаловался он еле слышным шепотом. – Даже Неру с Пателем считают, что я не прав и мир восстановится, как только мы согласимся на раздел. Они думают, что на старости лет я выжил из ума. – Тут Ганди надолго умолк, потом вздохнул и прошептал: – А что, если они все правы? Если я один блуждаю впотьмах?

Снова воцарилось молчание, а потом с его губ сорвалась последняя фраза:

– Возможно, я до этого не доживу, но если зло, как я предчувствую, охватит Индию и поставит под угрозу ее независимость, пусть потомки знают, как мучительна была одна мысль об этом для моей старческой души.

“Старческую душу” ожидали в кабинете вице-короля 2 июня, спустя полтора часа после партийных лидеров, чтобы услышать самый долгожданный и самый важный из всех откликов с индийской стороны. Его тень неотступно витала на предыдущем совещании, от участия в котором он отказался, поскольку не занимал в Конгрессе никаких должностей. Трепеща при мысли о его приговоре, гадая, приведет ли непредсказуемый внутренний голос Ганди к неминуемому столкновению, Маунтбеттен ждал Махатму.

Ганди, со своей вечной маниакальной пунктуальностью, вошел в кабинет ровно в ту минуту, как золотые часы на столе у вице-короля тихо пробили 12.30.

Маунтбеттен вышел было из-за стола ему навстречу с улыбкой и радушным приветствием, но замер на полпути. Ганди поднес указательный палец правой руки к губам, как мать, успокаивающая ребенка. У вице-короля гора упала с плеч: “Слава тебе, Господи! День молчания!” – подумал он, оценив иронию судьбы.

Дело происходило в понедельник. Голос, который мог бы обратить нацию против Маунтбеттена, молчал, как молчал он по понедельникам вот уже много лет: в свое время Ганди дал обет раз в неделю соблюдать полную тишину, чтобы дать отдохнуть голосовым связкам. Маунтбеттен не получит ответа, которого ждал с таким нетерпением.

Усевшись в кресло, Ганди вытащил из складок набедренной повязки стопку засаленных старых конвертов и огрызок карандаша длиной не больше пары дюймов. Он никогда не выбрасывал бумагу попусту и лично разрезал конверты от приходящих писем, превращая их в аккуратные блокноты, которые исписывал от корки до корки своими каракулями. Когда Маунтбеттен изложил свой план, Ганди лизнул грифель и на обороте старого конверта начал писать свой непостижимый ответ на самое мучительное известие жизни. В итоге карандашные строчки заняли обороты пяти конвертов, и когда посетитель ушел, Маунтбеттен бережно сохранил их для потомства.

“Простите, не могу говорить, – написал Ганди. – Принимая решение молчать по понедельникам, я предусмотрел два исключения: переговоры с высокопоставленными лицами по срочным вопросам и визиты к больным. Но вы, полагаю, не хотите, чтобы я нарушал молчание. Есть одна или даже две темы, которые я бы хотел обсудить, но не сегодня. Если мы еще встретимся, я буду говорить”.

На этом Махатма вышел из кабинета.

В длинных коридорах вице-королевского дворца было темно и тихо, и только по ковровым дорожкам, будто призраки, то и дело проскальзывали слуги в белой форме со срочными поручениями. Но в кабинете Луиса Маунтбеттена все еще горел свет: шло последнее совещание этого кошмарного дня. Владелец кабинета смотрел на посетителя, “не веря своим ушам”. Конгресс в условленный срок заявил о своем согласии с проектом раздела. Так же поступили и сикхи. И вот теперь тот самый человек, ради которого все происходило; человек, чье упрямство и непреклонная воля довели Индию до раскола, – этот человек колебался. В каком-то смысле у Мухаммада Али Джинны тоже случился день молчания. Все, за что он боролся на протяжении четырех лет, находилось на расстоянии вытянутой руки, ожидая только одного – одобрения с его стороны. Но по какой-то загадочной причине Джинна не мог заставить себя произнести то самое слово, отказ от которого стал залогом его карьеры: “да”.

Закуривая новую сигарету от той, что еще дымилась у него в нефритовом мундштуке, и глубоко затягиваясь, Джинна повторял, что не готов давать ответ за всю Мусульманскую лигу, пока проект не будет представлен партийному бюро, а на то, чтобы собрать его членов в Дели, уйдет не меньше недели. Маунтбеттена захлестнуло раздражение, накопленное за время общения с Джинной. Просто поразительно! Ведь он только что получил свой треклятый Пакистан! Смирились даже сикхи! Ему дали все, за что он боролся, и вот теперь, в самый последний момент, он готов разрушить дело жизни только потому, что поразительным образом оказался не в состоянии произнести короткое слово “да”.

Меж тем заручиться его согласием было абсолютно необходимо. Эттли в Лондоне уже находился на низком старте: оставалось меньше суток до часа, назначенного для его исторического выступления в палате общин. Он, Маунтбеттен, гарантировал кабинету министров, что план сработает, что больше ничего не придется радикально менять, как после разговора с Неру в Шимле; что в этот раз ничто не помешает индийским лидерам ратифицировать проект. Он с огромным трудом уломал и умаслил Конгресс, чтобы там согласились на раздел с Пакистаном. Даже Ганди – по крайней мере на время – дал себя обойти. Если промедлить еще немного, если возникнет хоть тень подозрения, что Джинна пытается хитростью выманить еще какую-нибудь уступку, – все возведенное с таким трудом сооружение рухнет в одночасье.

– Мистер Джинна, – произнес Маунтбеттен. – Если вы полагаете, что я могу заморозить ситуацию на неделю, пока вы собираете своих адептов в Дели, вы, вероятно, сошли с ума. Вы ведь понимаете: дело тянулось слишком долго, мы дошли до точки кипения. Вы получили свой Пакистан, хотя в такой исход событий еще недавно никто не верил. Вы, конечно, называете его “изъеденным молью”, но это Пакистан. Сейчас все зависит от того, заявите ли вы о своем согласии завтра вместе с остальными. Одобрение Конгресса зависит от вас. Если они заподозрят, что вы пытаетесь что-то утаить или еще немного потянуть, они отзовут свое согласие и случится большая беда.

– Нет-нет, – возразил Джинна, – все надо делать по правилам, в конституционном порядке! Ведь я не могу говорить за всю Мусульманскую лигу!

– Послушайте, мистер Джинна, – парировал Маунтбеттен ледяным тоном, едва сдерживаясь, чтобы не дать выход нарастающему раздражению. – Вот только не надо морочить мне голову. Вы можете дурить весь остальной мир, но не думайте, будто я не понимаю, что к чему в Мусульманской лиге!

Однако Джинна уперся: надо действовать по правилам!

– Знаете, что, мистер Джинна, – проговорил Маунтбеттен. – Я вам не дам сорвать ваш собственный план. Просто не могу допустить, чтобы ваша долгая борьба пошла насмарку. И потому готов одобрить план от вашего имени. Завтра, когда все соберутся, я скажу, что получил ответ от Конгресса – они согласны, но с несколькими оговорками, которые я готов учесть. Сикхи согласны. А накануне вечером, продолжу я, мы с господином Джинной мило поболтали, обсудили все пункты, и господин Джинна заверил меня, что и он согласен с предложенным планом действий. Тут, – продолжил вице-король, – я повернусь к вам. Вам не нужно будет выступать. Не нужно, чтобы Конгресс вызывал вас на откровенность. Вам останется сделать только одно: кивните. Покажите, что вы подтверждаете мои слова. Если вы не кивнете – значит, дело кончено, я ничем больше не смогу вам помочь. Все рухнет. И это не угроза, это предсказание. Если вы не кивнете, от меня больше не будет никакого толка, вы потеряете свой Пакистан и, как по мне, сможете отправляться ко всем чертям.

Встреча, на которой индийские лидеры должны были официально принять предлагаемые условия, началась в точности так, как наметил лорд Луис. Вице-король обрек партийных руководителей на несвойственное им молчание: он вел собрание сам и в основном говорил за них. Как он и предполагал, произнес Маунтбеттен, у каждой из трех партий нашлись свои оговорки, и он благодарен собравшимся, которые сочли возможным поделиться с ним своими соображениями. Однако Конгресс выразил согласие, как и представитель сикхов. Под конец вечера у него состоялась долгая и плодотворная беседа с господином Джинной, который заверил, что план представляется ему приемлемым.

Произнося эти слова, он повернулся вправо, где сидел Джинна, однако как тот отреагирует, предугадать никому было не дано. Капитан “Келли” и верховный главнокомандующий, у которого японцы окружили и отрезали целый корпус во время сражения при Импхале, утверждал, что “самый жуткий момент в жизни” у него случился именно тогда. В течение секунды, которая тянулась как вечность, он смотрел в непроницаемое, бесстрастное лицо Джинны. Наконец – медленно, протестуя каждой клеточкой своего тела, – Джинна возвестил о своем согласии едва уловимым кивком. Он наклонил голову не больше чем на сантиметр – самое малое расстояние, какое только могло обозначить его согласие.

И этот мимолетный, едва различимый жест решил судьбу государства с 45-миллионным населением. “Несбыточная мечта” о Пакистане становилась реальностью – каким бы географическим монстром он ни казался, как бы трудно ни проходило его рождение. Согласия, выраженного в такой форме, Маунтбеттену вполне хватило – теперь он мог продолжать. Прежде чем кто-либо из семерых собравшихся сумел открыть рот, чтобы напоследок усомниться или возразить, он объявил, что отныне предложенный проект принимается за основу для урегулирования индийского вопроса.

Когда до присутствующих начал доходить масштаб принятого решения, Маунтбеттен сделал следующий продуманный ход: перед каждым из семерых положили документ из 34 страниц, отпечатанных через один интервал. Последнюю копию вручили вице-королю, который схватил папку обеими руками, поднял над головой и шваркнул об стол. Под резкий хлопок бумаги по дереву Маунтбеттен огласил название документа: “Административные вопросы, вытекающие из раздела Индии”.

То был подарок на крестины, подготовленный Маунтбеттеном и его подчиненными: пособие по решению стоявшей перед ними грандиозной задачи. Занудным бюрократическим языком в документе описывались все катастрофические последствия сделанного выбора. Ни один из семерых не был хоть сколько-нибудь готов к тем ошеломляющим перспективам, которые открывались по мере чтения. Предстояло разбираться с проблемой таких масштабов, каких история человечества еще не видывала; охват ее с трудом поддавался осмыслению даже при самом богатом воображении. Им предстояло распутывать сети, сплетенные за три столетия совместного существования; разбирать на запчасти три столетия технического прогресса. Деньги в банках; марки на почтамтах; книги в библиотеках; долги; активы; третья в мире по протяженности железная дорога; тюрьмы; заключенные; чернильницы; метлы; научные институты; больницы; университеты; учреждения; невероятное количество самых разнообразных вещей, которые теперь предстояло разделить.

Потрясенное молчание воцарилось в кабинете: семь человек впервые осознавали, что им предстоит. Маунтбеттен тщательно срежиссировал эту сцену – и они отреагировали именно так, как он рассчитывал. Было бы даже смешно, если бы дело не обстояло так серьезно, признавался он потом приближенным. Он поставил перед этими семерыми настолько сложную задачу, что мог быть уверен: ее решение не оставит им ни времени, ни сил на упреки в последние отведенные им недели совместной жизни.

Ганди получил известие о принятом решении во время вечернего омовения ног, после прогулки. Пока одна из учениц массировала ему ноги камнем, вторая ворвалась в комнату с новостями о встрече вице-короля с партийным руководством. При ее словах печать печали легла на исхудалое лицо Махатмы. “Да хранит их Господь и да дарует им мудрость”, – вздохнул он, когда девушка договорила.

Вскоре после семи часов вечера 3 июня 1947 года четверка лидеров официально объявила из делийской студии Всеиндийского радио о своем решении разделить субконтинент на два независимых государства.

Маунтбеттен, как и полагалось по должности, выступал первым. Он был краток, уверен и сдержан. Следующим взял слово Неру: он говорил на хинди со скорбным лицом. “Великая судьба Индии” вершится “в муках”. Не скрывая собственных чувств, Неру, однако, предлагал согласиться с планом действий, который так огорчил его лично: “Без радости в сердце вверяю я вам этот проект”, – заключил Неру.

Дальше настала очередь Джинны. Его речь можно считать лучшим свидетельством грандиозности и несообразности дела его рук. Мухаммад Али Джинна не мог на доступном своим сторонникам языке объявить, что добился для них независимого государства. О том, что принято “судьбоносное решение” о создании на субконтиненте исламского государства, он сообщил по-английски, добавив в заключение: “Пакистан зиндабад!” – “Да здравствует Пакистан!”[89], после чего диктор зачитал перевод выступления на урду.

Апостол ненасилия вновь обрел голос на следующий день после формального одобрения вице-королевского проекта. Закончилась краткая передышка, данная Маунтбеттену судьбой из-за дня тишины. Вскоре после полудня 4 июня Маунтбеттен получил срочное сообщение: на вечернем молитвенном собрании Ганди намерен выступить против руководства Конгресса и осудить принятый проект. Маунтбеттен немедленно отправил к Махатме гонца, чтобы просить о встрече.

В шесть вечера Ганди вошел в вице-королевский кабинет. Молитвенное собрание начиналось в семь. На предотвращение грядущей катастрофы у Маунтбеттена оставалось меньше часа. Было сразу видно, что Махатма чрезвычайно взволнован. Скукожившись в кресле, “как птица со сломанным крылом”, Ганди повторял еле слышным голосом: “Это ужасно, совершенно ужасно!”, а рука его бессильно поднималась и опускалась.

Маунтбеттен понимал, что в таком состоянии Ганди способен на что угодно. Но публичное осуждение проекта будет иметь драматические последствия. Неру, Патель и прочие партийные лидеры вынуждены будут во всеуслышанье отречься либо от Ганди, либо от плана раздела. Поклявшись задействовать все аргументы, какие только способно породить его богатое воображение, Маунтбеттен для начала признался Ганди, что он понимает и разделяет его чувства: ведь единой Индии, ради которой положена вся жизнь, в итоге не станет.

И тут его осенило. Газеты пишут о “плане Маунтбеттена”, произнес он, но ведь на самом деле это “план Ганди”. Ведь именно Ганди выдвинул все заложенные в проект основные идеи. Махатма был озадачен.

Ведь именно Ганди, продолжал Маунтбеттен, предложил оставить выбор за народом Индии – так и будет. Будущее страны решат всенародно избранные провинциальные собрания: каждому из них предстоит голосовать за присоединение к Индии либо к Пакистану. Ганди убеждал англичан как можно скорее оставить Индию – и именно это произойдет благодаря статусу доминиона.

“Если каким-то чудом провинциальные собрания выступят за единство нации, вы получите то, о чем мечтали, – обхаживал Ганди вице-король. – Но если они на такое не готовы, не станете же вы переубеждать их силой!”

Маунтбеттен умолял и убеждал; он обратил на престарелого собеседника все свое легендарное обаяние, красноречие и харизму. Как говорили потом приближенные Ганди, он “заговаривал зубы и внушал свою мысль настолько мастерски, что автор «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» мог бы ему позавидовать”. Ганди по-прежнему был категорически против раздела Индии, но пылкое выступление вице-короля сбило его с толку. К семидесяти восьми годам, оказавшись в разладе с руководителями собственной партии, он впервые за тридцать лет начал сомневаться в своем влиянии на массы. В отчаянии и колебаниях он никак не приходил к правильному ответу и ждал, не проснется ли внутренний голос, который столько раз спасал его в самых безвыходных ситуациях. Но в этот июньский вечер внутренний голос молчал, и Ганди продолжали терзать сомнения. Надо ли, следуя собственным побуждениям и убеждениям, осудить проект раздела, даже ценой насилия и хаоса на всем субконтиненте? Или лучше прислушаться к красноречивым мольбам вице-короля?

Маунтбеттен еще развивал свои тезисы, когда Ганди вынужден был раскланяться: извиняясь, он сообщил, что никогда не позволяет себе опаздывать на молитвенные собрания.

Спустя каких-то полчаса, скрестив ноги на дощатом помосте посреди немощеной площади, Ганди огласил свой приговор собравшейся толпе неприкасаемых. Многие из них явились не столько помолиться, сколько лично услышать от проповедника ненасилия призыв к борьбе, яростное осуждение предложенного плана раздела. Но человек, не раз обещавший отдать собственное тело на растерзание, лишь бы сохранить единство родной страны, так и не обратился к ним с этим призывом.

Нет смысла винить в разделе вице-короля, сказал он. Лучше прислушайтесь к себе, к своим сердцам, и тогда вы поймете, что с нами произошло. Так маунтбеттеновский дар убеждения одержал самую трудную, самую важную победу.

Что касается Ганди, то многие в Индии так и не простили ему молчания, и немощному старику, чье сердце разрывалось при мысли о грядущем разделе, придется заплатить страшную цену за их горькое разочарование.

Никогда еще нарядный зал, построенный для заседаний индийских законодателей, не видывал подобного спектакля. Луис Маунтбеттен выступал без бумажки; он говорил так ясно, четко и властно, что умолкли даже самые ярые критики. Он сообщил Индии и миру, что значится в одном из важнейших метрических свидетельств человеческой истории: в подробностях огласил суть проекта, который ляжет в основу новейшего глобального объединения – третьего мира.

Пресс-конференция вице-короля устраивалась во второй и последний раз за время существования Британской империи. Три сотни корреспондентов советских, американских, китайских, европейских и индийских изданий самой разной религиозной, лингвистической и региональной принадлежности ловили каждое слово в монологе вице-короля.

Для Луиса Маунтбеттена эта пресс-конференция стала апофеозом, заключительным таинством, увенчавшим его достижения. За неполных два месяца он практически в одиночку совершил невозможное: вступил с индийским руководством в конструктивный диалог, наметил основы для соглашения, уговорил представителей индийской стороны принять его, склонил на свою сторону не только английское правительство, но и оппозицию, умело и с толикой удачи избежав подводных камней, рассыпанных на его пути. Наконец, он зашел в клетку к старому льву, убедил Черчилля втянуть когти и даже добился от него благословения.

Выступление Маунтбеттена завершилось под грохот аплодисментов. Настала череда вопросов – и даже тут бояться было нечего. “Ведь я сам через это прошел, – вспоминал он спустя много лет. – Я единственный, кто проделал все стадии этого пути, прожил каждую его минуту. У прессы впервые была возможность услышать человека, который полностью владел материалом”. И вдруг, когда шквал вопросов уже начал стихать, раздался голос какого-то индийского корреспондента. Ему достался последний вопрос – финальная деталь пазла, который Маунтбеттен собирал в течение полугода.

– Если все согласны, что дело не терпит проволочек и передача власти должна произойти безотлагательно, значит, день, когда это случится, уже назначен? – спросил он.

– Безусловно, – ответил вице-король.

Но корреспондент не унимался:

– И когда же?

Вице-король производил лихорадочные подсчеты в уме. Вообще говоря, дату он еще не определил, но понимал, что все должно произойти очень быстро.

“Нужно было ускоряться, – вспоминал он позднее. – Чтобы все шло по плану, требовалось принять законопроект до парламентских каникул. Мы по-прежнему находились на краю вулкана, перед нами была неразорвавшаяся бомба, и никто не знал, когда у нее вылетит чека”. Обгорелые тела из Кахуты мелькнули перед глазами Маунтбеттена, будто кадры из фильма ужасов. Он обязан был избежать катастрофы, иначе подобные трагедии захлестнут всю Индию. Надо было действовать оперативно. Трехтысячелетняя история и двухсотлетний британский мир могут закончиться кровавым хаосом – до него, по убеждению вице-короля, оставалось всего несколько недель.

Он взглянул поверх голов на переполненный зал заседаний. Все взгляды были обращены на него. Все замерли в молчаливом ожидании ответа – тишину нарушало лишь жужжание деревянных лопастей потолочного вентилятора. “Я должен был показать, что последнее решение за мной”, – вспоминал он позднее.

– Да, – произнес наконец вице-король. – Я назначил день передачи власти.

Пока он говорил, возможные даты все еще мелькали перед его мысленным взором, как цифры в рулетке. Начало сентября? Середина сентября? Середина августа? И вдруг рулетка остановилась; шарик, щелкнув, упал в сектор, который показался Маунтбеттену настолько идеальным, что решение было принято моментально. Эта дата связывалась у него с наивысшим личным триумфом – с днем, когда долгий переход через бирманские дебри завершился безоговорочной капитуляцией Японской империи. Какой день подходит для рождения новой, демократической Азии лучше, чем вторая годовщина японской капитуляции?

Голосом, чуть сдавленным от наплыва эмоций, покоритель бирманских джунглей и будущий освободитель Индии объявил:

– Окончательная передача всех властных полномочий в индийские руки состоится 15 августа 1947 года.

Внезапное решение Маунтбеттена самовластно назначить день независимости Индии произвело эффект разорвавшейся бомбы. Ни в палате общин, ни на Даунинг-стрит, ни в Букингемском дворце не подозревали, что Маунтбеттен готов столь стремительно опустить занавес над индийской драмой. Даже самые ближайшие соратники вице-короля в Дели не подозревали о его намерениях. Да что там – индийские лидеры, проведя с ним наедине много часов, не догадывались, что он проявит подобную решимость и прыть.

Однако самый сильный переполох вновь назначенная дата обретения независимости – 15 августа – вызвала среди тех, кто вершил судьбы миллионов индийцев более деспотично, чем англичане, Конгресс и махараджи, вместе взятые. Маунтбеттен совершил непростительный грех: он назначил день, не посоветовавшись с самой влиятельной оккультной силой в Индии – джйотишами, то есть астрологами.

Ни один народ в мире не подчинялся их диктату настолько тотально, как индийцы. Нигде больше их власть не распространялась с такой полнотой на все сферы жизни. При каждом махарадже, храме, даже при каждой деревне имелось по астрологу-другому, и они правили своей паствой железной рукой. Миллионам индийцев и в голову не могло прийти пуститься в путешествие, принять гостя, подписать договор, отправиться на охоту, надеть новое платье, купить украшение, подстричь усы, выдать дочь замуж или организовать собственные похороны, предварительно не спросив мнения астролога.

Угадывая божественную волю по картам звездного неба, астрологи присваивали себе власть над миллионами человеческих жизней. Детей, которых звездочеты объявляли рожденными под несчастливой звездой, сплошь и рядом бросали родители. Мужчины кончали жизнь самоубийством в час, предначертанный движением планет. Астрологи назначали благоприятные и неблагоприятные дни недели; к последним неизменно относились воскресенья и пятницы. Меж тем любой, кто взял бы на себя труд свериться даже не с гороскопом, а просто с календарем, мог без труда выяснить, что 15 августа 1947 года приходилось на пятницу.

Стоило только объявлению Маунтбеттена прозвучать в эфире, как астрологи по всей Индии ринулись составлять гороскопы. В священном городе Варанаси и многих других религиозных центрах юга поспешили объявить 15 августа днем настолько несчастливым, что Индии “целесообразнее было бы потерпеть британское владычество на день дольше, чем обречь себя на проклятие во веки веков”.

Свами Мадамананд из Калькутты, едва услышав дату, бросился к своим звездным картам. Он извлек огромную навамшу, состоящую из нескольких концентрических кругов, где были размечены дни и месяцы, лунные и солнечные циклы, движение планет, знаки Зодиака и положение 27 звезд, определяющих события на Земле. В центре этой конструкции находилась карта земного шара. Он поместил все круги в позицию, которую они должны занять 15 августа, и провел линии от Индии в центре карты к ее краям. Результат поверг его в ужас. Расчеты предвещали чудовищную катастрофу. 15 августа Индия окажется под зодиакальным знаком Мáкары, то есть Козерога, который по природе своей противостоит центробежным силам, то бишь разделу. Хуже того, этот день пройдет под влиянием Сатурна, одной из самых неблагоприятных планет, да еще в соединении с лунным узлом Раху, носящим презрительное прозвище “звезды без шеи”, – все проявления этого небесного тела считались зловещими по определению. С полуночи 14 августа до конца 15-го Сатурн, Юпитер и Венера будут находиться в девятом доме – Дхармабхава[90]. Подобно тысячам своих коллег, юный астролог оторвался от вычислений, потрясенный масштабом грядущей трагедии. “Что они натворили! Боже, что они натворили!” – воззвал он к небесам, чью волю привык толковать для простых смертных.

Невзирая на дисциплину, обретенную за долгие годы йоги, медитации и тантрических классов при ассамском горном храме, астролог просто не мог сдержаться. Схватив лист бумаги, он поспешил обратиться к человеку, который, сам того не осознавая, нес ответственность за небесную катастрофу.

“Ради всего святого, – писал он Маунтбеттену, – не объявляйте независимость Индии 15 августа. Если потом грянет засуха, наводнение, голод и резня, случится это только потому, что свободная Индия родилась в злосчастный день”.

Нью-Дели, июнь 1947

Ничего даже отдаленно сопоставимого по масштабам никогда прежде не предпринималось.

Не существовало ни руководств, ни прецедентов, ни ценных уроков, извлеченных из прошлого, – ничего, что могло бы помочь в организации самого сложного бракоразводного процесса в истории: предстояло разделить движимое и недвижимое имущество четырехсот миллионов человек, нажитое за многие столетия совместной жизни на общей земле.

На подготовку соглашения о разводе оставалось ровно 73 дня. Для того чтобы постоянно держать всех в тонусе, Маунтбеттен велел напечатать отрывные календари и развесить их по всем столичным учреждениям и ведомствам. В красных квадратах по центру каждого листа стояла цифра: число дней до 15 августа, как будто шел обратный отсчет до взрыва. Львиная доля ответственности за составление гигантского, невообразимого бракоразводного договора легла на плечи двух человек, которых можно считать адвокатами сторон.

Это были, как и положено, бюрократы – образцовые порождения если не самой совершенной, то как минимум самой разветвленной системы, выпестованной вековым британским владычеством в Индии.

Они жили в почти одинаковых государственных бунгало и до своих учреждений, расположенных по соседству, добирались на одинаковых довоенных “шевроле”. У них была одинаковая зарплата, c которой они одинаково прилежно делали ежемесячные отчисления в один и тот же пенсионный фонд. Один был индуистом, другой – мусульманином.

Ежедневно с июня по август, вооружившись кейсами, аккуратными стопочками перевязанных красной лентой папок, а также логикой, правилами и надежными процедурами, усвоенными от английских наставников, мусульманин Чаудхури Мухаммад Али и индус Хирубхаи Маллибхаи Патель прилежно делили скарб своих соотечественников. По иронии судьбы нарезанием Индии на куски они занимались на языке угнетателей – английском, опираясь на отчеты сотни чиновников, распределенных по дюжинам комиссий и подкомиссий. Их собственные рекомендации переправлялись на рассмотрение Совета по разделу Индии во главе с вице-королем.

Конгресс с самого начала заявил права на главную ценность – название “Индия”. Предложение назвать новый доминион Индостаном было отвергнуто: раз Пакистан желает отделиться, значит, им и переименовываться, а Индия (включая и зарезервированное за ней место в международных организациях типа ООН) останется там, где была.

Как и в большинстве бракоразводных процессов, наиболее ожесточенные сражения разыгрывались из-за денег. Прежде всего под вопросом оказалась самая крупная сумма – британский долг. Англичане, которых столько раз обвиняли в нещадной эксплуатации, в итоге своей многолетней индийской авантюры оставались должны тем, кто считался угнетенными жертвами, 5 миллиардов долларов[91]. Эта огромная цифра набежала за время войны – часть непосильной цены победы, которая разорила метрополию и послужила катализатором новых исторических процессов.

Надлежало разделить и ликвидные активы: наличные в кассах, золотые слитки в хранилищах Индийского банка – все-все-все, вплоть до засаленных рупиевых бумажек и потрепанных почтовых марок в шкатулке для мелочи из конторы районного инспектора – глинобитной хижины в поселке охотников за головами из горного племени нага.

Последняя проблема казалась нерешаемой до тех пор, пока Х. М. Пателя с Мухаммадом Али не изолировали у Сардара Пателя в спальне и не пообещали держать взаперти, пока они не договорятся. Они препирались, как пара разносчиков на лахорском базаре, и наконец ударили по рукам: Пакистан получит 17,5 % наличных из банковских касс и остатки на стерлинговых счетах, а взамен покроет 17,5 % индийского национального долга.

Заодно ответственные чиновники пришли к выводу, что движимое имущество гигантского госаппарата следует разделить пропорционально: 80 % – Индии, 20 % – Пакистану. По всему субконтиненту государственные учреждения приступили к инвентаризации стульев, столов, пишущих машинок и швабр. Некоторые итоги таких подсчетов смотрелись особенно выразительно: так, все имущество департамента сельского хозяйства и продовольствия в стране, чаще всех на планете страдающей от голода, сводилось к 425 конторским столам, 85 столам для переговоров, 85 креслам, 850 стульям, 50 вешалкам для шляп, 6 вешалкам с зеркалами, 130 книжным полкам, 4 железным сейфам, 20 настольным лампам, 170 пишущим машинкам, 120 вентиляторам, 120 настенным часам, 110 велосипедам, 600 чернильницам, 3 служебным автомобилям, 2 комплектам мягкой мебели и 40 ночным горшкам.

Раздел всего этого добра приводил к ожесточенным спорам и даже дракам. Главы департаментов старались припрятать лучшие пишущие машинки или подсунуть соперникам сломанные столы со стульями. Целые отделы превращались в крытые базары, где солидные люди – сосекретари в льняных костюмах, чьи подписи вершили судьбы сотен тысяч людей, – меняли чернильницы на графины, стойки для зонтов на крючки для шляп, 125 подушечек для булавок на один ночной горшок. Предметом торга становились тарелки, столовое серебро, портреты в официальных резиденциях. И только в одном вопросе все были согласны: содержимое винных погребов отправлялось в Индию, Пакистану же присуждалась компенсация.

Порой в имущественных спорах проявлялась поразительная мелочность, доходящая до скупердяйства. Так, в Лахоре начальник полиции Патрик Рич распределял имущество между двумя замами, индусом и мусульманином. Он поделил пополам все: краги и тюрбаны, винтовки и дубинки-латхи. Оставалось разобраться с инструментами полицейского оркестра. Рич почти справился и с ними: барабан – в Индию, труба – в Пакистан, тарелки – в Индию… и так до тех пор, пока не остался один инструмент: тромбон. Он глазам своим не мог поверить, когда увидел, как два его зама, проработавшие много лет бок о бок, подрались за право обладания этим последним тромбоном.

Днями напролет велись препирательства: кто должен платить пенсии вдовам моряков, пропавших в море? Готов ли Пакистан взять на себя заботу обо всех вдовах мусульманского вероисповедания, где бы они ни находились? Должна ли Индия платить вдовам индуистского вероисповедания, если они поселились в Пакистане? Пакистану достанется 4 913 из 18 077 миль дорог на субконтиненте и 7 112 из 26 421 миль железнодорожного полотна. Как поделить бульдозеры, тачки и лопаты департамента дорожного строительства, а также локомотивы, пассажирские и грузовые вагоны? Следует ли и в этом случае придерживаться пропорции 80 к 20, как в случае с самими дорогами?

Едва ли не самые ожесточенные схватки сопровождали раздел библиотечных книг. Сортировали тома Британской энциклопедии: одному доминиону четные, другому – нечетные. Словари разнимали надвое: от “А” до “К” – в Индию, остальное – в Пакистан. Если книга существовала в единственном экземпляре, библиотекари должны были рассудить, какой доминион будет в ней сильнее заинтересован. В попытках выяснить, какой стороне больше пригодится “Алиса в Стране чудес” или “Грозовой перевал”, ученые мужи, бывало, доходили до потасовок.

Но не все в принципе поддавалось разделу. Министерство внутренних дел вынесло лаконичный и прозорливый вердикт: “Сокращение обязанностей существующего разведывательного бюро в связи с разделением страны представляется маловероятным”, – констатировали там, и офицеры разведки упрямо отказывались уступить Пакистану хоть одну чернильницу, не говоря уже о папках с делами. На субконтиненте имелся только один станок, подходящий для печати двух неотъемлемых атрибутов государства – национальной валюты и почтовых марок. Индийцы отказывались делить его с будущими соседями. В итоге тысячам мусульман пришлось изготавливать для своей новой родины временную валюту, вручную штампуя индийские рупии надписью “Пакистан”.

При разделе имущества всплыли давние беды: на востоке Бенгалии, отходящем Пакистану, в 1947 году не хватало 70 тысяч тонн риса и 30 тысяч тонн пшеницы. Мусульмане умоляли центральное правительство отдать им 11 тысяч тонн рисовых излишков, которые западная провинция Синд уже успела отправить в Дели. Но ничего не вышло, и отнюдь не потому, что индуисты оказались такими жадными: весь рис, как и следовало ожидать в индийских реалиях, благополучно съели.

А ведь свои ультиматумы выдвигали не только бюрократы, но и экстремисты. Мусульмане требовали, чтобы Тадж-Махал разобрали на части и переправили в Пакистан, поскольку построил его могольский падишах. Индийские садху настаивали на том, что река Инд, протекающая через мусульманские районы Индии, в любом случае принадлежит им, ведь 25 веков назад именно на ее берегах были написаны священные Веды.

Ни один из доминионов не стеснялся проявлять интерес к самым пышным регалиям империи, чей гнет они так долго испытывали. Бело-золотой вице-королевский поезд, столько раз пересекавший выжженные равнины Деканского плоскогорья, достался Индии. Автомобили главнокомандующего Индийской армией и губернатора Панджаба записали за Пакистаном.

Совершенно поразительная дележка происходила в вице-королевских конюшнях: предметом дискуссии стала дюжина раззолоченных, изукрашенных, сверкающих карет с алыми сиденьями. Пожалуй, они самым ярким образом воплощали всю напыщенность и помпезность имперской власти, все ее великолепное презрение к окружающим, которое одновременно завораживало и возмущало индийских подданных короны. В этих экипажах за прошедшие годы успел с фанфарами проехаться по столице каждый вице-король, каждый сановник, каждый суверен. Самые парадные колесницы – шесть штук – были отделаны золотом, шестерка менее парадных щеголяла серебром. Раздербанивать комплекты было бы преступлением, так что решено было, что одному доминиону достанутся золотые кареты, другой удовольствуется серебряными.

Адъютант Маунтбеттена, капитан-лейтенант Питер Хауз, предложил решить вопрос о судьбе государственных карет самым плебейским способом – подкинуть монетку. При этом присутствовали новоназначенный командир пакистанской гвардии, майор Якуб Хан, и майор Гобинд Сингх, командир вице-королевской гвардии Индии. Серебряная монетка, крутясь, взлетела в воздух.

– Решка! – сделал ставку Гобинд Сингх.

Монетка зазвенела по конюшенному двору. Все трое наклонились за ней. Майор-сикх издал ликующий возглас: судьбе было угодно, чтобы золотые императорские кареты транспортировали по столице лидеров новой, социалистической Индии.

Затем Хауз разделил упряжь, кучерские сапоги, парики и мундиры, которые прилагались к каждому комплекту экипажей. Он успешно разделался почти со всем добром, оставался только вице-королевский почтовый рожок, в который кучер дудел, управляя лошадьми. В хозяйстве такой рожок имелся всего один. Молодой моряк на секунду задумался. Ясное дело, если разрубить рожок пополам, больше он не издаст ни звука. Можно было, конечно, снова прибегнуть к монетке… но тут Хаузу пришла в голову другая мысль.

Он показал рожок коллегам:

– Сами видите, поделить его не получится. Тут остается только один выход. Придется мне оставить эту вещь себе.

Хауз с улыбкой сунул рожок под мышку и удалился.

В эти безумные летние недели разделить предстояло не только книги, банкноты и конторки, но и сотни тысяч человеческих существ – бесчисленную армию индийских госслужащих, от товарищей министров и управляющих железными дорогами до подметальщиков, посыльных, носильщиков и письмоводителей – всех этих бесконечных мелкотравчатых бумагомарателей, расплодившихся в госаппарате, как сорняки. Всем им был дан выбор: служить в Индии или в Пакистане. По итогам их разбивали на человеческие кучки и переправляли из одного доминиона в другой.

Еще болезненнее происходило межевание среди 1 миллиона 200 тысяч индуистов, сикхов, мусульман и англичан, составлявших главную британскую гордость – Индийскую армию.

Маунтбеттен умолял Джинну не трогать армию в течение года и оставить ее под британским главнокомандующим, который отвечал бы и за индийскую часть, и за пакистанскую, с тем чтобы гарантировать на субконтиненте мир в течение бурных недель, которые, несомненно, последуют за разделом. Джинна отказался: какой же национальный суверенитет без армии. Ему нужно было, чтобы к 15 августа Пакистан ее не только получил, но и расквартировал в пределах своих границ. Две трети личного состава отходило Индии, треть – Пакистану: как и все остальное на субконтиненте, армию предстояло расколоть, покончив с великой традицией.

Индийская армия – один звук этих слов навевал самые романтические ассоциации из прежних времен: Ганга Дин, “драгун на службе горькой”[92], дорога в Мандалай, ночные гонцы[93], белые перья[94] и Гэри Купер, ведущий своих бенгальских улан на приступ[95]. Многие поколения английских школьников, сидя взаперти в нетопленых классах с видом на богом забытые, залитые дождями пустоши, твердили про себя названия индийских полков: уланы Скиннера, Ходсона и Пробина, панджабские пограничники, сикхская легкая пехота, раджпутанские стрелки, конная разведка… все эти слова звучали музыкой в мальчишеских ушах.

Миф об армии как нельзя лучше воплотил викторианский идеал Индии: опаленные солнцем храбрецы под водительством доблестных юных командиров, стойко преданные далекой императрице, не склоняющие головы перед пуштунскими пулями, превосходные спортсмены, строгие, но справедливые отцы солдатам, мастера пить и кутить. Подвиги этих героев составляли золотой фонд британского колониального эпоса.

Рассказывали о том, как сипаи – туземные пехотинцы – во время осады Аркота[96] делились с британскими офицерами последними крупинками риса со словами, что сами они к мукам голода давно привыкли; о том, как разведчики в 1857 году во весь опор мчались в Дели со своей северо-западной границы, чтобы расправиться с мятежниками; как гуркхские стрелки захватили высоту, с которой турки обстреливали берег Галлиполи; как кавалеристы принца Альберта Виктора заодно с уланами из 2-го и 18-го полка сдержали танковый натиск Роммеля у Эль-Мекили в Западной пустыне, отвергнув предложение сдаться, и тем самым спасли весь Египет. Эта армия начиналась как сборище вооруженных частников на службе у Ост-Индской компании; командовали ими независимые наемники, которые сначала вербовали бойцов, а потом нанимались к колониальным властям. Со временем их имена обросли славой, но в действительности многие из них были жестокими, неотесанными скупердяями и заботились главным образом о том, чтобы набить карман потуже. Уильям Ходсон, давший имя славному уланскому полку, был запойным пьяницей и садистом. Он с одинаковой лихостью воевал и подделывал провиантские книги, а немалой частью своего состояния был обязан индийцам из состоятельных семей, которых записывал в младшие офицеры, чтобы затем брать у них крупные суммы в долг, не имея ни малейшего намерения возвращать. Один из таких офицеров имел неосмотрительность явиться к Ходсону на квартиру, чтобы потребовать деньги назад, да еще взял с собой маленького сына. Ходсон застрелил и офицера, и мальчика. Погиб он 11 марта 1858 года в Лакхнау, пытаясь прийти на подмогу гарнизону, осажденному повстанцами в губернаторской резиденции; восхищенные товарищи впоследствии поставили ему надгробный памятник с надписью: “Здесь покоится все, что было смертно в Уильяме Стивене Райксе Ходсоне, командире Ходсоновского уланского полка”.

После восстания сипаев армия изменилась, как и почти все в Индии. Тогда-то и начала складываться подлинная эпопея. В течение следующих 75 лет Индийской армии доставались лучшие кадры военной академии в Сандхерсте – пылкие, амбициозные юноши из не столь зажиточных буржуазных семей, мечтавшие о блестящей военной карьере, но лишенные возможности поступить в отборные британские полки, где офицерского оклада не хватало даже на гарнизонную столовую. Избалованные богатеи записывались в гвардию и на всю жизнь оставались в военном деле дилетантами, тогда как блестящие выпускники, подающие самые большие надежды, отправлялись в Индию, где жизнь была дешевле, а оклад – вполовину больше, и становились настоящими профессионалами.

Пока в Англии военные проводили долгие годы британского мира за муштрой и парадами, в Индии они дрались. На перевалах и вершинах по всей Северо-Западной пограничной провинции, в Ланди-Котале, на Хайберском перевале. То были безлюдные, дикие, почти непроходимые края: острые скалы, каменистые склоны, бесплодные долины, где сплошь и рядом было не найти ни кустика для укрытия. Летом их нещадно палило солнце, зимой заливали ледяные дожди. Противник – пуштунские племена вазиров и махсудов – при всей жестокости (раненых пленников добивали ножами) был храбр, хитер и искусен; англичане, пусть и скрепя сердце, не могли отказать своим врагам в восхищении, положенном достойному сопернику. Приграничные войны воспринимались как игра – смертельно опасная, с жестокими правилами, но все же отчасти похожая на итонские матчи. Бои состояли главным образом из мелких стычек: офицеру во главе небольшого отряда поручали стеречь какую-нибудь высоту. Тут делалась ставка на личное мужество, способность увлечь за собой солдат, изобретательность и инициативу, а еще требовались близкие, доверительные отношения с подчиненными.

Но если на боевом дежурстве в горах офицеру приходилось нелегко, то в гарнизоне ждала красивая жизнь. В Индии она обходилась не так дорого, а слуг было полно. Вдобавок армия пользовалась особыми привилегиями, так что можно было вести существование, достойное истинных джентльменов. Барон Исмей по прозвищу Мопс, будущий глава вице-королевского секретариата, вспоминал, как он прибыл в офицерский клуб своего полка – начинающий военный в небольшом чине, сильно потрепанный с дороги (ему пришлось по жаре и в пыли пересечь половину Индии). Его встречали однополчане “во всем великолепии ало-сине-золотой парадной формы”; когда они сели за стол, у каждого за спиной было по слуге в белоснежном муслине, с поясом в цвет полкового знамени и полковым гербом на тюрбане. На безукоризненной льняной скатерти стояли “две-три вазы алых роз и начищенное до блеска столовое серебро”, а на каминной полке красовался портрет шефа полка. Стены были увешаны “головами тигров, леопардов, мархуров и горных козлов”.

В те времена действующие офицеры одевались как опереточные персонажи. Например, “желтые ребята” – уланы Скиннера – носили парадную форму абрикосового оттенка. У других полков она была ало-золотая, небесно-голубая, мятно-зеленая с серебром. Раз в месяц в каждом полку устраивались торжественные званые обеды. Обычай требовал от молодого офицера, только прибывшего в полк, чтобы на первом таком вечере он напился в хлам, но на следующее утро ровно в шесть явился на утреннее построение как ни в чем не бывало. Банкеты начинались под звук фанфар, и офицеры во главе с полковником, в отполированных до зеркального блеска сапогах, сверкая золотыми позументами, появлялись в зале.

Там, за столами, которые ломились от хрусталя, серебра и букетов, они при свечах наслаждались не менее тонкой кухней, чем в лучших домах Индии. После десерта приносили графин с портвейном: разливали по часовой стрелке, начиная с полковника, сидевшего во главе стола. Нарушать эту традицию считалось дурной приметой. Полковник неизменно предлагал три тоста: за короля-императора, за вице-короля и за родной полк. В 7-м кавалерийском полку командир после каждого тоста бросал опустевший бокал за спину, где специальный сержант поджидал в неподвижном напряжении, вперившись в пространство перед собой: в его задачу входило растоптать осколки правым каблуком, вставая по стойке смирно. В офицерских клубах всегда были в запасе виски, кларет и шампанское; за них просто оставляли за них расписки. Людей, которые запивали ужин водой, полагалось бояться как огня.

Самым ценным имуществом каждого полка было серебро – набор призов, отмечавших вехи его неписаной истории. Зачастую новоназначенные офицеры начинали свою карьеру с того, что преподносили в дар клубу памятный знак с собственным именем и датой прибытия. Тут были награды за победы на полях для игры в конное поло и крикет, равно как и на полях сражений. За каждой вещью стояла своя традиция. В 7-м кавалерийском полку некий кубок получил свое прозвище после особо бурного званого вечера в 1930-е. Совсем как подвыпившие студенты, лейтенанты, чьи мочевые пузыри перестали справляться с выпитым шампанским, забрались в клубе на стол и одновременно справили нужду в серебряный сосуд. С тех пор этот предмет называли не иначе как “кубок изобилия”.

Утро полагалось проводить за муштрой и прочими служебными обязанностями, но на весь остаток дня офицер был предоставлен сам себе. Лучшим времяпровождением считался спорт: поло, походы на кабана с копьем, стрельба, крикет, хоккей, псовая охота – все эти способы дать выход юной энергии сугубо приветствовались и по сути своей напоминали ледяные ванны в иезуитских семинариях. Ведь один вид удовольствий – любовные игрища – в этой идиллии никак не предполагался. Традиция предписывала офицерам индийской армии жениться после тридцати. Со времен восстания сипаев связи с местными женщинами не поощрялись, а посещение домов терпимости, пусть и считавшихся необходимым и вполне приемлемым прибежищем одиноких господ, расценивалось как недостойное занятие для благородных офицеров. Вместо этого рекомендовались энергичные конные прогулки. Раз в год офицеру полагался двухмесячный отпуск, но если на границе все было спокойно, его ничего не стоило продлить. В свободные дни армейская молодежь стреляла пантер и тигров в джунглях Центральной Индии, охотилась на козерогов, черных медведей и снежных барсов в предгорьях Гималаев или (на худой конец) предавалась рыбалке: быстрые реки Кашмира кишели махсиром. Исмей прохлаждался в окруженном цветущими лотосами плавучем доме на озере Шринагар, оставив коней у берега на привязи. Когда наступал жаркий сезон, он перебирался в Гульмарг, где, на высоте 2500 метров, “поле для поло было выложено настоящим английским дерном, а в клубе можно было обсудить все главные вопросы мировой политики”.

Главные вопросы мировой политики эти юные офицеры индийской армии не решили. Зато они с равной меткостью и хладнокровием разили бенгальских тигров и мятежников на границе, наслаждались казарменными балладами и виски на закате, с гордостью носили пагри на пробковых шлемах, размахивали клюшками для конного поло и были гордыми хранителями покоя величайшей империи мира.

Вторую серьезную реформу принесла Первая мировая война. С 1913 года в Сандхерст стали брать индийцев – по десять человек в год. В 1932-м в Дехрадуне открылась индийская военная академия, созданная по образцу Сандхерста. Ее выпускники были неотличимы от британских офицеров, на которых, собственно, и ориентировалась программа. В этом случае англичане преуспели: все межконфессиональные и межнациональные распри, сотрясавшие субконтинент, меркли в сравнении с тем, что у военных было общего, – преданностью полку и армии в целом.

Численность ее личного состава к 1945 году доходила до двух с половиной миллионов; Индийская армия отличилась на полях сражений Второй мировой – в Италии, Западной пустыне, Бирме. И вот теперь вооруженные силы, которые так гордились своей непричастностью к религиозным распрям, предстояло поделить именно на этом основании[97].

Орудием массового уничтожения стала размноженная на мимеографе анкета: каждый индийский офицер в начале июля получил формуляр, где надо было указать, желает он в дальнейшем служить Индии или Пакистану. В случае с индуистами и сикхами вопрос решался легко: Джинна от них отказался, так что они все как один записались в индийские вооруженные силы. Однако были еще мусульмане, чьи дома после раздела оставались на индийской территории, – для них листок вопросника знаменовал собой серьезную дилемму. Следует ли оставить землю и дома предков, а то и всю родню ради службы государству, претендовавшему на верность исключительно на религиозных основаниях? Или лучше сохранить землю, с которой они сроднились, и рискнуть карьерой, которая наверняка пострадает от антимусульманских настроений?

Одним из тех, кто оказался в подобном мучительном положении, был и подполковник Энаит Хабибулла, ветеран битвы при Эль-Аламейне. В конце концов он попросил увольнительную на выходные и отправился в Лакхнау, к родителям: отец его был ректором университета, а мать – ярой сторонницей Пакистана.

После обеда он сел за руль отцовской машины и проехался по городу – мимо домов своих предков, вельмож из княжества Ауд, мимо печально знаменитой резиденции, чьи стены с восстания 1857 года так и остались изрешечены пулями. “Вот за это отдавали жизни мои предки, – думал он. – Это и есть Индия, куда я мечтал вернуться из английской школы и из-под немецкого артобстрела в Западной пустыне. Это мой дом. Мое место здесь. Остаюсь”[98].

Для майора Якуба Хана, молодого мусульманина из личной гвардии вице-короля, это было самое серьезное решение в жизни. Он тоже отправился размышлять домой, в княжество Рампур, где власть принадлежала его дяде, навабу, а отец был премьер-министром.

Чувства переполняли юношу, пока он обходил фамильный особняк по соседству с величественным дядиным дворцом. Столько счастливых воспоминаний! Сотни гостей за рождественским ужином[99], за столом, накрытым фамильным золотом; два или даже три десятка слонов, несущих стрелков в джунгли на охоту; великолепные балы в дядюшкином дворце, где играл целый симфонический оркестр, шампанское лилось рекой, а у дверей выстраивались очереди из “роллс-ройсов”. А пикники среди джунглей, где в шелковых шатрах, на атласных подушках и роскошных коврах, сервировались отборные деликатесы! Прогуливаясь по дядиному дворцу (бассейн с подогревом, банкетный зал с портретами королевы Виктории и короля Георга V), он понимал: эта жизнь миновала, в социалистической Индии, после раздела, для нее не останется места. А что в новой жизни смогут делать такие, как он, – мусульмане из благородных семейств?

Вечером он попытался объяснить престарелой матери свое решение: бросить все и уехать в Пакистан.

– У тебя была прекрасная жизнь, – говорил он ей. – Но моя-то еще впереди. Вряд ли мусульманам в Индии уготовано большое будущее.

Та слушала, не веря своим ушам.

– Не понимаю, – сердито ответила она на урду. – Хам хава-ке парон атре хе. Мы спустились сюда на крыльях ветра. Мы жили здесь два столетия. Мы пережили восстание и осаду Дели. Твои предки сражались за эту землю с англичанами. Твоего прадеда казнили после восстания сипаев. Мы дрались без конца, и наконец у нас появился свой дом. И он здесь. Наши могилы тоже здесь. Я уже стара, мои дни сочтены. Я не разбираюсь в политике, но я мать и в данном случае думаю о себе. Боюсь, что итоге мы окажемся разлучены, – закончила она печально.

– Ну что ты, – возразил сын. – Просто представь, что мой полк расквартирован не в Дели, а в Карачи.

На следующее утро он уехал. Стоял прекрасный летний день. Его мать надела белое сари – у мусульман это цвет траура. Ее силуэт отчетливо вырисовывался на фоне дома из темного песчаника. Она попросила сына пройти под Кораном, который она держала в вытянутой руке, а потом взять у нее священную книгу и поцеловать. Они вместе прочли несколько стихов – помолились на прощание. На последних словах молитвы мать подула на сына в знак того, что ее молитвы всегда будут сопровождать его.

Садясь в семейный “паккард”, чтобы ехать на вокзал, Якуб Хан повернулся и еще раз помахал матери. Та стояла, горделиво выпрямившись, неся свое горе с достоинством, и лишь едва кивнула в ответ. За ее спиной слуги в тюрбанах высунулись из окон, чтобы попрощаться с молодым господином. За одним из окон была комната, где он жил в юности и где до сих пор хранились его принадлежности для крикета, стояли на полках фотоальбомы, кубки за победы в поло и прочие мелочи, оставшиеся с юных лет. Куда спешить, думал он. Сначала устроюсь в Пакистане, потом заберу вещи. Но, увы, Якуб Хан ошибался. Он никогда больше не увидит ни отчего дома, ни матери. Спустя несколько месяцев он обнаружит себя в снегах Кашмира, во главе пакистанского батальона, и будет вести атаку на позиции, занятые его бывшими товарищами. В числе обороняющихся окажется рота Гархвальского стрелкового полка, которой будет командовать такой же мусульманин, только, в отличие от Якуба Хана, принявший в июле 1947 года другое решение – остаться на родной земле. Опять же – в Рампуре. Фамилия его была Хан. Юнус Хан. Младший брат Якуба[100].

Самый страшный груз ответственности во всей истории с разделом Индии лег на плечи человека, которого июнь 1947 года застал корпящим в одиночестве над документами в мрачном, почти как в романах Диккенса, кабинете юридической конторы на Нью-сквер, 3, в лондонском Линкольнс-инне. С тех пор, как он с блеском окончил Оксфорд стипендиатом Колледжа всех душ, сэра Сирила Рэдклиффа окружала аура больших надежд – так же, как других людей окружает аура святости или, к примеру, распутства. Отпрыск состоятельного спортсмена, Рэдклифф предавался юридическим штудиям не менее усердно, чем отец его стрелял фазанов и рябчиков. Полноватый человек с обманчиво благожелательным выражением лица, Рэдклифф по праву считался лучшим адвокатом Англии.

Он обладал поистине энциклопедическими познаниями в самых разнообразных областях, однако про Индию как раз не знал практически ничего, никогда на эту тему не писал и не имел отношения ни к одному из запутанных юридических казусов, с Индией связанных. Он даже никогда не бывал на субконтиненте. Как ни странно, именно по этой причине 27 июня 1947 года его вызвали к лорду-канцлеру.

Маунтбеттеновский проект раздела не включал в себя важной вещи: собственно, границ. Где именно в Бенгалии и Панджабе должна пройти линия, которая отделит Индию от Пакистана? Неру с Джинной с ходу признали, что сами они об этом договориться не в состоянии, поэтому вопрос следует передоверить демаркационной комиссии во главе с каким-нибудь уважаемым британским юристом. Тут требовался человек без опыта работы на местности – иначе он с самого начала будет предубежден и начнет подыгрывать одной из сторон. Вот потому-то, сообщил лорд-канцлер, Рэдклифф со своей блистательной репутацией и не менее блистательным невежеством относительно индийских материй и оказался идеальным кандидатом.

Сам Рэдклифф пришел в полнейший ужас. Он с трудом мог отыскать Панджаб с Бенгалией на карте, а уж делить их – последнее, чем он хотел бы в своей жизни заниматься. В Индии он, может, и не разбирался, но достаточно хорошо представлял себе принципы судопроизводства и понимал, что спасибо ему никто не скажет. Однако сэру Сирилу, как и многим англичанам его поколения и круга, было свойственно глубочайшее чувство долга. Индию с Англией действительно очень многое связывало, и если в этот решающий момент два политика, не способные договориться между собой практически ни о чем, внезапно сошлись на его кандидатуре, ничего не попишешь – придется взвалить на себя эту чудовищную ответственность.

Спустя час заместитель министра по делам Индии принимал Рэдклиффа у себя в кабинете и раскладывал на столе карту субконтинента. Он показал Ганг и Инд, обвел пальцем зеленую равнину, где простирался Панджаб, и добрался до заснеженных вершин Гималаев. Теперь только Рэдклифф осознал весь масштаб задачи: поделить 88 миллионов человек с их жильем и пожитками, их рисовые поля и джутовые плантации, сады и пастбища, рельсы и фабрики – в общей сложности 175 тысяч квадратных миль земной поверхности, которые в предельно абстрактном виде сводились к раскрашенному листу бумаги на столе у лондонского чиновника.

Вот на таком же листе ему и предстоит провести разграничительную линию, которая отрежет провинции друг от друга не менее решительно, чем хирургический скальпель отсекает кости и мышцы при ампутации.

Перед отбытием в Нью-Дели Рэдклиффа вызвали на Даунинг-стрит, 10. Принимали его в саду. Клемент Эттли с определенной гордостью окинул взглядом человека, чьи труды ближайших недель повлияют на судьбу индийцев больше, чем усилия любого другого деятеля за три века совместной истории.

Ситуация сложилась малоприятная, признал Эттли, но одно обстоятельство искренне радует: не кому-нибудь, а именно его однокашнику по Хейлбери предстоит разделить надвое территорию, которую 88 миллионов человек считают своей родиной.

Луис Маунтбеттен едва успел насладиться своим триумфом: безусловно, он заставил враждующие стороны прийти к какому-то соглашению, но теперь предстояло решить еще более щекотливый вопрос, причем на сей раз не с горсткой юристов, поднаторевших в британском правосудии, а со стаей из 565 раззолоченных павлинов во главе с его высочеством Ядавиндрой Сингхом – с махараджами и навабами.

Эти непредсказуемые, капризные, подчас безответственные правители, составлявшие Княжескую палату под водительством махараджи Патиалы, заставили вице-короля живо вообразить себе кошмар, который преследовал Индию многими столетиями. Политикам под силу расчленить ее, но князья могли ее просто уничтожить. Они угрожали разодрать субконтинент на мелкие кусочки, разом выпустив на свободу всех демонов – все мыслимые разногласия, происходящие от языка ли, племени, веры или территории. Все это бурлило под ненадежным прикрытием государственного единства и грозило того и гляди вырваться наружу. У князей были собственные армии и военно-воздушные силы, они вполне в состоянии были перекрыть железные дороги, почтовое, телеграфное и телефонное сообщение и даже заставить пассажирские самолеты изменить маршруты. Если пойти у них на поводу и дать княжествам независимость, весь субконтинент распадется на части: остатки империи обернутся кучкой погрязших в междоусобицах территорий, на которые наверняка позарится могущественный сосед – Китай.

Тайная миссия сэра Конрада Корфилда кое в чем таки преуспела. Кабинет министров признал, что как минимум в теории прерогативы, уступленные в прошлом королю-императору, должны быть возвращены индийским государям. Корфилд обеспечил раджам спасательную лазейку и теперь ничтоже сумняшеся предлагал тем, кто повлиятельнее, ею воспользоваться.

“Никто не предупреждал и даже не намекал, что с махараджами будет еще труднее, чем с британскими землями”, – вспоминал с горечью Маунтбеттен.

По счастью, как раз ему-то проблема и была по плечу. В его пользу говорила лучшая из возможных рекомендаций: он состоял в родстве с половиной королевских домов Европы, включая и тот, что так долго опекал их самих. Собственно, легендарную Индию ему впервые показывали те самые люди, которых он теперь собирался лишить власти: именно они обеспечили самые невероятные приключения во время их незабываемого турне с принцем Уэльским. Маунтбеттен пробирался по тигриным следам сквозь их джунгли, покачиваясь на спинах их королевских слонов, пил шампанское из их серебряных кубков, закусывая восточными яствами с их золотых сервизов, и танцевал в их бальных залах под хрустальными люстрами со своей будущей женой. Мало кто в Индии мог обращаться к нему по-свойски, Дики. Но в числе редких исключений было несколько владетельных особ, с которыми он подружился как раз в том путешествии.

Однако при всех своих королевских кровях и дружеских связях Маунтбеттен был суровым реалистом и свято придерживался тех либеральных принципов, которые помогли ему сработаться с лейбористами. Отцы нынешних принцев могли быть надеждой и опорой империи, но Индия вступала в новую эру, и англичанам отныне придется искать себе новых союзников среди социалистов из Национального конгресса, чем Маунтбеттен и намеревался заняться. Попытка подчинить национальные интересы выгоде кучки переживших свой век сатрапов вряд ли добавила бы ему популярности.

“Полуголый факир”. Агентство Camera Press.

На конференцию круглого стола в Лондоне в 1931 г. “полуголый факир”, как выражался Уинстон Черчилль, прибыл одетым в свое неизменное домотканое дхоти. Спустя несколько дней в таком же костюме Ганди отправился в Букингемский дворец, на чаепитие с его величеством Георгом V.

Когда его упрекали в нарушении протокола, Махатма отвечал: “Одежды короля с лихвой хватало на двоих”

Джинна в Лондоне, 1931.Из собрания авторов книги.

90-миллионный Пакистан появился на свет после этого званого ужина, данного в лондонском отеле в 1931 г. Спустя 16 лет Мухаммад Али Джинна (на снимке – третий справа) объявил о том, что “небывалая мечта” сбылась: на индийской земле появилось независимое исламское государство

Основатель Пакистана Джинна производит смотр последних британских войск, покидающих Карачи, 14 августа 1947 г. Архив имения Броудлендс

Руководство Индии с лордом Маунтбеттеном, 3 июня 1947 г. Архив имения Броудлендс.

3 июня 1947 г. в резиденции вице-короля прошли исторические переговоры, на которых было решено все-таки разделить Индию на два независимых государства. Слева от Маунтбеттена – представители Мусульманской лиги: Джинна, Лиакат Али Хан и Абдур Раб Ништар; справа – представители Национального конгресса: Неру, Патель и Крипалани, с делегатом от сикхов Балдевом Сингхом. У стены за спиной Маунтбеттена – его советники: сэр Эрик Мьевиль (слева) и барон Исмей

Сэр Сирил Рэдклифф. Из собрания авторов книги.

Сэр Сирил Рэдклифф (в центре), уважаемый британский юрист, получил роковое задание – провести границу между Индией и Пакистаном в Панджабе и Бенгалии

Маунтбеттен на генерал-губернаторском посту. Лалит Гопал.

Индия выбрала Луиса Маунтбеттена своим первым генерал-губернатором. Здесь он в присутствии жены приносит присягу первому индийскому премьер-министру Джавахарлалу Неру

Прибытие Маунтбеттенов в Карачи. Архив имения Броудлендс.

Чета Маунтбеттенов готовится принять участие в церемониях по случаю объявления независимости Пакистана

Лучший способ помочь друзьям в этой ситуации – спасти их от них самих, от пустых надежд и мании величия, вскормленной неограниченной властью в собственных наследственных владениях. Маунтбеттена с юности преследовало мучительное видение, от которого и теперь, в 1947 году, на глаза наворачивались слезы: екатеринбургский подвал, где в 1918 году убили его дядюшку-царя вместе с сыном и дочерьми – его товарищами по детским и юношеским играм, а главное – великую княжну Марию, на которой он втайне мечтал жениться. Среди махараджей, он знал, было несколько горячих голов, вполне способных на авантюры, грозившие превратить их дворцы в такие же склепы, как тот екатеринбургский подвал, стоит им только последовать рекомендациям политического советника Корфилда.

Многие махараджи считали, что Маунтбеттен явился их спасти и вот-вот совершит чудо – сохранит их привилегированное положение в неприкосновенности. Но нет: для такого решения у него не было ни полномочий, ни желания. Предстояло убедить их всех – включая давних и любимых друзей, – что остается единственный выход: сложить оружие и тихо исчезнуть.

Он предлагал им оставить попытки добиться независимости и к 15 августа выбрать, к кому примыкать – к Индии или к Пакистану. Со своей стороны он обещал повлиять на Неру и Джинну, чтобы обеспечить им лично комфортное будущее.

Для начала Маунтбеттен изложил свой план Валлабхаи Пателю – тому члену будущего независимого правительства, кому предстояло отвечать за взаимодействие с княжествами. Если Конгресс согласится оставить за махараджами их титулы, дворцы, средства на личные расходы, неприкосновенность, имперские ордена и дипломатический иммунитет, он со своей стороны обещает уговорить их подписать Акт присоединения, отказаться от претензий на независимость и от светской власти в целом[101].

Предложение было чрезвычайно соблазнительное. Патель понимал, что в Конгрессе никто не обладает такими рычагами влияния на махараджей, как Маунтбеттен. Однако он поставил вице-королю условие:

– Должны согласиться все как один. Если вы соберете в корзину все яблоки с этого дерева, я ее беру. Если нет – ничего не получится.

– Оставьте дюжину мне, – попросил вице-король.

– Перебор. Берите двоих, – ответил Патель.

– Маловато, – не согласился Маунтбеттен.

Некоторое время вице-король с будущим министром препирались, как на базаре – с той только разницей, что предметом торга служили не ковры, а судьба миллионов человек – лишь на треть меньше, чем в Соединенных Штатах. Наконец удалось сговориться на цифре шесть. Это не слишком облегчало Маунтбеттену задачу: за считаные недели, оставшиеся до 15 августа, ему предстояло, преодолевая сопротивление, стрясти с дерева еще 550 яблок.

Между тем Джавахарлал Неру сделал ему самое неожиданное предложение, какое только мог англичанин получить от индийца. Других примеров подобного рода история колониальной борьбы не знала. В том самом кабинете, где они провели столько тревожных часов, Джавахарлал Неру официально предложил последнему вице-королю – человеку, чей трон символизировал то самое иго, которое индийцы столько лет пытались сбросить, – первым занять один из главных постов в независимой Индии, должность генерал-губернатора.

На эту идею Неру навел заклятый враг, Джинна. Именно он предложил, чтобы Маунтбеттен и после 15 августа оставался чем-то вроде верховного арбитра до тех пор, пока все имущество не будет окончательно поделено и Пакистан не получит свою долю без остатка.

Маунтбеттен понимал, какая огромная честь ему оказана, однако соглашаться не торопился; не обрадовалась и его жена. За четыре месяца он добился невероятного. Теперь чета могла покинуть Индию “в зените славы”. Но впереди ждали трудные времена, и оставаться на субконтиненте значило омрачить собственные достижения их тенью. Вдобавок нормально работать не получится, если аналогичное предложение не поступит и от Джинны.

Однако мусульманский лидер, хоть и был уже при смерти, не готов был отказаться от почестей, положенных главе того самого государства, которое он выпестовал своими руками. Так что первым генерал-губернатором Пакистана он намеревался стать сам.

Как же так, удивился Маунтбеттен. Ведь согласно британскому конституционному праву, которого намеревались придерживаться оба доминиона, вся полнота власти отходила премьер-министру, а не генерал-губернатору – фигуре скорее символической, наподобие британского монарха.

Но Джинна уперся. “В Пакистане, – ответил он ледяным голосом, – генерал-губернатором стану я, а премьер-министр будет делать так, как я скажу”.

Эттли, Черчилль и венценосный кузен – все понимали, насколько великая честь оказана Маунтбеттену, и уговаривали принять ее. К ним присоединился и Джинна.

Но вице-король не готов был соглашаться, не получив благословения от еще одного деятеля. Конечно, трудно было себе представить, чтобы человек, провозгласивший доктрину ненасилия, согласился сделать первым главой независимого индийского государства потомственного военного. Вдобавок Махатма в своей характерной манере – немножко не от мира сего – уже предложил своего идеального кандидата: девушку-подметальщицу из неприкасаемых, “неподкупную, сильную духом и кристально чистую”.

Однако между Ганди и адмиралом, невзирая на тридцатилетнюю разницу в возрасте, возникла искренняя симпатия. Ганди, с его хулиганскими шуточками, совершенно покорил Маунтбеттена, который с первых шагов в Индии отбросил имперские предубеждения и отнесся к Махатме с его идеями совершенно непредвзято. С каждой встречей этот человек нравился ему все больше.

Что до Ганди, то он с готовностью, от всей души откликался на теплое к себе отношение. Однажды июльским вечером он, проведший долгие годы в британских тюрьмах, вошел в кабинет вице-короля и сам попросил Маунтбеттена принять предложение Конгресса и сделаться первым генерал-губернатором той самой Индии, которую он, Ганди, тридцать пять лет старался освободить от адмиральских соотечественников.

Его слова свидетельствовали о признании заслуг Маунтбеттена и, что не менее важно, – самой Британии. Маунтбеттен расчувствовался, глядя, как посетитель тонет в гигантском кресле: “Что же это такое, – думал он. – Мы бросали его в темницу, унижали, презирали, отвергали, – а широты его духа все еще хватает на такие поступки”. Растроганный почти до слез, Маунтбеттен поблагодарил Ганди за оказанную честь.

В ответ Махатма только слегка кивнул и продолжил. Вот это все – тут он обвел свой тонкой рукой дворец с его великолепными садами и, к недоумению вице-короля, который искренне наслаждался царской роскошью, пышными церемониями, слугами, поварами и прочими знаками своего положения, произнес: все это в независимой Индии неуместно. Великолепие обстановки слишком сильно напоминает о прошлом и оскорбительно для страдающего индийского народа. Руководители новой Индии должны вести людей за собой в том числе и личным примером. Поэтому он, Махатма, надеется, что Маунтбеттен как первый генерал-губернатор переберется в жилище попроще, где не нужны будут слуги, а лаченсовский дворец[102] отдаст под больницу.

Маунтбеттен напрягся, на лице у него проступила скептическая улыбка. Вот ведь проныра, подумал он, так недолго дойти и до предложения мыть за собой туалет. Эттли, король, Неру и Джинна заставляют его согласиться на пост, и без того вызывающий самые нехорошие предчувствия, а тут еще этот хитрый старый лис пытается сделать из него первого индийского социалиста, символическую фигуру, которая будет возглавлять пятую часть человечества из спартанского бунгало, да еще самолично подметать по утрам.

Залитый светом кабинет Маунтбеттена отличался от зловещей полутьмы лондонской юридической конторы, как небо и земля; примерно так же соотносились между собой поручение, данное сэру Сирилу Рэдклиффу в Лондоне, и задача, которую он получил от вице-короля спустя считаные часы после прибытия в Дели.

Из объяснений Маунтбеттена следовало, что по крайней мере в теории в каждой провинции ему должны помогать по четыре судьи: они сообща должны выработать рекомендации относительно демаркационной линии на подведомственной им территории. Однако на самом деле вся ответственность за принятые решения будет лежать на нем, поскольку судьи представляют противоборствующие стороны и никогда не договорятся ни о чем.

Границу надлежало проводить “с учетом того, мусульманское или немусульманское население преобладает на прилегающей территории”, однако “не упуская из вида и иных факторов”. Что это за факторы и в какой мере они должны влиять на принимаемые решения, никто ему объяснять явно не собирался, иначе Неру с Джинной опять погрязнут в бесконечной дискуссии.

Ирония ситуации состояла в том, что единственное полученное им конкретное указание исходило из абсолютно неверных предпосылок. Конечно же, Индия с Пакистаном будут дружить, так что главнокомандующий Индийской армией, фельдмаршал Клод Окинлек, разрешил Рэдклиффу не обращать внимания на соображения, которые обыкновенно волнуют государства при обустройстве границ, – а именно, на соображения обороны.

Но все это были лишь незначительные толчки. Землетрясение ждало Рэдклиффа дальше. Он понимал, что дело предстоит сложное, но надеялся получить достаточно времени и ресурсов, чтобы выполнить его наиболее взвешенным и адекватным образом.

И вот теперь Маунтбеттен сообщил, что разобраться нужно будет до 15 августа – за считаные недели. Получается, он даже не успеет повидать те края, которые ему предстоит делить. Столь чудовищная гонка, предупредил Рэдклифф, неминуемо приведет к неточностям и, чего доброго, даже к грубым ошибкам.

Маунтбеттен признал: так оно и есть. Но времени уже не оставалось. Индии придется смириться с любыми отклонениями, поскольку они неизбежны. Рэдклифф получил от Маунтбеттена только одно строгое указание, зато его надлежало выполнять неукоснительно: все должно быть готово к 15 августа.

Сэр Сирил, человек упрямый и независимый, не собирался сдаваться без борьбы. Он потребовал встречи с Неру и Джинной и обоим задал один и тот же вопрос: насколько важно подготовить демаркационную линию именно к 15 августа, пусть даже работа будет выполнена наспех и небрежно? Оба настаивали, что это абсолютно необходимо.

Пришлось Рэдклиффу покориться. Рассекать Панджаб и Бенгалию придется не хирургическим скальпелем, а топором мясника.

Панджаб, июль 1947

Всего дюжина миль отделяла вице-королевский кабинет от полей первой из двух индийских провинций, которые сэру Сирилу предстояло разъять, – Панджаба. И никогда еще всеиндийская житница не обещала дать столь щедрый урожай: на этих полях золотилась пшеница, вызревал на солнце ячмень, шелестели на ветру стебли кукурузы и сахарного тростника. Быки уже тянули по пыльным дорогам повозки на деревянных колесах, вывозившие плоды этих тучнейших на субконтиненте земель.

Деревни, куда стягивались поля, мало чем отличались друг от друга: поросшая зелеными водорослями цистерна с водой, где женщины стирали одежду, а мальчишки, помахивая хлыстами, обливали черных, покрытых коркой засохшего навоза буйволов; несколько глинобитных загонов для скота, где, по щиколотку в грязи, разбавленной лужами коровьей мочи, толклись буйволы, козы, коровы, собаки и босоногие дети; мельничные жернова, вокруг которых вышагивал по кругу горбатый зебу, размалывая зерно в толокно; стайки женщин, собирающих навозные лепешки, чтобы потом готовить еду на кострах из кизяка.

Сердце Панджаба билось в Лахоре; могольские падишахи гордились этой столицей из “Тысячи и одной ночи”, заманивали сюда лучших мастеров и осыпали город сокровищами: так появилась мечеть Бадшахи, в чьем мраморном михрабе переплетались 99 имен Аллаха, а изразцы поражали воображение даже из-под пыли времен; грандиозная крепость Акбара Великого, Шахи-кила с ее кружевными террасами и хитросплетенными узорами; мавзолей Нур-Джахан[103] – прекрасной пленницы, пленившей падишаха и ставшей его женой; гробница Анаркали, Гранатового цветка, любимой наложницы императора Акбара, который, заметив, что она улыбнулась его сыну, замуровал красавицу заживо[104], и 300 журчащих фонтанов в садах Шалимар.

Лахор – более светский и космополитичный, чем Дели, более аристократический, чем Бомбей, более древний, чем Калькутта, – славился как один из самых приятных городов Индии, а самым оживленным местом там был Молл – просторный бульвар с кофейнями, магазинами, ресторанами и театрами.

В Лахоре бары встречались чаще книжных лавок, а кабаре пользовались большей популярностью, чем мечети и храмы. Местный квартал красных фонарей считался самым изысканным во всей Индии – в общем, город слыл Парижем Востока.

Один хроникер писал, что студенты тут одеваются как актеры, а актеры – как жиголо; светские дамы наряжены как куртизанки, а куртизанки – как лондонские модели. Именно тут женщины вместо сари стали носить изящные шелковые “хазанчи”[105], то есть сальвар-камиз – наряд из длинной просторной рубахи до колена и широких штанов, собранных на резинке у щиколотки, как у наложниц в императорских гаремах.

Именно здесь англичане взращивали новые поколения лидеров в специально устроенных теплицах – школах, которые во всех подробностях, от готических шпилей до крикетных полей, от латыни и греческого в расписании до раздаваемых направо и налево ударов учительской трости, от форменных пиджаков до академических шапочек и гербов типа “Свет небесный укажет нам путь”[106] или “Смелость знать”, воспроизводили английские образцы, только перенесенные на жаркие панджабские равнины. Вдоль стен висели пожелтевшие групповые снимки школьных команд: один ряд темных напряженных лиц за другим – в шлемах для регби, с хоккейными клюшками или крикетными битами, гордо сжатыми в руках. Школьники из индуистских, мусульманских и сикхских семей хором распевали христианские гимны, штудировали Чосера и Теккерея, получали и раздавали тумаки во время игр и предавались прочим достойным занятиям, принятым среди тех, кто ими правил – и у кого они теперь забирали ключи от своего субконтинента.

Лахор всегда отличался веротерпимостью: 500 тысяч индусов, 100 тысяч сикхов и 600 тысяч мусульман сосуществовали вполне дружно, и межрелигиозная вражда здесь не доходила до такого накала, как в остальной Индии. В клубах “Джимхана” и “Космополитен” разные традиции порой отстояли друг от друга всего лишь на толщину шелкового сари: сикхи, мусульмане и индусы вместе танцевали румбу и фокстрот. На праздниках, раутах, балах и ужинах они свободно перемешивались между собой, а в районах роскошных пригородных вилл жили бок о бок индусы, сикхи, мусульмане, христиане и парсы.

Это был дивный мир грез – но век его в июле 1947 года стремительно подходил к концу. Фанатики из рядов Мусульманской лиги с января устраивали тайные сходки в тех районах Панджаба, где мусульман было больше, чем иноверцев. Собравшимся показывали страшные снимки, а также черепа и кости – утверждалось, что это останки жертв индуистских зверств из других провинций, – и постепенно раздували костер межобщинной розни. Время от времени на гастроли по городам и весям отправляли какого-нибудь пострадавшего с особо убедительными ранами или увечьями. Началась хорошо срежиссированная кампания: бунты и демонстрации довели до отставки индо-мусульманско-сикхское коалиционное правительство, работавшее в регионе последние десять лет. Тогда губернатор, сэр Эван Дженкинс, вынужден был взять управление в свои руки.

Первая волна беспорядков прокатилась по провинции в начале марта, когда предводитель сикхов с криком “Смерть Пакистану!” – “Пакистан мурдабад!” – срезал с флагштока флаг Лиги. Мусульмане моментально перехватили эстафету, превратив ее в кровавое побоище: в столкновениях погибло больше трех тысяч человек, в основном сикхов. Пролетая над местом катастрофы, генерал-лейтенант Фрэнк Мессерви, командующий северным военным округом, был потрясен открывшейся с воздуха картиной: в деревне за деревней тела сикхов были разложены рядами, “будто фазаны после охоты”.

В конце концов властям с грехом пополам удалось восстановить порядок, но с тех пор беспорядки тут и там вспыхивали все чаще и чаще – как раз последствия одного из них Луис Маунтбеттен застал в деревне Кахута в апреле.

Постепенно яд просочился на улицы Лахора. Сэру Сирилу Рэдклиффу, уполномоченному решить его судьбу, проведя линию на карте, дома все уши прожужжали рассказами о красотах этого города, о развлечениях рождественского сезона, охотничьих балах, конных соревнованиях и блеске светской жизни. Но в июле перед ним предстала лишь тень былого лоска. Вместо радостей и веселья он обнаружил “жару, пыльные бури, бунты и пожары”.

Уже сто тысяч горожан бежали в панике. Несмотря на чудовищную жару, лахорцы вынуждены были отказаться от давней панджабской традиции – летом спать под звездами, на открытом воздухе: спящим слишком часто стали перерезать горло. В некоторых районах молодые мусульмане прилаживали тонкую проволоку поперек улицы и резко натягивали ее, когда видели едущего в их сторону велосипедиста. Их жертвами обыкновенно становились сикхи, поскольку бороды и тюрбаны издалека выдавали их с головой.

Самая напряженная ситуация сложилась внутри семимильного периметра крепостных стен, построенных при Акбаре Великом. Форт был одним из самых густонаселенных мест на планете: 104 тысячи человек на квадратную милю, из них 300 тысяч мусульман и 100 тысяч индуистов и сикхов. Все здесь кипело и бурлило, как забродившая пена, в лабиринте проулков, базаров, лавок, храмов, мечетей и покосившихся домов. В воздухе над этой густой человеческой массой постоянно витали запахи, крики, шум базаров. Каждый свободный метр оборачивался скопищем бродячих торговцев: они раскладывали свои товары на тележках, круглых жестяных подносах и блюдах, которые носили прямо на голове; тут были пряные шарики, обжаренные в кипящем жире, пирамиды апельсинов, горы приторной халвы и помадок-бурфи. Вокруг восточных сладостей, россыпей папайи и гуавы, связок бананов и клейких горок фиников роились мухи. Дети с глазами, побелевшими от трахомы, ржавыми прессами выжимали тростниковый сок.

Каждая улочка представляла собой хитроумный лабиринт из лавок и прилавков, нависавших над мостовой наподобие птичьих клеток – приподнятых на два фута, чтобы их не заливало в сезон дождей. По каким-то неведомым законам они сбивались в кучки по гильдиям: кожевники с одной стороны, лудильщики с другой. В квартале ювелиров на подносах поблескивали россыпи золотых браслетов – именно в них в Индии привыкли вкладывать сбережения; у парфюмеров благоухали ароматические палочки и китайские флакончики с экзотическими эссенциями, которые каждый покупатель мог смешивать по вкусу; башмачники заманивали рядами остроносых, как гондолы, сафьяновых туфелек с золотым тиснением; тут были узорчатые эмалированные чаши, серебряные инкрустации по олову, золотая финифть из нитей тоньше сахарной ваты, лакированные блюда, шкатулки из розового и сандалового дерева, выложенные перламутром и слоновой костью.

В оружейных лавках торговали кинжалами и кирпанами – церемониальным оружием сикхов. Разносчиков цветов было едва видно за грудами роз и жасминовых гирлянд, которые дети нанизывали на нитки, как бусы. Торговцы чаем разливали заварку дюжины сортов, от абсолютно черного до нежно-зеленого. Продавцы тканей сидели босиком, облокотившись на рулоны материи всех цветов радуги. Здесь торговали свадебными тюрбанами с золотой отделкой и жилетами из нежного шелка и хлопка, расшитыми стеклярусом – изумрудами, рубинами и сапфирами бедняков. Тут были цирюльники, слесари, лудильщики, медники, чеканщики, производившие непрерывную какофонию своими молотками; портные, плотники, старьевщики со старыми шинами, бутылками, тряпьем и газетами; все мыслимые ремесла и товары мира складывались в беспорядочную и пеструю картину.

Мусульманки, c головы до ног закутанные в свои темные бурки, сверкали глазами из-под затянутых сеткой прорезей и, будто монахини на всенощной, скользили между конными экипажами, рикшами, велосипедистами и тяжеловесными, запряженными быками повозками, которые гудели, сигналили и водоворотами завихрялись на каждом перекрестке. На всю эту сутолоку из прикрытого резными ставнями окна своей конторы в индийском квартале Форта взирал самый богатый человек в Старом Лахоре. Едва ли не четверть всех фермеров Панджаба попались в золотые сети, которые стареющий Балаки-шах расставлял из своего окна; многие запутывались пожизненно. Балаки-шах был самым процветающим ростовщиком во всей Индии.

Но теперь смерть бродила по тесным проулкам под окнами конторы. Люди становились жертвами бессмысленных, жестоких убийств лишь потому, что на одном был сикхский тюрбан, а у другого росла мусульманская бородка клинышком. Убивали гунды – наемные головорезы; у каждой общины они были свои. Вооруженные молодчики рыскали по Старому городу в поисках жертв, неосторожно забредших в чужой квартал; они стремительно вершили расправу и тут же растворялись в переулках.

Полицейский-англичанин вспоминал о том времени: “Смерть могла ударить, как молния. Один миг – и все было кончено. Быстрее, чем ты успевал сказать «нож», посреди улицы уже лежало мертвое тело, а все прохожие исчезали за закрытыми дверями”.

По числу убитых у мусульман и немусульман была ничья. “Сегодня вперед вырвались поборники ислама, – замечал начальник полиции Джон Беннетт. – Спорим, индусы к вечеру сравняют счет?”

По субботам полицейские подавали два отчета – сводную ведомость совершенных преступлений и сводный конфиденциальный журнал политической деятельности. Беннетт никак не мог решить, куда записывать убийства на почве религиозной ненависти, и в итоге с достойной образцового бюрократа дотошностью велел включать их в оба документа.

Человек, которому предстояло решить судьбу Лахора, воспринимался как фигура настолько неоднозначная, что губернатор Панджаба отказался предоставить ему кров: Сирил Рэдклифф остановился у Фалетти – в гостинице, открытой в 1880 году неаполитанцем, который влюбился в лахорскую куртизанку. С отчаянным упорством англичанин пытался добиться от судей, в теории приданных ему в помощь, хотя бы намека на согласие хоть по какому-нибудь поводу. Но прав был Маунтбеттен: все старания оказались напрасны. Стоило только выйти из номера, как его сбивали с ног немилосердная жара и не менее немилосердные панджабцы, которые всячески пытались склонить его на свою сторону. Люди боялись, что вот-вот одним росчерком пера он лишит их всего нажитого упорными трудами. В смятении они умоляли, унижались и сулили что угодно, лишь бы граница оказалась проведена в пользу их единоверцев.

По вечерам Рэдклифф спасался от просителей в единственном месте, куда по-прежнему пускали одних европейцев, – в Панджабском клубе, который завсегдатаи между собой звали “кабаном”[107]. Там, с видом на идеальный газон, человек, который не знал ничего об Индии, за компанию со своим местным ассистентом потягивал вечерний виски, пока снующие кругом официанты в белом неслышно не растворялись в полумраке, и переживал, что никак не может отыскать в жарком, заходящемся ненавистью городе хоть тень былого блеска и обаяния.

Для него Лахор навсегда останется звуками и всполохами на горизонте. Когда темнело, с газонов Панджабского клуба то и дело виднелись снопы искр: загорался очередной базар, вдалеке завывали сирены, доносился боевой клич одной из враждующих фракций: сикхи скандировали “Сат Шри Акал”[108], мусульмане – “Аллаху акбар”, а фанатиков из индуистского Союза добровольных слуг родины (Раштрия сваямсевак сангх, РСС) было слышно издалека: они исступленно били в барабаны, и в напряженной ночной тишине это звучало особенно зловеще.

В 35 милях к востоку от Лахора лежал второй город Панджаба, Амритсар. Его извилистые закоулки опутывали главную сикхскую святыню – Золотой храм: белоснежный мраморный комплекс с позолоченными куполами отражался в водах искусственного озера; внутрь вел мраморный мостик, а святая святых, гурдвара, хранила оригинальный экземпляр священного писания – “Гуру Грантх Сахиба”; каждая страница была обернута шелком, а по утрам книгу осыпали свежими цветами. Подметали в этом сакральном месте исключительно вениками из павлиньих перьев.

Шесть миллионов сикхов, для которых этот храм был главной святыней, исповедовали единственную религию, рожденную непосредственно на одолеваемой богами индийской земле. Холеные длинные бороды, никогда не стриженные волосы под тюрбаном, высокий рост, атлетическое телосложение: сикхи составляли всего 2 % от населения страны, но то была самая дружная, крепкая и воинственная его часть.

Сикхизм появился, когда на неспокойных границах Панджаба столкнулись между собой две веры – единобожие ислама и многобожие индуизма. Основатель этой религии, индийский гуру, решил примирить между собой два конкурирующих учения. Он заявил: “Нет ни индуистов, ни мусульман. Бог един, и Бог – высшая истина”. При Великих Моголах сикхизм всячески укреплялся благодаря гонениям, которые, как известно, благотворно воздействуют на любую религию. Из-за жестоких преследований десятый и последний гуру, унаследовавший пост от самого основателя, превратил учение, задуманное ради примирения мусульманства с индуизмом, в воинствующий орден. Он собрал пятерых своих ближайших соратников – “пятерых излюбленных”, панч пьяре, и дал им выпить из одной чаши подслащенной воды, размешанной обоюдоострым клинком. Таким образом все они лишились прирожденной касты и сделались старейшинами нового боевого братства – хальсы, “чистых”. Каждому из пятерых гуру дал новое имя и фамилию Сингх, то есть “лев”, и заповедал всегда выделяться из толпы – с тем чтобы невозможно было отречься от веры – и быть готовым мужественно защищать эту веру, пусть даже ценой своей жизни. Вдобавок все сикхи отныне должны были соблюдать пять заповедей, или пять “к”: не стричь ни бороды, ни волос (“кеш”), в волосах носить особую деревянную расческу (“канга”), на теле – нижнее белье в виде шорт на веревочке (“качча”), чтобы ничто не стесняло движения воина, а на правом запястье – стальной браслет (“кара”), а также всегда иметь при себе кинжал (кирпан). Им воспрещалось курить и употреблять алкоголь, вступать в интимную связь с мусульманками и есть мясо животных, забитых халяльным способом, – то есть тех, кому перерезали горло. Крах империи Великих Моголов дал сикхам возможность выкроить из родного Панджаба небольшое королевство для себя. Но продержалось оно недолго: явилась британская армия в алых мундирах и покончила с сикхской независимостью. Впрочем, прежде чем окончательно ее лишиться, горделивые сикхи нанесли англичанам при Чиллианвале самое сокрушительное поражение за всю историю колонизации Индии.

К июлю 1947 года сикхов в Индии насчитывалось шесть миллионов, и пять из них по-прежнему жили в Панджабе. Они составляли всего 13 % населения, но владели 40 % земли и собирали почти две трети урожая. Из сикхов почти на треть состояли индийские вооруженные силы, а среди военных, удостоенных наград за время Первой и Второй мировых войн, сикхов оказалась почти половина[109].

Трагедия Панджаба заключалась в том, что мусульмане и сикхи отлично уживались под властью англичан, но никак не могли существовать под властью друг друга. От времен сикхского владычества у мусульман осталась память об “оскверненных мечетях, изнасилованных женщинах, разграбленных могилах; о единоверцах, убитых, задушенных, заколотых штыками, застреленных, разрубленных на куски и сожженных заживо без снисхождения к возрасту и полу”.

Что до самих сикхов, то истории их преследования при моголах составляли основу кровавого фольклора, на котором воспитывались многие поколения детей с того момента, как они достигали сознательного возраста. В Золотом храме существовал специальный музей, призванный не дать забыть унижений, ужасов и зверств, испытанных предками от рук мусульман. На огромных полотнах в подробностях были живописаны все эти истории: вот палачи распластывают несчастных сикхов, отказавшихся принять ислам, и перепиливают их пополам; вот их стирают в кровавую кашу между мельничными колесами и кромсают шестеренками, которые вдобавок утыканы острыми лезвиями; вот сикхские женщины у ворот падишахского дворца в Лахоре смотрят, как императорская гвардия насаживает их детей на копья и рубит им головы.

В марте, когда сикхи никак не отреагировали на зло, причиненное их единоверцам, и мусульмане, и политики в Дели очень удивились. Неужели от благополучной жизни они размякли и утратили былой воинственный дух?

Но и те и другие заблуждались. В начале июня, пока вице-король в Дели договаривался с политиками о том, как делить Индию, сикхское руководство устраивало тайные сходки в лахорском отеле “Недоус”. Пора было решать, что предпринять, если раздел действительно состоится. Громче всех звучал голос того самого ярого фанатика, из-за которого разразилась мартовская бойня, – того, кто срезал флаг Лиги своим кирпаном. Звали его Тара Сингх, но соратники обращались к нему “Учитель”, потому что он преподавал в начальной школе. В той (спровоцированной им самим) бойне он потерял многих членов своей семьи и теперь мог думать только о мести.

“О, сикхи! – взывал он, и речи его предвещали Панджабу страшные беды, – приготовьтесь к гибели! Точно так же гибли на наших глазах японцы и немцы. Наши земли вот-вот будут захвачены, наши женщины обесчещены. Восстаньте и вновь дайте отпор могольским захватчикам. Наша мать-земля жаждет крови! Мы утолим ее жажду нашей кровью и кровью наших врагов”.

В Нью-Дели вице-королю и его штабу каждый день приходилось принимать все новые и новые решения, большие и малые. Бесконечно обсуждался вопрос, что делать с пенсиями тех англичан, которые должны будут досрочно отправиться в отставку, когда Индия получит независимость, и что предложить тем гражданским и военным, кто решит продолжить службу по просьбе Индии либо Пакистана.

Временное правительство, состоявшее в основном из представителей Конгресса и Лиги, уже начинало разваливаться под гнетом проблем, связанных с грядущим разделом. Но ему во что бы то ни стало нужно было продержаться до 15 августа, и Маунтбеттен нашел остроумное решение: все министерские посты получил Конгресс, но каждому министру полагался товарищ из Лиги, который присматривал за ним и следил, чтобы никакие действия не нарушали интересов Пакистана. Он назначил генерала Роберта Локхарта, англичанина, ответственным за референдум, на котором Северо-Западная пограничная провинция должна была сделать выбор между Индией и Пакистаном. Раз по просьбе Конгресса шансов на независимость лишилась Бенгалия, значит, теперь, как бы Конгресс ни просил, пограничной провинции тоже будет отказано.

Самой досадной проблемой оказалась выбранная под влиянием минутного порыва дата 15 августа: целый сонм астрологов внушал индийским политикам, что это худший из возможных дней для начала новой, независимой жизни. Конфигурация звезд складывается гораздо благоприятнее накануне, 14-го. В конце концов вице-король со вздохом облегчения согласился на компромисс, предложенный индийским руководством, лишь бы снискать расположение небесных тел: Индия и Пакистан станут независимыми доминионами в полночь 14 августа 1947 года[110].

В течение тридцати лет над собраниями, маршами и демонстрациями борцов за независимость Индии реял триколор из домотканого кхади, которому теперь предстояло заменить британский флаг на индийском небосклоне. Боевое знамя Конгресса придумал лично Ганди; он даже снабдил шафранно-бело-зеленые полосы своей личной печатью: изображением скромного орудия, которое сделал символом молчаливого, ненасильственного сопротивления, – прялки.

Теперь, когда до независимости оставалось всего ничего, в рядах Конгресса стали раздаваться голоса против “игрушки Ганди” на национальном стяге. Многие активисты воспринимали прялку как дань прошлому, женский атрибут, наследие архаичной Индии, грозящей закуклиться в себе.

По их настоянию в центр флага поместили другое колесо – колесо Ашоки: тот знак, который несли на щитах воины первого индийского царя. Дхармачакра – символ вселенской власти и могущества, а заодно и божественного миропорядка, в окружении львов, олицетворяющих силу и мужество, – стала заодно и символом обновленной Индии.

Ганди был очень опечален таким решением: “Как бы высокохудожественно ни было это изображение, я отказываюсь отдавать честь знамени, несущему такое послание”.

То было лишь первое из многих огорчений, ожидавших престарелого отца нации, созданной фактически его же трудами. Обожаемая родина Ганди не только распадалась надвое, но и в оставшейся части менялась до неузнаваемости. Она была совсем не похожа на ту страну, о которой Ганди мечтал и за которую боролся.

Ганди нужна была Индия, способная показать Азии и всему миру наглядный пример общества, устроенного в соответствии с его идеалами. Критики уверяли, что это не идеалы, а навязчивые идеи чокнутого старикашки. Сторонники Махатмы, напротив, были уверены, что он – как единственный человек, сохранивший разум, – бросает обезумевшему миру спасательный круг.

Ганди спорил с теми, кто видел будущее Индии в следовании западным моделям индустриального и технологического развития. Спасение Индии, уверял он, в том, чтобы “забыть все выученное за последние полвека”. Он отвергал почти все привившиеся на индийской почве западные идеалы. Человеческие ценности не должны зависеть от науки, а устройство общества – от технологий. Наконец, цивилизация есть не бесконечное умножение человеческих желаний, а их сознательное ограничение, с тем чтобы справедливо поделить немногое жизненно важное на всех.

Индустриализация по западному образцу, перед которой преклонялись многие его сторонники, помогла сосредоточить власть в руках немногих за счет остальных – сомнительное достижение, с точки зрения бедняков Запада, и угроза для всех наций развивающегося мира.

Индия, по Ганди, держалась на своих 600 тысячах деревень – из этой многогранной реальности и складывалась та страна, которую он так хорошо знал и любил; Индия, не испорченная технологиями, но населенная духами; отмеряющая течение лет по религиозным праздникам, течение десятилетий – по неурожаям, а столетий – по зловещим призракам голода, мора и прочих бед.

Он хотел, чтобы каждая из таких деревень сделалась самодостаточной, научилась в необходимых количествах производить еду, одежду, молоко, фрукты, зелень, давать образование детям и облегчение страждущим. “Лишней плошки риса хватило бы, чтобы спасти Азию от многих войн”, – утверждал Махатма. И постоянно искал, чем бы накормить голодных крестьян. Экспериментировал с соевыми бобами, арахисом, косточками от манго. Ругал шлифованный рис – ведь так отсеиваются отруби, богатые витамином B.

Он надеялся закрыть текстильные фабрики, но внедрить прялки в каждый дом, чтобы обеспечить работой тех, кому ее не хватало, и удержать людей в деревнях.

Его экономическая программа сводилась к следующему тезису: “Старые, привычные орудия, плуг и прялка, дали нам мудрость и благополучие. Мы должны вернуться к былой простоте”. Если бы люди изобрели такой трактор, который дает молоко, масло гхи и навоз, вот тогда бы он рекомендовал крестьянам заменить коров на трактор.

Индустриальное общество, где властвуют машины, его ужасало: крестьян утянет из деревни в гиблые городские трущобы, их связь с общиной, привычной средой, родней и верой предков окажется разорвана – и все ради безликого, безрадостного существования при промышленном производстве, извергающем груды никому, в сущности, не нужных товаров.

Ганди не был, как порой утверждалось, проповедником бедности. Затяжная нищета, по его убеждению, приводит лишь к моральному разложению и отвратительному насилию – как, впрочем, и чрезмерное изобилие материальных благ. Люди с полными шкафами, забитыми холодильниками, машинами в гаражах и радиоприемниками в каждой комнате точно так же могут быть не уверены в себе и лишены моральных ориентиров. Ганди мечтал о золотой середине между унизительной бедностью и безоглядным потреблением.

А еще он стремился к обществу всеобщего, внеклассового равенства, потому что социальный и экономический дисбаланс порождает насилие. Любой труд – что физический, что умственный, – по Ганди, должен вознаграждаться одинаково. Право голоса в своем государстве человек должен получать не на имущественных, а на трудовых основаниях. Чтобы заслужить право избирать, каждый – без исключения, считая мудрецов и святых – обязан трудиться на благо государства. И если тот, кто копает канавы, свое право заслужил автоматически, то законники и миллионеры должны его еще доказать, заработав мозоли на руках.

Ганди считал, что руководитель обязан подавать личный пример своим последователям. Когда он предлагал вице-королю перебраться из изысканной роскоши дворца в простое бунгало без слуг, он не лукавил и не занимался пустой болтовней. Напротив, он всегда считал, что лучший способ побороть привилегии – отказаться от них самому.

И действительно, в XX веке ни один из поборников радикальных перемен – ни Ленин, ни Сталин, ни Мао – не жил в таком полном соответствии с собственными идеалами[111].

Ганди свел к абсолютному минимуму даже количество пищи, которое он позволял себе съедать за день, просто чтобы не расходовать понапрасну ресурсы изголодавшейся земли.

Безусловно, в его проповедях не обошлось без конфузов и противоречий. Например, машинный век он осуждал с помощью одного из самых современных технических орудий – микрофона, а на его первый ашрам 50 тысяч рупий в год жертвовал крупный промышленник Ганшьям Дас Бирла, чьи текстильные фабрики наглядно иллюстрировали весь кошмар индустриального производства.

И вот теперь, накануне независимости, его последовательный идеализм оказывался помехой и для социалистов-фабианцев типа Неру, и для ярых капиталистов типа Пателя, ведь все они верили в машины, промышленность, технологии и прочие плоды цивилизации, привнесенные в Индию с Запада. Они мечтали как можно скорее приступить к строительству ненавистных для Ганди гигантских заводов и фабрик, а будущее Индии расписать в виде пятилетних планов. Даже Неру, который был ему как сын, писал, что следовать идеалам Ганди – значит вернуться в прошлое, ввергнуть Индию в автаркию самого худшего толка, отдаться во власть деревенской жизни. Однако Махатма, к их вящему огорчению, продолжал во всеуслышание проповедовать принципы, обязательные, как он считал, для руководителей новой Индии.

Министры, по его мнению, должны носить исключительно домотканую одежду, кхади, жить в простых домах, справляться сами, без слуг, не иметь автомобилей, искоренять кастовое неравенство, проводить не менее часа в день за работой, то есть за прялкой или в огороде, самостоятельно выращивать фрукты и овощи, чтобы помочь стране справиться с продовольственным кризисом, избегать “иностранной мебели – диванов, столов и кресел” и передвигаться без охраны. Но главное, “ни один руководитель независимой Индии не должен останавливаться перед тем, чтобы на личном примере показать, как важно убирать за собой в туалете”.

Его речи – наивные, но неопровержимо мудрые – обнажали мучительную дилемму, изначально присущую идеалам Ганди. То был блистательный сценарий, разыгранный неумелыми актерами. Спустя полстолетия после его смерти главной язвой, разъедающей индийскую политику, стали коррупция и продажность тех самых министров от Конгресса, которые, как верил Ганди, должны следовать по его стопам.

Но в июле 1947 года Ганди больше всего заботило не будущее Индии, а кровавые междоусобицы, терзавшие субконтинент в настоящем. Прихватив с собой Неру, он отправился к сикхам и индусам, бежавшим из Западного Панджаба.

Это была очень тяжелая встреча. 32 тысячи человек, которые спаслись из потрясшей вице-короля Кахуты и сотен других таких же сел, осели в пыли, под немилосердным солнцем в 120 милях от Дели.

Они орали от ярости и выли от горя; океан людских бед поглотил машину, на которой приехал Ганди; они размахивали руками, жестикулировали, причитали; лица их были искажены злобой и ненавистью, а потемневшие глаза молили хоть о каком-то утешении в бездонном отчаянии. Мухи вились над ними плотным роем и копошились в открытых ранах. Ноги несчастных вздымали облака пыли, оседавшей в ноздрях, пересохших глотках и на всем вокруг. Беженцы со всех сторон наступали на Ганди и Неру вонючей, потной, немытой стеной несчастья.

Ганди провел весь день, вместе с ними пытаясь навести в импровизированном лагере хоть какой-то порядок. Он показывал, как рыть выгребные ямы, объяснял, как соблюдать гигиену, организовал медпункт и старался по мере сил помогать больным и страждущим.

Ближе к вечеру нужно было возвращаться в Дели. Его семидесятисемилетнее тело было измучено тяготами этого дня, а дух опечален таким количеством горя. Ганди прикорнул на заднем сиденье, положив мозолистые, натруженные ноги на колени того самого ученика, который всего два месяца назад от него отвернулся.

Неру сидел, глядя прямо перед собой, а его обычно выразительное лицо застыло, как маска. Он долго хранил молчание – возможно, размышлял, какое будущее увиденное сегодня сулит для той Индии, бразды правления которой ему вот-вот предстоит получить. Потом медленно и нежно, будто пытаясь пальцами загладить причиненную им же самим боль, начал растирать натруженные ноги спящего человека, за которым следовал большую часть жизни.

Ганди проснулся на закате. Автомобиль мчался вдоль бескрайних полей сахарного тростника, пшеницы, риса – плоские, как ладонь, они простирались вплоть до самого горизонта, такого далекого, что с тем же успехом он мог быть на краю земли. Над равниной стелилась легкая дымка, а сквозь нее пробивались последние багровые лучи заходящего солнца. То был час коровьей пыли – древний и незабываемый, как и вся Индия. Из тысяч, десятков тысяч глинобитных домишек, рассеянных по Панджабской равнине, поднимался дым костров. У огня – сидя на корточках, закутавшись в поблеклые сари, с браслетами на голых руках – женщины суетились над лепешками-чапати и гороховым супом чанне, подбрасывая в огонь плоские коровьи лепешки – важнейший из многих даров священных животных. Под покровом индийской ночи дым от бесчисленных кизячных костров поднимался к небу и окутывал все вокруг своим смрадом – запахом пота Матери-Индии.

В темноте Ганди остановил машину и вышел на обочину, чтобы совершить вечернюю молитву. Его сгорбленная, сморщенная фигура сливалась в одно целое с огромной унылой равниной, а мелии и фикусы обнимали его своими ветвями. На заднем сиденье Неру закрыл глаза, прижал пальцы к векам и так вслушивался в тонкий, прерывистый голос убитого горем человека, который молил бога “Гиты” избавить его обожаемую Индию от той судьбы, которую он теперь предвидел с окончательной ясностью.

Лондон, июль 1947

Стук черного жезла по полу старинного зала заседаний знаменовал собой каждый существенный законодательный акт, заложенный в фундамент Британской империи. На протяжении многих веков королевский герольдмейстер приглашал таким образом делегацию палаты общин в палату лордов, где зачитывалась королевская санкция – последний документ, который требовался для претворения в жизнь очередного эдикта, действовавшего от края земли до края. Древний ритуал не изменился, но этим летним днем казалось, что стучит не посох об пол, а земля по крышке гроба – гроба Британской империи. Один из биллей, ожидавших королевской санкции в пятницу, 18 июля 1947 года, должен был навеки разорвать узы, соединявшие Британию с Индией.

Во времена наивысшего могущества империи со скамей в Вестминстере можно было призвать любых непокорных к порядку, пригрозив отправить канонерский корабль или свергнуть туземного деспота, припугнув его тонкой красной линией британских солдат[112]. Англичане последними в Европе подключились к поиску заморских владений, но они преодолели больше морей, открыли больше земель, выдержали больше сражений, растратили больше жизней, опустошили больше сундуков из казны и держали под своим управлением больше людей, чем любая иная колониальная держава. Что-то в их островной натуре оказалось самой природой предназначено для успеха в тот недолгий период истории, когда само собой подразумевалось и даже требовалось, чтобы белые европейцы “побеждали и владычили”, насаждая христианскую религию “под пальмой и сосной”[113].

И всему этому новое поколение вестминстерских избранников вынуждено было положить конец с помощью бумаги, аккуратно сложенной в папку с королевским гербом и золотой тесьмой. Она лежала на длинном столе посреди палаты лордов в одной стопке с другими такими же бумагами.

Билль о независимости Индии являл собой образец простоты и лаконичности. Для того чтобы дать целому субконтиненту независимость, депутатам потребовалось лишь двадцать пунктов, изложенных на шестнадцати машинописных страницах. Никогда прежде столь судьбоносные решения не принимались и не оформлялись с такой скоростью: законопроект был составлен и отправлен по инстанциям всего за шесть недель. Дебаты, предшествовавшие голосованию, отличались сдержанностью и достоинством. Представляя законопроект парламенту, Клемент Эттли сказал: история знает много случаев, когда “государства перед лицом угрозы вынуждены были уступать власть другим людям. Но редко когда люди, имевшие власть над другими людьми, отказывались от этого права добровольно”.

Даже Уинстон Черчилль, нехотя одобряя “ладный проектик”, сделал то, чего не делал почти никогда, – похвалил Эттли за мудрый выбор Маунтбеттена в качестве последнего вице-короля. Пожалуй, лучше всех настроения британских законодателей подытожил виконт Сэмюел: “Про британскую империю можно сказать то же, что Шекспир говорил про Кавдорского тана: «Ни разу в жизни / Он не был так хорош, как с ней прощаясь»[114]”.

И вот теперь 30 депутатов палаты общин во главе с премьер-министром Эттли явились в палату лордов, чтобы стать свидетелями последней стадии законодательного процесса.

В конце зала возвышались символы королевской власти – два золоченых парных трона на возвышении, под балдахином с вышитым гербом. Прямо перед ними находилось место лорда-канцлера – набитая шерстью подушка; на столе, за которым восседал глава палаты, были разложены законопроекты, ожидающие санкции Георга VI.

Представитель монарха – клерк короны – занял свое место у стола; напротив уселся клерк палаты. Началась церемония оглашения. Клерк палаты открыл первую папку в стопке и зачитал заголовок: “Билль о национализации Южной газовой компании”.

– Королю это угодно. Le Roy le veult, – откликнулся клерк короны на старофранцузском: именно на этом языке произносились ритуальные формулы одобрения, которые превращали законопроекты в закон.

Клерк палаты открыл следующую папку: “Билль о порте Филикстоу”.

– Королю это угодно, – откликнулся клерк короны.

Клерк палаты снова потянулся к стопке:

– “Билль о независимости Индии”, – прочел он.

– Королю это угодно, – последовал ответ.

Эттли слегка покраснел и опустил глаза. Когда последний отзвук голоса клерка замер, в палате воцарилась тишина. Вот и все. Четыре слова на старофранцузском – и индийская часть великой империи, заодно с газоперерабатывающим заводом и рыбацким портом, стала достоянием истории.

Самый элитарный клуб мира собрался на свое последнее заседание. Истекая потом под златоткаными кафтанами, орденоносными мундирами и тюрбанами в драгоценных каменьях, 75 главных махарадж и навабов Индии в сопровождении диванов (премьер-министров), представлявших всех остальных, собрались этим жарким делийским днем, чтобы из собственных уст вице-короля услышать, что готовит им судьба.

Маунтбеттен предстал перед Княжеской палатой в белом адмиральском мундире, увешанном орденами. Председатель палаты, махараджа Патиальский, препроводил его в президиум, откуда он спокойно взирал на раздосадованных участников собрания.

Вице-король приготовился собирать яблоки в подставленную Пателем корзину. Его главный противник, сэр Конрад Корфилд, уже был усажен в самолет и отправлен в досрочную отставку. Советник не одобрял принятого решения и предпочел не пытаться склонить к нему пестрое собрание правителей, которым посвятил свою жизнь, а просто покинуть Индию. Вице-король был только рад. Он-то точно знал, что более выгодного предложения махараджи не получат. А значит, предстояло загнать их всех гуртом в пателевскую корзину, невзирая на протесты и сетования.

Свою речь он произносил без бумажки, стараясь говорить искренне и от души. Суть ее сводилась к тому, что всем собравшимся нужно подписать акт о присоединении либо к Индии, либо к Пакистану. Вооруженное сопротивление бессмысленно – ничем, кроме кошмара и кровопролития, оно не кончится. “Вообразите себе мир через десять лет, – убеждал он своих слушателей, – вообразите, какое место займет в нем Индия, и постарайтесь проявить дальновидность”.

Однако ход истории представлялся собравшимся менее убедительным аргументом, чем тезис, содержавшийся в следующей части вице-королевской речи. Привычный мир разрушался на глазах, сами они оказались на грани исчезновения, но их по-прежнему страшно занимали побрякушки из цветной эмали. Подпишите акт, призывал Маунтбеттен, и тогда Патель с Конгрессом наверняка с пониманием отнесутся к столь дорогим вашим сердцам наградам и почетным титулам, которые по-прежнему готов присваивать его венценосный кузен.

В заключение вице-король предложил ответить на вопросы слушателей – и был потрясен тем, какие несусветные глупости их волновали. Он на минуту задумался, понимают ли эти люди и их министры, что на самом деле происходит. Один из участников ассамблеи поинтересовался, сохранится ли за ним исключительное право на тигриную охоту на территории княжества, если само княжество отойдет к Индии. Министр другого участника, чей государь в этот судьбоносный момент не нашел ничего лучшего, кроме как отправиться в турне по европейским казино и кабаре, утверждал, что в отсутствие сюзерена, находящегося в дальнем плавании, не уполномочен принимать подобные решения.

Маунтбеттен ненадолго задумался, потом взял в руки пресс-папье в виде стеклянного шара, которое попалось ему под руку на кафедре, покрутил стекляшку на ладони, будто древний восточный мудрец, и объявил: “Я загляну в магический кристалл и дам вам ответ”.

Затем он наморщил лоб и постарался принять как можно более загадочное выражение лица. Секунд на десять в палате воцарилось молчание, прерываемое лишь пыхтением наиболее корпулентных правителей. В конце концов, к оккультным силам в Индии – даже среди махарадж – принято было относиться со всей серьезностью.

Наконец Маунтбеттен решил, что дальше нагнетать драму уже не стоит, и произнес: “Я вижу вашего государя. Он сидит за капитанским столом и говорит… Как-как? Да, он велит вам подписывать Акт о присоединении”.

На следующий день вице-король пригласил всех князей, махарадж, навабов и прочих властителей на последний торжественный банкет. Глубоко опечаленный происходящим, Луис Маунтбеттен предложил своим ближайшим и вернейшим союзникам поднять последний тост за короля-императора.

“Вам предстоит революция, – предупредил он. – Вот-вот вы утратите самодержавную власть. И это неизбежно. Но не отворачивайтесь от той Индии, которая родится 15 августа. Ей не хватает людей, способных представлять ее интересы за рубежом”. Ей нужны будут врачи, юристы, умелые администраторы и военные, способные заменить собой британские кадры. Меж тем многие из князей имеют превосходное европейское образование, большой опыт государственного управления и ведения боевых действий. Их навыки необходимы независимой Индии. Чем перебираться на французскую Ривьеру и вести там беззаботную жизнь плейбоев, не лучше ли предложить свои услуги родине и найти для себя и себе подобных новое место в индийской жизни? Вице-король не сомневался, что они выберут правильный путь, и заключил свою речь настоятельным пожеланием: “Вступайте в союз с новой Индией!”

Кашмир, июль 1947

Джип пробирался по рытвинам и ухабам вдоль реки Трика, будто каноэ по порогам. Лицо водителя – надутые губы, настороженный, недоверчивый взгляд, расплывчатые очертания подбородка (а точнее, нескольких) – превосходно отражало его характер. Это был человек слабый и безвольный, чьи извращения и оргии заслужили ему репутацию гималайского Борджии. Увы, Хари Сингх – господин, известный читателям довоенных лондонских таблоидов как “мистер А.”, – в действительности находился в несколько ином статусе: он был наследственным владыкой стратегически расположенного княжества – обширного и малонаселенного Кашмира, где с неизбежностью пересекались интересы Индии, Китая, Тибета и Пакистана.

В то утро пассажирское сиденье рядом с Хари Сингхом занимал особенно почетный гость. Луис Маунтбеттен был знаком с кашмирским правителем с тех самых пор, когда они с принцем Уэльским играли с ним в поло в Джамму. Маунтбеттен специально подстроил государственный визит в столицу княжества, Шринагар, чтобы заставить нерешительного махараджу отбросить сомнения и наконец выбрать для Кашмира будущее.

Однако кашмирское яблоко он не собирался складывать в корзинку к Пателю. По всей логике как раз это княжество должно было примкнуть к Пакистану: тут жили главным образом мусульмане, и Рахмат Али, мечтая о недостижимом исламском государстве, включил туда и Кашмир – именно он стоял за буквой “к” в “Пакистане”.

Вице-король не только сам соглашался с такой логикой, но и транслировал позицию Пателя, который от лица будущего индийского правительства признавал: с учетом преобладания мусульманского населения и географического положения Кашмиру действительно лежит прямой путь в Пакистан, и Индия отнесется к такому выбору с пониманием. Более того, Джинна заверил Маунтбеттена, что и сам Хари Сингх, несмотря на свое вероисповедание, будет принят с распростертыми объятиями и займет положенное ему по рангу почетное положение.

– Но я не хочу в Пакистан! – запротестовал Хари Сингх.

– Что ж, дело ваше, – признал Маунтбеттен, – но советую как следует подумать, ведь почти девяносто процентов подданных у вас – мусульмане. Впрочем, если вы не согласны примкнуть к Пакистану, остается Индия. В таком случае я отправлю пехотную дивизию присматривать за границами.

– Нет-нет, – возразил махараджа, – в Индию я тоже не хочу. Я желаю получить независимость.

Именно этого вице-король и надеялся избежать.

– Позвольте, – взорвался он, – какая тут может быть независимость! Вы окружены сушей со всех сторон, у вас огромная территория и крохотное население, а главное, ваши действия неминуемо приведут к раздору между Индией и Пакистаном. Ваши соседи будут друг с другом на ножах, а причиной раздора послужите вы! Ваша земля превратится в поле боя. Это неизбежно. Вы потеряете не только трон, но и жизнь, если не станете вести себя более разумно.

Махараджа вздохнул и покачал головой. Путь продолжился в угрюмом молчании до тех самых пор, пока они не добрались до лагеря, разбитого слугами в излучине реки, и не приступили к основной программе развлечений, то есть к ловле форели. Весь остаток дня Хари Сингх старательно избегал Маунтбеттена, так что вице-королю оставалось только закидывать удочку в хрустальные воды Трики. Но и там он не находил утешения: весь улов достался адъютанту.

В последующие дни Маунтбеттен повторял процедуру еще несколько раз. Наконец на третий день он почувствовал, что старый друг начинает давать слабину. Тогда на утро перед отъездом он назначил официальную встречу с участием вице-королевских ассистентов и премьер-министра Кашмира, чтобы составить протокол о намерениях.

– Ну хорошо, если вы так настаиваете, – согласился махараджа.

Однако это конкретное яблоко так и осталось висеть на дереве: на следующее утро в покои Маунтбеттена явился адъютант с докладом: с его высочеством, к величайшему прискорбию, случилось внезапное расстройство желудка, и врач не разрешает ему встать с постели, чтобы принять участие в совещании.

Все это, как Маунтбеттен прекрасно понимал, была “чушь собачья”, однако, ссылаясь на медицинские рекомендации, Хари Сингх даже не попрощался со старым другом. Эта дипломатическая резь в желудке породила проблему, которая существенно осложнила отношения между Индией и Пакистаном на ближайшие четверть века и поставила под угрозу мир во всем мире.

В остальных случаях сбор урожая в пателевскую корзину давался Маунтбеттену значительно меньшим трудом, хотя для некоторых правителей Акт о присоединении становился серьезной драмой. Один раджа из Центральной Индии, поставив свою подпись, упал и умер от разрыва сердца[115]. Правитель Дхолпура со слезами на глазах жаловался Маунтбеттену: “Мы разрываем союз, который мои предки заключили с предками вашего короля еще в 1765 году!” Махараджа Гаеквад из Бароды, чей предок скормил британскому представителю алмазную крошку, рыдал на груди у В. П. Менона. В одном крохотном княжестве государь, прежде чем поставить подпись, собирался с силами несколько дней – он не утратил веры в божественное право королей. Восемь панджабских махараджей подписали акт разом, ради чего в банкетном зале Патиалы, где сэр Бхупиндер Сингх Великолепный в свое время поражал щедростью своего гостеприимства, была устроена официальная церемония. На сей раз, по замечанию одного из гостей, “атмосфера была такая мрачная, будто все собрались на кремацию”.

Но и теперь далеко не все правители поддались на уговоры Маунтбеттена, В. П. Менона и Пателя. Один из ближайших друзей лорда Луиса, наваб Бхопальский, с горечью заметил, что “правителей зазывали, как устриц к застолью Моржа и Плотника”[116]. Владыка Удайпура попытался сколотить федерацию с соседними княжествами; то же самое проделал и владыка Гвалиора (чей отец отличался страстью к игрушечным железным дорогам). На юге махараджа Траванкора с его оживленным портом и залежами урана по настоянию премьер-министра потребовал независимости.

Чем ближе к 15 августа, тем сильнее приходилось давить на последние островки сопротивления. Там, где имелись партийные ячейки Конгресса, Патель помогал делу, устраивая демонстрации и уличные протесты. В Ориссе разъяренная толпа заблокировала махараджу во дворце и не выпускала, пока он не подписал Акт. Один из протестующих конгрессистов совершил покушение на влиятельного премьер-министра Траванкора – и потрясенный махараджа спешно телеграфировал в Дели о своем согласии примкнуть к Индии.

Самые бурные события развернулись вокруг подписи махараджи Джодхпурского, который только-только успел унаследовать трон от покойного отца. Юный правитель догадывался, что его дорогостоящие увлечения – частные самолеты, женщины и цирковые фокусы – вряд ли вызовут симпатию у социалистов из Конгресса, и потому подбил коллегу из Джайсалмера на тайную встречу с Джинной в Дели – в надежде выяснить, что ждет их индуистские по преимуществу княжества в Пакистане.

Джинна пришел в полный восторг от идеи отгрызть у Конгресса такие важные территории. Он взял со стола чистый лист бумаги и протянул махарадже Джодхпурскому: “Перечислите ваши условия, я подпишу”.

Визитеры отпросились в отель немного подумать, но там их уже поджидал В. П. Менон, которому кто-то из бесчисленных осведомителей успел нашептать об этой затее, грозившей увлечь в Пакистан и другие княжества. Менон сообщил махарадже Джодхпурскому, что вице-король ждет его во дворце прямо сейчас.

Усадив принца в приемной, Менон в панике пустился на поиски вице-короля и в конце концов обнаружил его в ванной. Пришлось умолять ничего не подозревающего Маунтбеттена без промедлений вступить в переговоры с упрямым принцем.

Возмущению покойного отца махараджи, с которым лорд Луис в течение двадцати шести лет поддерживал дружеские отношения, не было бы предела, заявил Маунтбеттен, спустившись, юному наследнику престола. Отправлять подданных в Пакистан из чисто эгоистических соображений – чистое безумие. Но если Джодхпур мирно присоединится к Индии, Маунтбеттен обещает заодно с Меноном повлиять на Пателя, чтобы он с пониманием отнесся к пристрастиям бывшего правителя.

Маунтбеттен оставил Менона получать подпись на предварительном соглашении и вышел из кабинета. Тогда махараджа вытащил из кармана перьевую ручку, изготовленную в его собственной мастерской. Поставив росчерк, он открутил колпачок, под которым обнаружился пистолет 22-го калибра, и прицелился Менону в голову. “Я не собираюсь поддаваться на ваши угрозы!” – вскричал принц. Маунтбеттен примчался на шум и конфисковал оружие[117].

Спустя три дня Менон доставил официальный Акт о присоединении в Джодхпур. Махараджа поставил подпись скрепя сердце, после чего решил утопить горе в выпивке, а Менона сделал своим невольным собутыльником. До конца дня он вливал в злосчастного чиновника виски, затем перешел к шампанскому и решил закатить настоящий пир с жарким, дичью, оркестром и танцовщицами. Для благочестивого вегетарианца Менона все это было страшным мучением, но худшее, как оказалось, ждало его впереди. Махараджа разгневался на музыкантов, которые, по его мнению, играли слишком громко, в ярости швырнул тюрбан об пол, прогнал девиц и заявил, что он лично доставит Менона в Дели на своем самолете. Резко взлетев, он направился в аэропорт Дели, по пути подвергая своего жестоко страдающего пассажира всем мыслимым воздушным трюкам. Менон выполз из самолета совершенно зеленый, едва сдерживая рвотные позывы, но в руках он сжимал документ, добавлявший в корзину Пателя еще одно яблоко.

Несмотря на увертки горстки упрямцев, к 15 августа вице-король выполнил данное Пателю обещание. Корзина была полна. Пять княжеств отошло в Пакистан, остальных собрали Менон с Маунтбеттеном – за всего тремя оговорками.

Правда, это были существенные оговорки. Под влиянием группки мусульманских фанатиков, опасавшихся утраты всех привилегий в индуистской стране, низам Хайдарабада, властитель крупнейшего и самого густонаселенного государства внутри Индии, отверг все предложения Маунтбеттена. Несмотря на отчаянные усилия, приложенные к тому, чтобы сблизить его с Индией, он пытался убедить Великобританию признать его княжество независимым доминионом. Из дворца скаредного правителя непрестанно доносились сетования на то, что “исконный союзник” его покинул, а “узы преданности”, связывавшие его с королем-императором, разорваны. Не мог склониться ни к одному из двух лагерей и Кашмир.

Третий и последний строптивец сопротивлялся по несколько иным причинам. Агент Лиги убедил наваба Джунагадха, что правительство независимой Индии первым делом отравит всех его собак, так что глава княжества решил либо объявить независимость, либо примкнуть к мусульманам, хотя его крохотное государство, населенное индусами, ни с какой стороны не граничило с Пакистаном.

– Господа, это мистер Сэвидж из панджабского уголовного розыска, и у него есть для вас интересное сообщение, – объявил Маунтбеттен паре недоумевающих индийских политиков, сидевших у него в кабинете. Дело происходило 5 августа.

О чем бы ни шла речь, внимание Мухаммада Али Джинны и Лиаката Али Хана было гарантировано, ведь Сэвидж представлял самую могущественную британскую спецслужбу в Индии с агентами среди всех политических сил в стране.

Сэвидж нервно откашлялся и приступил к рассказу. Информация, которую он собирался изложить, была получена в ходе допроса нескольких заключенных следственного изолятора, устроенного во временно опустевшем крыле лахорского сумасшедшего дома. Уровень секретности был таков, что Сэвиджу пришлось запомнить показания наизусть: везти их в Дели в письменном виде было слишком рискованно.

Группа сикхских экстремистов спелась с фанатиками из РСС[118] – Союза добровольных слуг родины. Руководит этой группой Тара Сингх – тот самый учитель начальных классов, который на тайной сходке в Лахоре призвал своих соратников утопить Индию в крови. Индуисты и сикхи договорились объединить ресурсы и планировать террористические операции сообща.

Хорошо организованные и обученные сикхи, умеющие обращаться со взрывчаткой, должны были подорвать тщательно охраняемые литерные поезда, перевозящие из Дели в столицу нового государства Карачи ключевых сотрудников госаппарата и стратегически важные запасы. Тара Сингх уже обзавелся радиотелеграфной установкой с оператором, который транслировал боевым бригадам сикхов сведения о составах, их расписании и маршрутах.

РСС досталось второе задание: индусы, в отличие от сикхов, легко могли выдать себя за мусульман, так что неустановленному числу членов организации предстояло проникнуть в Карачи; каждый такой боевик имел при себе по осколочной гранате Миллса. Никто из участников вылазки не знал про остальных, так что арест одного или даже нескольких из них не мог помешать выполнению плана.

14 августа все агенты РСС расположатся вдоль маршрута, по которому проследует торжественная процессия во главе с Джинной: от Конституционной ассамблеи Пакистана до официальной резиденции нового генерал-губернатора. Одного молодого серба хватило, чтобы ввергнуть мир в Первую мировую войну; и точно так же достаточно будет одного индийского фанатика, чтобы расправиться с основателем Пакистана, кинув бомбу в его открытый автомобиль. Как рассчитывали в РСС, переполох, вызванный этим чудовищным убийством, погрузит весь субконтинент в кровопролитную гражданскую войну, а поскольку за индуистами в любом случае остается численное превосходство, победа и неоспоримый контроль над территорией им обеспечены.

Лицо предполагаемой жертвы покушения побелело. Лиакат Али Хан потребовал, чтобы Маунтбеттен немедленно задержал все сикхское руководство. Вице-король, не менее потрясенный, пытался понять, как лучше поступить. Арест сикхских главарей, вероятно, приведет к той самой гражданской войне, к которой стремились в РСС.

Маунтбеттен повернулся к Сэвиджу:

– А что, если предложить губернатору арестовать сикхских зачинщиков?

“Кошмарная идея”, – подумал юный офицер. Насколько ему было известно, все эти люди находились в стенах Золотого храма в Амритсаре. Приказ арестовать их там не выполнят ни сикхские, ни индусские полицейские, а полицейских-мусульман отправлять на такое задание просто немыслимо.

– Сэр, – ответил он, – к сожалению, в Панджабе верных нам сил осталось не так много, для операции подобного рода их не хватит. C прискорбием вынужден сообщить, что такой приказ невыполним.

Вице-король задумался, а потом объявил, что обратится за рекомендациями к губернатору Панджаба, сэру Эвану Дженкинсу, и к тем, кому предстоит управлять индийской и пакистанской частями провинции после 15 августа. Лиакат Али Хан привстал в кресле:

– Вы хотите, чтобы Каид-и-Азама[119] убили!

– Если вы действительно так думаете, я готов сесть в машину вместе с ним, пусть меня тоже убьют. А арестовывать тех, кто стоит во главе пяти миллионов сикхов, без согласования с губернаторами – не готов, – сказал лорд Луис.

Тем же вечером, с соблюдением всех мыслимых мер предосторожности, Сэвидж вернулся в Лахор. Его портфель был набит туалетной бумагой, а настоящее письмо от Маунтбеттена к Дженкинсу он вез в кальсонах. Дженкинса удалось поймать на приеме, в саду отеля “Фалетти”. Человек, лучше всех европейцев знавший Панджаб, от письма Маунтбеттена совершенно поник. “Что же делать? – отчаивался сэр Дженкинс. – Как их остановить?”

Спустя пять дней, ночью с 11 на 12 августа, сикхи под руководством Тары Сингха успешно справились с первой волной терактов. Два заряда гелигнита на полосе отчуждения железной дороги уничтожили литерный состав, направлявшийся в Пакистан, в пяти милях к востоку от станции Гиддарбаха, в округе Фирозпур.

Тем временем на краю вице-королевского парка в беленом бунгало с зелеными ставнями сэр Сирил Рэдклифф приступил к нанесению демаркационных линий на топографическую карту. Поскольку все заинтересованные стороны его нещадно торопили, сэру Рэдклиффу ничего не оставалось, кроме как забаррикадироваться у себя в домике и приступить к вивисекции. Не имея возможности лично познакомиться с огромными территориями, которые предстояло разделить, он вынужден был проецировать плоды своих действий на бурлящие жизнью регионы по картам, демографическим таблицам и статистическим сводкам.

Каждый день ему приходилось отрезать куски от ирригационной системы, пронизывающей Панджаб, как кровеносные сосуды – кисть руки, но разобраться, к чему эти действия приведут на местности, было невозможно. Рэдклифф понимал, что вода в Панджабе – главная сила и тот, кто распоряжается водой, распоряжается жизнью и смертью. Но он лишен был возможности лично проинспектировать хоть один водоотвод, шлюз, резервуар и понять, во что выльются изгибы проводимой им линии.

Он не мог пройтись вдоль рисовых и джутовых полей, которые рассекал его карандаш. Не мог попасть ни в одно из сотен сел, оказавшихся на границе, и оценить ее воздействие на беззащитных крестьян, которых того и гляди отрежет от их полей, колодцев, дорог. Не мог утолить человеческую боль, неминуемую при переносе линии с карты на подлежащие дележу земли. Целые общины будут оторваны от своих полей, фабрики – от товарных складов, электростанции – от сетей, и все потому, что индийское руководство настаивало на лихорадочной спешке: Рэдклиффу приходилось прокладывать в среднем 30 миль границы в день, и его скудные орудия труда тут не очень спасали.

Оказалось практически нереально отыскать топографическую карту нужного масштаба, чтобы взять ее за основу. Те карты, которые удалось найти, зачастую были крайне неточными. Пять главных рек Панджаба, как выяснилось, то и дело угуливали на десяток миль в сторону от русла, отведенного им хвалеными картографами королевских инженерных войск. Демографические таблицы, на которые опиралась работа, врали сплошь и рядом: то та, то другая сторона искажала их в свою пользу.

С Бенгалией было проще. Рэдклифф долго размышлял, что делать с Калькуттой. Вообще говоря, в требованиях Джинны имелся свой резон: джут должен беспрепятственно попадать с полей на фабрики, а с фабрик – в порт. Но в итоге выбор был сделан на основе религиозной принадлежности, а не экономической целесообразности. Стоило только принять это решение, как остальная работа потекла как по маслу. Но граница была “лишь карандашной линией на карте”, а все горе, которое она причиняла, оставалось за кадром. В месиве болот, топей и низин практически невозможно было отталкиваться от ориентиров, необходимых картографу для разметки границ – рек, холмистых гряд или горных хребтов.

Разобраться с Панджабом оказалось бесконечно сложнее. В Лахоре всех вероисповеданий было примерно поровну, все искренне и издавна привязались к городу и теперь отчаянно пытались урвать его себе. Амритсар со своим Золотым храмом мог, с точки зрения сикхов, находиться только в Индии, однако был узким клином втиснут между мусульманскими округами. А посередке расстилалось пестрое лоскутное одеяло, по которому общины распределялись прихотливым и практически случайным образом. Отталкиваться от населения? Тогда повсюду возникнут бесконечные анклавы, и обеспечить к ним надежный доступ нереально. Или следовать за географией? Тогда граница будет понятнее, прямее, без вкраплений чуждых вероисповеданий, но повлечет за собой неисчислимые беды для тех, кто останется в роли меньшинств среди враждебного большинства.

Больше всего в эти страшные летние недели Рэдклифф страдал от жары – жестокой, изматывающей жары. Все три комнаты в его жилище были завалены картами, бумагами и отчетами, отпечатанными, как водилось в Индии, на тонкой рисовой бумаге.

Пока он, засучив рукава, корпел над документами, бумаги прилипали к потным локтям, оставляя на влажной коже особого рода стигматы: серые, смазанные тени слов, за каждым из которых маячили надежды и отчаянные мольбы тысяч человеческих существ.

Единственным источником свежести были деревянные лопасти подвешенного под потолком вентилятора. Время от времени из-за непредсказуемых скачков напряжения вентилятор сходил с ума и начинал вертеться как бешеный, заполняя помещение порывами ветра – и тогда бумаги, будто осенние листья, кружились по дому, и комнатная буря гнала перед собой злосчастные панджабские села.

Рэдклифф с самого начала знал: как бы он ни старался, плоды его трудов немедленно после оглашения приведут к жестокой бойне. Практически ежедневно он получал доклады из панджабских сел – тех самых, чья судьба решалась при проведении границы. Люди там поколениями жили бок о бок, но теперь внезапно обратились друг против друга и впали в кровавый раж.

Он почти ни с кем не общался. Всякий раз, как он выбирался на прием или ужин, его немедленно брали в кольцо и засыпали требованиями. Единственным способом перевести дух оставалась ходьба. Ближе к вечеру он гулял по хребту, где в 1857 году британские силы сосредотачивались, чтобы выбить мятежников из Дели.

К полуночи, падая от усталости, сэр Сирил выбирался подышать жарким воздухом под эвкалиптами у себя в саду. Иногда его сопровождал ассистент из Индийской гражданской службы. Обычно, мучимый невыразимой тревогой, Рэдклифф вышагивал по дорожкам в печальной тишине. Порой завязывался диалог, но из соображений приличия Рэдклифф не делился ни с кем своим страшным бременем, а его помощник был слишком хорошо воспитан, чтобы допытываться. В итоге в жаркой индийской ночи они обсуждали свою alma mater – Оксфорд.

Так, фрагмент за фрагментом, от простого к сложному, Рэдклифф прочерчивал по карте Индии свою границу, терзаемый одной кошмарной мыслью: “Я взялся за эту чудовищную работу и стараюсь делать ее как можно лучше и как можно быстрее, но результат все равно не изменится: стоит мне только закончить, как они перебьют друг друга”.

В Панджабе уже началось. Дороги и поезда бывшей образцовой провинции сделались небезопасны. Банды сикхов рыскали, как банды апашей, атакуя мусульманские деревни и городские кварталы. Они расправлялись со своими жертвами с особой жестокостью: отрезали половые органы мужчинам и засовывали их в рот самим этим несчастным или убитым женщинам. Однажды вечером в Лахоре велосипедист пронесся по переулку мимо кофейни, где заседал мусульманский криминальный авторитет, и швырнул на террасу большую латунную крынку от молока. Крынка покатилась по полу, посетители бросились врассыпную, но взрыва не последовало. Тогда официант поднял крышку. Сикхские авторитеты из Амритсара передали соперникам дар: крынка была набита обрезанными членами.

В Лахоре убийства и поджоги происходили настолько беспорядочно и хаотично, что один британский полицейский чин сравнивал их с “самоубийством целого города”. Главпочтамт оказался забит тысячами открыток с изображениями зверств и резни, адресованных сикхам и индусам. Они подписывались следующим текстом: “Это происходит с нашими братьями и сестрами, когда мусульмане приходят к власти. Бегите, пока дикари не добрались и до вас”. Из таких операций состояла психологическая война, с помощью которой Мусульманская лига сеяла панику среди индусов и сикхов.

В богатых районах, некогда самых космополитичных во всей Индии, мусульмане стали рисовать на воротах своих вилл зеленые полумесяцы, чтобы уберечься от воинственных толп единоверцев. На Лоуренс-роуд один коммерсант-парс, чьих единоверцев всеобщее помешательство не затронуло, оставил у себя на дверях надпись, вполне подходящую на роль эпитафии дружбе народов в Лахоре: “Мусульмане, сикхи и индуисты – братья, но, братья мои, этот дом принадлежит парсу”. Полиция, которая в Панджабе набиралась главным образом из мусульман, в происходящее практически не вмешивалась, и на борьбу с повсеместным насилием оказалась брошена горстка британских офицеров. “На чувствах нарастали мозоли, мы приучались стрелять и только потом задавать вопросы”, – вспоминал Патрик Фармер, которому за предыдущие 15 лет в Панджабе довелось спустить курок всего один раз.

Другой полицейский, Билл Рич, рассказывал, как он проезжал по базарным улицам, где не горело ни одного окна, но на горизонте мелькало зарево от далеких пожаров, а c темных крыш доносилась негромкая перекличка: “Берегись! – Берегись! – Берегись!” – будто вой шакалов в ночи.

Однажды во время операции по изъятию оружия в одном из самых убогих кварталов-махалля в Старом городе тот самый офицер, что предупредил о готовящемся убийстве Джинны, Джеральд Севидж, распахнул хлипкую дверь и с трудом разглядел на плетеном топчане-чарпое в углу темной, неосвещенной комнатушки старика, умирающего от оспы: тело иссохло, лица за нарывами и гноем было почти не различить, все кругом пропитано жуткой вонью, как от гнилой тряпки. Неожиданно столкнувшись с прежней вековечной бедой Индии, Севидж застонал и захлопнул дверь.

Преданные Индии, привыкшие гордиться своей службой, по-патерналистски уверенные, что только им под силу сохранять в Панджабе порядок, эти люди ожесточались и исполнялись горечи по мере того, как провинцию захлестывали все новые и новые волны насилия. Они винили свое начальство, сикхов, Лигу, но главное – горделивого адмирала в вице-королевском дворце и губительную спешку, с какой он старался ликвидировать британское правление в Индии.

Даже сама природа, казалось, вознамерилась расстроить их планы на последние часы в Панджабе, лишив всякой надежды на избавление. День за днем они, отчаиваясь, вглядывались в небеса в поисках хотя бы отдаленного намека на муссонные облака, но их не было и следа. Ливни могли бы загасить огонь, бушующий в городах Панджаба, и охладить пыл тех, кого жара доводила до исступления. В полиции всегда считалось, что муссон – лучшее орудие правопорядка, но над этим орудием они были не властны.

В Амритсаре дела обстояли еще хуже. В его базарах и закоулках убийства стали не менее обыденным делом, чем публичное справление нужды. У местных жителей из числа индусов появился изуверский прием: они подходили к ничего не подозревающему мусульманину и плескали ему в лицо азотной или серной кислотой. Поджигатели орудовали повсюду. В конце концов пришлось ввести в город войска и на двое суток объявить комендантский час – но даже такие суровые меры принесли лишь временное облегчение. Однажды, когда поджигатели особенно разошлись, начальник местной полиции Ральф Дин от безысходности прибег к мере, не предусмотренной в методичках по подавлению волнений среди населения. Он приказал полицейскому оркестру дать концерт на главной площади. В центре охваченного огнем города, с трудом заглушая инструментами треск пламени, они исполняли музыку Гилберта и Салливана, как будто умильные мелодии из “Возлюбленной матроса” способны были вернуть обезумевшим разум.

Маунтбеттен отрядил 5 тысяч спецназовцев для поддержания порядка в Панджабе после 15 августа. Их набирали из армейских частей – предпочтительно из гуркхов и иже с ними, то есть из полков, где в силу железной дисциплины или национальной принадлежности солдат можно было рассчитывать хотя бы на относительный иммунитет к межрелигиозным распрям. Командовать новым подразделением – Панджабской пограничной охраной – было поручено англичанину, точнее, валлийцу – генерал-майору Томасу Уинфорду Рису по прозвищу Пит, чьи эффективные действия во главе 19-й Индийской дивизии произвели благоприятное впечатление на вице-короля в Бирме. У него в распоряжении было в два раза больше людей, чем требовалось по предварительным расчетам губернатора. Однако когда разразилась настоящая буря, все эти войска смело, как прибрежные хижины во время цунами. Беда в том, что никто – ни Неру, ни Джинна, ни многомудрый губернатор Панджаба, ни сам вице-король – не предвидел масштабов катастрофы, и этот их провал вызовет недоумение историков и волну яростной критики в адрес последнего представителя Британской империи в Индии.

И Неру, и Джинна были людьми веротерпимыми и лишенными ханжеских предрассудков – но они ошибались, меряя всех по себе, и недооценивали степень возбуждения и ожесточения масс. Оба искренне верили, что раздел Индии успокоит страсти, а не плеснет масла в огонь. Они полагали, что все будут вести себя так же разумно, как и они сами. Увы, оба оказались трагически неправы. Однако, пребывая в эйфории по поводу грядущей независимости, они приняли желаемое за действительное и транслировали эту картину мира человеку, который в индийских реалиях был все-таки относительным новичком, – вице-королю.

Правда, в их случае недостаток прозорливости могли бы искупить хваленые британские спецслужбы или государственные органы, на которые колониальные власти опирались все предыдущее столетие. Но и они оказались неспособны предугадать развитие событий. В итоге Индия – настороженная, но не встревоженная по-настоящему – мчалась прямым ходом в бездну.

По иронии судьбы в индийской верхушке катастрофу предвидел только один человек – тот, кто так старался избежать раздела. Ганди настолько влился в народную жизнь, настолько привык разделять с людьми их повседневные беды и горести, что чуял умонастроения в стране с поразительной остротой. Последователи сравнивали его с пророком из древней индийской легенды, что холодной зимней ночью грелся у огня и вдруг начал дрожать от холода. “Выгляни на улицу, там где-то мерзнет бедняк”, – велел он ученику. Ученик сделал, как ему было сказано, и действительно увидел такого человека. Вот так же и Ганди ощущал малейшие движения индийской души.

Однажды, пока вице-король сколачивал в Панджабе пограничную охрану, на Ганди накинулась мусульманка – ее возмутило, что Махатма не поддерживает раздел страны:

– Если два брата живут в одном доме и хотят разделить хозяйство надвое, вы же не станете возражать?

– Ах, если бы, – откликнулся Ганди, – если бы мы могли разойтись как братья! Но мы не сможем. Это будет чудовищное кровопролитие. Мы разорвем друг друга в клочья в утробе матери.

Главным кошмаром Маунтбеттена был не Панджаб. Его пугала Калькутта. Отправлять туда армию было бессмысленно. Если волнения начнутся в ее зловонных, перенаселенных трущобах и переполненных базарах, никакие войска не справятся. Не говоря уже о том, что при создании пограничной охраны Панджаба были задействованы все силы, на которые можно было бы положиться в случае религиозного конфликта. “Если бы беспорядки разразились в Калькутте, пролилось бы столько крови, что Панджаб показался бы сущим пустяком”, – размышлял Маунтбеттен спустя много лет.

Следовало изобрести какой-то иной способ поддержать в городе спокойствие. Идея, на которой он в конце концов остановился, казалась скорее отчаянной авантюрой, но опасность была так велика, а ресурсы так ограниченны, что ситуацию могло спасти только чудо. Для того чтобы обезопасить самый обездоленный и неприглядный город в мире от братоубийства, он решил задействовать “жалкого воробышка”, Махатму Ганди.

Самому Ганди лорд Луис изложил свой план в конце июля. Пограничная охрана сможет выдержать натиск в Панджабе, но если волнения перекинутся на Калькутту, “пиши пропало”.

– Я тут бессилен. В городе расквартирована армейская бригада, но я даже не предлагаю отправить подкрепление: если Калькутта вспыхнет, она так и сгорит.

– Да, друг мой, – откликнулся Ганди, – таковы плоды вашего плана раздела.

Возможно, признал Маунтбеттен. Но никто, включая самого Ганди, не смог предложить внятной альтернативы. Теперь же делу можно помочь. Есть шанс, что Ганди – со своим влиянием и своими идеалами ненасилия – добьется в Калькутте того, что армии не под силу. Есть шанс, что его присутствие поможет сохранить мир. Ганди станет единственным подкреплением, на которое смогут рассчитывать изнуренные войска.

– Поезжайте в Калькутту, – уговаривал Маунтбеттен. – Станьте единоличной пограничной охраной.

Однако Ганди ни в какую Калькутту не собирался. Он уже решил, что день независимости Индии проведет в молитве, посте и за прялкой бок о бок с перепуганными индусами из Ноакхали, ради защиты которых он рисковал жизнью во время новогоднего паломничества. Но Маунтбеттен был не единственным, кто пытался заманить его в объятые ужасом трущобы Калькутты.

Второй человек был самым неожиданным политическим союзником Махатмы, какого только можно было себе представить. Даже если нарочно задаться целью найти полную противоположность идеалам престарелого аскета Ганди, не удалось бы подобрать лучшую кандидатуру, чем сорокасемилетний Шахид Сухраварди. Это был продажный, коррумпированный политик во всей красе – один из тех, кого Ганди предавал анафеме, когда описывал министров нового типа для новой Индии. Его политическая философия была проста: раз дорвавшись до власти, нет смысла с ней расставаться. Сухраварди добивался своего, натравливая на противников личную армию громил, нанятую за государственный счет, и выколачивая из несогласных всякое желание высказываться.

Во время страшного бенгальского голода 1942 года Сухраварди перехватил и продал на черном рынке тонны пшеницы, предназначенной для бедствующих в Калькутте, и заработал многие миллионы. Он носил шелковые костюмы и двухцветные штиблеты из крокодильей кожи. Личный цирюльник каждое утро напомаживал его волосы цвета воронова крыла. И если Ганди потратил сорок лет, чтобы под корень извести последние остатки плотских страстей, Сухраварди свои желания холил и лелеял: он, кажется, поставил перед собой амбициозную цель переспать с каждой танцовщицей и куртизанкой Калькутты. Если Ганди брал в руки стакан с шипучей жидкостью, это была вода с питьевой содой; у Сухраварди это могло оказаться только шампанское. Махатма довольствовался соевым пюре и простоквашей, диета же Сухраварди состояла из филе-миньонов, экзотических карри и пирожных; в результате сам он состоял из наслаивающихся друг на друга колец жира.

Но главное, руки у него были по локоть в крови. Именно он объявил всенародные гуляния, отвлек внимание полиции и тем самым подготовил почву для убийств, сотрясших Калькутту в День прямого действия, назначенный Джинной в августе 1946 года. Теперь калькуттские индусы грозили отомстить, и именно поэтому Сухраварди обратился к Ганди за помощью.

Он помчался за Махатмой в ашрам Содепур, поймал его как раз накануне отъезда в Ноакхали и взмолился, чтобы Ганди остался в Калькутте. Только Махатма может спасти калькуттских мусульман, уверял Сухраварди, только он сможет потушить тлеющий в городе огонь ненависти. “Ведь вы, учитель, всегда говорили, что принадлежите не только индусам, но и мусульманам”.

Одним из удивительных свойств Ганди была способность видеть в своих врагах лучшее и апеллировать к этим качествам, искусно играя на слабостях противника. Он почувствовал, что Сухраварди переживает за своих единоверцев абсолютно искренне.

Если оставаться в Калькутте, то на двух условиях, ответил Ганди. Во-первых, Сухраварди должен будет добиться от мусульман Ноакхали торжественной клятвы, что они станут беречь своих соседей-индуистов. Если хоть один из них пострадает, ему, Ганди, придется начать смертельную голодовку. То был типичный для Махатмы маневр: навязать людям чудовищную моральную ответственность за свою жизнь.

Когда Сухраварди выполнил первое условие, Ганди выставил второе. Он предлагал самый нелепый союз, какой только можно себе представить. Так и быть, он останется, если сам Сухраварди, безоружный и беззащитный, будет дневать и ночевать вместе с ним в самой жуткой калькуттской трущобе. Тогда эта странная парочка сможет отвечать за мир в городе.

“Я застрял здесь, – сообщил Ганди в Дели на следующий день после того, как Сухраварди согласился на все условия. – Я очень сильно рискую… Будущее обнаружит себя само. Смотрите в оба”.

Последние листки с маунтбеттеновского календаря облетели, как лепестки артишока. Для перегруженного работой вице-короля и его подчиненных финальные дни британского владычества в Индии оказались “абсолютно сумасшедшими”, и каждый календарный лист приносил свои проблемы. Следовало организовать референдум, по которому Северо-Западная пограничная провинция отходила Пакистану. Второй референдум предстоял в Силхете, у подножья знаменитых чайных плантаций Ассама. Плюс к тому надо было позаботиться обо всех приличествующих случаю торжественных мероприятиях. Руководство Конгресса настаивало, что “независимость следует отмечать с помпой”, в лучших имперских традициях. Час социалистической суровости и серости пробьет позже.

Конгресс приказал, чтобы 15 августа все бойни в стране закрылись, а все кинотеатры, напротив, бесплатно крутили кино. В Дели каждому школьнику в этот день полагалась конфетка и памятная медаль. Но далеко не все шло гладко. В Лахоре было объявлено: “Ввиду неблагополучной ситуации проведение подлинно праздничной программы не представляется возможным”. Руководство правого движения “Хинду Махасабха” (“Всеиндийская ассамблея”), которое яро противилось разделу субконтинента, сочло, что “тут нечему радоваться, 15 августа нечего отмечать”. Своим участникам они предлагали в борьбе вернуть единство “изувеченной родине”.

Планирование торжеств по поводу независимости Пакистана приостановилось из-за деталей протокола: гордец Джинна хотел оказаться выше вице-короля по старшинству, хотя технически его доминион становился независимым только в полночь. У него ничего не вышло.

И это было не последнее разочарование, уготованное мусульманскому лидеру. Одна из лошадей, приученных к той самой карете, которую он выиграл в “орла и решку”, охромела; для торжественного проезда по улицам Карачи пришлось удовольствоваться предложенным вице-королем открытым “роллс-ройсом”. Джинна лично составил расписание церемоний, которыми он собирался отметить рождение Пакистана. Началом должен был послужить торжественный банкет в его резиденции 13 августа, в четверг. Последовали неловкие обсуждения за кадром, но в конце концов один из адъютантов набрался храбрости напомнить будущему главе крупнейшей исламской нации, что четверг, 13 августа, приходится на последнюю неделю священного месяца Рамадана, когда правоверные магометане постятся от рассвета до заката.

Пока вице-король с главами двух новых доминионов утверждал мириад последних деталей, три с половиной столетия британской колониальной власти завершались под звон льда в тысячах бокалов, навеянные парами джина душещипательные разговоры и пустые клятвы, присущие прощальным коктейльным вечеринкам. В частных гостиных и клубах, за обедами, чаепитиями и ужинами по всему субконтиненту прощались с эпохой.

Английские коммерсанты – потомки тех самых людей, что изначально привели британцев в эти края – в основном оставались на своих местах. Но для 60 тысяч служащих – военных, чиновников, полицейских инспекторов, железнодорожных инженеров, лесников, телеграфистов – настало время возвращаться на остров, который они привыкли называть домом. Для многих это знаменовало собой резкую и болезненную перемену: практически в одночасье (и до срока) обитатели просторных государственных особняков с дюжинами слуг превращались в пенсионеров, едва сводящих концы с концами из-за инфляции, которым светили разве что хибарки в глуши. Большинство из них будет очень скучать по вольготной жизни, по клубам и играм, по слугам и охоте, особенно по контрасту со спартанской обстановкой социалистической Англии, куда они возвращались. Годами англичане в колонии шутили, что лучший вид на Индию – с кормы парохода, отплывающего из Бомбея домой. Но теперь многие из них осознали, что этот вид – самое печальное в их жизни зрелище.

Сборы в сотнях бунгало были в самом разгаре: кружевные салфетки, свадебные сервизы, тигровые шкуры и сопровождающие их истории, усатые портреты сгинувших дядюшек-кавалеристов, пробковые шлемы, депрессивная мебель темного дерева, приплывшая в контейнере из Лондона сорок лет назад, – все это паковалось и отправлялось в обратный путь.

Люди, чьей главной провинностью в Индии, по словам Черчилля, была излишняя отчужденность, уезжая, стали проявлять непривычную общительность. Как будто косвенно признавая новый порядок, который наступит после их отъезда, сари, сюртуки-шервани и вещи из хлопчатобумажного кхади мелькали среди деловых костюмов и дамских платьев в клубах и гостиных по всей Индии – там, где их прежде было не встретить. Эти сборища отличались поразительным дружелюбием. Удивительным образом колонизаторы покидали колонизованных полюбовно и уважительно.

Делийский базар в Старом городе, Чандни-Чоук, кишел отъезжающими чиновниками, которые меняли патефоны, холодильники и даже автомобили на персидские ковры, бивни, безделушки из слоновой кости, серебряные и золотые украшения и даже чучела диких зверей из джунглей, которых они не смогли подстрелить сами. Они оставляли по себе печальное наследие: надгробия и памятники будут брошены, как выражался Оскар Уайльд, “на кладбищах чужого края”, “под стенами Дели” и “там, где Ганг скользит без цели / Семью струями в океан”[120].

Пресловутые чужие края переставали иметь прямое отношение к Англии, но британские могилы оставались британской заботой – ведь “немыслимо оставить наших павших в чужих руках”, а потому уход за кладбищами препоручался британскому дипломатическому представительству[121]. Архиепископ Кентерберийский объявил по всей Англии сбор средств на их содержание[122].

Останки 950 мужчин, женщин и детей, зверски уничтоженных Нана Сахибом[123] в разгар восстания сипаев, решено было перенести из колодца в Канпуре, куда их скинули мятежники, в церковь Всех Святых. Надпись на могиле гласит: “Посвящается вечной памяти большого числа христиан, главным образом женщин и детей, которые на этом самом месте были зверски убиты повстанцами под руководством Наны Дхонду Панта из Битхура, а затем сброшены в колодец внизу, умирающие вместе с мертвыми”. 15 августа надпись прикрыли, чтобы не оскорблять чувства индийцев.

Прощание англичан с субконтинентом сопровождалось почти трогательными в своей британскости жестами. Не желая обрекать тренированных поло-пони на жалкое существование между оглоблями наемной двуколки-тонги, многие офицеры предпочитали прикончить своих лошадей выстрелом из служебного револьвера. Сотню гончих, которых держали при Кветтаском командно-штабном колледже, пустили в расход по приказу последнего британского начальника училища, полковника Джорджа Ноэля Смита, который не смог найти для собак подходящего нового пристанища[124]. Убивать этих “милейших товарищей по многим часам забав” оказалось “едва ли не самой трудной задачей за всю карьеру”, как вспоминал сам полковник. И даже вице-королевский штаб при всей своей загруженности нашел время обсудить судьбу национальной федерации собаководов в независимой Индии.

Маунтбеттен строго-настрого наказал оставить на месте все государственное имущество – суровые портреты Клайва, Гастингса и Уэлсли, массивные статуи его прабабки Виктории, печати, столовое серебро, знамена, мундиры и прочий имперский реквизит: пускай Индия с Пакистаном что хотят, то с ними и делают.

Как утверждал глава его секретариата барон Исмей, Британия надеялась, что Индия “будет с гордостью вспоминать о двух сотнях лет, которые нас связывали. Возможно, дополнительные напоминания покажутся излишними, но пусть решают сами”.

Несмотря на приказ вице-короля, далеко не все сокровища империи оказались брошены на произвол судьбы. Порой офицеры прикарманивали что-нибудь из полкового серебра, а в Бомбее пара младших таможенных инспекторов была вызвана к отбывающему начальнику, Виктору Мэтьюсу. “Пускай мы ликвидируем империю, но это сокровище индийцам не достанется”. Тут он показал на стоявший за столом железный сундук, ключ от которого всегда носил с собой.

Один из подчиненных, Джон Уорд Орр, робко приподнял крышку, гадая, что же там может скрываться: какая-то бесценная скульптура? Усыпанный каменьями Будда? Но внутри обнаружились аккуратные стопки книг. Он открыл первую попавшуюся и тут же понял, что за сокровище им досталось. Сундук представлял собой поразительный продукт бюрократического гения: в страну, где стены храмов были сплошь покрыты самыми откровенными эротическими изображениями, какие только выходили из-под человеческих рук, ревностные офицеры британской таможни не пропускали никаких скабрезностей, ни тени порнографии. Орр пролистал альбом под названием “39 поз любви”.

Его банальные рекомендации напоминали изощренные услады, которым предавались индуистские божества на рельефах комплекса Кхаджурахо, не более, чем вальс в исполнении грузной пожилой дамы походил на балетные па солисток дягилевской труппы.

Мэтьюс торжественно передал ключ от сундука старшему из двух своих адъютантов, Уильяму Уитчеру, и объявил, что теперь его сердце спокойно: он может покинуть Индию, зная, что величайшее сокровище таможни остается в британских руках[125].

Бомбей, август 1947

Он был, как всегда, один. В полной тишине Мухаммад Али Джинна дошел по залитому лучами рассветного солнца мусульманскому кладбищу в Бомбее до могилы, отмеченной простым камнем. Там он сделал то, что вслед за ним – и из-за него – будут делать миллионы мусульман по всей Индии. Прежде чем отправиться в пакистанскую землю обетованную, Джинна в последний раз возложил цветы на могилу, которую больше никогда не увидит.

Джинна был незаурядной личностью, но мало что в его жизни было так поразительно – и так мало на первый взгляд вязалось с его характером, – как страстная и глубокая любовь, связывавшая аскетичного мусульманского лидера с женщиной, которая покоилась в этой могиле. Их любовь и их брак противоречили едва ли не всем установлениям индийского общества тех времен. Вообще говоря, этой женщине было не место на мусульманском кладбище: жена главного проповедника мусульманского национализма не родилась в магометанской вере. Раттанбаи Джинна происходила из семьи парсов – зороастрийцев-огнепоклонников, попавших в Индию из Древней Персии. Тела своих мертвецов они оставляли на башнях, на съедение стервятникам.

Джинна встретил и полюбил Ратти, семнадцатилетнюю дочь своих близких друзей-миллионеров, в отеле “Эверест” в Дарджилинге. К тому моменту ему исполнился сорок один год, и он считался закоренелым холостяком[126]. Ратти тоже увлеклась. Разгневанный отец девушки добился судебного постановления, прямым текстом запрещавшего его бывшему другу как-либо контактировать с его дочерью, но в день, когда ей исполнилось восемнадцать, Ратти закрыла за собой дверь отцовского особняка и отправилась к Джинне. С собой она взяла только сари, которое было на ней, и пару комнатных собачек под мышкой.

Они прожили вместе десять лет. Ратти Джинна сделалась невероятной красавицей. В городе, чьи женщины славились своими чарами на весь мир, о ней ходили легенды. Она любила щеголять стройной фигурой в полупрозрачных сари и облегающих платьях, шокировавших чопорный бомбейский свет. Это была настоящая светская львица, охотница до развлечений, и одновременно – пламенная и острая на язык индийская националистка[127].

Разница в возрасте и темпераменте неминуемо сказывалась. Экспансивная, резкая Ратти порой ставила Джинну в неловкое положение и мешала его карьере. Он обожал свою непредсказуемую, беспечную жену, но порой с трудом мог с ней общаться. История оборвалась в 1928 году, когда женщина, которую он так сильно любил, но так плохо понимал, взяла и ушла. А через год, в феврале 1929-го, она умерла от передозировки морфия, прописанного ей от хронического колита. Джинна тяжело переживал свое публичное унижение после ее ухода, но теперь был совершенно сражен горем. Бросая первую горсть земли в могилу, к которой он теперь принес букет, мусульманский лидер плакал как ребенок.

С тех пор Каид-и-Азам больше не позволял себе проявлять чувства на публике. Одинокий и ожесточенный, он посвятил остаток жизни пробуждению другого рода чувств среди индийских мусульман.

Нью-Дели, август 1947

От образцового британского джентльмена оставался только монокль, по-прежнему яростно сверкавший в правом глазу. Безупречно скроенные льняные костюмы исчезли без следа. Мухаммад Али Джинна летел домой в Карачи в наряде, которым почти не пользовался с тех пор, как полвека назад отправился учиться юриспруденции в Лондон: скроенный по фигуре длинный сюртук-шервани, облегающие брюки-чуридары и туфли без задников.

Его новоиспеченный адъютант – юный военно-морской офицер по имени Саид Ахсан, который до вчерашнего дня состоял при вице-короле, – вслед за Джинной поднялся по трапу серебристого “Дугласа”, выделенного Маунтбеттеном по такому историческому случаю. На последней ступеньке основатель Пакистана обернулся назад: там проступали в дымке очертания города, где он без устали боролся ради возникновения исламского государства. “А ведь я вижу Дели в последний раз”, – проговорил он себе под нос.

Столичный дом по адресу Аурангзеб-роуд, 10, где он мечтал об этом полете под гигантской серебряной картой Индии (границы будущего государства мечты были обозначены зеленым), накануне продали. По иронии судьбы его новым владельцем стал процветающий промышленник-индус по имени Рамкришна Далмия. Первым делом он спустил зелено-белое знамя Мусульманской лиги и поднял новый флаг – Священное знамя коровы. Дому предстояло стать штаб-квартирой движения против убийства коров[128].

Усилие, которое потребовалось, чтобы зайти в самолет, подкосило Джинну: как вспоминал Саид Ахсан, будущий глава Пакистана, задыхаясь, “почти упал” на свое место. Там он и сидел, бесстрастно глядя вперед, пока британский пилот заводил мотор и рулил по взлетной полосе. Когда “Дуглас” взлетел, Джинна пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь: “Ну вот и все”.

Весь полет он провел молча, маниакально погруженный в газеты. Одну за другой он брал их из стопки слева от сиденья, прочитывал, аккуратно складывал и отправлял в стопку справа. Ни тени эмоций не мелькало на его лице, пока он пробегал глазами бесконечные панегирики самому себе. Ни разу за все время в пути он не открыл рта и не выдал своих чувств по поводу происходящего.

На подлете к Карачи адъютант увидел, как под ними “бескрайняя холмистая пустыня оборачивается белым людским морем” и солнечный свет, отражаясь, подчеркивает белизну одежд.

Сестра Джинны в волнении схватила его за руку:

– Джинн, смотри, смотри!

Тот, не меняясь в лице, перевел глаза к иллюминатору и так же бесстрастно окинул взглядом огромную массу людей, от чьего имени он боролся за Пакистан.

– Действительно, – произнес мусульманский лидер. – Много народа.

Путешествие его настолько утомило, что после посадки не сразу получилось встать с места. Один из адъютантов предложил руку, чтобы вывести Джинну из самолета, но Каид-и-Азам, наконец возвращаясь домой, не собирался ни на кого опираться.

Невероятным усилием своей неукротимой воли он поднялся, выпрямился, твердой походкой спустился по трапу и прошествовал к машине под истерические вопли толпы.

Вдоль всей дороги от аэродрома до города бурлило скопище людей в белом, из недр которого, подобно завываниям ветра в барханах, доносились торжествующие голоса. Сонмы собравшихся скандировали: “Пакистан зиндабад! – Да здравствует Пакистан!” Крики умолкли только однажды – когда кортеж проносился по индусскому району.

– Им действительно не о чем ликовать, – заметил Джинна.

Так же бесстрастно, не меняясь в лице, Джинна промчался по кварталу мелких лавочников, где в трехэтажном доме из песчаника под Рождество 1876 года появился на свет он сам.

Только у дверей генерал-губернаторской резиденции, принадлежавшей теперь ему, из-за бесстрастной маски проступила тень эмоций, которые бурлили у Джинны внутри. Остановившись передохнуть наверху лестничного марша, он обернулся к адъютанту: глаза его сверкали, и на секунду что-то подобное улыбке скользнуло по лицу.

– А знаете, я и не думал, что доживу до Пакистана, – хриплым голосом прошептал он Саиду Ахсану.

До великого события, ради которого Луис Маунтбеттен был послан в Индию, оставалось всего ничего: еще 36 часов – и трехсотлетнее британское владычество завершится. Финал наступал значительно скорее, чем кто-либо мог предвидеть – не исключая и самого вице-короля в тот момент, когда его “Авро-Йорк” поднимался в воздух в утреннем тумане авиабазы Нортхолт.

Теперь, когда конец был уже не за горами, Маунтбеттена занимало одно: он хотел, чтобы завершающие аккорды империи прогремели грандиозным фейерверком, чтобы ее прощание было исполнено доброй воли и всепонимания настолько, чтобы заложить фундамент новых отношений между Британией и государствами, возникшими из бывшей индийской империи.

Маунтбеттен понимал, что есть вещь, способная в одно мгновение испортить атмосферу, созданную им с таким тщанием, – демаркационная линия, над которой трудился сэр Сирил Рэдклифф в своем бунгало за зелеными ставнями. И Маунтбеттен настаивал на том, чтобы никакие подробности этого плана не утекли до провозглашения независимости.

Он понимал, что такое решение вызовет массу осложнений. И Индия, и Пакистан появятся на свет, не зная до конца ни сколько у них граждан, ни где пролегают их важнейшие границы. Тысячи людей в сотнях сел Панджаба и Бенгалии должны будут провести 15 августа в мучительной неизвестности, не понимая, к какому доминиону отойдет их дом и стоит ли им праздновать. Целые районы останутся без администрации и служб правопорядка. Но даже в такой ситуации Маунтбеттен намерен был сохранить демаркационную линию в тайне до следующих дней. Как бы Рэдклифф ни рассудил, было ясно, что возмутятся обе стороны. “Пусть лучше индийцы проведут свой День независимости в радости, а горестные последствия переживут потом”, – рассудил лорд Луис.

“Я пришел к выводу, что мы должны утаить точную демаркационную линию от руководителей обоих государств до тех пор, пока 15 августа не минует; в противном случае вся работа, которую мы проделали ради сохранения индо-британских отношений после передачи власти, окажется напрасной”, – докладывал он в Лондон.

Утром 13 августа ассистент Рэдклиффа доставил вице-королю финальную версию документа в двух запечатанных конвертах из манильской бумаги. Оба немедленно заперли на ключ в одной из зеленых кожаных шкатулок, где хранились важные вице-королевские бумаги. Шкатулки поставили лорду Луису на стол как раз перед тем, как он отправился в Карачи на церемонию объявления независимости Пакистана. Целых 72 часа, пока вся Индия весело плясала, конверты таились в кабинете у вице-короля, будто напасти в ящике Пандоры, который, вместе со всеми отрезвляющими известиями, заключенными внутри, еще только предстояло отомкнуть.

В казармах, гарнизонах, на защитных рубежах индусы, сикхи, мусульмане – бойцы великой армии, которую располовинили вместе со всем субконтинентом, – напоследок отдавали дань уважения друг другу. Кавалеристы из сикхских и дограсских эскадронов уланского полка Пробина – одного из старейших и славнейших в индийской истории – закатили грандиозный банкет в честь эскадрона мусульман. Столы, расставленные прямо на плацу, ломились от ароматного риса, карри, кебабов и пудингов по традиционному полковому рецепту – с рисом, карамелью, корицей и миндалем. Под конец пира сикхи, мусульмане и индусы взялись за руки и сплясали последнюю бхангру – бешеные прыжки и вращения завершили самый эмоциональный вечер в истории полка.

В тех землях, которые отходили Пакистану, мусульманские войска отдавали такие же почести своим товарищам – сикхам и индусам, отбывавшим в Индию. В Равалпинди 3-й кавалерийский полк закатил грандиозную баракхану, то есть банкет на счастье. Каждый офицер из числа сикхов и индуистов произнес по прочувствованной речи, со слезами на глазах прощаясь с полковником Мухаммадом Идриссом, который провел их через самые жестокие сражения Второй мировой. “Где бы вы ни были, мы навек останемся братьями, ведь мы вместе проливали кровь”, – пообещал Идрисс в ответной речи.

Под конец он отменил телеграфное распоряжение генштаба будущей Армии Пакистана, согласно которому все военнослужащие, отбывая, обязаны были сдать оружие. “Эти люди – солдаты. Они явились сюда при оружии и с ним же отправятся дальше”.

Кавалеристы-сикхи и индусы оказались обязаны полковнику Идриссу жизнью: спустя час после выезда из Равалпинди их транспорт был атакован пакистанскими национальными гвардейцами, и если бы оружия при них не было, они бы все погибли.

Самая трогательная прощальная церемония состоялась на лужайке под окнами святая святых английской колониальной власти – бального зала Императорского спортивного клуба в Дели. Гравированные приглашения на “Прощание со Старыми Товарищами в Честь Офицеров Вооруженных Сил Доминиона Пакистан” адресовались “Офицерам Вооруженных Сил Доминиона Индии”.

Один из индийских гостей вспоминал, что вечер был исполнен “невыразимой печали и ощущения нереальности происходящего”. По газону под праздничными фонариками фланировали мужчины – все как на подбор с аккуратными усами и портупеями, в британских мундирах, увешанных наградами за службу британским властям с риском для жизни, а в полутемном бальном зале всеми цветами радуги переливались сари их жен.

В основном все кучковались в баре, где можно было выпивать и напоследок обмениваться старыми байками – об офицерских клубах и пустынях, о бирманских джунглях и вылазках против своих же земляков на северо-западной границе, о тяготах и радостях целой жизни, проведенной бок о бок, в борьбе с одним врагом в одних и тех же мундирах.

Никто из тех, кто предавался тут ностальгии, не мог вообразить трагедии, где им вскоре суждено будет оказаться в главных ролях. Покамест они, обхватив друг друга за плечи, громогласно обменивались обещаниями: “Идем на кабанов в сентябре!”, “Не забудь, матч-реванш в Лахоре!”, “Мы должны таки добыть того козерога в Кашмире!”

Когда настала пора расходиться, бригадир Кариаппа, индус из 1-го батальона 7-го Раджпутского полка, поднялся на эстраду и потребовал тишины. “Мы здесь, чтобы сказать «до свидания» – и только «до свидания», потому что мы еще обязательно встретимся, и дружба, которая нас связывает, останется неизменной. Нас так давно объединила судьба, что разделить нас невозможно”. Он вкратце изложил основные вехи их общей истории и наконец заключил: “Мы были братьями и навеки ими останемся. И никогда не забудем грандиозные годы, проведенные вместе”.

Договорив, бригадир-индус отступил в глубину эстрады, достал тяжелый серебряный кубок, прикрытый тканью, и протянул его старшему из присутствующих командиров-мусульман – бригадиру Аге Разе: то был прощальный дар от офицеров-индусов мусульманским братьям по оружию. Раза сорвал покрывало и поднял кубок над головой, предъявляя его собравшимся. На нем мастер из Старого Дели изобразил двух сипаев, индуса и мусульманина, стоящих бок о бок, нацелив винтовки на общего врага.

Раза поблагодарил Кариаппу от лица всех мусульман, и оркестр заиграл “Старое доброе время”. Подчиняясь внезапному порыву, офицеры взялись за руки, встали в круг – индуисты и мусульмане вперемежку – и, покачиваясь в такт, хором подхватили мелодию, заполняя жаркую и влажную делийскую ночь шотландским заунывным напевом.

За последним куплетом наступила тишина. А потом индийские офицеры со своими бокалами вышли из дверей бального зала и образовали на лужайке живой коридор, ведущий вниз, к спящей столице. Их пакистанские товарищи спускались по одному, и индийские офицеры в последний раз, молча поднимали в их честь бокалы.

Они действительно еще встретятся, как и было обещано, но гораздо скорее и при гораздо более трагических обстоятельствах, чем кто-либо из них мог вообразить в тот вечер. И произойдет это не в лахорском поло-клубе, а на полях сражений в Кашмире. Винтовки серебряных сипаев с кубка, который бригадир Ага Раза получил на прощание, будут нацелены не на общего врага, а друг на друга.

Калькутта, 13 августа 1947

За тридцать шесть часов до назначенной даты объявления независимости Махатма Ганди оставил позади мирные кокосовые рощи Содепура и отправился на поиски чуда. Путь лежал недалекий – всего десять миль, но с тем же успехом это могло быть в нескольких световых годах от ашрама, ведь его ждал настоящий ад на земле, гибельные трущобы киплинговского Города Страшной Ночи[129] – Калькутты. Там, среди горестей и мерзостей столицы кровожадности, сладкоголосый архангел ненасилия намеревался совершить подвиг, непосильный для всей королевской рати. Творец индийской независимости намеревался вновь жертвовать ради соотечественников жизнью – на сей раз чтобы спасти их не от британского произвола, а от отравляющей сердца ненависти.

Насколько жадной до крови была Калькутта, видно было даже по местным легендам и божествам, которым здесь поклонялись: небесной покровительницей города считалась разрушительница Кали, великанша-людоедка; изображать ее было принято в окружении змей и человеческих черепов[130].

Каждый день тысячи обитателей Калькутты склонялись перед ее алтарями. Когда-то ей втайне приносили в жертву младенцев, теперь жрецы ограничивались животными, но по-прежнему обмазывались их кровью.

В августе 1947 года казалось, что город процветает: ухоженные зеленые просторы Майдана, георгианские особняки, конторы крупных торговых компаний вдоль Чоуринги-роуд. Но то был лишь тонкий слой, фальш-фасад, декорации, как в кино. За ними на многие мили простиралась гигантская клоака, где люди сбивались теснее, чем где-либо еще на планете: 400 тысяч попрошаек и нетрудоспособных инвалидов и 40 тысяч прокаженных обитали в зловонных, смердящих трущобах. Вместо дорог тут были тесные замусоренные проулки; сточные канавы по краям регулярно переполнялись отбросами, мочой и фекалиями, среди которых кишели крысы и тараканы, роились мухи и зудящие комары. Воду здесь черпали непосредственно из реки Хугли, и нередко она оказывалась отравлена трупным ядом от разложившихся утопленников. Раз в неделю местность прочесывали безжалостные заминдары, собиравшие арендную плату за каждый уголок преисподней.

Пока Индия готовилась получить независимость, в Калькутте три миллиона человек голодали – им доставалось в день меньше калорий, чем узникам гитлеровских концлагерей.

В этих трущобах махровым цветом цвели зверства всех видов и мастей. В Калькутте могли прикончить за горсть риса. После чудовищной резни Дня прямого действия в августе 1946-го религиозные и расовые фанатики – и индусы, и мусульмане – вывели насилие на новый уровень. Ни одного дня не проходило без убийств на почве ненависти. Всюду рыскали организованные бандиты-гунды, вооруженные дубинками, ножами, пистолетами и жуткими стальными вилами, известными как “тигриные когти”: ими выкалывали глаза противникам. Соседи подозревали и боялись друг друга. И пока вся Индия готовилась праздновать долгожданную свободу, здесь готовились топить беспредельные несчастья в крови, круша противников и их дома почем зря.

Около трех часов дня 13 августа человек, который неведомым способом должен был это остановить, добрался до места в довоенном драндулете “шевроле”. Машина медленно продвигалась по Белегхата-роуд, где теснились лачуги с жестяными листами вместо крыш, к низкой каменной стене под номером 151. Там, посреди участка земли, которую муссоны превратили в чавкающую грязь, возвышалась руина, достойная декораций к пьесе Теннесси Уильямса.

Просторные террасы, дорические колонны и резные балюстрады Хайдари-хауса знавали лучшие времена: то была тропическая версия палладианской утопии, перенесенная в непривычные широты каким-то британским коммерсантом. Нынешний владелец, зажиточный мусульманин, давно уступил права собственности крысам и тараканам, и они безраздельно хозяйничали в загаженных коридорах. Теперь засохшие экскременты вымели и засыпали хлоркой, а главное – починили туалет, невероятную редкость по калькуттским меркам: он-то и привлек сюда Махатму. Наконец все было готово к приему Ганди и его учеников; оставалось только отыскать путь к спасению среди вони, грязи и слякоти.

Люди, ради которых им предстояло совершить чудо, уже собрались: у входа в дом поджидала возбужденная толпа в жилетках и набедренных повязках-дхоти.

Все митингующие были индусы; у многих зарезали родню прямо на глазах, у других бесчинствующие мусульмане в День прямого действия надругались над женами и дочерьми. При виде машины они стали выкрикивать имя Мохандаса Ганди, но впервые за три десятилетия они не славили его, а проклинали.

Лица их были искажены яростью и ненавистью, они орали: “Отправляйся спасать индусов в Ноакхали!”, “Спасай индусов, а не мусульман!”, “Предатель!” Когда машина остановилась, они камнями и бутылками забросали человека, которого полмира почитало за святого.

Дверца “шевроле” медленно отворилась и наружу выбралась знакомая сутулая фигура: очки сползают на нос, левая рука сжимает покрывало, правая поднята в призыве к миру. Семидесятисемилетний старик в одиночку шел под градом камней.

Он не стал отвечать на оскорбления:

– Вы хотите причинить мне зло. Поэтому я пришел к вам.

Тут протестующие замерли. Тонкий голос, говоривший об Индии с королями и вице-королями, теперь обращался к ним и взывал к их разуму.

– Я явился, чтобы спасать всех – и индусов, и мусульман. И я собираюсь просить вас о защите. Бейте меня, если хотите, мой путь все равно уже подходит к концу, дальше идти особо некуда. Но если вы снова начнете свои безумства, я не желаю становиться этому живым свидетелем.

Индусам в Ноакхали он помогает как раз тем, что находится на Белегхата-роуд, объяснял Ганди. Предводители мусульман, на которых лежит вина за убийство стольких людей в Ноакхали, поклялись ему, что ни один индус 15 августа не пострадает. Если они нарушат свое слово, он, Ганди, объявит смертельную голодовку.

Заручившись таким обещанием, он смог отправиться в Калькутту. Взвалив на мусульманских зачинщиков резни в Ноакхали моральную ответственность за жизнь и здоровье соседей-индусов, он точно так же собирался убедить индусов в Калькутте – начиная с разъяренной оравы встречающих – взять под свое крыло соседей-мусульман. Подразумевалось, что если его мольба останется без ответа и начнется резня, первой жертвой падет он сам. Он был готов голодать до смерти, не только если мусульмане нарушат слово в Ноакхали, но и если индусы не прислушаются к нему в Калькутте.

В этом и заключалась вся суть стратегии ненасилия: он заключал контракт между враждующими сторонами с собственной жизнью в качестве гарантии.

– Как могу я – индус по рождению, индус по делам моим, индус из индусов по образу жизни, быть врагом индусов? – вопрошал он своих обозленных соотечественников.

Доводы Ганди, его скромность и простота в конце концов смутили толпу. Пообещав продолжить разговор с делегацией от протестующих, Махатма со спутниками стал устраиваться на полусгнившей вилле.

Но передышка была недолгой: на горизонте появился главный объект ненависти, Сухраварди. Толпа снова взорвалась воплями и свистом, окружила дом, в окна полетели камни, одно стекло разбилось и осколки усыпали пол комнаты, где сидел Ганди. Дальше – больше, вскоре целых окон уже не осталось, а камни все стучали по гнилым стенам, будто огромных размеров град.

Ганди с невозмутимым видом уселся, скрестив ноги, на пол посреди дома и склонился над письмами, ждавшими ответа. Но на самом деле он переживал глубочайший кризис: душным августовским днем, всего за несколько часов до финальной точки долгого пути к свободе на него набросились индийцы – в первый раз с тех пор, как в январе 1915 года он спустился на берег в Бомбее. Для Ганди, для Индии, для всего мира стук камней по стене Хайдари-хауса и бесчинства лютующей толпы звучали как вступление хора в греческой трагедии.

Карачи, 13 августа 1947

– Заговор остается в силе, сэр.

При этих словах Луис Маунтбеттен заметно напрягся, на обычно бесстрастном лице промелькнула тревога. Он отвел говорящего в сторону, под крыло самолета, где их никто не мог подслушать.

Оперативник подтвердил все то, о чем Маунтбеттену докладывали в Дели. В открытый автомобиль, который провезет их с Джинной по улицам Карачи на следующий день, в четверг, 14 августа, будет брошена бомба, а возможно, и не одна. Несмотря на все приложенные усилия, никто так и не смог поймать ни одного из фанатиков, которых РСС внедрила в город ради покушения.

К досаде Маунтбеттена, на этом месте рядом с ним возникла жена: последние слова оперативника она прекрасно слышала.

– Я поеду с вами, – заявила леди Эдвина.

– Об этом не может быть и речи! – ответил ее муж. – Нет смысла взлетать на воздух сразу обоим!

Оперативник тем временем продолжал как ни в чем не бывало:

– Джинна настаивает на открытом автомобиле. Вы будете двигаться очень и очень медленно. Боюсь, что наши возможности чрезвычайно ограничены.

В угрозыске полагали, что остается только один способ избежать катастрофы:

– Уговорите Джинну отменить процессию!

Спустя восемнадцать часов после того, как разъяренная толпа закидала камнями величайшего индийского деятеля XX века, в 9 утра четверга, 14 августа, в 1800 милях от Белегхата-роуд, главный политический соперник Ганди готовился пожинать плоды своей долгой и упорной борьбы.

Мухаммад Али Джинна победил там, где скорбящий политик в полуразрушенном Хайдари-хаусе потерпел поражение. Вопреки Ганди, вопреки требованиям логики и разума, наконец, вопреки смертельной болезни, пожиравшей его легкие, Джинна рассек Индию надвое. Еще пара минут – и строгий зал заседаний в Карачи станет свидетелем рождения крупнейшего мусульманского государства в мире. Расходящиеся веером полукольца сидений заняли представители 45 миллионов человек, которых Джинна возглавил в их хиджре к независимости.

То было колоритное сборище: невозмутимые панджабцы в серых каракулевых шапках и наглухо застегнутых шервани, похожих на белоснежные подрясники; грозные пуштуны; вазиры, махсуды и афридии в лихо повязанных бежевых тюрбанах с золотой нитью, с усатыми обветренными лицами; темнокожие малорослые бенгальцы из краев, где Джинна никогда не бывал, которым он не имел оснований доверять; племенные вожди из Белуджистана; женщины из долины Инда в атласных бурках; женщины из Панджаба в златотканых туниках-камизах с широкими шароварами на завязках.

Рядом с Джинной восседал вице-король, из чьих рук Джинне пришлось вырывать свое государство. По торжественному случаю он блистал в белом морском мундире, увешанном дорогими его сердцу орденами – подходящее облачение для первой из многих за предстоящие 36 часов церемоний, которые положат конец британскому владычеству на субконтиненте. Он выглядел абсолютно невозмутимо – если не считать напряженной улыбки, – когда поднялся, чтобы передать новому доминиону наилучшие пожелания от его величества короля. Он искренне надеялся, что до такого никогда не дойдет, однако теперь торжественно провозглашал:

– Рождение Пакистана – историческое событие. История порой движется с бесконечной медлительностью ледника, а порой – мчится бурным потоком. Сегодня в этой части света наши объединенные усилия растопили лед, сдвинули преграды, и теперь нас несет полноводная река. Сейчас не время оборачиваться назад. Вперед, только вперед.

С этими словами Маунтбеттен искоса бросил взгляд на Джинну. Презрительное выражение лица, обтянутого сухой кожей, даже в этот судьбоносный момент выдавало не больше эмоций, чем древнеегипетская посмертная маска.

– Я хотел бы отдельно поблагодарить господина Джинну. Наше тесное личное общение вылилось во взаимное доверие и понимание и сулит добрые отношения в будущем.

Произнося все эти ритуальные формулировки, лорд Луис не мог не думать о том, что ради упрямца, которому они были адресованы, ему придется рисковать жизнью. Попытки убедить Джинну отменить процессию провалились с тем же треском, что и попытки убедить его отказаться от мечты о Пакистане. Отменить проезд по городу или промчаться по нему в закрытом автомобиле, с точки зрения Джинны, мог только трус. Он же никогда не унизит подобным поступком достоинство страны, служившей целью всей его жизни. Так что была не была – Маунтбеттену придется подставляться под бомбы в открытом лимузине заодно с человеком, который был ему неприятен, по случаю зарождения нации, которому он яростно противился.

– Настало время прощаться, – произнес он в заключение. – Желаю Пакистану процветания во веки веков, и пусть дружба связывает его с соседями и остальными нациями мира.

Настала очередь Джинны. В белоснежном шервани, застегнутом по самое исхудавшее горло, он выглядел будто папа римский во время аудиенции. Британия действительно по-дружески расстается с порабощенными народами, “и можно от души надеяться, что мы останемся друзьями”. Терпимость по отношению к чужой вере в исламе – традиция, насчитывающая без малого тринадцать веков, и Пакистан “не собирается от нее отступать”: есть основания полагать, что “ни соседи, ни прочие нации не упрекнут нас в недостаточном дружелюбии”.

Не успели слушатели опомниться, как речи уже подошли к концу. Два человека, антагонисты во многих отношениях, вместе вышли из массивных тиковых дверей зала заседаний. За ними уже поджидал открытый черный “роллс-ройс”, которому предстояло пронести их сквозь следующее испытание. “Эта штуковина даже выглядит как катафалк”, – подумал Маунтбеттен. На секунду его взгляд остановился на жене: ее водителю были даны строгие указания следовать за ними на значительном расстоянии, но она явно намеревалась обойти запрет.

Пока лорд Луис усаживался в машину, сохраняя непроницаемое выражение лица, в голове у него помимо воли теснились жуткие картины, никак не связанные с предстоящей процессией. То были призраки августейших кортежей прошлого, сошедшие из генеалогических таблиц, которым Маунтбеттен отдавал свободное время. На одной из ветвей родового древа он твердой рукой вписал имя двоюродного деда, царя Александра II, с примечанием: “Скончался 13 марта 1881 года”. От Александра II после покушения остались только кровавые ошметки на петербургском снегу – в его открытый экипаж бросили бомбу. Среди родственников с той стороны числился и еще один дядюшка, великий князь Сергей Александрович: его анархисты аналогичным способом подорвали в 1905-м. К другой ветви относилась двоюродная сестра Эна, которая вышла замуж за испанского короля Альфонса XIII. Шелк ее свадебного платья оказался забрызган кровью и мозгами кучера, павшего жертвой бомбиста; все эти фамильные ужасы, казалось, теснились в “роллс-ройсе” бок о бок с вице-королем.

Машина тронулась, их с Джинной взгляды встретились. Они не проронили ни слова. Джинна и всегда-то был взвинчен до предела, но теперь исходившее от него напряжение было почти осязаемым. Пока они выезжали за ворота, вслед им гремел положенный вице-королю оглушительный салют из 31 пушки. Вдоль улиц Карачи собралась внушительная толпа ликующих, торжествующих пакистанцев. По всему маршруту была выставлена военная охрана, но солдаты занимали позиции спиной к толпе, от бомбиста они не спасут.

Луису Маунтбеттену позднее казалось, что эта получасовая поездка продолжалась едва ли не сутки. Они двигались фактически со скоростью пешехода; вдоль каждой улицы люди стояли, порой по шестеро в ряду, свисали с фонарей и телефонных столбов, высовывались из окон, вскарабкивались на крыши. Не подозревая о драме, которую переживают пассажиры “роллс-ройса”, они от души, во все горло скандировали свои “зиндабады” – в честь Пакистана, Джинны, Маунтбеттена.

Не в силах что-либо изменить, они продвигались по коридору из лиц, будто их прогоняли сквозь строй, зная, что в любую секунду у ног может приземлиться граната. Каким-то образом нужно было реагировать на накал страстей в празднично настроенной толпе, так что приходилось разыгрывать гротескное представление. Маунтбеттен никогда не забудет, как он механически поднимал, опускал и снова поднимал руку в салюте, растягивал губы в улыбке и все это время напряженно вглядывался в сборище людей в поисках злобного лица, испуганных глаз – любого признака, который указал бы, в какой точке это случится.

В такую ситуацию он попадал в Индии не впервые. Во время визита принца Уэльского спецслужбы тоже раскрыли заговор: тогда террористы собирались кинуть бомбу в автомобиль наследника престола в Бхаратпуре. Покушение было назначено на 8 декабря 1921 года. В итоге в передней машине августейшей процессии ехал не принц, а замаскированный под него юный Маунтбеттен.

Об этом малоприятном опыте он тоже вспоминал, скользя глазами по морю мелькающих лиц. “Который? Тот, кому я сейчас машу? Или тот, что с ним рядом?” Он не переставал задаваться этим вопросом, хотя понимал, что все без толку. Вспоминал, как однажды военный секретарь губернатора Бенгалии поймал гранату и отбросил ее в сторону – но сам он, увы, не справлялся даже с крикетным мячом. Вторая навязчивая мысль была про жену: удалось ли ей подговорить водителя? Он не решался оторвать глаза от толпы и обернуться даже на секунду: его глаза беспрерывно сканировали горизонт над головами, пытаясь запеленговать отблеск металла, летящего в сторону машины.

Кортеж уже просматривался с балкона отеля на Виктория-роуд. Стоявший там молодой человек крепко сжал в кармане свой кольт 45 калибра; рука его покрылась потом. Не отрывая взгляда от радостно машущих соседей напротив, он медленно снял оружие с предохранителя. Когда машина Маунтбеттена достаточно приблизилась, Джеральд Сэвидж – тот самый молодой панджабский оперативник, известивший Дели о заговоре, – “стал молиться”. Вообще-то у него даже не было права на ношение оружия – сутки назад он уволился из панджабской полиции и уже был на пути домой в Англию.

Маунтбеттен с Джинной по-прежнему сидели в машине, старательно улыбаясь и приветствуя собравшихся. Они были настолько поглощены мыслями о грозившей им опасности, что не проронили ни слова с тех пор, как уселись в “роллс-ройс”. Тщеславие, которое критики считали самым серьезным недостатком Маунтбеттена, сейчас, когда напряжение нарастало ежесекундно, играло ему на руку. “Эти люди любят меня, я ведь дал им независимость”, – повторял он про себя. Трудно было поверить, что в собравшейся толпе кто-то желает ему смерти. Возможно, его присутствие спасет Джинну: “Они не станут убивать его, если поймут, что тогда придется убить и меня”.

Сэвидж на своем балконе перестал дышать: машина проезжала прямо под ним. Он держал руку на спусковом крючке до тех пор, пока “роллс-ройс” не оказался вне пределов досягаемости – теперь он уже ничем не смог бы помочь. Сэвидж вернулся в номер и плеснул себе щедрую порцию виски.

Внезапно все “ура” и “зиндабады” впереди процессии смолкли. Индусский район, подумал Маунтбеттен, здесь-то все и случится. Пять мучительных минут кортеж полз по главной торговой улице Карачи, Элфинстон-роуд, где его встречало оглушительное молчание. Здесь почти все лавки принадлежали индусам, и событие, которое с таким пылом и размахом отмечали соседи, их только пугало.

Но ничего не произошло. Внезапно перед ними выросли ворота губернаторской резиденции – и это было не менее радостное зрелище, чем портовый маяк после бури. Самая жуткая поездка в жизни лорда Луиса подошла к концу.

Когда автомобиль затормозил, впервые за всю непростую и неровную историю их знакомства Джинна немного выдохнул. Ледяная маска растаяла и сменилась обаятельной улыбкой. Костлявыми руками он схватил вице-короля за колено и прошептал:

– Слава Аллаху! Я довез вас живым![131]

Маунтбеттен распрямился, не веря своим ушам: “Вот это да! Поразительное нахальство!” – подумал он про себя, а вслух произнес:

– Вы меня довезли живым? Господи, да это я вас довез!

Калькутта, 14 августа 1947

Он, как обычно, был готов вовремя. Ровно в 5 часов вечера 14 августа хрупкая фигура Ганди вырисовалась в дверном проеме Хайдари-хауса. Слегка ссутулившись, обнимая девушек-“подпорок” за плечи, он просеменил мимо толпы людей, ожидавших его появления во дворе.

Ритуал, ради которого он так торопился, соблюдался незыблемо и неукоснительно, как и все прочие события рассчитанного по минутам дня Махатмы. Ленин готовил свою революцию на тайных сходках конспиративных ячеек, фашисты – на грандиозных нюрнбергских митингах, а Ганди, под стать духу своего учения, отмечал шаги Индии на пути к свободе молитвенными собраниями.

В городах и селах, в лондонских трущобах и британских тюрьмах гений человеческих взаимосвязей использовал эти собрания, чтобы держать в узде учеников; отменялись они крайне редко. Он выступал на самые разные темы: о пищевой ценности неочищенного риса, об ужасах атомной бомбы, о важности регулярного опорожнения кишечника, о красоте и величии “Бхагавадгиты”, о пользе сексуального воздержания, о преступлениях империализма, о логическом обосновании ненасилия. Эти ежедневные послания передавались из уст в уста, транслировались по радио и перепечатывались в газетах; именно они стали цементным раствором, скрепившим движение воедино, Евангелием от Мохандаса Ганди.

И вот теперь во дворе полуразрушенной виллы, среди города, задыхающегося от страха, жары и ненависти, он готовился к последнему молитвенному собранию при британской власти. Целый день Ганди принимал делегации индусов и объяснял им, как именно он предполагает связать Калькутту соглашением о ненасилии – в надежде, что, если основные принципы доктрины повторять вновь и вновь, из Хайдари-хауса его тезисы распространятся по всему городу. Раз на первое собрание явилось почти десять тысяч человек, возможно, это вполне рабочая идея.

– Завтра мы вырвемся из пут британского владычества. Но, – тут в голосе его зазвучала печаль, – уже в полночь Индия окажется рассечена надвое. Завтра наступит день торжества, но он будет и днем горя.

Независимость, объяснял он своим слушателям, ляжет на плечи каждого тяжким бременем.

– Если Калькутта готова образумиться и вернуться к братскому добрососедству, возможно, спасется и вся Индия. Но если пламя межобщинной вражды вспыхнет вновь и охватит всю страну, новорожденной свободе уже не выжить.

Человек, который обеспечил Индии независимость, говорил, что не собирается праздновать ее наступление. Он предлагал своим последователям отметить День независимости “постом и молитвой о спасении всей страны”, а еще – трудом за прялкой и ткацким станком, потому что лишь дорогое его сердцу деревянное колесо может научить, как спасти страну от катастрофы.

Когда он проезжал по улицам Карачи, ему вслед кричали “Зиндабад!” и “Ура!”, но рождение нации, обеспеченное, как Джинна потом будет хвастаться, “с помощью секретаря и пишущей машинки”, было встречено со странной прохладцей. По замечанию “Таймс”, церемонии “вызывали на удивление мало энтузиазма у публики” и сопровождались “всеобщей апатией”, как будто инстинктивное предчувствие грядущих бед притупило радость миллионов людей, которых Джинна привел в их землю обетованную.

Как ни странно, в Восточной Бенгалии, которой предстояло стать Восточным Пакистаном, а еще позже – превратиться в поля сражений войны за независимость Бангладеш, царило самое что ни на есть праздничное настроение. Будущий главный министр этого региона, Хаваджа Назимуддин, в полдень отчалил с индийской земли на крохотном пароходике, украшенном флажками Мусульманской лиги. Долгими часами суденышко пыхтело, пробиваясь по раздутым от прошедших муссонных дождей водам дельты Ганга вверх по течению, к будущей столице, Дакке.

Всякий раз, как пароходик с громким ревом подходил к какому-нибудь покосившемуся причалу в мутной дельте, навстречу ему с воплями “Пакистан зиндабад!” высыпала целая флотилия лодок, каноэ и корабликов.

“Все с горящими глазами распевали песни”, – записывал сын Назимуддина. В глаза бросалось отсутствие лишь одного важнейшего признака появления Пакистана на свет. Вдоль всего пути следования пароходика не встретилось ни одного пакистанского флага. И только в Дакке Назимуддин выяснил, в чем дело. Во всей Восточной Бенгалии ни одного флага было не найти.

В Лахоре, в сердце бурлящего Панджаба, в ужасе ждавшего известий о том, где все-таки пройдет не объявленная покамест граница, Билл Рич в своей тесной комнатушке заканчивал последние дела на посту последнего начальника британской полиции. Снаружи доносился ритмичный плеск воды: слуга поливал из ведра плетеные жалюзи кас-кас на окнах, спасавшие от чудовищной жары. Он сделал все, что мог, размышлял Рич с горечью. Он изо всех сил старался предотвратить хаос. Но всего, что он мог, оказалось недостаточно. Пленительную могольскую столицу захлестнула волна страха и ненависти. Для потомков он приложил к журналу приказов отчет о безобразиях, которым стал свидетелем, и вызвал своего мусульманского преемника.

Существовала специальная форма, подлежащая заполнению при передаче дел. Она состояла из двух строго одинаковых половинок. На своей половине Рич вывел “Мною передано” и расписался. Его преемник на своей стороне вывел “Мне вручено” и расписался. Рич отдал честь, за руку распрощался с теми офицерами, которые все еще болтались по коридорам, и в расстроенных чувствах покинул здание.

В тридцати пяти милях на восток, в Амритсаре, его коллега Ральф Дин днем 14 августа участвовал в аналогичном ритуале. Он извлек из сейфа секретный журнал, где перечислялись все информаторы, получавшие от амритсарской полиции невеликую сумму в 1000 рупий в месяц. Среди них был один из членов местного комитета Конгресса и один из тех, кто готовил амрит, сладкую облатку, у сикхов в Золотом храме, но Дин без тени сомнения передал весь список своему преемнику-сикху. “Ни один кадровый полицейский, каковы бы ни были его политические и религиозные убеждения, не способен намеренно слить информатора”.

В Карачи измученный Джинна провел остаток дня, рыская по комнатам огромного дома, который с полуночи должен был стать его официальной резиденцией. Ничто не укрывалось от его проницательного взора. Сверяясь с описью имущества, он к вящей досаде обнаружил, что куда-то запропастилось снаряжение для крокета. И тогда юный адъютант получил первый приказ: отыскать недостающие молотки и воротца и вернуть в резиденцию. Человек, который первым осмелился вслух заговорить о невероятной мечте – о появлении Пакистана, – провел 14 августа в одиночестве в своем кембриджском домике на Хамберстоун-роуд, 3. Для Рахмата Али никаких парадов на улицах Карачи не устраивали, благодарные толпы не выкрикивали его имя. Его мечту присвоил другой человек – тот самый, кто с такой легкостью отмел ее, когда Рахмат Али впервые обратился к нему за поддержкой. В день, когда его великий идеал претворялся в жизнь, Рахмат Али был погружен в сочинение нового трактата – на сей раз Джинна попал под огонь критики за то, что согласился на раздел Панджаба. Напрасный труд! Благодарный народ выделит миллион долларов на мемориал Мухаммаду Али Джинне в Лахоре, но человек, чьи идеи послужили отцу нации вдохновением, будет похоронен в Ньюмаркете, в безымянной могиле.

Нью-Дели, 14 августа 1947

Они выехали на закате. Перед их машиной, будто несуразный журавль, вышагивал музыкант с индийской флейтой-нагасварамом, указывая путь по людным улицам Нью-Дели. Каждые сто метров флейтист останавливался, садился на корточки и извлекал из своего инструмента странный, жутковатый звук, который, дрожа, растворялся в сумерках. Два святых праведника в машине сидели, глядя прямо перед собой с небесным безразличием к окружающему миру. То были саньясины, достигшие наивысшей степени просветления, доступной брахману: согласно индуистским верованиям, познавшим ее за одну жизнь даруется больше духовных благословений, чем обычный человек может надеяться получить за десять миллионов реинкарнаций.

Обнаженные торсы, вымазанные пеплом лица и колтуны нестриженых черных волос, рассыпанных по плечам, выдавали в них представителей Древней Индии, Индии иных времен. При каждом было по три предмета, которыми разрешалось владеть саньясину, раз и навсегда отрекшемуся от мирских благ: бамбуковый посох длиной в семь колен, калабас с водой и антилопья шкура[132]. Всякий раз, когда в окна старого “форда”, в котором вез их таксист, заглядывала фигура в сари, они отводили глаза: правила требовали, чтобы они не только избегали женщин, но даже и не смотрели на них. Каждое утро они должны были покрывать себя пеплом в знак бренности человеческого тела, жить на подаяние, питаться раз в день и ни в коем случае не сидя, а также регулярно поглощать панчагавью – смесь из пяти главных даров коровы: молока, йогурта, гхи, мочи и навоза.

Один из двоих держал на коленях массивный серебряный поднос с аккуратно сложенной белой с золотом шелковой ризой – божественным нарядом, питамбарой. У второго был пятифутовый скипетр, фляжка священной воды из реки Кавери, мешочек со священным пеплом и мешочек вареного риса, который дали им на заре в храме танцующего бога Натараджи в Мадрасе.

Так процессия двигалась по улицам столицы, пока не добралась до простого бунгало № 17 по Йорк-роуд. На его ступенях делегаты от Индии тайн и суеверий встретились с пророком новой Индии, страны науки и социализма. Некогда святые старцы вручали символы власти древним царям – и вот теперь саньясины явились на Йорк-роуд, чтобы преподнести старинные атрибуты человеку, которому предстояло возглавить новую индийскую нацию[133].

Они оросили Джавахарлала Неру святой водой, посыпали ему лоб священным пеплом, возложили ему на руки скипетр и облачили его в божественный наряд. Для Неру, содрогавшегося при любом упоминании религии, ритуал был не просто утомителен – в нем заключалось все, что он презирал в своей стране. Однако он вытерпел его с почти радостным смирением: как будто гордый рационалист осознал, что титанический труд, который ему предстоит, требует любой доступной поддержки – пусть даже и такой, какую он привык с презрением отметать.

В военных и флотских гарнизонах, официальных резиденциях и государственных учреждениях, в калькуттском Форт-Уильяме, где Клайв положил начало всей истории, и в мадрасском форте Сент-Джордж, в вице-королевском летнем дворце в Шимле, в Кашмире, Нагаленде, Сиккиме и джунглях Ассама тысячи британских флагов в последний раз спускались с флагштоков. Впрочем, они не изгонялись навсегда с индийского горизонта, где почти три столетия знаменовали собой колониальное владычество. Маунтбеттен четко дал понять, что официального спуска британского флага не будет, а Неру согласился, что, раз это оскорбляет чувства, такой церемонии проводить не следует.

Поэтому флаги просто приспустили на закате 14 августа, а на заре 15 августа подняли вместо них индийские; британские же знамена тихо и беззвучно ушли в историю.

На вершине Хайберского перевала капитан Кеннет Данс из Хайберских стрелков, единственный оставшийся на этой легендарной высоте англичанин, прислушивался к пронзительному бою колокола в вечерней тишине. Прозвонило семь. Гарнизонные колокола имелись в каждом индийском полку, ведь до 1939 года мало кто из сипаев мог позволить себе часы, а определять по ним время не умел почти никто. Когда замер последний отзвук последнего удара, Данс забрался в караульное помещение на крыше форта Ланди-Котал. Горнист с серебряным горном уже готовился проиграть ретираду. Под их ногами расстилалась дорога, которая вилась от внушительных стен форта вниз к Джамруду: отсюда завоеватели вторгались на индийские равнины на протяжении пятидесяти веков. Каждый поворот этой дороги, каждый охристый утес хранил память о славных боях армии, где служил Данс; на каждом шагу кто-то из его соотечественников пал, сражаясь за этот самый перевал.

Горнист замер и поднял свой инструмент. Данс почувствовал горечь: кончалась эпоха, англичане навеки покидали Хайберский перевал, и в знак этого он опустил флаг под печальные звуки горна. Оставалось только снять знамя с фала и аккуратно сложить, дабы “благополучно вернуть в Англию, откуда оно прибыло”. На прощание он оставил в дар полку латунную рынду, которую нашел в Бомбее у продавца такелажа на замену историческому колоколу. На ней было выгравировано: “Дар капитана Кеннета Данса Хайберским стрелкам. 14 августа 1947”.

В сотнях миль к востоку состоялась другая церемония. Действие происходило на башне Британской резиденции в Лакхнау – в единственном месте империи, где флаг никогда не опускался. На ее стенах все еще сохранялись следы пуль; там вообще ничего не изменилось с того дня в 1857 году, когда последняя тысяча защитников резиденции вышла навстречу армейской колонне, явившейся на прорыв 87-дневной блокады. Башня в Лакхнау считалась в империи святыней, символом британской доблести, способности сносить невзгоды – или, как уверяли циники, британской гордыни, как раз и ставшей первопричиной всех бед.

В 10 часов вечера 14 августа комендант башни, прапорщик Дж. Р. Айрленд, в первый и последний раз опустил “Юнион Джека”. Настал черед группы саперов: они заняли позиции на крыше башни, где “всегда над нами развивалось знамя Англии”[134]. Один из них снес пустой металлический флагшток с пьедестала, другой расколол пьедестал, который крепился к кирпичам башни, и заделал дыру цементом. Здесь не будет развеваться флаг никакой другой нации.

На Йорк-роуд Джавахарлал Неру только закончил смывать с лица пепел саньясинов и уселся ужинать, когда в кабинете у него зазвонил телефон. Дочь Индира[135] и присутствовавшая за ужином Падмая Найду[136] слышали, как он пытается прорваться сквозь помехи на линии.

Когда Неру вернулся за стол, обе женщины ахнули: на нем не было лица, он сжимал голову руками и не мог произнести ни слова – и лишь спустя долгое время сумел встряхнуться и поднять глаза. В них стояли слезы. Звонили из Лахора: в индусских и сикхских кварталах Старого города перерезали водопровод. Люди изнывали от чудовищной летней жары, но если кто-то из женщин или детей выбирался за пределы своей общины, чтобы попросить ведро воды у соседей, с ними немедленно расправлялись банды мусульман. Во многих местах города уже начались пожары.

Сокрушенный Неру едва мог говорить: “Как же мне сегодня выступать? Как притвориться, что сердце переполнено радостью свободы, когда я знаю, что наш прекрасный Лахор в огне?”

Картину, которая стояла перед глазами у Джавахарлала Неру, воочию наблюдал двадцатилетний Роберт Эткинс, британский капитан гуркхского полка: проезжая в джипе по многоарочному железнодорожному мосту, ведущему в Лахор, он насчитал полдюжины гигантских гейзеров, рассыпавших искры в ночном небе над городом. Так же, подумал молодой офицер, выглядел Лондон после массированной бомбардировки и великого пожара 1940 года.

За Эткинсом следовали 200 стрелков из 2-го батальона 8-го гуркхского полка – авангард колонны из 200 грузовиков и 50 джипов, откомандированных в Лахор. Эткинс со своими людьми из Пограничной охраны выступил на заре и с тех пор ни на секунду не останавливался. Увы, из 55 тысяч солдат, которые должны были составить Пограничную охрану, ко дню независимости к месту службы прибыло лишь 10 тысяч.

Для ночлега Эткинсу и его людям был отведен парк вокруг спортивного клуба. Добираясь до места, он не встретил на улицах ни единой живой души. На пути отряда царила зловещая тишина, нарушаемся лишь ревом далеких пожаров.

Этот юный командир родился в Пуне, в военном гарнизоне, и всю жизнь мечтал только об одном – не посрамить отца, полковника в отставке, тоже служившего в Индийской армии.

Вглядываясь в жуткую ночь, Эткинс внезапно вспомнил последний вечер, который провел с отцом много лет назад. Дело было в Мадрасском клубе, они играли в бильярд и спорили о политике. Навостряя кий, полковник предрек: “Индию ждет чудовищное кровопролитие”. “Отец действительно знал, о чем говорил”, – подумал Эткинс-младший.

Нью-Дели, полночь 14 августа 1947

Костер в саду председателя Индийской конституционной ассамблеи, доктора Раджендры Прасада, не был делом рук поджигателей: то был священный огонь, разожженный и благословленный жрецом согласно ведическим ритуалам; брахман сидел у костра, продолжая напевать свои мантры. Мать-земля, дарующая жизнь вода и огонь, одновременно разрушитель и источник энергии, составляют триаду-тримурти, лежащую в основе индуизма. Последнее ее звено – непременное дополнение к любому индуистскому ритуалу или семейному сборищу; бесстрастный инквизитор, проводящий испытание огнем; почти божественная сила, возвращающая человека к тому самому пеплу, из которого он зародился.

– О Огонь, ты – лик всех божеств и всех ученых мужей. Ты способен проникнуть в самые сокровенные глубины человеческого сердца и открыть истину, – бормотал жрец.

И пока он выводил свои атональные песнопения, ученые мужи и жены, которым предстояло стать первым правительством независимой Индии, один за другим подходили к костру. Второй жрец брызгал на каждого водой, а дальше поджидала женщина с побеленным медным сосудом, прикрытым пальмовым листом. Она обмакивала в сосуд правый указательный палец и оставляла у каждого из министров на лбу ярко-красную точку. То был древний индуистский символ третьего глаза – способности различать истинную суть за кажимостью, защита от сглаза и злых умыслов. И только после этого, должным образом подготовленные к своему тяжкому бремени, будущие члены правительства по одному заходили в украшенный флагами зал Конституционной ассамблеи.

Последние бумаги подписаны, последняя депеша отправлена. Настала пора навеки расстаться с вице-королевскими монограммами и печатями, со всеми атрибутами одного из самых высоких постов на планете. Маунтбеттен размышлял у себя в кабинете в одиночестве: “Мне осталось совсем немного времени в качестве одного из самых могущественных людей на свете”.

Тут он вспомнил рассказ Герберта Уэллса под названием “Человек, который умел творить чудеса”, где герой получил способность совершать любое волшебство по собственному желанию. “У меня в распоряжении еще пара минут на посту, где чудеса возможны. Дело за чудом. Но каким?”

Внезапно он выпрямился: “Придумал! Я дарую бегуме Палампурской право называться ее высочеством!” Тут вице-король в радостном возбуждении стал нажимать на кнопки звонков, вызывая помощников и адъютантов.

Маунтбеттен подружился с навабом Палампурским во время визита принца Уэльского. В 1945-м, когда лорд Луис навещал князя и его очаровательную австралийскую супругу-бегуму уже на посту верховного главнокомандующего, палампурский резидент, сэр Уильям Крофт, явился к нему с прошением: супруга наваба приняла ислам, переоделась в сари, приняла местные обычаи и достигла невероятных успехов на почве благотворительности, но наваб был безутешен: ей не был положен титул “высочества”, поскольку она не родилась в Индии.

По возвращении в Дели Маунтбеттен лично изложил дело вице-королю, лорду Уэйвеллу, но это не помогло. Лондон не готов был одобрить меру, которая грозила запустить цепную реакцию: чего доброго, все навабы, князья и махараджи начнут жениться на европейках и подрывать основы касты властей предержащих.

Как только нужные сотрудники собрались, Маунтбеттен объявил, что намерен объявить бегуму Палампурскую ее высочеством.

– Но вы же не имеете права? – возразил один из адъютантов.

– Кто сказал? Вице-король я или нет?

Он послал за бумагой, продиктовал секретарю несколько приличествующих случаю пышных фраз и “милостию Божию” возвел бегуму Палампурскую в ранг высочества. Документ в окончательной версии лег ему на стол в 11.58. С довольной улыбкой лорд Маунтбеттен взял ручку и поставил росчерк. На этом завершилась его деятельность на посту вице-короля Индии[137].

Тем временем его личный вице-королевский штандарт – “Юнион Джек” со Звездой Индии – пополз вниз по дворцовому флагштоку[138].

С незапамятных времен, еще до того, как память о людских делах и легендах начали высекать в камне, трубный звук раковины возвещал на побережьях Индии о заре нового дня. И вот теперь человек в домотканой одежде стоял на краю галереи, в верхнем ярусе переполненного зала Конституционной ассамблеи в Нью-Дели, готовясь возвестить зарю новой эры для многомиллионного народа. Под локтем он держал спиральную раковину-шанкху, которая переливалась пурпурным и розовым. В каком-то смысле это тоже был горнист – горнист армии Конгресса. В своих белых шапочках и белых рубахах навыпуск эти люди роились по улицам и дорогам Индии, во всеуслышание требуя свободы, как сонм привидений, подтачивающих основания империи.

Ниже, на трибуне спикера, стоял Джавахарлал Неру со свежесрезанной розой в петлице жилета – таким аксессуаром он завершал свой неизменно элегантный наряд всю жизнь, за исключением девяти лет, проведенных в британской тюрьме. Со стен вокруг него десятилетиями смотрели парадные портреты вице-королей, но теперь в золоченых рамах красовались зелено-бело-шафрановые знамена.

На скамьях перед Неру теснились делегаты той нации, которой предстояло родиться нынешней ночью, – в сари и кхади, княжеских облачениях и фраках. Они представляли расы и религии, языки и культуры, составлявшие самое пестрое и многоликое государство на планете. То была земля величайших духовных откровений и самой унизительной нищеты; земля, богатая прежде всего парадоксами, где плодородные поля встречались реже плодовитых людей; земля, одержимая богами и терзаемая стихиями; земля былых достижений и небывалых сложностей. В будущем ее ждали испытания, несопоставимые по масштабу с трудностями любой другой Конституционной ассамблеи. Притом Индия оставалась и извечным символом, не имевшим себе равных в культурной панораме человечества.

Депутаты в зале были уполномочены говорить от лица 275 миллионов индуистов (из которых 70 миллионов составляли неприкасаемые), 35 миллионов мусульман, 7 миллионов христиан, 6 миллионов сикхов, 100 тысяч парсов и 24 тысяч евреев, чьи предки рассеялись по планете после разрушения Соломонова храма.

Мало кто из собравшихся мог переговариваться с соседями на их родном наречии: в стране, где насчитывалось 15 официальных языков и 845 диалектов, для этого требовался английский. Депутаты из Панджаба читали на урду, справа налево; их соседи из Объединенных провинций читали на хинди, слева направо. Тамильское письмо, которое практиковали в Мадрасе, во многих случаях читалось сверху вниз, а некоторые диалекты требовалось расшифровывать, как надписи с фараоновых стел. У них различались даже жесты: если темнолицый мадрасец с юга кивал головой, он имел в виду “да”. У бледнолицего северянина тот же жест означал “нет”.

Одних прокаженных в Индии хватило бы, чтобы заселить территорию размером со Швейцарию; жрецов и священнослужителей насчитывалось не меньше, чем бельгийцев в Бельгии, а нищих – не меньше, чем голландцев в Голландии. Здесь проживало 11 миллионов святых праведников и 20 миллионов представителей аборигенных племен, причем некоторые, вроде нагов из Нагаленда, все еще охотились за человеческими головами. 10 миллионов индийцев не имели постоянного места жительства и скитались по стране, зарабатывая наследственными ремеслами: заклинатели змей, прорицатели, цыгане, жонглеры, фокусники, лозоискатели, канатоходцы и торговцы лечебными снадобьями бродили из села в село. В обычный день рождалось по 38 тысяч младенцев, из них четверть не доживала до пяти лет. 10 миллионов индийцев ежегодно умирали от недоедания, истощения и болезней – в том числе от оспы, которую в остальном мире успели благополучно побороть.

Концентрация духовности на субконтиненте зашкаливала: здесь родилось сразу две великих мировых религии – буддизм и индуизм, и очень велико было влияние ислама; здесь попадались боги самых разных видов и мастей, а их почитание принимало удивительные формы – от йоги и самой мощной медитации, на какую только способен человеческий дух, до кровопролитных жертв и разнузданных сексуальных оргий, происходивших в потайных лесных храмах. Среди трех миллионов божеств индуистского пантеона можно было отыскать помощника на любой мифический или практический случай. Тут были божества танца, поэзии и песни, а также смерти, мора и разрушения. Манасе Деви приносили в жертву коз в надежде избежать эпидемии холеры, а Индра Дева, как считалось, мог наделить верующих способностью предаваться телесным утехам не хуже персонажей с храмовых фасадов. Воля богов проявлялсь в баньянах, в 136 миллионах мартышек, фигурирующих в индийской мифологии, в 200 миллионах священных коров; богов почитали под видом змей, в особенности кобр, которые ежегодно убивали не меньше 20 тысяч правоверных. Наконец, в Индии процветала древняя персидская секта огнепоклонников, зороастризм, а заодно и джайнизм, чьи адепты в стране с самой низкой в мире продолжительностью жизни верили, что любое творение священно, а человек не должен употреблять в пищу не только мясо, но и большую часть овощей, а по улицам разгуливали в тонкой марлевой маске, чтобы ненароком не вдохнуть ни в чем не повинное насекомое.

Богачи в этой стране были по-настоящему богаты, но 300 миллионов крестьян выживали с большим трудом; почва на их полях могла бы стать самой плодородной на свете, но в действительности была предельно истощена. 83 % населения Индии не умели читать и писать, а среднедушевой доход равнялся где-то 5 центам. В столичных городах четверть жителей ели, спали, справляли нужду, прелюбодействовали и умирали прямо на улице. В год в Индии выпадало в среднем 114 сантиметров осадков, но во времени и пространстве они распределялись чудовищно неравномерно.

В основном они выливались в форме ливней в сезон муссонов, причем около трети их без толку уходило в море. В регионе, сопоставимом по площади с Германией, – около 300 тысяч квадратных километров – дождь не шел вообще, а в других местах лило так нещадно, что соляные пласты выходили на поверхность земли и выращивать там что-либо удавалось лишь с большим трудом. В Индии действовало сразу три крупнейших промышленных империи мирового уровня – они принадлежали семействам Бирла, Тата и Далмия, – но остальная экономика оставалась по преимуществу феодальной, и всю выгоду извлекали крупные землевладельцы и капиталисты.

Колонизаторы никак не пытались развивать промышленность, так что экспортировала Индия в основном сырье: джут, чай, хлопок, табак. Оборудование, напротив, завозилось импортное. Потребление электричества на душу населения находилось на смехотворно низком уровне – в двести раз меньше, чем в США. Индия располагала примерно десятой долей всех мировых запасов железной руды, однако производила не более миллиона тонн стали в год. При 3800 милях береговой линии рыболовный промысел находился на таком примитивном уровне, что на человека приходился едва ли фунт рыбы в год.

Могло бы показаться, что в качестве единственного наследства англичане оставляют замершим в наэлектризованном ожидании депутатам одни проблемы. Но никто не собирался отчаиваться: напротив, по отношению к прежним властителям преобладала доброжелательность и трогательная в своей наивности уверенность, что теперь, когда с колонизаторами покончено, найти выход станет не в пример проще.

Человеку, на чьи плечи все это должно было лечь самым тяжким бременем, Джавахарлалу Неру, не удалось найти ни времени, ни сил, чтобы написать речь. Поэтому в своем прочувствованном выступлении он импровизировал.

– Много лет назад мы встретились с судьбой, и вот пришло время выполнить свою клятву, хоть и не до конца и не в полной, но весьма значительной мере. Когда часы пробьют полночь и весь мир будет погружен в сон, Индия пробудится к жизни и свободе[139], – произнес он.

Красноречивые фразы срывались с губ одна за другой, но момент триумфа был безнадежно испорчен. “Я с трудом понимал, что говорю, – признавался он позже сестре. – Слова как-то сыпались изо рта, но перед глазами стояло только жуткое видение горящего Лахора”.

Тем временем выступление продолжалось:

– Наступает момент, редкий в истории, когда мы переходим от старого к новому, когда завершается эпоха, и душа нации, долго подавляемая, обретает голос.

На заре истории пустилась Индия в свой нескончаемый путь по непроторенным дорогам столетий – свидетелей ее устремлений и величия, ее успехов и неудач. И в добрые, и в тяжелые времена она никогда не теряла этот путь из виду и не забывала идеалы, вселявшие в нее силы. Сегодня наступает конец тяжелым временам, и Индия вновь обретает себя.

– Сейчас, – подытожил Неру – не время для мелочной и разрушительной критики, не время для злобы или обвинений. Мы должны построить величественный дом свободной Индии, где все ее дети смогут жить.

Когда пробило полночь, по знаку премьера они все поднялись с мест и торжественно поклялись служить Индии и ее народу. На улице в полуночном небе раздался раскат грома и хлынул ливень. Тысячи простых индийцев, собравшихся вокруг ассамблеи, моментально промокли до нитки. Но они никуда не ушли, а так и стояли под дождем – с велосипедами, в белых шапочках, бесформенных домотканых туниках, белых рубашках и широких штанах, в сари и деловых костюмах. Дождь слегка умерил их пыл, и они притихли, проникаясь судьбоносностью момента.

В зале стрелки часов над головой у спикера подползли к римской цифре XII. Склонив головы, депутаты погрузились в молчаливые размышления, ожидая, пока пробьют часы. И вот наконец дюжина ударов: конец дня, конец эпохи. Ни одна фигура не шелохнулась.

Но когда отзвучало эхо последнего удара, с галерки донесся пронзительный звук раковины, зов столетий индийской истории. Для индийских политиков это был сигнал рождения нации. Весь остальной мир решил, что эпохе проиграли ретираду.

А началась эта эпоха одним прекрасным летним днем 1492 года, когда Христофор Колумб отплыл из маленького испанского порта на поиски Индии, но, преодолев бескрайние зеленые воды, по случайности обнаружил вместо нее Америку. Четыре с половиной столетия человеческой истории прошли под знаком этого открытия и его последствий, и суть их состояла в экономической, религиозной, физической эксплуатации небелого населения белыми, западными христианами. Ацтеки, инки, суахили, египтяне, иракцы, готтентоты, алжирцы, бирманцы, филиппинцы, марокканцы, вьетнамцы – череда людей, наций, цивилизаций, за 450 лет испытавших на себе все прелести колониализма, казалась практически бесконечной. Их истребляли и обирали, учили и крестили, культурно обогащали и унижали, эксплуатировали и стимулировали. Так или иначе, их бесповоротно меняли.

И вот теперь изголодавшиеся массы погруженного в молитву субконтинента добились независимости от величайшей империи, возникшей за эти столетия, – империи, по протяженности, населенности и значимости оставившей далеко позади Рим, Вавилон, Грецию и Карфаген. Стоило только темнокожим рукам вырвать у англичан их главное достояние, как стало ясно, что остальным колониальным империям долго уже не продержаться. И пусть правители пытаются отгородиться от неумолимого течения истории словами или оружием – их сопротивление, сколь угодно кровавое, обречено. Получив независимость, Индия решительно и бесповоротно покончила с этой главой мировой истории. Трубный глас шанкхи в Конституционной ассамблее возвестил всему человечеству о начале новой эры.

Под стенами ассамблеи дождь прекратился, и народ возликовал. Стоило Неру показаться на улице, как тысячи людей ринулись вперед, грозя задавить его и остальных министров в объятиях. Между премьер-министром и толпой был лишь один ряд полицейского оцепления. Неру взирал на попытки правоохранителей восстановить порядок с довольной улыбкой.

– Представьте, – сказал он стоявшему рядом помощнику, – десять лет назад в Лондоне я поспорил с тогдашним вице-королем, Линлитгоу. Я настолько разозлился, что кричал ему: “Будь я проклят, если мы не получим независимость в течение десяти лет!” А он отвечал: “Нет, не получите! Индия не будет независимой ни при при моей жизни, ни при вашей, господин Неру!”

Грандиозная и греховная империя рухнула. За стенами делийской Конституционной ассамблеи, на просторах двух новых государств, огромные перемены, которые сулил звук шанкхи, для начала вылились в тысячи маленьких дел. Полицейский в Бомбее приколотил табличку “Закрыто” ко входу в цитадель белой расы – Бомбейский яхт-клуб. Отныне это место, где три поколения пукка-сахибов[140] и мемсахиб попивали виски в безопасной дали от местного населения, станет столовой для курсантов Индийской военно-морской академии.

В Калькутте энтузиасты сорвали с центральной улицы табличку “Клайв-стрит” и переименовали ее в Субхас-роуд – в честь индийского националиста, который во время Второй мировой ратовал за японцев, а не за англичан[141]. В Шимле с наступлением полуночи сотни индийцев в сари и дхоти с радостными воплями выскочили на Молл, где прежде не разрешалось появляться в национальной одежде. У Фирпо в Бомбее, у Фалетти в Лахоре и в легендарном бомбейском “Тадже” сотни клиентов в традиционных нарядах заняли столики и эстрады, где прежде царили декольте и смокинги[142].

В Дели отмечали с праздничной иллюминацией. Обычно суровая, работящая столица сияла огнями. На Коннот-плейс в новом городе и в закоулках старого все было украшено зелеными, белыми и оранжевыми фонариками. Храмы, мечети и сикхские гурдвары были обвешаны лампочками. Светился Красный форт, построенный при Великих Моголах, и новейший храм в Нью-Дели, Бирла-мандир[143], на котором было столько иллюминации, что один из прохожих сравнил его с галлюцинацией Людвига Баварского. В поселок подметальщиков-бханги, где любил останавливаться Ганди, независимость принесла дар, которого эти люди были лишены многими поколениями, – свет. Городская администрация прислала свечи и масляные лампы, и теперь они зажглись во тьме хижин, отмечая новые свободы. На велосипедах, повозках-тонгах и машинах люди гурьбой двинулись в центр Дели (по дороге шествовал даже слон в парадной бархатной попоне). Они пели, кричали и фланировали, не помня себя от радости и страшно довольные собой. Рестораны и кафе на Коннот-плейс были набиты битком. Кажется, здесь собрались все до единого представители многотысячной армии столичных бюрократов.

Индийцы отмечали независимость в баре отеля “Империал”, святая святых прежних хозяев Дели. Сразу после полуночи кто-то забрался на барную стойку и предложил хором исполнить новый гимн Индии, написанный национальным гением, Рабиндранатом Тагором. Все страшно обрадовались, но к началу припева выяснилось, что почти никто не помнит слов.

В прославленном отеле “Мейденс” красавица в сари танцевала у столиков и губной помадой рисовала каждому гостю красную метку-талак на лбу.

Под древесной сенью в небольшом парке рядом с Коннот-плейс журналист по имени Картар Сингх Дуггал отметил независимость по-своему, на глубоко личный манер: под этим предлогом он впервые осмелился поцеловать Айшу Минхадж, хорошенькую студентку-медичку, с которой познакомился всего несколькими днями раньше. С того поцелуя ведет отсчет история любви – она окажется долгой и прекрасной, хоть и начнется в самый неудачный момент. Отношения этой пары будут развиваться вопреки страстям, охватившим весь север Индии. Ведь Картар Сингх был сикхом, а Айша Минхадж – мусульманкой.

На радостное возбуждение Ночи независимости в некоторых частях столицы уже наползали черные тучи грядущих бед. Приверженцы ислама передавали из уст в уста новый слоган фанатиков из Мусульманской лиги – “Мы получили Пакистан по праву – мы возьмем Индостан силой”. В то утро мулла одной из мечетей в Старом городе напомнил прихожанам, что мусульмане веками заправляли в Дели и “иншалла – если на то будет воля Аллаха” – будут заправлять и впредь. Тем временем беженцы из Панджаба, индусы и сикхи, распиханные по обустроенным наспех лагерям на окраинах, грозили поджечь мусульманские кварталы вместо фейерверков, чтобы отметить независимость как следует.

В. П. Менон – тот самый блестящий государственный деятель, что переписал соглашение о разделе Индии и убедил большинство князей войти в ее состав, – встретил полночь дома со своей дочерью-подростком. Когда до них донеслись трубные звуки раковины и счастливые голоса, девочка подпрыгнула с радостным воплем. Отец оставался в своем кресле, и никакого ликования не было на его лице. “Весь ужас только начинается”, – вздохнул он.

Впрочем, для миллионов жителей субконтинента с полуночи 14 апреля начался праздник длиной в сутки. В форте Ланди-Котал на Хайберском перевале горела дюжина костров, а на них жарились целые бараньи туши. Офицеры и солдаты Хайберского стрелкового полка братались на пиру с пуштунами, против которых столько лет воевали. Командир полка поднес своему адъютанту и почетному гостю, капитану Кеннету Дансу, главное лакомство – баранью печенку, завернутую в сочащиеся жиром кишки. В полночь пуштуны похватали винтовки и начали палить в ночное небо с воплями: “Хайбер наш! Хайбер наш!”

В Канпуре, где все еще свежа была память о чудовищной резне времен восстания сипаев, англичане с индийцами обнимались на улицах. В Ахмадабаде – текстильной столице, где Ганди основал свой первый ашрам, – молодой школьный учитель, получивший в 1942 году тюремный срок за попытку вывесить индийский флаг, торжественно поднял зелено-бело-шафранное знамя над зданием муниципалитета.

В Лакхнау на торжественную церемонию поднятия флага в резиденции позвали множество гостей. На их приглашениях значилось: “Форма одежды: национальная. Приветствуется дхоти”. Раджешвар Даял, отдавший четырнадцать лет жизни Индийской гражданской службе, был озадачен: у него отродясь не водилось дхоти. При англичанах такой парадный случай явно потребовал бы фрака. Да и сам прием сильно отличался от церемонных британских раутов: как только открылись ворота, длинный стол, ломившийся от сладостей, исчез под напором публики в сари и отставших от родителей детей. Глядя, как индийский флаг ползет вверх по флагштоку, Даял задумался: а ведь за четырнадцать лет, проведенных на Индийской гражданской службе, он не обзавелся ни единым другом-англичанином. У него были только коллеги, что, пожалуй, многое говорит о том, как англичане управляли его родной страной.

В Мадрасе, Бангалоре, Патне – в тысячах городов, городков и деревень – люди в полночь приходили в храмы, чтобы усыпать статуи богов розовыми лепестками, умоляя высшие силы благословить новое государство. Лучший кондитер Варанаси заработал немалую сумму на “тортах независимости” в цветах национального флага, с апельсиново-молочно-фисташковой глазурью.

Но пышнее и громче всего Ночь независимости отмечалась в порту Бомбея. Там, на мостовых, в прошлом щедро политых кровью в процессе разгона демонстраций, в городе, неразрывно связанном с борьбой за независимость, чьи улицы повидали столько маршей, харталов и забастовок, все просто с ума посходили от радости. От помпезных особняков на Марина-драйв до трущоб фабричного Пареля, от вилл Малабарского холма до бурлящего Чор-базара, Воровского рынка, Бомбей был весь залит светом. “Полночь превратилась в полдень. То был новый Дивали, новый Ид, Новый год; все гуляния страны праздников слились воедино в празднике независимости”, – писала местная газета.

Менее радостной атмосферой отличались ужины и банкеты в других частях Индии – в бывших независимых княжествах. Дни махарадж были сочтены, и для многих из них, так и не смирившихся с утратой былых почестей и всего окружавшего их сызмальства великолепия, 15 августа стало днем траура. В своем ярко освещенном банкетном зале низам Хайдарабадский давал прощальный банкет британским администраторам, которым предстояло уйти в прошлое вместе с ним. Бесчисленные отпрыски низама были невероятно оживлены, а дамы явились в самых нарядных платьях, однако в целом вечер был мрачен, как поминки. Под конец – незадолго до полуночи – старый сквалыга, одетый в рваные линялые брюки, встал, чтобы произнести последний тост за короля-императора. Его гость-англичанин, Джон Пейтон, вгляделся в трагическое лицо низама. “Как обидно, – подумал он. – Двести лет истории заканчиваются одним жалким жестом”.

Для многих в Индии ночь, о которой они вместе с остальными соотечественниками столько мечтали, обернулась сущим кошмаром. У подполковника Дж. Т. Сатаравалы, парса из Пограничной охраны, она всегда будет ассоциироваться с самым жутким зрелищем, какое встретилось этому закаленному солдату за долгие годы службы: то были зверски изувеченные тела семьи индусов в горящем доме посреди Кветты, в Белуджистане. Бок о бок с ними, точно так же изувеченные, лежали тела их соседей-мусульман, отважно предложивших индусам кров. Сушила Наяр – врач, командированная Ганди на запад Панджаба, в лагерь для беженцев, всю свою жизнь боролась, приближая полуночные события 14 августа, но теперь не испытывала никакой радости, никакого чувства выполненного долга, а только переживала за тысячи своих подопечных: они непрерывно вслушивались в окружающую ночь, опасаясь, что из темноты на расправу нагрянут полчища мусульман.

Лахор, который должен был стать средоточием веселья, превратился в выжженную землю. Капитан Роберт Эткинс из гуркхского полка, доставивший своих людей в город к закату, обнаружил, что его предполагаемый лагерь осажден перепуганными индусами. Похватав детей, матрасы и в лучшем случае пару чемоданов, они примчались сюда, чтобы умолять англичан о защите. В Старом городе оставалось еще сто тысяч индусов и сикхов – без воды, в окружении горящих домов и рыскающих шаек мусульман, готовых наброситься на любого, кто высунет нос из своего квартала. Одна такая шайка подожгла самую знаменитую в городе гурдвару у ворот Шаха Алама, а потом радостно улюлюкала, когда оттуда донеслись вопли несчастных сикхов, горевших заживо.

А вот Калькутта, где ожидалась вспышка насилия, переживала поразительные метаморфозы. Все началось с робкой, неуверенной смешанной процессии, которая незадолго до заката заявилась к штаб-квартире Ганди в Хайдари-хаусе. После этого атмосфера в городе стала менее накаленной. В страшных дебрях вокруг Наркельданга-роуд и центрального вокзала головорезы из индусских и мусульманских банд зачехлили свои кинжалы, чтобы развесить индийские флаги на балконах и фонарных столбах. Шейхи распахнули двери мечетей для почитателей Кали, а те пригласили мусульман в свои храмы, чтобы они могли созерцать фантасмагорический лик богини-разрушительницы.

Люди, которые еще сутки назад готовились резать друг другу глотки, теперь пожимали руки, встречаясь на улице. Дети и женщины раздавали бывшим врагам сладости – так поступали и среди индусов, и среди мусульман. Бенгальскому автору Кумару Босу атмосфера в Калькутте напомнила рождественский эпизод из романа Ремарка “На Западном фронте без перемен”, когда немцы и французы вылезли из окопов и ненадолго забыли о том, что они враги.

Пока вся Индия праздновала, во дворце, служившем средоточием британской колониальной власти, происходила революция. Слуги носились взад-вперед по коридорам, запихивая подальше или вовсе ликвидируя любую символику, которая могла бы показаться оскорбительной гражданам независимой Индии. Маунтбеттен распорядился, чтобы в здании, переименованном теперь в генерал-губернаторскую резиденцию, ни один индийский посетитель не сталкивался с бестактными напоминаниями о недавнем прошлом.

Несколько слуг были откомандированы заменять гербовую бумагу и конверты: везде, где значилось “Вице-королевский дворец”, теперь должно было стоять “Резиденция генерал-губернатора”. Огромный герб в парадном зале завесили. Неизменной осталась только личная монограмма самого бывшего вице-короля: на сигарных кольцах, спичках, брикетах мыла и масла стояли буквы “М” и “Б” под геральдической короной виконта.

Тем временем прибыла делегация индийских политиков из Конституционной ассамблеи. Ее председатель Раджендра Прасад официально предложил бывшему вице-королю занять пост первого генерал-губернатора независимой Индии. Это была уже вторая почесть за вечер: к тому моменту успела прийти телеграмма, сообщавшая, что за индийские заслуги кузен Георг произвел его из виконтов в графы.

Маунтбеттен принял предложение Прасада и дал клятву служить Индии как истинный индиец. Тогда Неру передал ему конверт со списком людей, которые, получив его официальное одобрение, составят первое правительство независимой Индии.

Лорд Луис взял графин, налил всем гостям по рюмке портвейна и произнес тост:

– За Индию!

Неру отпил немного и тоже поднял бокал:

– За его величество Георга Шестого!

Затем делегация отбыла, а Маунтбеттен, прежде чем отойти ко сну, вскрыл полученный от Неру конверт и расхохотался. В суете этого эпохального вечера Неру не успел записать имена членов кабинета. В конверте лежал чистый лист бумаги.

На напоминающем гигантскую темную пещеру Лахорском вокзале группка англичан готовилась погрузиться в Бомбейский экспресс, уже стоявший под парами. Это был арьергард, массовка в той армии британских администраторов, полицейских и солдат, что превратили Панджаб в жемчужину британской короны и витрину британских достижений на субконтиненте. Теперь они возвращались домой, передав в чужие руки сооруженные ими самими и их предшественниками каналы, шоссе, железные дороги и мосты.

Вблизи состава они заметили небольшой отряд железнодорожников, флегматично поливавших перрон из шланга. Всего несколько часов назад здесь произошла чудовищная расправа над беженцами-индусами. Билл Рич – тот англичанин, что передавал днем дела в лахорской полиции, – обратил внимание на багажную тележку, которую катило по платформе сразу несколько носильщиков. О ужас: вместо баулов в направлении тормозного вагона везли гору трупов. Ему и самому пришлось переступить через неподвижное тело, чтобы подняться по лесенке в купе. И поразило его не само изувеченное тело, а собственная реакция – полное безразличие. Настолько он зачерствел среди ужасов Панджаба.

Ральф Дин – тот начальник амритсарской полиции, что велел оркестру играть Гилберта и Салливана на главной городской площади, – уныло смотрел в окно своего купе, пока состав отъезжал от города, за который он нес ответственность столько лет. На горизонте виднелись отблески пламени, пожирающего деревни, которые он обязан был защищать. На фоне ярких всполохов вырисовывались темные фигурки сикхов: они грабили и разносили дома и исполняли дикие пляски вокруг костров. Его охватила “невыразимая тоска”.

“Мы могли бы достойным образом передать дела. Вместо этого мы оставляем после себя сплошной хаос”. Ближе к Дели к поезду прицепили вагон-ресторан. Там, среди свежеотглаженных скатертей и начищенного серебра, бывшему главе амритсарской полиции показалось, что Панджаб остался где-то на другой планете. Он еще не знал, что спустя три месяца превратится в коммивояжера и будет торговать пластиковой посудой в Уэлин-Гарден-Сити.

На полуразрушенной вилле на Белегхата-роуд царила тишина. У ворот несли стражу волонтеры – вперемежку индусы и мусульмане. Внутри было абсолютно темно: не горела ни одна лампочка, не мелькало даже зажженной свечи. Ничто – даже события этой знаменательной ночи – не должно было нарушать заведенный распорядок. В просторной комнате, которая служила общей спальней, мужчины и женщины вытянулись на соломенных подстилках. На одной из них можно было различить знакомую тщедушную фигуру с лысой головой; рядом были аккуратно сложены деревянные башмаки, “Бхагавадгита”, вставные челюсти и стальные очки. Когда часы пробили двенадцать и Индия волшебным образом очнулась навстречу жизни и свободе, Мохандас Карамчанд Ганди крепко спал.

Варанаси, 15 августа 1947

С первым прохладным дыханием рассвета над водой пополз туман, а на берега великой и священной реки, матери-Ганги, прародительницы всего земного, как было заведено испокон веков, потянулись верующие в надежде приникнуть к вечности. Закономерным образом на заре 15 августа 1947 года утренние ритуалы древнейшего города человечества сопровождали рождение новейшей нации.

То был бесконечно возобновляемый мистический союз между индуистами и их священной рекой: в такую форму выливалось инстинктивное стремление человека умилостивить неизъяснимые силы, вершащие его судьбу. Ганг берет исток в ледяной пещере у подножья заснеженного гималайского пика высотой 10 300 футов и преодолевает 1500 миль до свинцовых вод Бенгальского залива, протекая по самым жарким и перенаселенным краям планеты. Река всегда была известна непредсказуемым норовом: крестьяне перед ней преклонялись, но она все равно заливала их поля с ужасающей частотой и силой. Вдоль всего течения то и дело попадаются заброшенные села и города – немые свидетели резкой смены русла в прошлые столетия.

Однако, невзирая на буйный нрав, эта водная артерия веками считалась благодатной по всей длине, а излучина в четыре мили вокруг Варанаси слыла особенно чудотворной. Уже на заре времен, во времена Вавилона, Ниневии и Тира, индуисты совершали паломничества в эти края, чтобы омыться в водах Ганга, испить их и обратиться за помощью к непредсказуемым высшим силам.

И вот теперь люди сотнями и тысячами стекались к крутым берегам и молча спускались к воде. У каждого паломника было с собой по букету цветов и маленькой камфорной лампадке – она должна была символизировать свет знаний, рассеивающий тьму невежества. Другие – десятки тысяч, целые дивизии верующих – уже неподвижно стояли по пояс в плавно текущей реке, повернувшись к востоку и сжимая в руках лампадки, в которых трепетало пламя. Издалека казалось, будто над рекой кружит и порхает стая светлячков.

Вперив взгляды в горизонт, они ожидали ежедневного чуда – когда из недр земных появится красный диск бога Вишну в его солнечной ипостаси. Как только краешек светила показывался на утреннем небосклоне, из тысяч глоток свидетелей магии мироздания одновременно вырывались слова молитвы, и в порыве благодарности они пускали свои цветы и лампадки вниз по течению Ганга.

Честь первым переступить порог Золотого храма, главной святыни Варанаси, тем утром, как и всегда, досталась пандиту Бхавани Шанкару. Мало кто в городе сильнее радовался наступившей заре, чем этот престарелый праведник, который десятилетиями прятал у себя в святилище националистов, бежавших от британских спецслужб.

В полутьме храма пандит Шанкар с чашей воды из Ганга и фиалом сандаловой пасты прошествовал вглубь – туда, где виднелся обрубок гранита: самая драгоценная реликвия Варанаси. Предки Шанкара спрятали ее от захватчиков при императоре Аурангзебе и тем заслужили для потомков право считаться ее хранителями во веки веков. Тем естественнее для него было тем утром склониться перед святыней, почтительно благодаря богов за рождение новой Индии у подножья свидетеля древнейших форм культа.

То был лингам – каменный фаллос, изображение детородного органа бога Шивы, знак силы и вечного возрождения природы. Центром культа лингама как раз и был Варанаси. Фаллосы встречались тут повсюду – на каждом храме, на каждом прибрежном гхате. При первом же проблеске солнца тысячи верующих последовали за Шанкаром, в благодарность за возрождение древней нации любовно обмазывая каменные обрубки сандаловой пастой, поливая их водой из Ганга, облепляя свежим навозом, обвешивая гирляндами бархатцев, осыпая розовыми лепестками и горькими листьями билвы, бенгальской айвы, любимого дерева Шивы[144].

Цвета зари уже окрашивали город, когда по ступеням Маникарника-гхата, самого почитаемого во всем Варанаси, потек ручеек неприкасаемых, согнувшихся под тяжестью вязанок дров и хвороста. Спустя пару минут наверху лестницы показалась процессия: четверо с бамбуковыми носилками, впереди – пятый с гонгом; едва прикасаясь колотушкой к инструменту, он монотонно повторял “Рам есть истина!”, напоминая окружающим, что в один прекрасный день и их ждет тот же конец, что и спеленутую фигуру на носилках.

Веками считалось, что умереть в Варанаси для благочестивого индуса – высшее благословение, на какое только можно надеяться. Если отдать богам душу в радиусе 36 миль от города, она окажется освобождена от бесконечного круговорота перерождений и навеки присоединится к просветленным в раю, где будет обретаться бок о бок с Брахмой. Так что в Варанаси пилигримы стекались не ради жизни, а ради смерти.

Носильщики доставили первого из претендентов на местную благодать к кромке берега, чтобы в последний раз погрузить его в воды Ганга. Один из них разжал покойнику челюсти и прыснул в рот священной водой. Затем тело перенесли на костер. Неприкасаемые, приставленные к гхату, разложили сандаловые поленья и полили их гхи – очищенным маслом. Старший сын покойного с обритой головой, проделав положенные ритуальные омовения, обошел пять раз вокруг костра, а затем послушник из ближайшего храма слоноголового бога Ганеши вложил ему в руки факел, зажженный от вечного храмового огня. Юноша поднес факел к пирамиде дров, и она сразу вспыхнула.

Скорбящие расселись вокруг костра на корточки; столб жирного черного дыма поднялся к небесам. Вдруг раздался негромкий, едва слышный за треском пламени хлопок – то раскололся череп умершего, его душа покинула тело. Скорбящие затянули благодарственную молитву. Утром 15 августа 1947 года, когда Индия освобождалась от колониальных пут, в Варанаси, как всегда, происходило освобождение умерших от пут жизни.

Первый робкий огонек свечи появился в окне дома на Белегхата-роуд около двух часов ночи – за час до того, как Ганди привык вставать. Великий день, когда его народ наконец ощутит вкус свободы, должен был стать для Махатмы апофеозом, венчающим дело всей его жизни, триумфом движения, завоевавшего симпатии всего мира. Но нет. На сердце у него было нерадостно. У победы, на алтарь которой Ганди положил всю жизнь, оказался горький привкус пепла, а торжество омрачалось предчувствием грядущей катастрофы.

Как и в болотах Ноакхали семь месяцев назад, под неспокойный Новый год, кроткого поборника ненасилия в ту ночь терзали страшные сомнения, прежде всего в себе. “Я бреду на ощупь, – признавался он другу в письме накануне вечером. – Не повел ли я страну по неверному пути?”

Как всегда в минуты боли и сомнений, Ганди обратился к книге, которая неизменно выводила его на путь истинный – к Божественной песне, “Бхагавадгите”. Как часто эти строки утешали его, вызывали улыбку в самый темный час, когда, казалось, на горизонте не могло появиться ни одного, даже самого слабого лучика света!

Ганди, голый по пояс, устроился на своей лежанке и начал день траура – первый день индийской независимости – с “Гиты”. Тонким, пришептывающим голосом Махатма читал ученикам вслух первый из восемнадцати диалогов – отчаянную мольбу воина Арджуны, которая вполне соответствовала по духу окрыляющему, но драматичному моменту индийской истории.

“На поле Дхармы, на святом поле Куру, собравшиеся вместе горели жаждой сразиться; что же сделали мои люди и сыны Панду, о Санаджая?”[145]

Звук был древний, как само человечество: трение камня о камень. В селе Чаттарпур под Дели человек, спавший во дворе на плетеной лежанке-чарпое, продрал глаза. Он увидел ту же картину, что встречала каждую зарю его взрослой жизни: в янтарном свете примитивной лампадки (обрывка фитиля в блюдечке с камфорным маслом) согнулась над ручными жерновами его жена; лицо закрывала наброшенная на голову шаль, руки заняты перемалыванием зерна на день – очередной день крестьянской жизни.

Сам крестьянин, пятидесятидвухлетний Ранджит Лал из касты брахманов, наскоро пробормотал молитву Вишну, вышел за порог их глинобитной хижины, оставив позади жену, и присоединился к односельчанам, которые пробирались в предрассветных сумерках на близлежащее поле, служившее трем тысячам жителей Чаттарпура отхожим местом.

Тот факт, что иностранное владычество в это августовское утро подошло к концу, мало волновал крестьян, бредущих в потемках по своим делам. Ранджит Лал за всю жизнь ни разу не общался с представителями чуждой расы, правившей его страной. Как и все соседи, он видел англичанина ровно раз в году – когда окружной налоговый инспектор являлся проверять, сполна ли они вносят свою жалкую лепту в государственную казну. На языке угнетателей Лал мог сказать только одно: то, чем они сейчас занимались на поле, называлось “зов природы”.

За этой парой иностранных слов скрывались сложнейшие и подробнейшие предписания: как именно брахману следует справлять нужду, диктовал кодекс из 23 разделов, сочинение совершенно индийское в своей беспримерной дотошности. В левой руке Лал нес медный кувшин с водой. На нем было поношенное, несвежее дхоти. Поле, куда они с товарищами направлялись, было выбрано за расстояние, отделявшее его от реки, колодца, перекрестка, пруда, ближайшего священного баньяна и храма.

Добравшись до места, Лал трижды обмотал вокруг левого уха священный шнур, положенный ему как брахману, прикрыл голову набедренной повязкой и устроился на корточках как можно ниже и ближе к земле – в противном случае он совершил бы грубейшее нарушение. Древесных ветвей и каменистых возвышений следовало избегать. Сидя на карачках, он не должен был смотреть на солнце, луну, звезды, огонь, собратьев по касте, храм или баньян.

Сделав дело, Лал полил ноги и руки из медного кувшина, и только после этого мог приступать к ритуальному омовению в деревенском пруду. Для мытья, помимо воды, использовалась горсть придорожной грязи – но только такой, которая была почерпнута на почтительном отдалении от термитника, солонца, кладбища бедняков, коровьего пастбища, храмовой территории или земли, куда падала тень от баньяна. Смешав воду с грязью, он аккуратно подтирался левой рукой[146].

Покончив с основными гигиеническими процедурами, он пять раз мыл руки, начиная с левой, пять раз мыл ноги, начиная с правой, восемь раз промывал рот, следя за тем, чтобы сплевывать воду влево (иначе он совершил бы страшный грех), и наконец подбирался к двадцать третьему и последнему элементу утренней процедуры, связанной с опорожнением кишечника: делал три глотка воды, размышляя о Вишну.

Наконец Ранджит Лал мог отправляться обратно домой, минуя поля, с которых ему едва удавалось наскрести достаточно урожая, чтобы прокормить себя самого, жену и семерых детей. Вдали, на небольшом холме, в первых лучах зари виднелись три разлапистые акации, чьи ветки, будто зонты, простирались над землей. Под ними сельчане вот уже пять веков кремировали усопших на погребальных кострах. Если что-то и было бесповоротно и неизбежно в жизни индийского крестьянина, подчиненной подробнейшим сводам правил, так это место сожжения, где он закончит свои дни на ложе из веток и хвороста.

На серо-голубом горизонте выделялась лиловатая каменная башня, торчавшая, будто гигантский фаллический символ. Слева ей составляла компанию пара изящных куполов – остатки столицы султана Ала ад-Дина, правившего в XIII веке. Это он построил один из семи городов, составлявших древний Дели. В каких-то двадцати милях к северу, на широких проспектах Нью-Дели, находилось место, где Ранджиту Лалу с односельчанами была назначена историческая встреча. Почти всем им предстояло проделать этот недлинный путь впервые. Правда, Ранджит Лал в свои пятьдесят два года один раз в городе уже был – покупал на базаре золотой браслет на свадьбу старшей дочери.

Но в то утро для жителей Чаттарпура, как и для всех остальных сельчан вокруг Дели, расстояние стерлось. Будто мелкие притоки большой и полноводной реки, они стекались к центру празднующей столицы, чтобы отметить избавление от колонизаторов, которых большинство из них даже не замечало.

Нью-Дели, 15 августа 1947

“О, сладкая заря свободы! Она встает в золоте и пурпуре над древней столицей”[147] – такими словами Сароджини Найду, которую Ганди называл “соловьем Индии”, приветствовала толпы людей, стекавшихся в Нью-Дели со всей округи. Тут были целые караваны двуколок с весело звенящими бубенцами; битком набитые телеги с деревянными колесами, запряженные быками в шафранно-бело-зеленой упряжи, с раскрашенными в национальные цвета копытами; грузовики, расписанные змеями, орлами, соколами, священными коровами и горными пейзажами сверху и по бокам кузова и тоже забитые битком. Люди добирались в центр верхом, на ослах и велосипедах, пешком и бегом; головы деревенских жителей были замотаны тюрбанами всех мыслимых форм и цветов радуги, их жены и дочери щеголяли в праздничных сари, а их уши, носы и пальцы унизывали полные коллекции семейных драгоценностей.

В эйфорическом братании на миг стирались все различия, звания, религии и касты. Брахманы, неприкасаемые, сикхи, мусульмане, парсы и англо-индийцы смеялись, кричали, а порой и плакали от радости. Ранджит Лал нанял на всю семью двуколку-тонгу за четыре анны. Его соседи как один сообщали во всеуслышание, что и они выдвигаются в Дели: “Никаких больше англичан! Неру поднимет новый флаг! Мы свободны!”

Утренний воздух прорезал звук серебряных труб: начиналась первая церемония этого необыкновенного дня, который должен был напоследок явить викторианское великолепие во всем блеске. Первому законному генерал-губернатору нового индийского доминиона предстояло вступить в должность.

С не менее торжественной миной, чем в Карачи, правнук королевы Виктории занял место у подножия трона, где ему предстояло получить пост и почести, уникальные в истории мировой деколонизации. Наступал “самый важный и удивительный день” в его жизни – день, когда он сложит с себя управление жемчужиной империи своей прабабки.

Рядом с ним выступала его жена в платье из серебряного ламе, с диадемой в каштановых волосах. Маунтбеттен, сам большой любитель церемоний, решил, что прощание англичан должно “пройти как можно более торжественно” и лично проконтролировал распорядок дня вплоть до мельчайших деталей. Красочный эскорт в парадных мундирах сопровождал их с Эдвиной к тронам, на которые всего пять месяцев назад они взошли в качестве вице-короля и вице-королевы.

По правую и левую руку от них на мраморном пьедестале под бархатным балдахином выстроились новые властители Индии: Неру в хлопчатых бриджах и льняном жилете, Валлабхаи Патель в белом дхоти, похожий на надменного римского императора даже больше, чем обычно, и все остальные – в белых шапочках конгрессистов.

Маунтбеттену пришла в голову забавная мысль: а ведь этих мужчин и женщин, пожалуй, объединяло в прошлом только одно – им всем довелось посидеть в британской тюрьме. Итак, встав лицом к пестрому собранию бывших гостей британской королевской юстиции, Луис Маунтбеттен поднял правую руку и торжественно поклялся быть преданным слугой независимой Индии, первым среди равных. Когда он договорил, те самые министры, чьи имена Неру забыл вложить в конверт, принесли присягу перед человеком, который дал Индии независимость. И в этот момент среди праздничной толпы прогремел салют из 21 пушки[148].

У подножья устланных красной ковровой дорожкой ступенек, ведущих на улицу из парадного зала, Маунтбеттенов поджидала парадная золотая карета, изготовленная в Лондоне в мастерской Паркера по случаю визита Георга V и королевы Марии; в нее была запряжена шестерка отборных гнедых. Перед экипажем выстроилась генерал-губернаторская гвардия: начищенные кавалерийские сапоги блестят, белоснежные лосины сверкают, талии белых мундиров перехвачены алыми раззолоченными поясами. Процессия с грохотом двинулась от дворца к воротам: знамена развеваются на ветру, копья колышутся, дозорные впереди, форейтор бдит, шеренги следуют одна за другой в последнем параде уходящей империи, горнисты, командиры… Четыре эскадрона отборных верховых в ало-золотых мундирах как будто сошли с гравюры в старинной книжке. Приветствуя солдат со всей надменной грацией королевских особ, вышедших к народу, чета Маунтбеттенов миновала отдающих честь гвардейцев и выкатила за кованые ворота лаченсовского дворца. За воротами ждала Индия.

И такой Индии за последние три сотни лет не видел ни один англичанин. То были не любопытные толпы, явившиеся поглазеть на представление, устроенное на потеху плебсу. Истинный масштаб Индии всегда проявлялся в ее народных массах, а сегодня все эти массы в невероятных количествах стеклись в Нью-Дели и достигли невероятной плотности. Счастливые, торжествующие, возбужденные и неуправляемые, люди роились вокруг процессии, и гвардейцы вскоре вынуждены были пустить коней медленным шагом. Весь тщательно разработанный Маунтбеттеном протокол, вся его скрупулезная подготовка, рассчитанная на ту, другую, знакомую Индию, пошла прахом, разлетелась под натиском Индии новой, родившейся на свет в тот день, – пестрой, бурлящей толпы, захлестнувшей алое с золотом радостной темнокожей волной.

Тот самый журналист-сикх, что накануне вечером в честь наступления независимости поцеловал студентку-мусульманку, очутился в этом людском водовороте и подумал: “А ведь вокруг меня цепи рвутся и лопаются одна за другой”. Он вспомнил, как однажды в детстве его спихнул с тротуара мальчик-англичанин: “Сейчас со мной уже никто так не поступит”. Картал Сингх видел: в этой толпе нет ни богатых, ни бедных, ни неприкасаемых, ни привилегированных, ни юристов и банковских служащих, ни воров и носильщиков – одни только счастливые люди перекликаются между собой: “Азад сахиб! – Мы свободны, сэр”!

“Казалось, будто целый народ внезапно увидел свой дом новыми глазами”, – писал один из тех, кто застал это радостное безумие. Глядя, как над офицерской столовой впервые поднимается национальный флаг, майор Индийской армии Ашвани Дубей подумал: “Мы были тут на побегушках, а теперь все вышестоящие чины – свои”.

Многим простым людям казалось, что волшебное слово “независимость” влечет за собой дивный новый мир. Ранджит Лал, крестьянин из Чаттарпура, обещал детям, что “теперь, при независимости, еды будет больше”. Люди не платили за проезд в автобусах, считая, что свободная жизнь – значит бесплатная[149]. Нищий забрел за ограждение, где располагались места для иностранных дипломатов. Полицейский попросил его предъявить приглашение. “Какое еще приглашение? У меня есть независимость, этого достаточно!” – последовал ответ.

Сцены радости и ликования имели место не только в столице. В Калькутте в 8 утра обитатели трущоб гурьбой ворвались в ворота величественной губернаторской резиденции. Пока последний губернатор-англичанин, сэр Фредерик Берроуз, завтракал с женой в укромном уголке, толпа вихрем проносилась через парадные залы. Бедняки, отродясь не спавшие ни на чем более мягком, чем веревочная лежанка или уличная грязь, праздновали независимость, с детской непосредственностью прыгая на кровати, откуда только час назад встала губернаторша, а в гостиной обладатели независимости тыкали зонтиками в портреты прежних хозяев Индии.

Трамваи и троллейбусы весь день ходили бесплатно. В городе, который даже не надеялся избежать в этот день стрельбы, действительно стреляли, но, по счастью, из хлопушек.

В Бомбее возбужденные толпы заполонили святая святых элегантной колониальной жизни – отель “Тадж-Махал”. В Мадрасе темнокожие индийцы-южане целый день гуляли взад-вперед мимо форта Сент-Джордж, любуясь национальным флагом, поднятым над первой из крепостей британской Ост-Индской компании. В Сурате – гавани, откуда началась индийская эпопея капитана Хокинса, – гребцы в нарядно украшенных лодках устроили регату.

Была одна категория людей, для которых свобода выражалась особенно наглядно: двери тюрем распахнулись перед тысячами заключенных. По случаю Дня независимости провозгласили амнистию, а смертные приговоры заменили на тюремные сроки. Мистическая Индия – страна сказок и факиров – присоединилась ко всеобщему веселью. В южном городке Тирукаликундрам был садху, к которому ежедневно в полдень прилетала пара белых орлов и брала пищу у него из рук. В этот день они особенно сильно били крыльями. В джунглях Мадуры, под Мадрасом, другая пара религиозных аскетов устроила запрещенное представление: забравшись в подвесную клетку, они на глазах у толпы зевак терзали свою плоть крючьями, уверяя, что делают это в честь национальной свободы, – и получая особенно щедрый урожай пожертвований.

К британцам в этот день относились подчеркнуто доброжелательно, а сами они с огромным достоинством принимали участие в церемониях, которые для многих были исполнены грусти и ностальгии. В Шиллонге командир Ассамских стрелков, англичанин, неожиданно передал честь командования парадом в честь дня независимости своему заместителю, индийцу. В Чабуа, ближе к бирманской границе, управляющий гигантской чайной плантацией Питер Буллок устроил своим работникам спортивный праздник: бег в мешках, яичное многоборье и прочая классика жанра. Правда, почти никто из полутора тысяч кули так и не понял, чему они обязаны своим неожиданным выходным.

Были, конечно, и исключения. Миссис Мод Пенн Монтагю в Шимле отказалась выходить из дома, где в свое время устроила столько балов и приемов, и объявила личный траур. Как и ее отец, эта женщина родилась в Индии; здесь был ее дом. За исключением нескольких лет, проведенных в пансионе, здесь прошла вся ее жизнь. Друзьям, которые предлагали ей отправиться домой, она отвечала: “Милые мои, что же я стану делать в Англии? Я даже не знаю, как вскипятить воду для чая!” И пока бывшая летняя столица империи гуляла, она плакала у себя в спальне, не в силах смотреть на чужой флаг на месте обожаемого “Юнион Джека”.

Для второго доминиона на субконтиненте 15 августа выдалось особенно благодатным: на него выпала последняя пятница священного месяца Рамадана, и пакистанцы чествовали не столько государство само по себе, сколько его основателя. Джинна взирал на них отовсюду: его портреты были в окнах, витринах, на базарных прилавках, в магазинах, на триумфальных арках посреди городских улиц. Газета “Пакистан Таймс” дошла до того, что уверяла, будто верблюды, мартышки и тигры Лахорского зоопарка через служителей передают наилучшие пожелания Каид-и-Азаму и трубят “Пакистан зиндабад!”. И пусть на востоке, в Дакке, не было флагов, но портреты лидера, никогда не бывавшего в тех краях, тоже висели повсюду.

Сам Джинна отметил этот день, предоставив самому себе немалые полномочия и сделав свою должность из церемониальной вполне реальной. В оставшийся год жизни этот лондонский юрист, признанный поборник конституционного права, будет руководить своей нацией как настоящий диктатор.

Ему придется делать это без участия семьи: в 500 милях от Карачи, в зажиточном бомбейском районе Колаба, молодая женщина украсит свой балкон двумя флагами – индийским и пакистанским. Перед ней, как и перед многими другими, этот день поставил чудовищный выбор. Дина, единственная дочь Мухаммада Али Джинны, не смогла решить, какую страну считать своей – ту, где она родилась, или ту, что создал ее отец.

Понимая, что за эйфорией Дня независимости скрывается страшная трагедия, многие индийцы не смогли присоединиться к ликованию. Анис Кидвай[150] навсегда запомнит, как в Лакхнау одни люди смеялись и размахивали флагами, в то время как другие прямо тут же рыдали, прослышав о гибели родичей в Панджабе.

Кушвант Сингх, юрист-сикх из Лахора, не мог понять, отчего так радуются толпы в Нью-Дели. “Мне лично радоваться было нечему, – вспоминал он. – Для меня и миллионов таких, как я, День независимости стал трагедией. Панджаб искалечен навеки, а я потерял все, что имел”.

Панджаб, 15 августа 1947

И действительно, день, который во всей Индии был сплошным праздником, в Панджабе превратился в сплошной кошмар. Заря свободы на этих древних равнинах окрасилась не в пурпурно-золотой, а в алый. Всего в миле от могольского форта в Амритсаре, где местные власти честно проводили все положенные церемонии, разъяренная орава сикхов разгромила мусульманский квартал и безжалостно расправилась со всеми встречными мужского пола. Без исключения. С женщин срывали одежду, насиловали и, трясущихся от ужаса, гнали через весь город к Золотому храму, где большинству из них перерезали глотки. В бывшем сикхском княжестве Патиала банды сикхов рыскали по округе, нападая на мусульман, которые пытались спастись в Пакистане. Брат махараджи, Бхалиндра Сингх, напоролся на этих бандитов, вооруженных огромными кирпанами, и попробовал убедить их разойтись по домам:

– Ведь сейчас самое время жатвы! Вам есть чем заняться!

– Для начала надо скосить кое-что другое, – отвечал главарь, рассекая воздух своим кирпаном.

Краснокирпичный вокзал в Амритсаре превратился в лагерь беженцев – перевалочный пункт для многих тысяч индусов, бежавших из пакистанской части региона. Они толпились в зале ожидания, в кассах и на платформах, высматривая родственников и знакомых во всех прибывающих поездах.

Ближе к вечеру 15 августа начальник вокзала, Чани Сингх, сумел протиснуться сквозь рыдающих, бьющихся в истерике людей единственно потому, что синяя фуражка и красный флажок выдавали в нем официальное лицо. Сингх был вполне готов к зрелищу, которое неминуемо должно было последовать за прибытием состава[151]. Каждый поезд встречали одинаково: мужчины и женщины сломя голову бросались к окнам и дверям пропыленных вагонов третьего класса, выискивая отставших при поспешном бегстве детей, в отчаянии выкрикивая имена, сметая и оттискивая друг друга, теряя разум от горя. Люди в слезах метались от вагона к вагону в надежде увидеть пропавшего родственника или соседа, который мог бы поделиться последними новостями. Дети, оставленные караулить багаж, плакали, сидя верхом на груде чемоданов; матери прямо посреди бурлящей толпы кормили младенцев, рожденных во время побега.

Сингх занял свое место в начале платформы и подал машинисту сигнал тормозить. Когда железная махина локомотива со свистом и лязгом тормозов остановилась, Сингх поднял голову и увидел мрачного машиниста под охраной четырех вооруженных солдат. Тут что-то явно было не так. Многоголосица на платформе замолкла, люди замерли, как будто окаменели от ужаса перед тем, что открылось их глазам. Сингх обвел взглядом все восемь вагонов. Окна были открыты настежь, но нигде не виднелось ни одной живой души. Не хлопнула ни одна дверь. Никто не спускался на платформу. На станцию прибыл целый состав призраков.

Начальник вокзала проверил первый вагон: он распахнул дверь, зашел внутрь и тут же понял, почему из этого экспресса никто не стал выходить в Амритсаре. В поезде ехали не привидения, а трупы. На полу купе грудами лежали тела – с расколотыми черепами, вываленными наружу внутренностями, перерезанными глотками. Руки, ноги, туловища валялись по отдельности в коридоре. Откуда-то из глубины этой груды человеческих обрубков до Сингха донесся полусдавленный булькающий звук. Он догадался, что кто-то мог выжить, и прокричал: “Это станция Амритсар! Здесь никого нет, кроме индусов и сикхов! Полиция на посту! Не бойтесь!”

Тогда кто-то из мертвых зашевелился. Жуткие зрелища следующих минут будут преследовать начальника вокзала до конца жизни. Женщина выхватила голову мужа из лужи засыхающей крови и завыла. Дети в слезах прижимались к бездыханным матерям, мужчины теряли дар речи, отыскав искалеченные тела детей в общей груде. Когда люди на платформе догадались, что произошло, началась массовая истерика.

Злополучный начальник вокзала пошел вдоль состава. В каждом купе, в каждом вагоне творилось то же самое. Кругом стоял смертоносный смрад. К хвосту поезда ему стало плохо, и, соскакивая на платформу, он подумал: “Господи, как же ты мог такое допустить?”

Тут он увидел, что террористы расписались белилами на последнем вагоне: “Принимайте подарок Неру и Пателю на День независимости”.

В Калькутте чары старого чудака с прялкой и молитвами непостижимым образом продолжали действовать на трущобы, где по всем данным должен был произойти такой взрыв, что худшие кошмары Панджаба показались бы цветочками. Но люди, занявшие накануне Хайдари-хаус, сдержали свое обещание. По всей Калькутте – на улицах и проспектах, которые всего год назад, после Дня прямого действия, были сплошь усеяны трупами, – индусы и мусульмане отмечали независимость вместе. Как писал секретарь Ганди Пьярелал Наяр, “казалось, будто после целого года безумия черные тучи наконец рассеялись, а сквозь них пробился свет здравомыслия и добрососедства”.

О поразительных переменах в калькуттских настроениях возвестила на заре процессия из юных девушек, индусок и мусульманок вперемежку: они с самой ночи добирались сюда, чтобы получить у Ганди даршан – нечто вроде мистического единения, возникающего при лицезрении великого учителя. С того момента Хайдари-хаус захлестнуло безостановочным наплывом пилигримов.

Каждые полчаса Ганди должен был прерывать свою медитацию за прялкой, чтобы выйти на крыльцо к толпе. Считая этот день траурным, он не заготовил никаких поздравительных речей для тех, кого привел к свободе. Однако у него тут же родилось послание – правда, адресованное не народу, а новым правителям.

– Остерегайтесь власти, – предупредил он делегацию политиков, явившихся к нему за благословением. – Власть развращает. Не попадайтесь в ловушку пышных зрелищ. Помните: ваша задача – служить деревенским беднякам.

К вечеру под трубные звуки раковин всю Белегхата-роуд запрудила толпа: на молитвенное собрание явилось 30 тысяч человек, в три раза больше, чем накануне. Ганди обратился к ним с деревянного помоста, наскоро сколоченного во дворе. Он похвалил их за то, чего им удалось добиться в Калькутте, и понадеялся, что их благородное поведение послужит панджабцам добрым примером. Шахид Сухраварди, изнуренный сутками поста, обратился к толпе после Ганди. Главный мусульманский авторитет Калькутты предложил собравшимся закрепить перемирие, скандируя хором вслед за ним: “Джай Хинд! – Да здравствует Индия!” По его сигналу раздался рев из 30 тысяч глоток, прогремевший, как гром в разгар муссона.

После собрания оба лидера погрузились к Ганди в старый “шевроле” и отправились объезжать город. На сей раз Махатму встречали не градом камней – на каждом углу на автомобиль плескали розовой водой, а вслед им кричали: “Гандиджи, ты наш спаситель!”

Пуна, 15 августа 1947

На пустыре в городе Пуна, в 119 милях к юго-востоку от Бомбея и от моря, можно было наблюдать церемонию, на первый взгляд похожую на тысячи других, проходивших по всему новому индийскому доминиону: поднятие флага. Однако имелось и существенное отличие: по импровизированному флагштоку в окружении пяти сотен мужчин ползло не национальное знамя, а оранжевый треугольник со знакомым знаком, еще недавно внушавшим трепет всей Европе, – слегка модифицированной, но все же свастикой.

Эта древняя эмблема попала на оранжевый флаг по той же причине, по какой она оказалась на знаменах Третьего рейха: то был символ, проникший в Индию в незапамятные времена первых арийских завоевателей. Собравшиеся в Пуне все как один были членами РСС, ультранационалистского Союза добровольных слуг родины (Раштрия сваямсевак сангх). Именно его представители за два дня до описываемых событий должны были попасть в Карачи и расправиться с Джинной, а заодно и с Маунтбеттеном. Индуисты-фанатики, они считали себя наследниками древних ариев.

С пророком-очкариком на другом конце субконтинента их сближало одно – отчаяние по поводу раздела Индии. Но на этом сходство с Махатмой Ганди и его идеями заканчивалось.

Союз добровольных слуг родины мечтал о великой индийской империи, которая простиралась бы от верховий Инда до Восточной Бирмы, от Тибета до мыса Коморин. Ганди со всеми его стараниями они откровенно презирали и считали главным врагом индуизма. Доктрина ненасилия, с помощью которой он привел страну к независимости, в их глазах была философией трусов, развратившей народные нравы. Толерантности и добрососедским отношениям с мусульманами в их мечтах не находилось места. Наследниками великих арийских завоевателей и, следовательно, полноправными хозяевами субконтинента они считали только себя, то есть индуистов. Мусульмане в их глазах были отродьем могольских захватчиков.

Но был еще один, самый страшный и непростительный грех, в котором они обвиняли Ганди, и в этом заключалась жестокая ирония самого жестокого года в жизни престарелого пророка. Они уверяли, что Махатма – единственный в Индии политик, последовательно сопротивлявшийся разделу, единолично повинен в этом решении.

Августовский митинг в Пуне возглавлял журналист по имени Натхурам Годсе. Летом 1947 года ему исполнилось тридцать семь, но щеки оставались по-детски пухлыми, так что он производил обманчивое впечатление наивного юнца. У него были удивительные глаза – огромные, печальные, с магнетическим, пусть и слегка косящим взглядом – и немного укоризненное выражение лица: слегка поджатые губы, наморщенный нос, как будто он только что заметил, что от соседа неприятно пахнет, но вежливость или робость мешают ему выразить свое неудовольствие более откровенно. Но так было, только пока он оставался спокоен.

То есть – не сейчас. Все чувства по поводу Дня независимости Натхурам Годсе успел излить на первой странице своей газеты “Хинду Раштра” – “Индийская нация”. Место, которое обычно отводилось под передовицу, на сей раз пустовало. Газета открывалась белыми столбцами в черных траурных рамках.

Празднование независимости по всей Индии – “не более чем намеренная маскировка, призванная скрыть страдания сотен индийцев, которых убивают, угоняя и насилуя их женщин”, – громыхал Годсе. “Индия искалечена! – продолжал он. – Эта катастрофа приговорила миллионы индийцев к неизбывным страданиям. И это – дело рук Конгресса, а прежде всего – его лидера, Ганди!”

В заключение Натхурам Годсе во главе пяти сотен своих сторонников отдал салют флагу: большие пальцы прижаты к сердцу, прямая ладонь повернута вниз. Все вместе они произнесли слова клятвы: “Клянусь родине, которая дала мне жизнь и взрастила меня, что мое тело готово за нее умереть”.

Как всегда в такие моменты, Натхурама Годсе распирало от гордости. Всю жизнь, начиная с выпускных экзаменов, сменив полдюжины работ, Натхурам оставался неудачником. А потом он уверовал в экстремистское учение РСС, погрузился в литературу, досконально освоил теорию, натренировался писать и выступать и в конце концов сделался одним из ведущих полемистов движения. А теперь для него вырисовывалась новая роль: мстителя, который очистит Индию от врагов во главе отрядов воинствующих националистов. И в этой роли Натхурам Годсе уже не потерпит неудач.

Нью-Дели, 15 августа 1947

15 августа 1947 года надолго осталось в памяти как день толп: огромное стечение народа, настоящее людское море захлестнуло событие, которое было задумано как кульминация праздника независимости: поднятие национального флага у делийских Ворот Индии. Эта арка из песчаника была воздвигнута в честь 90 тысяч индийцев, павших в Первой мировой войне, сражаясь за Британскую империю. При подготовке Луис Маунтбеттен и его помощники рассчитывали на аудиторию в 30 тысяч человек, какая обыкновенно собиралась в колониальные времена. Но они ошиблись – и не на несколько тысяч, а сразу на полмиллиона. Никогда еще в столице не видывали таких несметных толп.

Огромная масса людей простиралась насколько хватало глаз. За головами зрителей было почти не видно небольшой трибуны рядом с флагштоком – она смотрелась “как плот, который швыряло по бурным волнам”, замечал потом один из свидетелей тех событий. Все – любые намеки на барьеры, оркестровую эстраду, тщательно распланированную галерею для публики, столбики ограждения – было сметено людским потоком. Полиция беспомощно наблюдала за тем, как опрокидывались заграждения, а стулья ломались под ногами с хрустом, точно прутики. Ранджит Лал – тот крестьянин, что выехал из Чаттарпура на рассвете, – думал, что такое стечение народа бывает только у вод Ганга во время массовых паломничеств вроде фестиваля Кумбха-Мела. Их с женой так зажало в толпе, что они даже не могли съесть припасенные на обед лепешки – невозможно было поднести руку ко рту.

Секретари леди Маунтбеттен, Элизабет Коллинз и Мюриэл Уотсон, прибыли на место в пять с небольшим. Они надели нарядные коктейльные платья, шляпки с перьями и свежие белые перчатки – но толпа радостных, потных, полуобнаженных людей тут же смела их и повлекла за собой. Девушки только и успели, что покрепче схватиться друг за друга. Дальше их несло людским течением; шляпки сбились, платья смялись; держаться на ногах становилось все труднее. Элизабет, сопровождавшая леди Маунтбеттен во время войны, впервые в жизни как следует испугалась. Сжав Мюриэл за локоть, она пролепетала:

– Нас сейчас задавят насмерть!

Мюриэл оглядела людей, окружавших их со всех сторон.

– Слава тебе, Господи, – выдохнула она с облегчением, – они все босые.

Семнадцатилетняя дочь генерал-губернатора Памела явилась в сопровождении двух отцовских адъютантов. Они с огромным трудом начали пробиваться к трибуне, но за сто ярдов застряли намертво: люди сидели, прижатые друг к другу так крепко, что между ними и ветерок бы не пролетел.

Неру заметил ее сверху и крикнул, чтобы она перебиралась через сидящих.

– Но как? – откликнулась леди Памела. – Я же на каблуках!

– Снимайте туфли! – ответил Неру.

Но разве можно было повести себя настолько неприлично в такой исторический момент?

– Я не могу! – развела она руками.

– Ну тогда перебирайтесь в туфлях. Идите по людям. Они не будут против, – заверил ее Неру.

– Так им же будет больно, если я на них наступлю!

– Не дурите, – рассердился Неру. – Снимайте свои каблуки и лезьте сюда.

Тогда дочь последнего вице-короля Индии вздохнула, скинула туфли и на трясущихся ногах, с лодочками в руке двинулась по сплошному ковру людей, отделявшему ее от трибуны. Индийцы, через которых она пробиралась, весело смеялись и старались подсобить: поддерживали ее за локоть, помогали найти, куда поставить ногу, и радостно показывали пальцами на ее блестящие каблуки.

В тот момент, когда на горизонте показались яркие тюрбаны гвардейского эскорта, а за ними – парадная карета Маунтбеттенов, толпа резко подалась вперед. Памела, успевшая добраться до трибуны, наблюдала за тем, как медленно продвигаются вперед ее родители, и тут глазам ее предстала совсем уж поразительная картина. В море людей вокруг трибуны были тысячи кормящих матерей. Когда толпа дернулась вперед, женщины испугались, что младенцев сейчас задавят, и сделали единственное, что им оставалось: подбросили младенцев в воздух, как резиновые мячики, и продолжали подкидывать своих малышей каждый раз, когда они приземлялись им на руки. В одно мгновение воздух заполнился детьми.

– Батюшки, дождь из младенцев! – прошептала ошеломленная Памела.

Маунтбеттен в своей карете понял, что запланированную церемонию поднятия флага провести уже не получится. Он даже не смог выбраться из экипажа.

– Просто поднимаем флаг! – прокричал он Неру. – Оркестр запрудило толпой, в такой тесноте они не смогут играть, а гвардейцы не в состоянии стронуться с места!

Человек на трибуне расслышал его сквозь счастливый гомон толпы, и шафраново-бело-зеленое знамя свободной Индии поползло вверх по флагштоку. Правнук королевы Виктории, встав навытяжку в карете, отдал ему честь.

Вопль неприкрытого ликования вырвался из полумиллиона глоток, когда флаг показался над головами. В эту прекрасную секунду Индия забыла битву при Плесси, жестокую расправу 1857 года, амритсарскую резню. На мгновение оказались вытеснены из памяти унижения военного времени, полицейские побои, обвинения, казни борцов за независимость. Три тяжких столетия были отброшены прочь, чтобы без помех насладиться этим моментом.

Даже небеса, казалось, решили отметить исторический миг: стоило флагу добраться до верхушки мачты, как внезапно вспыхнула радуга. Люди, озабоченные мистикой и влиянием небесных тел на человеческое предназначение, могли истолковать ее появление только одним образом – как божественное знамение. Больше того, зеленые, желтые и красные полосы расположились почти так же, как на флаге, который они обрамляли идеально ровной дугой. Кто-то в толпе дрожащим от восхищения голосом произнес на хинди: “Когда сам Господь шлет нам такой знак, кто пойдет против нас?”

Луису и Эдвине Маунтбеттен предстояло еще пережить следующее невероятное приключение – а именно, возвращение во дворец. Их золоченая карета превратилась в подобие спасательного плота, который швыряло туда-сюда по самой упоительно счастливой, буйной и радостной толпе людей, какую им только доводилось видеть. Неру ехал с ними: индийцы буквально передали его по рукам и запихнули внутрь. Все это, подумал Маунтбеттен, напоминало “грандиозный пикник, где миллиону человек хорошо и весело, как никогда в жизни”, но стихийная, буйная, неконтролируемая вспышка веселья гораздо лучше отражала суть этого дня, чем все грандиозные зрелища, которые он заготовил.

Стоя среди леса машущих и тянущихся к нему рук, Маунтбеттен пытался разглядеть, где кончается море людских голов. Но не смог. Толпа простиралась всюду, насколько хватало глаз.

Трижды лорд Луис с женой выдергивали из-под колес женщин, без сил падавших под ноги лошадям, и втаскивали их на черные кожаные сиденья, устроенные для короля и королевы Англии. Теперь все трое сидели напротив них, распахнув глаза от изумления, хихикали, прикрывая рты концами сари, и с радостным смехом подпрыгивали на ухабах вместе с вице-королем и вице-королевой.

У Луиса и Эдвины Маунтбеттен этот день будет прежде всего ассоциироваться с нескончаемым, звенящим криком. Ни одному англичанину за всю историю Индии не доводилось слышать, чтобы глас народа звучал так искренне и пронзительно, как в тот вечер в Нью-Дели. Снова и снова толпа взрывалась криком, будто раскатами грома – истинно народное признание маунтбеттеновских заслуг. Стоя в трясущейся карете, лорд Луис пожинал то, чего никогда не видывала в Индии ни его прабабка, ни ее законные наследники: искреннюю, идущую от сердца благодарность. “Маунтбеттен ки джай! – Да здравствует Маунтбеттен!” – скандировала толпа.

В шести тысячах миль от ликующих делийских масс, в горах Шотландии, правительственный лимузин въезжал во двор замка Балморал. Единственного пассажира немедленно препроводили в кабинет, где его уже ждал Георг VI. Чопорно поклонившись, граф Листоуэл, последний министр по делам Индии, торжественно сообщил, что передача власти на субконтиненте свершилась. Сама природа монархии бесповоротно изменилась: титул “Георг VI, король-император” отошел в прошлое. Теперь, продолжал Листоуэл, ему оставалось только вернуть во владение его величества старинные печати, которыми он распоряжался как министр по делам Индии и которые скрепляли символическую связь между империей и британской короной. Однако, увы, печати куда-то запропастились – вероятно, много лет назад их переложили, но никто не помнит, куда. Министр по делам Индии мог предложить своему сюзерену лишь пустую длань символически протянутой руки и ритуально склоненную голову.

Сумерки опускались на столицу Индии, а с ними опускалась и пыль, поднятая миллионами ног. Тысячи людей по-прежнему переполняли улицы – они пели, кричали от восторга и обнимались. В старом городе, под стенами Красного форта, развернулся целый карнавал под открытым небом, где роился веселящийся народ: тут были заклинатели змей, жонглеры, гадатели, танцующие медведи, борцы, глотатели шпаг, флейтисты и факиры, которые протыкали себе щеки серебряными шипами. Остальные устало плелись прочь из города по бескрайним равнинам, откуда они явились. В их числе был и Ранджит Лал, крестьянин-брахман из Чаттарпура. На его беду, извозчик, доставивший их в Дели на тонге за четыре анны, запросил за обратный путь целых две рупии[152]. Такая цена за свободу была слишком велика – пришлось всей семье идти домой двадцать километров пешком.

Наконец оставшись наедине у себя в спальне, Луис и Эдвина Маунтбеттен упали друг другу в объятия. По лицам их лились слезы счастья. Жизнь описала полный круг: на улицах города, где они полюбили друг друга четверть века назад, им довелось на пару испытать такой триумф, ощутить такой подъем духа, какой мало кому бывает дарован в этом мире. Адмирал успел за свою жизнь принять капитуляцию японской армии численностью в три четверти миллиона человек, но это было несопоставимо по накалу с прошедшим днем. Безудержная радость переполняла сердце, как в день окончания войны – только в этой войне, подумал лорд Луис, “обе стороны победили, проигравших нет”.

На следующее утро в дверь дома 10 по Даунинг-стрит позвонил посланец из Нью-Дели. У занимавшего резиденцию Клемента Эттли имелись все основания гордиться собой. Объявление независимости Индии сопровождалось таким излиянием добрых чувств по отношению к Британии, какое никто и вообразить себе не мог еще полгода назад. Один уважаемый индиец, сравнивая действия англичан с политикой Нидерландов в Индонезии и Франции в Индокитае, воскликнул: “Мы не можем не восхищаться мужеством и прозорливостью британского народа!”

Однако Луис Маунтбеттен отправил в Лондон своего бывшего секретаря Джорджа Эйбелла, чтобы предупредить Эттли: не стоит слишком уж сильно радоваться. Тот факт, что передача Индии суверенитета прошла так гладко, стал, безусловно, большим достижением как для правительства, так и для человека, которого глава этого правительства выбрал в последние вице-короли. Однако не следует торопиться отмечать этот триумф и уж точно не нужно трубить о нем слишком громко: неизбежным следствием раздела станет “ужасающее кровопролитие и чудовищная неразбериха”.

Эттли, сидя с Эйбеллом у себя в саду, попыхивал трубкой и печально качал головой. На Даунинг-стрит не будут трезвонить о своих достижениях и выпускать самодовольных деклараций, согласился премьер: он “не испытывал иллюзий”. Они сделали большое дело, но понятно, что все имеет свою цену. Теперь ее предстоит уплатить, и это выльется в “чудовищное кровопролитие в оставленной нами Индии”.

Наступило время открывать ящик Пандоры. На секунду Луис Маунтбеттен задумался и остановился с двумя коричневыми конвертами в руках. В каждом лежали новые карты субконтинента и десяток сопроводительных машинописных страниц. То были последние официальные бумаги, которые англичанам предстояло оставить Индии – последние звенья в цепи, тянувшейся от патента, выданного Елизаветой I Ост-Индской компании в 1600 году, до того момента, когда неполный месяц назад парламентский клерк пробубнил “Королю это угодно”. Но ни один из прежних документов не вызывал столь резкой и мгновенной реакции, какая неминуемо должна была последовать, когда вскроется содержимое двух конвертов. Именно они послужат катализаторами той самой трагедии, о которой премьер-министр был предупрежден у себя в саду на Даунинг-стрит, 10.

Один конверт Маунтбеттен вручил Неру, второй – пакистанскому премьеру Лиакату Али Хану. Он предложил, чтобы политики изучили их содержимое, разойдясь по разным комнатам, и встретились снова через два часа. Вернулись оба в ярости, из чего следовало, что Сирил Рэдклифф выполнил свою неблагодарную работу действительно беспристрастно: ее результаты одинаково возмутили обоих. Не успев даже толком сесть, они разразились гневными тирадами. Празднование Дня независимости завершилось.

Сирил Рэдклифф применил свой скальпель к карте Индии в полном соответствии с выданными инструкциями: почти везде, за редкими и незначительными исключениями, и Панджаб, и Бенгалию он поделил на основании вероисповедания большинства населения. Получилось именно то, чего все и боялись: технически допустимо, но на практике – полная катастрофа.

В Бенгалии граница обрекала обе стороны на экономический крах в случае, если они не договорятся о сотрудничестве: 85 % мирового урожая джута выращивалось на землях, отходивших Пакистану, но там не было ни единой фабрики. Индии досталось сто с лишним джутовых фабрик заодно с портом Калькутты, откуда их продукция отправлялась по всему миру. Но без собственно джута.

В Панджабе, который доставил Рэдклиффу столько мучений, демаркационная линия начиналась в безвестном лесу на краю Кашмира, где протекала панджабская часть речки под названием Уджх, а точнее – ее западный рукав. Дальше граница с небольшими отклонениями шла 200 миль на юг по рекам Рави и Сатледж, вплоть до северного края пустыни Тар. Лахор отходил Пакистану, Амритсар со своим Золотым храмом оставался в Индии.

Линия Рэдклиффа, как и было предсказано, рассекала надвое земли и семьи самой дружной и воинственной общины в Индии – сикхов. Именно им, ожесточенным и исполненным жажды мести, предстояло сыграть главную роль в грядущей трагедии Панджаба.

Самые яростные споры возникли там, где Рэдклифф сделал одно из редчайших исключений из правила и не присудил земли большинству населения. Это случилось в жалком городишке под названием Гурдаспур, ближе к северной оконечности Панджаба. Там Рэдклифф решил следовать за природной границей, то есть руслом реки Рави, оставив в Индии и город, и мусульманские села вокруг него, вместо того чтобы создать небольшой пакистанский анклав, который вклинивался бы в индийскую территорию.

Миллионы пакистанцев никогда не простят ему этого решения. Ведь если бы Рэдклифф отдал Гурдаспур Пакистану, Джинна получил бы не просто пыльный безвестный городок. К нему прилагался доступ в зачарованную долину, куда могольский император Джахангир стремился на смертном одре, восклицая: “Кашмир! Один лишь Кашмир!”

Без Гурдаспура Индия лишилась бы сухопутного пути в Кашмир, и по-прежнему колебавшийся махараджа Хари Сингх оказался бы вынужден связать судьбу своего княжества с Пакистаном. Невольно, практически непреднамеренно Рэдклифф со своим скальпелем дал Индии последний шанс заполучить Кашмир.

Человек, которому поручили разрезать Индию надвое, потому что он знал о ней так мало, в последний раз в жизни наблюдал безрадостные пейзажи, которые только что поделил. Сирил Рэдклифф возвращался на родину под строгой охраной. Напоследок его ассистент из Индийской гражданской службы лично обыскал самолет на предмет заложенной бомбы. Британский юрист, погруженный в свои печальные размышления, смотрел, как сменяют друг друга в иллюминаторе бескрайние панджабские поля пшеницы и сахарного тростника; карандашная линия, проведенная им на карте, изменит на них каждую борозду.

Рэдклифф прекрасно понимал, сколько горя и забот принесет проделанная им работа, сколько мучений и боли предстоит перенести. Увы, избежать этого не было никакой возможности. Все предпосылки, неумолимо толкавшие Панджаб к трагедии, были заложены задолго до того, как сэр Рэдклифф ступил на индийскую землю. Но последствия его трудов неотвратимо, как смена времен года, влекли за собой кровопролитие, зверства и разрушения. И он прекрасно это понимал, как понимал и то, что винить во всем будут именно его.

В багаже Рэдклифф вез пару восточных ковров, купленных в Дели на базаре. Но подлинные сувениры навсегда останутся у него в памяти. Неру и Джинна в самом начале его трудов торжественно поклялись подчиниться его решениям и употребить всю свою власть, чтобы провести их в жизнь. Теперь, с почти неприличной поспешностью, они оба с пеной на губах протестовали против тех частей плана, которые их не устраивали, грозя все сорвать своей “резкой реакцией”.

Спустя несколько дней Рэдклифф ответил на их вспышку единственным доступным ему способом: перед лицом судей, изначально призванных поддерживать его работу, он с негодованием вернул две тысячи фунтов гонорара, которые получил за подготовку самой взрывоопасной демаркационной линии современности.

Между тем на равнинах, простиравшихся под крылом самолета, пока невидимое глазу, уже готовилось величайшее переселение народов в истории человечества. Предвестники грядущей бури, первые робкие ручейки беспомощных людей уже брели вдоль каналов, по тропинкам и грунтовым дорогам, по Великому колесному пути[153] и прямо через несжатые поля. Пройдет несколько часов – и труд Рэдклиффа будет опубликован, усугубив те ужасы, что разворачивались в провинции, и без того ставшей местом действия стольких человеческих драм. Деревни, где мусульмане так радовались появлению Пакистана, обнаружат себя в Индии, а сикхи, которые праздновали присоединение к Индии, должны будут бежать через рэдклиффовскую границу, бросая веками принадлежавшие им поля.

Вскоре, как Рэдклифф и предупреждал, всплыли и вызванные спешкой погрешности. В некоторых местах головные сооружения канала оказывались в одной стране, а насыпи вокруг них – в другой. Где-то демаркационная линия проходила прямо посреди деревни: десяток домов в Индии, десяток – в Пакистане. Иногда она даже рассекала пополам жилища: получалось, что дверь открывалась в Индию, а окно во двор – в Пакистан. Все тюрьмы Панджаба оказались в Пакистане, туда же был помещен и дом умалишенных.

Перепуганные пациенты-индусы и сикхи взмолились, чтобы их отправили в Индию, иначе мусульмане их перережут. Им было отказано. Врачи психиатрической клиники оказались менее прозорливы, чем вверенные их заботам пациенты. Они не видели никакой опасности и снисходительно уверяли подопечных, что их тревоги – “лишь плод воображения”. Ах, если бы.

Панджаб, август – сентябрь 1947

Такой катастрофы свет еще не видывал: настоящий катаклизм неслыханного масштаба, лишенный закономерностей, исполненный беспричинной жестокости. В течение шести страшных недель мания убийства, будто средневековая чума, будет опустошать всю Северную Индию – и нигде не найдется уголка, куда не проникнет смертоносное поветрие. В этой вспышке безумия индийцев погибнет всего в два раза меньше, чем американцев за четыре года сражений Второй мировой войны.

Повсюду сильное большинство нападало на слабое меньшинство. В фешенебельных особняках на Аурангзеб-роуд в Нью-Дели и среди торговцев серебром на базаре Чандни-Чоук в старом городе; в тесных проулках Амритсара и в нарядных пригородах Лахора; на базаре в Равалпинди и за стенами Пешавара; в лавках, мазанках и торговых рядах; на кирпичных заводах, фабриках и в полях; на вокзалах и в чайных. Люди, жившие бок о бок веками, в припадке ненависти набрасывались друг на друга. Это была не война – не гражданская и даже не партизанская. Это были корчи – внезапное, лавинообразное крушение целого общества. Одно действие влекло за собой другое, каждое чудовищное преступление тянуло за собой новое, каждая резня порождала следующую, каждый слух – новую версию, каждая жестокость – свой ответ. И так до тех пор, пока все основы панджабского общества не рухнули, будто взорванное здание в замедленной съемке.

Какие-то объяснения у этой катастрофы, конечно, были. Индия и Пакистан родились как сиамские близнецы, соединенные Панджабом, как злокачественной опухолью. Скальпель сэра Рэдклиффа разрезал ее по живому, но не сумел удалить раковые клетки, которые размножились с каждой стороны. Демаркационная линия оставила пять миллионов сикхов и индусов в пакистанской части Панджаба и пять с лишним миллионов мусульман – в индийской. Наслушавшись разглагольствований Джинны и его сподвижников из Лиги, угнетенные мусульмане Панджаба внезапно решили, что в новообретенной Земле чистых[154] индусы-ростовщики, лавочники и заминдары, равно как и злобные сикхи-землевладельцы, должны сами собой исчезнуть. Но вот День независимости настал и прошел, а они все по-прежнему оставались на местах, требовали уплаты долгов, стояли за своими прилавками и пахали на своей земле. Тогда в мусульманских массах зародилась новая идея: раз Пакистан – наш, значит, лавки, хозяйства, дома и фабрики индусов и сикхов тоже должны принадлежать нам. Меж тем с другой стороны границы обозленные сикхи собрались сгонять с насиженных мест мусульман, чтобы расселить собратьев, которых скальпель Рэдклиффа оставил в Пакистане.

И вот в диком угаре индусы, сикхи и мусульмане ринулись друг на друга. Индия всегда была землей крайностей, и ужасы панджабской резни, как и глубина человеческих горестей и мучений, которые она за собой повлекла, не изменили этой древней традиции. Народы Европы сводили друг с другом счеты при помощи бомб, артобстрелов и наукоемких ужасов газовых камер. Народы Панджаба взялись за дело, вооруженные бамбуковыми палками, хоккейными клюшками[155], ледорубами, ножами, дубинками, шашками, молотками, кирпичами и крючьями. Резня началась внезапно и продолжалась вне всяких разумных обоснований. Политики, придя в ужас от бури, которую они вызвали, сами того не желая, в отчаянии пытались воззвать к разуму, но напрасно. На это недолгое время разум оставил Индию. В припадке ожесточения она обезумела.

Капитан Роберт Эткинс из 2-го батальона 8-го гуркхского полка содрогнулся: он привык полагать, что это только фигура речи, но канавы в Лахоре действительно текли кровью. Восхитительный Париж Востока был разрушен и разорен дотла. Целые улицы индусских домов полыхали под равнодушными взглядами бездействующей мусульманской полиции и армии. По ночам в этих домах шарили мародеры, и хруст стоял такой, что Эткинсу казалось, будто город пожирает полчище термитов. Его штаб в отеле “Браганза” осаждали толпы несчастных перепуганных негоциантов-индусов, которые сулили ему любые сокровища: 25, 30, 50 тысяч рупий, дочерей, фамильные драгоценности – что угодно, лишь бы он дал им свой джип и позволил бежать из того ада, в который превратился Лахор.

В соседнем Амритсаре целые районы, где когда-то жили мусульмане, превратились в груды кирпичей и обломков, над которыми поднимались столбы дыма; на остатках стен дежурили стервятники, кругом стоял смрад от разлагающихся трупов. Так же был изувечен и весь остальной Панджаб. В Лайяллпуре на ткацкой фабрике мусульмане напали на сикхов, получавших те же копейки за работу на тех же убогих станках, и перерезали их всех до одного: там зрелище, заставившее содрогнуться капитана Эткинса, приобрело совсем уже неимоверный масштаб – целый канал окрасился в багровый из-за сотен тел убитых индусов и сикхов.

В Шимле Фэй Кэмпбелл-Джонсон, жена пресс-атташе лорда Маунтбеттена, выглянула с террасы отеля “Сесил”, где колонизаторы столько лет наслаждались чаем в горной прохладе, и вскрикнула от ужаса: сикхи на велосипедах, размахивая кирпанами, гоняли по Моллу перепуганных мусульман, как лис на псовой охоте. В конце концов они подкатывали к запыхавшейся жертве и одним ударом своих жутких кинжалов сносили голову с плеч. Еще одна англичанка видела, как голова такого несчастного катилась вниз по улице прямо в феске, а сикх-убийца уже мчался за следующей жертвой, размахивая окровавленной секирой, с воплем “Я убью еще! Я убью еще!”.

Свой конец можно было с равной вероятностью встретить от рук чужака или давнего знакомца. Ниранджан Сингх торговал чаем на Монтгомери-базаре в Лайяллпуре и каждый день на протяжении пятнадцати лет угощал порцией отборного ассама кожевника-мусульманина. Когда тот влетел в чайную лавку августовским утром, купец начал было насыпать обычную порцию товара на латунные весы, но поднял глаза на посетителя, у которого лицо было перекошено от ненависти: кожевник заорал “Убейте его, убейте!”, в лавку ворвалось полдюжины громил, один подрезал торговцу-сикху ногу, остальные прикончили его 90-летнего отца и единственного сына, а последнее, что он увидел, теряя сознание, была его 18-летняя дочь, визжащая от ужаса, которую человек, пятнадцать лет пивший у него чай, схватил в охапку и куда-то тащил.

В некоторых районах не осталось ни одной неразрушенной деревни, ни одного нетронутого базара. Те, кто оказался в меньшинстве, повсюду дрожали от ужаса. В Окаре, по преимуществу мусульманском городке с текстильной фабрикой, коренастый десантник по имени Маданлал Пахва забился в угол тетушкиного дома и только краем глаза мог видеть из окна, как мусульмане пляшут, поют, размахивают флагами и выкрикивают новейший слоган: “Лар ке лия хе Пакистан, хам ке ленге Хиндустан” (“Пакистан мы взяли с боем, теперь наши ребята возьмут Индостан с улыбкой”). Маданлал их всех ненавидел. Надев униформу с черной полосой РСС, он тиранил их, как мог, но теперь-то тиранили его самого. “Мы тут, как перепуганные овцы в загоне, ждем своей очереди на бойню”, – думал он.

Там, где сикхи оказывались в большинстве, они действовали организованно и убивали с особой жестокостью. Издольщик-мусульманин по имени Ахмед Зарулла из деревушки под Фирозпуром пережил ночное нападение сикхской джатхи[156]. “Мы понимали, что нас перебьют, как крыс. Мы попрятались под кроватями, за штабелями коровьих лепешек. Сикхи взломали дверь топорами. Мне пуля попала в левую руку. Пока я пытался встать, моя жена получила четыре пули, кровь хлестала у нее из бедра и из спины. Моему трехлетнему сынишке попали в живот. Он даже не вскрикнул, просто упал и умер.

Я схватил жену и второго сына, мертвого малыша оставил и выбрался на улицу. Там сикхи стреляли во всех мусульман, кто осмеливался высунуться из соседних домов, а девушек куда-то волокли. Кругом стоял крик, вой, плач. Потом сикхи накинулись на меня и оттащили от жены, которая уже скончалась. Они убили моего второго мальчика и бросили меня умирать в пыли. У меня не было сил плакать, да и слез не осталось. Глаза у меня высохли, как реки Синда перед дождливым сезоном. Я потерял сознание”.

В Шейхупуре, торговом городке к северу от Лахора, полицейские-мусульмане вместе с солдатами-дезертирами согнали всех сикхов и индусов в огромный сарай, где в обычное время местный банк держал оставленные в залог мешки с зерном, и расстреляли из пулемета. Там не выжил никто.

Британские офицеры, оставшиеся служить в индийской и пакистанской армии, повторяли в один голос: “На войне такой жути не было”.

Роберт Трамбулл, матерый военный корреспондент “Нью-Йорк Таймс”, вспоминал: “Ничто в жизни не вселяло в меня такого ужаса – даже груды тел после битвы за Тараву[157]. В Индии кровь льется сильнее, чем дождь. Я видел сотни трупов; хуже того, сотни индийцев без рук, без ног, без глаз. Мало кого просто пристреливают – здесь это слишком милосердная смерть. Мужчин, женщин, детей забивают до смерти камнями и дубинками и оставляют на растерзание солнцу и мухам”.

Враждующие стороны, казалось, соревновались между собой в жестокости. Британский офицер Пограничной охраны после нападения сикхов обнаружил четырех мусульманских младенцев, “зажаренных, как поросята на вертеле”. Еще один повстречал целый отряд индусок, которым фанатики-мусульмане методично поотрубали груди, а теперь гнали на казнь.

В мусульманских районах индусам иногда предлагали принять ислам – или спастись из Пакистана бегством. Багха Даса, фермера из села под Лайяллпуром, вместе с тремя сотнями собратьев-индуистов согнали в мечеть, расположенную у пруда в соседней деревне. Им велели омыть ноги в пруду и сесть по-турецки на пол. Мавлави прочел несколько стихов из Корана и объявил: “У вас есть выбор. Либо вы примете ислам и дальше будете жить долго и счастливо, либо умрете”. Дас признался: “Мы предпочли первое”. Каждый получил новое мусульманское имя и прочел стих из Корана. Дальше их выпроводили во двор, где уже жарилась корова. Каждого индуса заставляли съесть по куску. Дас до тех пор был вегетарианцем. Его “чуть не стошнило”, но он сдержался, “ведь если бы я ослушался, то не выжил бы”.

Его сосед-брахман отпросился с женой и тремя детьми домой – за парадным свадебным сервизом, которого требовало столь важное событие. Польщенные похитители согласились. “Дома у брахмана был припрятан нож, – вспоминал дальше Дас. – Он достал этот нож и перерезал горло сначала жене, потом троим детям, а потом воткнул его себе в сердце. Никто из них не вернулся есть мясо”.

За нападениями мусульман на индусов и сикхов далеко не всегда стояло религиозное рвение. Зачастую дело было в самой обыкновенной жадности: пакистанцам хотелось захватить побольше соседской земли, а также лавок и ценностей.

Сардар[158] Прен Сингх занимался в деревне под Сиалкотом самым ненавистным для мусульман делом – он был ростовщиком. “Я из процветающего сикхского рода, – вспоминал он. – У меня был большой двухэтажный дом с крепкими железными воротами. В деревне знали, что я тут богаче всех. Многие мусульмане закладывали у меня свои драгоценности. Я хранил их в большом железном сейфе. Рано или поздно ко мне приходил каждый мусульманин в деревне”.

Однажды утром, вскоре после наступления независимости, Прен Сингх заметил, что к его дому, размахивая дубинками, ножами и ломами, стягивается орава мусульман. Почти каждого он знал в лицо – они все занимали у него деньги. “Сейф! Сейф!” – кричали они. Сингх понимал, что они рассчитывают на богатую добычу.

Но в сейфе у него были припрятаны не только драгоценности односельчан-мусульман, но и кое-что покрепче: двустволка и двадцать пять патронов. Сингх открыл сейф, схватил ружье и бросился на второй этаж. Целый час он носился от одного окна до другого, защищая свой дом от толпы, которая билась в ворота. Тем временем на нижнем этаже разворачивались чудовищная трагедия. Жена Прена Сингха, уверенная, что толпа вот-вот ворвется в дом, собрала шестерых дочерей в конторе мужа, вылила на себя здоровенный жбан топлива для керосинки и, взмолившись гуру Нанаку о милости, подожгла; дочерям она завещала последовать ее примеру.

Тем временем отец семейства, продолжая отстреливаться, не мог понять, почему снизу доносится такой тошнотворный запах. В конце концов, когда патронов осталось только пять, толпа отступила, и измотанный сражением хозяин дома смог спуститься вниз. Только тогда стало ясно, откуда шла едкая вонь. Перед открытым сейфом лежали обугленные тела его жены и троих дочерей, которые предпочли жестокую смерть бесчестью от рук мусульман.

Отнюдь не все согнанные с мест сикхи и индусы были богаты. Сыну издольщика-сикха Кульдипу Сингху было всего четырнадцать, и он жил с родителями, парой буйволов и коровой в домишке на две комнаты. Всего в этой деревне к северу от Лахора было пятьдесят индусов и сикхов на шестьсот мусульман. Однажды соседи окружили их хижину с криками: “Убирайтесь из Пакистана – или вам конец!”

Они укрылись у самого главного сикха в деревне. “Мусульмане прибежали с ножами, секирами и длинными железными кольями, завернутыми в пропитанные керосином тряпки. Они грозили нас сжечь. Мы кидались в них камнями и кирпичами, но дом они все-таки подожгли, а потом поймали соседа-сикха и подожгли ему бороду. И пока борода горела, он успел швырнуть в нападающих кирпич и разбить одному из них голову насмерть. А потом упал замертво с именем гуру Нанака на устах.

Они выволокли всех мужчин из дома и убили их на улице. Я залез на крышу. Женщины смотрели на происходящее оттуда. Они понимали, что их схватят и надругаются над ними. У кого-то были младенцы на руках. Они разожгли на крыше огромный костер, покормили детей грудью, оплакивая свою горькую судьбу, а потом кинули их в огонь и сами кинулись вслед за ними”.

“Зрелище было невыносимое”, – вспоминал Кульдип. Сам он спрыгнул с крыши и в наступившей темноте и суматохе сумел залезть на дерево, где и прятался следующие шесть часов.

“Тела горели, из дома ужасно пахло, – рассказывал он. – Отец и мать так и не появились. Я понял, что либо их убили, либо они сгорели заживо. Двух девушек оттуда унесли. Они не кричали, они были без сознания. Поздно ночью, когда все затихло, я вошел в дом. Они все были мертвы. В нашей деревне погибли все, кроме тех двух девушек и меня”.

Четырнадцатилетний сикх провел ночь среди покойников; от ужаса он совершенно оцепенел и не мог даже плакать. На заре мальчик попытался распознать среди обугленных трупов своих родителей, друзей и соседей, которых знал всю жизнь, но не смог. На полу ему попался окровавленный нож. Он обрезал им волосы, чтобы сойти за мусульманина, и сбежал.

Трагедия коснулась всех без разбора. Ужасы тех августовских дней распределялись с почти библейской равномерностью: глаз за глаз, погром за погром, надругательство за надругательство, слепая жестокость за слепую жестокость. Единственная разница между Кульдипом Сингхом и его сверстником Мухаммадом Якубом заключалась в вероисповедании. Мухаммаду тоже было четырнадцать. У него было шестеро братьев и сестер, и они жили с родителями неподалеку от Амритсара, в Индии. Когда на них напали сикхи, мальчишка играл в шарики перед домом и успел спрятаться в зарослях сахарного тростника на краю деревни.

“Некоторым женщинам сикхи отрезали груди. Другие носились в панике. Некоторые крестьяне сами убивали своих жен и дочерей, лишь бы до них не добрались сикхи. Моих маленьких братьев они насадили на копья. Отец не вынес этого зрелища, он обезумел и стал, как сумасшедший, бегать с воплями, размахивая саблей. Сикхи не могли гоняться за ним по полям, и тогда они напустили на него деревенских собак. Собаки стали хватать его за пятки, и отцу пришлось замедлить бег. Только тогда сикхи его поймали. Они схватили моего отца и разрубили саблями на куски. Отрубили голову, руки и ноги и бросили туловище собакам”. Из пяти сотен мусульман, живших в этом селе, тот погром пережило пятьдесят – их спасли солдаты из Панджабской пограничной охраны. Из семьи Мухаммада выжил он один, и его “гуркхи посадили в грузовик, чтобы отвезти в неизвестные края, которые, как говорили их командиры, принадлежали мусульманам”.

Память об этих ужасных событиях оставила неизгладимый след на судьбах миллионов людей. В Панджабе почти не было семейств, где никто не пострадал в этой безумной, бессмысленной резне. На долгие годы Панджаб превратится в лоскутное одеяло из страшных воспоминаний, одно болезненнее и жутче другого. И все они сходились в одном: множество людей внезапно сорвали с мест, где они жили много лет, и заставили в панике спасаться бегством. Сикх по имени Сант Сингх в самом буквальном смысле заслужил свою землю кровью – кровью, которую он пролил за англичан в Галлиполийском сражении, во время Первой мировой войны. Ему, как тысячам других сикхов-ветеранов, достался надел на территории между реками Рави и Сатледж, к юго-востоку от Лахора, которую англичане своими каналами превратили в сельскохозяйственные угодья. Шестнадцать лет ушло у него на то, чтобы расчистить и засеять свой участок. Все это время он жил в палатке и туда же привел свою невесту. Со временем он построил дом – мазанку на пять комнат, которой гордился как главным делом своей жизни, – и вырастил там детей. Через два дня после объявления независимости один из его работников, мусульманин, показал ему, какие листовки раздают из-под полы среди его единоверцев.

“Сикхам и индусам здесь больше не место. Долой их!” Напали на них спустя три дня. Сант Сингх и две сотни его односельчан-сикхов решили спасаться бегством. Вместе с пятью другими мужчинами он под командованием восьмидесятилетнего отставного сержанта должен был сопровождать женщин на грузовике. Перед отправлением он пошел в гурдвару, деревенский храм, который строил вместе с односельчанами. “Я пришел сюда ни с чем. Я ухожу ни с чем. Вверяю себя твоей защите”, – молил он гуру Нанака.

Рядом с деревней Бериянвала покровительство гуру перестало работать. У них в грузовике закончился бензин. “Стояла кромешная темень. Мы ехали не по дороге, а вдоль железнодорожной насыпи, чтобы не попасться мусульманам. Нам говорили, что в Бериянвале они устроили блокпост и жестоко расправляются со всеми индусами и сикхами, до которых им удается дотянуться. Это место было всего в нескольких сотнях ярдов, и до нас доносились жуткие вопли.

Тут машину заметил старик-мусульманин. Он сразу же скрылся в темноте – как мы поняли, пошел предупреждать своих. Потом стали приближаться голоса. Нам было очень страшно. Наш командир сказал, что придется застрелить всех женщин, чтобы спасти их от бесчестья. Мы усадили их на земле в три ряда и завязали им глаза. У одной был двухмесячный ребенок на груди. Мы велели им твердить молитву «Бог есть истина». Моя жена была в среднем ряду вместе с двумя нашими дочерьми, невесткой и двумя внучками. Я старался не смотреть на них. У меня была двустволка, у моих товарищей – винтовка «Ли-Энфилд», пара револьверов и пистолет-пулемет STEN. Я процитировал пятую книгу Писания: «Все в воле Божией, и если придет твой час, ты должен умереть».

А потом достал белый платок и сказал, что, когда взмахну три раза, надо будет стрелять. И вот я махнул первый раз и сказал: «Эк!» – «Раз!» Взмахнул второй раз: «До!» – «Два!», и все это время я молился: «Господи, не оставь меня». Наконец я поднял платок в третий раз – и тут вдалеке показались фары. Я решил, что они и есть ответ на мои молитвы, и собрался просить этих людей о помощи. «А что, если это мусульмане?» – спросил старый сержант. – «Все равно попросим», – ответил я.

Это был армейский грузовик. Действительно мусульманский, но с ними был добрый офицер, майор. Он пообещал нас спасти. Мы целовали ему ноги. А потом мы двинулись дальше”.

Калькутта, 17 августа 1947

Собралось почти 100 тысяч. Они ждали его с пяти вечера, постепенно заполнив до отказа площадь в районе Наркельданга; они забирались на крыши, выглядывали из окон, толпились на балконах. Человеческие головы, будто спелые гроздья, свисали с редких окрестных деревьев. В восемнадцати сотнях миль от панджабских равнин, где индусы и мусульмане с такой садистской жестокостью вырезали друг друга, индусы и мусульмане сообща ожидали появления миниатюрного старичка, который удержал от жестокостей самый жестокий город Азии.

Когда наконец хрупкая фигура Ганди появилась над морем голов, окружавшим небольшой помост, сквозь толпу будто пробежал ток. Махатма, глядя, как качнулась в его сторону радостная, восторженная толпа, внезапно засомневался: все шло как-то слишком хорошо.

– Меня осыпают поздравлениями по случаю того чуда, которое происходит в Калькутте, – произнес он. – Давайте все вместе поблагодарим Бога, чье милосердие не знает преград, но не будем забывать, что не все в Калькутте идет гладко.

А главное, он попросил всех преданных ему людей, индусов и мусульман, вместе с ними помолиться, чтобы “калькуттское чудо” не оказалось лишь “недолгой вспышкой”.

Того, чего один невооруженный человек со своей доктриной ненасилия добился в самом гнусном городе мира, 55 тысяч вооруженных до зубов кадровых военных никак не могли добиться в Панджабе. Пограничную охрану, столь тщательно подобранную вице-королем с главнокомандующим, просто-напросто смело происходящим в регионе, который она призвана была охранять. В принципе тут не было ничего удивительного. Двенадцать панджабских округов пылали[159], причем по площади они превосходили Палестину, с которой той же осенью не справлялось и 100 тысяч британских солдат. Танки и грузовики оказались плохо приспособлены к грунтовым дорогам и сельским тропам, пересекавшим Панджаб со всех концов. Лучше всего было бы послать кавалерию, но в армии, которая так славилась своими конными полками, теперь никаких кавалеристов не осталось.

Задача Пограничной охраны бесконечно осложнялась административным коллапсом. Телеграф, почта и телефон разом перестали работать. Индийцам ничего не оставалось, кроме как пытаться управлять своей половиной Панджаба из здания, где имелась одна телефонная линия, а радиоприемник был установлен в туалете.

В Пакистане дела обстояли гораздо хуже. Новое государство скатывалось в хаос. Снаряжение для крокета Джинна в итоге нашел, но с остальным были большие проблемы. Сотни вагонов, груженных материалами для нового государства, исчезли, оказались украдены или доставлены не по адресу. В Карачи не приехали ни конторки, ни стулья к ним. Чиновникам нового правительства приходилось сидеть на корточках прямо на улице перед присутственными местами и с грехом пополам набирать на машинках первые официальные документы главной мусульманской нации в мире. Их начальники работали все же внутри, устроившись на коробках и ящиках.

Экономику лихорадило. Пакистанские склады были битком набиты кожами, джутом и хлопком, но ни кожевенных, ни текстильных, ни джутовых фабрик не имелось. Четверть всех запасов табака на субконтиненте производилась в Пакистане, но ни один спичечный заводик не действовал, и некому было помочь пакистанским курильщикам закурить. Банковская система оказалась парализована: индусы, от самых младших клерков до руководства, бежали в Индию.

Однако хуже всего получилось с имуществом Индийской армии: тут Пакистану пришлось столкнуться с вероломством Индии, граничившим с диверсией против нового государства. Из 170 тысяч тонн боеприпасов, которые причитались Пакистану по соглашению, он получил в итоге не более 6 тысяч. 300 поездов должны были перевезти оружие и снаряды, до места добралось три, но при разгрузке оказалось, что груз содержал 5 тысяч пар сапог, 5 тысяч неисправных винтовок, партию медицинских сестринских халатов и деревянные ящики, набитые кирпичами и презервативами.

Это жульничество оставило по себе горькую память и глубокую уверенность в том, что соседи пытались задушить пакистанцев прямо в колыбели. И они не одни так думали. Фельдмаршал Клод Окинлек, которому поручено было задержаться и проконтролировать раздел армейского имущества, рапортовал в Лондон: “Я нимало не сомневаюсь, что текущий индийский кабинет твердо намерен сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить появление нового доминиона”.

Но самую серьезную угрозу представляли отнюдь не происки Индии. Новое государство, как и его соседей, грозила захлестнуть самая мощная миграционная волна в истории. Погромы, сотрясавшие весь Панджаб от края до края, с неизбежностью произвели результат, к которому стремились их зачинщики: по обе стороны границы в панике и отчаянии люди хватали все, что могли унести, и снимались с мест на машинах, поездах, велосипедах, повозках или пешком в надежде обрести хоть какое-то убежище. Так начнется переселение народов невиданного доселе размаха. К тому моменту, когда оно примет масштабы стихийного бедствия, то есть в сентябре, дороги Панджаба окажутся запружены пятью миллионами изгнанников. В общей сложности с насиженных мест будет сдернуто 10,5 миллиона человек – взявшись за руки, они протянулись бы в цепочку от Калькутты до самого Нью-Йорка. Большинство из них лишились родины за первые три месяца. Этот невероятной исход породит в десять раз больше беженцев, чем появление Израиля на Ближнем Востоке; в три или четыре раза больше вынужденных переселенцев, чем по всей Восточной Европе после войны. Для тех несчастных, которые вольются в этот поток, скитания начинались из мириада разных точек, с мириада прощаний.

Мусульманам из Карнала, к северу от Дели, о конце старой жизни возвестит барабанная дробь глашатая – он будет ходить по улицам и во всеуслышание объявлять на урду: “Для защиты мусульманского населения организован состав, который перевезет всех в Пакистан”. 20 тысяч человек за час побросали свои дома и под барабанный бой двинулись на вокзал. Глашатай в индийском городке Касаули сообщил двум тысячам местных мусульман, что у них есть сутки на сборы. На следующее утро их выстроили на плацу и отобрали весь скарб, кроме одежды, которая была на них, и одеял – по одному на брата. Потом эту жалкую стайку обездоленных отправили в Пакистан пешком.

Маданлал Пахва – тот отставной десантник, что прятался дома у тетки и переживал, что они все как овцы в ожидании бойни, в итоге спасся на автобусе, принадлежавшем его двоюродному брату. Туда запихнули все движимое имущество: мебель, одежду, деньги, золото, изображения Шивы. И всю родню, кроме главы семейства, отца Маданлала. Который отказался трогаться с места, потому что астролог счел 20 августа 1947 года неблагоприятным днем для путешествий. Невзирая на предупреждения друга-мусульманина, по секрету нашептавшего, что готовится атака на индусов; невзирая на уже происходящие убийства и поджоги, он отказался покидать дом до того момента, который астролог счел благоприятным: 9.30 утра 23 августа.

Зараза охватила абсолютно всех. В туберкулезном санатории леди Линлитгоу в Касаули доктора-индусы выгнали пациентов-мусульман. Кто-то из них дышал одним легким, кто-то еще не восстановился после операции, но всех их выставили за ворота и велели топать в Пакистан. В самом Пакистане из ашрама Баба-Лал выдворили 25 садху, которые всю жизнь отдали молитве, медитации, йоге и богословию. В своих оранжевых одеяниях, под водительством святого Свами Сундара на белом коне они тронулись в путь, распевая мантры, а толпа за их спиной подожгла здание ашрама.

Большинство беженцев старались спасти хоть что-то из имущества. Б. Р. Адлакха, зажиточный коммерсант-индус из Монтгомери, спрятал в поясе сорок тысяч рупий, чтобы “выкупать свою жизнь у мусульман по пути”. Многие, особенно богатые индусы, пытались уберечь свое состояние, превратив его в украшения. Один фермер из-под Лахора тщательно упаковал золото и драгоценности жены и сбросил в колодец – в надежде когда-нибудь вернуться и нанять ныряльщика, чтобы их оттуда достать. Мати Дас, торговец зерном из Равалпинди, сложил все свои сбережения – 30 тысяч рупий и 40 тол золота[160] – в шкатулку и на всякий случай примотал ее к руке. Напрасно старался: спустя несколько дней бандит-мусульманин заберет шкатулку без лишних церемоний, просто отрезав Дасу руку.

Главное сокровище Рену Брахмабхаи, жены бедного крестьянина из округа Мианвали, оказалось нетранспортабельно: у нее была корова, и она как истинно правоверная индуистка относилась к видавшей виды скотине с огромным почтением. Уверенная, что “мусульмане ее зарежут и съедят”, Рену отпустила животину на волю, а потом, не выдержав печального взгляда коровьих глаз, напоследок нарисовала алую метку-тилак у нее на лбу. Алии Хидр, богатой мусульманке из Лакхнау, посчастливилось достать билеты на самолет для себя, сестры и матери. Они покидали дом навсегда, но им отводилась та же норма багажа, что и туристам для небольшого путешествия, – 20 килограммов. Алия никогда не забудет душераздирающее утро, когда они взвешивали фамильные ценности на весах, которыми слуги отмеряли муку и рис. Сестра в конце концов остановилась на расшитом золотом красном свадебном сари, мать выбрала бархатный молитвенный коврик, где почему-то была вышита звезда Давида, а сама Алия взяла Коран в окладе из розового дерева с перламутром.

Балдев Радж, зажиточный фермер из Мианвали, решил не спасать свое достояние, а уничтожить. Рассудив, что по дороге их наверняка ограбят, он вместе с братьями опустошил семейный сейф, а содержимое вытащил на крышу: “Не желаю, чтобы мои деньги достались лежебоке-мусульманину”. Они сгребли банкноты в кучу и подожгли: все их сбережения самым натуральным образом растаяли как дым, и ничего страннее этого костра им в жизни видеть не приходилось.

Кто-то надеялся вернуться. Ахмеду Аббасу – журналисту-мусульманину из Панипата, к северу от Дели, – никогда не нравилась идея Пакистана, так что бежать он решил не в край обетованный, который сулил Джинна, а в Дели. Мать его, выходя из дома, оставила на двери записку: “Этот дом принадлежит семье Аббас. Мы не уехали в Пакистан, мы только погостим в Дели и вернемся”.

Для Вики Нун, красавицы-англичанки, чей муж, сэр Фероз Хан Нун[161], был одним из самых влиятельных людей в Пакистане, леденящая кровь эпопея началась с гонца, возникшего на пороге их летнего дома в Куллу, неподалеку от Шимлы, на индусской территории, отошедшей к Индии.

“Сегодня ночью за вами придут”, – сказал этот незнакомый человек. Муж, уезжая в Лахор, оставил ей револьвер и два дробовика, которые она раздала верным слугам-мусульманам. Револьвер взяла сама, хотя стрелять ей до тех пор не приходилось. С наступлением темноты стало видно, как внизу в долине загораются огни: чернь поджигала дома ее соседей-мусульман. Зарево постепенно приближалось. Двадцатидвухлетней женщине вспомнилась фраза, которой ее научили знакомые американцы, недавно принявшие буддизм: “Все пройдет”. В 11 вечера внезапно поливший дождь загасил все пепелища. Она была спасена. На следующее утро она укрылась во дворце у друга семьи, раджи соседнего Манди, но лишь на время – одиссея этой английской красавицы еще только начиналась.

Исполненные страха и горечи, ненависти и злобы, они двинулись в путь – сначала их были тысячи, потом сотни тысяч, и наконец тропы, шоссе и железные дороги Панджаба наводнили миллионные толпы обездоленных. Новообразованные государства не справлялись с этим потоком людей, чреватым голодом, эпидемиями, необходимостью расселять невероятное количество беженцев. Они поневоле сеяли панику, а их рассказы о пережитых ужасах разжигали ненависть и вражду там, где их раньше не было, и в итоге все новые и новые партии переселенцев снимались с мест и отправлялись в путь. Этот жуткий исход навеки изменил лицо и характер одного из самых плодородных краев на планете. Там, где во времена империи моголов расцветала исламская цивилизация, теперь оставались лишь жалкие горстки мусульман. Из 600 тысяч сикхов и индусов, игравших столь важную роль в жизни Лахора, сохранили жизни и дома не больше тысячи. В конце августа, когда бушевали самые страшные погромы, кто-то оставил красноречивую эпитафию утраченной мечте, молчаливое душераздирающее свидетельство той катастрофы, которую принесли с собой первые дни независимости. Спасаясь бегством, кто-то положил черный траурный венок к пьедесталу знаменитого лахорского памятника королеве Виктории.

Калькутта, август 1947

На сей раз их было уже полмиллиона. “Калькуттское чудо” продолжалось. 500 тысяч смуглых лиц, индусов и мусульман вперемежку, заполнили гигантский калькуттский Майдан, чью сочную траву прежде топтали лишь игроки в поло и крикет. Даже в самых радужных своих мечтах Ганди не мог вообразить подобного зрелища. На этот день выпал важнейший мусульманский праздник Ид аль-адха, и на вечернее молитвенное собрание явилось рекордное количество слушателей.

С раннего утра десятки тысяч индусов и мусульман текли мимо полуразрушенной виллы, где обосновался престарелый учитель: они просили его благословения, подносили ему цветы и сладости. То был понедельник, день тишины, и Ганди отвечал благодарственными записочками с наилучшими пожеланиями, а пока он писал, тысячи индусов и мусульман бок о бок шествовали по улицам, выкрикивая что-то про дружбу и единство, стреляя друг у друга сигареты, поливая друг друга розовой водой, угощая печеньями и конфетами.

Когда Ганди наконец взошел на помост, сооруженный посреди Майдана ради молитвенного собрания, толпу охватил приступ восторга. Ровно в 7 часов вечера Махатма, растроганный столь бурными проявлениями братской любви, поднялся и сложил руки в традиционном индийском приветствии. И нарушил свой обет молчания, чтобы на урду, языке индийских мусульман, произнести: “Ид мубарак!” – “С праздником!”

Сотни тысяч панджабцев при первых же намеках на катастрофу инстинктивно ринулись к кирпичным постройкам с черепичной крышей, служившим в каждом хоть сколько-нибудь заметном городишке символом системы и порядка, – к железнодорожным вокзалам. Маршруты поездов, которые десятилетиями стучали колесами мимо одних и тех же бетонных перронов, вошли в индийские легенды в числе лучших достижений колониальной власти: Пограничный почтовый, экспресс из Калькутты в Пешавар, экспресс из Бомбея в Мадрас – все они, как Восточный экспресс, как Транссиб, как трансконтинентальная железная дорога в США, опоясывали субконтинент и вдоль путей сеяли плоды цивилизации и прогресса.

Летом 1947 года для сотен тысяч индийцев эти поезда стали главной надеждой на спасение из окружающего кошмара. Для десятков тысяч они превратятся в гробы на колесах. В эти страшные дни появление локомотива на сотнях станций Панджаба вызывало одинаковое помешательство. Паровозные носы взрезали человеческие массы на платформах, будто океанские лайнеры – волны в бурном море, превращая в кровавое месиво тела тех несчастных, кого в суматохе случайно сталкивали на пути. Порой приходилось ждать на перронах по многу дней без пищи и воды, под немилосердными лучами солнца – в тот год муссоны все никак не приходили. С ревом и плачем люди бросались на штурм дверей и окон каждого вагона, втискиваясь внутрь и втаскивая за собой скудные пожитки до тех пор, пока поезд не начинало распирать под их натиском. Те, кому не повезло попасть внутрь, боролись за право ухватиться за дверь, ступеньки, сцепки; в итоге каждый вагон оказывался облеплен людьми плотнее, чем сахарный кубик – мухами. Когда цепляться становилось уже не за что, люди забирались на раскаленные полукруглые металлические крыши и балансировали там; верх каждого вагона представлял собой плотную стену беженцев.

Сокрушенные грузом отчаяния, распространяя не столько запах дыма, сколько вонь от немытых потных тел, оглашая окрестности не столько гудками, сколько воплями и стонами несчастных пассажиров, составы катились по равнине, доставляя свой многострадальный груз то в могилу, то в землю обетованную.

Для учителя по имени Нихаль Бхрамбри, который пытался спастись с женой и шестью детьми, путь к спасению в итоге так и не начался. Шесть часов они прождали отправления поезда в маленьком пакистанском городке, где Нихаль двадцать лет проработал в школе. Наконец раздался паровозный свисток, но с места тронулся только сам паровоз. Как только он исчез из вида, на станцию с воплями хлынула орава мусульман с дубинками, топорами и самодельными копьями. Горланя “Аллах акбар! – Бог велик!”, они ринулись на вагоны и приступили к расправе над каждым, кто попадался им под руку и казался индусом. Они выкидывали злополучных пассажиров из окон на платформу, где их уже, будто мясники на бойне, поджидали убийцы. Кто-то пытался бежать, но мусульмане в зеленом гнались за ними, убивали и сбрасывали в станционный колодец – мертвых вместе с еще живыми. Учитель с женой и их дети в ужасе сжались за дверью своего купе. Мусульмане вломились внутрь и начали стрелять.

“Они попали в мужа и в моего единственного мальчика, – эту сцену женщина будет помнить до конца жизни. – Сын плакал и просил воды, но я никак не могла ему помочь. Я звала на помощь, но никто не приходил. Наконец мальчик перестал плакать, глаза его закрылись. Муж от ужаса не мог проронить ни слова, из головы у него текла кровь. Потом он внезапно задергал ногами – и замер. Я трясла их обоих, как могла, но они не очнулись.

Девочки прижимались ко мне и хватались за мое сари. Мусульмане выкинули нас наружу. Трех старших девочек они уволокли, самую старшую при этом били по голове, а она протягивала ко мне руки и кричала: «Мама! Мамочка!» Но я не могла даже пошевелиться.

Потом мусульмане вытащили из купе моего мужа и сына и сбросили их в колодец. Это был конец. Я кричала и билась, как безумная. Я уже ничего не чувствовала, хотя двое детей еще оставались со мной. Я как будто умерла внутри”.

Из двух тысяч пассажиров этого поезда только сотня, подобно жене учителя, выживет и доберется до противоположного конца Панджаба, где их будет ждать спасение.

Кашмири Лал – тот индус, что отказывался пускаться в путь раньше назначенной астрологом благоприятной даты, – в качестве пассажира одного из этих проклятых поездов убедился, что астрология – крайне неточная наука. За четырнадцать миль до спасительной индийской границы на медленно ползущий состав напала банда мусульман. Они набросились на женщин в соседнем купе, сдирая золотые украшения с пальцев, запястий, щиколоток, ушей и носов. Самых молоденьких выбросили из окна, шестерка разбойников выпрыгнула вслед за ними.

Остальные занялись следующим купе, где ехал Лал. Один практически снес голову его соседке напротив. Несколько страшных секунд эта голова, которая все еще держалась на паре связок, висела у нее на плечах, как у сломанной куклы, и младенец у нее на руках продолжал улыбаться. Потом Лала несколько раз пырнули кинжалом. Он упал на пол, а сверху повалились тела остальных пассажиров. Теряя сознание, он почувствовал, как мусульманин-мародер стаскивал с него туфли, и успел этому удивиться.

В соседнем вагоне торговец специями по имени Дхани Ран при первых же звуках выстрелов бросился на пол вместе с женой и детьми. На них падали раненые и убитые, истекая кровью. И тут Рану пришла в голову мысль, которая позволила его семье выжить: он перемазал и себя, и детей кровью умирающих соседей, и бандиты решили, что они тоже мертвы.

Чем больше людей бежало в обоих направлениях, тем чаще по обе стороны границы происходили нападения на переполненные поезда. На них устраивали засады на станциях и в чистом поле; нападающие разбирали пути, и составы сходили с рельсов – прямо в руки мародеров. Разбойники сажали в поезда своих сообщников, чтобы те в нужный момент дергали за стоп-кран. Машинистов подкупали или запугивали, чтобы пассажиры оказались именно там, где их удобно было подкараулить. От детородных органов мужчин в этих рейсах напрямую зависела их жизнь: в Индии сикхи и индусы жестоко расправлялись с каждым, у кого член был обрезан; мусульмане в Пакистане носились по вагонам и приканчивали каждого необрезанного.

Порой за четыре или даже пять дней ни одному составу не удавалось добраться до Лахора или Амритсара без потерь. Ашвани Дубей, тот самый полковник, который в День независимости преисполнился радости, глядя, как над столовой, где он вытерпел столько унижений от офицеров-англичан, поднимается национальный флаг, теперь убедился, что свобода была куплена дорогой ценой: на вокзал в Лахоре, куда он был откомандирован координатором, прибыл полный состав убитых и раненых. Когда поезд остановился, из-под дверей каждого купе на рельсы потекла кровь – “как вода из рефрижератора в жаркий день”.

Здесь, как и во многих других областях, сикхские джатхи отличались четкой организацией и особой жестокостью; дела той осени надолго запятнают их доброе имя. Например, однажды в Амритсаре члены банды переоделись спасателями, чтобы повторно прочесать уже остановленный поезд, и расправились со всеми, кому в первый раз удалось выжить. Маргарет Бурк-Уайт, знаменитая фотокорреспондентка журнала “Лайф”, вспоминала, как видела этих сикхов на вокзале в Амритсаре: “почтенного вида бородачи в ярко-синих тюрбанах воинствующего ордена Акали сидели по-турецки на платформе”, и у каждого “на коленях была изогнутая сабля – они спокойно поджидали следующий состав”.

Вооруженная охрана тоже не всегда спасала: иногда солдаты отказывались стрелять, если нападающие были одного с ними вероисповедания. Герои, разумеется, тоже встречались. Железнодорожник Ахмед Захур не мог понять, почему поезд замедлил ход в 60 милях от пакистанской границы. Он отправился в кабину и обнаружил там пару сикхов, которые пытались всучить машинисту-индусу толстую пачку банкнот, чтобы он остановился в Амритсаре. Перепуганный Захур выскользнул незамеченным и разыскал лейтенанта-англичанина, отвечавшего за охрану состава. Молодой офицер с двумя подчиненными ринулся в кабину по крышам вагонов, прямо как гангстер в вестерне, приставил к виску машиниста револьвер и велел прибавить скорость. Тот в ответ нажал на тормоза. Англичанин вырубил его ударом приклада по голове и сам уселся за рычаги управления, пока солдаты связывали предателя. Спустя несколько минут Захур и три тысячи его пассажиров-мусульман стали свидетелями удивительного зрелища: отчаянно гудя, поезд под управлением молодого англичанина прогрохотал через Амритсар на скорости 60 миль в час, оставив позади ошалевший от изумления отряд вооруженных сикхов, который подкарауливал их с саблями наголо. Добравшись до Пакистана целыми и невредимыми, благодарные пассажиры преподнесли англичанину венок, сделанный из банкнот вместо обычных бархатцев.

От нападений никто не был застрахован. Поезд, в котором мусульманская обслуга бывшего вице-королевского дворца в Шимле возвращалась в Дели, остановился в Сонипате при звуке взрыва. Вагоны заполонили сотни сикхов, а пассажиры-индусы накинулись на своих мусульманских товарищей по службе. Сара Исмей, дочь барона Исмея, ехала в этом поезде со своим женихом, капитаном ВВС Уэнти Бомоном, состоявшим при лорде Маунтбеттене. Они достали пистолеты и спрятали за чемоданы третьего пассажира купе – денщика-мусульманина по имени Абдул Хамид.

Двое вежливых, с иголочки одетых индусов открыли дверь в купе, чтобы проверить документы у мусульманина, который, по их сведениям, там ехал. Тот задрожал так сильно, что вокруг него затряслись чемоданы.

“Еще шаг – и вы покойники”, – ответила Сара, наставляя на вошедших свой смит-вессон. Абдул Хамид окажется единственным из мусульман, кто доберется до Дели живым.

Эти составы стали называть “поездами смерти”, и они надолго вошли в панджабский фольклор, где одна история была страшнее другой. Ричард Фишер, представлявший в Панджабе американскую тракторную фирму “Катерпиллар”, до конца жизни не забудет эпизод, который довелось пережить ему. На полпути между Кветтой и Лахором его состав остановили мусульмане. Одни бандиты прочесывали вагоны, вышвыривая оттуда всех сикхов, какие им попадались, а другие поджидали на платформе, осыпая каждую жертву градом ударов жутких трехфутовых дубинок, загнутых на концах наподобие полумесяца. Потрясенный выходец со Среднего Запада наблюдал, как тринадцать человек встретили свой конец под отчаянные вопли и треск костей. Мусульмане размахивали своими окровавленными орудиями убийства и требовали новых жертв. Когда поезд отошел от станции, оставив позади тринадцать искалеченных сикхских трупов, до Фишера наконец дошло, чем орудовали убийцы. Это были хоккейные клюшки.

Но его испытания еще не закончились. Следующее сюрреалистическое зрелище ожидало американца на вокзале в Лахоре. Над платформой, загроможденной трупами, красовался знак, который полагалось иметь на каждом панджабском железнодорожном узле во времена, когда Пятиречье считалось “образцом порядка и процветания”. Он высился над хаосом, будто маяк среди бури, и гласил: “К услугам путешественников у начальника вокзала имеется жалобная книга, где можно оставить любые претензии на обслуживание во время пути”.

Калькутта, август 1947

На сей раз собрался почти миллион человек. День за днем, пока весь Панджаб впадал в исступление, толпы, внимавшие Ганди на ежевечерних молитвенных собраниях, все росли и росли, и лютый, жестокий город постепенно на глазах у потрясенных наблюдателей превращался в оазис мира и человеколюбия. Самые обделенные горожане в мире прислушались к тому, что говорил им хрупкий проповедник братской любви, и обуздали свою ненависть и жажду мести. Калькуттское чудо продолжалось. Как писала “Нью-Йорк Таймс”, то было “диво всеиндийских масштабов”.

Ганди со своей извечной скромностью отказывался приписывать эту заслугу себе. “Все мы – игрушки в Божьих руках и пляшем под Его дудочку”, – писал он в своей газете “Хариджан”. Но в письме из Нью-Дели этому кроткому Цезарю воздавалось должное: “В Панджабе, где задействованы 55 тысяч солдат, творится полный беспредел, – сообщал Маунтбеттен своему «жалкому воробышку». – В Бенгалии же наши силы состоят из одного человека – и смута остановлена”. Как военный и государственный деятель последний вице-король смиренно просил разрешить ему “преклониться перед пограничной охраной из одного человека”.

Панджаб, август 1947

В открытой машине сидели двое. За тридцать лет борьбы с колониализмом премьер-министры двух новых стран, Пакистана и Индии, заслужили право триумфально проехать по улицам среди ликующих толп восхищенных соотечественников. Но Джавахарлал Неру и Лиакат Али Хан ехали в угрюмом молчании, глазам их открывались картины страшных бедствий, а обращенные к ним лица сограждан выражали что угодно, только не благодарность за плоды свободы. Они во второй раз объезжали Панджаб, пытаясь придумать хоть какой-то способ восстановить порядок.

Они не справлялись. Полиция пребывала в нокауте. Армия им пока еще подчинялась, но со скрипом. Гражданская администрация оказалась полностью парализована: те, кто не содействовал беспорядкам, ничего не предпринимали, чтобы их остановить. И пока автомобиль несся от одной разоренной деревни к другой, мимо несжатых полей и верениц обездоленных, затравленных беженцев – индусов и сикхов, которые бездумно и безмолвно брели на восток, и мусульман, которые точно так же брели на запад, – оба государственных деятеля, как казалось одному из помощников, скукоживались на своем заднем сиденье, будто придавленные грузом бед и злосчастья.

Наконец Неру прервал тягостное молчание.

– Какой ад разразился вокруг этого раздела, – вполголоса сказал он Лиакату. – Ничего подобного мы не предвидели, когда на него соглашались. Ведь мы были братьями. Как это могло случиться?

– Наши люди обезумели, – ответил Лиакат.

Вдруг какая-то фигура отделилась от вереницы беженцев и бросилась к ним. Это был индус: лицо искажено страданием, тело сотрясается в рыданиях. Он узнал Неру. Неру – важная шишка, сахиб из Дели, он член правительства, наверняка ведь он сможет что-то предпринять? Слезы лились по его лицу вперемешку с соплями, сведенные судорогой пальцы лихорадочно хватали воздух в умоляющем танце. Он заклинал Неру о помощи. Три мили назад на них из зарослей сахарного тростника выпрыгнули разбойники-мусульмане и утащили его девочку, его единственного ребенка, ей всего десять. Моя любимая, моя девочка, причитал он, “прошу вас, верните ее!”

Неру рухнул на сиденье. Позднее он рассказывал помощнику, что при виде столь неприкрытого горя и отчаяния ему стало физически плохо и больно за бедных, несчастных сограждан. Он как премьер-министр властвовал над 300 миллионами человек, но был бессилен помочь одному истерически плачущему встречному, который умолял его совершить чудо и вернуть маленькую девочку. Изнемогая, Неру подался вперед и уронил голову на руки, а его охрана бережно отцепила убитого горем отца от подножки автомобиля.

В ту ночь потрясенный, сокрушенный Неру не мог заснуть. Часами он ходил взад-вперед по коридору особняка, где остановился в Лахоре, переживал, ломал голову. Жестокость, на которую индийцы оказались способны по отношению к соседям-иноверцам, потрясла премьера. Его заклятый друг Патель мог отмахиваться, как он и поступил накануне. “Это было неизбежно”, – сказал вице-премьер, пожимая плечами. У Неру не получалось. Всеми фибрами своей души он восставал против ненависти, охватившей Панджаб. Он не боялся выступать против – даже ценой утраты доверия со стороны избирателей-индусов.

Одна беда – он не знал, что предпринять. Катаклизм, сотрясавший Панджаб, обрушил на его плечи груз ответственности, к которой он оказался не готов. Пока удавалось лишь дать волю взрывному характеру, вмешиваясь там, где он успевал вмешаться. Тем вечером он узнал, что в деревне неподалеку от Амритсара сикхи планируют напасть на соседей-мусульман, вызвал сикхских старейшин и принял их под тенистым баньяном. “Я слышал, что вы собираетесь напасть на ваших односельчан. Так вот, если хоть волос упадет с головы хоть одного мусульманина, я соберу вас здесь заново завтра утром и лично отдам охране приказ вас расстрелять”, – сказал глава правительства.

Вопрос был в том, как транслировать эту однократную эффективную меру в масштабах второй по населению страны в мире – страны, столкнувшейся с такими бедами, каких ни одна другая новая нация не знала. Встревоженный, измученный, в полтретьего ночи он растолкал помощника, чтобы тот разбудил всех в Дели и затребовал последний отчет. Среди бесконечного потока плохих новостей только один сюжет мог его утешить: престарелый учитель, от которого он отступился, когда договаривался о разделе страны, все еще вершил свое чудо. Калькутта сохраняла спокойствие.

Раздался резкий свисток. Это был сигнал: при его звуке шестеро индусов подкрались к паре мужчин средних лет, мирно гулявших по бульвару. Оба бросились было бежать, но им не дали. Индусы-подростки с воплями “Мусульмане! Мусульмане!” сбили их с ног и стали колотить. Напрасно несчастные жертвы уверяли, что они индуистского вероисповедания, называли индусские имена и адреса в индусском квартале. Семнадцатилетний вожак этой шайки, школьник по имени Сунил Рой, хотел получить более осязаемое доказательство. Он разорвал на обоих дхоти – и оказалось, что оба несут на себе стигматы магометанской веры: оба были обрезаны.

Один из подростков замотал им головы полотенцем, другой связал руки за спиной. Постепенно вокруг образовалась толпа – размахивая дубинками, ножами и железными прутьями, они гнали своих жертв вниз по улице, а за ними с улюлюканьем неслись юнцы, по возрасту подходившие несчастным в сыновья, и требовали крови. Крестный путь на сей раз занял всего двести ярдов – расстояние до излучины реки. “В прежние времена мы не стали бы осквернять священные воды мусульманской кровью, – вспоминал потом Рой. – На берегу было много верующих, совершавших пуджу, рядом купались женщины”.

Пойманных мусульман затолкали в воду по пояс. Железный лом сверкнул в воздухе и с глухим звуком приземлился на затылок трясущейся жертвы. Несчастный упал с проломленным черепом, и алый нимб расползся по воде там, где была его голова.

Второй пойманный пытался бороться за свою жизнь. “Тот же мальчишка стукнул его по голове, дети кидались кирпичами ему в лицо, наконец кто-то ударил его ножом в шею, чтобы умертвить наверняка”, – рассказывал потом заводила этой шайки.

Вокруг благочестивые индусы продолжали бормотать свои молитвы, нимало не смущаясь происходящим в нескольких ярдах убийством. Рой подтолкнул тела к середине реки, чтобы течение унесло их подальше. Пока жертвы исчезали за горизонтом, а следы их крови растворялись в мутной воде Хугли, убийцы успели трижды прокричать: “Джай маа Кали! – Да здравствует мать Кали!”

Это было 31 августа 1947 года. Спустя шестнадцать дней чуда вирус все-таки добрался до Калькутты. Мир рухнул. Здесь, как и везде, подействовали страшные рассказы беженцев, прибывавших на вокзал со всего Панджаба. Последней каплей стал (так и не подтвержденный) слух об индусском мальчике, которого мусульмане якобы забили до смерти в трамвае.

В 10 часов вечера фанатики-индусы ворвались во двор Хайдари-хауса и потребовали встречи с Махатмой. Тот уже спал на своем соломенном тюфяке между верной Ману и второй внучкой, Абхой. Визитеры вытолкнули вперед ошарашенного забинтованного паренька – предполагаемую жертву мусульман – после чего стали орать, выкрикивать лозунги и швыряться камнями. Ману с Абхой проснулись и бросились на веранду в надежде утихомирить толпу, но у них ничего не получилось. Разметав всех учеников Ганди, толпа ворвалась в дом. Махатма, проснувшись посреди всего этого тарарама, встал и вышел навстречу бузотерам. “Что за безобразие? – спросил он. – Хотите нападать – нападайте на меня”.

Но его голос утонул в общем гвалте. Пара мусульман (один – уже избитый и весь в крови) вырвалась от нападавших и бросилась к ногам Ганди умолять о защите. Им вслед кто-то кинул дубинку, которая пролетела в паре дюймов от головы Махатмы и врезалась в стену.

Как раз в этот момент появился полицейский наряд, вызванный кем-то из перепуганных учеников. Ганди, потрясенный случившимся, снова лег на свой тюфяк, но заснуть уже не мог. “Калькуттского чуда хватило всего на девять дней”, – бормотал он себе под нос.

Если у Махатмы и оставались какие-то иллюзии по поводу Калькутты, все они рухнули на следующий день, когда произошло организованное нападение на мусульманские трущобы, чьи обитатели, поверив Ганди, решили вернуться по домам. Погромщиками руководили фанатики из РСС, те самые экстремисты, чей отряд в День независимости салютовал в Пуне оранжевому флагу со свастикой. Прямо на Белегхата-роуд, в паре сотен ярдов от резиденции Ганди, в грузовик, на котором удирали куда глаза глядят местные мусульмане, бросили ручную гранату.

Ганди сразу помчался туда. От увиденного его замутило. На земле, в луже крови, лежали два бедных мертвых поденщика с остекленевшими глазами, а по краям их ран роились мухи. Монетка в четыре анны выкатилась у одного из них из драных отрепьев и блестела на мостовой рядом с телом. Ганди был потрясен этим хладнокровным убийством. Его так тошнило, что он отказался от ужина и впал в угрюмое молчание. “Я молюсь о том, чтобы пролился свет, – сказал он. – Я должен сосредоточиться. Для этого нужно помолчать”.

Вечером он немного прошелся, потом сел на тюфяк и принялся сочинять воззвание. Искомый ответ был найден. В тексте сообщалось, что он принял решение и теперь не отступится. Семидесятисемилетний Ганди объявлял смертельную голодовку, чтобы вернуть озверевшему городу рассудок.

В стране, где голодная смерть веками считалась самым обычным делом, метод Ганди мог показаться парадоксальным. На самом деле он был древний, как сама Индия. В стародавние времена у мудрецов-риши была в ходу формула “Если ты это сделаешь, умру я”, и к ней постоянно прибегали люди, лишенные иных средств принуждения. В 1947 году крестьяне все еще голодали на пороге у арендодателей, пытаясь страданиями добиться прощения долгов. Кредиторы время от времени голодали на пороге у должников, чтобы те выполнили свои обязательства. Гениальное озарение Ганди состояло в том, чтобы придать индивидуальной тактике общенациональный масштаб.

В руках этого хрупкого хитреца голодовка стала могучим оружием, доступным любым невооруженным и необразованным людям, – отличным способом заставить противника осознать, насколько остро стоит проблема. Ганди прибегал к нему всякий раз, когда натыкался на препятствие, которое казалось непреодолимым. Успешным голодовкам он был обязан важнейшими достижениями в своей карьере. Шестнадцать раз он отказывался от пищи по тому или иному крупному или мелкому поводу. Дважды не ел по двадцати одному дню и оказывался на грани смерти. Голодовки Ганди – будь то в Южной Африке из-за расовой сегрегации или в Индии из-за вражды индусов и мусульман, бича неприкасаемости, борьбы за независимость – волновали миллионы людей по всему свету. Они стали такой же частью его легенды, как бамбуковый посох, дхоти и бритая голова. Страна, где 95 % населения не умело читать и не имело радиоприемников, умудрялась каким-то образом следить за каждым из медленных распятий Махатмы и в едином порыве содрогалась, когда его жизнь оказывалась под угрозой.

Для самого Ганди голодовки были своего рода молитвой – способом доказать власть духа над плотью. Подобно половому воздержанию, они служили ступенями на пути к духовному совершенству. “Я верю, что сила духа может вырасти лишь через постепенное подчинение плоти. Мы слишком часто забываем, что пища создана не для того, чтобы услаждать вкус, она должна питать рабски подчиненное нам тело”, – утверждал он, признавая, что в частной жизни голодовка утоляет его постоянную жажду покаяния.

В плане общественном Ганди считал сознательно причиняемое себе страдание самым эффективным оружием в своем ненасильственном арсенале и вскоре сделался величайшим в мире специалистом в этой области. По Ганди, голодать следовало только в определенных условиях. Бесполезно прибегать к голодовке, если противник не испытывает к тебе никаких нежных чувств. Разумеется, еврейскому узнику Бухенвальда бессмысленно и абсурдно было бы применять голодовку против надзирателей из СС, а узнику сибирского ГУЛАГа – против сталинских вохровцев. Если бы в Индии вместо англичан командовали Сталин с Гитлером, голодовка была бы малоэффективна.

Суть метода состояла в том, чтобы придать вопросу не только важность, но и безотлагательность. Трагический накал и нешуточная угроза жизни выбивали мысли из привычной колеи и заставляли окружающих осознать нечто новое. Политическая голодовка могла оказаться действенной только при полной публичности. Таким оружием можно было пользоваться лишь в самом крайнем случае, взвесив все “за” и “против”, – ведь если слишком частить, оно превратится в повод для насмешек.

В арсенале Ганди имелись публичные голодовки двух сортов. Драматичнее всего была “смертельная” голодовка, когда он давал зарок добиться определенной цели – или умереть. Во втором случае объявлялась голодовка на заранее определенный срок – в порядке личной епитимьи или публичного искупления грехов соратников, призванного восстановить в их рядах дисциплину.

На любой случай существовали строгие правила. Ганди пил только воду со щепоткой пищевой соды. Иногда он заранее договаривался с учениками, что напиток допустимо разбавлять соком лимона или сладкого лайма, чтобы он стал немного приятнее на вкус: в натуральном виде это питье вызывало у Ганди понятное отвращение. В 1924 году, когда он не ел 21 день, врачам было разрешено промыть ему желудок глюкозой, поскольку Махатма, хоть и сильно ослаб, собирался голодать не до смерти, а всего лишь до конца срока.

И вот теперь, на семьдесят восьмом году жизни, Ганди решил вновь подвергнуть себя мукам публичной голодовки. На сей раз он собирался применить это оружие в новой ситуации – не против англичан, а против собственных сограждан и охватившего их безумия. Ради спасения жизней тысяч невинных людей, которые могли бы пасть жертвами погромов в Калькутте, он готов был рисковать остатками жизни в собственном стареющем теле.

Ученики Ганди прекрасно понимали, насколько опасна голодовка в его возрасте, и пытались – каждый по отдельности – отговорить его.

– Как можно голодать против головорезов, Бапу? – спрашивал его старейший соратник по Конгрессу, будущий первый губернатор Западной Бенгалии из индийцев, Чакраварти Раджагопалачари.

– Я хочу достучаться до сердец тех, кто стоит за головорезами, – отвечал Ганди.

– Но ведь если вы умрете, пламя, которое вы пытаетесь потушить, разгорится еще сильнее! – возражал старый товарищ.

– По крайней мере, я до этого не доживу, – заканчивал разговор Ганди.

Ничто не могло поколебать его решимость. Поздно вечером 1 сентября Ганди разбудил Ману и Абху и объявил, что отсчет голодовки начинается с ужина – после зрелища стольких жертв прямо рядом с Хайдари-хаусом еда все равно не лезла ему в горло. Если ничего не выйдет, все равно лучше умереть. “Либо в Калькутте наступит мир, либо я этого не переживу”.

На сей раз Ганди таял прямо на глазах – сказывались треволнения последних месяцев, начиная с Нового года.

Уже на следующий день врач констатировал, что сердце Махатмы пропускает один удар из четырех. После полудня ему сделали массаж и промывание желудка теплой жидкостью. Он выпил литр воды с содой, но говорить громко уже не мог – только шептал.

За считаные часы весть о брошенном им вызове разлетелась по всей Калькутте, и к Хайдари-хаусу стали стягиваться взволнованные посетители. Однако расправы, раз начавшись, не могли остановиться за день. Пожары, мародерство и резня продолжались по всему городу. До Ганди доносились зловещие отзвуки оружейной пальбы, предвещавшие новые смерти.

Пока Махатма лежал на своем одре, его соратники вступили в переговоры с главарями экстремистов. Тысячи их единоверцев-индусов в Ноакхали смогли выжить, потому что Ганди заставил мусульманских старейшин ручаться за них головой. Если резня в Калькутте продолжится и Ганди умрет, жизни лишатся и тысячи индусов в Ноакхали.

К утру второго дня голодовки на звуки выстрелов наложился новый звук – призывы к миру, которые скандировали все новые и новые депутации, прибывавшие под дверь Хайдари-хауса. Погромщики делали перерывы, чтобы получить свежий бюллетень о давлении и пульсе Ганди и проценте белка в его моче. Раджагопалачари явился сообщить, что калькуттские студенты затеяли кампанию за восстановление порядка. Главари индусов и мусульман примчались лично, чтобы умолять Ганди прекратить голодовку. Один из мусульман кинулся ему в ноги с воплем: “Если с вами что-то случится, всем мусульманам конец!” Но никакие, даже самые отчаянные мольбы не в состоянии были поколебать железную волю внутри слабеющего тела. “Я не брошу голодать до тех пор, пока в городе не восстановится тот прекрасный мир, который царил тут первые две недели”, – был им всем ответ.

На заре третьего дня Ганди было уже еле слышно, а пульс так ослаб, что летальный исход, казалось, был уже близок. По городу разнесся слух, что Махатма умирает, и Калькутту охватил приступ мучительного раскаяния. Взоры всей страны оказались прикованы к соломенному тюфяку в Хайдари-хаусе, где лежал в агонии Махатма.

По мере того как жизнь по капле вытекала из изможденного тела Мохандаса Ганди, волна братской любви захлестывала город. Его жители решили во что бы то ни стало спасти своего спасителя. Смешанные делегации индусов и мусульман отправились в рейды по трущобам, где происходили самые страшные погромы, чтобы восстановить там тишину и порядок. Самое разительное доказательство перемены настроений поступило в районе полудня: банда из двадцати семи громил явилась в Хайдари-хаус в полном составе с повинными головами и искренним раскаянием. Они чистосердечно признались в содеянном и умоляли Ганди о прощении и о прекращении голодовки.

Тем же вечером сдались те самые головорезы, которые совершили ужаснувшие Ганди зверские убийства на Белегхата-роуд. Они не просто каялись, но и заклинали: “Мы готовы понести любое наказание по вашему выбору, только прекратите голодовку”. С этими словами они вывернули складки своих дхоти, и на глазах у Ганди и его изумленных учеников на пол перед тюфяком со страшным грохотом посыпались ножи, кинжалы, пистолеты и “тигриные когти”, порой даже окровавленные. Когда все стихло, Ганди прошелестел: “Мое единственное наказание такое: отправляйтесь туда, где живет родня замученных вами мусульман, и вверьте себя защите этих людей”.

В тот же вечер доставили записку от Раджагопалачари: он сообщил, что в городе восстановился полноценный мир. К воротам Хайдари-хауса подъехал грузовик, набитый добровольно сданным оружием: гранатами, автоматами, пистолетами и ножами. Индусские, сикхские и мусульманские старейшины составили объединенное заявление, в котором обещали Ганди: “Мы никогда больше не допустим межобщинной вражды в нашем городе и до последней капли крови обязуемся ей препятствовать”.

Наконец, в 9.15 вечера 4 сентября, спустя 73 часа от начала, Ганди прекратил голодовку, выпив несколько глотков апельсинового сока. Прежде чем принять такое решение, он предупредил индусских, сикхских и мусульманских старейшин, суетившихся у его ложа: “Сегодня Калькутта – ключ к миру во всей Индии. Любое мелкое происшествие в этом городе может вызвать неописуемые последствия в любой точке страны. Даже если запылает все вокруг, вы обязаны сделать так, чтобы Калькутта оставалась в стороне от пожара”.

Так и произойдет. На сей раз калькуттское чудо случилось по-настоящему и не подвело. На истерзанных равнинах Панджаба, на северо-западной границе, в Карачи, Лакхнау и Дели худшее было еще впереди, но город Кали остался верен обещанию, данному старику, который готов был рисковать жизнью, чтобы здесь воцарился мир. Больше ни разу при жизни Ганди на здешние мостовые не прольется кровь жертв погромов. “Ганди многого добился, – говорил его старый друг Раджагопалачари, – но ничто, даже наша независимость, не идет в сравнение с победой над злом в Калькутте”.

Самого Ганди эти славословия оставили равнодушным. “Пожалуй, завтра я отправлюсь в Панджаб”, – сообщил он.

Нью-Дели, сентябрь 1947

Но до Панджаба Ганди так и не доберется. Новые беспорядки остановят его на полпути. В этот раз вспышка охватит нервный центр, откуда шли сигналы по всей Индии, горделивую нововозведенную столицу покойной империи, Нью-Дели. Город, ставший свидетелем стольких великолепных зрелищ, средоточие самой разветвленной в мире бюрократии, не избежал отравления тем ядом, что уже помрачил души в трущобах Калькутты и Лахора.

Расположенный в подбрюшье Панджаба Дели, бывшая цитадель Великих Моголов, оставался во многом мусульманским. Мусульманами были слуги и извозчики, зеленщики и разносчики, ремесленники на базарах. Когда вокруг началась резня, улицы столицы запрудили тысячи мусульман, которые бежали сюда из окрестных сел в надежде обрести убежище. Сикхи-реформисты и ультранационалисты из РСС, наслушавшись страшилок от других беженцев, своих единоверцев, взялись за дело утром 4 сентября, когда Ганди заканчивал голодовку в Калькутте.

Волна террора началась с убийства дюжины мусульман-носильщиков на вокзале. Спустя несколько минут французский журналист Макс Оливье-Лакан увидел в самом центре торговой части Нью-Дели, на Коннот-плейс, как мародеры-индусы грабят мусульманские лавки и расправляются с их владельцами.

А прямо среди них внезапно обнаружилась знакомая фигура в белой шапочке, которая раздавала удары бамбуковой палкой-латхи направо и налево и параллельно сыпала проклятиями: Джавахарлал Неру пытался разобраться с хулиганами сам, а заодно побудить к действиям дюжину индифферентных полицейских.

Эти первые нападения послужили сигналом для воинствующих сикхов в ярко-синих тюрбанах и националистов из РСС с белыми головными повязками: они должны были развязать террор по всему городу. Тут же запылал зеленный рынок в Старом Дели, где тысячи мусульман держали фруктовые и овощные лотки. В окрестностях садов Лодхи, знаменитых величественным куполом мавзолея Хумаюна и краснопесчанной гробницей, по преданию принадлежащей одному из военачальников императора Акбара[162], банды сикхов стали врываться к чиновникам-мусульманам, убивая всех, кто им попадался под руку.

К полудню ухоженные газоны вокруг учреждений, откуда Британия диктовала условия всей империи, были усеяны телами. Бельгийский консул, который тем вечером ехал на ужин из старого города в новый, насчитал по пути семнадцать трупов. Сикхи рыскали по темным закоулкам старого Дели, выманивая жертв криками “Аллах акбар!” и снося головы с плеч тем несчастным, кто откликался на призывный клич.

Эрэсэсовцы поймали мусульманку, облили ее чадру бензином и подожгли прямо напротив резиденции Неру на Йорк-роуд – в порядке протеста против попыток премьера защитить индийских мусульман. Многие мусульманки спасались у Неру в саду, под охраной вооруженного отряда гуркхов.

Сикхи объявили, что за укрывательство мусульман будут жечь дома, так что сотни индусов, сикхов, парсов и христиан выгнали своих верных слуг на улицу, обрекая их на верную смерть от сикхских ножей, от которых они пытались укрыться в импровизированных лагерях беженцев.

От всех этих зверств выгадали только костлявые клячи, тянувшие тонги: извозчики либо сбежали, либо погибли, а их коняги разбрелись и наслаждались свободой на зеленых просторах, которыми англичане щедро снабдили свою столицу, деля лужайки с копытными другого вида – священными коровами.

Резня в Дели ставила под угрозу порядок не просто в одном конкретном городе, но и по всей Индии. Стоит столице поддаться хаосу, и под угрозой окажется целый субконтинент – и именно так воспринимались события. Полицейские-мусульмане, составлявшие примерно половину общей численности сил правопорядка, немедленно дезертировали. Солдат в распоряжении властей было не больше девяти сотен. Административное управление, и без того трещавшее по швам после погромов в Панджабе, было окончательно парализовано. Все было настолько плохо, что секретарь премьер-министра, Х. В. Р. Айенгар, вынужден был лично доставлять Неру почту на своем автомобиле.

Ранним вечером 4 сентября, когда погибло уже больше тысячи человек, В. П. Менон – автор финальной версии соглашения о разделе Индии – созвал секретное совещание, куда пригласил ключевых министров.

Они пришли к единодушному выводу: действующей власти в Дели не осталось. И столица, и вся страна были на краю пропасти.

Спустя несколько часов полковник Мохиндар Сингх Чопра, много лет прослуживший на самой неспокойной границе, самостоятельно пришел к тому же выводу. Он был в гостях и вышел на террасу; отовсюду доносился треск ружейной и пулеметной пальбы.

“Граница переместилась в Дели”, – подумал он.

Шимла, 4 сентября 1947

Впервые с тех пор, как он в марте приземлился в аэропорту Палам, усталый лорд Маунтбеттен нашел время отдохнуть. Со звоном часов в полночь независимости он скинул чудовищный груз ответственности и сменил огромную власть на чисто декоративную должность. Разгул насилия в Панджабе его тревожил, но в качестве генерал-губернатора он ничего не мог предпринять. Все обязанности теперь перешли к правительству Индии, которому он совершенно не хотел совать палки в колеса, едва оно успело приступить к работе. Поэтому бывший вице-король потихоньку отбыл из Дели в олимпийское спокойствие райской Шимлы, летней столицы покойной империи. Чудесный живописный городок не затронули бури, бушевавшие на равнинах. Здесь цвели асфодели и зеленели стройные сосны, а заснеженные вершины Гималаев ярко сверкали в чистом летнем воздухе. В театре давали “Выходит Джейн” – одну из тех любительских постановок, что шестьюдесятью годами раньше так забавляли Киплинга.

Маунтбеттен в каком-то смысле даже погрузился в киплинговскую эпоху, когда в 10 часов вечера четверга, 4 сентября, у него в бывшей вице-королевской резиденции зазвонил телефон. Лорд Луис в этот момент мысленно перенесся на далекие берега Рейна и предавался своему излюбленному роду отдыха: перебирал ветви фамильного древа, проходившие через немецкие княжества – Гессен, Пруссию, Саксен-Кобург.

Звонил В. П. Менон – человек, чье мнение Маунтбеттен уважал, пожалуй, больше всех в Индии.

– Ваше превосходительство, вы должны вернуться в Дели.

– Но я только что уехал, – возмутился Маунтбеттен. – Если нужно что-то подписать, присылайте бумаги с нарочным.

Дело не в этом, объяснил Менон.

– С тех пор, как вы уехали, ситуация сильно ухудшилась. Начались беспорядки в Дели. Мы не понимаем, как далеко все зайдет. Премьер-министр и его заместитель очень обеспокоены. Они полагают, что вашему превосходительству необходимо вернуться.

– Но зачем? – поинтересовался Маунтбеттен.

– Им нужны не просто советы. Им нужна ваша помощь, – ответил Менон.

– Дорогой В. П., – сказал Маунтбеттен. – Вряд ли здесь нужен именно я. Они только что получили независимость. Последнее, что сейчас требуется, – чтобы конституционный глава государства возвращался и путался у них под ногами. Передайте им: я никуда не поеду.

– Хорошо, – согласился Менон. – Так и скажу. Но если потом вы передумаете, будет поздно: если вы не вернетесь в течение суток, дальше уже не будет смысла. Индию мы потеряем.

На другом конце провода наступило потрясенное молчание. Потом раздалось спокойное:

– Ну хорошо, В. П., сволочь ты эдакая. Твоя взяла. Скоро буду.

Нью-Дели, 6 сентября 1947

Встреча, состоявшаяся у Маунтбеттена в кабинете утром 6 сентября 1947 года, в субботу, в течение четверти века была строжайшей тайной. Если бы информация о принятых тогда решениях утекла, на карьере харизматичного индийского деятеля, который в будущем станет одной из ведущих фигур мировой политики, пришлось бы сразу поставить крест.

Участников совещания было всего трое: Маунтбеттен, Неру и Патель. Оба индийца были мрачны как тучи: генерал-губернатору они напомнили “пару наказанных школьников”. Ситуация в Панджабе полностью вышла из-под контроля. Количество беженцев превзошло самые худшие опасения. Беспорядки грозили полностью поглотить столицу.

– Мы не справляемся, – признал Неру.

– Вы должны взять ситуацию под контроль, – ответил Маунтбеттен.

– Но как? У нас нет такого опыта. Лучшие годы жизни мы провели в ваших британских тюрьмах. Мы умеем бунтовать, но не управлять. Нам непросто справляться, даже когда все идет своим чередом и правительство работает как положено. Мы не понимаем, что делать, когда никакого закона и порядка не осталось, – возразил Неру.

Дальше последовала абсолютно невероятная просьба. Тот факт, что Неру, гордый борец за независимость, посвятивший этому делу всю жизнь, смог произнести такое, свидетельствовал одновременно о тяжести положения и о масштабе его личности. Он привык восхищаться маунтбеттеновскими организаторскими талантами и способностью мгновенно принимать решения. Эти качества были отчаянно нужны Индии – и никакая гордость не могла помешать человеку уровня Неру заручиться необходимой поддержкой.

– Пока вы командовали фронтом, мы отбывали сроки в британской тюрьме. Вы настоящий профессионал, вы умеете управлять. Вы распоряжались миллионами. У вас есть опыт и знания, которых нам в колониях взять было неоткуда. Вы не можете просто вручить нам страну, где вы распоряжались, сколько мы себя помним, и отбыть восвояси, как ни в чем не бывало. Дело швах, нам нужна помощь. Возьметесь ли вы управлять Индией?

– Все так, – отозвался суровый реалист Патель. – Он прав. Вы должны взять рычаги управления на себя.

Маунтбеттен был ошеломлен:

– Я же только что закончил передавать вам дела. И вы уже просите забрать все обратно?

– Вы должны понять и принять наше предложение, – отозвался Неру. – Мы готовы повиноваться вам во всем.

– Но это же чудовищно, – сказал Маунтбеттен. – Если кто-нибудь прознает, что вы снова позвали меня править, вашей карьере конец. Индийцы оставили британского вице-короля при должности и вручили ему страну? Вы шутите?

– Значит, придется это как-то скрыть. Но если вы не согласитесь, нам конец.

Маунтбеттен ненадолго задумался. Ему нравилось справляться с трудностями, а тут был как раз такой случай. Вдобавок он ценил и уважал Неру, любил Индию и ощущал свою ответственность. Отступать было некуда.

– Ладно, – сказал он, вновь превращаясь в адмирала на мостике. – Я согласен. Все должно получиться, у меня есть план. Но условимся с самого начала: об этом никто не должен знать. Никому не рассказывайте, что такой разговор вообще имел место. Вы обратитесь ко мне с предложением создать правительственный комитет по чрезвычайным ситуациям. Я соглашусь. Принято?

– Принято, – отозвались Неру с Пателем.

– Отлично. Вы ко мне обратились. Теперь предложите мне возглавить этот орган.

– Принято. Предлагаем вам возглавить комитет, – отозвались оба индийских политика: у них уже дух захватывало от темпа, который Маунтбеттен взял с места в карьер.

– В комитет по чрезвычайным ситуациям должны войти все, кто мне нужен, – продолжал лорд Луис.

– Берите хоть весь кабинет министров, – фыркнул Неру.

– Чушь! Ничего хорошего из этого не выйдет. Мне нужны люди, которые делают дело. Глава управления гражданской авиации, председатель правления железных дорог, глава Индийской медицинской службы. Моя жена займется волонтерами и Красным Крестом. В секретари возьмем генерала Эрскин-Крама, он отвечал у меня за конференции. Протоколы будут печатать английские машинистки по очереди, чтобы к концу заседания все было уже готово. Вы поручаете мне это организовать?

– Поручаем, – отозвались Неру с Пателем.

Маунтбеттен продолжил:

– На заседаниях глава правительства займет место от меня справа, а вице-премьер – слева. Я буду во всем с вами советоваться, но что бы я ни предложил, вы не должны со мной спорить. На это нет времени. На мое “Наверняка вы считаете, что я должен сделать то-то и то-то” вы будете соглашаться и просить меня сделать именно это. И все. Больше ничего говорить не требуется.

– Разве мы не можем… – начал было Патель.

– Тогда мы застрянем, – остановил его Маунтбеттен. – Так мне управлять или нет?

– Управлять, – проворчал старый политик.

Через пятнадцать минут список членов комиссии был готов.

– Господа, – подытожил Маунтбеттен. – Наше первое заседание состоится сегодня в пять часов пополудни.

Потребовалось три десятилетия борьбы, несколько лет забастовок, массовых протестов и костров из английской одежды, а главное – считаных три недели независимости, и Индия вновь оказалась под управлением англичанина. В последний раз.

Нью-Дели, сентябрь 1947

Колесо жизни словно совершило магический оборот и вернуло Луиса Маунтбеттена в предыдущую инкарнацию. Он вновь взял на себя роль верховного главнокомандующего и рьяно принялся за то, что у него всегда так хорошо выходило. Получив приглашение возглавить Комитет по чрезвычайным ситуациям, он за считанные часы преобразовал величественный дворец из красного песчаника, который Лаченс задумывал как декорацию для грандиозных имперских церемониалов, в отлаженную машину ставки главнокомандующего в разгар военных действий.

Как вспоминал потом один из его помощников, не успели Неру с Пателем выйти из кабинета, “все завертелось”. Для заседаний отвели зал, где в колониальные времена собирался Исполнительный совет. Соседние комнаты барона Исмея превратили в картографическое и разведывательное управление. Из армейского штаба затребовали самые подробные карты Панджаба. Военно-воздушным силам велено было немедленно приступить к рекогносцировке в индийской части провинции и заниматься ей от зари до зари. От пилотов требовались ежечасные рапорты о размере, скорости движения и предполагаемом маршруте каждой колонны беженцев, которая попадала в поле зрения.

Было организовано наблюдение с воздуха над железнодорожными путями. Маунтбеттен с его стремлением всегда быть в курсе событий немедленно задумал и развернул радиосеть, связавшую дворец с ключевыми точками Панджаба. Генерал-майор Пит Рис, чья Пограничная охрана в итоге была разбита на пакистанскую и индийскую часть, возглавил разведывательное управление[163].

В борьбу с кризисом должны были внести свой вклад абсолютно все, так что свою семнадцатилетнюю дочь Памелу лорд Луис приставил к Рису секретарем.

Первое заседание Комитета по чрезвычайным ситуациям Маунтбеттен начал с того, что очертил индийскому руководству ту чудовищную картину, которая вырисовывалась из карт и графиков разведывательного управления. Многие из присутствующих впервые осознали весь масштаб назревшей катастрофы. Проницательный Алан Кэмпбелл-Джонсон, пресс-атташе лорда Луиса, заметил, что реакция присутствующих индийцев сводилась к “растерянности, замешательству и ощущению полной беспомощности перед лицом неизвестности”. У Неру вид был “бесконечно печальный и обреченный”, Патель казался “встревоженным” и “закипал от ярости и бессилия”.

А Маунтбеттен тем временем разворачивался в полную силу. В последующие недели люди, собравшиеся за этим столом, обнаружат в учтивом и обворожительном джентльмене, которого они знали как последнего вице-короля, абсолютно новые стороны – прежде всего беспощадную твердость в сочетании с намерением во что бы то ни стало добиться результатов. К концу заседания машинистки уже распечатали копии первоочередных мер; остальные протоколы развезли мотокурьеры в течение часа. Первым вопросом на повестке следующего заседания поставили выполнение розданных поручений.

Многим из почтенных членов комитета, не справлявшихся с бешеным маунтбеттеновским темпом, предстояло испытать на себе его гнев. Однажды, как вспоминал Х. В. Р. Айенгар, глава управления гражданской авиации, он же первый секретарь Неру, не отправил вовремя в Панджаб самолет с неотложными медикаментами.

– Господин директор, – пророкотал Маунтбеттен, – вы немедленно покинете этот зал и отправитесь в аэропорт. Вы не будете ни спать, ни есть и не уедете оттуда, пока лично не удостоверитесь в отправке рейса и не доложите мне.

Обиженный и униженный, проштрафившийся чиновник нетвердой походкой вышел из-за стола, но лекарства в итоге были отосланы.

Уже на первом заседании потрясенные члены комитета наблюдали непривычную жесткость Маунтбеттена. Если поездная охрана не открывает огонь против нападающих, есть эффективное средство повышения дисциплины, заявил он. Надо собрать всех охранников, раненых отвести в сторону, а остальных предать трибуналу и расстрелять прямо на месте.

Но больше всего лорда Луиса тревожила ситуация в Дели.

– Если мы поддадимся в Дели, обрушится вся страна, – подытожил он.

Столица должна была получить право на приоритетное использование любых ресурсов. Армии приказали в течение 48 часов стянуть в город дополнительные соединения; свою личную гвардию генерал-губернатор отправил на дежурства, мобилизовал частный транспорт, велел собрать и сжечь разбросанные по улицам трупы. Выходные и праздники были отменены, приняты все меры, чтобы госслужащие смогли вернуться на рабочие места, а телефонная связь снова заработала как следует. И самое главное: по новому плану следовало убедить беженцев – и сикхов, и индусов – покинуть столицу и больше никого в Дели не пускать.

Пройдут долгие недели, прежде чем усилия комитета смогут как-то повлиять на катастрофу, творившуюся по всему северу Индии. Но в конце концов, как отмечал один индийский участник событий, “в эпицентре все завертелось буквально за ночь – переключилось со скорости вьючного буйвола на скорость реактивного самолета”.

В течение следующей пары месяцев охватившие весь Панджаб неслыханные беды и невзгоды превратятся в красные булавочные головки, будто цепочки муравьев, ползущие по картам в Доме правительства. За этими бездушными металлическими шариками скрывалась бездна человеческих страданий и мук, которые никакому разуму не под силу было вообразить и, кажется, никакому духу не под силу было вынести. В одной только колонне – самой длинной, какую только знала бурная история человечества, – плелось 800 тысяч беженцев. Размер этого каравана превосходил всякое воображение. Как будто весь Глазго со всеми его мужчинами, женщинами и детьми в силу какой-то чудовищной напасти снялся с места и двинулся пешком в Манчестер.

Поначалу Джинна, Неру и Лиакат Али Хан пытались сопротивляться этим потокам, которые шли вразрез со всеми их идеями и идеалами, и убеждали смертельно перепуганных людей оставаться на своих местах. Но масштаб бедствия оказался слишком велик, и в конце концов катастрофа пересилила их, заставила принять перетекание масс как плату за независимость. И тогда со всех концов Панджаба власти стали, наоборот, подхлестывать обмен населением, чтобы постараться освободить место для встречной волны, да еще уложиться до начала зимы, чтобы холода не добавили новых бед в кошмар, охвативший их некогда идиллическую провинцию.

Каждый день на картах в Доме правительства, где мужчины и женщины в отутюженных мундирах сновали взад-вперед, сосредоточенные и четкие, будто в разгар крупных учений, движение каждой колонны отмечалось перемещением очередных булавок[164]. Каждый день на рассвете самолеты-разведчики взлетали, чтобы выяснить, насколько люди успели продвинуться к спасению под покровом ночи. Под крылом у летчиков по утрам расстилалась ужасающая, непредставимая картина. Один из них, капитан ВВС Патвант Сингх, до конца жизни будет вспоминать “муравьиные полчища людей, ползущих по равнинам мимо горящих деревень, будто скот на перегоне в американских вестернах”. Другой пилот рассказывал, как пятнадцать минут летел вдоль колонны на скорости 200 миль в час, но конца ее так и не увидел. Порой все эти людские потоки неожиданно утыкались в какое-то узкое место, где немедленно разбухала густая масса людей и повозок, а из нее вытекал тоненький ручеек; спустя несколько миль у следующего препятствия он вновь сгущался в роящуюся толпу.

Днем над каждой колонной висели клубы белесой пыли, поднятой копытами тысяч буйволов и волов, и их было видно издалека, практически из-за горизонта. По ночам, падая от усталости на краю дороги, беженцы разжигали тысячи костров, чтобы приготовить себе жалкий ужин. Из-за этих огней в дымке от долго не оседавшей пыли казалось, что колонны окружены мутным красным свечением.

Но только на земле, среди обездоленных, изнемогающих существ было видно, насколько все ужасно. Глаза у всех воспалены от пыли, пыль забивает горло, ноги натерты камнями и раскаленным асфальтом; измученные голодом и жаждой, окутанные смрадным духом мочи, пота и поноса, беженцы из последних сил брели вперед – в грязных дхоти, драных сари, обвисших брюках, рваных сандалиях, порой только на одной ноге, или вовсе босиком. Пожилые женщины висели на своих сыновьях, беременные – на мужьях. Тех, кто больше не могли идти, несли на плечах; дети ехали у матерей на руках. И все это продолжалось не одну милю и не две, а сто, двести и больше – день за днем они плелись, не имея возможности подкрепиться ничем, кроме жалких лепешек и нескольких глотков воды.

Калек, больных и умирающих транспортировали в гамаках, привязанных к длинным шестам, которые несли на плечах сыновья или друзья. К спинам были примотаны тюки, порой весившие больше, чем те, кто их тащил. Женщины балансировали на головах штабелями из скудных пожитков, спасенных при побеге: кухонная утварь, изображение Шивы или гуру Нанака, экземпляр Корана. Кто-то из мужчин тащил на длинном бамбуковом шесте все, что осталось от прежней жизни: с одного конца свисал младенец, с другого то, с чего предполагалось начинать новую жизнь, – лопата, деревянная мотыга, мешок зерна для посева.

Волы, быки, буйволы, верблюды, кони, пони, овцы, козы были так же несчастны, как и их изможденные владельцы, которые гнали их все дальше и дальше. Волы и буйволы вышагивали впереди, волоча за собой ковчеги этого жуткого, неправдоподобного исхода – груженные добром телеги на деревянных колесах. Пирамидами высились на них плетеные лежанки, соломенные тюфяки, вилы, плуги, мотыги, мешки с прошлогодним урожаем. Порой казалось, что это спасательные плоты, на которых владельцы пытаются выплыть после крушения всей жизни: там и сям громоздились кучи ношеной одежды; порой из-под тряпок проглядывало расшитое золотом и серебром свадебное сари; здесь же были кальяны, оставшиеся на память о прежних временах свадебные подарки, горшки и кастрюли, которых в правильном индусском хозяйстве непременно должно быть столько, чтобы цифра оканчивалась на “один” – круглые числа типа десяти считались несчастливыми. Все это волокли на санках, тонгах, в закрытых повозках, в каких мусульмане перевозили женщин, которым не пристало показываться на публике; за ними громыхали телеги для сена. В ход шло все, к чему можно было приделать колеса или полозья; все, во что можно было запрячь изнуренную конягу или исхудавшего до костей вола.

Эти несчастные индийцы и пакистанцы не просто добирались до соседней деревни – им, вырванным с корнем из привычных мест, предстоял долгий путь в один конец; надо было преодолеть сотни миль и каким-то образом избежать истощения, голода, холеры и врагов, от которых нечем было толком защититься. Индусы ли, мусульмане или сикхи – все они были безграмотными, безоружными, беспомощными крестьянами и в прежней жизни занимались исключительно обработкой своих наделов. В большинстве своем они даже не знали, кто такой вице-король, не имели отношения ни к Конгрессу, ни к Мусульманской лиге и никогда не задумывались ни о разделе Индии, ни о демаркационной линии, ни даже о свободе, ради которой теперь страдали.

И день за днем, от края горизонта до другого края, их неизменно преследовало жестокое, безжалостное солнце, усугублявшее их мучения и заставлявшее поднимать изможденные лица к пылающему небу, чтобы молить Аллаха, Шиву, гуру Нанака ниспослать дождь – ведь сезон дождей по-прежнему все никак не приходил.

Лейтенант Рам Сардар Лал, сопровождавший колонну мусульманских беженцев в мучительном пути из Индии, на всю жизнь запомнит, как “сикхи, будто стервятники, следовали за колонной и торговались с несчастными путниками за жалкий скарб, который те пытались тащить с собой. С каждой милей цена падала – до тех пор, пока несчастные в отчаянии не расставались со своим имуществом за стакан воды”.

Капитан Роберт Эткинс со своими гуркхами неделями напролет перемещался по одному маршруту: сначала возвращал сикхов в Индию, а на обратном пути сопровождал мусульман. В первые часы бедолаги радовались, что наконец пустились в путь, и были практически счастливы. Но жара, жажда, усталость и долгая дорога их постепенно доканывали, и они начинали выкидывать пожитки. Под конец у них не оставалось практически ничего. Время от времени в безжалостном небе появлялся самолет, который сбрасывал еду. Это вызывало лихорадочную толкотню, и гуркхам приходилось вмешиваться, окружая жалкие пайки штыками, чтобы их хватило на всех. Однажды пегий пес стащил лепешку-чапати – и на глазах у англичанина целая толпа бросилась в погоню, готовая растерзать похитителя, лишь бы только вернуть лепешку.

Но самое тяжкое зрелище представляли собой те, кто больше не мог идти: слишком маленькие, слишком старые, ослабшие от болезни, истощения, голода. Когда у родителей кончались силы нести детей, их оставляли вдоль дороги на верную смерть. Старики, готовые встретить свой конец, сворачивали в поля в поисках раскидистого дерева, в чьей тени они могли бы спокойно провести последние часы. В память Маргарет Бурк-Уайт врезался ребенок, который тянул мать за руку, сидя на краю дороги – не понимая, что она умерла и больше никогда не сможет его обнять. Журналист Кульдип Сингх будет долго вспоминать “старика сикха с тронутой сединой бородой”, который протягивал ему маленького внука, умоляя взять мальчика с собой в джип – “путь хоть он доживет до Индии”. Х. В. Р. Айенгар с парой лейтенантов следовал за стотысячной колонной в фургоне. Они отвечали за рождение и смерть. Если кто-то из женщин начинал рожать, ее подбирали и передавали акушерке. На время родов фургон останавливался, но на “родильную палату” вскоре находились новые претендентки, и спустя считаные часы после разрешения от бремени роженица должна была, подобрав младенца, снова пускаться в путь до Индии пешком.

За каждой колонной тянулся шлейф из человеческих останков. Обочина шоссе от Лахора до Амритсара – 45 миль – превратилась в одно большое кладбище под открытым небом. Перед тем как преодолеть эту часть маршрута, капитан Эткинс обвязывал лицо платком, обильно политым бальзамом после бритья, чтобы хоть как-то защититься от чудовищного смрада. “На каждом ярде дороги лежало по телу: жертвы убийц, жертвы холеры, – вспоминал он. – Стервятники так разжирели, что не в состоянии были взлететь, а дикие собаки настолько разожрались, что выедали у трупов одну печень”.

Как защитить эти хаотические массы людей, растянутые на долгие мили по полям и дорогам? Это была отдельная серьезнейшая проблема. Нападения можно было ожидать в любой точке. Лютее всех, как водится, оказывались сикхи. Они с визгом и улюлюканьем выскакивали из густо растущего сахарного тростника или пшеницы, выбирая в каждой колонне самое уязвимое звено или набрасываясь на отстающих. В память лейтенанта Лала врезался старик-мусульманин, который гнал в Пакистан козу – единственное, что осталось от его хозяйства. В какой-то дюжине миль от границы и новой жизни животное внезапно решило подкрепиться и метнулось к ближайшему пучку тростника. За ним ринулся и старик. Вдруг из зарослей, будто мстительный призрак, поднялся сикх, снес старику голову с плеч и забрал козу.

Порой героическим сикхским офицерам приходилось отбивать беспомощных мусульман у собственных единоверцев. Неподалеку от Фирозпура перед подполковником Гурбой Сингхом предстало жуткое зрелище: стервятники пировали на телах мусульман, павших жертвами сикхов. Он собрал два своих сикхских взвода и приказал стоять по стойке смирно на жаре и в смраде, выслушивая его отповедь: “Сикхи, которые это сделали, – позор нашего народа. Но вы! Вы позволили сделать это с людьми, которые находились под вашей защитой. Вы опозорили наш народ еще больше”.

Зачастую встречные колонны пересекались – ведь маршруты исхода у них были одни. Отравленные горечью, измученные люди порой нападали друг на друга в припадке ненависти, пополняя списки погибших новыми жертвами. Но иногда случалось удивительное: крестьяне, будь то индусы или мусульмане, начинали выкрикивать местоположение своих наделов, чтобы те, кто идет навстречу, могли их занять.

Молодого полицейского по имени Ашвани Кумар потрясла встреча двух караванов на Великом колесном пути, где-то между Амритсаром и Джалландхаром. По дороге, которую прошли македонцы Александра Великого и могольские завоеватели, колонна мусульман добиралась до Пакистана, а колонна индусов – до Индии. Они миновали друг друга в полном молчании. Картина была жутковатая: люди даже не взглянули друг на друга. Не было агрессии, не было даже угрожающих взглядов. Только какая-то корова с громким мычанием промчалась галопом, решив сменить направление. Но больше никто не проронил ни звука, раздавалось лишь скрипение деревянных колес и усталое шарканье тысяч ног. Как будто из своих глубин отчаяния беженцы инстинктивно сумели заглянуть в души встречных и увидели там такую же бездну.

Рано или поздно бредущие на запад и бредущие на восток натыкались на речные преграды: на их пути лежали три из пяти великих панджабских рек – Рави, Сатледж и Биас. У воды колонны тормозили и растекались, ожидая прохода по безнадежно запруженным мостам и дамбам или места на пароме. Ждать приходилось долгими часами, порой днями. Выпускные клапаны вдоль прихотливой линии, прочерченной карандашом сэра Сирила, той жуткой осенью мосты и паромы стали для десяти миллионов индийцев и пакистанцев одновременно концом и началом, переходом от той жизни и страны, которую они оставляли позади, к неизвестности, куда они стремились.

В толпе, перебиравшейся через Сатледж по дамбе Сулеманки, затерялся и коренастый двадцатилетний юноша с широко расставленными темными глазами, жидкими усиками над полными губами и густой, иссиня-черной шевелюрой. Это был Маданлал Пахва, успевший сесть в автобус к двоюродному брату, пока отец его ждал благоприятной даты, назначенной астрологом.

Пакистанские солдаты с западной стороны моста конфисковали и автобус, и все его содержимое: мебель, одежду, золото, банкноты, изображения Шивы. Подобно многим другим, в том сентябре Маданлал оказался в новой стране без гроша: из имущества у него оставалась только одежда, которая была на нем. Спускаясь с моста в Индию, Маданлал чувствовал себя “голым, ограбленным и выкинутым на дорогу”. В гневе он поклялся, что мусульмане будут бежать из Индии так же, как бежал он, – без всего, без единой купюры на черный день.

Его разъяренное лицо было лишь одной из многих гримас отчаяния: все были похожи, потому что все страдали одинаково. Однако звездам, столь почитаемым в Индии, было угодно выделить Маданлала из толпы безликих путников, пересекавших мост. Вскоре после его рождения астрологи вычислили, что имя мальчика “будет известно на всю страну”. Его отец вспоминал: “Я даже не заметил, как рядом со мной в том декабре 1928 года остановился почтальон. Он принес телеграмму от моего отца. Накануне у меня родился сын. В девятнадцать лет я стал отцом. Я наградил почтальона за добрые вести и купил сладостей – шариков ладду – для коллег. И поспешил домой. Дома я прикоснулся к ногам отца в знак уважения, а он вложил мне в рот сахар в знак счастливого воссоединения семьи. Я взял мальчика на руки и подумал, что дам ему лучшее образование: пусть он станет инженером или врачом, пусть прославит наш род.

Я позвал ученых мужей и астрологов, чтобы выбрать ему подходящее имя. Они назначили первую букву – «М». Я решил назвать сына Маданлалом. Астрологи сверились со своими таблицами и объявили, что Маданлал вырастет в замечательного человека, а его имя однажды прославится на всю Индию.

Но кто-то сглазил меня. Спустя сорок дней после рождения Маданлала моя жена простудилась и умерла. Мальчик рос умненьким, хоть и много шалил, но чем старше он становился, тем сложнее было с ним справиться. Он начал проявлять бунтарские наклонности. В 1945 году он сбежал из дома. Я разыскивал его через всех родных и знакомых в Панджабе, но никто не мог сказать, где он. Спустя несколько месяцев я получил письмо. Он подался в Бомбей и записался во флот, а когда вернулся, вступил в РСС и начал нападать на мусульман. Я очень переживал за него. В июле 1947 года я отправился в Дели к моему другу, сардару Тарлоку Сингху: он был одним из секретарей великого ученого мужа, Неру. Я попросил его уберечь моего сына от непутевых товарищей. Он согласился. Он обещал дать мне рекомендательное письмо, чтобы Маданлал попал на лучшую должность, о какой я мог для него мечтать, – помощника младшего инспектора полиции”.

Добравшись до Индии, Маданлал узнал от родни, что отца его серьезно ранили во время нападения на поезд. Старик обнаружился в военном госпитале в Фирозпуре. Там, в огромной палате, где разило кровью и антисептиком, все беды Индии внезапно обрели для него конкретное лицо – лицо отца, “бледного, дрожащего, в бинтах с головы до ног”.

Каким-то загадочным образом во всем этом хаосе и смятении Кашмири Лал все-таки получил обещанное письмо из Дели – и теперь передал конверт своему сыну. Отправляйся в Дели, умолял старик. Начни новую жизнь, “поступи на государственную службу”.

Письмо Маданлал взял, но ни на какую государственную службу он поступать не собирался. Астрологи оказались правы. Ему не было предначертано стать одним из бесчисленных безымянных полицейских в богом забытом участке. Он прославится на всю страну.

Когда Маданлал покидал госпиталь, лицо искалеченного отца все еще стояло у него перед глазами, а в сердце стучала единственная мысль, не имевшая никакого отношения к силам порядка, зато объединявшая той осенью тысячи индийцев. Маданлал поклялся отомстить.

Жизнь Вики Нун – прекрасной англичанки, которая была замужем за сэром Ферозом Ханом Нуном, – теперь зависела от содержимого маленькой круглой жестянки с коричневой ваксой для обуви. У раджи Манди она не могла оставаться надолго: за ней гналась вся округа. Сикхские банды грозили похитить сыновей раджи, если он не выдаст им Вики.

По предложению хозяина дворца и молодого торговца цементом по имени Гаутам Сахгал, индуса, посланного ей в помощь от мужа, она приняла ванну с раствором марганцовки, чтобы кожа потемнела. Оставалось намазать лицо обувной ваксой – и тогда любой сикх примет ее за местную. На закате “роллс-ройс” раджи с задернутыми для пущей таинственности шторками выехал из ворот и помчался прочь. Но это было сделано для отвода глаз. Сама Вики – в сари, с красным пятном-тилаком на лбу и золотым кольцом в левой ноздре – покинула дворец спустя несколько минут в новеньком “додже” Гаутама. Уловка сработала. Немного выдохнув, Вики остановилась по нужде. Снаружи лило как из ведра; в темноте жестянка с ваксой выпала из складок сари и покатилась по камушкам придорожной канавы. Вики застонала: дождь хлестал по лицу, смывая ее спасительный грим. Теперь она стала то ли полосатой, как зебра, то ли просто белой, какой и родилась. В жестянке заключалась ее единственная надежда – только так она могла бы вернуться к спасительной темнолицей безвестности. Проклиная все на свете, Вики шарила среди камней и колючих кустов, пока не не вскрикнула от радости: нашла! Крепко вцепившись в коробочку с ваксой, будто в ларец с сокровищами, она поспешно вернулась в машину, где Сахгал заново вымазал ей лицо.

Недалеко от Гурдаспура машину остановили на сикхском блокпосте. Бандиты окружили “додж”. Сахгал заметил среди них торговца, которому он продавал цемент.

– В чем дело? – спросил Сахгал.

– Англичанка, жена Фероза Хана Нуна, сбежала от махараджи Манди, – ответил караульный. Все сикхи в округе пустились на поиски.

И действительно, миль двадцать назад, в горах, ему попадался дворцовый “роллс-ройс”, вспомнил Сахгал: раджа направлялся в Амритсар со своей беременной женой. Сикх заглянул в машину. Вики оставалось только молиться, чтобы вакса ее не выдала и чтобы с ней не заговорили на хинди. Караульный с интересом посмотрел на нее, выпрямился и дал знак, чтобы их пропустили. Машина покатилась дальше, к спасительному штабу индийской армии. Вики откинулась на сиденье, рассеянно постукивая по крышке жестянки, а потом обернулась к своему сопровождающему:

– А ведь мой муж никогда не сможет купить мне более драгоценное украшение, чем эта жестянка, дорогой Гаутам, – проговорила она с улыбкой[165].

Вики Нун попала в не совсем обычную историю: сикхи гнались за ней не потому, что она была англичанкой, а потому, что ее муж был большой мусульманской шишкой. Вообще бывших колонизаторов той неспокойной осенью практически не трогали. В разгар самой страшной резни, в августе и сентябре, отель Фалетти в Лахоре оставался оазисом тишины и спокойствия: каждый вечер играл оркестр, устраивались танцы, англичане в смокингах и их дамы в вечерних платьях потягивали коктейли на террасе при свете луны – всего в паре кварталов от разоренного индусского квартала.

И все же из сотен колонн беженцев, которые влачились по Панджабу той осенью, страннее всего выглядели не индусские, сикхские или мусульманские, а английские. Два автобуса под охраной роты гуркхов увозили британских пенсионеров из затерянного в горах рая, где они собирались проводить свою старость. Эти люди жили вокруг Шимлы в очаровательных, увитых розами и глицинией домиках с темными балками и названиями типа “Укромный уголок”, “Конец пути” или “Монрепо” и намеревались окончить свои дни с видом на суровые горы, воплощавшие для них все ценности отечества, на службу которому они положили жизнь. Многие из них родились в Индии и считали ее своим домом. Это была белая кость империи: отставные полковники отборных войск, пожилые судьи и высокопоставленные чиновники, вершившие судьбы миллионов индийцев.

Ни им, ни их женам не было дано больше времени на сборы, чем несчастным панджабцам внизу на равнине. Ситуация в Шимле резко накалилась – и за ними выслали транспорт, чтобы доставить их в безопасный Дели. На то, чтобы сложить пожитки в чемодан, запереть бунгало и сесть в автобус, им дали ровно час.

С ними ехала Фэй Кэмпбелл-Джонсон, жена маунтбеттеновского пресс-атташе. Пассажиры в ее автобусе были в большинстве своем старше шестидесяти пяти. Как и у всех мужчин к этому возрасту, у них был слабый мочевой пузырь. Каждые два часа автобус останавливался, мужчины выбирались наружу. Глядя, как эти старики, в свое время правившие Индией, справляют нужду вдоль дороги под непроницаемыми взглядами бронзоволицей гурхкской охраны, Фэй Кэмпбелл-Джонсон не могла отделаться от одной парадоксальной, но на удивление уместной мысли: “Господи, а ведь белый человек, похоже, действительно сложил свое бремя”.

Воскресное утро двадцатидвухлетнего капитана разведки Эдварда Бера в Пешаваре, где чету Маунтбеттенов встречала стотысячная толпа пуштунов, мало чем отличалось от любых других выходных, какими издавна наслаждались английские офицеры в Индии. Он позавтракал на лужайке перед бунгало – слуга подал папайю, яичницу и кофе. Покончив с едой, Бер собирался отправиться в клуб, сыграть матч-другой в сквош, окунуться и спокойно дождаться неторопливого обеда под джин с тоником.

В городе, который веками служил северными воротами империи, на первый взгляд ничего не изменилось. Подобно многим другим юным авантюристам в Индийской армии, Бер решил не возвращаться домой сразу после раздела субконтинента, и ему выпало служить в Пакистане. Несмотря на непокорных пуштунов по соседству, в Пешаваре все было спокойно. Однако воскресенье у Бера пошло совершенно не так, как он рассчитывал. Не успел капитан покончить с папайей, как зазвонил телефон. “Катастрофа, – запыхавшимся голосом сообщил штабной лейтенант, – наши батальоны дерутся друг с другом”.

Конфликт разгорелся из-за сущей безделицы: примерно тогда, когда Бер садился за стол, сикх из какой-то части, которая все еще ждала отправки на родину, случайно выпустил заряд, пока чистил винтовку. И все бы ничего, но ему чудовищно не повезло: мимо проезжал грузовик со свежеприбывшими и еще не забывшими ужасов Панджаба мусульманами; пуля пробила брезентовый верх, пассажиры решили, что подверглись нападению, на ходу выскочили из кузова и открыли огонь.

Бер переоделся в мундир, вскочил в джип и помчался к командиру бригады, Джорджу Мортимеру Моррису. Это был заслуженный ветеран уингейтовских “Чиндитов”[166]. Моррис спокойно вытер рот после завтрака, допил кофе, нацепил фуражку бригадира с красной лентой и, даже не переодеваясь (на нем были белая рубашка и шорты), сел к Беру в джип.

Добравшись до гарнизона, они обнаружили, что мусульмане заняли длинный ряд кирпичных казарм вдоль одной из сторон плаца – и палили в сикхов, занявших точно такие же казармы с другой его стороны. Моррис моментально оценил обстановку, оперся об лобовое стекло и встал. “Везите меня прямо в центр плаца”, – скомандовал он перепуганному Беру.

Выпрямившись и излучая непоколебимую уверенность, невооруженный англичанин в теннисной форме и фуражке бригадира выехал прямо на линию огня и рявкнул: “Прекратить!” Магия Индийской армии оказалась сильнее, чем взаимная ненависть сикхов с мусульманами. Стрельба остановилась.

Но Пешавару не удастся отделаться так легко. Той осенью люди чаще гибли от слухов, чем от выстрелов, – и пока Моррис восстанавливал порядок, среди пуштунов уже пронеслась молва, что солдаты-сикхи расправляются с единоверцами. Пуштуны побросали все и повскакали в грузовики, автобусы, тонги, на коней, чтобы мчаться в город, как это было во время визита Маунтбеттена. Только на сей раз собирались не ликовать, а убивать. Чем они и занялись. 10 тысяч человек погибнет без малого за неделю из-за единственного заряда, случайно выпущенного солдатом-сикхом. За всей этой резней неминуемо последовали новые вспышки по всей приграничной области – и новые отряды беженцев двинулись по дорогам Индии в поисках спасения. Из рядового инцидента выросла очередная катастрофа устрашающих масштабов – из чего можно было заключить, что под поверхностью тлело сильнейшее пламя. Бомбей, Карачи, Лакхнау, Хайдарабад, Кашмир, Бенгалия – везде достаточно было искры, случайного выстрела, как в Пешаваре, чтобы и там вспыхнул не менее страшный пожар.

Нью-Дели, 9 сентября 1947

Все еще очень слабый после голодовки, Махатма Ганди прибыл из Калькутты в Дели 9 сентября 1947 года. Здесь он и проведет оставшиеся месяцы жизни. На сей раз Ганди уже не мог поселиться среди неприкасаемых подметальщиков в Бханги: там нашли пристанище горемыки, бежавшие из Панджаба. Валлабхаи Патель, переживавший за здоровье учителя, встретил его на вокзале и отвез в дом по адресу Альбукерк-роуд, 5: то была нарядная улица в одном из фешенебельных жилых районов столицы.

Бирла-хаус – так назывался дом – со своими высокими стенами, розовым садом, холеными газонами, мраморными полами, тиковыми дверями и сонмом расторопных слуг был полной противоположностью тем жалким хижинам, где обычно ночевал Ганди, бывая в столице. Но, уступив настояниям Неру и Пателя, человек, путешествовавший третьим классом и отрекшийся от всех мирских благ, внезапно – очередной вираж парадоксальной карьеры – согласился поселиться у миллионера во флигеле. Вилла принадлежала Гханшьяму Дасу Бирле – главе одного из двух самых влиятельных промышленных кланов страны. Интересы этого магната распространялись на текстиль, банки, каучук, страховое дело и металлургию. Одну из первых своих забастовок Ганди устроил на его текстильной фабрике, однако Бирла все равно стал верным соратником Махатмы и одним из главных спонсоров Конгресса. Теперь он выделил для Ганди четыре комнаты в своем поместье. Это будет самое шикарное пристанище Ганди с момента его возвращения из Южной Африки.

И самое последнее.

За стенами виллы индийская столица все еще бурлила. На улицах было так много неубранных трупов, что, по признанию одного полицейского, “невозможно было разобраться, где там человек, где буйвол, а где лошадь”. В морге вконец осатаневший коронер не понимал, за каким чертом полиция все еще требует заполнять формуляры на каждое из тел, переполнявших его подвал. “Зачем по всей форме устанавливать причину смерти? Разве не ясно, что с ними со всеми произошло?”

Из-за бесконечных кастовых и религиозных ограничений невозможно было найти людей на перевозку трупов. Однажды Эдвина Маунтбеттен ехала по центру с адъютантом мужа, капитан-лейтенантом Питером Хаузом. На глаза ей попался раздувшийся труп. Эдвина велела Хаузу притормозить и остановила первый попавшийся грузовик. За рулем сидел индус из высшей касты – он отказался прикасаться к телу. Нимало не смущаясь, бывшая вице-королева подобрала труп сама и вместе с Хаузом загрузила в кузов. “Отвезите в морг!” – велела она изумленному водителю.

Делийцев-мусульман, которые теперь уже почти все хотели переехать в Пакистан, собрали в нескольких импровизированных лагерях, где они в относительной безопасности могли ожидать транспорта до обещанной Джинной земли обетованной. По жестокой иронии судьбы лагеря разбили в двух памятниках тех далеких времен, когда их предки-моголы сделали Дели величайшей столицей мира, – между мавзолеем Хумаюна и Старым Фортом, Пурана-Килой. От 150 до 200 тысяч людей обретались в невообразимой грязи, не имея укрытия ни от солнца, ни от проливных муссонных дождей. Эти горемыки так боялись покидать спасительные стены, что даже не хоронили своих мертвых – просто сбрасывали их шакалам. В первое время в Старом форте было всего две водяных колонки на 25 тысяч человек. Кто-то из посетителей видел, как жители крепости испражняются в тот же пруд, где женщины моют котелки; те, кого тошнило, отправлялись туда же.

Вместо туалетов были выгребные ямы, но все церемонии индийского общества оставались в силе. Невзирая на грязь и антисанитарию, беженцы в Старом форте отказывались убирать за собой. В разгар межрелигиозных столкновений Комитет по чрезвычайным ситуациям вынужден был командировать в Пурану-Килу отряд из сотни подметальщиков-индусов под вооруженной охраной, чтобы привести в порядок отхожие места мусульман, которые по-прежнему отказывались ударять пальцем о палец[167].

Никуда не делся и еще один делийский бич – бюрократия. Когда беженцы в мавзолее Хумаюна решили вырыть дополнительные ямы, немедленно последовал выговор из городской администрации: “нарушен внешний вид газонов”. Дело, разумеется, кончилось вспышкой холеры. За двое суток в Старом форте от нее умерло 60 человек. Департамент здравоохранения, своевременно не приславший сыворотку, на всякий случай записал в причины смерти “гастроэнтерит”. Когда санитар с сывороткой все-таки явился, при нем было всего 327 доз и ни одного шприца.

И все же усилия Комитета по чрезвычайным ситуациям во главе с Маунтбеттеном, Неру и Пателем постепенно начинали сказываться. В город ввели дополнительные войска, на сутки объявили комендантский час, у населения частично изъяли оружие. Постепенно накал страстей спадал.

Пережитое в те дни еще больше сблизило Луиса Маунтбеттена и Джавахарлала Неру. Они встречались по два или три раза на дню – как утверждал тогда сам бывший вице-король, “единственно и исключительно чтобы побыть вместе, чтобы он мог отвести душу, а я – утешить его, насколько это было в моих силах”. Порой Неру присылал письма, которые начинались: “Не знаю, зачем я пишу это, но я должен с кем-то поделиться, чтобы сбросить с души камень”.

Глава индийского правительства в те дни не щадил себя. Одна из его поклонниц констатировала, что за несколько месяцев он превратился “из человека, который выглядел как тридцатитрехлетний Тайрон Пауэр, в человека, похожего на жертву, проведшую три года в Берген-Бельзене”. Х. В. Р. Айенгар, состоявший при премьере секретарем, однажды увидел, как тот заснул сидя.

– Сил больше нет, – пожаловался Неру. – Я сплю по пять часов. Боже, чего бы я не дал за возможность поспать шесть. А вы сколько спите?

– Часов по семь-восемь, – ответил секретарь.

Неру скорчил гримасу:

– В такие времена шесть часов сна – минимум. Семь – роскошь. А восемь – просто разврат.

Ганди в Бирла-хаусе только теперь с ужасом осознал масштабы делийской трагедии. Человек, который с такой решимостью отвергал саму идею Пакистана, в сердцах оставшихся в Индии мусульман занял место Джинны – место верховного покровителя. Стоило ему только ступить на делийскую землю, как в Бирла-хаус потянулись делегации мусульман. Они перечисляли все беды, которые претерпели от рук индусов и сикхов, и умоляли Ганди не покидать столицу, ведь в его присутствии, как они слепо верили, ничего плохого не произойдет. Потрясенный Махатма согласился не уезжать в Панджаб до тех пор, пока в столицу не вернется привычный мир.

Ганди никогда не был так верен своим идеалам, никогда так последовательно не придерживался своего кредо, как в последние трагические месяцы жизни. Столкнувшись с той самой катастрофой, которую он предрекал, Махатма стойко держался своих принципов, выведенных еще в Южной Африке: любовь, ненасилие, истина, вера в Бога всех людей. Его убеждения не изменились, он по-прежнему во все это верил. Изменилась сама Индия.

Проповедовать любовь и ненасилие в качестве методов борьбы с колониальной властью – одно дело. Но как говорить о любви и всепрощении с теми, у кого на глазах только что убивали их детей и насиловали их жен? С женщинами, видевшими, как их родне перерезают глотки? С людьми, впавшими в самое черное и бездонное отчаяние? Получается совсем другая история. Ганди истово верил, что только так можно вырваться из замкнутого круга ненависти. Но внять ему могли разве что святые. А со святыми в лагерях для беженцев той осенью было туго.

Не обращая внимания на собственную слабость, Ганди каждый день ездил в эти лагеря и пытался достучаться до их до предела обозленных обитателей, взывающих к мести. “Скажи же, о учитель ненасилия, как нам теперь жить? Ты предлагаешь сложить оружие, но в Панджабе мусульмане убивают индусов, не моргнув и глазом. Ты что же, хочешь, чтобы нас всех перерезали, как овец?” – “Если бы все панджабцы до единого умерли, но не убивали, весь Панджаб стал бы бессмертным”.

Своим согражданам-индусам он говорил то же, что говорил эфиопам, евреям, чехам, англичанам: “Предложите себя в добровольную ненасильственную жертву”. Но в ответ слышал лишь яростные вопли и насмешки: “Отправляйся в Панджаб, посмотри сам!” И в мусульманских лагерях его принимали не лучше, невзирая на калькуттские свершения. В одном месте ему протянули двухмесячного сироту. У Ганди слезы выступили на глазах, но единственное утешение, которое он мог предложить обездоленному мусульманину: “Если понадобится, лучше умереть с именем Бога на устах, чем сдаться”. Тогда мусульмане тоже принялись вопить и улюлюкать.

Когда он без сопровождения отправился в Старый форт, толпа мусульман окружила его машину, изрыгая проклятия. Кто-то распахнул дверцу. Ганди вышел как ни в чем не бывало. Голос у него после голодовки был такой слабый, что приходилось повторять его слова, чтобы они дошли до разъяренной толпы.

А он говорил: для него лично нет разницы – “индусы, мусульмане, христиане, сикхи – для меня все равны”. Но в награду за это послание братской любви он получил от толпы лишь разъяренный рев.

Мало что вызывало у индусов более резкую реакцию, чем его забота о мусульманских жертвах, его уверения, что боль и страдания не знают религиозных различий и раны мусульманина ноют так же, как у индуса. Благодаря калькуттскому чуду он заслужил признательность множества индийских мусульман, но многие индусы от него отвернулись.

Ганди не собирался уступать, какие бы протесты ни вызывала его верность однажды провозглашенным принципам. В своих молитвенных собраниях он неизменно смешивал в одну кучу христианские гимны с индуистскими, стихи из Корана и Библии – с “Бхагавадгитой”. И теперь, в Дели, невзирая на взрывоопасную обстановку, он продолжал читать отрывки из Корана.

Пока однажды не раздался злобный голос из толпы: “Наших матерей и сестер насиловали под эти стихи, наших людей под них убивали”. Тут вступил второй голос: “Ганди мурдабад! – Смерть Ганди!” Поднялся страшный гвалт и тарарам, Ганди пришлось прерваться. Его просто перекричали. Ни англичанам, ни бурам в Южной Африке такого не удавалось, но у его собственных соотечественников получилось. Впервые в жизни Ганди не смог довести молитвенное собрание до конца.

Для Маданлала Пахвы – молодого человека, чье имя должно было прогреметь на всю Индию, – дорога к мести началась с приемной врача в городе Гвалиоре, в 194 милях к юго-западу от Дели. Именно там была столица того раджи, что помешался на игрушечных поездах. Куполообразная лысина и беззубая улыбка хозяина кабинета, гомеопата, подозрительно напоминали Ганди. Доктор Даттатрая Парчуре славился на весь Гвалиор своим ситопалади – снадобьем из кардамона, лука, бамбуковых побегов, сахара и меда, которым он пользовал от бронхита и пневмонии.

Но знаменит он был не только этим. И Маданлал явился к нему не с больными легкими. Подлинной страстью Парчуре была политика. Он возглавлял отделение РСС – индийских ультранационалистов – в Гвалиоре.

У этого фанатичного борца с мусульманами была частная армия из тысячи человек, которые, как он потом будет хвастаться, выгонят из страны 60 тысяч мусульман. Большая часть гонораров за консультации – они стоили 6 анн, – равно как и большая часть собранных им пожертвований шла на приобретение дубинок, ножей, “тигровых когтей” и огнестрельного оружия для его небольшой армии. Он постоянно искал новых рекрутов, и коренастый беженец с его ненавистью к мусульманам и опытом работы в РСС показался идеальной кандидатурой. Взамен Парчуре посулил шанс на ту самую месть, которую юноша так жаждал осуществить. За службу гомеопат обещал Мадалалу жилье, еду и всех мусульман, до каких удастся дотянуться.

Маданлал согласился. Следующий месяц он провел в составе личного “спецназа” доктора: они вырезали беспомощных мусульман, бежавших из Бхопала в Дели, точно так же, как поступили сами мусульмане с поездом, где его отец ехал из Пакистана. “Мы ждали на перроне. Останавливали состав. Садились в него. И убивали”, – вспоминал он позднее.

Они действовали так неприкрыто, что навлекли на свои головы гнев Дели. Сам Ганди осудил их на молитвенном собрании. В конце концов махараджа, индуист, порекомендовал Парчуре умерить пыл своих людей.

Маданлал разозлился и перебрался в Бомбей. Жизнь профессионального скитальца начинала ему нравиться. Но на сей раз он решил, что пора брать руководство на себя. Он зарегистрировался в лагере беженцев и завербовал там 50 юных сторонников. А потом приступил к делу.

“Каждый день мы ездили в город, в мусульманский квартал. Мы заходили в лучшую гостиницу, заказывали кучу еды – я такого раньше даже никогда не пробовал. А когда нас просили заплатить, мы объясняли, что денег нет, мы беженцы. Если им это не нравилось, мы начинали бить и крушить все кругом. Иногда мы ловили мусульман на улице, колотили и забирали деньги. Или отбирали у мусульманских разносчиков подносы и продавали все сами. К вечеру мои орлы возвращались в лагерь, отчитывались и сдавали награбленное, а я делил добычу на всех. Прекрасная была жизнь, я постепенно богател”.

Вскоре Маданлалу пришлось доказывать свое право на роль предводителя более серьезными делами, чем мелкие кражи. Наступил праздник Ид аль-Фитр, завершающий Рамадан; Маданлал взял с собой пару приверженцев и три ручных гранаты и отправился за 132 мили в город Ахмаднагар. Там они швырнули свои гранаты в проходящую мусульманскую процессию. Когда раздался взрыв, Маданлал бросился прочь по незнакомым переулкам в поисках убежища, где можно было бы отсидеться пару часов. И вдруг на балконе дряхлой гостиницы под вывеской “Пансион Декан” заметил знакомый оранжевый флаг со свастикой – знамя РСС. Он ринулся туда.

– Спрячьте меня! – взмолился Маданлал, врываясь в контору управляющего. – Я кинул бомбу в мусульманскую процессию!

За столом в конторе сидел глава местного отделения РСС, тридцатисемилетний владелец пансиона – полный человек по имени Вишну Каркаре. Он вскочил и воздел руки к небесам в знак благодарности, а потом открыл братские объятия юному бомбисту. Теперь у Маданлала были товарищи по мести.

Нью-Дели, 2 октября 1947

Независимая Индия вместе со всем остальным миром отмечала семьдесят восьмой день рождения величайшего из живущих индийских деятелей. Покои Ганди в Бирла-хаусе были завалены тысячами телеграмм, писем, открыток: друзья со всех концов света окружили Махатму любовью и благодарностью. Индусские, сикхские и мусульманские старейшины, беженцы и политики нескончаемой процессией тянулись в дом, складывая к его ногам цветы, фрукты, сладости. Неру, Патель, леди Маунтбеттен, министры, корреспонденты, дипломаты своим участием превратили этот день в национальный праздник.

Но настроение в покоях Ганди царило далеко не праздничное.

Каждый из посетителей отметил физическую слабость стареющего учителя, а главное – глубочайшую печаль, омрачавшую его обычно столь бодрый настрой. Человек, который однажды поклялся дожить до ста двадцати пяти, потому что именно столько времени нужно воину ненасилия, чтобы выполнить свое предназначение, решил отметить новый год жизни молитвой, постом и работой за своей любимой прялкой. Он хотел, чтобы его день стал праздником этого простого орудия и воплощенных в нем добродетелей – добродетелей, которые независимая Индия в своей дикой злобе и жестокости начала забывать.

Почему все шлют поздравления, спросил он на молитвенном собрании. “Соболезнования были бы уместнее”.

“Молитесь, чтобы нынешние распри утихли – или чтобы Бог забрал меня к себе. Я не хочу, чтобы следующий день рождения застал меня в Индии, охваченной пламенем”.

“Мы отправились к нему в эйфории, а вернулись с тяжелым сердцем”, – записала в дневнике дочь Валлабхаи Пателя.

Радио независимой Индии в тот вечер передавало для Ганди специальную программу. Но он даже не стал слушать – предпочел одиночество и прялку: в ее жужжании ему слышалась тихая, печальная музыка человечности.

Панджаб, сентябрь – октябрь 1947

Чаша горя, принесенного разделом Индии, как и любым другим конфликтом испокон веков, не была бы испита до дна без сексуальных зверств. Почти все катастрофические события, сотрясавшие злополучную провинцию, сопровождались настоящей вакханалией: десятки тысяч девушек и женщин выдергивали из колонн, вытаскивали из переполненных поездов, выкрадывали из деревень; похищения приняли невиданные в современной истории масштабы.

Если жертвы были из числа сикхов или индусов, над ними совершали религиозный обряд – насильственное обращение в ислам, без которого они не могли войти в дом или в гарем похитителя. Санташу Нандлал, шестнадцатилетнюю дочь стряпчего из Мианвали в Пакистане, доставили в дом деревенского старосты.

“Несколько раз меня ударили, а потом принесли говядину и заставили есть, – вспоминала девушка. – Это было отвратительно! Я в жизни не брала в рот мяса. А они смеялись! Я заплакала. Явился мулла, прочел несколько стихов из Корана и заставил меня повторять за ним”.

Там же она получила новое имя – Алла Ракхи, “Спасенная Богом”. Бог спас эту девочку, и ее тут же выставили на аукцион. В итоге она досталась местному дровосеку. “Он был не злой, – рассказывала она с благодарностью спустя четверть века после всех своих мучений. – Он больше не заставлял меня есть мясо”.

Десятый гуру отдельно запретил своей пастве вступать в сексуальную связь с мусульманками – как раз чтобы избежать такого поворота событий, как в Панджабе. Результат получился прямо противоположный: среди сикхов возникла легенда о невероятной искусности мусульманок в постельных утехах. На фоне всего происходившего в Панджабе сикхи забыли о наставлениях гуру и дали волю своим фантазиям. В безумном исступлении они набрасывались на мусульманок при малейшей возможности, и в конце концов в их частях провинции расцвела самая настоящая торговля похищенными девушками.

Бута Сингх, пятидесятипятилетний сикх, ветеран маунтбеттеновской Бирманской кампании, однажды сентябрьским днем работал у себя в поле, когда раздался отчаянный вопль. Он обернулся и увидел юную девушку, убегавшую от его единоверца. Девушка кинулась к Буте Сингху, умоляя ее спасти.

Он преградил похитителю дорогу. Понять, что произошло, было нетрудно: сикх похитил мусульманку из проходящей мимо колонны беженцев. Непредвиденное вторжение исторических событий в его владения Бута Сингх использовал, чтобы избавиться от тяготившего его одиночества. В силу врожденной стеснительности он не был женат: сначала у семьи не было возможности купить ему невесту, ну а потом робость взяла свое.

– Сколько? – спросил Сингх у похитителя девушки.

– Полторы тысячи, – ответил тот.

Бута Сингх даже не стал торговаться. Он зашел в дом и вернулся с пачкой засаленных купюр. За эти деньги он получил девушку на тридцать восемь лет младше себя – ей было всего семнадцать. Звали ее Зейнаб, а ее родители были мелкие крестьяне из Раджастхана. Для одинокого пожилого сикха она стала любимой игрушкой – то ли дочерью, то ли любовницей, но безусловно чудом, внезапно озарившим его жизнь. Вся любовь, неизрасходованная за долгие годы, выплеснулась на Зейнаб. Каждый день Бута Сингх ездил на базар за подарками и привозил то сари, то душистое мыло, то вышитые туфельки.

Зейнаб, которая после похищения успела пережить побои и изнасилование, не ожидала подобной нежности и заботы. Постепенно она прониклась благодарностью и привязалась к Буте Сингху, чья жизнь теперь целиком и полностью вращалась вокруг нее. Она выходила с ним в поле днем, доила его буйволиц на восходе и на закате, спала с ним по ночам. В 16 милях от их домишка толпы несчастных продолжали брести вверх и вниз по Великому колесному пути, но 12 акров Буты Сингха как будто откололись от этой переполненной ненавистью льдины.

Той же осенью, еще до зари, как велит сикхская традиция, на дорожке, ведущей к дому Буты Сингха, раздались звуки флейты. Хозяин дома, верхом на коне в бархатной упряжи с золотыми украшениями, в окружении музыкантов и соседей подъехал к собственному крыльцу, чтобы взять в жены маленькую мусульманку, которую купил за пачку ветхих купюр.

За ним в дом вошел гуру со священной книгой; внутри, трепеща, поджидала невеста в новом, подаренном женихом сари. Сияющий от счастья Бута Сингх в свежем алом тюрбане сел на пол рядом с Зейнаб. Священник произнес проповедь об обязанностях супружеской жизни и стал читать вслух из писания, а собравшиеся ему вторили.

Когда он умолк, Бута Сингх встал и взял вышитый кушак за один конец, а Зейнаб схватилась за другой. Им предстояло совершить лаван: скрепить свой союз, четырежды обойдя вокруг священной книги. Когда четвертый мистический круг был завершен, они стали мужем и женой – а за дверью над их полями как раз взошло солнце.

Спустя несколько недель та самая осень, которая принесла остальным панджабцам столько горя, ужаса и страданий, одарила Буту Сингха последним даром: жена сообщила, что ждет наследника; на склоне лет он давно забыл и мечтать о подобном счастье. Казалось, будто Провидение взяло пожилого сикха и его юную жену-мусульманку под свое крыло. Увы, это только казалось. Неожиданной паре предстояло пройти много жестоких испытаний и стать для миллионов индийцев и пакистанцев символом трагедии раздела.

Извилистные линии булавочных головок на картах в Доме правительства постепенно продвигались к местам назначения – к лагерям беженцев. И для индийского, и для пакистанского руководства наплыв миллионов бездомных означал кризис огромного масштаба, с каким не сталкивалось ни одно государство в мире. Изнуренные массы ждали чуда. Они добились свободы и считали ее панацеей, с помощью которой государство сможет исцелить все их беды.

В лагере под Джаландхаром индийский журналист Д. Ф. Карака встретил растерянного пожилого сикха, бродившего с пачкой листов, вырванных из школьной тетради. На них письмоводитель составил список имущества, утраченного этим человеком в Пакистане: корова, дом, кровать, кастрюли, сковородки. Напротив каждого пункта сикх приписал его стоимость, на общую сумму в 4500 рупий. Теперь осталось только подать заявку – и правительство должно все компенсировать, сказал сикх Караке.

– Какое правительство? – спросил журналист.

– Ну как же? Мое правительство! – ответил старик и в своей трогательной беспомощности добавил: – Пожалуйста, сахиб, подскажите, где мне найти мое правительство?

Богатым доставалось не меньше, чем бедным. Один офицер-сикх в Амритсаре устроил у себя в гараже частный лагерь беженцев, куда поселил полдюжины своих друзей и знакомых. Еще пару месяцев назад назад эти люди жили в Лахоре и были миллионерами. Теперь у них ничего не осталось. Другой офицер вспоминал безутешно рыдающего пассажира в одном из составов с беженцами, которые он сопровождал в Дели. Этот человек был превосходно одет, но утверждал, что у него ничего больше нет за душой, он полностью разорен.

– Вам не на что жить? – участливо поинтересовался офицер.

– Пятьсот тысяч рупий – вот все, что у меня есть, – ответил его новый знакомый.

– Но это целое состояние! – удивился военный.

О нет, последовал ответ, “я намерен пожертвовать все до последней пайсы на убийство Ганди с Неру”. Наплыв беженцев порождал титанические проблемы. Требовалось запасти и распределить миллионы одеял, палаток, лекарственных доз. Все эти люди должны были что-то есть, чтобы не умереть, и уже одно это составляло почти непосильную задачу. Лагеря немедленно переполнились, и условия в них сделались невыносимыми. Над каждым, будто утренний туман над озером, висел тяжелый дух смерти, разложения, немощи.

“Вонь свободы”, – сетовал один сикхский полковник, отправляясь в такой лагерь под Амритсаром. Еще в одном месте индийский журналист обратил внимание на юношу, бдевшего в изголовье умирающей матери – не ради облегчения ее страданий в последние часы, а ради одеяла, которое следовало урвать, едва она испустит дух.

Ни одного делийского политика, за исключением Ганди, обитатели лагерей не знали так хорошо и не любили так преданно, как англичанку в отутюженной форме скорой помощи Святого Иоанна. Недели, предшествовавшие разделу Индии, по праву принадлежали ее мужу, но недели испытаний стали временем Эдвины Маунтбеттен. Той осенью она работала с таким воодушевлением и упорством, каким ее супруг мог только позавидовать. Как будто убогая нищета лагерей, уход за больными и утешение умирающих могли искупить излишества бурной юности. Способность к состраданию в сочетании с врожденным умением себя поставить, преданность делу, блестящие организаторские способности и опыт – все это сделало Эдвину Маунтбеттен надеждой и опорой для тысяч индийцев.

В 6 утра она неизменно была уже на посту, урвав каких-то пять часов сна. День напролет объезжала лагеря беженцев и больницы – инспектировала, присматривалась, оценивала, критиковала, поправляла. И делалось это отнюдь не для проформы. Она прекрасно знала, сколько колонок с водой требуется на тысячу человек, как организовать прививки, чтобы никто их не пропускал, как обеспечить гигиену и санитарию.

Х. В. Р. Айенгар вспоминал, как однажды она явилась на заседание Комитета по чрезвычайным ситуациям в 6 часов вечера, после целого двенадцатичасового дня, проведенного в разъездах по лагерям на жаре. Ее ассистент без сил упал в кресло в вестибюле и отключился, Эдвина же “выглядела, как всегда, безупречно: спокойная, собранная, прагматичная, она излагала свои замечания и рекомендации по целому ряду вопросов”.

Она ненавидела летать и отвратительно чувствовала себя в воздухе. Но если это позволяло сэкономить время, она перемещалась на самолете и только каждый раз перед посадкой красила губы, чтобы скрыть следы рвоты. Если дело было срочное, она не стеснялась требовать, чтобы бравые пилоты в нарушение всех инструкций взлетали в полной темноте. “Худшее, что ей можно было сказать: «Ваше превосходительство, пожалуй, вам не стоит этого делать». Тогда она делала это незамедлительно”, – вспоминал адъютант ее мужа, капитан-лейтенант Хауз.

Ни одно зрелище не было для нее слишком отвратительным, ни одна лачуга – слишком грязной, ни одна работа – слишком унизительной, ни один индиец – слишком больным, чтобы к нему приблизиться. Хауз будет долго потом вспоминать, как она сидела по щиколотку в грязи у изголовья человека, умиравшего от холеры – один из самых неприглядных видов смерти, – и спокойно, ни разу не дрогнув, обтирала ему горячечный лоб.

Эти страшные недели принесли не только массу ужасов, но и массу примеров героизма. Правда, герои по большей части оставались неизвестными, а их подвиги – не просто невоспетыми, но чаще всего забытыми. Пожалуй, многие согласились бы с Ашвани Кумаром, полицейским-индусом из Амритсара: “Был только один способ не сойти с ума в этом аду: стараться спасать по живой душе в день”. Сам юный офицер рьяно принялся за исполнение этого плана, и ему даже сопутствовал успех. Случалось, что сикхи месяцами прятали у себя друзей-мусульман или вырывали их у разъяренной толпы; так же поступали порой и индусы – один такой коммивояжер, не назвавший даже своего имени, отбил двадцатидвухлетнего железнодорожного служащего Ахмеда Анвара у погромщиков с криком “Он христианин!”. В подобной роли выступали и мусульмане: капитан стрелкового полка пограничников погиб, защищая колонну сикхов от собственных единоверцев.

Однако постепенно среди хаоса начали проступать очертания порядка.

В обеих армиях наладилась дисциплина, были разработаны четкие инструкции по эффективной защите железнодорожных составов и пеших колонн. Комитет по чрезвычайным ситуациям – Неру потом назовет его “лучшей в истории школой государственного управления” – постепенно взял под контроль ситуацию в Панджабе. Миллионы беженцев продолжали брести по равнинам, но погромы, от которых они спасались, начали сходить на нет, о чем оповестила лаконичная строка в донесении разведки: “Случаи выбрасывания мусульман из вагонов через окно наблюдаются значительно реже”.

Однако злосчастных переселенцев ждало последнее испытание: наконец полили дожди. Небеса, к которым среди августовской и сентябрьской немилосердной жары обращались миллионы страждущих, наконец разверзлись и выплеснули на землю давно назревавший дождь с такой яростью, с какой Индии не приходилось иметь дела почти полвека. Как будто весь пантеон панджабских богов напоследок, придя в дикую ярость, запустил в негодных людишек своими проклятиями. Пять панджабских рек, давших провинции название и питавших ее столько веков, превратились в бурные потоки и окончательно доконали сорванное с насиженных мест население.

Реки мчались вниз со склонов Гималаев, разбухая от тающих снегов, и на равнины врывались уже стеной воды высотой с дом. Русла, иссохшие до жалких ручейков под лучами безжалостного солнца, теперь моментально становились полноводными; потоки бурлили, пенились и выходили из берегов. Отделение Пакистана и общий кавардак нарушили систему оповещений о паводках, налаженную в свое время при англичанах. Внезапно, практически без предупреждения горные воды хлынули в центр Панджаба 24 сентября, с адским, апокалиптическим грохотом сметая все на своем пути и смывая десятки тысяч изнуренных беженцев, устроивших привал на берегу.

Крестьянин Абдурахман Али вместе с сотнями своих односельчан остановился на ночь на берегу почти полностью пересохшего Биаса. До пакистанской границы, а значит, и до благополучного конца пути оставалось жалких 50 миль, и в лагере царило радостное оживление; все уже готовились вздохнуть с облегчением. Едва ли пара десятков из них переживет внезапный разлив Биаса той ночью.

Али поставил свою повозку на берегу, немного на возвышении. Среди ночи он проснулся от жутких воплей и грохота стремительно несущейся воды и успел вместе с семьей залезть на телегу. Вода продолжала прибывать: сначала она дошла до ступиц колеса, потом до самой рамы, потом поднялась им по колено и, наконец, по грудь – и только тогда постепенно успокоилась. Двое суток Али с семьей так и простояли на затопленной телеге, без еды, стуча зубами от холода. Поток нес мимо них обломки чужих телег, раздутые туши животных и трупы их друзей и соседей.

Простоявшие многие десятилетия мосты не выдерживали напора: бешеные реки выдирали со дна быки и заливали пролеты. На глазах у полковника Индийской армии Ашвани Дубея ушел под воды Биаса железнодорожный мост в окрестностях Амритсара. Река сметала всех без разбору: волов, телеги, владельцев волов и телег, несла их дальше по течению и колотила об уцелевшие фермы с такой страшной силой, что телеги ломались, будто коробки спичек, а люди погибали вместе с животными. Маргарет Бурк-Уайт из журнала “Лайф” спасалась с берегов Рави по пояс в воде и выжила только благодаря индийскому офицеру, успевшему ее предупредить в последнюю минуту. Когда вода наконец спала, она вернулась на полянку между железнодорожной насыпью и рекой, где в тот вечер раскинули лагерь четыре тысячи мусульман. Выжило из них не больше тысячи. Лужайка “напоминала поле битвы: повсюду перевернутые телеги, домашняя утварь и крестьянские орудия разбросаны в грязи среди обломков”.

В память сикха-полицейского Гурчарана Сингха навеки врезалась заключительная картина этой агонии. В нежном утреннем свете он увидел, как воды отступают и открывают взгляду дерево бодхи, увешанное останками беженцев; чуть выше застрял в ветвях солдат-гуркх, который должен был их охранять, а на самой верхушке восседали методично пожирающие всех без разбора стервятники.

Никто так и не узнает, сколько народу погибло за те страшные недели: хаос был настолько всеобъемлющим, а коллапс государственного аппарата, пусть и недолгий, – настолько тотальным, что точные подсчеты вести не было никакой возможности. Количество тех, кого оставили умирать на обочине, сбросили в колодцы или сожгли вместе с домами в городах и деревнях, не поддавалось исчислению. Самые радикальные оценки числа жертв доходят до одного или даже двух миллионов. Главный индийский специалист по этой резне, Г. Д. Кхосла, считает, что при разделе Индии полегло не менее 500 тысяч человек[168]. Ведущие британские историки – Пендерел Мун[169], который тогда служил в Пакистане, и Х. В. Ходсон[170], утверждали, что жертв было от 200 до 250 тысяч. Сэр Чандулал Триведи, первый губернатор индийского Панджаба, как и большая часть региональной администрации, придерживался цифры в 225 тысяч.

Но как минимум беженцев посчитать удалось. Всю осень и бóльшую часть зимы они текли через Вагах, мимо водозаборных сооружений Сулеманки и дамбы Баллоки: 500 тысяч в одну неделю, 750 тысяч – в следующую, до тех пор, пока цифра не дошла до 10,5 миллиона. Еще один миллион пересек границу в Бенгалии, в значительно более спокойной обстановке. Панджабский кошмар, разумеется, вызвал волну критики в адрес последнего вице-короля и политического руководства новой Индии. Уинстон Черчилль, давний противник индийских свобод, с плохо скрываемым удовлетворением прошелся насчет народов, которые многими поколениями жили мирно под крылом “общей для всех, толерантной и непредвзятой Британской короны”, а без нее немедленно набросились друг на друга “со свирепостью каннибалов”.

В начале октября Клемент Эттли спросил барона Исмея, не сделала ли Британия “неверный выбор и не слишком ли торопила события”. Но тут как раз была полная ясность. Индийское руководство не просто поддержало решение Маунтбеттена действовать со всей возможной поспешностью – оно изо всех сил, единогласно склоняло вице-короля к такой политике. Джинна только и делал, что твердил про скорость как решающий фактор всей сделки. Валлабхаи Патель ясно дал понять, что Конгресс согласится на членство в Содружестве, исключительно если вся полнота власти будет передана Индии безотлагательно. Неру постоянно повторял: малейшая отсрочка – и Индия окажется на грани гражданской войны. Даже Ганди, который был против раздела, торопил Маунтбеттена и требовал, чтобы англичане уходили поскорее. Предшественник Маунтбеттена, лорд Уэйвелл, точно так же склонен был спешить, даже если ценой спешки станет эвакуация англичан из каждой провинции: именно такой сценарий предполагала его операция “Дурдом”.

Сам лорд Маунтбеттен до конца своих дней был убежден, что любой иной курс в ситуации 1947 года был чреват гражданской войной небывалых масштабов, с которой у Великобритании не хватило бы ни воли, ни ресурсов справиться.

Резня, сопровождавшая раздел Панджаба, оказалась значительно страшнее, чем могли предположить вице-король и его советники. 55-тысячная Пограничная охрана, созданная ради поддержания порядка в регионе, была сметена неслыханными масштабами бедствия. Но все ужасы так или иначе ограничивались одной провинцией и затрагивали лишь десятую часть населения субконтинента. Любая иная политика могла закончиться тем, что панджабский кошмар распространился бы на всю Индию.

Миллионам жертв раздела предстояли долгие трудные месяцы: им надо было устраиваться на новых местах и укореняться в новом обществе. Они заплатили страшную цену за общую свободу, и это оставит свой горький отпечаток, который не изгладится десятилетиями. Той осенью резче всех высказались беженцы, голодавшие в одном из панджабских лагерей. Они орали вслед британскому офицеру: “Верните нам империю!”

Кашмир, 22–24 октября 1947

Зал приемов во дворце махараджи Кашмирского в Шринагаре сверкал тысячью огней. То был заключительный день одного из самых важных и древних праздников в индусском календаре: фестиваля в честь девятидневной схватки богини Дурги, суруги Шивы, с демоном в обличье быка Махишашурой – он приходился на первые дни новой октябрьской Луны и тоже занимал девять дней. В 1947 году махараджа Хари Сингх завершал празднования 24 октября ритуальной клятвой верности, которую приносили ему сановники и местная знать. Один за другим они подходили к трону и вкладывали в августейшую ладонь символический дар в виде золота, завернутого в шелковый платок.

На самом деле вечно недовольному махарадже невероятно повезло. Из всей этой удивительной братии лишь троим удалось сохранить за собой трон: ему, низаму Хайдарабадскому и навабу Джунагадха, в чьих владениях лучше было родиться собакой, чем человеком. Наваб вопреки всякой географической логике решил присоединить свое крохотное княжество в сердце Индии к Пакистану. После этого дни его на троне оказались сочтены: не прошло и двух недель, как в Джунагадх вошла Индийская армия. Властителю дали время погрузить в самолет жен и питомцев и отбыть к мусульманам. Низаму тоже оставалось недолго. Невзирая на отчаянное сопротивление, вскоре после отъезда последнего вице-короля его тоже заставили присоединиться к Индии.

Между тем Хари Сингх благополучно оправился от дипломатической рези в желудке, избавившей его от необходимости принимать то решение, на котором настаивал Луис Маунтбеттен, – выбирать между Индией и Пакистаном до 15 августа. Он восседал под золотым балдахином в форме лотосового цветка; тюрбан его был усыпан бриллиантами, а на шее в окружении дюжины жемчужных нитей сверкало главное фамильное сокровище – огромный изумруд. Хари Сингх все еще верил в мечту, которую излагал старому приятелю за рыбалкой. Он намеревался остаться на своем троне и заручиться независимостью для зачарованной долины, полученной его предками от Ост-Индской компании в обмен на шесть миллионов рупий и ежегодный взнос в виде шести шалей-пашмин из тонкой, как паутинка, шерсти с шеи коз, которые паслись на склонах кашмирских гор. Увы, то была лишь пустая фантазия, и спустя каких-то 48 часов ей предстояло быть развеянной.

Пока кашмирская знать почтительно склонялась перед своим властителем, люди совершенно другого толка пробирались в машинный зал электростанции в 50 милях к востоку от Шринагара, на берегу реки Джелам.

Один из них прицепил связку динамитных шашек к контрольному пульту со множеством рычагов и ручек, окликнул товарищей, зажег спичку, поднес ее к шнуру и бросился вон из здания. Спустя десять секунд оглушительный грохот сотряс электростанцию в Мохре – и свет погас повсюду, от пакистанской границы до Ладакха и гор на границе с Китаем.

В одно мгновение сотни лампочек, горевших в хрустальных люстрах зала приемов, погасли; дворец Хари Сингха погрузился во тьму. В ту же секунду света не стало по всей его нарядной столице. Англичане со своими женами на увитых цветами барках, качавшихся на прозрачных водах озера Дал, не могли понять, что стряслось. Все эти полковники и чиновники в отставке еще не осознали: внезапно наступившая темнота – сигнал, возвещающий, что их безбедное существование в райском саду, где на каких-то 30 фунтов в месяц можно было жить как император Джахангир, подошло к концу.

В своей дворцовой спальне старший сын махараджи, Каран Сингх, прикованный к постели после операции на ноге, прислушивался к завыванию ветра с гималайских ледников. Но тут на фоне гула и свиста ветра раздался совсем другой, леденящий кровь звук, который был внятно слышен и ему, и его отцу, и гостям, и многим тысячам остальных кашмирцев. То был вой шакалов, которые неслись с гор вниз, к городу.

Но еще хуже оказались шакалы другого сорта, которые ночью 24 октября 1947 года тоже неслись по направлению к Шринагару. Уже двое суток как границу княжества пересекли отряды пуштунских племен – им-то и суждено было положить конец мечтам о независимости Кашмира. Армия наемников, на которую Хари Сингх так надеялся, предпочла не защищать его, а сдать оружие или броситься врассыпную по горам.

А началось это жестокое и внезапное нападение с самого невинного поручения, отданного военному секретарю Мухаммада Али Джинны двумя месяцами раньше, в пятницу, 24 августа. Вконец измотанный сложными переговорами и истощенный болезнью, безжалостно пожиравшей его легкие, Джинна решил взять отпуск и велел секретарю, полковнику Юджину Бирни, съездить в Кашмир и подготовить все для двух недель отдыха в середине сентября.

Решение отправиться именно в Кашмир казалось совершенно естественным: Джинна, как и большинство его соотечественников, даже представить себе не мог, что горное княжество, чье население на три четверти состояло из мусульман, может не присоединиться к Пакистану.

Однако спустя пять дней англичанин вернулся с ответом, который абсолютно потряс Джинну: Хари Сингх не желает видеть его на своей земле, пусть даже в качестве туриста. Так в пакистанском руководстве начали догадываться, что в Кашмире все идет не совсем так, как они самоуверенно предполагали. Спустя 48 часов приближенные Джинны командировали в Кашмир тайного агента в надежде разобраться в истинных намерениях махараджи.

Его отчет содержал поразительные сведения: оказывается, Хари Сингх совершенно не собирался присоединяться ни к какому мусульманскому государству. Создатель Пакистана не мог этого оставить просто так. В середине сентября Лиакат Али Хан созвал секретное совещание ближайших сподвижников в Лахоре, чтобы решить, как лучше заставить махараджу передумать.

Идею полномасштабного вторжения заговорщики отмели с ходу. Армия Пакистана не была готова ввязываться в эпопею, которая грозила вылиться в войну с Индией. Однако имелись и другие варианты. Первый из них изложил полковник Акбар Хан, выпускник Сандхерста, питавший особую склонность к интригам. Он предложил, чтобы Пакистан вооружил и профинансировал исламское восстание несогласных. На подготовку уйдет несколько месяцев, но в конце концов “от 40 до 50 тысяч кашмирцев пойдут атакой на Шринагар и заставят махараджу примкнуть к Пакистану”. Но была и вторая, еще более многообещающая возможность, которую вынес на обсуждение главный министр Пограничной провинции. В этой схеме участвовали самые свирепые и необузданные люди на субконтиненте – пуштунские племена с северо-западной границы. Нелегкую задачу поддерживать мир на их территориях Пакистан унаследовал от англичан, и в лояльности этих племен никто не мог быть уверен. Как и предсказывал последний британский губернатор сэр Олаф Каро, посланцы афганского короля уже плели свои сети и сеяли смуту среди пуштунов, надеясь расширить владения Захир-шаха до Пешавара и берегов Инда. Предложение задействовать эту гремучую смесь в Шринагаре звучало заманчиво. Махараджа утратит свой трон за считаные дни, его земли можно будет аннексировать, ну а пуштуны смогут разграбить базары Кашмира и, соответственно, отвлечься от мыслей о базарах Пешавара.

В заключение премьер-министр строго-настрого наказал собравшимся никому не передавать ни слова: всю операцию предстояло держать в тайне и финансировать из неких секретных фондов. Ни армейские офицеры, ни гражданские чиновники, ни уж тем более британские военные и советники ничего не должны были прознать.

Спустя три дня в подвале неприметной развалюхи в старом городе Пешавара пуштунские вожди встречались с человеком, который должен был пробудить в них праведный гнев и повести на Шринагар, – майором Кхуршидом Анваром. Выбор исполнителя для этой операции был далеко не очевидный: Анвар отличался неуравновешенностью и склонностью наряжаться в разных причудливых персонажей. Из армии его с позором изгнали за растрату казны офицерского клуба.

Бородатые предводители пуштунов в своих просторных туниках выглядели как воины Давида и Саула. Покуривая кальян и попивая ароматный чай, они слушали мрачные рассуждения Анвара о ситуации в Кашмире. Махараджа из неверных вот-вот присягнет Индии, и если ничего в срочном порядке не предпринять, Индия оккупирует Кашмир и миллионы братьев-мусульман окажутся под пятой индуистов. Надо снаряжать отряды и затевать священную войну за кашмирских братьев по вере. В этом воззвании к патриотическому духу таились не менее архаические, но существенно менее благородные посулы, которые, впрочем, должны были воздействовать на пуштунов сильнее всяких высокодуховных призывов, – обещание богатой добычи.

Не прошло и суток, как по обнесенным глинобитными стенами поселкам и лагерям, Ланди-Коталу и Хайберскому перевалу, по пещерам, где десятилетиями процветало подпольное производство оружия, и по схронам контрабандистов понесся клич: священная война! Джихад! Гонцы были разосланы по базарам – скупать галеты и топленый сахар-гур: на его сытной смеси с кукурузной мукой и тертым нутом пуштун мог продержаться много дней подряд, особенно если это запивать чаем или водой. Люди, припасы и оружие постепенно стали стекаться на потайные сборные пункты, откуда должно было начаться освобождение кашмирских братьев от ига неверных и заодно – утоление извечной жажды наживы и мародерства.

Телефонный разговор велся по-английски, но собеседники были очень важными шишками в Пакистане. Сэр Джордж Каннингем, губернатор Северо-Западной пограничной провинции, звонил по служебной линии сэру Фрэнку Мессерви, генерал-лейтенанту и главнокомандующему Пакистанской армии.

– Послушайте, старина, такое ощущение, будто что-то назревает, – сообщал Каннингем из своего пешаварского кабинета.

Он объяснил причину своих подозрений: последние несколько дней через Пешавар едут грузовики, набитые пуштунами, которые орут “Аллах акбар!”, и, похоже, подзуживает их его собственный главный министр. Все в городе, кроме него самого, казалось, знали, куда направляется эта автоколонна.

– Вы уверены, что правительство все еще не рассматривает вторжение племенных отрядов в Кашмир?

Генерала звонок Каннингема застал в разгар сборов: пакистанское правительство постаралось сделать так, чтобы, когда вторжение действительно начнется, британский главнокомандующий оказался за 6 тысяч миль от места событий, в Лондоне, где он должен был закупать то самое оружие, которое не удалось получить из Индии.

– Уверяю вас, что я не поддерживаю никаких планов такого рода и заручился личными гарантиями премьер-министра, – ответил Мессерви своему коллеге.

– По крайней мере, доложите ему, что у нас тут творится.

Спустя несколько часов, по дороге в Лондон, Мессерви заглянул к Лиакату Али Хану. С невозмутимостью Будды с гандхарских барельефов премьер заверил главнокомандующего, что его опасения беспочвенны. Пакистан такого не допустит. Он, Лиакат Али Хан, немедленно свяжется с главным министром Северо-Западной провинции и потребует прекратить эти безобразия. Успокоенный Мессерви отбыл в Лондон за снарядами и пушками, которые должны были послужить разжиганию конфликта, тщательно спланированного аккурат на время его отсутствия.

Пакистанско-Кашмирская граница, 22–24 октября 1947

С выключенными фарами и мотором довоенный “форд”-универсал скатился среди ледяной ночи к мосту через Джелам. За ним виднелись и другие тени – колонна грузовиков с затаившимися людьми. Слышно было только, как река несется вниз по камням. Автомобиль докатился почти до моста и остановился в сотне ярдов от кромки воды. В кабине универсала тридцатидвухлетний Шаукат Хаят Хан, глава местных зеленорубашечников, сторонников Лиги, нервно теребил кончики усов. На другом берегу, через мост, начинался Кашмир.

Вперив взгляд в ночь, он ждал условного сигнала – зарницы, которая сообщит, что мусульмане в армии Хари Сингха восстали, избавились от офицеров-индусов, обрезали телефонный кабель, ведущий в Шринагар, и захватили пограничный пост на своем конце моста. И вот темноту прорезала огненная дуга. Шаукат Хан завел машину и ринулся на другой берег. Война за Кашмир началась.

Спустя несколько минут вся колонна, не встретив ни малейшего сопротивления, въехала на таможенный склад городка Музаффарабад. Пара сонных таможенников поднялась им навстречу, чтобы досмотреть груз. Пуштуны с воплем набросились на них, одного бедолагу загнали в контору, где он отчаянно пытался оживить молчащий телефон – в результате разъяренные солдаты просто связали его проводом от бесполезного аппарата. Молодой командир авангарда был доволен: операция прошла более чем успешно. Дорога на Шринагар была открыта: перед пуштунскими отрядами лежало 135 миль никем не охраняемого асфальтированного шоссе, по которому оставалось только прокатиться с ветерком. К рассвету они обрушатся на ничего не подозревающую спящую столицу Хари Сингха, а Шаукат Хаят Хан со своим авангардом войдет во дворец. Пожалуй, неплохо было бы явиться в спальню махараджи с завтраком на подносе и новостями о событиях 22 октября 1947-го. О том, что Кашмир стал пакистанским.

Но и этим иллюзиям суждено было вскоре рассеяться. Стратеги, планируя это вторжение, сделали одну, но фатальную ошибку. Шаукат Хаят Хан только собрался командовать отправление, как оказалось, что вверенные ему части просто исчезли. Грузовики стояли на месте, но в них никого не было. Пуштунские бойцы рассосались: избавление братьев-мусульман от гнета неверных они начали с набега на музаффарабадский базар.

Из-за сотен местных индусских лавок, суливших богатую добычу, Мухаммад Али Джинна никогда больше не увидит Кашмирской долины. “В итоге каждый был за себя, – вспоминал потом Шаукат Хан. – Пуштуны выстрелами сносили замки, выбивали двери и выгребали все ценное, что им попадалось под руку”. Шаукат Хан со своими офицерами в отчаянии пытался их остановить, он в самом буквальном смысле хватал бойцов за полы и оттаскивал от трофеев с криками: “Да что же вы творите, нам нужно в Шринагар!”

Но им все было как об стенку горох: охотничьи инстинкты требовали грабить, пока дают. Той октябрьской ночью им было не до Шринагара, да и все дальнейшее продвижение зависело от возможностей разбоя. Следующие 75 миль – до взорванной электростанции, погрузившей дворец Хари Сингха во тьму, – они преодолевали двое суток.

Нью-Дели, 24 октября 1947

Весть о пуштунском набеге на Кашмир достигла Нью-Дели спустя 48 с лишним часов после того, как отряд Шауката Хаята Хана захватил стратегический мост через Джелам. Причем не от самого отчаявшегося махараджи, а из источника столь же примечательного, сколь и своеобразного. Вдоль торного пути панджабских беженцев тянулись телеграфные столбы, которые все еще служили насестами разжиревшим стервятникам; мимо них восемь недель кряду брели миллионы горемык, а между ними был протянут телефонный кабель, соединявший Индию с Пакистаном. В результате Равалпинди 1704 все еще мог набрать ставший бесконечно далеким Нью-Дели 3017. Это были личные номера главнокомандующих Индийской и Пакистанской армиями: и тот и другой были англичанами и вдобавок близкими товарищами по Индийской армии былых времен.

Незадолго до пяти часов пополудни в пятницу, 24 октября, генерал-майор Дуглас Грейси, замещавший генерала Мессерви во время его командировки в Лондон, получил первый сигнал о происходящем в Кашмире из секретного донесения разведки: в нем содержались сведения о численности отрядов нападающих, их вооружении и местонахождении. Грейси не медлил ни минуты: он поднял трубку в кабинете Мессерви и передал эти бесценные сведения тому самому человеку, от которого Джинна больше всего надеялся их скрыть; человеку, распоряжавшемуся единственной силой, способной противостоять набегу на Кашмир, – главнокомандующему Индийской армией.

Генерал-лейтенант Роб Локхарт, шотландец и однокурсник Грейси по Сандхерсту, был ошеломлен сообщением старого приятеля и немедленно поделился им с двумя другими англичанами – генерал-губернатором лордом Маунтбеттеном и фельдмаршалом Окинлеком.

Телефонный звонок Грейси повлек за собой целую серию примечательных разговоров. Свежевспыхнувший конфликт ставил вовлеченных в него британских офицеров перед малоприятной моральной дилеммой. Им лично больше всего хотелось предотвратить кровопролитие и не дать своим бывшим товарищам, индийцам и пакистанцам, поубивать друг друга. Но офицерский долг требовал от них выполнения приказов, которые зачастую шли вразрез с общечеловеческими побуждениями.

Сообщение между Локхартом и Грейси не прервется даже тогда, когда их армии вступят в сражение в снегах Кашмира. В итоге злополучные офицеры навлекут на себя суровую критику своих правительств и будут вынуждены досрочно покинуть субконтинент. И все же тем фактом, что большой войны и множества бессмысленных смертей той осенью удалось избежать, мы в немалой степени обязаны переговорам между Равалпинди 1704 и Нью-Дели 3017.

Маунтбеттен получил донесение в тот момент, когда он собирался на банкет в честь министра иностранных дел Таиланда. Когда последние гости разошлись, он попросил Неру задержаться. Премьер-министр был потрясен. Мало что могло опечалить его сильнее. Он пламенно любил свой родной край и сравнивал его с “красавицей, которая хороша настолько, что никому и в голову не приходит заполучить ее для себя”. Его страстно влекло к “женственной красоте реки, долины, озера и стройных деревьев”. В годы борьбы за независимость он то и дело возвращался домой, чтобы припасть к “суровым скалам, расселинам, заснеженным вершинам, ледникам и бурным потокам, стремящимся с гор в долину”.

В истории с Кашмиром генерал-губернатору предстояло открыть для себя совершенно нового Неру. Восхищавший его холодный аналитический ум уступил место порывам и страстям, которые кашмирскому брахману было не под силу скрывать.

– Как Кале навсегда врезался в душу вашей королевы Марии, так и в мою душу врезался Кашмир! – воскликнул Неру, пытаясь объяснить свою реакцию.

Но Маунтбеттену предстоял и еще один непростой разговор – с фельдмаршалом Окинлеком. Верховный главнокомандующий доложил генерал-губернатору, что собирается отправить в Шринагар воздушный десант для охраны и эвакуации сотен британских пенсионеров. Если их оттуда не вытащить, они рискуют сгинуть в развязавшейся кровавой вакханалии.

– Сожалею, но не могу на это согласиться, – ответил Маунтбеттен.

Положение не из приятных, но британские войска не могут действовать на территории независимого государства. Если и планировать военную операцию в Кашмире, то с участием индийских сил, а не британских.

– Там всех перережут, и кровь этих людей будет на вас, – протестовал разъяренный Окинлек.

– Что же делать, значит, мне по должности придется взять на себя эту ответственность, – печально констатировал Маунтбеттен. – Но я не готов отвечать за последствия ввода британских войск.

На следующий день “Дуглас” индийских военно-воздушных сил приземлился на грунтовой взлетной полосе Шринагарского аэропорта. По трапу сошли В. П. Менон – чиновник, отвечавший за судьбу большей части княжеств, полковник Индийской армии Сэм Манекшоу и офицер ВВС.

Отправить эту троицу в Шринагар постановил правительственный комитет по обороне, собравшийся утром на экстренное заседание. Индийский кабинет получил от загнанного в угол махараджи отчаянную мольбу о помощи. У Маунтбеттена в памяти были еще свежи встречи с Окинлеком и мятущимся Неру – он понимал, что вторжение крайне вероятно. Важно было обеспечить ему легальное обоснование: Индии не следовало отправлять войска в Кашмир до тех пор, пока эта территория не окажется к ней формально присоединена.

Он пошел даже дальше. На службе Индии, как и на службе у короля Георга VI, он придерживался демократических убеждений. Он не допускал, чтобы Британия правила Индией против воли индийцев, и точно так же не верил, что проблему Кашмира можно решить вопреки воле его преимущественно мусульманского населения, чьи пожелания нетрудно было предугадать. “Я убежден, что при таком преобладании мусульман голосование будет в пользу присоединения к Пакистану”, – писал он в донесении своему венценосному кузену 7 ноября.

Невзирая на сопротивление Неру, лорд Луис убедил премьера и остальных членов правительства снабдить акт о присоединении Кашмира специальной оговоркой: решение махараджи надлежит считать временным. Окончательный статус оно получит после того, как с восстановлением законности и порядка появится возможность организовать референдум, на котором будет изъявлена воля народа.

В. П. Менона отправили в Шринагар изложить эти условия махарадже, а офицеры его свиты тем временем должны были оценить боевую обстановку. Когда делегация отбыла, бывший верховный главнокомандующий союзных сил в Юго-Восточной Азии приступил к подготовке воздушного десанта в Кашмир. Он приказал, чтобы все наличные гражданские самолеты высадили пассажиров и срочно направились в Дели.

Вскоре после полуночи 26 октября к величайшему переселению народов в истории человечества добавился еще один изгнанник; ряды десяти с половиной миллионов индусов, сикхов и мусульман, покинувших свои дома той осенью, пополнил кашмирский махараджа Хари Сингх. Вместо запряженной волами тележки у него был отличный американский универсал во главе целой процессии грузовиков и легковых автомобилей, куда погрузили самое ценное имущество. Никакие мародеры не препятствовали движению колонны: все происходило под надзором бдительных телохранителей. Да и пункт назначения мало напоминал холерные бараки для обычных беженцев: махараджа отправлялся в изгнание в собственный зимний дворец в Джамму, где некогда принимал принца Уэльского и его юного адъютанта Луиса Маунтбеттена. Там подданные были в основном индусами, и он мог надеяться на безопасное существование.

Все надежды “господина А.” на независимость рухнули под воздействием неумолимого потока событий. Попытки Хари Сингха увильнуть от протянутой Маунтбеттеном корзины принесли ему лишь неполных три месяца самостоятельной жизни. По совету В. П. Менона он оставил небезопасную столицу, а самого Менона отправил обратно в Дели с докладом: махараджа готов на любые предложенные условия в обмен на военную помощь.

Он никогда больше не вернется во дворец, который покинет той ночью. Спустя несколько лет княжескую резиденцию переоборудуют в пятизвездочный отель, а по коридорам, где махараджа резвился с офицерами своей ненадежной армии, будут разгуливать состоятельные американские туристы. Пока слуги опустошали сейфы и паковали жемчуга, изумруды и бриллианты, сам Хари Сингх отправился за главной ценностью – парой пердеевских охотничьих ружей, чьи иссиня-черные стволы заслужили ему титул мирового чемпиона утиной охоты. С мрачным выражением лица он провел рукой по отменно смазанным стволам, сложил ружья обратно в кожаный футляр и лично отнес в машину.

Дорога до Джамму заняла 17 часов. Немедленно по прибытии измотанный махараджа удалился в свои покои, но перед тем, как отойти ко сну, вызвал адъютанта и издал свой последний приказ на посту правителя Кашмира: “Разбудите меня только в том случае, если В. П. Менон вернется из Дели: тогда мы будем знать, что Индия придет на подмогу. Если до рассвета он не вернется, пристрелите меня во сне – потому что тогда все будет потеряно”.

Приземлившись в Дели, В. П. Менон со своими двумя спутниками доложил обстановку вновь собравшемуся комитету по обороне. Из их рапортов вырисовывалась неутешительная картина. Сам махараджа готов был вручить Кашмир Индии, но пуштунам оставалось всего 35 километров до Шринагара, и единственный аэропорт, где могли приземлиться индийские силы, грозил того и гляди перейти в руки врага.

Британское командование возражало против отправки войск в Кашмир: намеченная операция была опасна и сама по себе, да еще должна была происходить за много сотен миль, среди потенциально враждебного населения. Однако, памятуя об остроте реакции Индии, Маунтбеттен отмел возражения генералов. Он понимал, что кампания может затянуться и потребовать гораздо больше сил и ресурсов, чем можно было заранее предугадать, однако правительство взывало к решительным действиям, и Маунтбеттен счел возможным надавить на командование, упирая на собственный военный опыт.

Он приказал приступить к переправке войск в Шринагар уже на заре следующего дня, задействовав весь доступный авиатранспорт – и военный, и гражданский. Отряды авангарда должны были любой ценой удерживать столичный аэропорт и саму столицу, пока артиллерия и танки не подтянутся по земле. Эти подкрепления выдвинулись немедленно – им пришлось довольствоваться единственной, крайне ненадежной дорогой, соединявшей Индию с Кашмиром, – той, что следовала карандашной линии сэра Сирила Рэдклиффа, который оставил за Нью-Дели мусульманский город Гурдаспур.

Пока шла лихорадочная подготовка к войне, Маунтбеттен отправил В. П. Менона в Джамму. Хари Сингху не пришлось умирать от пули в первую же ночь. Менон добрался до его покоев до истечения срока ультиматума, данного несчастному адъютанту. С собой он вез акт присоединения к Индии, где Хари Сингху оставалось только поставить подпись, чтобы Индия получила законное право на защиту своих рубежей.

К вечеру того же дня – воскресенья, 26 октября, – Менон уже вернулся в Дели. Британский вице-посол, сэр Александр Саймон, навестил его сразу после возвращения. Менон с торжествующей улыбкой налил им по щедрой порции виски, поднял стакан за Саймона, после чего извлек из кармана пиджака сложенную бумагу и радостно помахал ей:

– Вот! Кашмир наш. Этот засранец подписал акт о присоединении. А раз получив, мы его ни за что не отдадим.

И Индия сдержала обещание. Рано утром понедельника, 27 октября, в опустевшем как по мановению волшебной палочки Шринагарском аэропорту приземлились девять “Дугласов”, доставивших 329 бойцов из 1-го сикхского полка и восемь тонн амуниции – предвестников практически безостановочного потока людей и грузов, который Индия отрядила в Кашмир. В конце концов в заснеженных краях, где прежде встречались лишь счастливые ценители форели и неуловимых козерогов, заняли позиции 100 тысяч индийских бойцов.

Забавно, что своими изначальными успехами в Кашмире Индийская армия обязана не стратегическому гению командования и не боевому духу солдат, а четырнадцати монашкам из францисканской обители Святой Марии, попавшим в Гималаи из Франции, Шотландии, Испании, Италии и Португалии. Пуштунские головорезы решили завернуть в их монастырь на краю городка Барамула, в 30 милях от Шринагара, и тем самым навеки похоронили мечту Джинны о присоединении долины императора Джахангира к Пакистану. Весь понедельник, пока бойцы 1-го сикхского полка занимали позиции на аэродроме, пуштуны в Барамуле предавались своим любимым развлечениям – грабежу и насилию. Они надругались над монашками, перерезали пациентов в крохотной монастырской больнице и вынесли из часовни все, вплоть до последней медной дверной ручки.

Тем же вечером настоятельница, сестра Мария Адельтруда из Бельгии, умерла от ран, сжимая свой крестик и молясь за “обращение Кашмира”. Ее мученическая гибель, как и кончина других сестер, не поколебала мусульманскую веру в этой древней кашмирской твердыне у подножья Гималаев. Но они даровали армии Джавахарлала Неру недостающие часы, чтобы как следует закрепиться в Кашмирской долине.

Больше индийские войска отсюда не уйдут. К тому моменту, когда мародеры собрались вступать в бой, было уже поздно. Индийцы остановили их наступление, а когда по Рэдклиффовой дороге подтянулись бронетранспортеры, разгромили пуштунов под Шринагаром и погнали их врассыпную из долины, по которой племенные вожди собирались нагрянуть в столицу, за тот самый мост, захваченный морозной октябрьской ночью, когда мусульмане считали, что весь Кашмир от них – на расстоянии вытянутой руки. Разъяренный Джинна через головы своих британских командиров отправил в Кашмир вооруженное подкрепление, переодетое партизанами. Набрали новое племенное ополчение, и боевые действия продолжались всю самую холодную часть зимы.

В конце концов вопрос был вынесен на обсуждение ООН. Прелестная долина, о которой мечтал перед смертью могольский император, наряду с Берлином, Палестиной и Кореей займет место среди неразрешимых территориальных споров планеты. Референдуму, на который Маунтбеттен с таким трудом уломал Неру, суждено было стать первым из забытых благих намерений. Провинция так и останется разделенной вдоль линии боевого соприкосновения 1948 года: Кашмирская долина – у Индии, северный Гилгит-Балтистан – у Пакистана. Спустя полвека спорные кашмирские территории по-прежнему будут одним главных камней преткновения между Индией и Пакистаном, практически непреодолимым препятствием к их примирению.

Пуна, 1 ноября 1947

Юный националист, который 15 августа проводил смотр своих сторонников под украшенным свастикой знаменем, с любопытством разглядывал беленый сарай, где теперь предстояло обосноваться его газете “Хинду Раштра” – “Индийская нация”. Внутри была установлена плоскопечатная машина, а рядом – телетайп с лентой агентства “Трест индийской прессы”. В небольшой пристройке с перевернутыми ящиками вместо сидений и столами на козлах помещалась редакция.

Какого-нибудь Ротермира[171] или Херста[172] обстановка вряд ли впечатлила бы, но ни один англосаксонский газетный магнат не созерцал свою штаб-квартиру из стекла и стали с большей гордостью, чем Натхурам Годсе. Он был одет в обычной спартанской манере: мешковатая белая рубашка, жилет из домотканого хлопка и дхоти на маратхский манер – левый край обернут вокруг ноги, складки собраны на правом бедре. Пока он общался с гостями и клялся целиком и полностью посвятить издание борьбе за права индийской нации, привычно хмурое лицо оживляла широкая, но несколько деланная улыбка.

Посреди парковки красовался небольшой столик: Годсе накрывал его собственноручно и трепетал над ним, как хозяйка, которая принимает у себя вдовствующую герцогиню. По случаю многообещающего начинания стол ломился от эффектно выложенных сладостей: пирамиды из бурфи, рулоны халвы, присыпанные сахарной пудрой желеподобные конфеты изумрудных и янтарных оттенков. Рядом тихо побулькивал гигантский кофейник. У себя дома, в Пуне, Годсе был известен тремя качествами: политическими убеждениями, монашеским образом жизни и маниакальной страстью к кофе. За хорошей чашкой любимой смеси он готов был пешком проходить много километров.

Пока будущий издатель раздавал чашки с кофе, среди гостей вращался еще один деятель – и вот в его гардеробе ничего спартанского не было и в помине. По торжественному случаю Нараян Апте облачился в свой любимый твидовый пиджак с узором “гусиная лапка”, серые фланелевые брюки и трикотажную спортивную рубашку с отглаженным воротничком, аккуратно расправленным на лацканах. И если Годсе был угловат и прокладывал себе дорогу в толпе резкими движениями, Апте плавно, будто крадущийся хищник, скользил от одного приглашенного к другому. Если он улыбался, то скорее мимолетно и половиной рта. То был партнер и альтер эго Годсе, его менеджер и издатель “Хинду Раштры”. Его черные сухие волосы уже потихоньку начали редеть на макушке, но на затылке вились крупными кудрями, так что в профиль Апте со своим скошенным лбом и большим, тонким носом казался мужской версией Нефертити. Больше всего притягивали внимание его глаза: бархатные, темные, прикованные к собеседнику. Как выражался один из его приятелей, у Апте был “говорящий взгляд – и когда эти глаза говорили, люди к ним прислушивались”.

Апте был тремя годами моложе своего компаньона. Он погружался в мирскую жизнь с тем же пылом, с каким Годсе от нее удалялся. То был деятель и вдохновитель, организатор и стратег. Теперь, когда гости разобрали угощение, Апте вышел на середину парковки и хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. Несколько минут он излагал историю “Хинду Раштры” с видом председателя совета директоров, выступающего с ежегодным отчетом перед акционерами, но довольно быстро свернулся и перешел к первому номеру вечерней программы – речи Годсе. Тот – напряженный, будто тенор, ловящий первые ноты своей арии, – встал на видное место и подождал, пока слушатели умолкнут.

Пока толпа стихала, на четвертом этаже выходящего на эту парковку здания потихоньку открылось окно. В нем беззвучно нарисовался силуэт полицейского в штатском – сотрудника местного угрозыска. Он пристально вслушивался в выступление Годсе: с 15 августа полиция присматривала и за ним, и за Апте, и за остальными националистами; еженедельные отчеты об их деятельности переправлялись в Бомбей и Дели. На каждого поднадзорного имелась запись в тайной полицейской картотеке с указанием полного имени, профессии и политических убеждений. В карточке Апте значилась фраза, до которой Годсе пока не дотянул: “Потенциальная угроза для общества”.

Тщательно калибруя накал страстей и градус ненависти, Годсе прошелся по всем темам, которые волновали его с тех самых пор, как Луис Маунтбеттен объявил об отделении Пакистана: Ганди, Конгресс, раскол Индии.

– Ганди уверял, что Индию можно разделить только через его труп, – гремел он. – И вот Индия расколота, а Ганди жив. Ненасилие оставило индусов беззащитными перед лицом врага. А теперь, пока индусы-беженцы голодают, Ганди защищает их мусульманских угнетателей. Женщины-индуски топятся в колодцах, чтобы избежать изнасилований, а Ганди утешает их со словами, что победа – в жертве. Моя собственная мать могла бы стать одной из таких жертв! Родина изуродована! – Тут он внезапно сорвался в крик, переходящий в визг. – Стервятники раздирают ей плоть, женщины лишаются невинности прямо на улице, а евнухи из Конгресса за всем этим наблюдают! Как долго еще мы будем это терпеть?!

Пока его последние слова отзывались эхом, Годсе, дрожа, замер в напряжении, но потом моментально сник, будто испытав оргазм, и превратился из громокипящего оратора обратно в скромного журналиста.

Он был вознагражден бурей аплодисментов – и неудивительно. В течение трех с половиной веков Пуна, расположенная в 119 милях от Бомбея, была колыбелью индусского ультранационализма и в том видела свое главное призвание. Именно с холмов над Пуной спустился величайший национальный герой – военачальник Шиваджи, который пошел войной против императора моголов Аурангзеба[173]. Его наследники, пешвы[174], тесная кучка брахманов-читапаванов, “очищенных пламенем”[175], сопротивлялись британской колонизации до 1817 года. Из Пуны вел род выдающийся борец за независимость Бал Гангадхар Тилак – именно он возглавлял движение национального сопротивления до тех пор, пока не возник Ганди со своим ненасилием и не смешал все карты.

Теперь у фанатиков из Пуны появился новый герой – человек, которому они поклонялись как продолжателю дела Шиваджи, пешв и Тилака. На парковке перед редакцией “Хинду Раштры” его не было, но его изображение транслировал 16-миллиметровый кинопроектор: как только оно вспыхнуло на бетонной стене, собравшиеся умолкли в почтительном ожидании. Изображение дергалось, треск плохо налаженных динамиков заглушал голос, и все равно Винаяк Дамодар Саваркар, прозванный Виром, то есть Храбрецом или Героем, магическим образом увлекал аудиторию.

Это был блистательный, пламенный оратор: среди поклонников он слыл Черчиллем из Махараштры. В своей вотчине – в Пуне и Бомбее – Саваркар способен был затмить даже Неру. Подобно тому же Неру, Джинне и Ганди, он учился в Лондоне и совершенствовался в судебных иннах, однако извлек из этой колыбели законности совсем иные уроки.

В 1910 году в Лондоне его арестовали за подстрекательство к убийству некоего британского чиновника и погрузили на корабль, чтобы судить в Индии, но по пути, в Марселе, он сбежал, выскользнув через иллюминатор. Из Франции его в конце концов депортировали и приговорили к двойному пожизненному сроку в каторжном поселении на Андаманских островах, однако после войны он попал под амнистию.

Национальный конгресс с его призывами к единству индусов и мусульман и Ганди с его ненасилием Саваркар откровенно презирал. Он верил в расовое превосходство индусов – эта доктрина называлась “хиндутва” – и мечтал возродить великую индийскую империю, которая простиралась бы от истоков Инда до истоков Брахмапутры, от мыса Коморин до Гималаев. Мусульман он ненавидел – в его идеальном индийском обществе для них просто не оставалось места.

Дважды он становился во главе общенационального правого движения “Хинду Махасабха” (“Всеиндусское собрание”), но интересовала его даже не сама партия, а ее фашистское боевое крыло – РСС. Началось все с тайного общества под названием “Хинду Раштра Дал”, которое Саваркар основал в Пуне 15 мая 1942 года. Каждый вступавший туда давал клятву верности лично Саваркару, произведенному в “диктаторы”. Помимо слепого повиновения, главу партии объединяла с прочими учредителями мистическая связь, а именно – общая каста, источник самых серьезных ограничений и убеждений в Индии. Все они были из брахманов-читапаванов, наследников пешв. К их числу принадлежали и редактор с издателем “Хинду Раштры”.

Почтительная, почти молитвенная тишина наступила, когда обращение Саваркара подошло к концу. Мимолетное, пусть даже и целлулоидное явление национального мессии стало кульминацией всего вечера. Апте и Годсе рука об руку подошли к печатному станку. Саваркар выделил на запуск их листка 15 тысяч рупий – и никто не сомневался, что новое издание, вещающее из цитадели воинствующего индуизма, будет транслировать именно его голос. Гости захлопали, оба партнера дали себя сфотографировать, после чего с торжествующим воплем нажали на красную кнопку и запустили свой печатный станок.

Пока машина с грохотом выплевывала последнюю порцию нападок на Ганди и его Конгресс, гости потихоньку начали расходиться. Полицейский, карауливший их у окна, уже совсем было собрался захлопнуть свой блокнот, как вдруг в темном углу площадки он с содроганием заметил Апте, ведущего оживленную беседу с человеком, хорошо известным полиции. В его деле красовалась та же пометка, что и у самого Апте, – “потенциальная угроза для общества”. Полисмен второпях сделал запись в блокноте. С тех пор в архивах правоохранителей Пуны Апте так и останется связан с гостем, проехавшим 60 миль, чтобы присутствовать при запуске печатного станка. Его звали Вишну Каркаре – тот самый владелец пансиона “Декан” в Ахмаднагаре. Именно у него нашел прибежище Маданлал Пахва – юноша, которому предстояло прославиться на всю Индию, – когда он бросил бомбу в мусульманскую процессию.

Двух молодчиков, на пару запустивших печатный станок “Хинду Раштры”, роднили только две вещи: пылкость политических убеждений и происхождение из брахманов, которое автоматически, по рождению относило их к высшим кругам общества.

Согласно индуистской мифологии, брахманы, сотворенные из мозга Брахмы, вели свой род от семерых мудрецов-риши, чьи души ныне сияют на небесах в виде семи звезд Большой Медведицы. Изначально это были философы, отошедшие от мира и отринувшие его соблазны, но с течением веков их потомки превратились в жрецов и цвет общества. Традиция провозглашала их “дважды рожденными”, как птиц: ведь пернатые сначала появляются на свет в яйце и лишь затем вылупляются из скорлупы. Так же и брахман: вначале он рождается на свет, а в возрасте шести лет ему вокруг шеи оборачивают сплетенный из двух нитей священный шнурок[176], который и делает его брахманом.

Жизнь Натхурама Годсе по-настоящему началась только тогда, когда его отец вместе с группой читающих мантры жрецов пропустил ему под левым плечом свернутую в два кольца тесемку и тем самым ввел его в братство, к которому принадлежало лишь 2 % от всего бесчисленного населения Индии. Юный Годсе оказался вознесен на самую верхушку индийской социальной пирамиды и втянут в восхитительно сложную сеть привилегий и запретов – именно ей, по идее, предстояло определять всю его дальнейшую жизнь.

Кастовые привилегии, положенные брахманам, отнюдь не всегда были экономического свойства. Отец Годсе был почтальоном и получал 15 рупий в месяц. Но скромный служащий воспитал своих сыновей в строжайших правилах ортодоксального индуизма. С тех пор, как он обрел нить, Годсе должен был ежедневно заучивать и повторять наизусть священные тексты на санскрите – “Ригведу” и “Бхагавадгиту”. Как и все уважающие себя брахманы, его отец был вегетарианцем и никогда не садился за стол ни с кем, кроме других таких же брахманов. Мать Годсе появлялась лишь затем, чтобы подать еду отцу. Перед каждой трапезой глава семейства совершал омовение и надевал чистую одежду, которую следовало стирать и сушить вдали от всего нечистого – “ослов, свиней, женщин во время месячных”. Правоверный брахман, он брал еду кончиками пальцев правой руки, предварительно окропив тарелку водой по часовой стрелке и отложив кусочек для птиц или малоимущих. За едой он никогда не читал: чернила тоже считались нечистыми.

Юный Годсе упивался строгостями индуистского воспитания и вскоре увлекся мистикой. К вящему удивлению домочадцев, он склонялся к редкой форме ритуальных обрядов – капалика-пудже. Натхурам залеплял стену родительского дома свежим навозом[177], смешивал сажу с маслом и размазывал эту пасту по круглому свинцовому блюду, а блюдо прислонял к стене и ставил перед ним мигающую лампадку. Затем двенадцатилетний Годсе садился на корточки перед блюдом и впадал в нечто вроде транса: в мелькающих по маслу и саже тенях ему виделись какие-то фигуры, истуканы, слова и даже целые строки стихов, которых он никогда не читал. Если сеанс прерывался и чары развеивались, он ничего не помнил ни из того, что говорил, ни из того, что видел. Знаки в саже открывались лишь ему одному – и это, по убеждению родителей, сулило ему великие свершения в будущем.

Впрочем, в юности Годсе не оправдывал возложенных на него надежд. Он провалил вступительный экзамен по английскому и не попал в университет, а вместо этого, получив аттестат, менял работы одну за другой: то подвизался на упаковке грузов в портовом складе, то торговал фруктами вразнос, то наваривал покрышки. Американские миссионеры обучили его азам единственной профессии, которую он толком освоил, – портняжного дела: им он и промышлял в 1947 году.

Но подлинной страстью его была политика. Он заделался фанатичным поклонником Ганди – и своим первым тюремным сроком обязан был именно тому, что внял призывам к гражданскому неповиновению. Но к 1937 году Годсе разочаровался в Ганди и нашел себе нового кумира – еще одного брахмана-читапавана, Вира Винаяка Саваркара.

И ни один другой политик не мог похвастаться столь преданным поклонником. Годсе верной и неутомимой тенью следовал за Саваркаром по всей Индии, куда бы тот ни отправлялся, и следил, чтобы учитель при всей своей скромности ни в чем не испытывал нужды. Под покровительством Саваркара Годсе расцвел: наконец-то сбылись предзнаменования, которые проглядывали в разводах сажи. Он непрерывно читал и впитывал знания, непременно увязывая их с доктриной хиндутвы. Он сумел стать искусным оратором и публицистом. Несколько зашоренный в силу фанатичной преданности Саваркару и его доктрине, он все же превратился в проницательного политического мыслителя. К 1942 году этот юноша, выросший в истово религиозной семье, почитал уже не Брахму с Шивой и Вишну, но целый пантеон смертных: воинствующих вождей, которые затевали восстания и против моголов, и против англичан. Храмы своей юности он забросил, чтобы сосредоточиться на святилищах мирского характера – штаб-квартирах РСС.

Именно в одном из таких капищ Годсе впервые повстречал Нараяна Апте. Их газета, выходившая с января 1944 года по заданию Саваркара, была самым борзым листком в Пуне. Поначалу она называлась “Аграни”[178], но бомбейские власти быстро прикрыли эту лавочку за излишне пылкие выступления в поддержку так называемого Черного дня – протестов против отделения Пакистана, которые Саваркар со своей “Хинду Махасабхой” назначил на 3 июля 1947 года. Уже через десять дней Годсе с Апте, заручившись поддержкой кого-то из руководства провинции, запустили газету заново, теперь уже под названием “Хинду Раштра”.

Их роли в издании распределялись, как и обычно между ними: Апте – оборотистый бизнесмен, Годсе – возмущенный памфлетист; Апте – председатель и ведущий любых собраний, Годсе – пламенный оратор; Апте – изобретатель политических комбинаций, Годсе – их ярый поборник.

Насколько Годсе был непоколебим и негибок в своих щепетильных моральных устоях, настолько Апте был сговорчив и мягок: всегда начеку, в ожидании удачного шанса, в любую секунду он готов был заключить сделку, прибрать к рукам горстку рупий, договориться, прийти к соглашению. Годсе был упертым аскетом. К еде – за исключением кофе, своей неизбывной страсти – он был глубоко равнодушен. Он жил в монашеской келье напротив своей швейной мастерской: из всей мебели там имелся только веревочный топчан-чарпой. Каждое утро он вставал ровно в 5.30 по будильнику собственного изобретения, а именно – при первых звуках воды, которую в городе давали по утрам; кран Годсе оставлял открытым.

Апте, напротив, ценил красивую жизнь. Всякий раз, раздобыв немного лишних рупий, он отправлялся в Бомбей к портному. Он любил хорошо поесть и пропустить стаканчик виски, да и вообще дорожил радостями жизни. В отличие от Годсе, который, раз подпав под влияние Саваркара, утратил всякий интерес к индуизму, Апте, пусть и далекий от религии, при первой возможности мчался в храм – то звонить в колокольчик, то осыпать ноги какого-нибудь истукана розовыми лепестками, а к тому же увлекался астрологией и хиромантией.

Годсе, пылкий проповедник национального пробуждения насильственным путем, не выносил вида крови. Однажды, когда он был за рулем принадлежавшего Апте “форда-А”, машину остановила толпа: требовалось отвезти в больницу тяжелораненого мальчика. “Положите на заднее сиденье, чтобы я его не видел, – пролепетал Годсе. – Он истекает кровью, чего доброго, я потеряю сознание”.

Это не мешало Годсе обожать детективы про Перри Мейсона и приключенческие боевики. По вечерам он покупал себе за пару рупий билет в кинотеатр “Капитал” и пересматривал “Лицо со шрамом” или “Атаку легкой кавалерии”.

Общительный Апте не пропускал ни одного собрания, ни одного митинга. Болезненно стеснительный Годсе старался их по возможности избегать. У него было мало друзей. “Я не хочу вращаться в обществе: моя работа требует держаться от всех в стороне”, – утверждал он.

Но сильнее всего они разнились в отношении к женщинам. Ни одно, даже самое важное и срочное дело не могло отвлечь Апте, если выдавался шанс кого-нибудь соблазнить. Он был женат, но его первенец родился уродом, из чего муж сделал вывод, что жену сглазили. Он отказался от дальнейшего исполнения супружеского долга и изо всех сил наверстывал упущенное на стороне. Много лет он преподавал математику в Американской миссионерской школе в Ахмаднагаре, но занимала его там главным образом возможность познакомить учениц с начатками “Камасутры”, а вовсе не алгебры. Красноречивые взгляды его темных глаз обращались на женщин не реже, чем на политических союзников, и результаты были по меньшей мере столь же убедительными. Годсе же к 28 годам наконец дозрел до древнего индусского обета, который доставил столько неудобств и бед Ганди, – брахмачарьи, добровольного отказа от половых сношений в любых формах и проявлениях. И, насколько известно, придерживался его до конца жизни.

Городок Панипат в 55 милях к северу от Дели трижды за свою историю становился ареной битв, открывавших могольским полчищам путь в столицу. Теперь, по решению маунтбеттеновской комиссии, он превратился в сортировочную станцию, куда стекались новые пришельцы – несчастные переселенцы из Пакистана, которые все еще продолжали прибывать в Индию состав за составом. Их путь от вокзала до лагеря порой порождал малоприятные ситуации, но ни одна из них не могла сравниться с испытаниями, выпавшими в конце ноября на долю начальника вокзала, перепуганного индуса по имени Деви Дутта. Сикхи из очередного поезда, пострадавшие от нападения мусульман еще до границы, высыпали на платформу, взывая к мести. На свою беду, им подвернулся под руку помощник Дутты, мусульманин. Разъяренные сикхи, размахивая кирпанами, схватили его и приготовились к расправе. Начальник вокзала в панике закричал первое, что пришло ему в голову, – как видно, за долгие годы у этого служаки развился безошибочный бюрократический инстинкт, потому что он взмолился: “Пожалуйста, пожалуйста, никаких убийств на платформе!”

Сикхи вняли его мольбам. Они вытащили его коллегу на задворки станции и там отрубили ему голову, а дальше двинулись в мусульманский квартал.

Спустя полтора часа к дверям вокзала подкатил фургон с единственным подкреплением, на которое могли рассчитывать в тот день панипатские магометане: из повозки выскочил Махатма Ганди. Мусульмане селились в Панипате издавна, ведь городок был стратегически расположен на подступах к Дели, на берегу Ямуны, и спасителю Калькутты его население было особенно дорого.

Он один, без охраны, приблизился к толпе беженцев, собравшейся вокруг вокзала, и произнес:

– Идите с объятиями к мусульманам этого города и просите их остаться. Не дайте им уехать в Пакистан.

Поднялся яростный, возмущенный вопль.

– Разве твою жену изнасиловали? Твоего ребенка расчленили? – кричали приезжие.

– Да, – отвечал Ганди. – Да, это над моей женой надругались, моего ребенка убили. Потому что ваши женщины – это мои женщины, а ваши сыновья – мои сыновья. – Пока он говорил, вокруг него выросла целая изгородь из клинков, кинжалов и пик. – Эти орудия вражды и ненависти ничего не решат, – вздохнул Махатма.

Весть о его прибытии разнеслась по всему Панипату. Городские власти поспешили соорудить импровизированный помост с микрофоном для внезапного молитвенного собрания. Мусульмане стали стекаться сюда из своих осажденных кварталов. За ними потянулись индусы и сикхи. Вскоре, как и двумя с половиной месяцами ранее на Майдане в Калькутте, образовалось людское море, внимавшее старику, от которого ждали нового чуда. То и дело откашливаясь, как будто буря в душе не давала голосу прорваться на свободу, Ганди обратил против этой толпы свое единственное оружие – слова. Он вновь и вновь повторял суть своего политического кредо: “идеал, который делает всех нас – индусов, сикхов, мусульман, христиан – сынами и дочерьми нашей общей Матери-Индии”. Всем сердцем он сострадал злосчастным обозленным беженцам, вынесенных судьбой на платформу в Панипате, но призывал их не дать злобе и мстительности ожесточить их собственные сердца, а извлечь из страданий урок, необходимый для победы благородства, победы духа.

В толпе понемногу началось бурление. Тут и там вооруженный сикх протягивал руку мусульманину, а мусульманин передавал беженцу-сикху, дрожащему от холода на зимнем ветру, жилетку или куртку. Один за другим мусульмане начали приносить для беженцев еду и воду.

Тщедушного человечка, которого встретили проклятиями, спустя два часа провожали бурными аплодисментами, а до фургона его донесли на руках. Но победа, увы, оказалась недолговечной. В тот день Ганди спас множество жизней, но не смог искоренить страх, поселившийся в сердцах панипатских мусульман. Не прошло и месяца, как 20 тысяч человек, составлявших одно из древнейших исламских сообществ в Индии, решили покинуть родные дома и перебраться в Пакистан. “Ислам проиграл четвертую битву при Панипате”, – с горечью констатировал Ганди в день их отбытия. Ведь проиграл и он.

Пуна, ноябрь 1947

Садху в засаленном шафранном дхоти, с неопрятной черной бородой, на которого Нараян Апте взирал пристально, как на самых хорошеньких школьниц, на самом деле не был святым отшельником. В окрестностях Бомбея Дигамбара Барге знали скорее как уголовника, чем как святошу. Шафрановое облачение и набожный вид служили отличным прикрытием для торговли оружием с рук.

За 17 лет Барге арестовывали рекордных 37 раз: за ограбление банка, убийство, умышленное причинение вреда здоровью, не говоря уже о незаконном обороте оружия (на одном этом его ловили раз двенадцать). Но предъявить обвинение полиции удалось всего однажды: за вырубку деревьев в заповедном лесу в разгар одной из кампаний гражданского неповиновения, в 1930 году. Тогда Барге загремел в тюрьму на месяц.

Свою оружейную лавку в Пуне он держал под видом невинной книготорговли. За корешками скрывалась подсобка, где вперемешку были навалены самодельные бомбы, боеприпасы, кинжалы, топоры, “тигриные когти”, латунные кастеты, перочинные ножички – все виды примитивных орудий массового уничтожения, какие только имели хождение в Панджабе. Когда покупателей не было, Барге со своим пожилым отцом плел пуленепробиваемую кольчугу, похожую на экипировку средневекового рыцаря, чем они, собстенно, и прославились среди громил, контрабандистов и саботажников в окрестностях Пуны.

Апте числился среди постоянных клиентов Барге. Управляющий “Хинду Раштры” с июня закупил оружия на 3000 рупий. Барге знал, что Апте постоянно придумывает какие-то спецоперации: однажды он предложил забросать делийский съезд Мусульманской лиги ручными гранатами в надежде таким образом расправиться с Джинной, потом собирался отправить наемных убийц в Швейцарию и подстеречь Джинну в Женеве. Однако, к вящему огорчению Апте, Джинна был так слаб, что не выезжал из Пакистана. В последнее время обсуждались партизанские акции в Хайдарабаде и покушение на низама. “Наклевывается одно дельце, – прошипел он Барге. – Крупное. Потребуются ручные гранаты, пироксилиновые шашки и револьверы в придачу”.

Барге призадумался. Ничего из перечисленного у него не было, а револьверы еще поди найди. Но не такой он был человек, чтобы упустить выгодную сделку. “Крохоборство и мелочность можно считать главными чертами его характера”, – вспоминал потом очевидец. В общем, он предложил подождать до декабря, а там как раз и добудется все необходимое. После небольшого размышления Апте кивнул. “Крупное дельце” можно было ненадолго отложить.

Пьярелалу Наяру – верному секретарю, прослужившему Махатме много лет, – Ганди в начале декабря 1947 года представлялся “самым печальным человеком, какого только можно вообразить”. Теперь, когда союзники, которых он в борьбе вел к независимости, обосновались в вожделенных властных коридорах, между ними возник психологический барьер. Ганди все чаще задумывался, не сделался ли он пережитком прошлого в стране, чья независимость далась ему таким трудом; не держат ли его за постыдную обузу. “Раз Индия больше не нуждается в ненасилии, нуждается ли она во мне?” – переживал он. Махатма не удивился бы, если бы в один прекрасный день руководство страны призналось: “Надоел этот старикашка. Пусть поскорее отцепится”.

Но пока этот день не наступил, он не собирался отставать от Неру с Пателем ни на минуту. Ганди бомбардировал их сообщениями о нарастающей коррупции среди новых властей; рассказывал про пышные пиры, которые давали министры, пока беженцы голодали. Он критиковал их “зачарованность блеском научного прогресса и растущих экономик Запада”. Он не оставлял камня на камне от мечты Неру о государстве всеобщего благосостояния – ведь оно подразумевало централизацию власти. Результат может быть только один, предупреждал Махатма: люди “превратятся в стадо баранов, которое ждет, чтобы пастух привел их к обильным пастбищам. Но пастуший посох неминуемо обернется железным жезлом, а пастухи – волками”.

Городские интеллектуалы, предостерегал он, становятся новой элитой и вынашивают планы индустриализации, никак не учитывая нужды его драгоценных деревень. Несколько в духе Мао Цзэдуна Ганди предлагал разослать этих людей с их “взращенными в городах телами” по селам. Пусть “пьют воду из прудов, где сельчане купаются сами и купают свой скот; пусть гнут спины под палящим солнцем, как все кругом”. Тогда только они проникнутся нуждами сельчан.

Впрочем, раз индийское руководство перестало обращать на него внимание, Ганди тоже может повернуться к нему спиной. Однажды в декабре он вызвал в Бирла-хаус торговца хлопком, в чьем приморском коттедже в 1944 году приходил в себя после английской тюрьмы, и признался, что у него есть тайный план, о котором не знает никто в Индии, даже Патель с Неру. Ганди собирался реализовать очень давнюю мечту. Он приказал торговцу отправляться в Карачи и там подготовить визит Ганди в Пакистан.

Коммерсант поперхнулся.

– Но это безумие! – воскликнул он. Ганди непременно убьют, если он в самом деле решится на такую поездку.

– Никому не под силу укоротить мою жизнь даже на одну минуту. Она в руках Божьих, – ответил Махатма.

Но прежде чем отправляться к соседям, Ганди должен был предпринять последнее усилие, чтобы навести порядок у себя дома, в Индии. “Как я смогу взглянуть в глаза пакистанцам, если здесь будет по-прежнему бушевать раздор?”

Особенно сильно его удручали беспорядки в Дели. Старейшины магометан продолжали настаивать, что единственная возможная гарантия безопасности – это его личное присутствие в столице. Но в полиции, чьи ряды пополнили панджабские индусы и сикхи, преобладал антимусульманский настрой. Беженцы захватывали все больше мечетей и мусульманских жилищ – и не обязательно пустующих.

Но самое худшее: одно только присутствие войск удерживало город от вспышки насилия, подобной той, что произошла в сентябре. Тот факт, что мир в столице независимой Индии зависел единственно и исключительно от вооруженных сил, а вовсе не от “силы духа”, как мечталось, служил для Ганди постоянным укором. Как мог он надеяться на воздействие своего морального авторитета в Пакистане, если его не хватало даже на столицу Индии? Чем дальше, тем чаще он впадал в задумчивое молчание, которое в его случае было провозвестником решительных действий. По мере того как год подходил к концу, настроение его все больше ухудшалось. “Побивать пророков камнями, а потом воздвигать в их честь храмы – давняя привычка, – заявил он как-то английским гостям. – Сегодня мы чтим Христа, но ведь когда-то мы его распяли”.

Впрочем, сам он намеревался руководствоваться максимой Конфуция: “Сознавать долг и не исполнять его – трусость”.

Карачи, октябрь – декабрь 1947

Темные круги размером с мячик для пинг-понга, когда-то обнаруженные на рентгеновском снимке, продолжали распространяться по легким Мухаммада Али Джинны. Прогноз, который сделал его друг-врач в Бомбее, уже невозможно было игнорировать. На некоторое время Джинне одной силой воли удалось затормозить течение болезни. Но теперь, когда великая мечта сбылась и появилась возможность немного расслабиться, недуг снова взял верх.

В воскресенье, 26 октября, Джинна отправлялся с коротким визитом из Карачи в Лахор. Военный секретарь, полковник Юджин Бирни, провожая его, подумал, что глава Пакистана выглядит лет на шестьдесят. Спустя пять недель при встрече он дал бы Джинне уже все восемьдесят. Все эти пять недель Джинна провел в кровати, мучаясь от изнуряющего кашля и жара.

Мусульманский лидер понимал, что силы уже на исходе, и его охватывала странная меланхолия. Он стал еще более замкнутым, чем раньше, даже среди ближайшего окружения: как будто в последние месяцы жизни он не в состоянии был доверить свою бесценную сбывшуюся мечту никому другому. Он отказывался делегировать полномочия, и пока он болел, дела, требующие решения, накапливались в кабинете: целые стопки папок громоздились там в ожидании прочтения и подписи. Он стал нервно реагировать на любую критику. Бирни замечал в дневнике, что глава государства ведет себя “как ребенок, которому каким-то чудом достали с неба Луну и который отказывается дать ее поиграть кому-то другому даже на минуту”.

В нем внезапно возобладала мелочная вредность и скаредность – как тогда, когда он затребовал назад снаряжение для крокета. Его личный самолет бесцельно простаивал в аэропорту, экипаж напрасно ждал распоряжений, но никому другому пользоваться лайнером не дозволялось, даже ради спасения беженцев, чтобы не “создавать прецедент”. Он доводил до отчаяния слуг, цепляясь к каждой мелочи, выгадывал копейки, а потом требовал ежевечерне подавать к столу лучшее бордо и самые изысканные яства.

Сильнее всего Джинну мучило подозрение, что давние враги, индуисты из Конгресса, чинят новому государству препоны и собираются уничтожить его после смерти основателя. Со всех сторон – в Джунагадхе, Кашмире, Панджабе – он усматривал индийский план разрушить все, чего он достиг с отделением Пакистана. Последний удар, окончательно его добивший, был нанесен в середине декабря. По итогам изматывающих, растянувшихся на много недель переговоров Индия с Пакистаном наконец поделили последние остатки имущества и финансов. К независимости Индия подошла с денежным резервом в размере четырех миллиардов рупий. Пакистану выделили аванс в 200 миллионов, но имелась договоренность, согласно которой мусульманскому государству причиталось дополнительно 550 миллионов рупий (около 45 миллионов фунтов). Индия, однако, заявила, что эти деньги пойдут на закупку вооружений и убийство индийских солдат, и отказалась выплачивать положенное, покуда не будет решена проблема Кашмира.

Джинна попал в отчаянное положение. Его новорожденное государство оказалось на грани банкротства. Из 200 миллионов рупий оставалось только 20. Пришлось урезать жалование госслужащим. Наконец, гордому Джинне довелось претерпеть чудовищное унижение: чек, который его правительство выписало британской международной авиакорпорации за транспортировку беженцев, был отклонен из-за нехватки средств.

Тем временем Маданлал Пахва наслаждался Ахмаднагаром. Оказалось, что профессиональным беженцем быть куда приятнее, чем полицейским. При посредстве владельца пансиона “Декан” Вишну Каркаре, своего нового кумира, Маданлал разместил 10 тысяч человек в лагере, разбитом в пяти милях от города. Вместе с Каркаре они решили “обложить все предприятия, особенно мусульманские, налогом в пользу беженцев”. Собирали этот налог самым простым и надежным способом: “Если кто не будет платить, мы сожжем лавку”, – объяснял Маданлал.

Правда, полученные средства предназначались не столько для обустройства беженцев, сколько для их собственного ублажения и для осуществления мечты преданного эрэсэсовца Каркаре. Каморки на верхнем этаже пансиона теперь занимали не коммивояжеры, а орудия борьбы. Каркаре, как и его приятель Апте, управляющий “Хинду Раштрой” в Пуне, мечтал возглавить партизанское движение и побороть низама Хайдарабадского.

Впрочем, надеждам Каркаре на повторение подвигов Шиваджи настал конец 1 января 1948 года, когда полиция заявилась в пансион с обыском по поводу очередного убийства и наткнулась на оружейный склад. Перепуганный управляющий сознался, что все это принадлежит Каркаре. Спустя четыре дня Каркаре с Маданлалом во главе банды громил сорвали съезд Индийской социалистической партии, где раздавались призывы к толерантности по отношению к мусульманам; их задержали, отчитали и выпустили.

На следующее утро Каркаре с Маданлалом, бросив оружейный склад, бежали из Ахмаднагара. Они решили двигаться в сторону Пуны, до которой было всего 60 миль. Там, уверял Каркаре, они найдут не только пристанище, но и понимание.

Маунтбеттены спускаются по насыпи в Пешаваре. Архив имения Броудлендс.

Маунтбеттены спускаются по железнодорожной насыпи в Пешаваре. Им пришлось иметь дело со стотысячной толпой разъяренных пуштунов, возмущенных происходящим в Индии. Положение спасла военная форма: она была темно-зеленого цвета, как решили пуштуны – в честь их веры, ислама

С сэром Эваном Дженкинсом в Панджабе. Архив имения Броудлендс.

Свобода досталась Индии чудовищной ценой. Маунтбеттены в сопровождении губернатора Панджаба, сэра Эвана Дженкинса, посещают деревню, разрушенную во время погрома

Ворота Индии, февраль 1948. Архив имения Броудлендс.

Февраль 1948 г.: последние британские солдаты маршируют по индийской земле мимо Ворот Индии, возведенных в честь прибытия короля Георга V и королевы Марии

Ганди с внучками. Архив имения Броудлендс.

Опираясь на внучек – Абху (слева) и Ману, – Ганди отправляется на вечернее молитвенное собрание в саду Бирла-хауса. Спустя два дня после того, как была сделана эта фотография, его убили

Убийцы Ганди перед началом судебного процесса. Архив имения Броудлендс.

Сидят: Нараян Апте, 34 года, идеолог заговора (повешен); Винаяк Саваркар, 65, индуистский националист, при британской власти отбывал пожизненную ссылку, вышел по амнистии (оправдан); Натхурам Годсе, 39, убийца (повешен); Вишну Каркаре, 34, исламофоб и хозяин гостиницы (приговорен к пожизненному заключению). Стоят: Шанкар Кистая, слуга Барге (признан виновным, но оправдан по апелляции); Гопал Годсе, 29, брат убийцы (приговорен к пожизненному заключению); Маданлал Пахва, 20, панджабский беженец, поклявшийся отомстить за искалеченного отца (приговорен к пожизненному заключению); Дигамбар Барге, 37, торговец оружием, выдававший себя за святого-садху (получил иммунитет в обмен на показания)

Тело Ганди, усыпанное розовыми лепестками. Архив имения Броудлендс.

Саван Ганди, усыпанный розовыми лепестками, сделан из хлопчатого полотна, которое Ганди собственноручно соткал на деревянной прялке

Маунтбеттены среди собравшихся у погребального костра Ганди. Архив имения Броудлендс.

Маунтбеттены со своей дочерью Памелой среди членов Индийского национального конгресса, дипломатов и простых индийцев присутствуют на кремации Ганди

Нью-Дели, 12 января 1948

Со времен их первых судьбоносных встреч в вице-королевском кабинете весной 1947-го многое изменилось. Тогда казалось, что Луис Маунтбеттен и Махатма Ганди вершат судьбы 400 миллионов человек; теперь они оба, похоже, остались на обочине истории. Комитет по чрезвычайным ситуациям, при котором Индия скоропостижно и под покровом тайны вернулась под британское управление, был распущен. Маунтбеттен стал именно тем, кем изначально предполагал быть, – номинальным главой государства, чья власть в сущности сводилась к дружеским связям с истинными правителями.

Состарившийся пророк сидел в кресле напротив Маунтбеттена в своей обычной позе, поджав ноги под шаль, с сосредоточенным и печальным видом, и в его лице, казалось, отражалась вся боль его народа. Прежние последователи отринули его учение; соотечественники не желали внимать его проповеди; он был как коряга, выброшенная течением на берег.

И тем не менее, несмотря на всю боль, причиненную расколом Индии, Ганди чем дальше, тем больше испытывал личное уважение к англичанину, который счел своим долгом этот раскол осуществить. Махатме казалось, что только Маунтбеттен понял смысл его действий после наступления независимости. За несколько недель до описываемых событий супруги Маунтбеттен летали в Лондон на свадьбу принцессы Елизаветы и Филиппа, которого они фактически вырастили. Ганди выразил свою симпатию трогательным жестом. В багаже “Йорка MW-102”, помимо могольских миниатюр, резной кости, драгоценностей и серебряных сервизов, преподнесенных бывшими князьями, летел и подарок от освободителя Индии юной наследнице короны Виктории: салфетка, из нитей, лично спряденных Ганди[179].

Ганди свято верил в порядочность Маунтбеттена и считал, что его присутствие – гарант добросовестности индийского правительства: покуда лорд Луис остается в генерал-губернаторском кресле, он просто не допустит ничего неблаговидного. Последние месяцы, как убедился Ганди, англичанин прилагал все мыслимые усилия к достижению благороднейшей из возможных целей: не давал Индии вступить в войну с Пакистаном из-за Кашмира. Он поставил под угрозу свою дружбу с Неру ради того, чтобы – с большим трудом – уговорить Индию вынести вопрос на рассмотрение ООН. Он даже предложил вызвать в Индию Клемента Эттли, чтобы тот послужил арбитром между двумя доминионами. Он был против решения не выплачивать Пакистану 550 миллионов, опасаясь, что доведенный до отчаяния и банкротства Джинна может прибегнуть к военным действиям. Вдобавок он считал, что такие действия попросту аморальны. Эти деньги принадлежат Пакистану, и если их не отдать законному владельцу, получится хищение международных масштабов. Однако его аргументы не убедили ни Неру, ни Пателя: члены кабинета не готовы были подливать масла в огонь народного возмущения, выплачивая долг Пакистану – ведь эти средства практически гарантированно пойдут на закупку вооружений, обращенных против индийских солдат.

И вот теперь еле слышным голосом, свернувшись в калачик напротив Маунтбеттена, престарелый Махатма объявлял о решении, которое еще не обсуждал с коллегами в правительстве. Последние недели друзья, делийские мусульмане, умоляли его дать совет: оставаться в Индии с риском для жизни или сдаться и отправиться в Пакистан.

Ганди всегда отвечал: “Оставайтесь, пусть и с риском. Это лучше, чем сбежать”. Но теперь он пришел к выводу, что не может давать такой совет, если и сам не подвергнется риску.

Он надеется, что генерал-губернатор не станет на него сердиться, но пришло время объявить смертельную голодовку до тех пор, пока не наступит “сердечное воссоединение всех общин в Дели”, вызванное “не давлением извне, но внутренним чувством долга”.

Генерал-губернатор откинулся в кресле. Маунтбеттен прекрасно знал, что спорить с Ганди бесполезно. К тому же, как следовало из записей, сделанных по горячим следам, он восхищался стоящим за решением Махатмы “невероятным мужеством, проистекающим из убеждений и принципов, доказанных целой жизнью”.

– Почему я должен сердиться? – ответил хозяин дворца. – Это самый великодушный и благородный поступок, какой только можно вообразить. Я бесконечно восхищаюсь вами и, более того, убежден, что вы одержите победу там, где все остальное оказалось бесполезно.

И в тот самый момент, когда он произносил эти слова, Маунтбеттена осенило. Голодовка придаст Ганди огромный моральный авторитет. В течение тех часов или дней, когда он будет потихоньку приближаться к смерти на своем соломенном топчане в Бирла-хаусе, он будет обладать невероятным влиянием на действия индийского правительства. Неру с Пателем могли много в чем отказать генерал-губернатору, но они никогда не откажут Ганди, в муках голода смотрящему смерти в лицо. Правительство приняло только одно некрасивое, несправедливое решение, признался Маунтбеттен Махатме. Пакистан не получил обещанных денег.

Ганди резко выпрямился. Да, это низко. Если человек – или целое правительство – по доброй воле дает публичное обещание, как, собственно, и поступила Индия в этом случае, дороги назад уже нет. Вдобавок он надеялся, что его Индия будет вести себя на международной арене так, чтобы показать всему миру пример, продемонстрировать, чего можно добиться с помощью силы духа. И вот теперь, спустя считаные недели после рождения на свет, новая Индия ведет себя так непорядочно. Невыносимо!

У голодовки появится новый поворот, сообщил Ганди Маунтбеттену. Он будет добиваться не только мира в Дели, но и восстановления чести Индии. Он не начнет есть, пока Индия не вернется к международным договоренностям, не сдержит данное слово и не выплатит Пакистану обещанную сумму в полном объеме. Это было честное и мужественное решение. Но оно же станет и фатальным.

С лукавой улыбкой Махатма проговорил:

– Сейчас они меня не слушают. Но, – тут он усмехнулся, – как только я начну голодовку, они не смогут мне отказать.

Последняя голодовка. Нью-Дели, 13–18 января 1948

Мохандас Ганди приступил к своей последней голодовке во вторник, 13 января, в 11.55 утра. День, как обычно той холодной зимой, начался с предрассветной молитвы. “К Богу, – пел Ганди в темноте своей нетопленой комнаты, – идут храбрецы, а не трусы”.

В 10.30 он последний раз поел: две лепешки-чапати, яблоко, 16 унций козьего молока, три дольки грейпфрута. Когда трапеза завершилась, в саду Бирла-хауса отметили начало голодовки импровизированным богослужением. Собрался ближайший круг: Ману, которая по ночам по-прежнему разворачивала свой соломенный тюфяк рядом с его лежанкой-чарпоем; Абха – еще одна внучатая племянница, вторая “подпорка”; бессменный секретарь, Пьярелал Наяр, и его сестра Сушила, врач: ей предстояло наблюдать Ганди во время голодовки; наконец, духовный наследник, Джавахарлал Неру. В завершение Сушила исполнила христианский гимн, неизменно умилявший Ганди с тех пор, как он первый раз услышал эти слова в южноафриканском вельде: “Когда я поднимаю взор на крест, где Божий Сын страдал”.

Как только отзвучали последние песнопения, Ганди растянулся на своем тюфяке, чтобы подремать на полуденном солнце. Его осунувшееся лицо, на котором в последние недели отражалось столько горя, внезапно приняло на удивление довольное выражение. Потрясенный секретарь отметил про себя: с самого возвращения в Дели, то есть с сентября, он не выглядел таким “веселым и беззаботным”, как теперь, когда намечалась голодовка.

В Дели, где, в отличие от Калькутты, кишмя кишели индийские и международные журналисты, страдания Ганди немедленно приобрели вселенский масштаб. Однако многие скорее недоумевали: ведь здесь, опять же в отличие от Калькутты, внезапному решению Махатмы не предшествовало никаких погромов. Обстановка в столице царила напряженная, но резня все-таки прекратилась. Однако Ганди, как всегда чуткий к настроениям людей, понимал то, чего другие пока не ощущали: Индию грозила затопить новая волна насилия.

Его соотечественники отнеслись к известиям о голодовке и об условиях, которые Ганди выдвинул для ее прекращения, со смесью смущения, замешательства и даже неприкрытой враждебности. Оснований надеяться на успех в Дели было гораздо меньше, чем в Калькутте. Столицу переполняли беженцы, вопившие о своей ненависти к мусульманам во всеуслышание на каждом углу. Они сбегали из голодных и холодных лагерей, захватывали мечети и мусульманские дома по всему городу и переселялись туда. И вот теперь их собственный Махатма требует вернуть жилье законным владельцам – ненавистным магометанам – и вернуться к убогой лагерной жизни? А поставить условием прекращения голодовки выплату 550 миллионов рупий Пакистану – каково? Этот пункт разозлил немалую часть общества и внес раскол в правительство.

Но семидесятивосьмилетний худощавый старик, дремавший на солнце во дворе Бирла-хауса, уже оставил все эти метания позади. Неделями, а то и месяцами казалось, будто Индия забыла Ганди, воспользовалась случаем забросить его уроки. Теперь все изменилось. Обратив против сограждан древнее оружие мудрецов-риши, которым он так успешно одолел англичан, Ганди внезапно напомнил всей Индии, на чем он стоит. И теперь, напоследок, заставил сограждан задуматься о смысле его жизни и его учения.

Пуна, 13 января 1948

В 700 милях от индийской столицы, в беленом сарае, где два с половиной месяца назад праздновалось открытие новой штаб-квартиры “Хинду Раштры”, два человека, не отрываясь, следили за лентой телетайпа, куда одно за другим сыпались срочные сообщения. Этим новостям суждено было навеки изменить участь Натхурама Годсе и Нараяна Апте. Передавали новости о начале голодовки Ганди и об условиях, выставленных для ее окончания. Одно из них вызвало у пары воинствующих индуистов особенно бурную реакцию – это было требование выплатить Пакистану обещанные 550 миллионов рупий. Так они стали на путь преступления, которому суждено будет ужаснуть весь мир.

Натхурам Годсе побелел. Это же натуральный политический шантаж! Человек, ради которого он когда-то отправился в тюрьму и которого он теперь ненавидел всеми фибрами своей души, пытался заставить индийское правительство уступить мусульманским насильникам и убийцам! Годсе, как и Апте, а с ним и прочие фанатики из Пуны, часто говорил, что Ганди следовало бы ликвидировать с политической арены. Его речи (как и их собственные) воспринимались как фанатичные бредни.

Годсе повернулся к Апте. Все его грандиозные планы партизанских боев в Хайдарабаде и убийства Джинны померкли. Теперь им предстояло сосредоточить силы и ресурсы на одной-единственной, главной цели.

– Нужно убить Ганди! – воскликнул Годсе.

Последние лучи зимнего делийского солнца уже таяли, когда хрупкий, миниатюрный Ганди показался на идеально подстриженной лужайке перед Бирла-хаусом: твердым шагом, опираясь на плечи Ману и Абхи, он преодолел четыре ступеньки из красного известняка, которые вели в самый центр сада – на приподнятый газон размером с пару теннисных кортов, окаймленный алыми розами и невысокой балюстрадой. В этом прекрасном уединенном саду Ганди обычно встречался с согражданами на вечерних молитвенных собраниях.

На краю газона, под изящными арками декоративного павильона из того же песчаника, ученики Ганди установили деревянный помост в шесть дюймов высотой, где для Махатмы были припасены топчан и микрофон. Ману аккуратно разложила три предмета, которые всегда сопровождали его во время молитв: “Гиту”, блокнот с текстом проповеди и латунную плевательницу. В этот исключительно важный день перед помостом собралось больше 600 человек. Для начала Ганди предложил всем вместе исполнить тот гимн Тагора, который он напевал во время своего паломничества по болотам Ноакхали:

Когда он собрался говорить, толпа умолкла, а Махатма стал объяснять: голодовка – “молитва о том, чтобы очистить и объединить людские души; чтобы индуисты, сикхи и мусульмане договорились жить в согласии, как братья”.

Он проповедовал так пылко и проникновенно, что корреспондентка журнала “Лайф” Маргарет Бурк-Уайт, слушая его, вдруг подумала: “А ведь точно! Он ведь защищает свои религиозные убеждения – веру в братство между людьми!” Она, как и многие в саду Бирла-хауса в тот вечер, ощутила, как “величие реет в сумерках над субтильной фигуркой этого человека, говорившего с такой пронзительной искренностью”.

“Сегодня Дели проходит испытание, – вещал Махатма. – Я требую, чтобы жители столицы не отклонялись от пути долга, что бы ни творилось в Пакистане или в остальной Индии”. Даже если все до единого сикхи и индусы Пакистана сгинут в могиле, “жизнь последнего мусульманского младенца в этой стране должна оставаться священной”. Люди любого вероисповедания, живущие в Индии, должны стать “истинными индийцами, сменить зверство на человечность. А если не получится – что ж, тогда мне нет смысла дальше жить на этом свете”.

В саду воцарилось напряженное молчание. Ману подобрала плевательницу и “Гиту”, и толпа беззвучно расступилась, пропуская тоненького учителя, который, не проронив больше ни слова, шагал по траве обратно в Бирла-хаус. Маргарет Бурк-Уайт смотрела ему вслед и делала один восхищенный кадр за другим, пока худощавая темнокожая фигурка исчезала в глубине сада. Как и многие из присутствующих, она задавалась вопросом, “удастся ли еще когда-нибудь увидеть Гандиджи”.

Пуна, 13 января 1948

На сей раз обошлось без соглядатаев: полицейскому, который три месяца назад присматривал за приглашенными на запуск “Хинду Раштры”, велели прекратить слежку, и четыре человека, встретившиеся в редакции, смогли пообщаться вдали от посторонних глаз. Так были посеяны первые семена трагедии: ничего важнее слов, произнесенных Натхурамом Годсе той ночью, не мог бы услышать ни один полицейский в Индии. Апте держался особняком, вопреки обыкновению не проронив ни слова. Напротив сидели владелец пансиона “Декан” Вишну Каркаре и панджабский беженец Маданлал Пахва, которому звезды сулили великие свершения.

Годсе вкратце обрисовал расклад сил на политической арене и завершил речь торжественным призывом: “Настала пора действовать! Мы должны остановить Ганди!”

Маданлал Пахва согласился немедленно. Наконец-то намечался шанс насладиться той самой местью, о которой он мечтал с тех самых пор, как полгода назад дежурил у одра отца в Фирозпурской больнице. Каркаре не стал спорить.

Из редакции “Хинду Раштры” все четверо отправились к тому самому торговцу оружием, который разносил свой товар по окрестностям Бомбея под видом садху. Как ювелир, раскладывающий серьги и колье на черном бархате, Дигамбар Барге начал метать на коврик свои сокровища: он успел запасти все, кроме самого главного – карманного пистолета. Заговорщики набрали ручных гранат, детонаторов и фугасных зарядов. Апте назначил общую сходку 14 января, в среду, после заката в бомбейском отделении “Хинду Махасабхи”, в рабочем пригороде Дадар – и один за другим они растворились в ночи.

Прежде чем навсегда покинуть город, где он родился и выносил свои фанатичные взгляды, Натхурам Годсе должен был разобраться с последним важным делом. Подобно человеку, с которым он хотел расправиться, будущий убийца был практически не отягощен земными благами. В его случае они сводились к двум квиточкам, которые он теперь выложил на стол перед служащим Восточной компании страхования жизни. Первый договор, номер 1166101, на 3000 рупий, он заключил на имя жены своего младшего брата Гопала – тот должен был присоединиться к нему в Дели и привезти пистолет. Второй, номер 11661102, на 2000 рупий, он выписал на имя жены своего подельника Апте. Теперь Годсе, как приговоренный к смертной казни, огласивший свою последнюю волю, был готов погибнуть, лишь бы свести счеты с деятелем, которого половина земного шара держала за святого.

Пока оставались силы, Ганди старался даже во время голодовки придерживаться обычного распорядка дня, поэтому на зябкой заре среды он встал, как обычно, и приступил к чтению “Гиты”. Спустя несколько минут, когда он массировал десны и немногие оставшиеся зубы своей “зубной щеткой” из расщепленной палочки, до Ману, которая в ночи уже пару раз поднималась – убедиться, что ее Махатма как следует укутан, – донеслось: “Ох, что-то сегодня совсем нет сил голодать”. Тогда она поднесла Ганди первую “трапезу” – стакан чуть теплой воды с содой. Тот посмотрел с отвращением, но быстро заглотнул всю порцию.

Дальше нужно было разобраться с делом, не дававшим ему покоя со вчерашнего дня, – ответить на проникновенное письмо младшего сына Девадаса, который умолял отца отказаться от голодовки: “Живым вы добьетесь того, чего не сможете добиться своей смертью”. Ганди подозвал Ману и продиктовал ответ: “Только Богу, благословившему меня голодать, под силу убедить меня прекратить голодовку. Помни, и пусть помнят остальные: нет никакой разницы, решит ли Бог сохранить мне жизнь или прекратить ее. Мне остается молиться лишь об одном: «Господи, дай мне сил выдержать голодовку, чтобы я не впал в соблазн жизни и не прекратил ее досрочно»”.

Здоровье Махатмы очень тревожило молодую женщину, которая наблюдала его как врач. После возвращения в Дели он очень ослабел, его почки так и не оправились от удара, нанесенного голодовкой в Калькутте. Душевная боль, причиненная событиями в Панджабе, лишила его аппетита и привела к резким скачкам давления, вызывавшим сосудистые спазмы. Но он соглашался лишь на единственное лекарство – настой саграпандхи, да и тот теперь оказался под запретом из-за голодовки. Вдобавок лекарств от старости не существует, а Ганди исполнилось уже семьдесят восемь лет. Приступая к мучительному ежедневному ритуалу взвешивания, Сушила вынуждена была признаться себе, что не представляет, сколько еще стресса способен выдержать этот организм.

Стрелка весов дала предварительный – и очень тревожный – ответ на этот вопрос. За первые сутки голодовки Ганди потерял два фунта: утром в среду он весил 109 фунтов. Лишнего жира в его худосочном теле отродясь не водилось, и Сушила понимала: накопленные запасы вскоре исчерпаются. Для Ганди, как и для любого голодающего, критический момент наступит, когда пригодные для расщепления жировые клетки израсходуются и начнется распад мышц. Если вовремя не остановить этот процесс, летальный исход окажется неминуем. И у предельно истощенного Ганди, насколько понимала Сушила, все может произойти катастрофически быстро.

Тот факт, что в решающие минуты голодовки Ганди доверил медицинское наблюдение юной женщине, а не кому-нибудь из столичных медицинских светил, был вполне показателен с точки зрения одного из важнейших, пусть и мало обсуждавшихся аспектов его учения. Начиная с первых зачатков движения за гражданское неповиновение в Южной Африке женщины всегда играли в нем ведущую роль.

Нельзя надеяться на эмансипацию Индии, если не эмансипировать ее женщин, твердил Махатма с самого начала. Женщины – “угнетенная половина человечества”: они состоят в домашнем рабстве, связанные по рукам и ногам бесконечным круговоротом обязанностей, на которые их обрекает патриархальное общество. В своем первом африканском ашраме он с самого начала разделил хозяйственные заботы поровну, а также запретил отдельные кухни, чтобы все питались вместе, в столовой, а женщины, освобожденные от домашних трудов, могли на равных правах с мужчинами принимать участие в жизни и решениях общины.

Чем они и занялись. На всех этапах борьбы за независимость они вместе с мужчинами выдерживали побои британских полицейских, попадали в тюрьму и вели за собой массы.

Но Ганди не был бы Ганди, если бы его борьба за права индийских женщин не оказалась пропитана досадными противоречиями. Жертвам насильников в Панджабе он советовал закусить язык и задержать дыхание, чтобы побыстрее задохнуться насмерть. Он отвергал любые попытки решить проблему перенаселения с помощью современных средств контрацепции, ведь они противоречили его представлениям о натуральной медицине. Он признавал одну-единственную разновидность планирования семьи – ту, которую практиковал сам: полное воздержание.

Однако общество, где вдовы столетиями восходили на погребальные костры мужей, при Ганди совершило настолько существенный скачок в своем развитии, что уже в первом кабинете министров независимой Индии имелась одна женщина.

Незадолго до полудня члены этого кабинета собрались у изголовья человека, который вновь взял на себя роль совести нации. Все они во главе с Неру и Пателем покинули свои помпезные министерства, чтобы собраться вокруг ложа учителя, открывшего им дорогу в эти здания, и обсудить его требование – выплатить Пакистану положенные 550 миллионов рупий.

Это требование потрясло и даже взбесило большую часть министров, особенно Валлабхаи Пателя. Неру попытался обосновать решение не переводить деньги, затем к нему присоединился Патель. Ганди, ослабевший, страдающий от головокружения, лежал на своем топчане и молча смотрел в потолок, пока они излагали свои аргументы, и до поры до времени молчал. Патель настаивал на своем. В конце концов медленно, с трудом Ганди приподнялся на руках и со слезами на глазах обратился к тому, с кем он бок о бок проходил тяжелейшие испытания.

– Ты не тот Сардар, которого я знал раньше, – прохрипел он, прежде чем снова откинуться на постель.

Весь день у изголовья Махатмы сменялись мусульманские, индусские, сикхские политики, умолявшие его отказаться от голодовки. Их тревожило то, о чем ближайшие соратники Ганди, надежно укрытые от мира стенами Бирла-хауса, даже не подозревали: голодовка Махатмы впервые вызвала у индийцев досаду и злость. В коммерческом центре столицы, на Коннот-плейс, как и в петляющих проулках базара Чадни-Чоук в Старом Дели, любой разговор рано или поздно сворачивал на голодовку. Но, как обнаружил потрясенный функционер Национального конгресса Г. Н. Синха, смешавшись с толпой, никто не испытывал желания во что бы то ни стало спасать Ганди. Страдания человека, распростертого на постели в Бирла-хаусе, казались им зловредной манипуляцией, призванной подыграть мусульманам. Чаще всего Синха слышал на базаре один вопрос: не “как спасти Ганди жизнь?”, а “когда уже этот старикашка от нас отстанет?”. В центре столицы разъяренная орава беженцев даже разогнала демонстрацию, призывавшую к межконфессиональному миру во имя спасения Ганди.

К вечеру до Бирла-хауса стали доноситься знакомые звуки. Сподвижники Ганди вслушивались в них с надеждой: в Калькутте так скандировали обездоленные, умолявшие дорогого Махатму прекратить голодовку. Один из секретарей Ганди помчался к воротам. В свете фонарей он разглядел процессию, которая двигалась в их сторону по Альбукерк-роуд: лес знамен, смутные очертания фигур в полутьме.

Звук приближался. Он докатывался и до полутемной комнаты, где без сил, в полузабытьи лежал Махатма. Наконец демонстрация добралась до ворот, и людской гомон проник в комнату. Ганди подозвал своего секретаря Пьярелала и спросил, что там происходит.

– Демонстрация беженцев, – ответил Пьярелал.

– Много их там?

– Не очень.

– Что они делают?

– Выкрикивают лозунги.

Ганди прислушался, пытаясь разобрать слова в гуле голосов.

– Что они говорят? – спросил учитель.

Пьярелал ненадолго умолк, размышляя, как лучше ответить, потом сглотнул:

– Они кричат: “Пусть Ганди умрет!”

Бомбей, 14 января 1948

Три человека, которые хотели, чтобы Ганди умер, стояли в темноте перед железной калиткой, ведущей к потрепанному непогодой, неказистому зданию о двух этажах в самом северном пригороде Бомбея. Единственное украшение фасада составляла мраморная вывеска на маратхи: “Саваркар-Садан” – “Дом Саваркара”. Мало кто в Индии ненавидел деятеля, изнемогавшего на своей лежанке в Бирла-хаусе, с такой силой, как самопровозглашенный диктатор, обитавший в этом доме. “Храбрец” Вир Саваркар презирал все, что составляло учение Ганди. Если Махатма сделал из Бирла-хауса и всех своих предыдущих обиталищ храмы ненасилия, то Саваркар-Садан, мирно дремавший среди пальм и мушмулы на Келуксар-роуд, наоборот, представлял собой храм насилия. Неудивительно, что заговорщики, вынашивавшие планы убийства Ганди, отправились туда первым делом по прибытии в Бомбей.

У одного из троих была при себе табла – индийский барабан. На сей раз Дигамбар Барге решил переодеться не аскетом, а музыкантом – благо он и происходил из касты странствующих лицедеев, которые в стародавние времена пели и танцевали по всей Индии. В барабане было спрятано оружие из лавки в Пуне.

Дежурный препроводил троицу в тесную приемную. Мало кто удостаивался чести сразу подняться по лестнице в личные апартаменты диктатора из “Хинду Раштра Дала”, но Натхурам Годсе и Нараян Апте как раз входили в число избранных. В отличие от Дигамбара Барге, которого они оставили ждать внизу, прихватив его барабан.

Годсе с Апте и Барге оказались в штаб-квартире не первыми: чуть раньше, тем же январским днем, Каркаре представил вождю Маданлала. Он описал юного панджабца как “храброго партийца”, а Саваркар в ответ удостоил Маданлала своей непроницаемой улыбки и погладил его по руке, как котенка: “Молодец. Продолжай в том же духе”.

После окончания аудиенции троица разошлась на ночь. Барге отправился в общежитие “Хинду Махасабхи”, а Апте и Годсе, парочка брахманов-читапаванов, поселились в подобающем по статусу заведении – отеле “Си Грин”.

Как только они добрались до своих комнат, неисправимый Апте бросился к телефону. Он попросил соединить его с номером, которого никак нельзя было ожидать от конспиратора, замыслившего преступление века, – с центральным коммутатором бомбейской полиции. Когда оператор ответил, Апте заказал добавочный 305. На другом конце провода раздался радостный голос спутницы Апте на ближайшую ночь – дочери главного судебно-медицинского эксперта Бомбея.

Кризис, которого врач Ганди ожидала с таким трепетом с самого начала голодовки, наступил с такой скоростью, что даже она не успела его предугадать. Утром в четверг, 15 января, доктор Сушила Наяр обнаружила в анализе мочи то, чего так боялась, – ацетон и уксусную кислоту. Запасы углеводов закончились, организм начал пожирать сам себя в надежде изыскать необходимые для поддержания жизнедеятельности белки. Уже после двух суток голодовки жизнь семидесятивосьмилетнего Махатмы оказалась в опасности. Но доктор – а она ради заботы о Ганди отказалась от стипендии ООН в Соединенных Штатах – обнаружила в анализах еще один тревожный признак. За первые сутки Махатма выпил 68 унций ненавистной теплой воды с содой, но, как показывали скрупулезные подсчеты Сушилы, его организм выделил лишь 28 унций мочи. Почки, пострадавшие от калькуттской голодовки, начинали отключаться. Встревоженная Сушила поспешила объяснить Ганди, что положение очень серьезное, что в этот раз он может уже не оправиться от голодовки. Но тот не стал ее даже слушать.

– Ацетон у меня в моче исключительно в силу недостатка веры в Раму, – заявил он.

– Рама тут ни при чем! – ответила Сушила.

Она терпеливо объяснила, как все устроено в организме и откуда в моче взялись посторонние примеси. Ганди молча выслушал ее до конца и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Неужели наука всеведуща? Разве ты забыла, что говорит Кришна в десятой главе “Гиты”? “Этот мир пребывает / Бытия Моего лишь частицей”[180].

В 7.20 утра, пока Ганди уверял своего доктора, что наука не всесильна, Нараян Апте в элегантном костюме входил в бомбейское представительство авиакомпании “Эйр Индия Лимитед”. Он попросил два билета на рейс “Дугласа ДС-3” до Дели в субботу, 17 января, на имя Д. Н. Кармаркара и C. Маратхе. Пока клиент отсчитывал купюры, чтобы заплатить причитающиеся 308 рупий, агент вежливо поинтересовался, не угодно ли ему забронировать еще и обратные билеты.

Нараян Апте посмотрел на него с улыбкой. Нет, они не собираются возвращаться. Билеты требуются только в один конец.

Ганди, вконец ослабевший, настоял на том, что и в этот день, как и в любой другой, гигиенические ритуалы должны соблюдаться неукоснительно, а значит, ему положена и клизма, очищающая организм точно так же, как молитва очищает душу. За эту деликатную и интимную процедуру отвечала тихая, скромная Ману – накануне голодовки Ганди назвал ее своим “единственным товарищем в этом великом испытании”.

Роль ей досталась нелегкая. Человек, которого все считали благостным и отрешенным, обрушивал на нее бесконечные мелкие придирки и раздраженные нападки. Вода для клизмы была согрета с опозданием – это рассердило Ганди, но он тут же раскаялся в своей торопливости и, обессиленный, снова откинулся на лежанку. “В полной мере собственные недостатки начинаешь осознавать только в разгар испытаний, например, во время голодовки”, – сокрушенно признался он своей Ману.

Та записала в дневнике, что после клизмы он еще больше ослаб и “побелел как вата”. Глядя, как он падает на постель, девушка перепугалась, что он умирает, и хотела уже бежать за подмогой, но он из последних сил поманил ее рукой:

– Не надо. Господь спасет мою жизнь, если Ему нужно, чтобы я здесь задержался.

На третьи сутки голодовка наконец начала сказываться на настроениях в столице. Десятитысячная толпа собралась в Красном форте послушать Неру, который провозгласил: “Если Ганди лишится жизни, Индия лишится души”. Это был крупный митинг, однако 15 августа предыдущего года на том же месте теснилось полмиллиона граждан. Из уважения к страданиям человека, в своей хрупкости вызывавшего у него столь искреннее восхищение, лорд Маунтбеттен отменил у себя в резиденции все приемы и парадные банкеты. На улицах Дели там и сям появились первые демонстрации за мир между общинами. Но все эти робкие сигналы невозможно было даже сравнивать с Калькуттой, где настроения резко переменились сразу, как только Ганди приступил к голодовке. Ману, чуявшая безразличие столицы, начинала подозревать, что в Дели действительно хотят смерти Ганди.

Зато в Пакистане бурлили нешуточные страсти. Телеграмма из Лахора гласила: “Мы здесь все задаемся одним вопросом: как помочь спасти Ганди жизнь?” Лидеры Мусульманской лиги по всему новообразованному государству внезапно начали восхвалять своего бывшего врага как “архангела братства”. Шейхи в мечетях возносили молитвы за его здоровье. Женщины-затворницы тысячами взывали к милости Аллаха, надеясь на спасение семидесятивосьмилетнего индуса, который протягивал мусульманам руку братской помощи.

Но ни одна новость не могла воодушевить пакистанцев так сильно, как “молнии”, замелькавшие в новостных агентствах к вечеру четверга. Ганди одержал первую победу. Терзания голода, которым он подвергал свое тело, спасли проект Мухаммада Али Джинны от банкротства. Ради мира на субконтиненте, а главное – ради того, чтобы “облегчить страдания души нации”, правительство Индии объявило, что положенные 550 миллионов рупий будут немедленно переведены Пакистану.

Бомбей, 15 января 1948

Заговорщики, которые из-за этих рупий решили убить Ганди, расселись в круг на полу в храме, где Барге накануне оставил свою набитую оружием таблу. Лже-садху снял с барабана крышку и извлек содержимое. Терпеливо, как коммивояжер, демонстрирующий все прелести новой овощерезки на деревенской ярмарке, он показал им, как вставлять запал в шашки, как снаряжать ручные гранаты.

Пока Барге говорил, Апте в недоумении разглядывал последний предмет, извлеченный из барабана, – самую важную и нужную вещь, пистолет. То была грубо сработанная, кустарная поделка: как он прошептал на ухо Годсе, эта штука, чем стрелять в Ганди, с тем же успехом взорвется у них в руках. Пистолет – самую простую, казалось бы, деталь в их замысле – оказалось безумно сложно достать. Взрывчатки у них было с запасом – хватило бы на подрыв трехэтажного дома, – но главного залога успеха по-прежнему не хватало. Даже деньги добыть оказалось проще, чем пистолет. За один день хождения по друзьям-экстремистам с протянутой рукой он насобирал толстую пачку 1000-рупиевых банкнот, которая теперь лежала у него в кармане, но ни пистолета, ни револьвера заполучить не удалось.

Пока ловкие пальцы Барге плясали вокруг амуниции, Апте вдруг понял, что подобные навыки могут оказаться бесценными, когда они отправятся на дело. Барге не был посвящен в детали их заговора. Ни Апте, ни Годсе ему не доверяли. Но теперь стало ясно, что без его помощи не обойтись, и Апте вызвал его во двор. Приобняв Барге за плечи, он прошептал ему на ухо: “Поехали с нами в Дели”. Саваркар хочет убрать Ганди, Неру и Сухраварди. Работу доверили им с Годсе. И под конец добавил самый убедительный для алчного Барге аргумент: “Расходы оплатим”.

Так круг заговорщиков пополнился специалистом по боеприпасам. Теперь все были в сборе, настало время пуститься в путь через половину субконтинента – в столицу Индии, на встречу с зодчим индийской независимости. Боеприпасы, добытые Барге, были спрятаны у Маданлала в одеяле. Они с Каркаре должны были начать свое двухдневное путешествие той же ночью – на “Пограничном почтовом”, уходившем с вокзала Виктория, откуда для стольких англичан начиналось знакомство с заморскими владениями. Дигамбару Барге вместе с младшим братом Натхурама, Гопалом Годсе, предстояло выехать 48 часами позже, причем разными поездами. Апте и Годсе-старший выбрали более солидный маршрут: еще с утра они запаслись билетами на самолет. Встреча была назначена в приюте “Хинду Махасабхи” при храме Бирла – пышном святилище, построенном в Дели на деньги той самой семьи, которая дала приют их будущей жертве.

Сотни верующих собрались на лужайке перед Бирла-хаусом в четверг вечером – в надежде, что каким-то чудом легендарный учитель выйдет и проведет молитвенное собрание. Но их надеждам не суждено было сбыться. Ганди не мог не только ходить, но даже сесть на постели без посторонней помощи. Он предложил собравшимся то единственное, что ему оставалось, – прошептал несколько слов в микрофон, поднесенный к лежанке, а громкоговорители разнесли их по саду. Знакомый голос, который вдохновлял массы на протяжении трех десятилетий, звучал настолько слабо, что многим из собравшихся на лужайке показалось, будто он говорит с ними уже из загробного мира.

Задумайтесь не о моих страданиях, а о нашей нации и братстве, которое ей так необходимо, убеждал Махатма. “Обо мне не беспокойтесь. Никто из родившихся на земле не избежит смерти. Смерть – всеобщий друг. Она избавляет нас от всех бед раз и навсегда и достойна неизменной благодарности”.

Когда молитвы завершились, толпа стала требовать даршана – в надежде, что любимый учитель хотя бы покажется людям. Вначале женщины, потом мужчины выстроились в длинную цепочку. В напряженном молчании, сложив ладони в ритуальном приветствии-намасте, они тянулись мимо застекленной веранды, где Ганди, измотанный своим коротким выступлением, уже крепко спал. Он лежал, свернувшись в позе зародыша, натянув на себя белое покрывало: кожа да кости, глаза закрыты, покрытое морщинами лицо излучает почти сверхъестественное сияние. Руки сложены в такой же жест намасте: даже во сне он отвечал на приветствие своих опечаленных адептов.

Ману глазам не могла поверить. Непредсказуемый старик, у которого накануне вечером не было сил даже приподняться на кровати, не просто встал, но и шаркал в другой конец комнаты, чтобы занять привычное место на утренней молитве. После молитвы Ганди занялся делом сколь неожиданным, столь и удивительным для человека на волоске от смерти, ничего не евшего четыре дня. Он приступил к ежедневному уроку бенгальского – языка, который поклялся выучить еще в Ноакхали. Затем он поразительно твердым голосом начал диктовать текст для вечернего молитвенного собрания.

Но припадок бодрости был лишь иллюзией – подобно периодам ремиссии, которые даруются пациенту с терминальной стадией рака на его пути в бездну. Спустя несколько минут, пытаясь самостоятельно добраться до туалета, он пошатнулся, потерял сознание и упал.

Сушила Наяр бросилась к нему и помогла перенести его обратно в кровать. Ей не нужно было гадать, что произошло: больные почки не справлялись с переработкой жидкости, она накапливалась в тщедушном темнокожем теле – и это уже сказывалось на сердце. Сушила догадалась, что происходит, когда поставила Ганди на весы. Стрелка остановилась на том же делении, что и двое суток назад: 107 фунтов. Измерение давления и пульса подтвердило диагноз. Кардиограмма, сделанная специалистом, спешно вызванным в Бирла-хаус, окончательно доказала сердечное истощение. Жизненно важные органы начинали отказывать – для семидесятивосьмилетнего Ганди на горизонте замаячил внезапный трагический финал. А если голодовка продлится еще какое-то время, она вне зависимости от результата нанесет непоправимый и необратимый урон всей системе жизнеобеспечения.

С болью в сердце Сушила взялась за карандаш и села составлять первый из двух ежедневных бюллетеней о здоровье Ганди. У нее получился горестный сигнал тревоги: если не положить испытаниям конец уже сейчас, организм испытает чрезмерную нагрузку, и Махатма до конца своих дней останется инвалидом.

И вновь оказалось, что из Бирла-хауса исходит невидимый ток, посредством которого миллионное население Индии подключено к своей Великой душе, к своему Махатме. Инстинктивно, безо всякого бюллетеня, утром в пятницу Индия ощутила, что жизнь Ганди в опасности. Как бывало и прежде во время его голодовок, настроения в народе менялись с поразительной скоростью. Вторая по числу населения страна в мире замерла, вглядываясь в борьбу человека с его совестью, происходившую в Бирла-хаусе.

Всеиндийское радио начало передавать ежечасные сводки здоровья Ганди прямо с Альбукерк-роуд. Десятки индийских и иностранных корреспондентов заступили на дежурство при умирающем, заняв пост у ворот. Площади в сотнях городов и поселков оказались запружены толпами, которые размахивали плакатами и скандировали: “Братство! Братство”, “Даешь единство индусов и мусульман!” и “Пощадите Ганди!” Повсюду в Индии образовались комитеты по спасению жизни Ганди, подобранные из граждан самых разных религиозных и политических воззрений. Почтовые служащие по всей стране вместо штампов гасили миллионы марок надписью “Берегите межобщинный мир и жизнь Ганди!”. Многие тысячи принимали участие в молитвенных собраниях, умоляя о его спасении. Во всей Индии не нашлось бы мечети, где его не поминали бы в пятничных молитвах. Бомбейские неприкасаемые прислали трогательную телеграмму: “Твоя жизнь принадлежит нам!”

Но разительнее всего оказались перемены в еще недавно равнодушном Дели. Из каждого квартала, с каждого базара, из каждого махалли лились бурлящие толпы. Из почтения к мукам Ганди закрывались лавки и прилавки. Индуисты, сикхи и мусульмане сообща сколачивали “миротворческие бригады” – маршировали по улицам столицы, взявшись за руки и предлагая прохожим подписывать петиции за окончание голодовки. Целые колонны грузовиков разъезжали по городу; молодежь в набитых кузовах с энтузиазмом хлопала в ладоши и скандировала: “Гандиджи! Твоя жизнь дороже нашей!” Перестали работать школы и университеты. Двести вдов и сирот, жертв панджабской резни, в трогательном порыве явились в Бирла-хаус с заявлением: они готовы отказаться от своего скудного беженского пайка, чтобы присоединиться к голодовке солидарности.

Происходило нечто невероятное, поразительное, эмоции бурлили и перехлестывали через край, но человека на чарпое в Бирла-хаусе это не убеждало. Голодовка начала волновать его соотечественников позже, чем кто-либо мог предположить, но теперь, когда она подействовала, Ганди не собирался сдаваться и готов был дойти до самого края пропасти, лишь бы сердца его народа отворились и восприняли те перемены, которых он добивался.

– Я никуда не тороплюсь, – сообщил он участникам молитвенного собрания, и голос его, даже с микрофоном, еле шелестел. – Я не намерен останавливаться на полпути. – С трудом переводя дух после каждого слова, он подытожил: – Мне не нужна жизнь, если мир не установится по всей Индии и по всему Пакистану. Вот в чем смысл моей жертвы.

Неру организовал депутацию политиков, которые заверяли: атмосфера в Дели совершенно переменилась.

Махатма отозвался с радостью в голосе:

– Не волнуйтесь, я не откину копыта без предупреждения. Что бы вы ни делали, это должно выглядеть искренне. Мне нужно, чтобы все получилось на совесть.

Пока шла эта беседа, принесли телеграмму из Карачи с вопросом: могут ли мусульмане, у которых конфисковали жилье в Дели, вернуться к себе домой?

– Вот и проверка, – пробормотал Ганди, когда ему зачитали послание вслух.

Верный Пьярелал Наяр схватил телеграмму и ринулся объезжать лагеря беженцев вокруг столицы. Ему предстояло втолковать обозленным на жизнь индусам и сикхам, что теперь жизнь Ганди – в их руках. В тот вечер около тысячи человек подписали обещание вернуть мусульманам их дома, как только те объявятся, даже если им самим придется зимовать в палатках или на улице. Представители беженцев явились в Бирла-хаус лично, чтобы убедить Махатму в реальности перемен. “Ваша голодовка разрывает сердца по всему миру, – обращались они к тоненькой фигурке на лежанке. – Мы будем стараться сделать Индию домом для всех – и для индусов, и для сикхов, и для мусульман. Умоляем, откажитесь от голодовки, спасите Индию от отчаяния”.

Сушила Наяр тревожно следила за стрелкой весов. Парадоксальным образом на пятый день голодовки она мечтала только о том, чтобы вес слабеющего Махатмы Ганди начал снижаться. Но увы: стрелка замерла практически там же, где и в предыдущие три дня, на 107 фунтах. Почки отказывались перерабатывать те 70 унций жидкости, которые он честно выпивал каждый день. Нагрузка на сердце из-за голодовки усугублялась излишками жидкости – больные почки были не в состоянии вывести ее из организма.

Все прочие процедуры, которым она подвергла Махатму тем утром при участии трех других врачей, дали столь же плачевные результаты. Избыток ацетона в моче достиг по-настоящему тревожного уровня: даже изо рта Ганди пахло кислотой. Давление дошло до 184, пульс стал слабым и ускоренным, семидесятивосьмилетнее сердце билось нерегулярно.

Четверке врачей даже не требовались приборы, чтобы оценить состояние пациента – невооруженным глазом было видно, что все зашло уже очень далеко. Консилиум быстро пришел к общему мнению. Если не прекратить голодовку, Ганди оставалось жить не больше 72 часов. Хуже того, он мог умереть в ближайшие сутки – все признаки такой угрозы были налицо. Первый бюллетень за субботу был краток и прямолинеен: “Мы считаем своей обязанностью сообщить, что необходимо незамедлительно предпринять шаги к выполнению требований, выдвинутых для окончания голодовки”.

Пуна, 17 января 1948

Дрожь нервного возбуждения пробежала по телу коренастой женщины, когда в клубах шипящего пара к перрону в Пуне подкатил бомбейский экспресс. “Одна только я, – думала она, окидывая взглядом лица пассажиров, которые протискивались мимо них с мужем к вагонам третьего класса. – Одна только я знаю, зачем нужна эта поездка в Дели”.

Гопал Годсе отправлялся в столицу, чтобы убить Махатму Ганди. Он сдержал слово, данное брату Натхураму. В свою дорожную постель он замотал пистолет 32 калибра, купленный за 200 рупий у коллеги со склада военной амуниции. Он даже испробовал оружие – в лесу под домом. Жена, разделявшая его убеждения, была единственным человеком, кому он рассказал, зачем понадобился пистолет. И он вез с собой ее благословение.

Она протянула ему четырехмесячную дочку Асилату – “Острие меча”, – чтобы отец поцеловал ребенка на прощание. Четверть века спустя она будет вспоминать это расставание в вокзальной толкучке: “Мы были в самом расцвете молодости, романтика и революция царили в наших мечтах”.

Она крепко обняла мужа, когда тот собрался заходить в вагон: “Что бы ни случилось – не беспокойся. Мы с дочкой справимся”. Потом выдала сверток с лепешками-чапати в дорогу и осталась на перроне – наблюдать, как он устраивается на своем месте. Под лязг сцепок и прощальные крики поезд тронулся. Она осталась стоять, махать пухлой ручкой малышки, смотреть, как его гордый профиль исчезает вдали, и желать ему успеха от всей своей пылкой, воинственной души.

В субботу утром сознание Ганди, невзирая на общий упадок организма, оставалось кристально ясным. Началась третья, финальная стадия голодовки. Первые 48 часов всегда сопровождались желудочными спазмами и голодной резью. Затем острый голод сменялся тошнотой и головокружениями. А когда и они проходили, наступал черед странного покоя. У него болели суставы, которые Ману с помощником неустанно массировала топленым маслом, но в остальном никаких страданий он больше не испытывал. Пока Сушила и трое ее коллег обсуждали, сколько дней жизни ему осталось, он спокойно записывал бенгальские слова на оборотах старых конвертов.

Когда с этим занятием было покончено, он подозвал секретаря, Пьярелала Наяра. Умение выбрать удачный момент не изменило ему и в этот раз. Если действительно он настолько близко к цели, как уверяли его соратники, важно обеспечить убедительный, долгосрочный результат, а не просто уступки ради спасения его жизни. Он продиктовал Пьярелалу семь условий, выполнение которых убедит его прекратить голодовку. Под этим списком должно было подписаться руководство всех политических организаций в Дели, включая лютых врагов из “Хинду Махасабхи” – и только тогда он признает свои условия выполненными. В целом в них не было ничего слишком уж возмутительного, но они касались почти всех сторон жизни города: следовало вернуть мусульманам 117 мечетей, приспособленных беженцами под жилье или собственные храмы, прекратить бойкот торговцев-мусульман на базарах Старого Дели, гарантировать безопасность путникам-мусульманам.

Наяр помчался в Миротворческий комитет, учрежденный ради спасения жизни Ганди. Столица была погружена в лихорадочный ажиотаж, какого не случалось с момента объявления независимости. Волна воодушевления захлестнула весь город, от Коннот-плейс до самых отдаленных закоулков. По всему Дели растекались поющие и скандирующие толпы. Дела встали: конторы, магазины, фабрики, базары, кафе закрылись. Почти сотня тысяч человек из всех каст и общин собралась на грандиозный митинг под стенами Пятничной мечети в Старом городе: они требовали, чтобы руководство немедленно подписало требования Ганди. Индусы – разносчики фруктов с рынка Сабзи-Манди, едва ли не самого взрывоопасного района в столице, явились в Бирла-хаус заверять Ганди, что они прекращают бойкот торговцев-мусульман. Тем временем у самого Ганди периоды просветления чередовались с коматозным забытьем.

Кто-то предложил разбавить воду парой чайных ложек апельсинового сока. Он, как оказалось, был начеку – немедленно открыл глаза и заявил, что подобное святотатство вынудит его продолжать голодовку еще 21 день. Сушила Наяр умоляла разрешить ей поставить банки, чтобы стимулировать деятельность почек. Он отказался.

– Бапу, но ведь это природное средство вы признаете! – запротестовала Сушила.

– Сегодня Господь Бог – мое единственное природное средство, – тихо произнес он в ответ.

Его самый преданный ученик, Джавахарлал Неру, из кабинета премьер-министра перебрался в Бирла-хаус, чтобы дежурить у изголовья престарелого учителя. Зрелище его угасания так потрясло политика, который за долгие годы совместной борьбы привык считать себя любимым сыном Махатмы, что он не выдержал, отвернулся и разрыдался.

Явились с визитом Луис Маунтбеттен с женой. Бывший вице-король с изумлением обнаружил, что, невзирая на все мучения, Ганди сохранил свою “бурундучью ауру” и даже пытался шутить.

– Пришлось поголодать, чтобы гора наконец пришла к Магомету, – сказал он, приветствуя посетителей.

Эдвина была глубоко опечалена. Выйдя из комнаты, она расплакалась.

– Не горюй: он знает, что делает. И это человек исключительного мужества, – сказал ее супруг, которого встреча как раз воодушевила.

Мало какое явление сравнится по значимости и укорененности в индийском менталитете с мистическим ритуалом даршана – и мало что так упорно ускользает от любых определений. Крестьянин испытывает даршан, когда, босиком преодолев сотни миль, впервые видит перед собой священные воды Ганга, и вновь переживает его, когда струйки священной воды омывают тело. Это может случиться в святая святых, во время кремации или в толпе на митинге, при выступлении какого-то великого деятеля, но чаще всего – в присутствии святого или праведника. Даршан соединяет дающего и получающего чем-то вроде тока: это благословение, напутствие, эманация духовной благости.

В субботу, 17 января, вековая и неодолимая тяга индийцев к даршану проявилась у двух людей, находившихся на расстоянии 700 миль друг от друга: их разделяла почти непреодолимая пропасть в убеждениях, но течению истории вскоре суждено было навеки соединить их имена.

Голос, который доносился до верующих во время вечернего молитвенного собрания на лужайке перед Бирла-хаусом, в тот вечер скорее напоминал тихий вздох. У Ганди едва хватило сил на трехминутное выступление, и даже за эти три минуты речь несколько раз прерывалась долгими паузами, пока Махатма собирался с силами. “Никто не в силах спасти или закончить мою жизнь, кроме Господа Бога”, – уверял он.

И сегодня “никакой причины” завершать голодовку он не увидел. Взволнованный стон пронесся по толпе. Как только молитва завершилась, все выстроились в цепочку в надежде на вечерний даршан. Всех этих мужчин и женщин терзала сильнейшая душевная боль: их потрясло известие о том, насколько Ганди близок к могиле. Многие, ступая друг за другом по газону у Бирла-хауса на фоне стремительно гаснущего заката, задавались вопросом, не в последний ли раз они видят своего Махатму. Их трогательный даршан продолжался целый час: длинная, молчаливая очередь все тянулась и тянулась, многие плакали, а на веранде хрупкий, сморщенный человечек, из-за которого они явились, метался в неспокойном сне под своим белым покрывалом.

Наконец все было на мази. Маданлал с Каркаре добрались до Дели со своими ручными гранатами, фугасами замедленного действия и кустарным пистолетом из запасов Барге. Гопал Годсе со вторым пистолетом был уже в пути. Барге должен был по плану выехать вечером. А Апте с Натхурамом Годсе предстояло через час взойти на борт “Дугласа ДС-3” авиакомпании “Эйр Индия” и начать неумолимо приближаться к Бирла-хаусу.

В Саваркар-Садане эту парочку приняли не менее почтительно, чем в среду. На сей раз они заглянули ненадолго, и Саваркар лично проводил их к калитке. Его самые страстные почитатели отправлялись на дело – убивать человека, которого Вир Саваркар ненавидел со всем пылом своей фанатичной души.

Однако ничто в его непроницаемом лице не выдавало значительности момента. Ледяной взгляд, поджатые тонкие губы, рука похлопывает Апте и Годсе по плечам, напоследок – тихое пожелание: “Удачи! И возвращайтесь”.

В Нью-Дели между тем к Бирла-хаусу тянулся бесконечный поток посетителей, умолявших Ганди прекратить голодовку. Люди маршировали по Альбукерк-роуд стотысячной колонной, которая растянулась на три мили: над демонстрантами реяло целое море разноцветных флагов и транспарантов, а лозунг “Ганди, живи!” разносился в тысячу крат громче, чем пять дней назад звучало “Пускай Ганди умрет!”.

Ассоциация извозчиков, Союз железнодорожников, служащие почт и телеграфов, хариджаны из колонии подметальщиков-бханги, Делийская женская лига – целая нация была охвачена стремлением срочно оказаться как можно ближе к постели умирающего Махатмы. Бурлящие толпы просачивались в ворота Бирла-хауса, топтали клумбы и розарии, выкрикивали призывы к братству и предлагали отдать свои жизни, лишь бы Ганди не умирал.

Неру, чуткий к настроениям масс, понял, что переломный момент вот-вот наступит. Он подошел к микрофону на помосте для молитвенных собраний, откуда Махатма обычно обращался к публике. И сказал:

– Свобода Индии была моей мечтой. Я рисовал будущее Азии в своем сердце.

Но лишь Ганди, “странного вида человек, не умеющий одеваться и изящно формулировать”, сделал мечту реальностью.

– В самой нашей земле, должно быть, заложено что-то важное, что-то великое, что способно произвести на свет такого человека, как Ганди. И за его спасение можно заплатить любую цену – потому что только он может привести нас к истинной цели, а не к ложным миражам наших надежд! – воскликнул Неру.

В ответ из толпы, переполнявшей сад Бирла-хауса, донесся возглас протеста, который выбился из общего хора: то был Маданлал Пахва. Движимые каким-то извращенным любопытством, они с Каркаре присоединились к собранию, чтобы послушать, как человека, которого они планировали убить, умоляют выжить. Двадцатилетний Маданлал, не в силах сдержаться, совершил идиотский промах – решил объявить о своем несогласии во весь голос во время выступления Неру.

Каркаре в отчаянии наблюдал, как его берет под стражу пара полицейских. Если ненавистный старикашка, скрывавшийся в доме, выдержит свою голодовку, ему даже не придется опасаться покушения – а все из-за идиотского выкрика Маданлала.

Но Каркаре зря переживал. Спустя несколько минут, когда толпа начала рассеиваться, Маданлала отпустили. Возмущенных беженцев в Дели было пруд пруди: полиция даже не удосужилась допросить его или хотя бы выяснить, как его зовут.

Поздно вечером в Бирла-хаус вошел человек. Пьярелал Наяр очень спешил: он нес единственное послание, способное уберечь Ганди от смерти, которую доктора уже считали неминуемой. В ту ночь его жизнь висела на волоске. Слабый и неровный пульс едва прощупывался. В какой-то момент он начал бредить. Моча по-прежнему не выводилась из организма – а это предвещало полный коллапс.

Когда Пьярелал вошел в комнату, Ганди спал, а атмосфера вокруг него была совершенно похоронная. Пьярелал стал шептать своему любимому наставнику на ухо, но тот не шевелился. В конце концов пришлось потрясти его за плечи. Ганди дернулся и открыл глаза. Пьярелал извлек из кармана лист бумаги и развернул его у Махатмы перед глазами. То был перечень из семи условий, подписанный Миротворческим комитетом. Клятва восстановить “мир, гармонию и братство между общинами”.

Ганди облегченно вздохнул и спросил, все ли подписи на месте. Пьярелал смутился: не хватало двух имен – глав местных отделений самых непримиримых противников, “Хинду Махасабхи” и РСС.

Они подпишут завтра, пообещал Пьярелал. Остальные клялись и божились, что это случится и заявление будет одобрено единогласно. Но голодовку, умолял верный секретарь, надо прекратить немедленно, а еще лучше – принять что-нибудь укрепляющее, чтобы поддержать силы до утра.

Ганди помотал головой, с трудом повернулся к нему и прошелестел:

– Нет-нет, спешить некуда. Я буду голодать, пока не растают самые зачерствевшие сердца.

Тишину в кабинете доктора Раджендры Прасада, председателя Национального конгресса, разорвал телефонный звонок. Вызывали из Бирла-хауса. Ганди резко стало хуже. Если резолюция вместе с подписями всех требуемых движений не будет срочно доставлена к одру Махатмы, может оказаться слишком поздно. Дело происходило в воскресенье, 18 января, в 11 утра. В течение последнего часа Ганди практически впадал в кому.

Прасад с опрокинутым лицом передал содержание разговора всем, кто собрался вокруг его стола: эти люди как раз явились поставить недостающие подписи на том самом документе, который секретарь накануне вечером показывал Ганди. Прихватив парочку самых влиятельных деятелей и велев остальным следовать за ними как можно быстрее, Прасад поспешил в Бирла-хаус. Ганди лежал без сознания, а его близкие суетились вокруг, будто медсестры при умирающем. Пьярелал снова, как и накануне, пытался дозваться до учителя и ласково гладил его по лбу, но тот не реагировал. Кто-то принес влажный компресс и положил Ганди на голову. От холодка, пробежавшего по телу, Ганди вздрогнул и открыл глаза. При виде тех, кто выстроился у его изголовья, на его лице мелькнула слабая улыбка. Он вновь совершил чудо, на которое никто, кроме него, не был способен. Людей, собравшихся у его одра, разделяли реки крови и вековые противоречия. Здесь были сикхи в синих тюрбанах из воинствующего ордена Акали; мусульмане в фесках и свободных одеяниях; конгрессисты в дхоти; парсы и христиане в костюмах, пошитых у лондонских портных; неприкасаемые из колонии подметальщиков-бханги; садху в шафрановых облачениях; лидеры фундаменталистов из “Хинду Махасабхи” – и даже члены братства фанатиков из РСС, которые крайне редко показывались на публике. Все они тихо стояли бок о бок с послом Пакистана.

Раджендра Прасад опустился на колени перед немощным, исхудалым старичком на плетеной лежанке. Теперь под требованиями из семи пунктов стоят все подписи, которыми велено было заручиться. Все присутствующие единодушно – и от всего сердца – умоляют его прекратить голодовку (тут все вслух, друг за другом поддержали говорящего). Пока Махатма слушал, лицо его прояснялось. Он жестами показал, что хочет ответить.

Ману прижала ухо к его губам. Каждую фразу она записывала на листке из блокнота и передавала Пьярелалу, а тот зачитывал ее вслух.

Они сделали все, о чем он просил. Но он еще не готов произнести слова, которые они так хотят услышать. То, чего удалось добиться в Дели, теперь надо распространить на всю страну. Если они заявляют о своей приверженности миру в столице, но намерены равнодушно взирать на резню в других частях Индии, их обещания ничего не стоят, а значит, не стоит и прекращать голодовку. Даже сейчас, в полном бессилии, этот лукавый деспот братства понимал: он добился своего и поставил окружающих в такое положение, что отказать ему было невозможно; теперь он намеревался воспользоваться ситуацией, чтобы выжать из них последние договоренности. Он тяжело дышал и не сразу смог набраться сил, чтобы продолжать. Растроганный Пьярелал не мог больше читать записки, которые передавала Ману, и передоверил это своей сестре Сушиле.

“Нет ничего глупее, чем думать, будто Индия создана для одних индусов, а Пакистан – для одних только мусульман. Сложно сделать их снова одним целым, но если мы действительно, от всего сердца захотим, мы этого добьемся. Если после всего сказанного вы все еще думаете, что я должен прекратить голодовку, я соглашусь. Но если Индия не изменится к лучшему, получится, что все ваши слова – пустой фарс. И мне ничего не останется, кроме как умереть”.

Дрожь облегчения пробежала по комнате. Присутствующие друг за другом подходили к его изголовью и клялись, что они в полной мере осознают весь масштаб данного обета. Глава РСС – той самой организации, к которой принадлежал боевик, явившийся в Дели убить Ганди, – присоединился к остальным.

– Мы клянемся выполнять ваши повеления неукоснительно! – произнес он.

Когда наконец все клятвы верности были принесены, Ганди вновь подозвал Ману. “Я заканчиваю голодовку. Да будет воля Божья”, – записала она в своем блокноте и не смогла сдержать крика радости, когда читала эти слова вслух.

Невероятное чувство облегчения и ликования охватило собравшихся: они радовались так же бурно, как штаб популярного политика – после победы на выборах. Когда волнение немного улеглось, Ганди потребовал, чтобы все помолились вместе с ним: звучали буддистские мантры, стихи из “Гиты”, Библии и Корана, гимны зороастрийскому Ахура-Мазде и сикхскому великому гуру Гобинду Сингху, чей день как раз отмечался в это воскресенье. Ганди лежал с закрытыми глазами, но лицо его со впавшими щеками сияло радостью, а губы шевелились вслед каждой молитве.

Абха принесла стакан апельсинового сока с глюкозой – для этого ей пришлось протискиваться сквозь толпу журналистов и фотографов, наводнивших комнату, как только стало известно, что голодовка окончена. Маулана Азад – мусульманин и бывший председатель Конгресса – вместе с Джавахарлалом Неру, трепеща, взяли у девушки стакан и поднесли к губам Ганди. Было 12.45. Семидесятивосьмилетний Мохандас Ганди впервые за 121 час 30 минут принял что-то питательное помимо теплой воды с содой.

Радостный вопль поднялся в толпе, ожидавшей в саду и снаружи, в переулках, когда разнеслась весть о том, что Ганди наконец согласился прекратить голодовку. Между тем вся женская половина дома потянулась к постели Ганди с подносами апельсиновых долек – то был прасад, дар богов. Махатма слабым мановением руки благословил фрукты. Женщины со слезами на глазах пустились обходить сад и угощать всех апельсиновыми дольками – облатками грандиозного мистического причастия, которое должно было объединить совершенно разных, глубоко разделенных между собой людей.

К тому моменту, когда церемония завершилась, Ганди был настолько истощен от переживаний и усилий, которые потребовались, чтобы обратиться к толпе, что врачам пришлось выставить из комнаты посторонних. Остался только один посетитель: сияющий от счастья Джавахарлал Неру уселся, скрестив ноги, на пол перед ложем своего старого гуру. Когда все разошлись, он наклонился к уху Махатмы и признался в том, о чем не подозревал никто, даже его родная дочь. Накануне он тоже начал голодать – в порядке символической поддержки своего духовного отца.

Подкрепив тело глюкозой, а дух – победой, Ганди обратился к своим последователям, собравшимся к вечеру на лужайке, и голос его, едва шелестевший на протяжении последних 36 часов, вновь – хотя бы отчасти – обрел былую твердость.

– Я до конца жизни буду помнить вашу доброту, – начал он. – Но не делайте различий между Дели и другими местами.

Он умолял вернуть мир всей Индии и всему Пакистану.

– Если помнить, что все живое – одно целое, в окружающих не придется видеть врагов.

Пусть каждый индус изучит Коран, а мусульмане задумаются над “Гитой” и священным текстом сикхов, “Гуру Грантх Сахиб”.

– Мы должны уважать религию окружающих, как свою собственную. Добро и справедливость равны, будь они записаны на санскрите, урду, персидском или любом другом наречии, – говорил Махатма.

Свою речь он завершил словами:

– Да ниспошлет Бог благоразумие и нам, и всему остальному миру. Да сделает Он нас мудрее и приблизит к Себе, чтобы Индия вместе со всем миром была счастливой.

Даршан того вечера был совершенно необыкновенным зрелищем. Крохотную фигурку завернули в одеяла, как новорожденного младенца, и вынесли на стуле на террасу, чтобы толпе было хорошо видно, а потом соратники подняли учителя на плечи. Будто боксер-тяжеловес, который только что отправил противника в нокдаун и стал чемпионом мира, этот субтильный старичок радостно махал рукой своим торжествующим почитателям. Ману на радостях вспоминала древнюю легенду о Раме, проведшего четырнадцать лет в изгнании и вернувшегося к своим подданным, чтобы услышать от них: “Господин, мы просим только об одной милости – служить Тебе”.

Три часа спустя, когда весь Дели уже праздновал окончание голодовки, Ганди впервые поел: восемь унций козьего молока и четыре апельсина. Закончив трапезу, он потребовал принести то примитивное орудие, которое воплощало его послание народу, – свою прялку. Ни врачи, ни близкие не смогли его отговорить: стоило силам начать понемногу возвращаться к нему, как дрожащими пальцами он принялся вертеть прялку. “Хлеб, полученный без труда, – украден. Раз я начал есть, значит, я должен трудиться”, – шептал Махатма.

Нью-Дели, 19–20 января 1948

Давно Ганди не выглядел таким жизнерадостным и так не светился от воодушевления, как после голодовки, удивленно подмечал Пьярелал Наяр. Ее триумфальное завершение, как он записывал в своем дневнике, распахнуло перед Ганди “бескрайний простор смелых мечтаний и дерзновенных надежд”. С самого Соляного марша 1929 года деятельность Махатмы не производила в мире такого фурора.

В Бирла-хаус одна за другой летели поздравительные телеграммы. Газеты по всему миру воспевали подвиг Ганди. “Загадочная сила хрупкого человека семидесяти восьми лет от роду потрясла мир и вдохнула в него новую надежду”, – писала “Ньюс Кроникл”[181]. Автор статьи утверждал, что “за действиями Ганди стоит мощь, которая, пожалуй, превосходит любую атомную бомбу. Западу остается лишь наблюдать с завистью и надеждой”. “Таймс”, отнюдь не всегда относившая себя к числу почитателей Махатмы, отмечала: “Мужество и идеализм Ганди никогда не оказывались так убедительно обоснованы”, а в манчестерской “Гардиан” комментировали: Ганди – “политик среди святых, но в еще большей степени – святой среди политиков”. Американская “Вашингтон Пост” сообщала: “Волна облегчения пронеслась по миру, когда стало ясно, что он не умрет, и показала, до какой степени он облечен святостью”. Египет славил “благородного сына Востока, посвятившего жизнь миру, взаимопониманию и братству”, а в Индонезии видели в его подвигах “зарю свободы, наступающую для всей Азии”.

Миниатюрный обитатель Бирла-хауса отнюдь не был равнодушен к лившимся отовсюду дифирамбам. 19 января, как и все понедельники, было днем тишины, но бившее в нем ключом озорное веселье даже без слов заражало всех вокруг. Черное отчаяние, окутавшее Бирла-хаус в последние дни голодовки, сменилось мистической эйфорией, убежденностью в том, что для Ганди и его доктрины ненасилия открываются новые неохватные горизонты.

Махатма все еще был очень слаб и сидел на жидкой диете из фруктовых соков, ячменного отвара и глюкозы, но энтузиазм, охвативший весь дом, влиял даже на его самочувствие. Самым утешительным моментом внезапно сделался тот самый ежедневный ритуал, который так тревожил всех во время голодовки, – взвешивание. С утра весы показали на один фунт меньше – 106. Это были наилучшие новости: значит, переполненные мочой почки снова заработали. Несгибаемый, неукротимый Махатма, Великая душа Индии, вновь сумел выбраться из мрака на свет.

Примерно в тот же момент, когда Ганди вставал на весы, шестеро мужчин вышли на полянку среди густого кустарника на задворках храма Бирла-мандир, где их не могли подслушать любопытные посетители. Надо было обсудить план покушения, но прежде Натхурам Годсе и Нараян Апте хотели проверить исправность добытых боеприпасов.

Гопал Годсе вынул из-за пазухи пистолет 32 калибра, купленный в Пуне за 200 рупий, зарядил, выбрал себе дерево в качестве мишени, отошел на 25 шагов и спустил курок. Ничего. Потряс, передернул затвор, снова нажал на спуск – опять ничего.

Апте жестами показал Барге, что надо доставать второй пистолет. Под пристальными взглядами остальных заговорщиков тот прицелился в дерево, выбранное Гопалом, и спустил курок. На сей раз раздался резкий выстрел; все ринулись проверять, куда попала пуля, но на стволе не обнаружилось никаких следов. Пуля упала на землю, не долетев до цели. Барге снова выстрелил. В этот раз он промазал – снаряд пролетел правее. Он выстрелил еще четырежды, но ни разу не попал. Как и опасался Апте еще в Бомбее, шансов погибнуть от этого револьвера у них самих было не меньше, чем у Ганди.

Воцарилось угрюмое молчание. Натхурам Годсе в бешенстве наблюдал, как брат неумелыми руками пытается разобрать пистолет. И ведь все, казалось бы, шло отлично – все, кроме самого главного: у них так и не было оружия, способного застрелить человека с расстояния 25 футов. Они благополучно добрались до Дели и даже довезли свой груз, ни у кого не вызвав подозрений. Они все были преданы общему делу. Но теперь – если брату не удастся починить свой ствол – им придется отправляться на убийство с двумя негодными пистолетами: один не стреляет, второй мажет мимо цели.

Главным посетителем Бирла-хауса в тот день был бомбейский торговец хлопком, которого Ганди отправлял в Карачи, готовить его визит в Пакистан. Пока Махатма лежал на смертном одре, Джахангир Патель вел с Джинной тайные переговоры по поводу поездки, которая с каждым днем казалась все менее вероятной. Сперва Джинна воспринял эту идею крайне настороженно, если не сказать враждебно. Глубоко въевшееся недоверие к человеку, много лет назад изгнавшему его из рядов Конгресса, оставалось непоколебимым. Вдобавок к намерениям Индии он относился с почти параноидальным подозрением, а в предложении политика, которого он однажды назвал “хитрым индусским лисом”, ему чудилось какое-то двойное дно.

Но тут Индия выплатила свой долг – ровно в тот самый момент, когда деньги были отчаянно нужны; вдобавок до него постепенно доходило, что Ганди терпит мучения главным образом за оставшихся в Индии собратьев-мусульман. Мало-помалу Джинна смягчился. Его собственное сердце голодовка не растопила, но двери в новое государство ей удалось открыть. В день, когда голодовка закончилась, Джинна наконец согласился принять своего давнего врага на территории Пакистана.

Махатму это известие решительно окрылило, вдохнуло в него кипучую энергию. Он был уверен, что грядет поворотный момент: доктрина ненасилия выйдет за пределы Индии. Раньше он не хотел этого делать, ведь главной задачей было добиться для Индии независимости. Но теперь все получилось, а голодовкой ему удалось убедить сограждан вернуться к намеченному курсу. Где же еще начинать борьбу заново, как не в Пакистане? Индийский субконтинент утратил единство на карте, но единство духа можно попробовать восстановить.

Ганди придумал не только сам визит в Пакистан, но и каким образом он туда попадет – и эти планы занимали его уже много недель. Джинна предлагал отправиться на пароходе из Бомбея в Карачи – но это было бы слишком банально для человека с его склонностью к эффектным жестам. Когда-то он перешел через границу в Трансвааль; пришел к берегу моря, чтобы набрать соли, и обошел тысячу деревень, проповедуя братство, ненасилие и гигиену. И точно так же он пойдет в Пакистан – пешком. Он прошагает весь воспаленный, истекающий кровью Панджаб, повторив скорбный путь беженцев, где столько людей, его братьев по крови, пролило эту кровь и сложило кости. Всего год миновал с тех пор, как он совершал паломничество по болотам Ноакхали, исцеляя боль на каждом шагу. Теперь он отправится в новое паломничество – паломничество надежд, призванное залечить раны и восстановить духовные связи братства и справедливости там, где физические связи были обрублены разделом государства надвое.

Правда, покамест ноги, которые должны были привести его в Пакистан, не способны были преодолеть даже путь от террасы до лужайки в Бирла-хаусе. Но он не мог позволить недомоганию нарушить свято чтимый ритуал – ежедневные встречи с согражданами на молитвенных собраниях. Близкие пытались убедить его, что он еще слишком слаб и не может проповедовать лично, но Ганди велел доставлять его на место на стуле. Теперь соратники проносили Махатму сквозь толпу на плечах, будто какого-то восточного деспота, а он склонял голову и складывал ладони, приветствуя сонмы явившихся на очередной даршан к своему воскресшему пророку.

Все глаза в толпе были устремлены на него, пока он двигался вдоль длинной зеленой изгороди, усаженной алой и оранжевой бугенвиллеей, вверх по ступенькам из песчаника, наискосок через газон – и так вплоть до помоста, где всего неделю назад объявлял о своей едва не закончившейся плачевно голодовке. Но далеко не все взгляды, следившие за тем, как он устраивается на своем соломенном топчане, были исполнены восхищенного почтения. С него не сводили глаз и трое убийц, которые постарались встать как можно дальше друг от друга. Натхурам Годсе, его брат Гопал и Нараян Апте не претендовали на даршан. Им важно было освоиться на местности и придумать, как подобраться к Ганди, чтобы убить его.

Гопал Годсе видел Ганди впервые. Его совершенно не впечатлила тщедушная фигура, восседающая на помосте, скрестив ноги. Гопалу показалось, что перед ним “просто ссохшийся старик”. Но никакого прилива ненависти он при виде этого старика тоже не ощущал. Однажды он скажет: “Ничего личного в этом убийстве не было. Он был вреден для народа”. Но кое-какие ощущения настороженный Гопал все же испытывал: он нутром чуял, что в толпе полно полицейских в штатском, а на выходе обратил внимание на автомат, лежавший на раскладном столике у полицейского поста.

“Шансов уйти – практически никаких”, – подумал он.

Спустя три четверти часа, принимая все меры предосторожности, чтобы их не заметили, главные заговорщики по одному проскользнули в сороковой номер отеля “Марина” на Коннот-плейс, где они с Апте остановились под именами С. и Н. Дешпанде. Каркаре заказал для них с Апте по виски. Апте объявил, что настал решающий момент. Наблюдая за Бирла-хаусом, он понял, что у них будет только один шанс подкараулить Ганди, когда он будет полностью беззащитен, – и именно тогда им и нужно будет действовать.

Он назначил убийство Ганди на пять часов пополудни следующего вторника, 20 января, во время ритуальной встречи, которую Махатма никогда не пропускал, – молитвенного собрания.

На следующее утро, сразу после девяти, такси проехало вдоль задней краснокирпичной стены Бирла-хауса к беленой деревянной калитке, служившей черным ходом. Двое пассажиров беспрепятственно проникли внутрь и оказались в небольшом дворике, одну из сторон которого составлял одноэтажный бетонный барак, поделенный на комнатушки: здесь жили слуги. Дальний конец этого сооружения упирался в павильон из красного песчаника, где Ганди проводил свои молитвенные собрания.

Посетители прошлись по залитому утренним солнцем саду: он был абсолютно пуст и тих. На зеленой траве и на лепестках роз, увивавших красноватую балюстраду вокруг газона, сверкали остатки росы. Нараян Апте с лжесадху Дигамбаром Барге приободрились: они убедились, что никаких препятствий, по идее, возникнуть не должно, если только они решат главное – договорятся, каким именно образом осуществить запланированное преступление. Они спокойно разглядывали павильон, перед которым был установлен помост для собраний, но тут Апте внезапно застыл. В стене служебной пристройки обнаружились зарешеченные проемы, выходящие прямо на лужайку, – окна каморок, где жили слуги. Одно из них выходило прямо на то место, где стоял микрофон и Ганди ежевечерне произносил свою речь.

Апте подошел поближе и начал считать в уме. Расстояние между этим окном и основанием черепа Ганди в момент произнесения проповеди составит не более десяти футов. Это выстрел в упор – с такой задачей справится даже ненадежный револьвер Барге.

Подобного откровения он и ждал от визита в Бирла-хаус. Оставалось только сделать так, чтобы Барге оказался в комнате с нужным окном. Про запас всегда остается Гопал Годсе – его можно поставить на позицию вторым номером. Как только Барге откроет огонь, Гопал кинет из зарешеченного окна гранату. Апте измерил бечевкой ячейки решетки. Пять квадратных дюймов – граната спокойно пройдет и взорвется посреди свиты, сопровождающей Ганди.

Оставалось проверить лишь одну мелочь – и Апте сделал это, пока они покидали сад тем же путем, каким и вошли в него. Окошко, которое выходило на стойку микрофона, относилось к третьей комнате справа в служебной пристройке. Довольные результатами рекогносцировки, посетители сели в поджидавшее их такси. Пройдет каких-то восемь часов, и от Ганди останется одно искалеченное тело на молитвенном помосте напротив зарешеченного окошка, уверял Апте Барге.

Пять пар глаз с нетерпением следили за манипуляциями ловких пальцев Барге. Устроившись на полу ванной в номере отеля “Марина”, он аккуратно вставлял капсюли в ручные гранаты, которые они собирались пустить в ход тем же вечером.

Бледный, нетвердо стоящий на ногах Натхурам наблюдал у двери.

– Барге, – хрипло прошептал он, – это наш единственный шанс. Должно быть без осечек.

Наконец Барге закончил работу, отрезал ножом кусок фитиля и предложил Апте засечь время, чтобы рассчитать скорость горения шнура. Фитиль загорелся и заполнил всю комнату едким дымом – семеро заговорщиков тут же закашлялись, ловя ртами воздух, и принялись отчаянно смолить сами, чтобы замаскировать дым и вонь, которые, чего доброго, могли их выдать.

Когда наконец все улеглось, Апте вновь собрал их в ванной и приступил к распределению обязанностей. Человек, чье внезапное решение расправиться с Ганди привело их всех в Дели, в обсуждении участия не принимал. Натхурам Годсе лежал на кровати и стонал: на него напал приступ мигрени. Апте тем временем раздавал инструкции. Маданлал заложит бомбу замедленного действия с наружной стороны кирпичной стены, позади Бирла-хауса, рядом с местом, где проходят молитвенные собрания. Ее взрыв послужит сигналом всем остальным и посеет панику, в которой легче будет исполнить задуманное. Барге с Гопалом Годсе тем временем проникнут в обнаруженную утром каморку с окном. Если кто-то попытается их задержать, они объяснят, что собираются сфотографировать, как Гандиджи обращается к пастве. При звуке взрыва Барге откроет огонь и выстрелит в Ганди практически в упор, а Гопал через то же окошко кинет ручную гранату у него из-за спины. Наконец, Каркаре затеряется среди молящихся и, чтобы жертва уж наверняка не ушла, тоже метнет гранату в сторону Ганди в момент взрыва, а Натхурам и Апте за этим проследят. Натхурам подаст Апте знак, когда Каркаре займет свое место напротив Ганди, а Апте даст Маданлалу отмашку, когда можно будет поджигать адскую машину.

Апте признавал, что стремление во что бы то ни стало расправиться с Ганди может привести к гибели невинных людей. Но это неизбежно. Несколько жертв – небольшая расплата за смерть человека, в его глазах отвечавшего за жестокую смерть сотен тысяч в Панджабе.

Мучительное напряжение царило в комнате. Натхурам Годсе раскинулся на своей кровати и постанывал от головной боли. Чтобы никак уж нельзя было заподозрить их в связи между собой, они постарались одеться по-разному. Апте, ценитель хорошо скроенного твида, ради главного дела своей жизни облачился в дхоти. Каркаре насурьмил брови и нарисовал у себя на лбу красную метку-тилак. Маданлал нацепил новый синий костюм, купленный в Бомбее. На встречу, предсказанную астрологами вскоре после его рождения, панджабский беженец отправлялся в образе джентльмена. Он впервые выходил в свет в пиджаке и галстуке.

Время текло отчаянно медленно, а напряжение в номере 40 нарастало, пока не сделалась едва выносимым. Молча, не глядя друг на друга, заговорщики сидели на полу и отсчитывали минуты. Натхурам Годсе предложил напоследок совершить ритуальное возлияние и заказал в номер кофе. Когда все чашки были допиты, наступило время отправляться на дело. Маданлал, Каркаре и Натхурам Годсе вышли первыми – по одному, с разницей в пять минут – и отправились в Бирла-хаус на разных извозчиках. Спустя еще десять минут Апте должен был двинуться вслед за ними в такси. Но он не сел в первую же встречную машину, а решил договориться о поездке до Бирла-хауса и обратно. Четверть часа он ходил кругом по Коннот-плейс, прицениваясь и вступая в препирательства с каждым встречным таксистом. В конце концов у кинотеатра “Регаль” он сговорился с водителем зеленого “шевроле” PBF 671. Было 4.15. Цену до пути на Голгофу, который предстоял по их воле индийскому мессии, удалось сбить с шестнадцати рупий до двенадцати.

В Бирла-хаусе Ганди, все еще слишком слабого, чтобы дойти до места собраний, донесли до помоста на стуле. В толпе – как и все кругом, складывая руки в приветствии и почтительно склоняя голову перед своей будущей жертвой, – уже стоял Маданлал Пахва. Бомба была заложена в условленном месте – у основания стены, у Ганди за спиной – и прикрыта травой и листьями. Когда Ганди проходил мимо, Маданлал поднял на него взгляд, и в нем вспыхнула ненависть. “Вот мой враг”, – подумал юноша. Теперь у него перед глазами была не тщедушная фигурка Ганди, мелькавшая над головами то выше, то ниже, но совсем другой человек – его отец на больничной койке в Фирозпуре.

Не успел Ганди занять привычное место, как один из почитателей бросился к его ногам, умоляя его провозгласить себя воплощением Бога на земле. Махатме подобные проявления всегда были отвратительны, но он терпеливо улыбнулся просителю: “Сядь и успокойся. Я такой же смертный, как и ты”.

К служебной калитке на задворках Бирла-хауса уже подъезжал зеленый “шевроле” Апте: выгадав четыре рупии, он теперь опаздывал на главное рандеву своей жизни. Каркаре предупредил, что бомба на месте, а никаких сложностей с проникновением в нужную каморку, выходившую прямо на затылок Ганди, не предвиделось. Каркаре дал обитателю этой каморки десять рупий, чтобы тот не отсвечивал, и на всякий случай показал этого человека в толпе. Затем владелец пансиона “Декан” отправился занимать условленное место среди молящихся, прямо перед Ганди.

Апте подозвал Барге, в свою очередь указал на обитателя искомой каморки и сказал: горизонт чист, можно занимать позицию. Барге сделал полдюжины шагов в направлении двери и замер. Ничто на свете не могло бы заставить Дигамбара Барге зайти в эту комнату. Никакой ненависти, никакой страсти, никаких угроз не хватит, чтобы сподвигнуть его перешагнуть через порог. Дигамбару Барге был голос свыше – голос древний, как сама Индия с ее мудрецами-риши и тропическими лесами, голос знаков и предзнаменований. Владелец каморки, загоравший в свое удовольствие на солнышке, оказался одноглазым. Более зловещее предвестие трудно было себе представить. Барге, весь дрожа, вернулся к Апте: “Он одноглазый. Я в его комнату не пойду”.

Апте на минуту задумался. На собрании уже допели гимны, Ганди готовился выступать. Голос его был так слаб и истощен, что доктору Сушиле Наяр приходилось повторять за ним каждую фразу. Надолго его явно не хватит. Апте понял, что времени на препирательства не осталось. Он велел Гопалу Годсе отправляться в каморку, как и было задумано, и при первых же звуках взрыва, который устроит Маданлал, швырять из окна гранату. Барге нехотя взял на себя новую задачу: смешаться с толпой перед помостом Ганди, подобраться как можно ближе и стрелять в упор, как только настанет момент.

Гопал Годсе отправился в служебную пристройку, зашел в нужную каморку, кивнул ее одноглазому владельцу и закрыл за собой дверь. Из полутьмы он двинулся к свету, лившемуся сквозь то самое окно, откуда предстояло бросить гранату Махатме в спину.

Тем временем Ганди продолжал выступление.

– Враг мусульман – это враг Индии! – объявил он.

Пока Гопал Годсе крался к зарешеченному окошку, до него доносился голос Сушилы, повторявший эти слова. Наконец заняв нужную позицию, он, к ужасу своему, обнаружил в плане Апте первый, но очень серьезный изъян. Во время утренней рекогносцировки Апте не удосужился зайти внутрь. Решетка, сквозь которую Годсе должен был метать гранату, располагалась в восьми футах над полом. Апте в своих расчетах не учел, что газон, где стоял помост, приподнят над уровнем двора, где располагались каморки слуг. Даже встав на цыпочки и вытянув руки, Гопал лишь кончиками пальцев мог дотронуться до решетки. В отчаянии он шарил по темным углам в надежде наткнуться на лежанку одноглазого и на нее залезть. Наконец удалось нащупать топчан и подтащить его к окну.

Снаружи все было готово. Натхурам Годсе убедился, что Каркаре стоит на своем месте, готовый метнуть гранату в человека, который как раз перешел к “жестокому обращению с неграми” в Америке. Момент настал. Натхурам поднял руку и почесал подбородок. Апте заметил это и тоже поднял руку, глядя на Маданлала. Панджабец был уже наготове. Момент, которого он ждал с тех пор, как в августе пересек дамбу Сулеманки, наконец настал. У него появился шанс отомстить, и он этот шанс не упустит. Спокойно, неторопливо он закурил сигарету, затянулся, а потом наклонился и приложил тлеющий кончик к фитилю поджидавшей у ног бомбы.

– Если мы станем придерживаться принятых прекрасных решений, – увещевала собрание Сушила, – Бог нам свидетель, мы сможем подняться на новые моральные высоты…

Точно в этот момент со всей ужасающей силой раздался грохот бомбы, приведенной в действие Маданлалом. Поднялся столб дыма.

– Мамочки! – ахнула Сушила.

– Что может быть лучше, чем умереть во время молитвы? – тихим, но укоризненным голосом произнес Ганди.

В каморке у них за спиной Гопал Годсе забрался на топчан, чтобы дотянуться до решетки. Но веревки в его основании настолько провисли, что он все еще балансировал практически на уровне пола: за все усилия наградой ему были каких-то дополнительных три дюйма. Пытаясь удержаться на деревянной раме, Гопал подтянулся как можно выше, но все еще не видел подоконника и мог только вслепую метнуть гранату, не разбирая, куда она попадет. Он потянулся к спусковому рычагу, но тут сообразил, что снаружи, с площадки для собраний, не слышно ни пистолетной пальбы, ни взрыва той гранаты, что была у Каркаре. Один только голос Ганди, который призывал к спокойствию.

Собрав все силы в кулак, Ганди уговаривал свою паству:

– Послушайте! Ничего страшного не происходит! Какие-то армейские учения. Сядьте. Успокойтесь. Мы продолжаем молиться.

Однако взрыв, который произвел Маданлал, посеял в саду панику. Никого не ранило, но эффект был именно такой, на какой рассчитывали заговорщики, надеясь, что бомба послужит прикрытием для покушения. Каркаре под шумок подобрался к Ганди на расстояние меньше пятнадцати футов.

Перед ним была слабая, беспомощная, беззащитная мишень – все равно что калека в инвалидной коляске. Каркаре потянулся за гранатами, но прежде оглянулся на оконную решетку у Ганди за спиной в надежде разглядеть там проблеск пистолетного дула или увидеть, как, кувыркаясь, оттуда вылетает граната. Но ничего не происходило. Каркаре замер.

Гопал Годсе соскочил с топчана. Ничего не выходит. Пусть другие разбираются, подумал он. А сам он не готов швыряться гранатой в кого попало. Все в той же темноте он подобрался к двери и попытался схватиться за ручку, но сначала никак не мог ее найти, а потом, когда наконец нащупал щеколду дрожащими пальцами, никак не мог ее сдвинуть и запаниковал: а вдруг он так и застрянет в этой каморке одноглазого?

Каркаре в саду, крепко зажав в руках гранату, продолжал упорно вглядываться в зарешеченное окно в надежде хотя бы на проблеск металла. С каждой минутой решимость владельца пансиона “Декан” таяла. И вдруг в 30 футах от себя он увидел Барге. Что он там делает? Почему ничего не предпринимает?

Барге не хотел уже ничего – только поскорее сбежать. Человек, которого арестовывали 37 раз, не собирался пополнять свой послужной список. Он не считал себя ни идеалистом, ни ультранационалистом: его волновал бизнес. А бизнес состоял в торговле оружием, но никак не в его использовании, оправдывался он сам перед собой. Избегая взгляда Каркаре, Барге растворился в толпе.

Между тем на задворках Бирла-хауса мать трехлетнего мальчика, игравшего рядом с кирпичной стеной, заметила, как Маданлал поджег свой фитиль и отошел в сторону. Теперь она показала на него офицеру ВВС. “Это он, это он!” – верещала женщина.

Гопал наконец разобрался в устройстве дверной задвижки и выбрался на волю, моргая на солнце. Он услышал крики, а потом увидел, как двое мужчин – один в синей форме – опрокидывают Маданлала на землю. В толпе он разглядел Апте и брата. Они выглядели скорее растерянными и пока еще не осознавали всей глубины своего провала. Гопал присоединился к ним. Трое брахманов-читапаванов немного помедлили, но пришли к выводу, что покушение пошло прахом, и ретировались по направлению к нанятому Апте зеленому “шевроле”. Даже не задумываясь о судьбе товарищей, они погрузились в такси и велели водителю со всей скоростью мчать в центр города.

Спустя несколько секунд Каркаре увидел, как полицейские ведут Маданлала по садовой дорожке к тенту, который они поставили перед входом в дом. Все остатки его решимости как рукой сняло. Он отвел палец от предохранителя. Теперь важно было только одно – как бы поскорее смыться.

Ганди со своего возвышения наконец восстановил порядок. По толпе успел пронестись слух, будто “сумасшедший панджабский беженец” на него напал. Ганди спокойно прокомментировал:

– Я готов отправиться в Пакистан немедленно, как только разрешат врачи и правительство.

Махатма продолжал радостно улыбаться, не осознавая, каким чудом он только что избежал смерти; его усадили на стул, и триумфальная процессия двинулась обратно к дому.

В такси Апте и братьев Годсе наконец настигло осознание случившегося фиаско. Натхурам уронил на руки голову, которая раскалывалась от мигрени. Никто из них не представлял, что делать дальше. Они были настолько уверены в плане Апте, что даже не придумали запасных вариантов. Теперь же им грозила серьезная опасность. Конечно, Маданлал не знал, как их на самом деле зовут, но ему было известно, что они из Пуны, да и название газеты он тоже помнил. Этого полиции вполне хватит, чтобы оперативно до них добраться.

К горечи поражения добавлялись муки унижения. Они подвели бомбейских фанатиков, у которых взяли деньги на свою “ответственную миссию”, но хуже того – они подвели лютого фундаменталиста из Саваркар-Садана, которому поклялись в верности.

Натхурам встряхнулся и на маратхи велел брату возвращаться в Пуну и обеспечить им алиби: у него, в конце концов, семья. А они с Апте останутся и будут думать, что делать дальше. Апте приказал водителю остановиться. Гопал вышел. Такси с Апте и его братом отъехало и тут же затерялось в потоке машин.

В Бирла-хаусе настроение было примерно такое же, как когда Ганди избежал смерти, согласившись прервать голодовку двумя днями раньше. Посыпались поздравительные телеграммы. Непрерывно звонил телефон. Неру с Пателем примчались его обнять, за ними потянулись толпы других визитеров. Одной из первых прибыла Эдвина Маунтбеттен.

“Никакого геройства тут не было”, – радостно сообщил Ганди вице-королеве. Когда взорвалась бомба, он совершенно искренне подумал, что идут армейские учения. “Вот если бы в меня действительно стреляли в упор, а я смотрел бы в лицо убийце с улыбкой и именем Рамы на устах, вот тогда меня стоило бы поздравлять”.

Три донесения доставили к постели Д. В. Мехры, вице-комиссара делийской полиции – человека, который, по идее, должен был взять на себя расследование покушения на жизнь Ганди, если бы его не скосил грипп с температурой под 40 °C. Первое просто сообщало, что кто-то взорвал бомбу во время молитвенного собрания у Ганди и бомбиста задержали. Второе, отправленное спустя два часа, констатировало, что бомбист запирается. Мехра авторизовал допрос третьей степени – с особым пристрастием.

Третье и последнее донесение определило весь ход дальнейшего расследования. Его отправил номинальный шеф полиции Дели, Д. Дж. Сандживи – политический назначенец, который на самом деле был главой Центрального разведывательного бюро.

Между этими двумя высокопоставленными чиновниками существовало джентльменское соглашение. Сандживи обзавелся начальственным креслом в Дели, потому что, как он объяснял Мехре, “прежде чем уйти на пенсию, хочется получить лимузин с флагом и эскортом в джипах, а еще чтобы офицер отдавал честь на входе с утра”. Всего этого он добился, став главой полиции, но собственно полицейскую работу всегда оставлял Мехре. Теперь, к вящему удивлению заместителя, Сандживи сурово заявил: “Дело Маданлала можешь не трогать. Это расследование я беру на себя”.

Сам Маданлал в своей камере, в полицейском участке на Парламент-стрит, уже расплачивался за прошлые грехи. Измочаленный, весь в синяках, он начал уступать под натиском трех полицейских, которые допрашивали его уже два часа. Но Маданлал все еще хранил верность товарищам по заговору. Пускай в этот раз никто, кроме него, и не принял участия в деле, он был уверен, что случится вторая попытка, и надеялся своим молчанием выиграть для них как можно больше времени.

И все-таки в самом начале арестант выдал важнейшую информацию: признал, что он не просто одинокий панджабский безумец, а член банды убийц. Он сдал число участников заговора – сказал, что их семеро и они решили убить Ганди, поскольку тот “требовал вернуть мечети, отдать деньги Пакистану и вообще помогал мусульманам как только мог”.

Потом, рассчитав, что у остальных уже было достаточно времени сбежать, Маданлал изложил безобидную версию их времяпровождения в Дели. Но дальше, внезапно решив самоутвердиться, выдал вторую улику: сообщил, что был с остальными заговорщиками в Саваркар-Садане и лично встречался с его легендарным обитателем. Тогда полицейские потребовали, чтобы он описал остальных товарищей. Но от его показаний было не очень много толку. Имя он назвал только одно, да и то исковерканное – Киркри вместо Каркаре.

Но в его описании Годсе таилась третья важная улика: упоминалась его профессия, “редактор газеты на маратхи – то ли «Раштрия», то ли «Аграни»”. Название он, конечно, тоже дал намеренно ошибочное, но это была самая важная зацепка.

Пока допрос продолжался, полицейский наряд был срочно командирован обыскивать штаб “Хинду Махасабхи” и отель “Марина”. Никого, разумеется, не нашли. Барге со своим слугой был уже далеко – в вагоне поезда, следующего в Пуну. Каркаре с Гопалом Годсе под вымышленными именами поселились в гостинице в Старом Дели. Апте и Натхурам Годсе сбежали из “Марины” за несколько часов до появления правоохранителей. Но на столе в номере 40 полиция обнаружила четвертую важную улику – текст, где опровергался договор, заключенный всеми политическими силами Дели во имя окончания голодовки Ганди. Человек, чья подпись под ним стояла, – Ашутош Лахири, член “Хинду Махасабхи” – на протяжении восьми лет имел дело и с Апте, и с Годсе и прекрасно знал, что они издают газету под названием “Хинду Раштра”.

К полуночи в допросе Маданлала решили сделать перерыв, добытые за день показания занесли в протокол. У следователей были все основания считать, что они неплохо поработали: удалось выяснить, что существовал заговор, установить число его участников и узнать, что они считали себя последователями Вира Саваркара, чья организация находилась под постоянным полицейским надзором еще с мая. У них была вся информация, которая при определенной настойчивости позволяла выйти на Натхурама Годсе, а значит, и на Апте. В общем, они добились немалых успехов, и любой полицейский инспектор в Дели поручился бы, что за пару-тройку часов личности заговорщиков будут установлены и их арест останется лишь делом техники. Но следствие, начатое столь продуктивно, будет продолжено настолько беспорядочно, непрофессионально и в целом из рук вон плохо, что даже теперь, спустя пятьдесят лет, споры по этому поводу в Индии не утихают.

Нью-Дели и Бомбей, 21–29 января 1948

У Гопала Годсе внезапно пересохло во рту и недоеденное печенье застряло в горле. Он увидел, как мимо привокзального буфета в Старом Дели, где коротали время они с Каркаре, наряд полицейских ведет арестанта: в наручниках, с мешком на голове, на месте глаз прорези, со всех сторон – полицейский наряд. Гопал, ни жив ни мертв, уставился на мятый синий костюм. Тот самый костюм, который Маданлал с такой гордостью надел накануне, чтобы убить Ганди.

Он как можно незаметнее повернулся к стойке кафе и постарался слиться с ее темной древесиной. Маданлал брел дальше, с трудом переводя дух в мешке. В надежде установить личности остальных заговорщиков полицейские с самого рассвета, вот уже в пятый раз, водили его по платформе и заставляли разглядывать пассажиров, следующих из Дели. Голодный, усталый до головокружения, он наблюдал, как толпа штурмом берет вагоны Бомбейского экспресса – насколько он вообще что-то мог разглядеть через свой мешок. Но тут взгляд его упал на знакомую широкую спину Каркаре у стойки станционного буфета. Он дернулся. Конвоир, почувствовав движение, схватил его за руку. Маданлал закашлялся, делая вид, что он просто поперхнулся, и двинулся к поезду на Бомбей мимо Годсе с Каркаре. Последним заговорщикам, еще остававшимся в Дели, удастся сбежать незамеченными. После того как Маданлал взорвал свою бомбу, полицию больше всего беспокоила безопасность Ганди. И если расследование номинальный комиссар Сандживи взял на себя, то забота о жизни Махатмы легла на плечи гриппующего Д. В. Мехры.

Закутавшись в пальто, шатаясь от жара, к полудню Мехра явился в Бирла-хаус.

– Мубарак вдвойне[182], – поклонился он духовному учителю.

– Почему вдвойне? – удивился Ганди.

– Во-первых, вы со своей голодовкой добились успеха – в том числе и там, где мои люди оказались бессильны: вы вернули в Дели мир. А во-вторых, вы не пострадали при взрыве!

Ганди в ответ одарил его беззубой улыбкой:

– Брат, жизнь моя – полностью в Божьих руках.

Вот потому-то Мехра и явился в Бирла-хаус: чтобы жизнь Махатмы оказалась в надежных руках. Человек, который пытался его убить, действовал не в одиночку, объяснил Мехра. Заговорщиков было семеро. Скорее всего, они совершат новую попытку. Он хотел заручиться согласием Ганди на то, чтобы усилить охрану Бирла-хауса и начать обыскивать подозрительных личностей, желающих попасть на молитвенные собрания.

– Ни за что! – Голос Ганди прозвучал так резко, что едва не сорвался на визг. – Вы ведь не обыскиваете людей, которые заходят помолиться в храм? Или в часовню?

– Нет, сэр, – отозвался Мехра, – но там ни на кого и не покушаются!

– Мой единственный защитник – Рама, – возразил Ганди. – Если ему будет угодно оборвать мою жизнь, никто меня не спасет, даже если вы отрядите сюда миллион полицейских. Руководство нашей страны не верит в мое ненасилие. Они думают, будто ваша полиция способна спасти мне жизнь. Но моя защита – один только Рама, и вы не посмеете вторгаться на мои молитвенные собрания или кого-то на них не пускать. Если вы только попробуете, я покину Дели и всем расскажу, что делаю это из-за вас.

Мехра совсем упал духом. Он достаточно хорошо был знаком с Ганди и понимал, что угрозы – не пустой звук. Придется изобрести способ защитить Махатму вопреки его воле.

– Может быть, вы хотя бы разрешите мне самому посещать ваши молитвенные собрания? – предложил Мехра.

– Разумеется, лично вам я всегда рад, – ответил Ганди.

И вот без десяти пять, невзирая на температуру, Мехра снова явился в Бирла-хаус, на сей раз в штатском. Он уже увеличил патруль вокруг дома с пяти до тридцати шести человек – в основном это были агенты под прикрытием, которым велено было смешиваться с толпой. Во внутренний карман пальто Мехра засунул заряженный и взведенный “Уэбли” 38-го калибра. Как ветеран пограничных боев он способен был за считаных пять секунд выхватить оружие и всадить три очереди точно в центр мишени на расстоянии двадцати футов. Стоило только Махатме выйти из дома и направиться к месту проведения собраний, как Мехра занял то место, которое собирался занимать ежедневно, пока Ганди находится в Дели. А именно – непосредственно рядом с ним. У опытного полицейского были основания полагать, что так ни один убийца до Махатмы не дотянется.

И вновь Ганди доставили на помост на руках. И его первые слова были адресованы ослепленному ненавистью юному беженцу, который поклялся отомстить за страдания, причиненные ему и его семье во время отделения Пакистана. “Мы не должны ненавидеть человека, кинувшего бомбу, не должны бросать его в тюрьму”, – увещевал полицейских Махатма. Маданлала следовало отпустить: “У нас нет никакого права наказывать за недобрые намерения”.

Для того, кто столь неожиданно решил вести дело о покушении на жизнь Ганди, одно было в полной мере очевидно: заговор, с которым они столкнулись, вызревал где-то в окрестностях Бомбея. Маданлал показал, что его товарищи все были родом из Махараштры, да и сам он явился в Дели из Бомбея, где, по его собственному признанию, посещал резиденцию Саваркара. Так что первым делом Сандживи связался с бомбейской полицией и попросил отрядить кого-нибудь для усиления следственной группы. Чтобы координировать бомбейское следствие с собственным, Сандживи срочно, самолетом, отправил в Махараштру пару офицеров делийского угрозыска, чтобы те лично изложили бомбейскому коллеге “все факты”, установленные в столице.

В этой командировке была сделана первая, пока еще малозначительная ошибка в расследовании покушения на Ганди. Ни один из делийских инспекторов не догадался захватить с собой копию главного документа – протокола предварительного допроса Маданлала, составленного накануне ближе к полуночи. При них была только карточка размером два на четыре, где от руки были набросаны основные факты, включая фамилию Каркаре, искаженную до “Киркри”, но не было главной зацепки, оказавшейся в распоряжении делийской полиции, – указания на газету Апте и Годсе.

На столе у человека, которому был адресован их доклад, уже было больше надежной информации, чем содержалось в привезенной из столицы бумажке. К тридцати двум годам Джамшид (Джимми) Нагарвалла дослужился до должности вице-комиссара бомбейской полиции, ответственного за особый отдел угрозыска, который ведал политическим сыском и надзором над иностранцами. Однако он был назначен в следственную группу отнюдь не за свои выдающиеся сыскные способности, и истинная причина этого выбора многое говорила о дилемме, стоявшей перед полицейским начальством. Решающую роль сыграло вероисповедание Нагарваллы. Казалось, что мусульманин не может вести это дело; доверить его индусу тоже было рискованно, ведь он мог втайне питать антигандийские настроения. Но Нагарвалла, по счастью, был не из тех и не из других. Он был парс. Министр внутренних дел Бомбейской провинции, Морарджи Десаи, передал ему это дело вместе с попавшей к нему в распоряжение бесценной уликой, полученной от лица, которому Маданлал неделей раньше хвастался своим участием в заговоре против Ганди. Ключевым участником заговора, по данным этого осведомителя, был человек из Ахмаднагара по имени Каркаре[183].

Нагарвалла произвел процедуру установления личности. Молодой офицер совершенно не сомневался, что рано или поздно злоумышленники, задумавшие убийство Ганди, должны объявиться в тихом доме на Келускар-роуд, среди пальм и мушмулы. Нагарвалла запросил у Десаи разрешения на арест Саваркара на основании визита Маданлала недельной давности. Десаи отказал: “С ума сошел? Думаешь, я сплю и вижу, как вся провинция взлетает на воздух?” – рассердился он.

Итак, упрятать Саваркара в тюрьму Нагарвалла не мог, но мог по меньшей мере передать его замечательной организации, основанной еще при англичанах, гордости бомбейского угрозыска – Службе наружного наблюдения. Ее составляло 150 агентов, мужчин и женщин, чьи имена были известны только командирам их подразделений. Слепцы, нищие калеки, мусульманки в бурках, разносчики фруктов, подметальщики – совместными усилиями они держали бомбейских смутьянов под присмотром на протяжении четверти века. И ни разу, как они любили хвастаться, никому не удалось от них скрыться. Нагарвалла первым делом напустил на Вира Саваркара и его бомбейскую резиденцию этих опытных соглядатаев.

В Бомбее следствие началось так же споро, как и в Дели. Всего за пару часов Нагарвалла выяснил, как на самом деле зовут Вишну Каркаре и чем он занимается; ему было известно и то, что в Ахмаднагаре указанного персонажа после 6 января не видели. Вскорости после этого осведомитель сообщил, что “некий Барге из Пуны”, мелкий торговец оружием, вместе с Каркаре “злоумышлял против Махатмы”. Сотрудников угрозыска из Пуны отправили навестить лавку Барге, но его там не оказалось. Нагарвалле было сообщено, что подозреваемый, скорее всего, “скрывается в лесах неподалеку от города”.

К сожалению, полицейские в Пуне не позаботились лишний раз проверить, не объявился ли искомый торговец. Меж тем спустя несколько часов после их визита Барге возвратился из своей делийской экспедиции. И хотя полиция связала его с покушением Маданлала менее чем через двое суток после взрыва, лжесадху еще десять дней проведет, спокойно сидя в подсобке своей лавки за плетением знаменитых пуленепробиваемых жилетов.

На фоне собственных успехов Нагарвалла был не слишком впечатлен информацией, полученной от коллег из Дели. Вдобавок командированные, один из которых был сикхом, остановились в гостинице, чей владелец был известен местному угрозыску как сикхский экстремист и подстрекатель. Нагарвалла счел такой выбор не слишком разумным со стороны инспекторов, ведущих следствие по делу о покушении на Ганди.

Он решил, что не нуждается в их помощи, и в довольно резкой форме велел столичным гостям возвращаться в номер и не покидать его, пока за ними не пошлют. На следующий день, 23 января, он вызвал их, в общих чертах обрисовал имеющиеся у него в распоряжении факты и велел возвращаться в Дели.

По итогам командировки старший из офицеров занес в журнал следственных действий отчет, где содержалось поразительное утверждение: они якобы “особо подчеркнули” необходимость “безотлагательного задержания” издателей газеты “Хинду Раштрия или Аграни”; в качестве подтверждения был приложен документ с изложением той информации, которую они, как утверждалось, предъявили Нагарвалле. Но бомбейская полиция ничего подобного не видела. Спустя много лет было убедительно доказано, что документ составлен после отъезда следователей в Бомбей и приложен к журналу после их возвращения.

К полудню пятницы, спустя три дня после покушения, в столичном расследовании заговора случился прорыв. Маданлал наконец сломался и сообщил, что готов сделать чистосердечное признание и дать исчерпывающие показания. Впоследствии он заявит, что принял решение под воздействием пыток, но полицейское управление Дели будет категорически это отрицать[184]. На то, чтобы запротоколировать его показания, ушло целых два дня. Маданлал поставил свою подпись под протоколом 24 января в 21.30; дело немедленно и триумфально было положено на стол Сандживи. На сей раз Маданлал уже ничего не скрывал: он действительно рассказал все, что знал. Он не назвал Барге по имени, но описал его как владельца шастра бхандари – оружейной лавки – в Пуне. Каркаре он сдал с потрохами и описал его политическую деятельность. Но главное, он почти правильно назвал газету Апте и Годсе – “Хинду Раштрия” – и сообщил, что редакция тоже находится в Пуне. Отыскать издателей после этого сумел бы и зеленый юнец: требовалось всего лишь командировать инспектора в одно из двух столичных учреждений – министерство внутренних дел или Управление информации и радиовещания, – чтобы свериться с тонкой книжицей под заголовком “Ежегодный перечень газет, издающихся в провинции Бомбея”. Там нашлась бы следующая запись: “Хинду Раштра. Ежедневная газета, выпускается в Пуне на маратхи. Издатель: Н. В. Годсе. Владелец: Н. Д. Апте. Проводит идеи Саваркара”.

Но уже в первый день, когда Маданлал еще только начал давать показания, в руках делийской полиции оказалась неопровержимая улика, свидетельствующая о том, что главного подозреваемого зовут Н. В. Годсе. Улика скрывалась в куче белья, брошенного постояльцами номера 40 в отеле “Марина” при спешном бегстве 20 января. Все предметы в мешке, который работник гостиничной прачечной сдал в полицию, были очень скромными – и на всех стояли инициалы Н. В. Г. Однако Д. Дж. Сандживи поразительным образом не спешил предпринимать дальнейших действий. То был тщеславный, скрытный человек: за ходом следствия он надзирал с маниакальной ревностью, которая обрушивалась на всякого подчиненного при попытке как-либо вмешаться. Он даже отказался от услуг собственного старшего помощника.

Теперь, однако, у него на руках были признательные показания Маданлала, а в них – все сведения, необходимые, чтобы оперативно установить личности как минимум пятерых из шести участников заговора. Но ни в полицейском управлении Дели, ни в его собственном секретариате никто не сделал даже самого элементарного – не попытался свериться со списком издаваемых в Бомбее газет, где содержалось имя Годсе. Никто не связался с членом “Хинду Махасабхи”, чей текст обнаружился в отеле “Марина” и чье знакомство с Апте и Годсе насчитывало почти десятилетие. Наконец, сведения, полученные от Маданлала, не были отправлены срочной депешей Нагарвалле в Бомбей. Хуже того: никто даже не позвонил в отделение полиции в Пуне, где можно было бы уточнить, как зовут издателей “Хинду Раштры”. Поступки Сандживи свидетельствовали о таком дремучем непрофессионализме, что это уже граничило с преступлением. И даже спустя полвека в Индии так и не смогли разобраться, как это вообще получилось[185].

И он был не единственным сотрудником правоохранительных органов, чье поведение не поддавалось разумному объяснению. В воскресенье, 25 января, в Дели приехал на конференцию вице-комиссар полиции Пуны, возглавлявший уголовный розыск, – У. Х. Рана. В его картотеке хватало материалов, чтобы моментально изобличить и Годсе, и Апте, и Барге, и Каркаре. Там были даже фотографии Каркаре и Апте, которые можно было бы раздать дежурным постовым в Бирла-хаусе, чтобы не пустить заговорщиков на молитвенное собрание, если они решат вернуться. Там же лежали отчеты обо всей их экстремистской деятельности, которые подчиненные Раны подавали уже много месяцев подряд.

Сандживи вызвал его к себе, и в течение двух часов они вместе детально изучали признание Маданлала. Вице-комиссара из Пуны в этом протоколе должна была насторожить едва ли не каждая строчка – хотя бы потому, что там черным по белому было сказано: как минимум двое потенциальных убийц Ганди приехали из подведомственных ему краев. Название “Хинду Раштра” он должен был знать не хуже, чем “Таймс оф Индия”. Еще в предыдущем июле газету постановили закрыть за подрывную деятельность, а полицейский надзор за редактором и издателем он отменил самолично в ноябре. Апте даже фигурировал в полицейских досье в связи с единственным за все лето 1947 года взрывом бомбы в Пуне.

Но его реакция на такое нагромождение жизненно важных сведений, связанных с областью его юрисдикции, оказалась абсолютно необъяснимой. Он не позаботился позвонить кому-нибудь из подчиненных в Пуне и передать полученную информацию. Он не велел немедленно открыть расследование и не помчался с этой информацией назад первым же авиарейсом, чтобы лично возглавить следственную группу. Он вообще не любил летать – в самолетах его тошнило. Рана двинулся домой на поезде, который полз через половину субконтинента, от Дели до Бомбея, целых тридцать шесть часов. Он даже не поменял билеты на экспресс, а выбрал кружной маршрут, занимавший дополнительных шесть часов.

Потом он будет говорить, что это странное поведение объяснялось подходом человека, который вел следствие. Если Сандживи в чем-то и был абсолютно уверен, так это в том, что убийцы – жалкая горстка психов – сбежали и не вернутся. После плачевного фиаско 20 января они ни за что не наберутся храбрости на новую попытку. Он ошибался. И у Сандживи, и у семидесятивосьмилетнего Махатмы, столь счастливо избежавшего смерти в Бирла-хаусе пять дней назад, времени оставалось в обрез. Следствию отчаянно не хватало важнейшего элемента – ощущения, что время поджимает.

Главного из четверки людей, сидевших на корточках в темноте, за пределами бледных кругов света от фонарей на платформе Тханы, в пригороде Бомбея, подстегивало как раз ощущение, что время поджимает. Тому, что высокопоставленный полицейский в Дели отмел как невозможное, предстояло произойти. Убийцы возвращались. И на сей раз уже не безалаберной бандой. На сей раз все пойдет по классической схеме политических преступлений: один человек, одно орудие; один рьяный фанатик, готовый пожертвовать своей жизнью, чтобы отобрать чужую.

Сбежав из Дели, Натхурам Годсе и Нараян Апте жили в постоянном страхе: они ежесекундно боялись ареста и были уверены, что за ними идет такая охота, какой никому и не снилось в индийской истории. Они вызвали Гопала Годсе и друга-трактирщика Каркаре на тайную сходку, где Натхурам хриплым шепотом объявил о принятом решении:

– В Дели у нас ничего не вышло, потому что в покушении участвовало слишком много людей!

Оставался только один способ убить Ганди. “Один человек должен взять на себя все, невзирая на риски”.

Гопал смотрел на брата, который всю жизнь был неудачником и не задерживался ни на одной работе. Брата-эксцентрика с его страстью к кофе и истерической ненавистью к женщинам. Теперь он совершенно преобразился. От Натхурама, который в прошлый раз был бледен и весь дрожал, полупарализованный мигренью, сейчас исходило абсолютное спокойствие. Гопал никогда его таким не видел. Даже неуемный Апте, привыкший всеми руководить, теперь лишь почтительно наблюдал.

Натхурам говорил спокойно и четко. Если раньше он угадывал знаки в золе, теперь он угадал смысл своей жизни. Он сыграет роль, к которой его собственные речи подсознательно подталкивали с того трагического лета, когда отделился Пакистан. Изувеченная, изнасилованная Индия взывала к отмщению. Вот духом отмщения он и станет.

– Я беру это на себя, – объявил он.

Причем его никто не заставлял: “невозможно заставить принести свою жизнь в жертву”.

Он убьет Ганди как можно скорее. Ему нужно двое помощников. Апте поедет с ним. Каркаре он предложил присоединиться. Они составят новую триаду-тримурти, триаду мести по образцу мистического союза земли, воды и огня – или Вишну, Брахмы и Шивы из древних сказаний. Каркаре согласился. Годсе велел ему как можно скорее отправляться в Дели.

Каждый день ровно в полдень ему нужно будет стоять у фонтанчика с питьевой водой при входе на вокзал Старого Дели. Как только остальные доберутся, там они и встретятся. Но пока они с Апте сосредоточат все силы на поиске абсолютно надежного пистолета, который вдобавок легко спрятать. Права на ошибку у них больше нет.

Самое главное, добавил Натхурам пронзительным шепотом, самое важное сейчас – это скорость.

– Они схватили Маданлала, а значит, рано или поздно выйдут на остальных. Мы должны добраться до Ганди, пока полиция не добралась до нас.

В ритуале, которому до сих пор следовали молитвенные собрания Ганди, тем временем наметилась незначительная перемена. Д. В. Мехра, полицейский инспектор, намеревавшийся ежевечерне сопровождать Ганди с взведенным револьвером на поясе, снова слег с гриппом. Свой пост он передал другому полицейскому, А. Н. Бхатии. Бхатия не так убийственно метко стрелял, зато обладал существенным преимуществом: он тоже был лично знаком с Ганди и мог занимать стратегически важную позицию бок о бок с ним.

26 января 1948 года было особенно важным днем в жизни Махатмы Ганди и его сограждан. Ровно за восемнадцать лет до этого, 26 января 1930-го, в каждом городе и селении Индии, в сотнях тысяч деревень – практически везде, где имелись ячейки Национального конгресса, – миллионы членов партии впервые поклялись добиться независимости для своей страны. Текст клятвы составил лично Ганди. С тех пор индийские патриоты отмечали 26 января как День независимости. И теперь, вместе с миллионами других индийцев, Ганди праздновал очередную годовщину той клятвы – но уже в стране, где ее слова наконец стали реальностью.

Неудивительно, что главным делом Ганди в тот зимний день стало выполнение просьбы Неру – подготовка нового устава Конгресса; манифеста, который определит роль и задачи партии в независимой стране, ставшей реальностью под его руководством.

И здесь в очередной раз проявилась вся упрямая сила, скрытая за его субтильной внешностью. Семидесятивосьмилетний человек, еще неделю назад, по единогласному мнению врачей, находившийся на краю могилы, снова начал есть твердую пищу и вернулся к своей давней привычке – утренней прогулке. Торопливо вышагивая по газонам вокруг Бирла-хауса, он в определенном смысле делал первые шаги к своей великой цели – маршу в Пакистан через истерзанный Панджаб.

Гость из Пакистана, побывавший у него накануне, вызвал в воображении картину, которой суждено было стать последней великой мечтой в жизни Ганди: он сказал, что предвкушает “зрелище растянутой на 50 миль процессии индусов и сикхов, которые возвращаются в Пакистан под водительством Гандиджи”.

Какая будоражащая перспектива: хрупкий предводитель, так долго указывавший путь всей Индии, вновь пускается в путь, вышагивая со своим бамбуковым посохом во главе огромной колонны обездоленных, и ведет изгнанников обратно домой по торной дороге их жуткого бегства. И как знать – если все получится, что помешает ему проследовать обратно тем же путем, на сей раз во главе сонма бездомных мусульман, возвращая их на индийские земли, откуда они были изгнаны? Грандиозная победа ненасилия, триумф любви и братства. Это будет величайшее достижение в его жизни, “чудо”, которое затмит все прочие “чудеса”, воспетые его приверженцами. Даже кроткая, скромная душа Ганди трепетала от таких мыслей. Ни о чем он не молился так пылко и страстно, как о том, чтобы ему хватило сил, времени и веры на осуществление задуманного.

Вернувшись с прогулки, он захотел видеть врача, Сушилу Наяр. Но не ради медицинского осмотра, а ради того, чтобы отправить ее в Пакистан – заниматься подготовкой к его появлению. Со своей обычной методичностью Ганди отвел девушке точный срок, за который следовало выполнить задание, – три дня. По пути на молитвенные собрания Сушила всегда шла прямо перед Ганди. С Божьей помощью она должна вновь занять привычное место к вечеру пятницы, 30 января.

Уже во второй раз за десять дней Натхурам Годсе и Нараян Апте летели в Дели убивать Махатму Ганди. Сидя на соседних креслах в “Викинге” “Эйр Индия”, каждый из них проводил время по-своему, наглядно демонстрируя разницу характеров. Годсе сидел, уткнувшись в книгу, служившую ему основным руководством в жизни, – “Хиндутву” Вира Саваркара. Апте нашел себе более мирское развлечение: он не мог оторвать глаз от хорошенькой стюардессы, скользившей взад-вперед по салону с завтраками.

Последний день в Бомбее оказался для одного из них крайне незадачливым. Предмет, который доставил им столько хлопот при первой попытке покушения, вновь оказалось чудовищно сложно отыскать. Они целый день бродили от одного знакомого ультрарадикала к другому в надежде раздобыть денег и оружие. В результате у Апте в кармане оказалась солидная сумма, около 10 тысяч рупий (примерно тысяча фунтов).

Но на револьвер не было даже намека. Уверенные, что полиция к ним уже подбирается и вот-вот схватит, а значит, надо срочно наносить упреждающий удар, они решили выехать безоружными, а пистолет раздобыть в одном из вместилищ боли и ненависти, какими стали лагеря беженцев вокруг столицы.

Но пока голова Апте была занята другими вещами. Когда все завтраки были розданы и съедены, он подозвал хорошенькую стюардессу и сказал, что умеет читать по руке. А к такому обворожительному лицу непременно должны прилагаться удивительные предначертания на ладони. Он предложил погадать ей. Девушка радостно уселась на подлокотник его кресла и протянула руку. В этот момент мужчина на соседнем сиденье, погруженный в чтение, вжался в окно, не скрывая своего отвращения.

Последняя интрижкав жизни Нараяна Апте закручивалась удачно. К моменту посадки в Дели гадание гарантировало то ближайшее будущее, к которому Апте и стремился: стюардесса согласилась приехать к нему в отель “Империал” к восьми вечера.

Ни одно зрелище не могло служить лучшим оправданием тех мук голода, которые пришлось претерпеть Махатме Ганди, чем действо, развернувшееся в мечети Кувват-уль-Ислам (“Сила Ислама”) в Мехраули, в семи милях к югу от Дели, поздним утром 27 января. То была старейшая мечеть в Индии, возведенная на руинах 27 индуистских и джайнских храмов. Раз в год, по случаю годовщины смерти ее основателя, Кутб-ад-дина Айбака, первого султана династии мамлюков, выходца из рабов, тысячи верных собирались здесь на грандиозный праздник.

Одно из семи условий, выдвинутых Ганди для окончания голодовки, как раз касалось этого праздника: паломники, съезжаясь сюда, не должны “опасаться за свою жизнь”. Но он и сам не мог предположить, что успех будет настолько полным.

Индусы и сикхи, которые еще недавно встретили бы мусульман в Мехраули кинжалами и кирпанами, выстроились у входа в мечеть и надевали на каждого прибывающего паломника венки из бархатцев и розовых лепестков. Внутри сикхи расставили тележки с напитками и поили путников бесплатным чаем. Смешавшись с огромной толпой, где братались мусульмане, индусы и сикхи, Ганди ходил, опираясь на плечи Ману и Абхи, и умилялся почти до слез.

В порядке особого признания и благодарности мавлави этой мечети предложил Ганди обратиться к верующим в самой святыне. Ради Ману и Абхи разрешено было даже нарушить строжайший запрет на присутствие женщин на минбаре, ведь они пришли как “дочери Гандиджи”.

Растроганный Ганди умолял всех собравшихся – индусов, сикхов и мусульман – “в этом священном месте решить отныне и навсегда <..> жить в дружбе и братстве”. Ведь “мы, хоть и существуем по отдельности, на самом деле – листья с одного дерева”.

В Бирла-хаус он вернулся уставший от переживаний и физически вымотанный. Отдыхая под грязевым компрессом, Махатма впал в странное тревожное состояние, которое охватывало его всякий раз, как он размышлял о смысле своего спасения от бомбы, взорванной Маданлалом. Он понимал, что была явлена “Божья милость”. Но внезапно добавил:

– Я вполне готов последовать Его велению, когда Ему будет угодно. Вот я говорю, что выйду из Дели 2 февраля, но сам не верю, что смогу отсюда выбраться. В конце концов, кто знает, что ждет нас завтра?

Как и велел Натхурам Годсе, Каркаре ходил взад-вперед по круглому скверу у привокзального питьевого фонтана в Старом Дели. Так он провел почти весь день 27 января, пока вдруг не увидел, как ему навстречу – сквозь сонмы беженцев, которые спали, испражнялись, просили милостыню, а кое-где даже умирали на этом истоптанном клочке земли, – идут его друзья.

Они уже начинали впадать в отчаяние. Долгие часы прочесывания лагерей беженцев прошли впустую. Вместилища несчастий, где они надеялись раздобыть револьвер, содержали лишь боль и ненависть. Вот и еще один день потрачен впустую за поисками орудия убийства – еще один день, за который полиция могла выйти на их след и подобраться к ним вплотную; еще один день, когда охрана Ганди становилась сильнее и надежнее. Их время практически истекло. Оставалось одно-единственное место, где еще можно было попробовать найти оружие; последняя надежда все-таки совершить задуманное убийство. Надо было ехать в Гвалиор, в 194 милях от Дели. Если даже там ничего не получится, придется отказаться от всей затеи, смириться с унизительным поражением и признать это перед лицом Саваркара и всех, кто помогал им в Бомбее.

Они назначили Каркаре новую встречу через 24 часа и растворились в привокзальной толпе, чтобы сесть в последний поезд до Гвалиора. Апте не попадет в этот вечер на свидание с хорошенькой стюардессой из “Эйр Индия”. Он отказался от последней интрижки в своей донжуанской карьере, чтобы отправиться в Гвалиор за пистолетом, из которого можно будет застрелить Махатму Ганди. Эта поездка в конечном итоге будет стоить ему жизни.

Накануне полуночи 27 января гвалиорского гомеопата Даттатрая Парчуре разбудил звонок. С трудом продирая глаза, он побрел ко входу в аптеку, ожидая увидеть на пороге перепуганную мать и младенца с воспалением легких. Вместо этого он обнаружил пару старых друзей-фанатиков, чья преданность делу радикального национализма превосходила даже его собственную. Доктор, который четырьмя с половиной месяцами ранее наставил Маданлала на путь, приведший в конце концов в столичную тюрьму, был последней надеждой Натхурама Годсе в его отчаянных поисках пистолета.

Весь следующий день Апте с Годсе провели на деревянных лавках в приемной, под грубым живописным портретом гуру доброго доктора – аскета, чья жизнь прошла в созерцании среди кишащих тиграми джунглей Гвалиора. Пара понурых, подавленных молодых людей на вид нуждалась во врачебной помощи ничуть не меньше, чем остальные несчастные, которые выкашливали воспаленные легкие. И пока помощники гомеопата рыскали по рынкам Гвалиора в поисках семян кардамона, лука, бамбуковых побегов и прочих ингредиентов фирменных снадобий Парчуре, помощники политика прочесывали город в поисках средства, прописанного для Годсе и Апте.

В конце концов пара друзей выехала из Гвалиора вечерним экспрессом 28 января, вскоре после десяти вечера. Их долгая и путаная одиссея подошла к концу. Поиски, которые заставили их дважды пересечь половину субконтинента, заводя в лагеря беженцев, индуистские храмы и бомбейские трущобы, в прачечные и типографии и, наконец, в Саваркар-Садан, завершились среди пряного запаха трав и специй в лавке гвалиорского гомеопата. Под мышкой у Годсе, завернутый в старую тряпку и бумажный пакет, лежал черный, тупоносый автоматический пистолет “Беретта” номер 606824-P, а к нему – 20 патронов. Теперь Натхураму Годсе требовались лишь решимость и меткость.

Примерно в то же время, когда Апте и Годсе садились в поезд в Гвалиоре, маршрут другого путника, в 800 милях от них, неспешно подходил к концу. У. Х. Рана, заместитель комиссара полиции из Пуны, наконец добрался домой. Офицер, располагавший всей информацией, которой хватило бы, чтобы установить личности Годсе и Апте и закрыть им доступ в Бирла-хаус, вновь оказался на своей территории. Но, выходя из купе в Пуне, он полагал, что все это не к спеху и не стал заезжать на работу. Вымотанный долгой дорогой Рана предпочел отправиться домой, в постель.

“Есть! Каркаре, мы его достали!” Торжествующий Натхурам Годсе выцепил владельца пансиона “Декан” из толпы вокруг станционного питьевого фонтана и, будто контрабандист, заманивающий запретным товаром, на секунду раскрыл полы своего потертого коричневого пальто. Каркаре увидел, что за поясом у него поблескивает черненым металлом ствол пистолета, который они уже практически отчаялись найти.

Когда орудие убийства наконец было добыто, события понеслись с пугающей быстротой. Единственный из троицы, кто останется в живых, будет потом вспоминать:

Пока мы стояли у фонтана, Апте сказал: “В этот раз мы не должны провалить дело. Надо убедиться, что пистолет в порядке и нормально стреляет. Смотри, пуль у нас с запасом!”

Он оттопырил карман пальто. И действительно, там лежали пули, их было много. Тогда мы решили поискать место, где можно будет испытать оружие. Но куда бы мы ни направлялись, везде было полно людей. Весь Дели был забит беженцами. Пока мы ездили туда-сюда, Натхурам рассказал нам притчу об одном из властителей Маратхи, пешве Баджи-Рао. Он вел постоянные войны с империей моголов и постоянно нуждался в деньгах. Не успевал он закончить одну войну, как уже начиналась другая и нужно было занимать еще больше денег.

“Вот так и мы, – сказал Натхурам. – Мы много раз просили денег на это дело, но ничего не добились. Будет очень стыдно, если в конце концов у нас ничего не получится”.

В конце концов мы решили, что поедем стрелять туда же, куда и в прошлый раз, – за Бирла-мандир. Мы добрались туда. Нужно было представить себе, в какой позе окажется Гандиджи, когда мы его подкараулим: он будет стоять или сидеть? Мы не знали: следовало отрепетировать и то и другое.

Апте выбрал дерево – акацию, которая росла немного поодаль от остальных. Он присел рядом, чтобы примерить, на каком уровне оказалась бы голова Гандиджи, если бы он сидел, и оставил засечку на стволе. А потом сказал Натхураму: “Считай, что вот это – голова Гандиджи, а это – его туловище. Теперь стреляй в мишень”.

Натхурам отошел на 20–25 футов и прицелился. Он сделал один выстрел, другой – всего четыре. Он попал точно в цель. Апте подошел к дереву и проверил то место, где должна была находиться голова Гандиджи. Все пули вошли туда. “Молодец, Натхурам!” – сказал он.

Ганди добился в Дели практически всего, что планировал. Четыре месяца назад он прибыл в город мертвых: по сторонам широких бульваров разбросаны трупы, жилые кварталы охвачены паникой, перепуганное правительство в растерянности. Теперь в столице царило спокойствие. Порядок был восстановлен. Муки и тревоги голодовки переменили моральный климат. Настала пора уезжать.

Пока на полянке по соседству убийца высаживал четыре пули в отметку на стволе, изображавшую его голову, Ганди размышлял над датой отъезда из Дели. Он остановился на третьем февраля. Сначала он вернется в родной ашрам под Вардхой. А спустя десять дней двинет свои старые ноги по дороге, вдоль которой столь многие сложили кости, в надежде силой любви развернуть ход величайшего в истории переселения народов. В своем паломничестве в Пакистан он видел надежду на последнее великое чудо, которое влекло его к себе, как мираж в пустыне.

Каждая минута дня у Ганди, как водится, была тщательно распланирована и использовалась в полной мере. Он вертел прялку. Он делал грязевые компрессы и клизму. Он учил бенгальский. Он написал несколько писем. Он трудился над проектом устава для Конгресса. Он принимал множество посетителей. Он перебросился парой шуток с Индирой Ганди и ее кузиной, Тарой Пандит[186]. Он подписал фотографию для Маргарет Бурк-Уайт, а заодно сообщил ей, что Америке не нужна атомная бомба. Ненасилие – единственное, что атомному взрыву не под силу уничтожить, а если вдруг последует ядерный удар, он посоветует своим последователям стоять спокойно, смотреть в небеса без страха и молиться за пилота.

Так же внезапно, как разражается ливень во время муссонов, в этот полный и счастливый день вторглась резкая контрастная нота. В Бирла-хаус явилась делегация индусов и сикхов из Северо-Западной пограничной провинции, где как раз в день объявления голодовки разразилась чудовищная бойня. И еще прежде, чем Ганди смог выразить им свои соболезнования, один из этих обозленных людей огрызнулся: “Ты уже натворил достаточно бед. Ты разорил нас дотла. Отстань от нас. Убирайся в Гималаи на покой”.

Эти слова потрясли Ганди. Он обмяк и сник, как будто на него обрушилась огромная тяжесть, и с трудом дошел до молитвенного собрания. Руки, которые обычно покоились на плечах Ману и Абхи с легкостью хлопчатой ткани-кхади, теперь вцепились в них в поисках поддержки.

Тихим и слабым голосом, с печалью в каждом слоге, Махатма в последний раз обращался к своим согражданам. Пятна теней уже потянулись по газону в зимних сумерках, когда он начал говорить. Разумеется, он упомянул о разговоре с отчаявшимся беженцем, который так встревожил и расстроил его.

– Так кому же мне верить? – спросил он молчаливую паству. – Одни требуют, чтобы я оставался, другие – чтобы я убирался. Одни укоряют и бранят меня, другие превозносят. Что же мне делать? – тихим, исполненным боли голосом задал он риторический вопрос. И ответил сам себе: – Я делаю то, что велит Бог. Я стремлюсь к миру среди разлада.

Ганди надолго замолчал и задумался, а потом проговорил:

– Мои Гималаи находятся здесь.

Вскоре после того, как Махатма завершил молитвенное собрание, в кабинете полицейского, который расследовал покушение на его жизнь, раздался междугородний звонок. С тех пор, как Маданлал раскололся и во всем сознался, следствие Сандживи не слишком сдвинулось с места. Комиссар все еще был непоколебимо уверен, что убийцы не вернутся, никуда не спешил и по-прежнему действовал спокойно и размеренно, как и с самого начала – с тех пор, как взял разбирательство в свои руки.

Абоненту на другом конце провода особенно нечего было добавить. Джимми Нагарвалла в Бомбее по истечении первых 48 часов тоже узнал мало нового. Наблюдатели продолжали нести дозор у ворот Саваркар-Садана, но обитатель дома с истинно макиавеллиевской изворотливостью не спешил раскрывать карты. И все же от его жилища исходило какое-то зловещее излучение. Что-то в непрерывном сновании приверженцев Вира Саваркара взад-вперед беспокоило Нагарваллу и будоражило его полицейские инстинкты.

– Не спрашивайте почему, но я точно знаю, что будет еще одно покушение. Что-то такое чувствуется в атмосфере, – сообщил он Сандживи.

– А от меня-то вы чего хотите? – взорвался его собеседник в Дели.

Неру с Пателем оба умоляли Ганди разрешить полиции обыскивать всех, кто приходит на собрания. На что Ганди ответил, что, если он увидит на лужайке хоть одного полицейского в форме, он немедленно начнет смертельную голодовку.

– Что тут прикажете делать? – сердито развел руками Сандживи.

Ответ на этот вопрос лежал в 700 милях от Дели, на столе еще одного полицейского – У. Х. Раны, главы угрозыска в Пуне. Он наконец раздобыл ту информацию, которую мог получить на четыре дня раньше, если бы потрудился сделать один звонок. Спустя девять дней после первого допроса Маданлала и спустя пять дней после того, как тот во всем сознался, у полиции были все сведения о мстительной троице, проникшей в Бирла-хаус.

И тем не менее Рана не стал телеграфировать в Дели или описывать внешность Апте и Годсе столичному начальству по телефону. Он не постарался, чтобы фотографии злоумышленников немедленно попали к постовым у ворот Бирла-хауса. Барге мирно провел день за изготовлением пуленепробиваемых жилетов, и люди Раны ни разу его не потревожили. По-видимому, Рана в столице индуистского экстремизма руководствовался той же уверенностью, какой был движим и Сандживи в столице Индии: они были уверены, что люди, ответственные за фиаско 20 января, не осмелятся нанести еще один удар. Самая главная информация, добытая правоохранительными органами, так и осталась лежать у Раны на столе.

Три человека, возвращения которых никто не ждал, занимали скудно убранную комнату отдыха номер 6 при вокзале в Старом Дели. Они стояли у окна, наблюдая за толчеей извозчиков, носильщиков и дребезжащих автобусов. На то, чтобы спасти жизнь Ганди, у индийской полиции оставались уже не считаные дни, а считаные часы. В полутемной привокзальной комнатушке Годсе, Апте и Каркаре уже назначили себе рандеву с историей. Они решили, когда и где будут убивать Мохандаса Ганди: на следующий день, в пятницу, 30 января, в пять часов пополудни, в том же самом саду Бирла-хауса, где они провалили дело с первой попытки. Каркаре вспоминал:

Натхурам был в отменном расположении духа: довольный, уверенный в себе. Где-то в 8.30 он меланхолично проговорил: “Пошли, надо поесть всем вместе напоследок. Как следует поесть! Устроим пир! Вдруг нам больше никогда такого не светит”.

Мы вышли и прошли по вокзалу до ресторана “У Брэндона”, его держал подрядчик фирмы, у которой была сеть заведений на каждой станции. “Не пойдет: Каркаре – вегетарианец”, – сказал Апте.

Натхурам обнял меня за плечи: “Да, сегодня мы должны поесть вместе”, – и мы отправились искать другой ресторан.

Мы заказали пир на весь мир: рис, овощные карри, чапати. Оказалось, что у них нет пахты из козьего молока – праздничного напитка для вегетарианцев, так что нам нечем чокнуться. Натхурам подозвал метрдотеля: “Видите ли, у нас важная дата. Нам нужна пахта. Достаньте ее где угодно, за любые деньги, но принесите нам пахту”.

Сытые и довольные, мы пешком вернулись в комнату отдыха. Мы готовы были еще посидеть и поболтать, но Натхурам сказал: “Дайте мне отдохнуть. Я хочу побыть один”.

Апте с Каркаре собрались уходить, но Каркаре напоследок обернулся и окинул взглядом Годсе. Человек, который собирался убить Ганди, уже растянулся на кровати с одной из двух книг, прихваченных с собой, – детективом Эрла Стенли Гарднера про Перри Мейсона.

Махатма Ганди провел последний вечер своей жизни, дописывая текст, которому суждено будет стать его завещанием индийской нации, – проект нового устава Конгресса. В 9.15, наконец завершив свой труд, он поднялся со вздохом: “Голова идет кругом”.

Он растянулся на своей лежанке, положив голову на колени Ману, которая стала делать ему нежный масляный массаж. Для самых близких соратников, разделявших с Ганди его насыщенную и многолюдную жизнь, эти минуты перед сном были отрадным мгновением тишины и спокойствия: целую четверть часа Бапу принадлежал не всему миру, а только им. Обычно Ганди обсуждал события дня, радостно болтал, отпускал свои шуточки. Но не сегодня. Сегодня на лице его не было радости. Он так и не мог стереть из памяти искаженное ненавистью лицо беженца, произносившего свое проклятие. Две или три минуты он молчал, пока нежные пальцы Ману растягивали и сжимали кожу на его голове. А потом заговорил о проблеме, которая тревожила его во время работы над проектом устава: он видел, как среди тех, кто когда-то преданно следовал за ним, возникает и разрастается коррупция. “Как мы сможем смотреть в глаза остальному миру, если так и будет продолжаться? Честь всей нации зависит от тех, кто участвовал в борьбе за независимость. Если они начнут злоупотреблять властью, мы утратим опору”, – сетовал Ганди.

Он впал в один из своих приступов задумчивого молчания. А потом с отчаянием в голосе полушепотом произнес строку из аллахабадского поэта, писавшего на урду[187]: “Недолговечно цветение весны в саду мира! Наслаждайся зрелищем, покуда возможно”.

Расставшись с Годсе, Апте и Каркаре занервничали и решили сходить в кино. Каркаре вспоминал:

Мы немного прошлись и зашли в первый попавшийся кинотеатр. Шел фильм на сюжет из Рабиндраната Тагора, великого поэта. В перерыве мы разговаривали в вестибюле. Я переживал, потому что за нашим прощальным ужином Натхурам вскользь произнес: “В любом случае завтра или послезавтра все уже будет кончено”. Я спросил у Апте, помнит ли он эти слова. “Да”, – ответил он. “Думаешь, почему он так сказал? Как тебе кажется, он справится? Дело ведь непростое”. Апте пододвинулся ко мне почти вплотную и произнес: “Послушай, Каркаре. Я лучше знаю Натхурама, чем ты. Я тебе сейчас расскажу, что с нами было, а ты сам решишь. 20 января мы взяли купе первого класса из Дели до Канпура. В пути мы много разговаривали и не очень хорошо спали. В шесть утра, когда мы уже подъезжали к Канпуру, Натхурам спрыгнул со своей верхней полки и стал меня трясти: «Апте, ты спишь? Послушай, я это сделаю, я – и никто другой. Тут нужен человек, готовый пожертвовать собой. И это буду я. Я все сделаю сам»”.

Апте посмотрел на меня. Очень горячо, но очень тихо, чтобы никто вокруг не услышал, он проговорил: “Послушай, Каркаре. Когда я услышал от Натхурама эти слова, я как будто увидел на полу купе тело Махатмы Ганди. Вот настолько я доверяю Натхураму”.

На крохотного человека в Бирла-хаусе напал страшный приступ кашля. При виде исхудавшего тела, дрожащего на лежанке рядом с ней, у преданной девушки, которая за последний год разделила с Ганди столько мучительных часов, слезы навернулись на глаза.

Ману знала, что Сушила Наяр на всякий случай оставила для Ганди несколько таблеток пенициллина. Однако служение всеиндийскому Махатме никогда не было легким делом. Ману поначалу боялась предлагать лекарство, чтобы не обидеть и не расстроить его. Но в конце концов, не выдержав мучений Бапу, все-таки предложила сходить за таблеткой.

Реакция Ганди на ее заботу была именно такой, как Ману и боялась. Он стал укорять ее за недостаток веры в его главного и единственного защитника, Раму.

– Если я умру от болезни или даже от прыща, – с трудом выговорил он между приступами кашля, – тебе придется кричать во весь голос на каждом углу, что я всего лишь лже-Махатма. И только тогда моя душа, куда бы она ни попала, сможет покоиться с миром.

Он пристально посмотрел на девушку, которой пытался заменить мать и которая была ему “товарищем и опорой” во всех треволнениях последних месяцев.

– Но если случится еще один взрыв, как на прошлой неделе, или в меня будут стрелять и я приму пулю в грудь, не дрогнув, с именем Рамы на устах, вот тогда – и только тогда – ты сможешь сказать, что я был истинным Махатмой. Тогда это пойдет на пользу народу Индии.

Каркаре с Апте тихонечко отворили дверь комнаты номер 6 и заглянули внутрь. Натхурам Годсе растянулся на своей кровати в углу и мирно спал – “беззаботным сном”, как подумал Каркаре. На полу у изголовья лежал детектив, который он дочитал в тот вечер.

Нью-Дели, 30 января 1948

Последний день в жизни Мохандаса Карамчанда Ганди начался так же, как и все его дни со времен Южной Африки: c молитвы в самый глухой и темный предрассветный час. Скрестив ноги на топчане и опираясь спиной о холодную мраморную стену, он во главе маленькой и пестрой компании последователей в последний раз пропел стихи из “Божественной песни” – “Бхагавадгиты”. Утром той пятницы был черед первого и второго из восемнадцати диалогов, составляющих “Гиту”. Тонкий, негромкий голос Ганди вплетался в хор его сподвижников, выводивших знакомые куплеты:

После молитвы Ману проводила Ганди в отдельную комнату, где он работал. Махатма мечтал отправиться пешком в Пакистан, но пока сил у него не хватало даже на то, чтобы самостоятельно перебраться из одной комнаты в другую. Он уселся писать за свой низкий столик[189] и попросил Ману весь день напевать ему строки гимна: “Устал иль нет, о человек, не отдыхай…”

Апте и Каркаре, как и было договорено, к семи утра вернулись Старый Дели, в привокзальную комнату отдыха номер 6. Годсе был уже на ногах.

Два часа мы сидели в комнате [вспоминал Каркаре], трепались, пили чай и кофе. Мы шутили, разговаривали, что-то обсуждали. Потом посерьезнели. Дело в том, что, хотя Натхурам и решил убить Ганди тем же вечером, мы совершенно не представляли, как ему это удастся. А значит, надо было придумать план. Мы полагали, что после взрыва бомбы 20 января и Гандиджи, и Бирла-хаус тщательно охраняют, внутрь будет не проникнуть, а всех входящих на молитвенные собрания наверняка обыскивают, чтобы не пронесли оружие. Соответственно, надо было изобрести надежный и безопасный способ протащить “Беретту” внутрь и совершить задуманное.

Некоторое время мы ломали голову, потом Натхурама осенило. Надо купить у какого-нибудь фотографа с улицы старомодную камеру на треноге, из тех, где в объектив смотрят из-под черного покрывала, и в основании камеры спрятать пистолет. Натхурам поставит свою камеру перед микрофоном Гандиджи, нырнет под покрывало, спокойно достанет оружие и из-под прикрытия сделает выстрел.

Мы пошли искать сговорчивого фотографа и обнаружили такого у вокзала, но пока мы за ним наблюдали, Апте объявил, что идея нехороша. Никто уже давно не пользуется такими камерами: любой желающий сфотографировать Гандиджи на собрании возьмет с собой маленький фотоаппарат – немецкий или американский. Надо было возвращаться в комнату отдыха и придумывать новый план.

Кто-то предложил бурку – одеяние, в котором ходят по городу мусульманские женщины. Благо их тогда много стекалось на молитвенные собрания – ведь Гандиджи был их спасителем. Вдобавок женщины обычно стояли ближе всего, и Натхурам получил бы возможность как следует прицелиться с небольшого расстояния. Мы были в восторге от этой идеи, отправились на базар, купили бурку самого большого размера, какой только удалось найти, и принесли в нашу комнату.

Но когда Натхурам ее надел, стало сразу ясно, что ничего не получится. Складки мешали ходить и путались под ногами. “Так я ни за что не вытащу пистолет. Я запутаюсь в этом платье и опозорюсь на весь мир, а Гандиджи останется жив”.

Значит, нужен был третий вариант. Мы потратили все утро на изобретение негодных способов. Оставалось всего шесть часов до назначенного покушения, а ясного плана все еще не было. Наконец Апте сказал: “А знаешь, Натхурам, иногда чем проще, тем лучше”. Он предложил одеть Натхурама в сероватый костюм полувоенного образца, который тогда был очень популярен. В него входила свободная рубаха с выпущенными полами – она отлично скроет пистолет на поясе. Поскольку мы уже были близки к отчаянию, эта идея была воспринята на ура. Так что мы вернулись на базар и купили для Натхурама такую одежду.

Потом мы снова отправились на ту улицу, где с утра видели фотографа и хотели купить камеру, и совершили страшную, непрофессиональную, сентиментальную глупость, а именно – сфотографировались все втроем.

Потом мы вернулись в комнату отдыха, чтобы напоследок обсудить дальнейшие шаги. Натхурам отправится в Бирла-хаус первым, мы с Апте – за ним. Когда наступит время действовать, мы встанем сбоку от него: если кто-то решит помешать, мы их остановим, а у Натхурама будет время как следует прицелиться. Настало время освобождать комнату – так было принято в этом заведении. Натхурам достал пистолет, тщательно зарядил в обойму семь пуль, а потом пристегнул к поясу. И мы вышли.

Мы спустились в зал ожидания вокзала, чтобы оставшиеся часы провести в этом обезличенном месте. Спустя некоторое время Натхурам сказал, что ему хочется земляных орехов, то есть арахиса. Это была совсем уж мелочь, а мы от полноты чувств были готовы ради него на все – ведь он собирался пожертвовать собой! Его нельзя было тревожить и расстраивать. Чего бы он ни пожелал, мы на все были готовы ради него.

Так что Апте отправился на поиски арахиса, но спустя некоторое время вернулся с пустыми руками: во всем Дели не найти таких орехов, быть может, подойдет кешью? Или миндаль?

“Ну нет, – ответил Натхурам, – страсть как хочется арахиса”. Как мы могли его расстраивать, раз ему предстояло такое серьезное дело? Апте снова отправился на поиски и наконец вернулся с большим пакетом. Натхурам радостно принялся заглатывать орехи.

К тому моменту, как пакет опустел, уже пора было выходить. Мы решили сначала навестить Бирла-мандир. Мы с Апте хотели помолиться богам, получить даршан. Но Натхурама такие вещи не занимали. Он решил подождать нас в саду, недалеко от того леска, где мы устраивали тир.

Мы сняли обувь и вошли босиком, позвонив в латунный колокольчик над входом, чтобы предупредить богов о нашем появлении. Сначала мы подошли к центральному изваянию Лакшми – Нараяна[190], двойному божеству, которому поклоняются индуисты. Дальше мы переместились к алтарю Кали, богини разрушения, за даршаном. Мы молча склонили перед ней головы и сложили ладони, затем бросили несколько монеток к ногам Кали и еще несколько сунули жрецу-брахману. Взамен брахман дал нам цветочных лепестков и джалы – священной воды из Ямуны. Цветы мы сложили к ногам богини, чтобы она благословила наше начинание, и омыли глаза священной водой.

Натхурам дожидался нас в саду. Он стоял у статуи Шивы, великого индусского воина. “Ну что, получили свой даршан?” – спросил он.

“Да”, – откликнулись мы. И Натхурам сказал: “Я тоже”.

Даршан Натхурама Годсе не был связан ни с одной из фигур индуистского пантеона, собранных внутри храма, пропитанного ароматом жасмина и ладана. Его божество возвышалось на столбе над ним: стойкий и неутомимый воин, изгнавший моголов из холмов Пуны. Как раз в его честь – и во имя мечты о воинственной индуистской империи, вдохновленной его подвигами, – Годсе и готовился в скорейшем времени совершить убийство, от которого содрогнется весь мир.

Все трое немножко прошлись по саду, но наконец Апте взглянул на часы. Было 4.30.

– Натхурам, пора, – произнес он.

Натхурам посмотрел на часы Апте, потом на двух своих единомышленников, сложил ладони на груди и кивнул им.

– Намасте, – сказал он. – Кто знает, суждено ли нам встретиться снова, и если да, то как.

Каркаре смотрел ему вслед, пока он спускался по ступенькам храма и протискивался сквозь толпу в поисках извозчика. Наконец коляска-тонга нашлась, Натхурам забрался на сиденье и, не оглянувшись, двинулся в сторону Бирла-хауса, где Гандиджи вскоре должен был начать молитвенное собрание.

Махатма Ганди прожил пятницу, 30 января, в полном соответствии с теми строками, которые ему должна была напевать Ману: “Устал иль нет, о человек, не отдыхай!” Впервые после голодовки он, к невероятному облегчению близких, мог самостоятельно передвигаться. Он набрал полфунта веса – а значит, в хрупкое тело возвращались силы. Сам Ганди считал, что, раз он так быстро идет на поправку, значит, его еще ждут великие дела. После полуденного отдыха он провел дюжину встреч. Самая сложная еще не закончилась. Перед ним сидел один из старейших и вернейших соратников – молчаливый новейший могол, архитектор Национального конгресса Валлабхаи Патель. Давно назревавший конфликт между суровым реализмом Пателя и социалистическим идеализмом Неру наконец вспыхнул. На маленьком письменном столе Ганди лежало заявление Пателя об отставке из правительства Неру. Ганди и лорд Маунтбеттен обсуждали этот конфликт еще до начала голодовки. Генерал-губернатор убеждал Ганди, что Пателя отпускать не стоит.

“Вы не можете отпустить его, – предупреждал Маунтбеттен – как нельзя отпустить и Неру. Они оба нужны Индии, и им придется научиться работать вместе”. Ганди тогда согласился. Он убедил Пателя, что заявление стоит отозвать. Нужно сесть втроем – он сам, Неру и Патель, – как в прежние времена, в решающие моменты борьбы за независимость. И все обсудить.

Пока шел разговор, Абха подала ужин: козье молоко, овощной сок, апельсины. Покончив со скудной трапезой, Ганди потребовал принести прялку и, продолжая оживленный диалог с Пателем, стал крутить скрипучее деревянное колесо, с которым он ассоциировался у миллионов людей по всему миру. До последних минут жизни он сохранял верность своему главному принципу: “хлеб, полученный без труда, украден”.

Убийцы уже рыскали по саду за стенами комнаты, где Ганди вертел свою прялку. Через пять минут после Натхурама Апте и Каркаре тоже вскочили в тонгу и двинулись в Бирла-хаус.

К нашему невероятному удивлению и облегчению [вспоминал Каркаре], проникнуть в Бирла-хаус оказалось совсем не сложно. Охрану действительно усилили, но никто не обыскивал входящих и не отбирал оружие. Мы выдохнули, потому что поняли, что Натхурам уже внутри. Мы зашли в сад и увидели его в толпе. Он выглядел спокойным и бодрым. Мы, разумеется, не стали с ним заговаривать. Люди рассредоточились по лужайке, но время собрания, пять часов, приближалось, и они стали стягиваться к помосту. Мы заняли места по бокам от Натхурама, но не смотрели на него и тем более не разговаривали с ним, чтобы не выдать нашу тайну. Он был настолько погружен в себя, что даже забыл о нашем присутствии.

Мы наметили убить Ганди сразу после того, как он усядется на помосте лицом к собравшимся, и для этого расположились не в самой гуще толпы, а на ее кромке, справа от помоста. Соответственно, стрелять предстояло где-то с 35 футов. Прикидывая расстояние, я гадал, справится ли Натхурам – ведь он не самый опытный и не самый меткий стрелок. А вдруг он занервничает и промажет? Я исподволь глянул на Натхурама. Он стоял прямо передо мной и по крайней мере внешне был абсолютно спокоен, погружен в себя. Я проверил время. Гандиджи опаздывал, и я стал гадать, что могло случиться. Я начал волноваться.

Ману и Абха тоже волновались. Было уже десять минут шестого.

Кроткий диктатор, который распоряжался их жизнью, ненавидел опаздывать, особенно когда дело касалось молитвенных собраний. Но, судя по тону, они с Пателем говорили о таких серьезных вещах, что ни одна из девушек не осмелилась прервать беседу и напомнить о времени. Наконец Ману удалось поймать его взгляд, и она показала на часы.

Ганди взглянул на свой старый хронометр “Ингерсолл” и вскочил с места: “Отпусти меня! – сказал он Пателю. – Мне пора на встречу с Богом”.

Он вышел из рабочего кабинета в сад, и крохотный кортеж, который всегда сопровождал Ганди на молитву, выстроился в последний раз. Двух человек не хватало: доктор Сушила Наяр, которая всегда шла впереди учителя, еще не вернулась из Пакистана. Полицейского, которого заболевший Д. В. Мехра поставил на свое место, тоже не было: его вызвали на срочное совещание по поводу мер безопасности, связанных с назначенной на следующий день всеобщей забастовкой работников коммунальных служб.

Ману, как обычно, взяла плевательницу, очки и блокнот с текстом выступления. Они с Абхой встали рядом, чтобы Ганди мог опереться на свои привычные “костыли”. Приобняв обеих за плечи, Ганди двинулся в свой последний путь.

Поскольку уже было поздно, он решил не идти по бугенвиллеевой аллее, а срезать через газон. Всю дорогу он ругал девушек: как они могли допустить опоздание? “У меня есть вы – мои часы! – говорил он. – Почему я должен смотреть на часы сам? Я не люблю опаздывать, а на молитвенных собраниях непростительна даже минутная задержка!”

Он все еще бурчал, когда они дошли до четырех известняковых ступенек, ведущих к лужайке, где проходили молитвенные собрания: там уже теснилась ожидающая паства. Заходящее солнце на мгновение высветило знакомую темную лысину последними лучами. Ганди убрал руки с плеч девушек, сложил ладони в приветственном жесте и стал сам подниматься по ступеням. Стоило ему дойти до верха, как по толпе позади Каркаре рябью пронеслось: “Бапуджи! Бапуджи!”

Я обернулся [вспоминал Каркаре]. Натхурам тоже скосил глаза вправо. Внезапно люди расступились – и мы увидели, как прямо на нас по этому спонтанно возникшему коридору идет Гандиджи. Натхурам держал руки в карманах. Одну руку – свободную – он вынул. Рука с пистолетом оставалась в кармане. Он передернул затвор и мгновенно сообразил: лучшего момента для выстрела не представится. Он понял, что сама судьба играет ему на руку – так было гораздо больше шансов попасть, чем если бы Гандиджи сидел на помосте. Нужно было сделать всего два шага к краю людского коридора. Два шага. Три секунды. Дальше будет просто – обычные механические движения. Труднее всего собрать волю, чтобы начать действовать – сделать шаг, после которого убийство окажется неминуемым.

Ману заметила, как он – “крепко сложенный молодой человек” – делает этот шаг. Из задних рядов он выбрался на самый край коридора в толпе, сквозь которую двигался их кортеж.

Каркаре не сводил глаз с Натхурама. “Он вытащил пистолет из кармана и положил между ладонями. Он решил поклониться Ганди за все, что тот совершил на благо родины. Когда Ганди был всего в трех шагах от нас, Натхурам вышел вперед. Пистолет он держал между ладонями. Он поклонился низко, в пояс, и сказал: «Намасте, Гандиджи!» Ману решила, что он собирается целовать Ганди ноги. Она хотела было ласково отстранить его: «Брат, – тихо произнесла она, – Бапу и так уже опаздывает на целых десять минут»”.

В этот момент левая рука Натхурама взметнулась вперед и резко оттолкнула ее. В правой руке была черная “Беретта”. Натхурам трижды нажал на курок. Три резких выстрела сотрясли лужайку, где проходили собрания. Натхурам Годсе не дал промаха. Все три выстрела попали прямо в грудь миниатюрного, хрупкого человека, шагавшего ему навстречу.

Ману пыталась нашарить в траве плевательницу и блокнот, которые Натхурам выбил у нее из рук, когда раздались выстрелы. Она подняла глаза. Ее обожаемый Бапу – с обнаженной грудью, сложив руки в приветственном жесте, – казалось, все еще пытался сделать шаг в сторону помоста. Она увидела, как красные пятна расползаются по белоснежному кхади. “Хе Рам! Господи!” – выдохнул Ганди и безжизненным мешком осел рядом с ней на землю. Руки его замерли в последнем приветствии – он от всей души приветствовал своего убийцу. В складках окровавленного дхоти блестели восьмишиллинговые часы “Ингерсолл”, чья утрата так удручала его десять месяцев назад. Они показывали семнадцать минут шестого.

Луису Маунтбеттену сообщили об убийстве Ганди, когда он возвращался в резиденцию после конной прогулки. Первым делом у него возник вопрос, которым в следующие часы будут задаваться миллионы:

– Кто это сделал?

– Мы не знаем, сэр, – отозвался вестовой адъютант.

Маунтбеттен помчался переодеваться. Спустя несколько минут он уже выбегал из дома. Пресс-атташе, Алана Кэмпбелл-Джонсона, встреченного по пути, генерал-губернатор прихватил с собой.

К тому моменту, когда они добрались до Бирла-хауса, имение уже заполонила толпа. Пока они продирались сквозь толчею к крылу, где жил Ганди, какой-то человек с исступленным, искаженным в истерике лицом заорал:

– Это дело рук мусульманина!

Все внезапно смолкли. Маунтбеттен повернулся к кричащему.

– Идиот! – проговорил он как можно громче. – Разве ты не слышал? Это был индус!

– Откуда вы знаете, что это был индус? – удивился Кэмпбелл-Джонсон, когда они наконец добрались до дома.

– А я и не знаю, – ответил Маунтбеттен. – Но если убийца окажется мусульманином, Индии придется пережить невиданную в истории человечества бойню.

Тревогу Маунтбеттена разделяли тысячи других людей. Директор Всеиндийского радио был в таком ужасе при мысли о катастрофе, которая поглотит Индию, если убийца Ганди окажется мусульманином, что решил под свою ответственность не прерывать эфир сообщениями о сенсации века, а продолжать придерживаться установленной сетки вещания. Тем временем полицейские и армейские штабы по своим экстренным каналам поднимали по тревоге все войска в стране. Из Бирла-хауса полиция срочно телеграфировала главное: стрелял Натхурам Годсе, индус из касты брахманов. Ровно в шесть часов вечера по радио было передано сообщение, в котором каждое слово пришлось тщательно взвешивать: так страна узнала о гибели кроткого вождя, который добился ее свободы.

Сообщение гласило: “Махатма Ганди был убит сегодня, в пять часов двадцать минут вечера, в Нью-Дели. Его убийца – индуистского вероисповедания”.

Бойни удалось избежать[191]. Теперь Индии оставалось только горевать.

Из сада, где Махатму Ганди убили, тело перенесли в дом и уложили на соломенный тюфяк, где он спал, рядом с прялкой, которую он крутил всего за несколько минут до гибели. Абха накрыла окровавленный дхоти шерстяной шалью. Кто-то сложил рядом его скудные пожитки: деревянные шлепанцы, сандалии, в которых он был в момент покушения, трех обезьянок, “Гиту”, часы “Ингерсолл”, тщательно отполированную плевательницу и оловянную миску из тюрьмы Еравада.

К тому моменту, как в комнату попал Луис Маунтбеттен, она была уже забита скорбящими. Неру, в слезах, с посеревшим лицом сидел у стены на полу. Патель, будто громом пораженный, замер в позе каменного истукана Будды и, не отрываясь, смотрел на тело человека, с которым он разговаривал меньше часа назад.

Слышался тихий шепот: женщины вокруг импровизированного гроба Ганди читали “Гиту”. Оранжевые отблески дюжины масляных ламп окутывали тело Махатмы печальным и нежным светом. В воздухе стоял аромат благовоний. Ману, беззвучно рыдая, положила голову любимого Бапу себе на колени. Пальцы, которые еще накануне вечером делали масляный массаж, теперь растерянно гладили безжизненную голову, одарившую человечество множеством удивительных идей.

“Жалкий воробышек”, как показалось Маунтбеттену, еще больше сжался: то было тело ребенка, занимавшее совсем немного места даже на отведенном ему кусочке пола. Кто-то снял металлические очки, с которыми Ганди практически сросся, и в дрожащем мерцании ламп Маунтбеттен поначалу не узнал его. Лицо Махатмы выражало поразительную безмятежность. При жизни Маунтбеттен никогда не видел его таким спокойным и умиротворенным, как теперь, после смерти. Кто-то вручил лорду Луису чашу с розовыми лепестками. С глубокой печалью он осыпал ими распростертое тело: последняя почесть, которую последний вице-король Индии воздавал человеку, уничтожившему империю его прабабки. И пока лепестки падали, Луис Маунтбеттен внезапно подумал – и спустя несколько часов поделился своей мыслью с близким другом: “Махатма Ганди войдет в историю наравне с Буддой и Иисусом Христом”.

Сквозь ряды скорбящих Маунтбеттен протиснулся к Неру и Пателю и обнял их обоих за плечи: “Вы оба прекрасно знаете, как сильно я любил Гандиджи. И вот что я вам скажу. В нашу последнюю встречу он очень переживал, что вы, два его ближайших друга и соратника – люди, которых он больше всего на свете любил и ценил, – отдаляетесь друг от друга. Он говорил мне: «Теперь они слушают вас охотнее, чем меня. Постарайтесь примирить их между собой». Таково было его предсмертное желание. Если память о нем значит для вас так много, как свидетельствует ваше горе, вы должны обняться и забыть о ваших расхождениях”.

Было видно, что эти слова подействовали на обоих политиков, оплакивающих своего учителя, и они упали друг другу в объятия.

Маунтбеттен понял: главное, чем он может сейчас пригодиться стране, сделавшей его своим первым генерал-губернатором, – обратить всю свою энергию на организацию церемонии, о которой ошеломленные болью и горем близкие еще не успели задуматься: похорон Ганди.

С согласия Неру и Пателя Маунтбеттен предложил забальзамировать тело Ганди, чтобы специальный погребальный поезд провез его останки по всей Индии, дав миллионам людей, которым он служил с безмерной любовью, возможность получить последний даршан со своим Махатмой. Но Пьярелал Наяр, скромный секретарь Ганди, заставил их отказаться от этой идеи. Как он объяснил, Махатма в недвусмысленных выражениях изъявил свою волю: он желал, чтобы его останки, согласно индуистской традиции, были кремированы в течение 24 часов после смерти.

– Вы же понимаете, – сказал Маунтбеттен Неру и Пателю, – что в таком случае завтра мы получим в Дели толпы, каких Индия еще не видывала. Во всей стране есть только одна сила, способная в таких условиях организовать и провести похороны: это армия.

Оба индийских политика ужаснулись. Как можно доверить людям, сделавшим насилие своей профессией, провожать Ганди в его последний путь?

Ганди уважал военную дисциплину, уверил их Маунтбеттен, и не стал бы возражать против участия вооруженных сил. Неру с Пателем нехотя кивнули. Народ сможет проводить апостола ненасилия в последний путь, но это будет организовано как военная операция.

Маунтбеттен отдал все необходимые распоряжения и повернулся к Неру:

– Вам нужно будет обратиться к нации. Народ будет ждать от вас каких-то слов, вы должны дать людям надежду.

– Но я не смогу! – ахнул Неру. – Я абсолютно сокрушен. Я не готов. Я не знаю, что говорить!

– Не тревожьтесь, – ответил Маунтбеттен. – Бог внушит вам нужные слова.

Внезапно, самопроизвольно Индия откликнулась на известие о смерти Ганди самым подобающим образом. Когда-то Ганди начал путь к независимости с хартала – общенационального дня траура. И вот теперь страна отозвалась на его гибель самым настоящим, скорбным харталом.

Над бескрайними равнинами и полями, скученными трущобами и кишащими жизнью джунглями воздух сделался хрустально чист. Исчезло марево, которое окутывало индийские ночи, – дымка от сотен миллионов навозных костров в очагах. В знак траура по Махатме огонь не зажигали.

Бомбей превратился в город-призрак. Рыдания стояли везде – от элегантных вилл Малабарского холма до трущоб Парела. Величественный калькуттский Майдан практически опустел, а по улицам бродил босоногий садху с вымазанным сажей лицом и причитал: “Махатмы больше нет! И где найти другого!”[192]

В Пакистане миллионы женщин разломали украшения, как было принято в знак траура. В Лахоре, где теперь, за редчайшими исключениями, оставались одни мусульмане, толпы заполонили редакции газет, требуя новостей. Кое-где происходили и беспорядки. Беленый сарай в Пуне, где печаталась “Хинду Раштра”, пришлось оцепить полицейским кордоном. Тысячи ринулись на штурм Саваркар-Садана в Бомбее. Разъяренные люди врывались в отделения “Хинду Махасабхи” и РСС по всей стране.

Ранджит Лал, крестьянин из Чаттарпура под Дели (тот, что возвращался с празднования Дня независимости пешком, потому что извозчики заломили слишком большую цену), узнал новости благодаря достижению прогресса, обретенному после независимости, – радиоприемнику, выделенному министерством сельского хозяйства. При вести о смерти Ганди вся деревня снялась с места. Жители Чаттарпура и сотен других деревень, будто тени в ночи, пустились в долгий путь в столицу: они возвращались туда, где праздновали свободу, чтобы оплакать зодчего индийской независимости, – провозвестники того человеческого наплыва, которого Маунтбеттен ожидал на рассвете.

Тело Ганди, усыпанное розовыми и жасминовыми лепестками, на досках вынесли на открытый балкон второго этажа Бирла-хауса. В его изголовье зажгли лампады, которые символизировали пять стихий – огонь, воду, воздух, землю и свет, объединяющий все начала. В таком виде его останки мог видеть каждый, кто приходил проститься с усопшим Махатмой.

Люди стояли часами. Когда-то, следуя за Ганди, они мужественно выдерживали палочные удары британских полицейских; теперь они мужественно выстаивали целый вечер, чтобы хоть одним глазком глянуть на усопшего Махатму. Они наводнили сад, где Ганди застрелили, и срывали травинки на память об освободителе Индии. И непрерывно текли многотысячные толпы мимо балкона: прожекторы высвечивали светлые дхоти и платья из кхади, как будто ветераны армии призраков явились оплакивать своего павшего командира.

На другом конце Дели убитый горем человек обнаружил в глубинах своей скорби слова, которые уже и не чаял найти. У Джавахарлала Неру слезы стояли в глазах, когда он подошел к микрофону Всеиндийского радио. Как и в День независимости, он говорил экспромтом, но каждая фраза была идеально отточена и навсегда врезалась в память.

“Свет нашей жизни погас, повсюду мрак, – произносил Неру. – Нашего любимого вождя, нашего Бапу, как мы его называли, больше нет… Свет погас, сказал я, однако я ошибался. Ибо свет, озарявший нашу страну, был не простым светом”. Он предсказывал, что спустя тысячи лет “мир будет все еще видеть этот свет, и он будет давать утешение бесчисленным сердцам; ведь этот свет был больше, чем сиюминутное настоящее, – он воплощал собой жизнь и вечные истины, он напоминал нам об истинном пути, уберегал от ошибок и вел нашу древнюю страну к свободе”.

Свет, чье исчезновение оплакивал Неру, принадлежал не только Индии, но и всей планете. Соболезнования текли в Нью-Дели из каждого уголка потрясенного мира.

Весть о кончине Ганди взволновала Лондон, как ни одно событие после конца войны. Вечерние газеты разлетелись в мгновение ока: лондонцы передавали их друг другу, чтобы прочитать об убийстве непостижимого персонажа, который явился к ним пятнадцать лет назад, замотанный в простыню, с козой на веревочке, чтобы потребовать у короля главный бриллиант в короне Британской империи. Его величество Георг VI, глава правительства Клемент Эттли, давний враг Ганди Уинстон Черчилль, Стаффорд Криппс, архиепископ Кентерберийский – все они и тысячи других слали слова соболезнования. Но никто не выразил чувства нации так емко, как ирландский драматург, с которым Ганди встречался в Лондоне в 1931 году, Джордж Бернард Шоу. Это убийство, сказал он, “показывает, как опасно быть хорошим человеком”.

В Париже премьер-министр Жорж Бидо утверждал: “Каждый, кто верил в братство всех людей, будет оплакивать гибель Ганди”. Первый политический противник будущего Махатмы, фельдмаршал Ян Смэтс из Южной Африки, сказал просто: “Не стало великого человека среди нас”. Папа римский Пий XII в Ватикане воздавал дань уважения “апостолу мира и другу христианства”. В Китае и Индонезии были потрясены кончиной человека, который предвозвестил независимость Азии. Президент Гарри Трумэн в Вашингтоне объявил: “Весь мир горюет вместе с Индией”.

Сестра Джавахарлала Неру, госпожа В. Л. Пандит[193], открыла книгу соболезнований в недавно учрежденном посольстве Индии в Москве. Ни один сотрудник сталинского министерства иностранных дел в ней не расписался.

“Перед лицом смерти отступают разногласия, – гласило послание от главного политического противника Ганди, Мухаммада Али Джинны. – Он был одним из величайших деятелей, каких индуизм только произвел на свет”. Один из помощников, участвовавший в составлении текста, заметил, что масштаб Ганди значительно превосходит общину его единоверцев, но Джинна отмахнулся. Еще недавно Ганди рисковал жизнью ради мусульман – и ради того, чтобы спасти государство Джинны от банкротства, – но Каид-и-Азам был, как и всегда, непреклонен. “Нет. Он был именно этим – великим индусом”.

Но самое яркое свидетельство любви и благодарности оставили сами индийцы. То была первая страница газеты “Хиндустан Стандард”. Она была почти пуста, за исключением черной каемки по краю и одного-единственного абзаца в центре, напечатанного жирным крупным шрифтом: “Гандиджи принял гибель от собственного народа, ради спасения которого он жил. Второе распятие в истории человечества разыгралось в пятницу – в тот же день, когда Иисус отправился на смерть тысячу девятьсот пятнадцать лет назад. Отче, прости нас”.

После полуночи тело Ганди снесли вниз с балкона Бирла-хауса. На несколько часов он принадлежал только горстке людей, разделявших с ним его суровую жизнь: Ману и Абхе, секретарю Пьярелалу, сыновьям Девадасу и Рамдасу и считаным соратникам, которые были с ним в минуты триумфа и в горечи поражений последнего года.

Согласно строгим предписаниям индуизма Ману и Абха вымазали мраморный пол Бирла-хауса коровьим навозом, чтобы туда можно было перенести усопшего. Когда сын вместе с секретарями завершил омовение тела, его обернули в пелену из домотканого хлопка и уложили на полу на досках. Жрец-брахман умастил ему грудь сандаловой пастой и шафраном. Ману нанесла алую метку-тилак ему на лоб, а потом они с Абхой выложили “Хе Рам” из лавровых листьев вокруг его головы и “Ом” из розовых лепестков у него в ногах. Было полчетвертого утра – тот самый час, когда Ганди обычно вставал на утреннюю молитву. Близкие Махатмы, тоскуя, в слезах расселись вокруг и тихо запели погребальный гимн: “Покройся прахом, ведь в прах ты возвращаешься. Омойся и облачись в чистые одежды. Оттуда, куда идешь ты, нет возврата”.

Перед тем как вернуть тело своего обожаемого Бапу заждавшемуся миру, они сделали для него последнее, что могли: хорошо помня, как Ганди ненавидел венки, которые принято надевать на умерших, Девадас обернул вокруг шеи отца то, что Мохандас Карамчанд Ганди унесет с собой в могилу, – моток домотканой хлопчатой нити, отрезанный от той пряжи, которую произвели последние обороты его обожаемой прялки накануне вечером.

Застывший в успокоении смерти, Махатма Ганди в самый последний раз явил себя своему народу – и то был финальный, исполненный драматизма даршан. На рассвете его тело, усыпанное розовыми и жасминовыми лепестками, снова подняли на всеобщее обозрение на балкон Бирла-хауса. С первыми лучами солнца скорбящие вновь потянулись к нему; толпы, движимые неодолимым желанием в последний раз увидеть своего Махатму, заполонили сад; все новые и новые волны любви и отчаяния набегали на беленые стены дома.

Когда пробило одиннадцать, ученики бережно перенесли тело на досках с балкона на катафалк, которому предстояло провезти Ганди через всю погруженную в скорбь столицу к конечной точке его земного пути – погребальному костру, сложенному под стенами Старого Дели, на берегу Ямуны. Это был транспортер для оружия марки “Додж”, но из почтения к памяти человека, так упорно боровшегося с пагубным влиянием машинного века, мотор во время последнего путешествия Ганди решили не заводить. К бамперу привязали четыре веревки, за которые тянули 250 сограждан Махатмы – моряков, солдат, летчиков.

Заплаканный Джавахарлал Неру и убитый горем Валлабхаи Патель вместе с Ману и Абху совершили последний ритуальный жест: возложили на тело Ганди крест-накрест два льняных полотнища, красное и белое, в знак того, что покойный прожил полную земную жизнь и теперь радостно переходит в вечность. А сверху они накрыли крохотную фигурку самым подходящим саваном, какого только мог удостоиться проповедник бедности при кремации, – шафранно-бело-зеленым национальным флагом независимой Индии.

За организацию похорон отвечал генерал-лейтенант Рой Бучер, британский главнокомандующий Индийской армии. По иронии судьбы он собирался провожать Мохандаса Ганди в последний путь уже во второй раз: в 1942 году именно ему бы пришлось хоронить Махатму в тюрьме Еравада, если бы хрупкий упрямец не отказался умирать после 21 дня голодовки.

Бучер окинул последним взглядом траурную процессию. По его сигналу катафалк медленно тронулся в сторону людского моря, плескавшегося за воротами Бирла-хауса. Четыре броневика и эскадрон генерал-губернаторской гвардии открывали шествие. То была последняя дань уважения лорда Маунтбеттена “жалкому воробышку”, которого он изначально презирал, но которого в итоге искренне полюбил. Впервые в истории вице-королевские войска отдавали подобные почести индийцу.

Министры и кули, махараджи и подметальщики, губернаторы и мусульманки с закрытыми лицами – люди всех каст, классов, вер, рас и оттенков кожи, объединенные общим горем, шли за гробом, сливаясь в потоке таком пестром, какой только и мог провожать Ганди.

Все пять миль, которые кортежу предстояло преодолеть до берегов Ямуны, уже были усыпаны ковром из розовых лепестков и бархатцев. Каждый квадратный метр по пути его следования был до отказа заполнен людьми: они свисали с деревьев и подоконников, толпились на крышах, залезали на фонари и телефонные столбы, забирались на статуи. Где-то в этом сонме скорбящих, в районе парадной эспланады Кингсвей, затерялся и Ранджит Лал – крестьянин, вышедший из своей деревни при первых известиях о смерти Ганди, теперь висел, уцепившись за фонарный столб. И пока кортеж медленно тянулся мимо, Ранджит Лал впервые в жизни увидел легендарное лицо, окруженное ложем из цветов. На глаза его навернулись слезы. Одна мысль переполняла благодарностью все его существо, пока Ганди везли мимо: “Это он дал мне свободу”.

С балюстрады под куполом в дворцовом в зале собраний пресс-атташе лорда Маунтбеттена, Алан Кэмпбелл-Джонсон, наблюдал, как процессия еле-еле ползет по величественной имперской аллее, а вокруг автомобиля роится все больше и больше людей. Там – на аллее, заложенной ради триумфов империи, – Ганди “после смерти удостоился таких почестей, о каких не мог мечтать ни один наместник императора”.

Пять часов – по часу на каждую милю – процессия тянулась к берегам Ямуны и погребальному костру среди стечения бесчисленных скорбящих. Там, на широком лугу вокруг сложенных бревен, поджидало еще не менее миллиона человек. Глядя на это невероятное скопление народа, Маргарет Бурк-Уайт поняла, что наблюдает сквозь видоискатель своей “Лейки” “самую грандиозную толпу на планете”.

В самом сердце этой бурлящей человеческой массы, на небольшой прогалине, под защитой вытянутого тонкой цепочкой караула ВВС поджидала сотня официальных лиц. Стройный силуэт Луиса Маунтбеттена в белой флотской фуражке возвышался над всеми – он стоял у самого подножья погребального костра.

Когда наконец тело Ганди начали на руках передавать к костру, толпу охватила внезапная неконтролируемая истерия, и все резко подались вперед. “Ну и скандал поднимется в Лондоне, когда выяснится, что лорд Маунтбеттен с женой, дочерьми и адъютантами кремирован заодно с Ганди”, – подумал один из этих адъютантов, майор Мартин Гиллиат.

Осознав эту угрозу, Маунтбеттен вежливо убедил всех остальных членов делегации отойти от сложенных для костра бревен ярдов на двадцать и сесть прямо на землю, хотя множество ног уже превратило ее в грязное месиво. Он первым показал пример, усевшись в грязи в своем безупречном синем мундире, вместе с женой и дочерью.

Наконец носилки с телом Ганди добрались до загородки, за которой был сложен костер. Сыновья бережно возложили его на пирамиду из сандаловых бревен – головой на север, ногами на юг, как и велит древний индуистский ритуал. Было уже четыре часа: следовало поторопиться, чтобы застать последние лучи солнца – согласно традиции, они напоследок должны коснуться лица покойного и благословить его, пока пламя пожирает тело.

Рамдас, второй сын Ганди, который должен был проводить церемонию в отсутствие старшего брата Харилала, взобрался на сложенные в пирамиду дрова. Вместе со своим младшим братом Девадасом он полил древесину смесью из гхи (очищенного масла), кокосового масла, камфоры и ладана.

Маунтбеттен с глубокой печалью взирал на останки человека, которого за какой-то год успел так близко узнать. “Казалось, будто он мирно спит, но спустя несколько секунд он прямо у нас на глазах исчезнет в пламени”, – вспоминал потом лорд Луис.

Рамдас Ганди пять раз обошел костер, совершая мистический обряд, пока жрецы в шафрановых одеяниях распевали свои мантры. Потом кто-то передал ему факел с тлеющими угольями, зажженными от негасимого огня в Храме мертвых[194]. Рамдас поднял факел над головой и поднес его к погребальному костру отца. И когда первые, еще робкие языки пламени стали лизать сандаловые поленья, дрожащий голос завел древнюю ведическую молитву, во исполнение которой уже разгорался огонь:

Как только над костром стал виться дымок, несметная толпа, простиравшаяся вплоть до самой кромки реки, резко подалась вперед. Памела Маунтбеттен обернулась и увидела, как у нее за спиной десятки женщин, истерически рыдая, рвут на себе волосы, раздирают сари и пытаются прорваться сквозь ряды потрясенной охраны, чтобы совершить древний ритуал сати и сгореть на погребальном костре, как безутешные вдовы. Лишь предусмотрительность ее отца, который усадил их всех прямо на грязную землю, спасла высокопоставленных участников похорон от массового и непреднамеренного самосожжения.

Подпитываемое маслом пламя внезапно ярко вспыхнуло, испустив в небо целый сноп искр; c громким треском запылали сандаловые поленья. Крохотная темная фигурка навеки исчезла за оранжевой завесью огня. Холодный зимний ветер с Ямуны раздул пламя еще сильнее, и от костра повалил густой маслянистый дым – он уходил прямо в небо, обагренное заходящим солнцем, и миллионы голосов слились в горестном стоне, сотрясшем берега реки: “Махатма Ганди амар хо гайа” – “Махатма Ганди стал бессмертным”.

Всю ночь, пока погребальный костер догорал, скорбящие вереницами тянулись мимо дымящихся останков великого человека. Последним среди них, никем не узнанный и не признанный, был тот, кому по правилам полагалось бы зажигать этот костер, – изуродованный пьянством и туберкулезом старший сын Ганди, Харилал.

Лицо было искажено горем и у того, кто всю ночь бдел у тлеющих углей – последних останков человека, к которому он испытывал столько любви и восхищения. Костер испепелил целую эпоху в жизни Джавахарлала Неру, и теперь он остался сиротой. При первых лучах зари он положил маленький букет роз на теплый пепел. “Бапуджи, любимый отец, эти цветы для тебя, – проговорил он. – Сегодня я еще могу принести их к твоему пеплу. А куда мне нести их завтра – и кому?”

Как того требуют индуистские обычаи, на двенадцатый день после кремации прах Махатмы Ганди был погружен в воды реки, текущей к морю. Для этого избрали одну из главных индуистских святынь – сангам под Аллахабадом, место слияния мутных вод великой матери-Ганги с чистоводной Ямуной и мифической Сарасвати[195]. Там, где встречаются три великие реки, пронизывающие всю индийскую историю, там, где течения унесли с собой останки столь многих из бесчисленных миллионов людей, чьи радости и горести Ганди считал своими, ему теперь предстояло слиться с собирательной душой своего народа, будто капле воды – с бескрайним морем.

Медная урна с его пеплом была доставлена из Дели в Аллахабад поездом, состоявшим исключительно из вагонов третьего класса. Все 368 километров состав двигался сквозь плотный коридор из миллионов индийцев, пришедших сказать последнее “прости” своему Махатме. На вокзале в Аллахабаде урну перенесли в грузовик, который провез ее сквозь гигантские толпы к краю воды, где ее перенесли на увитый цветами армейский вездеход – и он уже вывез прах на середину течения.

Неру, Патель, сыновья Девадас и Рамдас, Ману, Абха и прочие близкие заняли места рядом с урной, а с берега за их продвижением следила миллионная публика.

Торжественный момент был уже близок, когда ведические песнопения и звяканье колокольчиков прервал тоскливый звук индийской флейты, чьи завывания разнеслись над толпой. Сотни тысяч скорбящих, с лицами, измазанными пеплом и сандаловой пастой, вошли в реку, чтобы испытать мистическое причастие. Люди стали спускать на воду кокосовые скорлупки с цветами, фруктами, сладостями, молоком и срезанными локонами – и ладонями черпать из реки ее священную воду, ритуальный бальзам, которого надо было непременно испить три глотка.

Когда грузовик-амфибия добрался до места слияния трех рек, Рамдас Ганди смешал прах своего отца с молоком священной коровы и стал медленно вращать урну, пока остальные пассажиры исполняли последний гимн: “О священная душа, да сопутствуют тебе солнце, воздух и огонь, да исцелят тебя воды всех рек и океанов, да служат они тебе во веки веков в твоих благих делах”.

С последними нотами Рамдас перегнулся через борт и медленно вылил содержимое урны в воду. Течение подхватило сероватое молочное пятно с темными вкраплениями пепла и понесло прочь, вдоль корпуса амфибии. Все ее пассажиры по очереди наклонялись и посыпали розовыми лепестками разводы на воде – все, что осталось от бесконечно любимого ими человека. Неумолимое течение уносило и пятно, и лепестки из вида, к далекому горизонту. Прах Ганди отправился в последнее паломничество, положенное благочестивому индуисту: в долгий путь к морю и к тому таинственному мгновению, когда вечная мать-Ганга вручит останки бескрайнему вечному океану и они, “воспаря над наважденьем”[196], сольются с Махатом, великим духом, с Богом небесной “Гиты”.

Своей смертью Махатма Ганди добился того, к чему стремился в последние месяцы жизни. С его убийством прекратилась безумная межобщинная резня, терзавшая индийские города и села после отделения Пакистана, и соседи перестали набрасываться друг на друга. Взаимная неприязнь на субконтиненте никуда не денется, но стороны научатся выяснять отношения общепринятым способом – путем вооруженных конфликтов между двумя национальными государствами, в которых друг другу противостоят регулярные армии на поле боя. Жертва, принесенная в саду Бирла-хауса, станет высочайшей точкой достижений и трагедий Индийского субконтинента в 1947–1948 годах.

Убийцу, Натхурама Годсе, схватили с пистолетом в руке. Он даже не пытался сопротивляться. Вслед за ним арестовали и остальных заговорщиков. Нараяна Апте и Вишну Каркаре выдали ненасытные сексуальные аппетиты Апте. 14 февраля, в День святого Валентина (когда же еще), в дверь гостиничного номера в Бомбее, где он прятался последние двое суток, постучали. Постоялец открыл, надеясь на встречу со своей пассией, но вместо нее обнаружил на пороге трех полицейских. Следователи раскрыли его связь с дочерью главного судмедэксперта и подслушали разговор, в котором он только что просил ее о встрече в отеле.

Восемь человек – Апте, братья Натхурам и Гопал Годсе, Маданлал, Каркаре, Саваркар, Парчуре и слуга Дигамбара Барге 27 мая 1948 года предстали перед судом по обвинению в убийстве Махатмы Ганди по предварительному сговору. Натхурам Годсе с самого начала взял всю вину на себя и объяснил свои действия политическими мотивами; он заявил, что остальные обвиняемые в заговоре с ним не состояли.

Поразительный рекорд Дигамбара Барге, который 37 раз был арестован, но получил только один приговор, от этого убийства никак не пострадал. Лжесадху заделался государственным свидетелем и даже не попал под суд. Зато именно его показания легли в основу приговоров семерым из восьмерых обвиняемых. Вира Саваркара оправдали за отсутствием доказательств его причастности к преступлению.

Натхурама Годсе и Нараяна Апте приговорили к смертной казни. Апте поплатится головой за пропущенное 27 января 1948 года свидание со стюардессой “Эйр Индия”: ему суд определил высшую меру наказания, поскольку он присутствовал в Гвалиоре, когда было получено орудие убийства. Остальным пятерым присудили пожизненное заключение, однако Парчуре и слуге Барге удалось опротестовать приговор в апелляции.

Апелляция Натхурама Годсе и Нараяна Апте успехом не увенчалась: их казнь назначили на 15 ноября 1949 года. Двое сыновей Ганди, его ближайшие друзья и сподвижники подписались под прошением о помиловании, обращенным к человеку, который считался самым преданным последователем апостола ненасилия, – Джавахарлалу Неру. Им было отказано. На заре 15 ноября 1949 года, в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом Индийской Республики, Нараян Апте и Натхурам Годсе были выведены из камер во двор тюрьмы Амбала и преданы смертной казни через повешение.

Апте до самого конца не верил, что ему придется поплатиться жизнью за убийство Махатмы Ганди: пока в дверях его камеры не появился помощник палача, он был убежден, что в последний момент придет помилование – ведь так сказали ему линии на руке. Увидев виселицу и, к своему вящему ужасу, убедившись, насколько неточной наукой бывает хиромантия, Нараян Апте упал как подкошенный; к петле его пришлось тащить волоком.

Натхурам Годсе завещал родным лишь одно – свой прах. Он решил отложить воссоединение с вечностью до тех пор, пока не сбудется мечта, ради которой он совершал убийство: вопреки традиции он потребовал, чтобы останки его не погружали в воды реки, стремящиеся к морю, но передавали потомкам из поколения в поколение до тех пор, пока Инд не будет протекать по вновь объединенному под властью индуистов субконтиненту.

Даттарая Парчуре, получив помилование, вернулся в свою гомеопатическую лабораторию и еще долгие годы продолжал потчевать жителей Гвалиора снадобьями из семян кардамона, бамбуковых побегов, лука и меда от застоя в легких.

Дигамбар Барге, опасаясь за свою жизнь, после суда сбежал из Пуны и укрылся в убежище, предоставленном бомбейской полицией. Там он вернулся к профессии, которая изначально прославила его на всю округу, и принялся плести пуленепробиваемые жилеты. Его основной клиентурой сделались политики, имевшие основания опасаться за свою жизнь.

Каркаре, Маданлал и Гопал Годсе отсидели положенный срок и законным путем вышли из тюрьмы в конце 1960-х. Каркаре вернулся в Ахмаднагар, в свой пансион “Декан”, и, как прежде, стал заманивать путников сомнительными прелестями лежанок-чарпоев – по семь на одну комнату, по рупии с четвертью (10 шиллингов) за ночь. Он скончался от сердечного приступа в апреле 1974-го. Маданлал Пахва поселился в Бомбее и завел у себя на чердаке кустарное производство игрушек. Человек, пытавшийся подорвать Ганди в Бирла-хаусе, больше всего гордился ракетой на сжатом воздухе, у которой головная часть взвивалась на сто ярдов в небо и возвращалась на собственном парашюте.

Гопал Годсе вернулся в родную Пуну и поселился на третьем этаже скромного дома в центре города. На одной из стен своей террасы он повесил чугунную карту Индийского субконтинента. Каждый год 15 ноября, в день казни брата, он выставляет прах Натхурама в серебряной урне перед этой картой, подсвеченной яркими фонариками. Здесь Гопал Годсе собирает самых фанатичных последователей Вира Саваркара.

Ни угрызения совести, ни намеки на раскаяние не омрачают эти сборища. Их цель – почтить память “мученика” Натхурама Годсе и оправдать его поступок в глазах потомства. Выстроившись перед чугунной картой, взволнованные звуками ситара, эти упрямые фанатики вскидывают в воздух правые руки с открытой ладонью и на прахе Натхурама Годсе клянутся целиком вернуть “отрезанную по живому часть родины”, Пакистан, и “вновь объединить Индию под властью индуистов – от берегов Инда, где родились священные строки Вед, до лесов за Брахмапутрой”.

Как он и обещал, принимая назначение, в июне 1948-го, спустя год, Луис Маунтбеттен сложил с себя полномочия первого генерал-губернатора независимой Индии. Его последние недели в стране были посвящены безуспешным попыткам склонить последнего князя, все еще остававшегося на своем троне, – низама Хайдарабадского – оставить надежды на независимость и присоединиться к индийскому доминиону. Жена лорда Луиса, леди Эдвина, свой заключительный официальный визит нанесла в два крупнейших лагеря беженцев, чьим жителям она отдавала столько времени и сил. Несчастные тысячами приходили прощаться и напоследок дарили ей то единственное, что могли себе позволить в скудных обстоятельствах, – искренние слезы и непритворную грусть от расставания.

Накануне отъезда супругов Джавахарлал Неру дал в их честь прощальный банкет в парадной столовой бывшего вице-королевского дворца. Неру поднял бокал за двух людей, с которыми его связывали тесные узы дружбы и признательности, скрепленные самым знаменательным годом жизни, и произнес тост.

“Куда бы вы ни отправлялись, вы всюду приносили утешение, надежду, поддержку, – сказал он леди Эдвине. – Разве удивительно, что в итоге народ Индии любит вас и верит в вас, как в родную?”

“Вас сопровождала высокая репутация, – сказал он ее мужу, – но сколько репутаций не пережило Индии! Вы оказались здесь в очень трудный, переломный момент, но ваша репутация не пострадала. И это выдающееся достижение”.

Патель, его соперник, добавил от себя: “По тому, сколь многого вы добились дружбой и доброжелательностью, ясно видно, сколь многое не удалось вашим предшественникам, которые в силу своей гордыни не сумели заручиться доверием влиятельных общественных деятелей”.

На следующее утро Маунтбеттены отбыли из лаченсовского дворца в той же раззолоченной карете, что доставила их к парадной лестнице пятнадцатью месяцами раньше. Одна из шестерки лошадей заартачилась, и тогда был вынесен окончательный вердикт их достижениям в судьбоносные и непростые для Индии времена – кто-то в толпе крикнул: “Это знак свыше! Оставайтесь в Индии!”

Страшный недуг, который, как обнаружил бомбейский врач, таился в легких Мухаммада Али Джинны, прикончил его в сентябре 1948 года, спустя каких-то восемь месяцев после убийства его извечного противника и три месяца после истечения срока, отведенного тем самым лечащим врачом и по совместительству другом.

Джинна до последнего изо всех сил и с неизменным мужеством старался обеспечить будущее своему драгоценному Пакистану. 11 сентября 1948 года он умер на родине, в Карачи, во временной столице великого исламского государства, порожденного его железной волей. Но даже в смерти этот человек сохранил верность своей несгибаемой натуре. Без десяти десять вечера врач наклонился к умирающему Каиду и прошептал: “Сэр, я сделал вам инъекцию. С Божьей помощью вы будете жить”.

Джинна устремил непреклонный взгляд на лицо медика – последнее, что ему суждено будет увидеть в жизни, – и твердо произнес: “Не буду”. Спустя полчаса его не стало.

Созданное им государство пережило послеродовые муки, однако изначально задуманное демократическое устройство не привилось. В 1958 году фельдмаршал Аюб Хан совершил военный переворот, положив конец череде вялых, пожираемых коррупцией гражданских правительств. Через десять лет авторитарного, но в целом грамотного правления режим Хана был скинут следующим военным переворотом.

В 1971 году страна пережила войну за независимость Бангладеш – сбылось пророчество Луиса Маунтбеттена, который утверждал, что союз между двумя половинами Пакистана не продержится и четверти века. Этот болезненный опыт вновь привел к власти светское правительство во главе с Зульфикаром Али Бхутто. Его кабинет продержался шесть лет, но в итоге не только пал, но и сложил головы при следующем военном перевороте, устроенном летом 1977 года генералом по имени Мухаммад Зия-уль-Хак, который объявил в стране военное положение и ввязался в афганский конфликт, вступив в альянс с США и Саудовской Аравией. Он же провел принудительную исламизацию большинства государственных органов Пакистана и внедрил в стране религиозные законы шариата.

17 августа 1988 года самолет генерала Зия-уль-Хака взорвался в воздухе. Причины крушения, при котором воздушное судно разлетелось на мелкие кусочки, так и останутся невыясненными. Сегодня первое в мире исламское государство сотрясает вражда шиитов и суннитов. Кровавые столкновения между ними случаются в том числе и в окрестностях горделивого мавзолея в Карачи, на склоне холма, где благодарные потомки погребли последнего могола – основателя Пакистана Мухаммада Али Джинну.

Как и предсказывал Махатма Ганди, чудовищные шрамы, оставшиеся от раздела, будут еще не раз тревожить Индийский субконтинент. Дважды, в 1965-м и в 1971-м, две страны, рожденные из единой утробы, встретятся на поле боя. Неразрешенный, бесконечно тлеющий конфликт дорого обошелся обоим государствам и отнял огромные ресурсы, которые можно было бы пустить не на смертоносные орудия, а на развитие общества.

Однако менее чем за десять лет обеим странам удалось совершить невозможное – расселить и устроить на новых местах миллионы беженцев. Плодородные поля Панджаба, пропитанные кровью бесчисленных невинных жертв осени 1947 года, вновь расцветились красками прежних счастливых времен, зазолотились пшеницей и горчицей, забелели хлопковыми коробочками, зазеленели плантациями сахарного тростника. Индийская часть провинции, прежде всего благодарая сикхскому населению, внесла огромный вклад в “зеленую революцию” в сельском хозяйстве, и если бы не беспощадная засуха середины 1970-х и не нефтяной кризис, Индия осуществила бы вековечную мечту – сумела бы наконец прокормить себя сама.

Однако возврат к процветанию не стер горьких воспоминаний об ужасах переселения народов. По обе стороны границы, прочерченной карандашом Сирила Рэдклиффа, сохранились закоренелая ненависть и злоба. Один несчастный по имени Бута Сингх – тот крестьянин-сикх, что выкупил у похитителя мусульманскую девушку, – для миллионов панджабцев стал олицетворением трагических последствий конфликта и символом надежды на то, что свойственное человеку желание быть счастливым когда-нибудь преодолеет зияющую пропасть ненависти.

Спустя одиннадцать месяцев после свадьбы у Буты Сингха и Зейнаб – девушки, выкупленной за полторы тысячи рупий, – родилась дочь. Согласно сикхской традиции, Бута Сингх наугад открыл священную книгу, “Грантх Сахиб”, и дал девочке имя, которое начиналось с той же буквы, что и первое слово на выпавшей ему странице. Получилась буква “Т”, и девочку назвали Танвир – “Небесное чудо”.

Спустя несколько лет племянники Буты Сингха, от которых уплывало наследство в виде земли и дома, донесли на Зейнаб властям – тогда как раз велись розыски женщин, похищенных во время исхода. Зейнаб вырвали из рук мужа и водворили в лагерь, покуда не найдется ее родня в Пакистане.

Бута Сингх в отчаянии отправился в Нью-Дели и там в соборной мечети совершил самое страшное, что только может выпасть на долю сикха: он срезал волосы, принял ислам и взял новое имя – Джамиль Ахмед. Под новой личиной он явился к верховному представителю Пакистана и потребовал, чтобы ему вернули жену. Но не тут-то было. На государственном уровне приняли решение возвращать похищенных женщин согласно строгому регламенту: есть муж, нет мужа – они должны вернуться в те семьи, откуда их насильно забрали.

Шесть месяцев Бута Сингх навещал свою жену в лагере для перемещенных лиц. Он молча сидел с ней рядом и оплакивал утраченное счастье. Наконец сообщили, что ее родня нашлась. Супруги обнялись на прощание, и Зейнаб поклялась, что никогда не забудет его и при первой возможности вернется к мужу и дочке.

Бута Сингх в отчаянии подал документы на переселение в Пакистан – раз он мусульманин, значит, у него должно быть такое право. Но ему отказали. Он подал на визу – и ему отказали снова. Наконец, прихватив дочь, которую теперь звали Султаной, он пересек границу нелегально, оставил ребенка в Лахоре и отправился в деревню, где поселилась семья Зейнаб. Там его ждало страшное потрясение. Его жену выдали замуж за кузена спустя считаные часы после того, как грузовик высадил ее на новом месте. Несчастный, со слезами на глазах просивший вернуть ему жену, был жестоко избит родными и сводными братьями Зейнаб – и сдан в полицию как нелегальный мигрант. Буту Сингха отдали под суд. Он уверял, что стал мусульманином, и умолял судью вернуть ему жену. Если бы только ему дали возможность повидаться с ней и попросить ее вернуться в Индию вместе с ним и с дочкой – а больше ничего ему не нужно.

Судья, тронутый его мольбами, согласился. Встреча произошла неделю спустя при невероятном стечении народа: публика, начитавшись репортажей об этом деле, валом повалила в суд. Ввели перепуганную Зейнаб в сопровождении оравы злобных родственников. Судья указал на Буту Сингха и спросил:

– Знаком тебе этот человек?

– Да, – дрожа, ответила молодая женщина. – Это Бута Сингх, мой первый муж.

Свою дочь, стоящую рядом с пожилым сикхом, она тоже опознала.

– Хочешь ли ты вернуться с ними в Индию? – спросил судья.

Бута Сингх с мольбой в глазах смотрел на женщину, которая принесла ему столько счастья. У нее из-за спины сверкали злобой другие глаза – мужчины ее клана предупреждали, что отказываться от голоса крови грешно и ей не поздоровится. В воздухе ощущалось чудовищное напряжение. Бута Сингх замер в ожидании и отчаянной надежде: он не сводил глаз с дрожащей Зейнаб и верил, что вот-вот ее губы проронят слово “да”. Но она молчала – и в зале воцарилась невыносимая тишина.

Потом Зейнаб покачала головой и пролепетала:

– Нет.

Стон отчаяния вырвался у Буты Сингха. Пытаясь найти опору, он ухватился за ограждение. Наконец придя в себя, он взял дочь за руку и перевел на другую сторону зала.

– Я не могу лишить тебя дочери, Зейнаб. Я оставлю ее здесь. – Дальше Бута Сингх вынул из кармана пачку купюр и протянул жене: – Моя жизнь все равно кончена, – просто сказал он.

Судья спросил у Зейнаб, готова ли она взять на себя опеку над ребенком. И вновь в зале повисла томительная тишина. Братья и сватья Зейнаб со своих мест яростно мотали головами. Сикхская кровь не должна запятнать их маленькую общину.

Зейнаб бросила полный отчаяния взгляд на дочь. Принять ее – значило обречь ее на жизнь, полную страданий и лишений. Рыдания сотрясали все ее существо, когда она наконец проговорила:

– Нет.

Морщинистое лицо Буты Сингха заливали слезы, пока он смотрел на свою рыдающую жену, надеясь, видимо, навеки запечатлеть ее смутный образ в своем сознании. Потом он взял ребенка на руки и без лишних слов покинул зал.

Несчастный провел ночь в слезах и молитвах в Дата-дарбаре – мавзолее мусульманского святого Али Аль-Худжвири; девочка прикорнула в уголке у колонны. На заре он отвел дочь на ближайший базар и на все деньги, которые не приняла от него жена, купил ей новое платье и пару расшитых золотом башмачков. А потом старик и девочка, взявшись за руки, отправились на вокзал Шахдара. Стоя на платформе и утирая слезы, Бута Сингх объяснил дочери, что с матерью она больше не увидится.

Засвистел, приближаясь, паровоз. Бута Сингх взял дочь на руки, нежно поцеловал ее и подошел к краю платформы. Локомотив несся на них на всех парах; девочка почувствовала, как руки отца сжимаются вокруг нее все крепче, и вот они уже летят вместе в пустоту. Бута Сингх спрыгнул на пути перед надвигающимся поездом. Девочка услышала громкий свист паровоза, на сей раз – смешанный с ее собственным криком. Дальше наступила темнота.

Бута Сингх погиб мгновенно, но его дочь каким-то чудом не только выжила, но и осталась совершенно цела. На искалеченном теле несчастного сикха полиция обнаружила залитое кровью прощальное письмо к отвергнувшей его жене. “Милая Зейнаб, – говорилось там, – ты прислушалась к голосу большинства, но этот голос никогда не бывает искренним. И все же последнее мое желание – быть с тобой. Пожалуйста, похорони меня в своей деревне и приноси, когда сможешь, цветы на мою могилу”. Самоубийство Буты Сингха вызвало в Пакистане бурю эмоций, а его похороны превратились в событие национального масштаба. Но даже после смерти престарелый сикх оставался напоминанием о тех страшных днях, когда весь Панджаб был охвачен огнем. Семья Зейнаб и остальные жители деревни не позволили похоронить его у них на кладбище. 22 февраля 1957 года второй муж Зайнаб с односельчанами преградили дорогу погребальной процессии.

Чтобы избежать беспорядков, власти распорядились развернуть погребальную процессию и тысячи пакистанцев, которые следили за драматической историей Буты Сингха и теперь шли за гробом, обратно в Лахор. Там останки безутешного сикха были наконец погребены, а могила – завалена горой цветов.

Однако семейство Зейнаб, взбешенное оказанными Сингху почестями, отправило в Лахор десант, чтобы осквернить и раскопать место его погребения. Эта дикость вызвала в городе всплеск возмущения.

Буту Сингха вновь похоронили, а на могиле выросла еще одна гора цветов. На сей раз сотни мусульман вызвались охранять могилу сикха-ренегата, и их благородные намерения позволяли надеяться, что со временем Панджаб сможет исцелиться от страшных шрамов 1947 года.

Индия поставила своему погибшему Махатме памятник в виде строгого постамента из черного камня на том самом месте на Радж-гхате, где 31 января 1948 года пылал его погребальный костер. Несколько слов на хинди и по-английски на табличке рядом с монументом содержат завет Ганди свободной Индии: “Я хочу видеть Индию свободной и сильной, чтобы она могла предложить себя как добровольную и чистую жертву во имя блага всего мира. Чистый индивид жертвует собой ради семьи, семья – ради деревни, деревня – ради округа, округ – ради провинции, провинция – ради нации, нация – ради всего мира. Я хочу Царства Божия на земле”.

Но этим идеям Ганди суждено было так и остаться в мечтах. Его сограждане ничуть не меньше прочих смертных оказались падки на соблазны технологий и прогресса. Его последователи, как он и боялся в последний год жизни, отвергли его напутствия. Вместо того чтобы следовать курсом Ганди и его прялки, Индия решила гнаться за тем же, за чем гнались в XX веке все: за влиянием, успехом, развитием индустриального общества. Централизованное планирование, темпы роста, тяжелая промышленность, начало экономического бума, революция ожиданий – все эти слова, общие для мира, помешанного на материальном прогрессе, были с энтузиазмом восприняты и первым поколением индийских руководителей. Интересы полумиллиона деревень, в которых для Ганди заключалось спасение нации, были подчинены нуждам городов и городков, где, во исполнение надежд тех, кто пришел после Ганди, возникало все больше крупных промышленных производств. Национальный конгресс, из которого Ганди надеялся сделать лигу служения народу, продолжил играть куда более привычную и комфортную роль главной в Индии политической силы. Но чем дальше, тем больше партия падала жертвой недуга, подхваченного в первые же месяцы после обретения свободы, – коррупции.

Уличенная в этом грехе, равно как и в гордыне, в которой Конгресс погряз за долгие десятилетия у власти, партия проиграла выборы 1996 года – к власти пришла оппозиция.

Самый парадоксальный ход был сделан весной 1974 года в пустыне Раджастхана. Правительство государства, чей самый знаменитый гражданин накануне гибели убеждал американцев отказаться от атомной бомбы, воспользовалось ресурсами земли, которой с трудом удавалось прокормить своих граждан, чтобы произвести ядерный взрыв. Многие восприняли эхо этого взрыва как окончательное отступление от доктрины ахимсы: наследники апостола ненасилия вступили в узкий круг наций, обладающих самым страшным и смертельным оружием – атомной бомбой. По другую сторону границы, в Пакистане, Зульфикар Али Бхутто поклялся согражданам, что и у них будет ядерное оружие, даже если “придется питаться травой”, чтобы за это заплатить. И действительно, потратив немалые средства, к началу 1990-х Пакистан тоже сумел присоединиться к ядерному клубу.

Однако, пусть Индия и не пошла по пути, намеченному мечтаниями Мохандаса Ганди, она не забыла его идеалы до конца. Домотканое кхади, к которому он приучил сограждан, все еще служит униформой и министрам, и чиновникам: такой наряд свидетельствует, что его обладатель чтит если не идеи, то хотя бы память того, кто его придумал. Джавахарлал Неру, франт с безупречным вкусом, до конца своих дней носил простую одежду, предписанную Ганди. Памятуя о напутствиях Махатмы, который заповедал членам правительства простоту в облике и сдержанность, достойную подражания, он разъезжал по столице своей страны не в “роллс-ройсе”, “мерседесе” или “кадиллаке”, а в легковушке индийского производства, в сопровождении одного лишь водителя.

Невзирая на циничные прогнозы англичан, утверждавших, что умопомрачительное многообразие индийских языков, культур, народов и религий рано или поздно вырвется из пут единства, наложенных британским владычеством, Индия Ганди остается, по сути, тем же, чем стала 15 августа 1947 года, – единой нацией. Ее сплоченность успела подвергнуться серьезным испытаниям – пришлось иметь дело с сикхским сепаратизмом в Панджабе, диссидентами в Ассаме[197], а главное – с бесконечными стычками между экстремистами из рядов индуистов и мусульман. Однако до сих пор Индии удается хранить верность тем идеалам единства, которые были заложены в нее от рождения. За прошедшие полвека ее население выросло почти до полумиллиарда человек. Что не помешало Индии – стране, постоянно корчившейся в муках голода в колониальные времена, – сделаться крупным экспортером продовольствия и важнейшей индустриальной державой в Азии, и ее граждане справедливо этим гордятся.

Немало идей Ганди, которые когда-то казались стариковскими причудами, теперь, спустя пять десятилетий после его смерти – в мире, где ресурсы стремительно тают, а население стремительно увеличивается, – внезапно обрели новый смысл. Делать блокноты из старых конвертов, а не выбрасывать попусту бумагу, есть ровно столько, сколько необходимо организму, избегать перепроизводства ненужных товаров, беречь воздух, которым мы дышим, и воду, которую мы пьем, – на рубеже тысячелетий все это кажется уже не милыми чудачествами, а правилами выживания человечества на истощенной планете.

И в главном Индия тоже хранит верность памяти о худощавой темнокожей фигуре с бамбуковым посохом, которая привела ее голодные массы к свободе. Индия родилась свободной – и свободной остается. Спустя долгие годы борьбы и тягот, не поддаваясь давлению, вызванному неуклонным ростом населения, Индия остается тем, чем она стала при последнем ударе часов в памятную ночь с 14 на 15 августа 1947 года. Фактически единственная из всех стран, разорвавших путы колониализма в дальнейшем, она останется свободным обществом, где уважаются права и достоинство всех граждан, где соблюдается право на несогласие, протест и открытое выражение любых мнений в свободной печати, где проходят честные и свободные выборы. Она устояла перед соблазном последовать примеру китайских соседей и расплатиться за прогресс превращением миллионов граждан в вымуштрованных роботов; избежала и подражания бесчисленным мелкотравчатым диктатурам с их старательно оболваненными ликующими толпами и старательно замаскированными пыточными тюрьмами.

Речь идет о достижениях непревзойденного масштаба, не просто достойных уважения всех соседей по планете, но и, главное, достойных великого человека, приведшего Индию к той самой свободе, которую она теперь просто так не отдаст. Жизнеспособность этого достижения была поставлена под сомнение лишь однажды – когда в июне 1975 года премьер-министр Индира Ганди стремительно ввела в стране чрезвычайное положение. Но и она успела вернуть демократическое правление прежде, чем погибла от рук убийцы.

Через 15 дней после того, как был развеян пепел Махатмы Ганди, скромной церемонией под сенью Ворот Индии завершилась эпоха, которой он положил начало, когда прошествовал под этой аркой в январе 1915 года, вернувшись из Южной Африки с экземпляром “Индийского самоуправления” под мышкой. Сопровождаемые почетным караулом сикхов и гуркхов, под звуки флотского оркестра вольную индийскую землю покидали последние остававшиеся на ней британские солдаты – Сомерсетский полк легкой пехоты медленно прошествовал под высокими сводами к бетонному причалу.

И пока ряды пехотинцев исчезали в проеме арки, из толпы индийских зевак, собравшихся на набережной поглазеть на отплытие англичан, прорезался неожиданный звук. Сначала вступил один голос, потом, там и сям, присоединилось еще несколько, и вот уже тысячи человек выводили до слез знакомую мелодию – “Старое доброе время”. Ветераны-конгрессисты со шрамами от британских полицейских дубинок на головах, плачущие женщины в сари, подростки в школьной форме, беззубые нищие и даже солдаты почетного караула, вытянувшиеся по стойке “смирно”, – все внезапно прониклись значением момента и стали подпевать. Когда последний из сомерсетцев взошел на высланную за ними баржу, голоса этого стихийного хора разнеслись по всей эспланаде вокруг Ворот Индии – щемящее последнее песнопение, прощание с отбывающими англичанами.

Можно сказать, что они исполняли гимн и той худощавой фигуре, которая давним зимним утром поднималась по этой бетонной эспланаде. Под Вратами Индии заканчивалась одна эра и начиналась другая, та самая, которую Ганди возвестил для трех четвертей населения земного шара, – эра деколонизации. Последние представители расы королей и капитанов отплывали от этих берегов, и свежему попутному ветру, подгонявшему их на пути домой, суждено будет вскоре превратиться в ветер перемен, перекроить карту мира и поменять расклад сил на ближайшие пятьдесят лет. Благодаря Мохандасу Ганди и тому, чего он достиг в Индии, во многих и многих портах по всему земному шару вскоре станут происходить церемонии, подобные той, что состоялась в Бомбее 28 февраля 1948 года.

Но далеко не все они будут пронизаны таким радушием, как та, что завершилась зимним утром под сенью некогда горделивой имперской арки. То был последний знак признательности убитому Махатме и тем индийцам и англичанам, кто нашел в себе мудрость признать за ним конечную правоту.

Валлабхаи Патель

В первые несколько недель после убийства Ганди в Индии упорно шептались о том, что Патель как министр внутренних дел должен нести ответственность за упущения полиции, не сумевшей остановить убийц после неудачного покушения 20 января. Его противники даже запустили слух, что он будто бы проявил равнодушие к судьбе Ганди в силу своих с ним политических разногласий. Все эти злобные намеки наложились на искреннее горе – и в марте 1948 года довели Пателя до серьезного сердечного приступа. Однако он выздоровел и вернулся на пост вице-премьера и министра внутренних дел. После отъезда лорда Маунтбеттена он осуществил аннексию Хайдарабада, которая покончила с последним независимым княжеством на индийской территории. Конфликт с вечным соперником, Неру, после убийства Ганди на некоторое время затих, а в начале 1950-го вспыхнул было с новой силой, но 15 декабря 1950 года Патель скончался от инфаркта, и публичной ссоры между давними соратниками так и не случилось.

Джавахарлал Неру

Джавахарлал Неру до самой смерти занимал должность, на которую заступил 15 августа 1947 года, – а умер он в Нью-Дели 27 мая 1964-го. Неру стал влиятельным деятелем международного масштаба, одним из главных представителей лагеря, который стали называть третьим миром. Именно он стоял за движением неприсоединения, получившим поддержку большинства стран Азии и Африки, когда они освобождались от колониальной зависимости на протяжении 1950–1960-х. Неру объездил весь мир – большинство европейских столиц, Штаты, тогдашний СССР и Китай. У себя дома он внедрил три пятилетних плана, призванных ускорить промышленное и социальное развитие страны, и насильственным образом включил в состав Индии португальский анклав Гоа.

В октябре 1962 года его ждало жесточайшее разочарование: Китай вторгся в индийские пределы в Ладакхе, в высокогорьях Кашмира, и на северо-востоке, между Тибетом и Ассамом. Неру так никогда и не оправился от потрясения, вызванного враждебными действиями государства, дружба с которым лежала в основе его внешней политики на протяжении пятнадцати лет. С тех пор он стал сдавать. В январе 1964 года он тяжело заболел, вроде бы даже выздоровел, но спустя четыре месяца скончался. В числе тех, кто примчался в Нью-Дели на его кремацию, был и Луис Маунтбеттен. Прощальным даром этого великого оратора своим согражданам были, конечно, слова – слова его завещания, которые теперь выбиты на стене Мемориальной библиотеки Неру: она заняла бывшую резиденцию главнокомандующего индийских вооруженных сил. Пусть мой прах, написал он, будет развеян с самолета “над полями, где трудятся индийские крестьяне, и таким образом смешается с землей Индии, став ее неотделимой частью”.

Чета Маунтбеттенов

В октябре 1948 года контр-адмирал Луис Маунтбеттен вернулся во флот и принял командование Первой крейсерской эскадрой на Мальте, заняв ту должность, что причиталась ему до внезапного назначения на вице-королевский пост. Человек, который во всей империи уступал по рангу лишь королю-императору, внезапно обнаружил себя на Мальте тринадцатым в табели о рангах.

Однако он стремительно поднимался по ступенькам карьерной лестницы и 18 апреля 1955 года осуществил свою давнюю мечту: получил назначение на пост Первого лорда Адмиралтейства, с которого неразумные люди в 1914 году выжили его отца. В качестве главы военно-морского флота он провел серьезную модернизацию: в частности, при нем была поставлена на вооружение первая в Британии атомная подлодка и появились первые ракетные эсминцы. В 1958 году, уже в качестве главнокомандующего всеми вооруженными силами страны, он подступился к последней серьезной задаче – реорганизации британской армии и объединению разных ветвей командования.

В 1965 году Маунтбеттен вышел в отставку и поселился в имении Броудлендс под Ромзи, которое время от времени сменял на квартиру в Лондоне и замок в Ирландии. Он состоял в двух с лишним сотнях организаций самого разного толка, от Института кораблестроения и Института электромеханики до Лондонского зоологического общества, Общества экспертов по генеалогии, Мальтийского общества дайверов и Хэмпширского крикетного клуба. Из этих организаций по меньшей мере сорок две он возглавлял. Однако основным его занятием в последние годы жизни стала поддержка международной сети школ “Колледжи объединенного мира” (UWC), которую он неутомимо поощрял и продвигал.

Находясь в отставке, он пристально и деятельно интересовался Индией и всем, что с ней связано. В 1969 году он возглавил оргкомитет столетнего юбилея Ганди и выступил с речью на поминальной службе, которая состоялась 30 января в соборе Святого Павла. Он участвовал в создании и пополнении Фонда Джавахарлала Неру, в память о его старом друге выделявшего индийцам стипендии для учебы в Великобритании.

Почти ежедневно почтальон доставлял лорду Луису какое-нибудь прошение из Индии. Ему писали махараджи и губернаторы, банкиры в поисках рекомендаций и пожилые экс-санитары, которые не справлялись с хитросплетениями пенсионных фондов, не говоря уже о ветеранах Индийской армии, которые пытались разобраться в миграционных правилах, чтобы перебраться в Англию. Нескончаемый поток разнообразных трогательных писем свидетельствовал об удивительной трансформации: последний вице-король Индии стал, по сути, ее первым омбудсменом.

В августе 1979 года Маунтбеттен, как и каждый год, отправился в свой ирландский замок, чтобы провести каникулы с семьей. Не успели они прибыть на место, как Ирландская республиканская армия подорвала катер, на котором он отправлялся на утреннюю морскую прогулку.

Эдвина Маунтбеттен до последних дней посвящала себя Красному Кресту и скорой помощи Святого Иоанна – и вкладывала в эту работу всю свою энергию, даже когда врачи стали рекомендовать ей поберечь себя. Через четыре дня после свадьбы своей младшей дочери Памелы, в феврале 1960 года, она в качестве покровительницы свято-иоанновской скорой помощи отправилась в турне по Восточной и Юго-Восточной Азии. Она явно нехорошо себя чувствовала, но отказывалась как-либо сокращать программу и скончалась на Борнео, после приема, данного в ее честь 21 февраля 1960 года. Когда весть о ее смерти достигла индийского парламента, в зале заседаний все внезапно встали, чтобы почтить ее память минутой молчания. Спустя четыре дня после смерти она была, согласно завещанию, похоронена в море у Спитхеда. Британский фрегат “Бдительный”, доставивший ее к месту последнего упокоения, сопровождал индийский фрегат “Тришуль” (“Трезубец”) – Индия, которую леди Эдвина так любила, прощалась с последней из своих мемсахиб.

Махараджи

Князья, некогда властвовавшие над третьей частью населения Индии, настолько стремительно и бесповоротно исчезли со сцены, что сегодня дни их могущества кажутся не менее далеким прошлым, чем эра Великих Моголов. Их дворцы превратились в музеи, школы, гостиницы и руины. Кто-то отправился за границу, кто-то подался в коммерцию или на государственную службу. Отдельные персонажи занялись политикой. После трех лет борьбы, весной 1973-го, Верховный суд Индии одобрил поправку к конституции, выдвинутую правительством Индиры Ганди, и отменил все привилегии, дарованные махараджам в 1947 году в награду за мирное присоединение к Индии. Стайка раззолоченных павлинов навсегда исчезла с индийского небосклона.

Как и в случае с нашими предыдущими книгами, “Горит ли Париж?” и “О Иерусалим!”, “Свобода приходит в полночь” – продукт трех долгих лет планомерных и терпеливых розысков. Путь, который нам пришлось проделать по ходу работы, был нелегким, в том числе и физически, но уж точно не скучным. По дороге мы познакомились с пятью сотнями человек – индийцев, пакистанцев, англичан и англичанок; проделали шесть тысяч миль от Хайберского перевала до форта Сент-Джордж в Мадрасе; по многу раз переносились из трущоб Калькутты в идиллические деревушки Сассекса и Кента.

Неизбежным образом, однажды мы оказались на пороге единственного, кто к тому моменту оставался в живых из пятерки великих деятелей, определивших судьбу Индии в 1947 году, – графа Маунтбеттена Бирманского, адмирала флота. В ходе пятнадцати интервью, которые мы взяли у него под запись на протяжении 1972–1973 годов, последний вице-король разрешил нам подвергнуть свою деятельность на индийском посту самой скрупулезной и дотошной ревизии. От одних только этих интервью у нас осталось тридцать часов записей и шестьсот страниц машинописной расшифровки – уникальный, самоценный ресурс, позволяющий судить о деятельности Луиса Маунтбеттена на вице-королевском посту.

Последний вице-король сохранил у себя, пожалуй, самую исчерпывающую в мире подборку бумаг и документов, относящихся к своему нахождению у власти и к периоду, последовавшему за наступлением независимости. С исключительной дотошностью лорд Маунтбеттен сохранил все связанные с этим временем бумаги, от записки венценосного кузена с пожеланиями успехов в Индии до меню и схем рассадки на парадных обедах. Наше внимание прежде всего привлекли пять подборок исторических свидетельств, а именно:

Конспекты бесед лорда Маунтбеттена с каждым, кого он принимал у себя в кабинете, и прежде всего с индийским руководством – Ганди, Неру, Джинной, Пателем. Как объясняется в главе 5, лорд Маунтбеттен встречался с ними один на один, не более 45 минут, а после их ухода надиктовывал секретарю краткое содержание каждой беседы. Речь идет о подробнейших отчетах, полных красочных деталей, которые сегодня читаются так же свежо, как и в день, когда они были составлены;

Протоколы ежедневных штабных совещаний, где вице-король обычно не стеснялся в выражениях;

Протоколы встреч Комитета по чрезвычайным ситуациям, который он возглавил во время Панджабского кризиса;

Семнадцать еженедельных отчетов за весь вице-королевский период, адресованных министру иностранных дел и снабженных обширными приложениями;

Ежемесячные отчеты, которые он направлял королю, находясь на посту генерал-губернатора.

В ходе нашей совместной работы лорд Маунтбеттен регулярно сверялся с этими документами, чтобы освежить память и предоставить достоверный, исторически объективный обзор своей деятельности в Индии, за который мы прежде всего должны быть благодарны памяти лорда Луиса.

Мы также многим обязаны его личному секретарю, Джону Барретту, и хранительнице архива в поместье Броудлендс миссис Молли Тревис, которые щедро делились временем и познаниями. Две дочери лорда Маунтбеттена, леди Бреберн и леди Памела Хикс, любезно рассказали нам о родителях, а леди Памела дополнительно многое поведала об индийском периоде своей жизни. Лорд Бреберн, сын экс-губернатора Бомбейской провинции и Бенгалии, на протяжении месяца занимавшего вице-королевский трон, в качестве основного управляющего архивами Броудлендса предоставил нам доступ ко всем его разделам, относившимся к сфере нашего интереса.

Каждый, кто работал с лордом Маунтбеттеном в Индии в 1947–1948 годах и дожил до встречи с нами, неизменно щедро делился временем и воспоминаниями, максимально доброжелательно выдерживая многочасовые интервью, зачастую происходившие в четыре приема, не менее двух часов за раз. Эти люди не только терпеливо копались в памяти, но и прочесывали свои чердаки и загородные дома в поисках дневников за 1947 год и писем домой с рассказами о пережитых приключениях; все это помогло нам воссоздать атмосферу тех удивительных дней.

Алан Кэмпбелл-Джонсон, пресс-атташе лорда Маунтбеттена в 1947–1948 годах и автор замечательных мемуаров о том времени, “Командировки с Маунтбеттеном”, внес особенно ценный вклад в наши разыскания, которым также способствовали: блистательный личный секретарь лорда Луиса, сэр Джордж Эйбелл; вице-королевский секретарь, ныне вице-адмирал Рональд Брокман; старший адъютант лорда Маунтбеттена, ныне контр-адмирал Питер Хауз; ассистентки леди Маунтбеттен, Элизабет Коллинз и Мюриэль Уотсон, чьи воспоминания о последней вице-королеве оказались особенно ценными.

Замечательно полезными описаниями снабдил нас состоявший при вице-короле Дж. Вернон Мур; свой вклад внесли помощник военного секретаря, подполковник Мартин Гиллиат, и адъютанты Маунтбеттена – подполковник Фредерик Бернаби-Аткинс, флайт-лейтенант Г. К. Уэнтворт-Бомон, впоследствии лорд Аллендейл, и сэр Джеймс Скотт. Благодаря им мы сумели представить себе внутреннее устройство жизни в вице-королевском дворце.

Выдающийся деятель, светило юриспруденции виконт Рэдклифф сыграл важнейшую роль и в нашей работе. Он изначально отказался комментировать причины, по которым в момент проведения границы было принято то или иное решение, однако в остальном два его подробных и искренних интервью оказались чрезвычайно ценными.

Та часть работы, которая касалась Индийской армии, свела нас с огромным количеством ветеранов этой достославной организации: тут и генерал Роберт Локхарт, и генерал Рой Бучер, и первый главнокомандующий армии Пакистана, покойный генерал Фрэнк Мессерви, и подполковник Джон Р. Платт, который командовал Сомерсетской легкой пехотой – последним британским полком, покинувшим свободную индийскую землю; наконец, полковник Ю. С. Бирни, поведавший нам о заключительных месяцах жизни Мухаммада Али Джинны, при котором он имел честь состоять первым военным секретарем.

Нам также выпала честь и удача познакомиться и пообщаться с представителями той компании, что распоряжалась судьбами Индии на протяжении трех четвертей века, – Индийской гражданской службы. Мы особенно благодарны сэру Олафу Каро, последнему губернатору Северо-Западной пограничной провинции, возможно, самому крупному западному эксперту по пуштунским племенам – предмету его большой любви и профессионального интереса; сэру Конраду Корфилду, последнему ответственному за окормление индийских князей, и его первому заместителю, сэру Герберту Томпсону; лорду Тревельяну, который под псевдонимом Хамфри Тревельяна опубликовал увлекательный мемуар о своих юношеских годах на Индийской гражданской службе под названием “Индия, которую мы оставили”; судье Герберту Кристоферу Бомону, состоявшему помощником при лорде Рэдклиффе, а также Морису и Тае Зинкин, которые любезно предоставили нам свои захватывающие дневниковые записи, сделанные в Дели во время сентябрьских волнений 1947 года.

Бесценную помощь оказали граф Листоуэл, последний министр по делам Индии; сэр Александр Саймон, первый британский вице-посол в Индийской Республике, и Дж. Р. Сэвидж, который посвятил нас в удивительную историю о заговоре против Джинны и Маунтбеттена, сорвавшемся в Карачи 14 августа 1947 года. Джеральд Макнайт стал нашим главным источником сведений о послевоенном Лондоне.

Во Франции мы прежде всего обязаны послу в Лондоне, покойному барону Жоффруа де Курселю, и его супруге: именно они любезно устроили нашу первую встречу с лордом Маунтбеттеном; многие двери для нас открыли Ален и Франс Дане.

Мы также чрезвычайно признательны за помощь Франсису Делош-де-Ноэлю и Жану Бадбеда с набережной Орсе[198]. Макс Оливье-Лакан и Поль Герен были в 1947 году индийскими корреспондентами и много чего нам рассказали. Они и сами оставили выдающиеся свидетельства о том времени – “Индийский тупик” Оливье-Лакана и “Знакомую Индию” Герена.

В Индии мы оказались в неоплатном долгу перед премьер-министром Индирой Ганди, которая любезно поделилась с нами под запись воспоминаниями об отце, Джавахарлале Неру, и о событиях 1947 года; не меньший вклад внесла ее тетка, сестра Неру, госпожа В. Л. Пандит, многое объяснившая в характере своего брата. Четверо из его личных секретарей – Мирза Али Байг, М. О. Матхаи, Тарлок Сингх и Х. В. Р. Айенгар – тоже поделились своими интересными воспоминаниями, наряду с супружеской четой Караджия, Русси К. и Айлин.

В числе людей, чье содействие оказалось для нас особенно ценным, следует упомянуть покойного Кришну Менона; генерала Д. С. Мисру с супругой – дочерью В. П. Менона; дочь Валлабхаи Пателя, мисс Манибен Патель, которая поделилась бесценными воспоминаниями об отце; покойного махараджу Патиальского, его высочество Ядавиндру Сингха; их высочества вдовствующих рани Джайпура и Гвалиора; сына махараджи Кашмирского, доктора Карана Сингха; комиссара полиции Ашвини Кумара, который рассказал, каково это было – служить в полиции в Панджабе в 1947 году; Кушванта Сингха, автора замечательного романа о резне 1947 года “Поезд на Пакистан”. Мы благодарны дочери Мухаммада Али Джинны, Дине Вадия, за воспоминания об отце, и его лечащему врачу, доктору Джалу Пателю; госпоже Сулочану Паниграхи за невероятно трогательную историю про День независимости; Ачарье Крипалани – последнему из борцов за индийскую независимость, дожившему до наших дней; госпоже Падмае Найду, снабдившей нас рядом глубоких и ценных замечаний; господину М. С. Оберою – за описания старой Шимлы; Раджешвару Даялу, который показал, как выглядела Индийская гражданская служба с точки зрения индийца; шейху Абдулле, “Кашмирскому льву”, за истории о пуштунском вторжении; первому индийскому губернатору Панджаба, сэру Чандулале Триведи, тоже сотруднику Индийской гражданской службы, за основополагающие сведения о массовом бегстве и массовой резне. Наваль и Симона Тата, Нари Х. Дастур, Гарри и Салина Недоу и Патванд Сингх поддерживали нас и помогали, как могли.

Во всем, что касается Ганди, нашим главным источником был его секретарь Пьярелал Наяр, которому пришлось вынести наши многочасовые расспросы. Его перу принадлежит, вне всякого сомнения, самый полный труд о заключительном периоде деятельности Ганди – трехтомник “Махатма Ганди – последние годы”. Мы также в неоплатном долгу перед его сестрой Сушилой, лечащим врачом Ганди, и его преданным помощником Бриджкришной Чандивалой. О встречах с теми из заговорщиков против Махатмы, кто дожил до нашего приезда, рассказано в примечаниях к главе об убийстве.

Мы бы хотели отдельно поблагодарить совершенно особую категорию людей, которые не только внесли свой вклад в нашу работу, но и обеспечили нам изумительно радушный прием, – офицеров Индийской армии. Это в первую очередь генерал Джахангир Т. Сатаравала с его незабываемым гостеприимством; генерал Дж. Н. Чаудхури; генерал М. С. Чопра, чье имя выгравировано в Вагахе, на пограничном переходе между Индией и Пакистаном; генерал Харбакш Сингх. И наконец, рассказ о нашей поездке в Индию будет неполным без благодарного упоминания обаятельнейшей пары, которая нас поистине облагодетельствовала, – Жана Даниэля Юргенсена, тогдашнего посла Франции в Нью-Дели, и его супруги; выдающегося культурного атташе Франции в индийской столице Франсиса Доре; нашей старой подруги Флоранс Пруверель, которая состояла при индийской столичной миссии в должности пресс-атташе, и, наконец, Рене и Клода де Шуазель-Праслен, а также Франсиса и Анник Вазиарг, невероятно украсивших наше пребывание в Бомбее.

В числе многих пакистанцев, которые внесли неоценимый вклад в нашу работу и которым мы особенно признательны, благодарного упоминания заслуживают: адмирал Саед Ахсан, флотский адъютант вначале при лорде Маунтбеттене, а затем при Мухаммаде Али Джинне, – именно он рассказал нам, как проходил триумфальный въезд Каид-и-Азама в его новообразованное государство; Бадшах Хан, также известный как Пограничный Ганди; Али Дара – не только любезный и гостеприимный друг, но и бесценный источник знаний о событиях лета – осени 1947 года в Лахоре; его превосходительство Якуб Хан, который во всех подробностях рассказал нам душераздирающую историю своего решения переселиться в Пакистан; его превосходительство Акбар Хан и Саира Хаят Хан, которые поделились собственными воспоминаниями о вторжении пуштунов в Кашмир; бегума Фероз Хан Нун, которая не только проявила гостеприимство, но и поведала о своих удивительных панджабских приключениях 1947 года; Мухаммад Али Чоудхури, который вместе со своим индийским коллегой Х. М. Пателем делил государственное имущество целого субконтинента.

И это лишь малая доля от огромного числа людей, без чьей помощи, поддержки и щедро уделенного времени настоящая книга не появилась бы на свет. Никакого места не хватит, чтобы отдать должное им всем – миссионерам и офицерам в отставке, предпринимателям и делопроизводителям, ученым и партийным руководителям из Лиги и Конгресса, преподавателям, журналистам и сотням беженцев по обе стороны границы, которым пришлось заново пережить весь ужас исхода 1947 года, рассказывая нам свои истории, не говоря уже о бесценных друзьях из Индии и Пакистана, пожелавших остаться неназванными. Всем этим людям, где бы они ни были, мы шлем глубокую и искреннюю благодарность и уверения в том, что их вклад не забыт.

В деле подбора и систематизации добытых материалов и превращения их в рукопись нам невероятно повезло заручиться помощью блистательных профессионалов и верных друзей. Главной из них была мадемуазель Доминик Коншон, с которой мы работали уже в третий раз. Ее вклад, как водится, оказался неоценимым, а ее дух – неукротимым. Именно ее организаторским талантам мы обязаны тем, что за год работы над текстом ни одна из без малого 6342 страниц материалов не была утрачена или перепутана.

Ее правая рука, Джулия Бизье, с неизменной доброжелательностью поддерживала нас в течение долгих месяцев подготовки и написания книги – неутомимый друг и товарищ, готовый решать любые задачи, умелый и надежный помощник мадемуазель Коншон. В числе тех, кто участвовал в поисках материалов, хочется в первую очередь назвать Мишеля Ренуара, профессора английской литературы в Реннском университете, который потратил свои летние каникулы 1972 года на то, чтобы брать для нас интервью в Англии, – и для нас это было по-настоящему бесценно, ведь в семнадцать лет, еще школьником, Мишель стал первым, кто согласился помочь нам с материалами, когда мы приступали к книге “Горит ли Париж?”.

Джинни Надь расшифровывала для нас бесконечные интервью, подключив к работе самое чуткое шотландское ухо на юге Франции. Жанна Коншон, Мишель Фуше, Жаклин де ла Крус и Марджори Ролт – все они так или иначе поучаствовали в подготовке текста.

С особой печалью и признательностью мы упоминаем здесь покойного Раймона Картье из “Пари Матч”. Именно он первым навел нас на мысль написать “Свобода приходит в полночь”. В последние месяцы жизни он успел дважды прочесть наши черновики – и оба раза высказал чрезвычайно ценные и конструктивные соображения. Нам искренне жаль, что он не дожил до того, чтобы прочесть эти заключительные страницы текста, в который он внес столь ощутимый вклад.

Мы также многим обязаны Наде Коллинз, которая посвятила долгие часы переводу нашего английского текста на французский и справилась с задачей блистательно. Поль Андреота, Пьер Пешмор, автор “Двадцати снобов в Китае” Колетт Модиано, Пьер и Франсис Доре нашли время прочесть французский текст рукописи и дать ряд ценных советов.

И наконец, наши издатели неизменно поддерживали нас на протяжении долгих и трудных месяцев, которые привели к появлению книги.

Л. К.

Д. Л. П.

Наше с Ларри Коллинзом литературное приключение, которое вылилось в книгу “Свобода приходит в полночь”, началось в Париже, за ужином у моего бывшего редактора из “Пари Матч”. Мы уже добрались до сыра, когда Раймон Картье решил поинтересоваться, над чем мы работаем. Мы с Ларри тогда только закончили “О Иерусалим!” – циклопический труд о появлении Государства Израиль, – и долгие месяцы напряженного труда нас порядком вымотали. “Сам понимаешь, не так много на свете сюжетов, которым стоит посвятить четыре года жизни, – ответил я. – А что, есть идеи?”

Картье нахмурился и наклонился ко мне, как будто собирался доверить какую-то тайну. “Доминик, дорогой. В твоем возрасте я ездил в богом забытую деревню – брать интервью у полуголого индийского патриарха, который поставил на колени могущественную империю. Его звали Мохандас Ганди. Почему бы вам с Ларри Коллинзом не рассказать, как этот человек заставил британскую империю уйти из Индии, где к тому моменту проживала пятая часть населения всего земного шара? Дело происходило в 1947 году, это меньше четверти века назад. Многие из участников тех невероятных событий наверняка еще живы, ты сможешь до них добраться. Тут налицо все элементы классической драмы с совершенно невероятными персонажами. На твоем месте я бы приступил уже сегодня!”

Спустя пару дней мы с Ларри уже были в Лондоне и обедали с лордом Маунтбеттеном – последним оставшимся в живых героем этой классической трагедии.

И что это был за персонаж! По манере разговора ему никак невозможно было дать его семидесяти двух лет. Высокий, худой, гибкий, как кошка; голубые глаза искрятся озорным блеском и любопытством. В этом ровеснике века, прожившем несколько совершенно разных жизней, не было ни грамма чопорности и спеси. Его легко было представить в разгар игры в поло, или в увешанном орденами и медалями парадном мундире первого лорда Адмиралтейства, или в фуражке главнокомандующего союзными силами в Азии с увитым дубовыми листьями козырьком, или на вице-королевском троне в Индии.

Маунтбеттен пришел от нашей идеи в восторг. Он переживал, что на родине так и не оценили его деколонизаторские усилия по заслугам, зато неизменно проклинали за то, что свою задачу он выполнил слишком быстро. Ему казалось, что обвинения несправедливы и незаслуженны. В конце концов, он ведь помог стране унести ноги из индийской передряги, не пролив ни капли британской крови, и тем самым спас Англию от одной из тех колониальных войн, в которых позднее увязнет Франция. Он поддержал нашу затею еще и потому, что оказался поклонником одной из наших предыдущих книжек: “Я читал «Горит ли Париж?» раза четыре. Вот так и надо писать об исторических событиях!”

Сразу после обеда он на своем “ягуаре” домчал нас до поместья Броудлендс в Южной Англии, недалеко от деревни Ромзи. Именно в этом великолепном имении, под сенью столетних дубов, он и проводил большую часть времени после отставки. Его рабочий стол был завален письмами – по большей части из Индии или Пакистана: послания от чужих людей, верных друзей или бывших слуг, которым он уже четверть века продолжал регулярно высылать деньги. В уютном кабинете, обставленном мебелью викторианских времен, с мягкими коврами и портьерами, компанию ему составляли только черный лабрадор Дьюна и кошка Мисту. Кругом стояли фотографии в серебряных рамках: родня, снимки из поездок, портреты великих – память о насыщенной жизни. Портрет Елизаветы II, подписанный: “Дядюшке Дики”. Махатма Ганди в набедренной повязке между лордом Луисом и его женой Эдвиной – в те времена, когда они были вице-королевской четой в Индии; Маунтбеттены в свадебном путешествии в Голливуде, с друзьями – Чарли Чаплином, Мэри Пикфорд, Дугласом Фэрбенксом. Но самым удивительным местом в доме оказался подвал, который хозяин демонстрировал с нескрываемой гордостью. В этих подземных коридорах он хранил рабочие бумаги и личные записи за всю свою жизнь. У нас с Ларри уже руки чесались приступить к самой масштабной, по всей вероятности, затее за время существования нашего литературного дуэта, и нам открылась подлинная сокровищница. Эти бумаги и сувениры хранили память не только о перипетиях деколонизации, но и об истории целого века.

Маунтбеттен выдвинул ящик наугад. Внутри лежала связка пожелтевших писем. Первое было подписано Николаем II: русский император приглашал своего юного племянника Луиса провести лето 1914 года с кузинами и кузеном на императорской яхте в Петербурге. Спустя пятьдесят восемь лет голубые глаза, смущавшие покой многих красавиц, заметно оживились. “Я был влюблен в великую княжну Марию: казалось, будто она сошла с портрета Гейнсборо”, – признался Маунтбеттен.

Дальше: “Виктория, Божьей милостью королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии, защитница веры, императрица Индии” извещала о рождении правнука, Луиса Фрэнсиса Альберта Виктора Николаса Баттенбергского, 25 июня 1900 года. Веку только-только исполнилось полгода. Королева Виктория владычествовала над самой грандиозной колониальной империей в истории человечества, которую этому новорожденному спустя полстолетия придется разрушить. Над колыбелью сияла улыбками венценосная родня: свойственниками новорожденного потомка Карла Великого по прямой линии числились кайзер Вильгельм II, Альфонс XIII Испанский, Фердинанд I Румынский, Густав VI Шведский, Константин I Греческий, Хокон VII Норвежский, Александр I Югославский. Европейские кризисы были для него семейными делами.

Второй ящик: пачка старых конвертов, исписанных карандашом.

“Знаете, чьи это каракули? – улыбнулся хозяин дома. – Ганди! По понедельникам старина Махатма соблюдал обет молчания, и тогда все, что он имел мне сообщить, писалось огрызком карандаша на обороте конверта. По крайней мере по понедельникам, слава богу, я мог не опасаться, что непредсказуемый Махатма сделает какое-нибудь неожиданное заявление в дверях моего кабинета”.

Мы приезжали в Броудлендс еще девятнадцать раз – и неизменно получали огромное удовольствие. Маунтбеттен был наделен феноменальной памятью: он помнил, какого цвета роза красовалась в петлице у Неру во время того или иного события и какие сигареты курил, не переставая, основатель Пакистана Мухаммад Али Джинна. Но главное наше везение заключалось в том, что каждое событие тех судьбоносных недель накануне обретения Индией независимости было тщательно записано и аккуратно заархивировано на стеллажах в подвале поместья Броудлендс. Ни один визит, ни одно решение, ни одна демонстрация и ни один телефонный разговор не оставались без отчета, который Маунтбеттен тут же диктовал одному из своих бесчисленных секретарей. Эти записи были настолько точны и подробны, что мы могли представить себе события прошлого так, будто и сами при них присутствовали.

Как и все приближенные, мы звали бывшего вице-короля “лордом Луисом”. Порой он устраивал нам невероятные сюрпризы. Однажды он извинился, что не предупредил нас заранее о присутствии за столом еще одного гостя: так в перерыве между работой мы пообедали с принцом Чарльзом. По тому, как одобрительно лорд Луис описывал двоюродному племяннику наши труды, стало ясно, что мы принесли ему одну из последних доступных радостей – возможность вновь пережить в мельчайших подробностях шесть месяцев, ставшие высшей точкой его карьеры.

Поддержка нашего предприятия с его стороны превосходила любые ожидания. Однажды он показал нам бумаги, которые двадцать пять лет хранились под замком, поскольку грозили сильно осложнить отношения Великобритании с ее бывшими доминионами. Он даже ходатайствовал перед ее королевским величеством, своей племянницей, чтобы нам в виде исключения предоставили доступ к ряду дипломатических документов, которые он считал необходимыми для наших разысканий, хотя по правилам они находились под пятидесятилетним эмбарго.

Неизменный интерес Маунтбеттена ко всем деталям нашей работы не уставал нас поражать. Я разыскал в Нью-Дели великолепный экипаж, 15 августа 1947 года триумфально провезший Маунтбеттена с супругой, леди Эдвиной, и премьер-министром Неру по индийской столице, и записал фамилию каретного мастера, которая значилась на одном из фонарей. Спустя полгода, прочитав эпизод с участием кареты, лорд Луис указал мне на ошибку, закравшуюся в написание фамилии этого производителя. Не Баркер, а Паркер, поправил нас он. Я сверился с записями – и действительно, он был прав, там значилось “Паркер”, но наша секретарша, перепечатывая заметки, ненароком ошиблась.

Его чувство юмора не раз скрашивало наши попытки как можно более полно и достоверно реконструировать ход событий: он то и дело вкраплял в сюжет забавные или трогательные эпизоды. В частности, однажды лорд Луис рассказал нам, как перед самым объявлением независимости, в ночи, укрылся в тиши своего кабинета и стал размышлять: “Пока еще я остаюсь одним из самых могущественных людей на планете и распоряжаюсь судьбами пятой части земного шара. У меня в запасе несколько минут”. Тут ему на ум пришел рассказ Герберта Уэллса “Человек, который умел творить чудеса” – про англичанина, которому на один день была дарована возможность исполнять любые желания. “В последние минуты на посту вице-короля я должен совершить что-то выдающееся. Но что же, что мне сделать?” Тут его осенило: “Я дарую супруге наваба Палампурского право называться ее высочеством!”

Наваб Палампурский был давним приятелем Маунтбеттена. В 1945 году, когда лорд Луис был у него в гостях, палампурский резидент явился к нему с неожиданным прошением. Наваб женился на австралийке, и предыдущий вице-король категорически отказывался возводить ее в ранг высочества, поскольку она была не индийского происхождения. Но эта чужестранка честно приняла ислам и пользовалась любовью подданных. Наваб был безутешен. Попытки Маунтбеттена помочь делу ничем не увенчались: Лондон был категорически против женитьбы махарадж на иноплеменницах. В ночь наступления независимости, пользуясь своей верховной властью, лорд Луис в последний момент даровал австралийской супруге наваба Палампурского титул высочества.

Спустя тридцать лет после этой истории я подписывал книги после лекции в Женеве. Подошла женщина: просто одетая, ни грамма косметики на морщинистом лице, волосы прикрыты шарфом. Она положила на стол изрядно потрепанный экземпляр нашей книги “Свобода приходит в полночь”, о том, как Индия получила независимость, и робко попросила автограф.

– Кому его адресовать? – спросил я.

– Бегуме Палампурской.

После обретения независимости они с мужем перебрались в Европу. Наваб умер, ничего толком ей не оставив. Женщина, которую Маунтбеттен сделал высочеством, зарабатывала, давая уроки английского богатым арабам с берегов Женевского озера.

Мы неизменно обсуждали с лордом Луисом все наши открытия, порой весьма неожиданные. Как-то раз мы показали ему записи, сделанные после встречи с индийским врачом, который в 1947 году пользовал основателя Пакистана, Мухаммада Али Джинну. Он стал читать и внезапно побелел. “Господи! Не может быть!” – выговорил ошеломленный Маунтбеттен.

В его голубых глазах, обычно таких невозмутимых, на сей раз читалась буря эмоций. Он потряс нашими заметками. “Если бы я тогда знал! Это бы развернуло ход истории! Я отложил бы независимость на несколько месяцев. Никакого отделения Пакистана не случилось бы, да вообще никакого Пакистана бы не было! Индия осталась бы единой и неделимой. Мы избежали бы трех войн…” Лорд Луис был потрясен до глубины души.

В заметках подробно описывался рентгеновский снимок, предъявленный лечащим врачом Джинны: он свидетельствовал о туберкулезе в запущенной стадии. Весной 1947 года несгибаемый Мухаммад Али Джинна, который покончил с надеждами Маунтбеттена на сохранение единой Индии, уже знал, что ему оставались считаные месяцы.

Больше года у нас ушло только на то, чтобы разобрать бумаги и прочие архивные материалы главного действующего лица с британской стороны. Прежде чем отправляться из Англии в Индию и Пакистан, мы надеялись познакомиться с гражданскими и военными, державшими на плаву ту невероятную империю, которую возглавлял лорд Луис.

Он прошерстил свою записную книжку, чтобы помочь нам выйти на ветеранов имперской авантюры, а заодно посоветовал дать объявление в “Таймс” и попросить откликнуться тех бывших госслужащих, кому было что рассказать. Идея оказалась невероятно плодотворной. Мы объехали всю Британию, от Саффолка до Суррея, от Корнуолла до Шотландии и от Кента до Уэльса, и везде встречались с бывшими сотрудниками британской администрации в Индии.

В Кенте мне довелось позвонить в дом экс-полковника, прикомандированного Маунтбеттеном к основателю Пакистана Мухаммаду Али Джинне в качестве главы военного кабинета. Его звали Юджин Бирни. Высокий, подтянутый человек, чей румянец выдавал пристрастие к виски и джину, Бирни провел несколько месяцев среди приближенных мусульманского лидера. Он оказался невероятным источником сведений об одном из главных действующих лиц индийской трагедии положений. На память о тех жарких временах Бирни привез с собой множество сувениров, включая гигантскую тигровую шкуру, которая встречала посетителей у входа в гостиную. Я настороженно застыл, потрясенный видом этого великолепного хищного зверя. Моя реакция позабавила Бирни: он тут же стянул с себя пиджак, свитер и рубашку; еще мгновение – и он стоял передо мной голый по пояс; от плеча до пояса тянулся страшный шрам. Одной рукой хозяин дома показал на тигриную голову, другой – себе на грудь: “Да-да, это его работа!”

Однажды вечером, когда он был еще юным лейтенантом и получил назначение в Центральные провинции, ему пришла в голову опрометчивая идея – расправиться с одним из тигров, которые во множестве рыскали вокруг лагеря. Он привязал к подножью баньяна козу и залег в густой траве, прикрепив к стволу винтовки фонарик. Через несколько минут захрустели ветки и раздалось испуганное блеяние.

– Я включил фонарик. Коза, бедолага, попала в лапы к тигру. Я выпалил в него, но в темноте сумел только ранить зверя. А тигр, сволочь, вместо того чтобы сбежать от боли, решил броситься на меня, не дав даже времени выпустить второй заряд. По счастью, я успел перехватить ружье другим концом и со всех сил всадить ему в пасть прикладом. Дальше мы оба бились не на жизнь, а на смерть. Он вцепился в меня когтями и разинул пасть, чтобы откусить мне голову – но там торчало мое ружье, и он не мог свести челюсти, так что в итоге пришлось ему меня выпустить и исчезнуть в ночи. Я полез на ближайшее дерево. Все это было в высшей степени неудобно.

– Наверное, вы выдохнули с облегчением, когда оказались на ветке, в безопасности? – предположил я.

– Какое там! – отозвался Бирни. – Я был в бешенстве! Подумать только, эта скотина слиняла с моей новенькой винтовкой “Холланд и Холланд”, купленной буквально накануне за астрономическую сумму в пятьдесят фунтов!

На следующий день Бирни с товарищами погрузились на слона и отправились на поиски хищника. Спустя двое суток они его таки выследили, и на сей раз Бирни подстрелил своего тигра с первой попытки. Но с ружьем пришлось распрощаться навсегда.

В скромном домике в сассекской глуши я познакомился с сэром Фредериком Берроузом, последним британским губернатором Бенгалии. Ничто в этом профсоюзном деятеле в отставке не выдавало человека, который с 1945 по 1947 год единолично распоряжался на территории с 65-миллионным населением, превосходившим Англию и Ирландию, вместе взятые. Бенгалия тогда простиралась на 600 миль – от лесистых предгорий Гималаев до устьев Ганга и Брахмапутры. Ее столица, Калькутта, считалась вторым по величине британским городом после Лондона. Губернаторская резиденция, Радж-Бхаван, представляла собой великолепный дворец на 137 комнат посреди 30-акрового парка, где устраивались грандиозные приемы. По парадным случаям сэр Фредерик восседал на раззолоченном троне, обитом лиловым бархатом, окруженный адъютантами и свитскими офицерами в парадных мундирах. Теперь экс-губернатор, распоряжавшийся штатом из пяти сотен ливрейных лакеев, обходился услугами приходящей деревенской домработницы.

Я растерянно наблюдал, как он листает фотоальбом с хроникой последних дней британского владычества, не скрывая от меня ни горечи, ни ностальгии. Британия дала бывшим подданным свободу, но стоило ей отвернуться, как они начали истреблять друг друга. Он рассказал мне о плачевном финале своего собственного правления. Пока они с леди Берроуз застегивали чемоданы в дальнем крыле дворца, все остальные покои захватила буйная, неистовая толпа демонстрантов. Они тащили посуду и столовое серебро, срывали занавески и приплясывали от радости в бальных залах и на лестницах. В его память навсегда врезалась сцена, которую он наблюдал, навсегда покидая собственную спальню: полчища темнокожих человечков, которые отродясь не спали ни на чем более мягком, чем земляной пол, отмечали независимость, прыгая на пружинном матрасе, будто на ярмарочном батуте. Охране пришлось силой прокладывать дорогу в толпе, чтобы губернатор с супругой могли выбраться на причал и вскочить в поджидавший их торпедный катер. В суматохе они даже не успели ни с кем попрощаться. Последние представители викторианской империи из Калькутты просто сбежали.

В перерыве между трудами сэр Фредерик любезно накормил нас обедом. Человек, при котором состояло полтысячи слуг, сам поставил на стол тарелки, а когда мы доели, спросил: “Мистер Лапьер, вы не будете возражать, если мы продолжим разговор на кухне, пока я мою посуду?”

Подполковник Джон Платт оставался одним из последних британских офицеров на индийской земле. 28 февраля 1948 года, взойдя на борт транспорта, присланного за ними в бомбейский порт, Платт и его люди поставили окончательную точку в британской имперской саге. Спустя четверть века, уже дослужившись до генерала, Платт пригласил меня поужинать в торжественной обстановке лондонского Военно-морского клуба, чтобы обсудить свое историческое отплытие от Ворот Индии. Он тогда командовал первым батальоном Сомерсетских легких пехотинцев – полка, где покрыл себя славой его отец, а еще прежде – дед. Сомерсетцы с 1842 года сражались на границах Индийской империи; на полковом гербе красовались горн и корона под надписью “Джелалабад” – там в XIX веке была одержана кровавая победа над афганскими племенами.

Отбывали они в праздничной суете: и сам Платт, и его люди только и делали, что кочевали с одной вечеринки на другую; последнюю устраивали новые индийские управляющие Бомбейского королевского яхт-клуба, куда до независимости не пускали ни одного индийца, будь он хоть княжеских кровей. Когда настало время прощаться, офицеры Индийской армии преподнесли британскому коллеге новый национальный флаг с прялкой Ганди, а также серебряную модель Ворот Индии – первого, что видели юные англичане, прибывая в Индостан со своего далекого острова. Заодно на память о боевом братстве между индийцами и их бывшими колонизаторами Платту досталась картина, где британский генерал вручал индийскому солдату крест Виктории в конце Второй мировой. Платт отдарился британским флагом из китайского шелка и выразил надежду, что для этого знамени найдется место в зале славы нового бомбейского гарнизона.

На следующий день Сомерсетская легкая пехота, в шортах цвета хаки и белых гетрах, промаршировала по широкой эспланаде у Ворот Индии; глазеть на военных собрались десятки тысяч любопытных со всего Бомбея, включая трущобы и пригороды. Гуркхские и сикхские батальоны отдавали честь, военно-морской оркестр наяривал “Боже, храни короля”. То было славное прощание.

“Когда мои люди проходили под аркой Ворот Индии, в толпе, собравшейся на площади, кто-то затянул песню. Все новые и новые голоса вливались в хор, и вскоре публика уже в тысячи глоток выводила «Старое доброе время». Среди поющих были и ветераны-конгрессисты в белых шапочках – под ними у многих наверняка скрывались шрамы от английских полицейских дубинок. Пели женщины в сари, школьники в форме, нищие в лохмотьях и даже солдаты из почетного караула. Уверяю вас, это было…”

Глаза генерала в полутемном зале ярко блестели. Не в силах закончить фразу, он молча пил свой кофе. Я представил себе эту драматичную сцену, звуки голосов, плывущие над эспланадой, и обещание “сойтись вновь” с отбывающими британцами. Под сводами Ворот Индии заканчивалась одна эпоха и начиналась другая – эра деколонизации, чье пришествие возвестил тот самый крохотный старичок, о котором с таким уважением отзывался Маунтбеттен.

В январе 1915 года, возвращаясь из Южной Африки, будущий освободитель Индии Махатма Ганди тоже миновал эту арку. В тот день у него под мышкой был манифест, озаглавленный “Хинд сварадж” – “Индийское самоуправление”: будущее священное писание борцов за независимость.

После отплытия Платта во многих и многих портах земного шара начнут происходить церемонии, подобные той, что состоялась в Бомбее 28 февраля 1948 года. Но ни одна из них не будет пронизана теми чувствами, которые описывал нам британский генерал. Моторные лодки доставили Сомерсетских пехотинцев на транспортное судно “Императрица Австралии”, поджидавшее на бомбейском рейде. В багаже их командира путешествовали шкуры четырех тигров, подстреленных в индийских джунглях. Охваченный ностальгией, как и все кругом, подполковник поднялся на мостик, чтобы напоследок окинуть взглядом простиравшийся за кормой грандиозный, залитый светом город Бомбей. Тут на плечо ему легла чья-то рука, не дав окончательно впасть в меланхолию. На его имя в корабельной рубке была получена телеграмма: “прощай. удачи. удачной охоты!” Ее отправили из бомбейского клуба охотников на лис – последнее индийское “прости” бывшим колонизаторам.

В бывшем аббатстве с полуразвалившейся готической церковью, в Уорикшире, неподалеку от Бирмингема, нас принял человек, который разделил Индию. Он был поглощен подрезкой великолепных розовых кустов вокруг дома. Среднего роста, с тонким ртом и редкими, зачесанными назад седыми волосами, в круглых металлических очках на тонком носу, сэр Сирил Рэдклифф выглядел как человек холодный, замкнутый и никак не располагающий к откровенности. Из всех участников индийской эпопеи он единственный не изъявил желания немедленно принять нас с распростертыми объятиями. Строго говоря, сэр Сирил к этой эпопее даже не был толком причастен. Его отношения с Индией вообще мало напоминали эпос. Четвертью века ранее рука, которая теперь аккуратно подрезала плети роз сорта “Дороти Перкинс”, точно так же, практически секатором, рассекала Индийский субконтинент. Эта хирургическая операция произвела на свет два независимых государства, Индию и Пакистан, и повлияла на судьбы сотен миллионов людей.

Человек, на чьи плечи легло это чудовищное бремя, до того момента не бывал в Индии и не имел с ней никаких дел. Парадоксальным образом именно в силу отсутствия опыта почтенного сорокапятилетнего юриста в июне 1947 года и лишили тиши его лондонского кабинета.

– Меня вызвал к себе лорд-канцлер и объявил, что в плане раздела Индии не хватает самого главного – линии, по которой пройдет граница в Панджабе и Бенгалии, – вспоминал Рэдклифф. – Джинна и Неру оба понимали, что между собой им никак не договориться, и решили доверить решение Индо-пакистанской пограничной комиссии, которую должен был возглавить британский юрист, не связанный с Индией и способный гарантировать непредвзятость решений. Тут лорд-канцлер и вспомнил про меня.

– Это немалая честь, – заметил Ларри.

Сэр Сирил застыл.

– Делить эти огромные провинции – последнее, чем я в своей жизни хотел заниматься. В Индии я, может, и не разбирался, но достаточно хорошо понимал, что спасибо мне никто не скажет.

– Однако раз два столь непримиримых врага, как Неру и Джинна, в решающий момент их общей истории решили обратиться за помощью к англичанину, вероятно, они оказали Британии честь? Могли ли вы отказаться? – пытался я вызвать его на откровенность.

Вместо ответа сэр Сирил вздохнул, а потом рассказал, что уже через час после визита к лорду-канцлеру к нему явился высокопоставленный сотрудник министерства по делам Индии, который развернул подробную карту и показал, где находятся спорные территории.

– Я примерно представлял, что это где-то на севере страны: одна провинция на западе, другая на востоке. Я смотрел, как палец моего посетителя очерчивает течение Инда и преграду Гималаев, спускается к Нью-Дели, вновь взбирается по направлению к Гангу и обводит Бенгальский залив… При виде гигантской территории, которую предстояло поделить, у меня закружилась голова.

Спустя несколько дней сэр Сирил уже спускался по трапу в пышущий жаром Нью-Дели. Маунтбеттен предоставил ему домик в вице-королевском парке. Замурованный в четырех стенах, за закрытыми ставнями, он вооружился топографической картой и начал проводить линию, которая рассечет огромную массу людей на две части. Он совершенно не представлял себе тех, кого затрагивала линия раздела, и не способен был предугадать, как скажется его хирургическая операция на густонаселенных районах страны.

– Я понимал, что вода – универсальный символ жизни: кто распоряжается водой, распоряжается и жизнью. И вот теперь мне предстояло рассечь пополам ирригационные каналы, целые мелиоративные системы со всеми шлюзами и резервуарами. Я резал рисовые и кукурузные поля, которых никогда не видел. Мне не удалось посетить ни одной из деревень, рассеченных моей границей, и я совершенно не представлял масштабов трагедии, постигшей злосчастных крестьян, когда они внезапно оказались лишены полей, колодцев, привычных дорог. У меня даже не было подходящих инструментов. Не удалось достать крупномасштабных карт, а информация на тех, с которыми пришлось работать, зачастую не соответствовала действительности. Оказалось, что все пять панджабских рек так и норовят сбежать на несколько миль в сторону от русел, назначенных топографическим управлением. Демографическая статистика, заложенная в основу моих решений, была, мягко говоря, неточна: обе стороны искажали данные в свою пользу.

Очень странно было слушать этот рассказ в мирной, уютной обстановке английского сельского дома. Я смотрел на этого уважаемого, достойного человека и с трудом представлял себе, как он мог оказаться пусть даже невольным виновником трагедии таких невероятных масштабов.

– С какой провинцией было легче иметь дело – с Бенгалией или с Панджабом? – поинтересовался Ларри, надеясь отыскать в этой невеселой истории хоть что-то утешительное.

– Безусловно, Бенгалия. Там у меня возник лишь один повод для сомнений: что делать с Калькуттой? На нее претендовал Джинна, и с экономической точки зрения это выглядело разумно, но в итоге я решил, что прежде всего надо отталкиваться от населения – а там оно было преимущественно индуистским. Стоило мне только сформулировать руководящий принцип, как дальше все пошло гораздо проще. Моя граница была лишь карандашной линией, проложенной по листу бумаги. Среди болотистых пойм Бенгалии не на что было ориентироваться, естественные границы там отсутствуют.

– А что же Панджаб? – спросил я.

Одного только слова хватило, чтобы наш собеседник нахмурился и стал вытирать лоб платком.

– Это была настоящая мозаика из разных общин, которые сплошь и рядом пересекались друг с другом. Провести границу, не затронув их территории, было невозможно, мне пришлось резать по живому.

Сэр Сирил хорошо помнил эти знойные летние недели с их страшной, изнурительной духотой. Все три комнаты в его бунгало были усеяны картами, бумагами, отчетами, отпечатанными на сотнях листов тонкой рисовой бумаги. Стоило снять пиджак и засучить рукава, как страницы начинали липнуть к потным рукам и оставлять на коже стигматы в виде отпечатков географических точек, вбиравших в себя надежды и чаяния сотен тысяч людей. Вентилятор на потолке разгонял жаркий воздух и срывал листы с места: они начинали кружиться в метафорической буре, предвещая плачевную судьбу, ожидавшую панджабские деревни.

– Я изначально понимал, что как только мой проект раздела будет опубликован, начнется кровопролитие, – сокрушенно констатировал наш собеседник.

Летом 1979 года, глядя, как лорд Маунтбеттен подкатывает в автомобиле к парадному входу в Броудлендс, я вспомнил метафору из военных мемуаров Шарля де Голля: “старость – это крушение”. Ждет ли нечто подобное и этого титана? Лорд Луис недавно отметил свой семьдесят девятый день рождения. Затянутый в полковничий мундир королевской гвардии, увешанный орденами, с горделивой осанкой и уверенной походкой, он мало отличался от сделанной тридцатью двумя годами раньше фотографии вице-короля, вступающего на индийский трон.

Тема смерти время от времени всплывала в наших разговорах. Его особенно волновало убийство Ганди: своей трагической гибелью индийский политик добился того, чего ему не удавалось достичь при жизни, – примирил между собой враждующие лагеря. И благодаря этому, считал лорд Луис, его кончина обрела смысл и масштаб, какой редко бывает дарован судьбой. Он дал нам понять, хоть и не говорил открытым текстом, что и сам тоже надеется на счастливый конец.

Между тем, как и каждое лето, он собирался провести каникулы с семьей у себя в ирландском замке. В течение тридцати пяти лет он хранил верность этому островному уголку – деревне Маллахмор в графстве Слайго. Там, среди самых близких, окруженный всеобщей любовью, он чувствовал себя в полной безопасности.

Ларри позвонил ему накануне отъезда:

– Лорд Луис, вы бы там поаккуратнее. Не подставляйте фанатикам из ИРА такую соблазнительную мишень.

– Дорогой Ларри, сразу видно, что вы вообще не разбираетесь в проблеме, – резко ответил Маунтбеттен. – Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит.

Бывший индийский вице-король почти каждый день выезжал с семьей на рыбалку на моторной лодке под названием “Тень V”. 27 августа на борту с ним было семеро. Лорд Луис сидел на носу с дочерью Памелой и ее мужем Джоном Бреберном; те прихватили с собой сыновей, четырнадцатилетних близнецов Николаса и Тимоти, бабушку мальчиков, леди Бреберн, и матроса-ирландца.

Не успели жители Маллахмора помахать им вслед, как раздался взрыв. Лодка взлетела на воздух. Рыбаки тут же ринулись на помощь – и извлекли из воды три изуродованных тела: самого лорда Маунтбеттена, его внука Николаса и юного матроса. Остальных в тяжелом состоянии доставили в больницу. Ярость и смятение всей страны выразила британская пресса, которая назвала ирландских организаторов преступления “кровавыми убийцами”.

В то время как в Индии приспустили флаги и объявили девятидневный общенациональный траур в честь первого главы независимой республики, в Британии человека, вогнавшего в гроб империю, удостоили торжественных похорон в Вестминстерском аббатстве. В отличие от леди Эдвины, которая пожелала быть погребенной в море, лорд Луис нашел последнее упокоение рядом с поместьем Броудлендс. Спустя восемнадцать лет, в начале 1997 года, из тюрьмы выпустили Томаса Макмахона – террориста, заложившего бомбу под “Тень V” и приговоренного к пожизненному заключению.

Увы, убийство лорда Маунтбеттена не произвело такого благотворного эффекта, как убийство Ганди. Во время наших встреч лорд Луис часто удивлялся той легкости, с какой европейцы осуждали индуистов и мусульман за вспышки братоубийственной резни, “когда в Северной Ирландии люди одной с нами крови, которые поклоняются одному Богу, так упорно перегрызают друг другу глотки”.

Спустя 375 лет после Уильяма Хокинса, капитана “Гектора”, с которого началась британская колониальная эпопея, франко-американский десант Лапьера и Коллинза высадился в Нью-Дели, чтобы разобраться, как эта эпопея закончилась. Ларри захватил с собой жену и детей. Друзья сняли нам два соседних дома в новом комплексе на дальнем конце Шантипатх, главной артерии дипломатического квартала. У входа выстроились в почетный караул шестеро приставленных к дому слуг. Я был сражен их количеством. Тогда я еще не знал, что в Индии для любого дела есть своя каста. Меня опекали слуга, он же мажордом, повар, прачка-дхоби, подметальщик, он же уборщик, садовник-мали и охранник-чоукидар. Но сколько же стоит содержать такую прорву народа, переживал я. Меня быстро успокоили: на их жалованье уходило в общей сложности менее 35 тысяч рупий в месяц. Когда я стал спрашивать про социальное обеспечение, меня никто не понял. В социалистической Индии такого не было заведено. От меня требовалось соблюдать два условия: обеспечивать им чай и сахар, а также предоставлять форменную одежду. Слуга показал на бритоголового человека со швейной машинкой, сидевшего прямо на мостовой: вот и портной, готовый сшить форму, не отходя от кассы. Слуга, похоже, прекрасно ориентировался в окружающем мире. “Сэр, я католик, мое имя Доминик”, – объявил он.

Мой персонал оказался разного вероисповедания и происхождения, но все они отлично сосуществовали в двух отведенных им комнатах в задней части дома. Спустя пару дней я с удивлением обнаружил, что вокруг меня образовалась целая деревня человек из пятидесяти.

Столица Индии – космополитичный город, однако прибытие двух сахибов и одной мемсахиб с потомством все еще было большим событием. Я быстро выяснил, что одна из важных особенностей Индии – полное отсутствие частной жизни. Не успели мы вселиться, как тут же в двери начали звонить. Самый первый визит нанес молочник вместе со своими буйволицами: он предлагал “парное молоко прямо из-под коровы”. Дальше явился фокусник с медведями и еще один, с обезьянками; укротитель змей привел мангуста. Все они немедленно приступали к демонстрации своего искусства на глазах у восхищенных детей Ларри. Дальше сплошной чередой потянулись торговцы коврами, тканями, сари, корзинами, изделиями из дерева, камня, стекла и папье-маше – всеми бесчисленными сокровищами, какие производят ремесленники из бесчисленных индийских провинций. Заодно нас посетили торговцы, которые пытались всучить нам щенков, птиц и золотых рыбок, не говоря уже о чистильщике ушей, паре цирюльников, маге, астрологе, хироманте, небольшом оркестрике и поющих монахах в коричневых сутанах – тонзуры у них были измазаны разноцветными порошками. В довершение всего на пороге возник слон с погонщиком-махаутом в неизменном тюрбане: махараджи с Запада должны были срочно объехать свои владения подобающим способом.

Нью-Дели стал нашей базой в Индии. Телефонный звонок, раздавшийся одним прекрасным вечером, известил о том, что обожаемая единственная дочь Пандита Неру, первого премьер-министра независимой Индии, согласна поделиться своими воспоминаниями о грандиозных и трагических событиях лета 1947 года. Спустя четверть века после того, как ее отец возглавил новое независимое государство, на хрупкие плечи Индиры Ганди по воле судьбы легло тяжкое бремя – управлять крупнейшей демократией мира. Из своего помпезного кабинета на парадном проспекте Раджпатх, проложенном в центре столицы еще при англичанах, пятидесятишестилетняя женщина единолично распоряжалась судьбами 700 миллионов человек – практически пятой части населения земного шара. Но каждое утро, прежде чем приступить к исполнению своих ответственных обязанностей, среди роз и бугенвиллей в саду резиденции на Сафдарджунг-роуд она принимала простых индийцев, желающих обрести даршан, причаститься к власти и лицезреть свою верховную жрицу. Там же она приняла и меня.

Я приехал пораньше и с изумлением наблюдал, как дама с очень светлой кожей, в изящно задрапированном сари перемещается от одной группы посетителей к другой, обмениваясь репликами то с темнокожими крестьянами с далекого юга, то с делегацией бенгальских железнодорожников в небеленых хлопчатых дхоти, то с целым классом девочек-школьниц с длинными косичками, то со стайкой босоногих подметальщиков-далитов, явившихся из глуши Бихара. У “матери всей Индии” для каждого находилось несколько слов. Она читала поданные ей прошения, обещала разобраться и любезно позировала для фото на память. Как и в дни могольских императоров, простые люди – истинный фундамент Индии – получали доступ к источнику власти, пусть даже на одно мгновение, будто во сне.

Мое любопытство оказалось для Индиры заразительным, и наша встреча стала первой из многих. Все они происходили в гостиной, выходившей в сад. В этой комнате имелось одно-единственное украшение – большой портрет Джавахарлала Неру: обаятельная улыбка, роза в петлице, белая шапочка конгрессиста на голове. Но напрасно я пытался понять, в чем секрет их сходства: ни одной чертой они не напоминали друг друга, и в то же время имело место несомненное внутреннее сродство. При взгляде на ее длинные тонкие пальцы я думал о тех пылких письмах, которые она слала отцу в тюремные застенки, пока училась в Оксфорде: “Дорогой папочка, шлю всю мою любовь, целую ваши руки, страдаю и борюсь вместе с вами. Восхищаюсь вами от души”. Защитив диплом, она присоединилась к своему герою и кумиру и осталась рядом навсегда. Заключительные битвы с британским колониальным режимом они вели уже вместе – неутомимо объезжая всю страну, обращаясь к публике в глухих деревнях под палящим солнцем и проливным муссонным дождем. И стоило им появиться, как немедленно стекались люди, даже если никто не понимал из их речей ни слова: какая разница, если можно хотя бы увидеть белую шапочку Джавахарлала над морем голов.

В двадцать один год Индира вступила в Национальный конгресс – всемогущую партию независимости, где ее отец стал председателем. На эту ступеньку в своей политической карьере она поднялась из тюремной камеры, куда англичане бросили ее за подрывную деятельность. После месяцев, проведенных за решеткой, она еще больше сблизилась с отцом.

15 августа 1947 года Индия разорвала свои цепи. Неру к тому моменту исполнилось пятьдесят семь, Индире – тридцать. Это был день великого триумфа и для отца, и для дочери, которые рука об руку боролись за новую Индию – лишенную груза предрассудков и пережитков прошлого, свободную, справедливую, скрепленную духом братства. Жена Неру к тому времени уже умерла от рака. Индира перебралась к нему, в резиденцию на Йорк-роуд, откуда он управлял страной, летевшей в тартарары. На севере лились реки крови, их родному Кашмиру угрожали дикие пуштунские племена, а махараджи пытались отколоться и добиться суверенитета. Индира не отходила от отца – заботилась о его здоровье, давала советы.

Эти незабываемые, трагические часы она описывала мне в пугающих подробностях.

“Вечером 14 августа мы с отцом только успели сесть за стол, когда в соседней комнате зазвонил телефон. Оставалось всего несколько часов до того момента, как отец должен был по радио объявить о независимости Индии. Связь была очень плохая: я слышала, как он кричит в трубку, чтобы собеседник все повторил еще раз. Вернулся он совершенно убитый: не в состоянии выговорить ни слова, отец уронил лицо на руки и так застыл. Когда он наконец снова поднял голову, в глазах его стояли слезы. Звонили из Лахора, который должен был отойти к Пакистану. Новые власти отрезали от водоснабжения кварталы, где жили индуисты и сикхи. Стояла чудовищная жара. Люди сходили с ума от жажды. Но когда женщины с детьми выбирались на улицу, чтобы попросить воды, мусульмане нещадно с ними расправлялись. По всему городу бушевали пожары. Отец был в отчаянии. Еле слышным голосом он спрашивал сам себя: «Как я смогу обратиться к нации? Как сделаю вид, что сердце мое переполнено радостью от обретенной свободы, когда я знаю, что Лахор, наш прекрасный, обожаемый Лахор объят пламенем?»” Индира пыталась утешить своего обожаемого отца, помогала ему готовить речь. Она знала: что бы он ни сказал, это будет сказано от всего сердца. Но триумф был испорчен безвозвратно. Он произносил нужные слова, но перед глазами все еще стояли картины пылающего Лахора.

И тем не менее мало какая речь в истории человечества может сравниться по величию и душевному благородству с выступлением Неру в ту ночь. Как и многие миллионы людей в Индии и за ее пределами, я не забуду ее до самой смерти. “Много лет назад мы встретились с судьбой, и вот пришло время выполнить клятву, – говорил Неру. – Когда часы пробьют полночь и весь мир будет погружен в сон, Индия пробудится к жизни и свободе. Наступает тот редкий в истории миг, когда мы от старого делаем шаг в новое, когда кончается целая эпоха и душа народа, долго угнетаемая, обретает себя. Сейчас не время для мелочной и вредоносной критики, не время для злопыхательства и упреков. Нам надлежит возвести величественное здание свободной Индии, где смогут жить все ее дети”[199].

“Отец только успел отойти от микрофона, как часы над трибуной спикера пробили полночь, – вспоминала Индира. – Раздался трубный звук священной раковины, и его эхо отдавалось от стен полукруглого зала. Он возвестил рождение второй в мире нации и угасание колониальной эры”.

Тем временем мы выяснили, что главный творец великой победы в ту ночь не принимал участия в празднованиях. Он молился, постился и крутил свою прялку на другом конце страны, в центре Калькутты, где индуисты с мусульманами уже готовы были наброситься друг на друга. Чтобы избежать массового кровопролития, Маунтбеттен отправил в Бенгалию единственное доступное ему оружие – Махатму, с которым он и вел переговоры об окончании колониального режима. Он был убежден, что один только Ганди сумеет предотвратить гражданскую войну, усмирить страсти и заставить жителей самого буйного и жестокого города в Индии прислушаться к голосу разума.

Голод, бедность и религиозная вражда – в зловонных, кишащих людьми трущобах Калькутты всего этого было вдоволь, и уровень насилия зашкаливал повсеместно. За четыре года до независимости страшный голод унес жизни сотен тысяч обитателей агломерации, которая по праву считалась одной из главных урбанистических катастроф на планете. Голодающие с трудом доползали до мусорных баков и свалок в надежде добыть хоть какое-то пропитание; матери душили детей, которых не могли прокормить; ловили и ели собак, а собаки пожирали беззащитных стариков. Вирус религиозной розни придал насилию новое измерение. За год до независимости вспышка братоубийственной резни оставила валяться на улицах 25 с лишним тысяч изуродованных тел. С тех пор и индуисты, и мусульмане смотрели друг на друга с недоверием, переходящим в ужас. Каждый день обнаруживались новые жертвы. Вооружившись ножами, револьверами, автоматами, коктейлями Молотова и железными крючьями для выцарапывания глаз, известными как “тигриные когти”, бандиты с обеих сторон готовились к решающей схватке, и мысль о кровавом побоище, в которое она может вылиться, терзала Маунтбеттена весь август 1947-го.

13 августа семидесятисемилетний Махатма вселился в старый дом с колоннадой, который владельцы давно покинули на милость крыс, змей и тараканов. Скопившиеся там горы нечистот спешно вымели, а удобства, которые и привлекли к этой жилплощади внимание Махатмы, – редкий в тех краях туалет – срочно привели в рабочее состояние. Именно здесь – в развалюхе, одолеваемой зловонием, вредителями и нечистотами, – освободитель Индии приступил к выполнению миссии, возложенной на него последним вице-королем.

В поисках участников событий 1947 года Ларри отправился в Мадрас, Бангалор и Бомбей, я же пустился в Калькутту по следам Ганди. Освободитель Индии неустанно перемещался по стране, причем делал это только двумя способами – пешком или по железной дороге. Он принципиально путешествовал только третьим классом – с неприкасаемыми, батраками, прокаженными. Прямой контакт с неимущими, обездоленными и бесправными давал Махатме доступ к глубоким, почти неосознанным движениям души нации.

“Знали бы вы, в какую сумму эта причуда Ганди обходилась британской казне! – признался нам как-то Маунтбеттен. – Мы так боялись за его жизнь, что вместо всех этих пассажиров третьего класса – неприкасаемых, нищих, калек – на самом деле ездили полицейские под прикрытием!”

Чтобы лучше представить, что видел вокруг себя престарелый пророк, я тоже решил прокатиться третьим классом. Это был суровый, но невероятно увлекательный опыт! Жесткое деревянное сиденье мне довелось разделить с тремя очаровательными созданиями в сари из пестрого муслина, с яркими румянами и сандаловой пастой на лицах; их низкие голоса не оставляли никаких сомнений: мои соседи были евнухами, которые добирались до места своей ежегодной встречи в окрестностях Бенареса, куда стекается до 300 тысяч их собратьев.

Что это было за приключение! Двое суток я трясся по испепеленной солнцем Индо-Гангской равнине в удушающей жаре, в вагоне, пропитанном запахами ладана, карри и мочи, среди сажи, криков и плача, буйства красок и улыбок, проявлений жизнестойкости и достоинства. Ганди был прав: коронный способ узнать и полюбить людей – проехаться третьим классом по железной дороге.

Грандиозный караван-сарай – вокзал Хоура на подступах к Калькутте, где Махатма сошел с поезда за двадцать пять лет до меня, – все еще представлял собой становище беженцев, которые обживали платформы, вестибюли, залы ожидания и мостовые. После индо-пакистанской войны 1971-го, как и после раздела страны в 1947-м, миллионы людей хлынули в направлении Калькутты, спасаясь от преследований и резни. Я обнаружил себя ввергнутым в сборище увечных, болезных и умирающих. В белесом неоновом свете вывесок женщины с высохшими грудями выбирали вшей у младенцев с раздутыми животами; оборванные мальчишки просеивали содержимое урн в надежде урвать что-нибудь съедобное; прокаженные разъезжали туда-сюда, взгромоздившись на доски на колесиках и тряся мисками для подаяния; стаями дрыхли паршивые псы. А посреди этой преисподней бурлила жизнь: роился целый сонм носильщиков в красных кителях, с пирамидами тюков на головах; разносчики фруктов, орехов и сигарет проталкивались сквозь толпу; автомобили и такси, громко сигналя, подлетали ко входу, вытряхивая пассажиров; бесконечные очереди вились вокруг касс. Я буквально пьянел от этого зрелища, оглушенный какофонией криков, объявлений, окликов, паровозных свистков.

Отдельно меня занимала загадка: почему в вестибюле столько весов и перед каждыми – целая толпа, причем все сплошь кожа да кости? Зачем этим людям тратить двадцать пайс, чтобы узнать, сколько весят их жалкие скелеты? Наконец я разобрался: на обратной стороне квитанции, которая свидетельствовала об их незавидной участи, печатался гороскоп. В Калькутте одни только весы отваживались сулить улучшение кармы.

Мне повезло поселиться в Бенгальском клубе. До самых последних дней империи на входной двери в этот храм белого шовинизма висело объявление: “Собаки и индийцы не допускаются”. Местный средний класс без лишней злопамятности принял руководство этим наследием былых колонизаторов на себя. Портреты прежних хозяев остались на своих местах – на стенах гостиной и курительной комнаты. Босоногие лакеи, облаченные в ливреи и тюрбаны былых времен, по-прежнему сервировали в посуде с гербом Ост-Индской компании суп маллигатони и ягнят в мятном соусе, завезенных в тропическую Бенгалию с туманных британских берегов. Каждое утро, ровно в 4.30, престарелый слуга-мусульманин, приставленный к моему номеру и проводивший ночи под дверью на случай, если мне будет благоугодно чего-нибудь пожелать, приносил поднос с крепким, сладким и очень горячим чаем. Этот ароматный традиционный напиток пробуждал меня перед утренней прогулкой у соседнего мемориала Виктории. По пути я встречал сотни пузатых торговцев в дхоти, пухлых матрон в ярких шелках, студентов в брюках и белых рубашках и ветеранов борьбы за независимость в белых шапочках. Все они собирались здесь, чтобы размяться и встретить рассвет – первозданное зрелище, определяющее жизнь стольких индийцев.

Моя счастливая звезда не оставляла меня даже в калькуттском чистилище. Мне повезло отыскать двух людей, которые не отходили от Махатмы в драматические августовские дни 1947 года, когда одно лишь его присутствие остановило готовую разразиться гражданскую войну. Ранджит Гупта был одним из полицейских, отвечавших за его безопасность; бенгальский писатель Нирмал Бос состоял при нем в качестве секретаря. Эти два человека стали моими шерпами, пока я несколько недель искал следы спасителя Калькутты.

После возвращения в Дели мы с Ларри отправились совершать паломничество в Бирла-хаус. Мы даже временно обосновались непосредственно в том святом месте, где в муках и молитвах прошел последний 101 день жизни Ганди. Чтобы проникнуться атмосферой той тяжкой осени, я взял с собой фотографии: стареющий учитель с грязевым компрессом лежит на своем топчане; в изголовье – духовный наследник, Джавахарлал Неру, с серьезным лицом. На одном из снимков я узнал лохматую голову Пьярелала Наяра – неутомимого секретаря, который сорок лет вел хронику каждого слова, жеста, действия и душевного движения Махатмы. На другом были запечатлены внучки Ганди, Ману и Абха, с косичками и круглыми металлическими очками – они не отходили от своего наставника ни на шаг, спали с ним бок о бок, молились, готовили компрессы, делали массаж, ставили клизмы, лечили его от поноса и ели с ним из одной оловянной миски. Здесь же была юная женщина с короткой стрижкой – тридцатидвухлетняя Сушила Наяр, личный врач Ганди, в чьи обязанности входило следить за его жизненными показателями. Она согласилась вновь посетить полный горьких воспоминаний дом и восстановить для нас с Ларри течение того трагического дня, когда Махатма подписал свой смертный приговор.

“Бапу решил вновь прибегнуть к оружию, которое помогло ему спасти Калькутту, – рассказывала Сушила. – 12 января 1948 года он объявил смертельную голодовку, чтобы остановить насилие и заставить правительство Индии выполнить свои обязательства перед Пакистаном. В тот вечер он последний раз поел: две лепешки-чапати, яблоко, козье молоко, три четвертинки грейпфрута. Завершив трапезу, он вывел нас в сад, чтобы мы вместе помолились. Он был бодр и уверен в успехе. К нему вернулся оптимизм. В финале этой церемонии я запела христианский гимн, который неизменно воодушевлял Ганди еще со времен Южной Африки: «Когда я поднимаю взор на крест, где Божий Сын страдал». Мы исполнили его все вместе, а потом Бапу пошел к себе в комнату, лег на топчан и задремал. Так началось его испытание”.

За долгие недели поисков нам удалось практически поминутно восстановить ход шестнадцати последних дней в жизни Махатмы и его встречи с убийцами 30 января 1948-го.

Мы нашли отчеты полицейских инспекторов, отвечавших за расследование “преступления века”, но они не утолили нашего любопытства. Почему Ганди оказалось так легко убить, если кругом денно и нощно была серьезная охрана? Почему фанатиков, состоявших на полицейском учете в Пуне, никто не задержал, хотя они, в общем, не скрывали своих намерений? Почему полицейские из Нью-Дели, которые не только знали о существовании заговора, но и вычислили заговорщиков, не сообщили об этом коллегам из Бомбея и Пуны? Что это – простая халатность? Или пособничество, попытка дать Индии возможность избавиться от своего Махатмы? В 1960-м, спустя двенадцать лет после убийства, специальная комиссия разбиралась во всех странностях действий индийской полиции в те дни. Но увы – большинство причастных к делу офицеров не дожили до разбирательства. Комиссия удовольствовалась заключением, гласившим, что охрана Ганди не была организована должным образом, а полицейское следствие не велось с “серьезностью и рвением, какого покушение на жизнь Махатмы Ганди, безусловно, требовало и заслуживало”.

Убийц Махатмы – Натхурама Годсе и его главного сообщника Нараяна Апте – приговорили к смертной казни и повесили. Четверо остальных заговорщиков были осуждены на пожизненное заключение. Но в марте 1972 года мы с Ларри с удивлением прочли на первой полосе “Таймс оф Индия”, что за хорошее поведение их помиловали и решили выпустить. Это произошло как нельзя вовремя: мы сумели устроить несколько поистине сенсационных встреч.

Ларри отправился по следу Вишну Каркаре, который вернулся в свой пансион “Декан” в Ахмаднагаре, а я пустился в погоню за братом убийцы, Гопалом Годсе, и в конце концов обнаружил его на третьем этаже старого дома в пригороде Пуны. Это оказался вполне солидный господин лет пятидесяти, с тщательно причесанными седыми волосами, в длинной элегантной белоснежной тунике. Он был полон сознания своей исторической роли, любезен, даже мил, и готов отвечать на любые вопросы. Наш разговор происходил на веранде с гигантской картой Индии, включавшей в себя заодно и территорию Пакистана. Гирлянда лампочек отмечала течение реки Инд в верхней части карты, а в центре, увитый цветами, красовался увеличенный портрет убийцы. В четких, подробных ответах Гопала не ощущалось ни угрызений совести, ни сожалений. Однако имя Ганди он произносил с поразившим меня почтением: Гопал Годсе звал его исключительно “Гандиджи”.

Но как же ненасилие, которое Гандиджи проповедовал?

“Дорогой друг, не забывайте, что женщины-индуски сжигали себя заживо, чтобы не быть опозоренными и изнасилованными в руках мусульман, а Гандиджи говорил, что победа – за жертвой!” За долгие годы заточения гнев Гопала Годсе не утих.

“Гандиджи со своим ненасилием бросал индуистов на растерзание врагам. Беженцы гибли от голода, а Гандиджи восхвалял их жертву и защищал угнетателей-мусульман. Сколько еще мы могли с этим мириться? Сколько можно? Скажите, друг мой!”

Годсе пригласил меня отмечать годовщину казни брата 15 ноября. Перед своей огромной картой Индии он поставил маленькую посеребренную урну с прахом Натхурама. Тот накануне казни пожелал, чтобы его останки “хранились нетронутыми до тех пор, пока они не смогут быть развеянными над Индом, текущим по индийской земле”. На церемонию собрались все члены семьи убийцы, включая женщин и детей, а заодно и несколько сторонников Вира Саваркара – того гуру, чье учение вдохновило убийц на преступление. В комнате раздавались скорбные звуки ситар и рокот таблы. По знаку хозяина дома присутствующие вскидывали кулаки и клялись перед портретом и прахом казненного вернуть “отрезанную часть отечества”, Пакистан, и воссоединить Индию под властью индуистов. Тщательно выбрав момент, когда страсти предельно накалились, Годсе извлек из комода несколько предметов одежды: “Вот рубашка, которая была на Натхураме в день, когда он убил Ганди”. На ткани цвета хаки остались следы крови – полицейские при аресте пустили в ход дубинки. Дальше наступил черед брюк и сандалий. Все подходили по очереди и почтительно склонялись перед реликвиями. Затем Годсе огласил завещание брата. Печальная музыка снова заиграла, и гости со свечами в руках стали простираться ниц перед урной с прахом. Они по нескольку раз обводили свечой урну, а затем вздымали ее к змеящейся подсвеченной линии Инда и теперь уже хором клялись вернуть утраченные территории.

Сорокадевятилетний бывший террорист Маданлал Пахва поселился в Бомбее. Именно он первым попытался расправиться с Ганди, взорвав самодельную бомбу у молитвенного помоста. Несколько дней упорных поисков увенчались успехом: в конце концов я его выследил. Оказалось, он нашел пристанище на окраине, где селились пакистанские беженцы. Узнать его не составило труда: то же широкое лицо под густыми черными волосами, расчесанными на косой пробор; те же тонкие усы, что и на фото, сделанном двадцать пять лет назад после ареста. После своего неудачного покушения он был арестован и через два дня усиленного допроса сдал всех сообщников. Так столичная полиция за две недели до преступления выяснила, что в городе орудует банда заговорщиков, которые хотят убить Ганди. Он выдал не только имена, но даже подробные описания.

Поначалу Маданлал отнесся ко мне подозрительно, но в конце концов был растроган моим интересом к его персоне. Он нашел себя в неожиданной области – занялся изготовлением игрушек и больше всего гордился ракетой на сжатом воздухе, которая взлетала на 300 футов вверх и спускалась на собственном парашюте. Он предложил мне представлять его интересы в Европе, чтобы “составить конкуренцию проклятым японским товарам”.

Все там же, в Бомбее, я разыскал самого скользкого и зловещего из заговорщиков – бывшего торговца оружием Дигамбара Барге, который раздобыл убийцам пистолет. Окладистая борода делала его больше похожим на старца-отшельника, чем на революционера. После выхода из тюрьмы он тоже нашел себе удивительное занятие: сделав карьеру на продаже смертоносного оружия, теперь он промышлял средствами защиты. С помощью престарелого отца Барге плел нечто вроде средневековой кольчуги. Пуленепробиваемые жилеты его работы пользовались большим спросом среди наемных убийц, штрейкбрехеров и политиков разных убеждений. Он был обеспечен заказами на два года вперед.

– А французские клиенты у вас есть? – поинтересовался я.

Он сделал хитрую мину:

– Пока нет. Но после нашей встречи все может измениться, не правда ли?

Поскольку убийцы общались с нами с такой готовностью, у меня возникла идея: почему бы не отвезти их всех в Дели и не предложить им воспроизвести преступление на камеру? Я взвесил все “за” и “против”. Индийская полиция не смогла провести такой следственный эксперимент, опасаясь резких реакций и попыток мести. Я отправился в Пуну, чтобы закинуть идею Гопалу Годсе. Не решит ли он, что это провокация, и не выставит ли меня за дверь? Но не успел я изложить план, как он радостно закивал – слева направо, как принято в Индии: “Какая прекрасная мысль!” Потом, правда, нахмурился: “Только если мы сможем поехать с семьями!”

Я купил билеты на всех. Спустя неделю мы встретились в Бомбее, на вокзале Виктория, у перрона, откуда отправлялся “Приграничный почтовый” на Нью-Дели. Казалось, мне предстояла вылазка в компании новообретенных родственников. Они именовали меня “дорогой брат” и “мистер Доминик” и бесконечно потчевали деликатесами, пирожными и прочей снедью из заботливо припасенных корзин. Годсе, Каркаре и Маданлал утверждали, что двадцать пять лет назад ехали убивать Ганди на том же поезде; только Натхурам отправился в Дели самолетом, чтобы их не накрыли всех вместе.

Годсе с удовольствием предавался воспоминаниям: “Мы договорились встретиться в Дели, в саду при храме Лакшми”. Каких-то двое суток в пути – и я отвез их в тот самый сад. Я нанял оператора и звукооператора, но на всякий случай не стал объяснять, кого предстоит снимать.

Годсе подвел Каркаре к гигантскому розовому святилищу и показал на колокольчик над дверью: “Помнишь, мы позвонили в него, прежде чем попробовать собраться с мыслями у ног богини?”

Жены слушали с довольными лицами: они восхищались и гордились своими мужьями – ни дать ни взять супруги ветеранов на поле битвы, увековеченном на памятных медалях.

За храмом открывался небольшой лесок. “Вот там-то Натхурам и проверял револьвер, – прокомментировал Каркаре. – По счастью, нам никто не встретился. Мы не знали, в какой позе будет Гандиджи в момент выстрела, поэтому испробовали два варианта – стоячий и сидячий. Мы выбрали дерево. Один из нас сел у ствола, изображая сидящего Ганди. Мы обвели контуры его фигуры мелом. Натхурам отошел ярдов на десять и выпустил пять пуль. Все они попали в цель”.

Потом Годсе отвез нас на станционный буфет, где они пировали вечером накануне убийства.

Точно так же, как в тот январский день 1948 года, мы взяли извозчиков до Бирла-хауса, где Ганди провел свои последние дни. Толпы посетителей осматривали дом и сад. Стены этого дома, превращенного в мемориальный музей, были увешаны изображениями Махатмы в разные моменты жизни. В спальне паломники преисполнялись особым почтением: там, на небольшом возвышении, лежал камень, отмечавший место убийства. Посетители медитировали на просторной лужайке, где проходили молитвенные собрания. Не осквернял ли я это святое место, явившись сюда с теми самыми людьми, которые так ужасно над ним надругались?

Я как раз задавался этим вопросом, когда кто-то обратился ко мне по имени. Я обернулся и увидел хранителя этого музея, почтенного брахмана, который живо интересовался нашими историческими изысканиями. Он был само радушие:

– Дорогой господин Лапьер, я вижу, сегодня вы привели гостей! И даже съемочную группу! Не хотите познакомить меня со своими друзьями?

По спине у меня пробежали мурашки.

– С удовольствием, – откликнулся я, стараясь не выдать своего смятения. – Разрешите вам представить: господин Гопал Годсе с супругой, господин Вишну…

По мере того как я перечислял имена убийц, хранитель все больше менялся в лице. Не хватит ли его удар? В конце концов он выжал из себя довольно натянутую улыбку и, совладав с удивлением, спросил:

– Не хотите ли посидеть у меня в кабинете?

В этой просторной комнате на первом этаже мы с Ларри много раз слышали, как он описывает последние часы жизни Ганди. Слуга принес стулья, мы расселись вокруг его стола. Что он станет делать? Поднимет трубку и вызовет полицию? Выставит незваных гостей с позором? Хранитель откинулся в кресле, пытаясь сообразить, как действовать в этой неожиданной ситуации. Пауза затянулась на несколько минут. Потом он выпрямился, и лицо его просветлело. Я готовился к худшему.

– Что вам подать, чай или кока-колу? – спросил этот человек.

Спустя какое-то время мы с убийцами оказались аккурат на том месте, где Натхурам Годсе стоял 30 января 1948 года, в семь минут шестого, когда выстрелил в Ганди. Камера снимала его брата крупным планом.

“Весь сад был дочерна заполнен людьми, – рассказывал Гопал Годсе. – Гандиджи запаздывал на семь минут. И тут вдруг мы увидели, как люди расступаются. Процессия приближалась. Во главе ее шел сам Гандиджи, опираясь на плечи своих внучек. Натхурам встал на пути к молитвенному помосту. Это была идеальная позиция. Я увидел, как он достает пистолет из кармана”.

Наши действия привлекли внимание посетителей. В толпе любопытствующих было много сикхов в характерных тюрбанах. Что они предпримут, когда поймут, кто стоит перед камерой?

Но Гопал Годсе ничтоже сумняшеся продолжал: “Натхурам постарался спрятать пистолет в ладонях и почтительно поклонился Гандиджи: «Намасте, Бапу!» Потом он оттолкнул одну из девушек, чтобы не задеть ее, и выстрелил: один, два, три раза. Гандиджи прошептал «Хе, Рам!» и осел на траву. Все было кончено”.

На этих словах высокий, свирепого вида сикх стал лихорадочно что-то искать у себя за поясом. Мне показалось, что он, как свойственно его соплеменникам, сейчас выхватит кинжал. Я уже воображал блеск металла на солнце. Сейчас он перережет троим преступникам глотки, а мы с оператором, того и гляди, тоже попадем под раздачу. Так свершится месть – от лица сотен миллионов индийцев, оплакивавших утрату своей Великой души.

Но я ошибался. Ганди слишком давно умер. Свирепый сикх искал у себя за поясом отнюдь не кинжал для отмщения. Он протянул Годсе листочек бумаги и ручку, чтобы тот оставил автограф.

После Англии и Индии подготовка книги завела нас в Пакистан, где мы взяли сотни две интервью – с руководителями и простыми людьми, с теми, кто вершил судьбы или просто живо помнил события рокового лета 1947 года.

Когда в июне 1974-го мы с Ларри наконец засели за книгу в двух соседних домиках на Французской ривьере, у нас накопилось 800 килограммов бумаг – расшифровки девяти с лишним сотен интервью, копии архивных документов. Пожалуй, никогда прежде писатели не набирали такую массу материала в надежде реконструировать одну из величайших эпопей в истории. По счастью, никто из нас не имел непосредственного отношения ни к Англии, ни к Индии, ни к Пакистану, и мы могли обдумывать замысел и вести рассказ совершенно свободно и непредвзято. Мы не адресовали нашу книгу британской, индийской или пакистанской аудитории: нам важно было рассказать всему миру о том, как подошла к концу Британская империя и как 15 августа 1947 года произошла передача власти. Мы польщены тем, что и в Индии, и в Пакистане “Свобода приходит в полночь” стала классикой жанра. Но нас еще больше радует, что ее прочло более 50 миллионов человек по всему земному шару.

С момента выхода первого издания мы получали тысячи благодарственных писем, но в душу по-настоящему запало приглашение из ашрама Сабармати, где Ганди поселился после возвращения из Южной Африки в 1915 году. Сегодня ашрам служит школой для девочек из бедных семей. Когда в 1995 году мы с женой и иностранными друзьями приехали туда, нас встречала вся школа. У ворот ашрама девочки поставили доску и мелом написали приветствие – фрагмент из книги “Свобода приходит в полночь” про Гандиджи. В самом конце эти девочки из числа неприкасаемых, заменявшие дочерей человеку, которого я ставлю наравне с Иисусом, вывели мелом: “спасибо!”

Доминик Лапьер

декабрь 2008

На самом деле двое мальчиков – внук Маунтбеттена, четырнадцатилетний Николас, и пятнадцатилетний матрос.

До 1995 года нынешний Мумбаи был Бомбеем, соответствующим образом назывался и залив. Сейчас принято говорить “Мумбайская гавань”.

Адиваси – аборигенные племена, которые населяли полуостров Индостан еще до того, как в III тысячелетии до н. э. там появились дравидийские народы с их Хараппской цивилизацией. В сегодняшней Индии имеют статус “зарегистрированных племен”, дающий определенные привилегии.

Austin Princess – гордость британского автомобилестроения. Такие лимузины производились с 1947 по 1968 год. На “принцессах” ездили члены королевской семьи: в сериале “Корона” герцог Виндзорский именно их называл “катафалками”.

Горные племена, лютые противники любых завоевателей Афганистана, включая и британцев, участники трех англо-британских войн (1839–1842; 1878–1880; 1919), а также Афганской войны 1979–1989 годов (многие моджахеды были пуштунами).

Нынешняя Гана.

Fuzzy-Wuzzy: так британские солдаты прозвали воинов из племени беджа, которые участвовали в восстании махдистов (1881–1899). Одноименное стихотворение Редьярда Киплинга (1892) вошло в “Казарменные баллады”: “Пьем сегодня, Фуззи-Вуззи, / за тебя, за твой Судан. / Первоклассно ты сражался, / неученый басурман!” (перевод Е. Фельдмана).

До 1960 года Кипр принадлежал Британии. Остров Гонконг, трофей первой опиумной войны, был британским с 1841 по 1997 год, когда его вернули Китаю.

Пагри – ленты, которыми обматывались пробковые шлемы в колониальных войсках. У каждого полка был свой цвет и способ завязывать этот своеобразный недотюрбан.

В Англии виски измеряется “шотами” по 25 мл, в Индии – “пегами” (peg). И это не “колышек”, как можно было бы подумать, а аббревиатура: precious evening glass – “драгоценная вечерняя порция”. “Пеги” бывают двух размеров: 30 мл – “чхота” (маленькие, от chota – “маленький” на хинди), 60 мл – “бара” (большие, от bara – “большой” на хинди). Чхота-пег полагался каждому верному колониальному служаке под конец дневных трудов, пережил империю и благополучно существует до сих пор в заведениях той части Индии, где не смотрят косо на алкоголь.

Колониальное бунгало – это не крохотные коттеджики, как в современных курортных отелях, а просторные дома на одну семью с обширной верандой и гостиной. К бунгало в обязательном порядке прилагался целый штат слуг, которые жили в отдельной пристройке. “Тропический” душ на улице – как раз оттуда: в первых бунгало не было туалетов и ванных.

Маллигатони – буквально “перечная вода” – южноиндийский пряный суп из чечевицы с мясом, адаптация местных рецептов под британские вкусы.

Маунтбеттен не знал, что второй человек, присутствовавший на встрече, – министр финансов сэр Стаффорд Криппс – как раз и предложил его кандидатуру премьеру. Идея зародилась в декабре, по следам секретных переговоров Криппса с Кришной Меноном – политиком откровенно левой ориентации, близким соратником главы Индийского национального конгресса Джавахарлала Неру (впоследствии он станет первым дипломатическим представителем Индии в Великобритании, а затем – послом Индии в ООН). Менон сообщил Криппсу и Неру, что его партия не видит смысла в дальнейших обсуждениях, пока вице-королевское кресло занимает Уэйвелл, и упомянул человека, которого Неру высоко ценил, – Луиса Маунтбеттена. Участники переговоров понимали, что Маунтбеттен ничего не сможет сделать, если мусульманское руководство прознает об инициаторах его назначения, и договорились никому не раскрывать содержания своей беседы. Лишь за год до смерти, в феврале 1973 года, Менон выдаст тайну в серии интервью с авторами этой книги. (Прим. авторов.)

Характерно, что и Уэйвелл, побывавший в Лондоне в декабре 1946-го, тоже рекомендовал Эттли назначить конкретный срок. (Прим. авторов.)

Тут небольшая путаница с датами: на самом деле на организацию предприятия потребовалось больше времени, и королевский патент был подписан 31 декабря 1600.

Тут тоже путаница: не 8 месяцев, а 8 лет. “Гектор” прибыл в Сурат 24 августа 1608 года.

На самом деле Джоб Чарнок (1630–1692) был не капитаном, а коммерсантом и администратором: нелюдимый, но чрезвычайно удачливый в делах, он постепенно дослужился до главы представительства Компании в Бенгалии.

В 2003 году индийское правительство через суд добилось признания того факта, что на месте Калькутты испокон веков были важные места паломничества и форпосты торговли, так что колониалиста Чарнока торжественно вычеркнули из официальной истории.

Название “Панджаб” значит “Пятиречье”; на хинди и урду, то есть основных языках региона, “пять” – это “панч” (पाँच, پانچ), а на санскрите – “панча” (पञ्च). Кажется логичным отступить от общепринятого в современном русском языке написания “Пенджаб” и вернуться к “Панджабу”, благополучно существовавшему во времена Брокгауза и Ефрона.

В оригинале это цитата из стихотворения The Recessional (в русской версии – “Последнее песнопение” или “Гимн отпуста”), 1897. Существующие поэтические переводы именно эту строку передают неточно; ближе всего подходят версии О. Юрьева: “Как варварских племен сыны, / Как многобожцы, чада тьмы” и Е. Кирилловой: “И, как язычники, хвалясь, / Живем Закону вопреки”.

Эта фраза приписывается Киплингу ошибочно. На самом деле ее произнес лорд Керзон, вице-король и генерал-губернатор Индии с 1899 по 1906 год, выступая с благодарственной речью на торжественном обеде, который дали в его честь однокашники по Итону. Ср.: Raleigh T. (ed.) Lord Curzon in India: Being a Selection from His Speeches as Viceroy & Governor-General of India, 1898–1905. London: Macmillan and Сo., 1906. P. 2.

Отсылка к Шекспиру (“Генрих V”, действие IV, сцена 3, перевод Е. Н. Бируковой). Этот монолог был особенно популярен во время войны – как призыв к несгибаемому сопротивлению; по радио его исполнял Лоуренс Оливье.

Едкое замечание, как водится, приписывают Киплингу, но это была песенка Ноэла Кауэрда, написанная для нью-йоркского ревю в 1931 году.

Элизабет Бейкер умерла в августе 1652 года, ее могилу до сих пор можно отыскать на кладбище Св. Марии в Мадрасе. Но скончалась она не в Индии, как ошибочно указывали Коллинз и Лапьер, а в своей каюте на борту “Косули”, по всей видимости, где-то в окрестностях мыса Доброй Надежды. Тело было доставлено вдовцу, первому британскому губернатору Мадраса Аарону Бейкеру.

От Орлиного гнезда близ деревни Амбела до Хайберского перевала – 150 километров по горной дороге. Сражения в 1863 году шли именно у Амбелы. Теперь это территория Пакистана.

Скорее всего, имеется в виду Соугар, ныне Сагар, в штате Мадхья-Прадеш, где в колониальные времена располагался крупный гарнизон.

“See no evil, hear no evil, speak no evil” – буддийский принцип, который в Японии олицетворяют три обезьянки: Мидзару закрывает рукой глаза, Кикадзару – уши, Ивадзару – рот.

Стихотворение Рабиндраната Тагора Ekla Chalo Re (1905; в авторской английской версии – Walk Alone) стало одним из важных гимнов индийского освободительного движения. Здесь оно приводится в переводе Е. Бируковой (1959). Ср. Тагор Р. Один иди, один иди, один иди вперед! // Тагор Р. Собрание сочинений в 12 т.: Т. 8. М.: Художественная литература, 1964. С. 32.

На самом деле Мариамман – южноиндийская богиня дождя и плодородия. Она действительно излечивает болезни, но за оспу отвечает ее северная (в частности, бенгальская) коллега Шитала.

Современная генетика действительно нашла в Индии следы смешения двух типов древних племен, северных (более светлокожих) и южных (более темнокожих). Основные касты, вероятно, возникли, когда предки современных индийцев решили, что лучше не заключать смешанных браков, а блюсти свои традиции. Но дьявольским этот замысл, скорее всего, не был.

Соединенные провинции Агра и Ауд занимали территорию нынешнего штата Уттар-Прадеш. Изначально они именовались Северо-Западными провинциями и включали в том числе и Дели, но после восстания сипаев изменились не только механизмы управления колонией, но и административные границы.

Срединный путь – понятие буддизма, который советует не впадать в крайности. Об улицах с таким названием достоверно ничего не известно.

Мусульманам к тому же как следует досталось после восстания 1857 года: в течение двух или трех десятилетий они расплачивались за роль, которую община сыграла в организации солдатского бунта. (Прим. авторов.)

Калькуттская черная дыра, или черная яма – подземелье, куда бенгальский набоб Сирадж уд-Даула в нарушение обещаний бросил пленных англичан, когда в 1756 году захватил охранявший город форт Уильям.

Аллюзия на “Путешествие Пилигрима в Небесную страну” Джона Буньяна (1678–1688).

Цит. по: Ганди М. К. Моя жизнь. Моя вера. Перевод А. М. Вязьминой, Е. Г. Панфилова, В. Н. Ахтырской. М.: КоЛибри, 2016. С. 12. 1 локоть = 45 см, так что англичане получаются двухметровые.

Так называемый “Черный закон” (Black Act, он же Asiatic Registration Act) затрагивал две национальные общины – индийскую и китайскую. Они и без того были поражены в правах: селиться разрешалось далеко не везде, за занятия коммерцией взимался дополнительный налог, а о праве ездить в купе и дилижансах вместе с белыми уже шла речь выше. В “Черном законе” 1906 года возмутительным был не сам факт регистрации, а то, что процедура по сути приравнивала приезжих из Азии к преступникам. Вдобавок власти получали право вторгаться в жилища индийцев – в том числе и на закрытую женскую половину – для проверки регистрации. Нарушителям грозила высылка.

Третьим важным сочинением стало “Царствие Божие внутри нас” Льва Толстого. Ганди восхищался той последовательностью, с какой Толстой применял морально-нравственные принципы в повседневной жизни. Их представления о ненасилии, образовании, ограничениях в пище и роли промышленности в обществе во многом совпадали; незадолго до кончины Толстого они успели обменяться письмами. (Прим. авторов.)

Толпа, действительно, собралась, но сцена выглядела далеко не так символично: к тому моменту, как пароход “Арабия” бросил якорь у бомбейского пирса, никаких Ворот Индии там не стояло – в 1915 году только начали намывать землю, чтобы соорудить эспланаду. Короля и королеву в 1911-м встречал картонный макет, ну а Ганди с Кастурбой просто сошли с корабля на пирс Аполло, нынешний Веллингтонский.

Если точнее, в тот раз сатьяграха – ненасильственная кампания за отмену податей в неурожайный, грозивший голодом год – происходила не в окрестностях Бомбея, а существенно севернее – в Кхеде, в центре нынешнего штата Гуджарат, однако финансовую поддержку действительно обеспечивали бомбейские купцы. Ср.: Ганди М. К. Моя жизнь. С. 216–219.

В действительности Ганди пишет в мемуарах о 6 апреля. Ср.: Ганди М. К. Моя жизнь. С. 229.

События, вошедшие в историю как Амритсарская бойня, начались с жестких действий панджабских властей после хартала: когда арестовали двух влиятельных местных политиков, разъяренная толпа, требуя их освобождения, начала громить здания и расправилась с несколькими европейцами. В ответ в провинции было введено военное положение, любые собрания попали под запрет. Соответственно, митинг 13 апреля был воспринят как серьезная угроза общественной безопасности. В тот день на площади осталось 379 погибших. Протесты, как и сам хартал, стали реакцией на принятый 18 марта 1919 года закон Роулетта – сейчас мы назвали бы его пакетом антитеррористических мер. Среди прочего полиции разрешалось разгонять собрания, арестовывать любого индийца при малейшем подозрении в неблагонадежности и сажать в тюрьму фактически без суда. Кроме того, вводилась суровая цензура.

Дайеру объявили выговор и отправили в отставку – но с сохранением пенсии и прочих привилегий. Большинство англичан в Индии аплодировало его действиям. В клубах по всей стране восхищенные соотечественники объявили сбор средств в его пользу – и в итоге экс-генералу была вручена солидная сумма в 26 тысяч фунтов стерлингов, призванная компенсировать преждевременную отставку. (Прим. авторов.)

4 февраля 1922 года полиция расстреляла мирный митинг в деревне Чаури-Чаура. В ответ разъяренные жители заперли полицейских в участке и подожгли здание. Погиб 21 человек.

Больше всего от заключения пакта выиграл молодой студент-сикх по имени Гуручаран Сингх. В то утро он шагал по длинному коридору лахорской тюрьмы со связанными за спиной руками. Во дворе ждала виселица. Но стоило ему приблизиться к месту казни, как за спиной раздались торопливые шаги. Сингх оглянулся и увидел, что за ним бежит английский тюремщик, майор по имени Мартин, размахивая какой-то голубой бумагой.

– Поздравляю! – вскричал Мартин.

Гуручаран Сингх почувствовал, что теряет рассудок.

– Англичане поистине несносны. Мало того что вы собираетесь меня повесить – вы еще и хотите меня с этим поздравить!

– Да нет же! – объяснил взволнованный Мартин.

В Дели подписали пакт, по которому все казни отменяются. Спустя несколько недель Гуручарана Сингха освободили. В порыве благодарности он первым делом отправился в паломничество к ашраму Ганди. Там пылкий студент-революционер подпал под обаяние Махатмы и поклялся следовать за ним во всем. По иронии судьбы именно он будет держать на руках умирающего учителя, который когда-то спас ему жизнь. (Прим. авторов.)

Перевод Е. Фельдмана.

В мемуарах Ганди описывает, как в 1918 году серьезно заболел. Врачи настаивали на молоке для восстановления сил, но Ганди как вегетарианец дал обет не прикасаться к молоку коровы и буйволицы. Тогда Кастурба предложила пить козье. “Я сдался. Огромное желание принять непосредственное участие в сатьяграхе породило жажду жизни, и потому я удовлетворился приверженностью букве своего обета, пожертвовав его духом” – так завершается этот эпизод в “Моей жизни”. С тех пор Ганди повсюду возил за собой козу.

Ян Смэтс (1870–1950) – южноафриканский генерал, впоследствии премьер, один из главных героев книги Ганди “Сатьяграха в Южной Африке” (1928) – тот самый человек, с которым будущий Махатма определял условия жизни индийцев в стране и добивался отмены “Черного закона”.

Гарольд Ласки (1893–1950) – британский экономист и влиятельный деятель лейбористской партии. В числе его студентов в Лондонской школе экономики были будущие руководители независимой Индии, Джавахарлал Неру и В. К. Кришна Менон.

Криппс, однако, улетел не сразу. Ему почти удалось рассорить руководство Конгресса с Махатмой по поводу степени влияния на участие Индии в войне. Иными словами, Черчилль вновь успешно посеял раздор. (Прим. авторов.)

В оригинале – “do or die.” Это отсылка к стихотворению Альфреда Теннисона “Атака легкой кавалерии” (The Charge of the Light Brigade), посвященному Балаклавскому сражению 1854 года.

В действительности ситуация была драматичной, но не столь однозначной. В январе 1944 года Кастурба Ганди перенесла несколько сердечных приступов и уже не вставала с постели. К проблемам с сердцем и легкими в последние дни жизни добавилась почечная недостаточность, с которой пенициллин бы в любом случае не справился. Младший сын четы Ганди, Девадас, по собственной инициативе сумел раздобыть редкое лекарство, но настаивать на его применении не стал; мать скончалась в тот же день. См.: Gandhi, Arun. Kasturba: A Life. London: Penguin Books, 2000. P. 298–299; Thomas, K. P. Kasturba Gandhi: A Biographical Study. Calcutta: Orient Illustrated Weekly, 1944. P. 90.

От голода 1943 года в Бенгалии погибло, по разным оценкам, от 800 тысяч до 3,8 миллиона человек: ко всем бедам военного времени добавились неурожай и японская оккупация Бирмы, откуда в Бенгалию поставляли рис; вдобавок британцы, опасаясь проникновения японцев на индийскую территорию, конфисковали все сколько-нибудь крупные суда, и рыбакам стало не на чем выходить в море. Колониальную администрацию критиковали за неграмотные действия и неумелое распределение гуманитарной помощи; дискуссии об истинных причинах и последствиях голода 1943 года продолжаются до сих пор.

Согласно распространенной легенде, полный текст телеграммы гласил: “Если у вас не хватает еды, почему Ганди еще не умер?” На самом деле это искаженная цитата из дневника лорда Уэйвелла (“Уинстон прислал раздраженную телеграмму: интересуется, почему Ганди еще не умер. На мои телеграммы про продовольствие он не отвечал”). А телеграфировал Черчилль вот что: “Господин Ганди поразительным образом идет на поправку, раз он уже в состоянии вмешиваться в политику. Как это согласуется с врачебным заключением, на основании которого мы выпустили его из тюрьмы? В одном из донесений утверждалось, что ему до конца жизни будет не до политики”.

Маунтбеттен был очень привязан к своему модифицированному “Авро Ланкастеру”, на котором облетел всю Азию в бытность верховным главнокомандующим. Он устроил на борту каюты для запасного экипажа, чтобы ради отдыха пилотов не приходилось делать остановки по пути, и тем самым значительно сократил время перелета между Лондоном и Дели.

Из-за самолета индийская миссия едва не сорвалась. Маунтбеттен случайно оказался у себя в лондонском кабинете, когда полковник Королевских ВВС телефонировал его адъютанту Питеру Хаузу и сообщил, что взять с собой самолет на новое место не получится. Маунтбеттен взял трубку: “Благодарю вас, полковник”. “За что?” – удивился офицер. – “Видите ли, я согласился на это назначение при ряде условий. Одним из них была возможность забрать «Авро Йорк MW-102» с собой в Дели. Вы утверждаете, что самолет мне не дадут, и я вам искренне благодарен. Я никогда не рвался в вице-короли Индии – и вы уберегли меня от этого поста”. Потрясенное молчание воцарилось в комнате, когда адмирал положил трубку. Самолет в результате выделили за считаные минуты. (Прим. авторов.)

На самом деле Манубен была с Ганди даже в более отдаленном родстве (это правнучка Тульсидаса, его дядюшки по отцовской линии), но сам Махатма обычно называл девушку своей внучкой.

Решение Ганди уходило корнями далеко не только в традиции индуизма. Слова Иисуса, предлагавшего подставить обидчику другую щеку, сыграли важнейшую роль в формировании доктрины ненасилия, а к его же фразе о тех, “что сами стали скопцами ради Царства Небесного”, можно отчасти возвести древний индуистский обет. (Прим. авторов.)

Здесь и далее: Ганди М. К. Ключ к здоровью. Перевод В. Н. Ахтырской // Ганди М. К. Моя жизнь. Моя вера. СПб: Азбука-Аттикус, 2022.

Правительство Эттли обошлось с Уэйвеллом особенно некрасиво. Когда пост был предложен Маунтбеттену, предыдущий вице-король находился в Лондоне, но никто не посчитал нужным поставить его в известность о грядущем увольнении. Он узнал об этом лишь за несколько часов до официального объявления, и только по настоянию Маунтбеттена ему, как и прочим вице-королям, был пожалован перед отставкой новый титул. (Прим. авторов.)

Сейчас это президентский дворец, Раштрапати-Бхаван.

22 января 1944 года, инспектируя 33-й армейский корпус в Ахмаднагаре, Маунтбеттен узнал, что Неру сидит в местной тюрьме. Человек, располагавший в Индии миллионом солдат, захотел встретиться с арестантом, но ему было отказано. (Прим. авторов.)

Сэр Уильям Блэкстон (1723–1780) – автор фундаментальных “Комментариев к английским законам”, на которых до сих пор во многом зиждется англосаксонское право.

Подробнее об этом понятии см. главу 17, с. 556.

Сопровождая принца Уэльского во время визита в Индию в 1921 году, юный Маунтбеттен безуспешно пытался устроить наследнику престола встречу с Ганди. Кузена-авантюриста он уговорил без труда, но с Ганди было сложнее: тот распорядился бойкотировать визит принца, и вице-король лорд Рединг не собирался потворствовать такой встрече. Он даже не разрешил самому Маунтбеттену пообщаться с Махатмой. (Прим. авторов.)

Почти полгода спустя, в сентябре 1947-го, когда Ганди приехал в Нью-Дели и жил в Бирла-хаусе, какой-то человек потребовал с ним встречи. Поначалу он отказывался назваться секретарю и объяснить, что ему нужно от Ганди, но в конце концов признался: это он взял часы, а теперь явился отдать украденное и умолять о прощении. “Он вас не то что простит, он вас к сердцу прижмет!” – воскликнул секретарь и проводил гостя к Ганди. Тот сел на корточки у ног Махатмы и пролепетал что-то, чего секретарь не расслышал. Ганди действительно обнял вошедшего и с видом ребенка, вновь обретшего потерянную игрушку, созвал всех любоваться на часы и на блудного сына, который их вернул. (Прим. авторов.)

Неофициальная штаб-квартира Демократической партии в Нью-Йорке.

Это, похоже, художественное преувеличение. По крайней мере, Бхирао Рамджи Амбедкар (1891–1956), главный борец за права неприкасаемых и автор индийской конституции, подобных ужасов нигде не описывает.

Тоже художественное преувеличение: хотя в сельской местности взаимоотношения слуг и их работодателей были далеки от норм контрактного права, а владеть землей далиты действительно во многих провинциях не могли, судьбу их Амбедкар считал даже более горестной, чем судьбу рабов, о которых владельцы хотя бы заботились как о ценном имуществе.

Эти благие намерения создавали для коллег по партии немало неудобств. Вскоре после своего прибытия в Дели лорд Маунтбеттен поинтересовался у поэтессы Сароджини Найду, одной из ближайших соратниц Махатмы, в состоянии ли партия обеспечить безопасность Ганди в той нищете, среди которой он предпочитал находиться. Та в ответ рассмеялась: “Возможно, вы с Ганди полагаете, что, пытаясь отыскать на перроне Калькуттского вокзала в должной мере забитый вагон третьего класса, он делает это в одиночестве, а среди неприкасаемых ночует без охраны. Просто он не в курсе, что дюжина наших партийцев, переодетых нищими, вслед за ним втискивается в вагон”. А когда он ночует в Дели среди бханги, десятки членов Конгресса, опять же замаскированных под хариджанов, командируются в окружающие трущобы. “Дорогой мой лорд Луис, – заключила она, – вы даже не представляете, как дорого обходится Конгрессу бедность этого старика”. (Прим. авторов.)

У Джинны было трое братьев и три сестры, но общался он только с младшей – Фатимой (1893–1967), первой в стране женщиной – зубным врачом, впоследствии возглавившей женское крыло Мусульманской лиги.

Империя Маурьев в IV–II вв. до н. э. простиралась от подножия Гималаев до самого Деканского плато на юге Индии.

Предшественник Маунтбеттена, лорд Уэйвелл, 10 января и 28 февраля 1947 года отмечал в дневнике, что Джинна, по слухам, “сильно болен”. Но не факт, что вице-король осознавал, насколько серьезна эта болезнь. Самому Маунтбеттену никто определенно не докладывал и даже не намекал, что Джинна при смерти, хотя эта информация, как он признавался спустя четверть века, могла бы существенно повлиять на ход событий. По некоторым сведениям, правая рука Джинны, Лиакат Али Хан, последние полгода понимал, к чему идет дело. Дочь Джинны, Дина Вадия, встречалась с авторами этой книги в Бомбее в декабре 1973-го. По ее словам, она узнала, что отец страдал туберкулезом, только после его кончины. Она полагает, что сестра Фатима была в курсе, однако, скорее всего, Джинна запретил ей об этом распространяться или обращаться за помощью. (Прим. авторов.)

Административное деление Британской Индии неоднократно менялось, но накануне раздела под властью англичан находилось в общей сложности 17 провинций: Аджмер-Мервара, Андаманские и Никобарские острова, Ассам, Белуджистан, Бенгалия, Бихар, Бомбей, Дели, Кург, Мадрас, Орисса, Панджаб, крохотная Пантх-Пиплода, Северо-Западная пограничная провинция, Соединенные провинции, Центр и Берар. Остальную территорию занимало 562 отдельных княжества, о которых речь пойдет ниже, в главе 7.

Вообще-то по правилам ихрама – духовной чистоты, необходимой для священного паломничества, – одежда должна быть белой. Но зеленый – цвет праведников, благополучия и изобилия – действительно считается цветом ислама.

Заново отстроенная Кахута превратилась в закрытый военный городок – теперь там располагается пакистанский атомный реактор.

Строго говоря, Мэтью Болтон (1728–1809) был знаменит не столько фарфором, сколько серебряной и золоченой посудой – вазами, подсвечниками и прочими супницами: это была классика георгианского стиля. Но вряд ли к середине XX века в отеле “Сесил” пользовались антиквариатом. Mappin & Webb – шеффилдские ювелиры, поставщики британского королевского дворца, фирма основана в 1775 году.

Тут, как показывают последующие историки, авторы все-таки преувеличивают. Сегрегация в Шимле, конечно, процветала, и под Моллом существовал специальный тоннель для носильщиков и прочих доставщиков, чтобы они не путались под ногами у благородной публики. Однако многими лавками владели индийцы, и передвигаться по Моллу они все-таки могли. Ср. Bhasin R. Simla: The Summer Capital of British India. Simla: Rupa & Company, 2011.

После обретения независимости Шимла предсказуемым образом моментально изменилась. Из-за имперских коннотаций индийцы не стали сохранять за ней статус летней столицы. В 1973 году Мохан Сингх Оберой, владелец отеля “Сесил” и президент группы отелей “Оберой”, жаловался: “Единственное, что осталось от старой Шимлы, – это климат”. Однако в городе все еще жила 87-летняя вдова, миссис Генри Пенн Монтагю, заставшая расцвет горной столицы. Она прозябала в одиночестве в темном и мрачном викторианском особняке своего дяди, отвечавшего при лорде Керзоне за финансы, в окружении шести собак, пяти кошек, четырех слуг и бесчисленных реликвий прошлой жизни. Миссис Пенн Монтагю говорила на шести языках, вставала не раньше четырех часов пополудни, со всеми положенными церемониями пила чай на закате, после чего удалялась в свою комнату с радиоприемником “Зенит”, с которым и проводила время до рассвета, подслушивая весь остальной мир. В четыре часа утра у нее – единственной от Шимлы до самого Тибета – все еще горел в окне свет. (Прим. авторов.)

Маунтбеттену и прежде случалось действовать наперекор рекомендациям. В феврале 1941 года, выводя четыре эсминца своей флотилии из Бискайского залива в Гибралтар, он получил телеграмму от Первого лорда Адмиралтейства: пара немецких линкоров, “Шарнхорст” и “Гнейзенау”, замечены у Сен-Назера. Их требовалось выследить и уничтожить. Дело происходило на закате. Маунтбеттен приказал флотилии держать курс на Брест. Ему поспешили напомнить, что в телеграмме упоминался Сен-Назер, а вовсе не Брест, но Маунтбеттен возразил: в приказе значится – перехватить немецкие корабли, и интуиция подсказывает ему, что, если бы он сам был на месте командующего двумя линкорами, он не стал бы двигаться в нужном направлении на закате, когда разведчики совершают последние за день вылеты. Если засекли их у Сен-Назера, значит, их настоящей точкой назначения был Брест, куда и следует держать курс. Догадка Маунтбеттена оказалась верной. Линкоры действительно шли в Брест, но, хотя эсминцы преследовали их на скорости 32 узла, у немцев была слишком большая фора, и они благополучно добрались до французского порта. (Прим. авторов.)

Да, в этой истории принимали участие два Менона, которые не были друг другу родственниками. Кришна Менон – аристократ, дипломат, интеллектуал, соратник Неру; В. П. Менон – выходец из низов, соратник Пателя. Оба впоследствии вошли в правительство независимой Индии.

Когда по пути в Шимлу он добрался до Дели, оказалось, что у него украли все деньги до последней пайсы. В отчаянии он обратился к пожилому почтенному сикху и попросил ссудить ему 15 рупий на билет до Шимлы. Сикх согласился, а когда Менон спросил, по какому адресу вернуть долг, его спаситель ответил: “Давайте так: до самой смерти вы станете ссужать этой суммой любого честного человека, который обратится к вам за помощью”. Как вспоминала дочь Менона, за полтора месяца до смерти отца к ним в дом в Бангалоре постучался нищий. Менон послал дочь за бумажником, вынул пятнадцать рупий и дал бедняку. Он все еще выплачивал тот долг. (Прим. авторов.)

Именно по ведомству фольклора проходит существенная часть удивительных историй, изложенных в этой главе, – далеко не все они выдерживают проверку. Впрочем, слухи о баснословных махараджеских богатствах в большинстве своем вполне оправданы: фотографий украшений с камнями невероятной величины сохранилось не так мало, а в некоторых случаях до нас дошли и сами ювелирные изделия.

Насчет руки Рамы – фантазия, но слоны в индийской мифологии действительно водились – прежде всего белый Айравата с семью хоботами и четырьмя бивнями, на котором ездил бог Индра. Правда, он, по разным версиям, то ли сгустился из океана, то ли вылупился из того же яйца, что и царь птиц Гаруда.

Майсурский трон до сих пор жив и участвует в главном местном празднике Дуссера, для чего каждый год заново собирается из 14 частей. Правда, сделан этот предмет вовсе не из чистого золота, а из фигового дерева, инкрустированного слоновой костью. Мифологическое происхождение его обычно описывается иначе: якобы изначально он принадлежал пяти братьям-воинам Пандавам из “Махабхараты”, а потом переходил от одной империи к другой (в частности, побывал у Виджаянагаров, описанных у Салмана Рушди в “Городе победы”), обрастая слоями золота и драгоценностей. Одно время трон прятали под землей, однако он был чудесным образом обнаружен и вновь вытащен на свет божий, а до Майсура добрался в начале XVII века. Ступенек там, впрочем, всего семь.

Некоторое преувеличение. По самым оптимистичным расчетам, династия Гухила, правившая королевством Мевар (будущий Удайпур), была основана в VI веке (566 г.).

Тому же махарадже мы обязаны и нововведением на более мирном фронте: именно он познакомил западное общество с джодпурами – бриджами для верховой езды, которые были популярны у него на родине в год, когда отмечалось 60-летие правления королевы Виктории. Прибыв в Лондон на празднества, наследный принц Пратап Сингх с прискорбием обнаружил, что корабль с его багажом затонул. Пришлось ему сдать лондонскому портному секрет кроя любимых брюк. (Прим. авторов.)

Ученым и переводчиком был все-таки не махараджа Савай Джай Сингх II, предок последнего властителя Удайпура, а его придворный астроном Джаганнатха Самрат (1652–1744).

Маунтбеттен обедал у Черчилля вместе с газетчиком Максом Бивербруком 21 июня 1941 года, в субботу. Выйдя к гостям, премьер-министр объявил:

– У меня занятные новости. Завтра Гитлер нападет на Советский Союз. Все утро мы пытались разобраться, что из этого следует.

– А я вам скажу, – откликнулся Бивербрук. – Они войдут в Россию, как нож в масло, их по ней просто пронесет. Через месяц, самое большее полтора, все будет кончено.

– Американцы делают ставку на два месяца, а наше командование считает, что, возможно, и больше. Я лично даю им три месяца, но потом они сдадутся и мы снова окажемся в исходном положении, то есть будем приперты к стенке, – подал реплику Черчилль.

О Маунтбеттене просто забыли, пока хозяин дома не повернулся к нему и не произнес, практически извиняясь:

– Кстати, Дики! Расскажи же нам про свое сражение у Крита.

– Дела давно минувших дней, – отозвался Маунтбеттен. – Если позволите, я бы хотел высказаться по поводу Советского Союза.

Черчилль, пусть и неохотно, согласился.

– Я не согласен с Максом. Как и с американцами, и даже с нашим командованием. И с вами, господин премьер-министр. Я думаю, русские не сдадутся. Их не удастся победить. Для Гитлера это конец; дальше изменится ход всей войны, – сказал он.

– Но почему же ты, Дики, думаешь не так, как все? – спросил Черчилль.

– Во-первых, сталинские чистки истребили тех, кто мог бы подорвать режим изнутри, – тех, на кого нацисты могли бы опереться. Во-вторых, как бы мне ни было больно это признавать, учитывая, сколько веков там правила моя семья, народу теперь есть что терять. Они кровно заинтересованы. Они будут драться, – ответил Маунтбеттен.

Однако Черчилль остался при своем мнении:

– Что ж, Дики, всегда приятно послушать молодых энтузиастов. А дальше посмотрим. (Прим. авторов.)

Некоторые слушатели не осознали, что под конец выступающий переключился с английского на урду, и решили, что Джинна воскликнул: Pakistan is in the bag! (“Пакистан у нас в кармане!”) (Прим. авторов.)

Девятый дом в ведической астрологии носит название “Дхармабхава”. У Коллинза и Лапьера меж тем он назван “Карамстаном” (Karamsthan); в такой форме – и в том же контексте, то есть применительно к 15 августа 1947 года в Индии – слово встречается еще у Салмана Рушди в “Детях полуночи”. Однако Кармастана (Karmasthana) в ведической астрологии – не девятый, а десятый дом.

Согласно последним антиколониальным подсчетам, бывшая метрополия задолжала Индии не каких-то жалких 5 миллиардов, а целых 45 триллионов фунтов: сюда включаются репарации за злоупотребления Ост-Индской компании, стоимость не совсем добровольных подарков, моральный ущерб, упущенная торговая выгода и т. п., плюс набежавшие проценты.

Перевод И. Грингольца. В оригинале это стихотворение Киплинга из сборника “Казарменные баллады” называется Gentlemen-Rankers (1892). Имеются в виду разорившиеся юноши из благородных семейств, которым приходилось записываться в рядовые колониальной армии. В перечислении упоминаются и другие стихотворения того же автора из того же сборника: “Ганга Дин” (про верного водоноса) и “Мандалай” (про колониальную романтику).

“Ночные гонцы” (Night Runners of Bengal, 1951) – роман Джона Мастерса (1914–1983) из времен восстания сипаев. Мастерс и сам родился в Калькутте и был офицером Индийской армии, однако его нашумевшее сочинение вышло спустя несколько лет после раздела Индии.

Во время Первой мировой английские женщины цепляли белые перья на мужчин призывного возраста, если встречали их без военной формы: то был знак трусости и позора, настоящему же мужчине полагалось записаться в добровольцы.

“Жизнь бенгальского улана” (The Lives of a Bengal Lancer, 1935) – голливудский фильм с Гэри Купером в главной роли, снятый по мемуарам майора Фрэнсиса Йейтса-Брауна, служившего в Барели у подножья Гималаев, в Северо-Западной пограничной провинции и Месопотамии: этот офицер пережил крушение самолета, турецкий плен и увлечение итальянским фашизмом – и, между прочим, поддержал создание Пакистана.

Аркот – город на юге Индии, в нынешнем штате Тамилнад, который в середине XVIII века английская Ост-Индская компания отстаивала от претензий французской – и в 1751 году, по итогам длившейся 53 дня обороны, таки отстояла. Главным героем считался Роберт Клайв, будущий победитель при Плесси.

Дух товарищества, воспитанный годами службы в Индийской армии, выдержит испытание временем. Спустя четверть века, после очередного – уже третьего – вооруженного конфликта между Индией и Пакистаном, под конец войны за независимость Бангладеш, группа офицеров пакистанских бронетанковых войск подыскивала, кому бы сдаться. В конце концов они обнаружили в только что захваченном клубе индийского офицера-кавалериста. Прежде чем принять капитуляцию, индиец настоял на том, чтобы пленные выпили за его счет. Когда все соединение прибыло на место и сложило оружие, индийцы и пакистанцы, которые только что убивали друг друга среди бенгальских рисовых полей, устроили футбольный и хоккейный турнир. Нерегулярные части Муджибура Рахмана в ужасе пожаловались в Нью-Дели. Из администрации премьер-министра Индиры Ганди поступил выговор: руководство напоминало индийскому командиру, что его задача – “война, а не крикет”. (Прим. авторов.)

Оба брата Хабибуллы, а также сестра с мужем перебрались в Пакистан, но его мать, фанатичная поклонница Джинны, осталась в Индии: как писал сын, она не готова была расставаться со своим имением ни за что, “даже за Пакистан господина Джинны”. (Прим. авторов.)

Тут нет ошибки: в архивах сохранилось подробное описание пышного рождественского приема, который рампурский наваб в 1933 году устроил для своих европейских гостей, в частности – чтобы отвлечь внимание британского резидента от проблем государственного управления.

На самом деле у рампурского премьер-министра было три сына-военных: Юсуф, Юнус и Якуб, самый младший. Во время Второй мировой Юнус состоял адъютантом при Маунтбеттене, но вскоре после ее окончания ушел в отставку. Братья, оставшиеся в армии, к началу первого индо-пакистанского конфликта оба были майорами. Легенда гласит, что Юнус выстрелил в Якуба и ранил его, а когда осознал, что произошло, сказал: “Не расстраивайся, Чхоти («Младшенький»). Мы солдаты и исполняем свой долг”. Но все кончилось хорошо, Якуб не только выжил, но и сделал блестящую карьеру: он стал полным генералом, затем – послом Пакистана в США и СССР, а впоследствии и министром иностранных дел (в этом качестве он, в частности, помогал вооружать моджахедов против социалистических властей Афганистана и их советских союзников) и дожил до 95 лет. Правда, с братом он впервые встретился только 36 лет спустя, когда приехал в Дели с делегацией.

Условия этого соглашения – в качестве дополнительной гарантии – были вписаны в индийскую конституцию. Однако, к огромному огорчению последнего вице-короля, Индира Ганди, став премьер-министром, путем череды сложных маневров в 1973 году обошла эту статью и отменила особые привилегии бывших махараджей. (Прим. авторов.)

Сэр Эдвин Лаченс (1869–1944) стал главным архитектором Нью-Дели, когда в 1911 году англичане решили перенести сюда столицу из неспокойной Калькутты. Именно ему город обязан своими круглыми площадями, парадными бульварами и монументальной застройкой; колониальный центр Дели до сих пор определяется как “лаченсовский город”. Одной из самых видных его построек стал вице-королевский дворец, ныне резиденция главы независимой Индии, Раштрапати-Бхаван.

Нур-Джахан (1577–1645) была не пленницей своего второго супруга, падишаха Джахангира, а фрейлиной при дворе его матери.

Реальный ли это персонаж, достоверно не известно: первый раз о ней упоминается в записях английского путешественника начала XVII века; никаких документальных следов существования Анаркали до нас не дошло, но мавзолей, названный ее именем (якобы возведенный безутешным принцем, когда он наконец пришел к власти), в Лахоре действительно есть.

“Хазанчи”, то есть “Кассир” (Khazanchi), реж. Моти Гидвани, был главным индийским блокбастером 1941 года. Главная героиня, которую играла Рамола Деви, носила сальвар-камиз – считается, что такой наряд вошел в моду по всей Индии именно после “Кассира”, но словом “хазанчи” в действительности он не назывался.

Девиз ордена Звезды Индии.

Довольно загадочная история: при всей толстокожести колонизаторов, вряд ли они стали бы называть “свиньей” или “кабаном” (в оригинале pig) заведение, расположенное в наполовину мусульманском городе. Никаких подтверждений в источниках XIX–XX века обнаружить на удалось. Зато известно, что костюмированные балы, происходившие в клубе каждый год, местное население именовало “паггаль-нач”, “безумные пляски”.

Бог есть Истина.

Загадочным образом сикхи почти поголовно отличались техническими способностями и зачастую находили себя в автоиндустрии. Сикхские таксисты и дальнобойщики вошли в легенды: порой казалось, что никто другой не способен – или не решается – сесть за руль в их присутствии. (Прим. авторов.)

На одном из совещаний, состоявшихся после пресс-конференции, вице-король с улыбкой заметил: “Налицо полное отсутствие сотрудников, компетентных в области астрологии”, в связи с чем необходимо “незамедлительно принять меры”. Так молодой, подающий надежды пресс-атташе Алан Кэмпбелл-Джонсон получил дополнительную должность штатного вице-королевского астролога. (Прим. авторов.)

Ганди не испытывал никакого уважения к марксистам, и это было взаимно. Большинство марксистов считало его учение антинаучным, он же, в свою очередь, видел в коммунистах с их атеистическими настроениями воплощение зла, а “диванных социалистов”, не готовых пожертвовать своими удобствами или поменять образ жизни в ожидании социалистической нирваны, откровенно презирал. (Прим. авторов.)

“Тонкая красная линия” – не только название фильма Терренса Малика (1998), но и отсылка к конкретному эпизоду Крымской войны, а именно – битвы при Балаклаве (25 октября 1854), когда британским солдатам (“алым мундирам”) было приказано отражать атаку казаков, растянувшись в максимально длинную цепочку, ради длины пожертвовав глубиной строя – солдаты заняли позиции в две шеренги, а не, как обычно, в четыре (отсюда “тонкая”). В строй, пришлось поставить даже ходячих раненых. В итоге атака русской кавалерии была остановлена. “Тонкая красная линия” вошла в анналы имперской риторики и дала тему для нескольких батальных полотен.

Из стихотворения Киплинга The Recessional, которое уже цитировалось в главе 1. В данном случае – в переводе Евг. Фельдмана (“Последнее песнопение”, первая часть цитаты) и О. Юрьева (“Отпустительная молитва”, вторая часть).

“Макбет”, перевод М. Лозинского.

К сожалению, эта трагическая история не находит подтверждения в общедоступных официальных документах, однако есть вероятность, что кого-то из мелких правителей просто упустили.

Бхопал в итоге упирался до последнего: Акт о присоединении наваб подписал лишь 14 августа 1947-го, чуть ли не под бой курантов, а фактически в состав Индии княжество вошло только в 1949-м. Теперь это часть штата Мадхья-Прадеш, а город Бхопал стал его столицей.

Много лет спустя Маунтбеттен увлекся разного рода иллюзионистскими фокусами, выполнил трюк, дававший право на вступление в общество Магического круга, и подарил ручку махараджи Джодхпурского Музею магии, где она хранится и по сю пору. (Прим. авторов.)

РСС расшифровывается как Раштрия сваямсевак сангх; хинд. Rashtriya Swayamsevak Sangh – Союз добровольных слуг родины.

Каид-и-Азам – Великий вождь (урду).

Из стихотворения Ave Imperatrix (1907), перевод Е. Витковского.

Страны Содружества обменивались – и до сих пор обмениваются – не послами, а верховными комиссарами; работу посольств выполняют верховные комиссии. В некоторых бывших княжествах – например, в Бхопале – несколько лет, до 1956-го, центральную администрацию тоже представляли верховные комиссары.

Эта благотворительная кампания оказалась недолговечной и принесла лишь скудные плоды. Спустя полвека мало найдется в Индии более заброшенных и запущенных мест, чем британские кладбища. Ни у кого нет денег, чтобы привести их в порядок, и аллеи постепенно пожирают джунгли. Мартышки с визгом гоняются за ящерицами по серому бетону, служащему надгробием бригадиру Джону Николсону, который очищал Дели после восстания сипаев. От Мадраса до Пешавара сорняки и бурьян поглощают оставленные англичанами могилы, а надписи на них уже давно не разобрать. (Прим. авторов.)

Нана Сахиб (настоящее имя – Дхонду Пант, р. 1824) был приемным сыном пешвы – наследственного премьер-министра – Маратхской конфедерации (об этом историческом явлении подробнее пойдет речь в главе 16) и надеялся восстановить независимость ключевой центральноиндийской провинции, нынешнего штата Махараштра. Во время восстания сипаев он окружил британский гарнизон в городе Канпур, куда был сослан его приемный отец. Англичане были не готовы к длительной осаде и в конце концов приняли предложение сдаться в обмен на безопасное отступление в Аллахабад. Однако эвакуация в итоге превратилась в бойню, а захваченных в плен женщин и детей повстанцы казнили, что дало колониальным войскам повод для жестоких мер. Сам Нана Сахиб после осады Канпура исчез, и о судьбе его ходили легенды: то ли он умер от малярии, то ли был провозглашен пешвой Гвалиора, то ли организовал собственные похороны (хотя вместо целого тела сожгли только палец – привет, Питер Петтигрю), бежал в Непал и прожил там еще лет тридцать, кто-то видел его даже в Константинополе. Обо всем этом написан целый роман Жюля Верна “Паровой дом” (1880); вдобавок считается, что Нана Сахиб мог послужить одним из прототипов капитана Немо (у того тоже не хватало пальца). В игре Age of Empires III Нана Сахиб выведен под именем Наниб Сахир.

Эта душераздирающая история (как и плачевная судьба поло-пони) не находит подтверждения в открытых источниках. Прежде всего не сходится имя последнего начальника Кветтаского военного училища до раздела Индии: в действительности его звали Генри Лоури Дэвис, и был он в чине генерал-майора (никого младше бригадира за всю историю училища во главе его не стояло). Второй вопрос – мотив. Высшие пакистанские офицеры привыкли к английским развлечениям не меньше индийских – и не собирались от них отказываться: Охотничий клуб Пешаварской долины (PVH), самый прославленный в стране, благополучно вместе с гончими дожил до 1970-х годов, а недавно его даже попытались восстановить – правда, похоже, что попытка не пережила ковид. История о расстреле собак рассказывалась и про него, только с неким егермейстером Гофом в роли главного злодея, однако похоже, что и он, как и полковник Смит, – скорее персонаж городских легенд или как минимум контаминация нескольких исторических фигур. Тем временем в Дели, создавая индийскую версию оставшегося в Пакистане военно-командного училища, позаботились о “сохранении армейских традиций” и тоже завели псовую охоту.

Легендарный сундук находился в английских руках еще почти десять лет. Уитчер держал его дома, пока содержимое не обнаружила его жена, дочь англиканского епископа: она заглянула внутрь, когда муж по недосмотру забыл запереть это сокровище, и едва не потеряла сознание. Перед отъездом Уитчер передал сундук Орру, а в 1955-м, когда и Орру настала пора уезжать, уже никого не осталось из тех высоконравственных таможенных офицеров, которые всеми силами стремились уберечь индийцев от непристойностей. Поначалу Орр решил использовать альбомы из сундука для тренировки французского: для этих целей он выбрал “Руководство к ласкам” и “Гаремные ночи”, а остальное собрался оставить в Индии, отметив, что речь идет о последнем британском сокровище, переходящем в индийские руки. В новые владельцы он выбрал молодых людей, чьи здоровые увлечения делали их относительно устойчивыми к содержимому сундука – членов бомбейского регби-клуба. Сам Орр вернулся в Англию, а по прибытии получил официальное извещение о том, что коллеги из британской таможни задержали его багаж в Сингапуре за нелегальный ввоз порнографических материалов. (Прим. авторов.)

Первым браком Джинна был женат на маленькой девочке, которой никогда не видел: родители выбрали ему невесту, прежде чем отпустить учиться в Лондон. По мусульманским обычаям на свадебной церемонии вместо нее присутствовал родственник мужского пола. Девочка заболела и умерла еще до возвращения Джинны из Англии. (Прим. авторов.)

В 1921 году Ратти Джинну посадили за обедом рядом с вице-королем, лордом Редингом, который сетовал, что из-за неприятной атмосферы, сложившейся после Первой мировой войны, невозможно бывать в Германии с прежней частотой и легкостью. Но в чем именно состоит проблема, поинтересовалась госпожа Джинна. “Немцы недолюбливают англичан. Как теперь к ним ездить?” “Но почему тогда вы, англичане, все еще бываете в Индии?” – тихо спросила Ратти. (Прим. авторов.)

Ненадолго. Спустя несколько месяцев новый владелец сдал элегантный особняк со всей обстановкой в аренду голландскому послу, чья резиденция размещается там до сих пор.

Вообще-то действие рассказа “Город Страшной Ночи” (1885) происходит в Лахоре – там фигурируют Делийские ворота и мечеть Вазир-Хана.

Индуистское предание гласит: когда Кали совершила самоубийство, ее муж Шива, обезумев от горя, пустился громить вселенную, насадив тело возлюбленной на трезубец и размахивая им во все стороны. И не миновать бы конца света, если бы не Вишну, который метнул диск и разбил тело Кали вдребезги. Места падения осколков стали святынями, но святее всех святых оказался Калигхат на юге Калькутты, где упокоились пальцы правой ноги богини. (Прим. авторов.)

Авторы этой книги долго пытались установить, почему все-таки заговор в Карачи сорвался, однако удалось обнаружить лишь одно косвенное свидетельство, принадлежавшее некоему Притхаму Сингху, мастеру по ремонту велосипедов в Джуллундуре. Следствие арестовало его за причастность к сикхской части терактов (подрыву поездов). Так вот, он утверждал, что агенты РСС действительно проникли в Карачи, но их руководитель, который должен был взорвать первую гранату и тем самым дать сигнал остальным, испугался и пропустил кортеж невредимым. (Прим. авторов.)

Правоверные индуисты считают, что антилопы и тигры – самые чистые животные, так что подстилки из их шкур не оскверняют даже представителей самой высокой касты. (Прим. авторов.)

Как ни странно, первая официальная резиденция Неру так и осталась в частной собственности. До недавнего времени она принадлежала семье бывших раджастханских раджей, а осенью 2025 года была продана за рекордную сумму в 123 миллиона долларов некоему неназванному производителю безалкогольных напитков.

Прозаический перевод стихотворения Альфреда Теннисона “Защита Лакхнау” (Defence of Lucknow, 1879–1880). Поэтических переводов этого текста на русский язык не существует.

К тому моменту – уже не Индира Неру, а Индира Ганди (будущая глава государства вышла за Фироза Ганди, который не состоял ни в каком родстве с Махатмой, в 1943 году).

Падмая Найду – член Конгресса с 1921 года, соратница Ганди и Неру, в будущем займет пост губернатора Западной Бенгалии.

Этот жест Маунтбеттена не прошел бесследно. Спустя несколько дней он получил прочувствованное письмо от британского резидента в Палампуре, Уильяма Крофта: “У меня не хватает слов, чтобы выразить мою благодарность. Ваш жест доброй воли по отношению к Палампуру будет иметь далеко идущие последствия. Я испытываю не меньшую благодарность, чем наваб, и если когда-либо я смогу что-нибудь для вас сделать, не стесняйтесь просить меня об услуге”. Прошло три года. К 1950-му Маунтбеттен состоял при Адмиралтействе в должности Четвертого морского лорда. В его сферу ответственности входили льготы при покупке алкоголя, сигарет и прочих товаров, которые считались необходимыми для поддержания боевого духа моряков его величества. Однако правительство Эттли постоянно требовало, чтобы начальник таможенной службы изыскивал все новые и новые источники дохода, и в конце концов льготы решено было упразднить. Флотское руководство пыталось переубедить таможенников, но тщетно. В конце концов Маунтбеттен известил секретаря адмиралтейства, сэра Джона Лэнга, что он как ответственное лицо отправится с ходатайством сам. Бесполезно, пожал плечами Лэнг, его все просили, он непоколебим, а уж поддержка кабинета для этого законопроекта гарантирована. Но Маунтбеттен уперся и в конце концов оказался в приемной главы таможенной службы. Каково же было его удивление, когда ему навстречу поднялся не кто иной, как сэр Уильям Крофт! “Очень рад вас видеть! – воскликнул он, – Ведь я так и не отблагодарил вас толком за то, что вы сделали для бегумы Палампурской!” – “У вас как раз будет такой случай”, – ответил Маунтбеттен. Флотские льготы остались в силе. (Прим. авторов.)

Сейчас знамя хранится в норманском аббатстве Ромзи – в приходской церкви Маунтбеттенов. (Прим. авторов.)

Цит. по: Неру Д. Внешняя политика Индии. Избранные речи и выступления, 1946–1964. М.: Прогресс, 1965. Перевод М. Х. Тарховой.

“Пукка” на хинди – “истинный”, “подлинный”, “первоклассный”.

Субхас Чандра Бос (1897–1945), он же Нетаджи (“Вождь”) – марксист, возглавлявший левое крыло Конгресса и в конце концов оттуда изгнанный, противник стратегии ненасилия, один из организаторов индийского добровольческого легиона СС, глава “Азад Хинд” – Временного правительства свободной Индии. После окончания войны, судя по всему, пытался по воздуху бежать в Японию, но пропал с радаров. Добрался ли он до места назначения и что с ним было дальше – сюжет многочисленных апокрифов.

Один из членов Конституционной ассамблеи предлагал включить в Основной закон поправку, запрещающую какому бы то ни было заведению требовать, чтобы его посещали исключительно в смокингах, как было заведено в колониальные времена. (Прим. авторов.)

Он же храм Лакшми-Нараян, построенный в 1933–1939 годах на деньги семейства Бирла и торжественно открытый лично Ганди.

Истоки культа лингама описывает колоритная легенда. Шива со своей женой Дургой напились и предались любви. За этим занятием их застала делегация божественных собратьев во главе с Вишну. Супружеская пара в своих хмельных ласках никого не замечала, они были погружены друг в друга. Оскорбленные боги прокляли обоих и отбыли восвояси. Когда Шиве и Дурге рассказали, что произошло, обоим стало так стыдно, что они тут же и умерли в той позе, в какой их застало это известие. “Стыд убил меня, но он же дал мне новую жизнь и новую форму – форму лингама” – объявил Шива. С тех пор он велел жрецам учить людей “почитать лингам его. Белый, с тремя глазами и пятью лицами, он установлен на тигриной шкуре. Он был прежде начала времен и начала всех существ. Он изгоняет ужасы и страхи и дарует исполнение желаний”. (Прим. авторов.)

Перевод А. А. Каменской и И. В. де Манциарли.

Для ортодоксального индуиста пупок – граница тела: все, что происходит ниже его, делается левой рукой, все, что выше, – правой. (Прим. авторов.)

Эти строки поэтессы и политика Сароджини Найду (1879–1949), первой женщины, возглавившей Конгресс (1925), и первой индианки на посту губернатора Объединенных провинций (1947), на русский язык не переводились и даются в подстрочнике.

Вице-королевский салют из 31 пушки отменили вместе с постом вице-короля; конституционному генерал-губернатору полагался 21 залп. (Прим. авторов.)

Справедливости ради: во многих крупных городах, от Калькутты до Бомбея и Хайдарабада, общественный транспорт действительно сделали на несколько дней бесплатным.

Анис Кидвай (1906–1982) – писательница, дочь юриста-мусульманина из Ауда. В резне, последовавшей за разделом Индии, погиб ее муж. Тогда она отказалась носить чадру и вести подобающий благородной мусульманке замкнутый образ жизни – и посвятила себя помощи пострадавшим, а также борьбе за права женщин, в том числе в качестве депутата парламента от Конгресса.

В тексте упоминается Дехрадунский экспресс № 10, но такой стал ходить только после 1968 года – вероятно, с ним сталкивались авторы книги. До отделения Пакистана действовал Лахорский экспресс, который останавливался в Амритсаре по пути в Дехрадун. В колониальные времена составам присваивались не номера, а названия, с уточнением – Up (“вверх”, обратно на родную конечную) или Down (“вниз”, до пункта назначения).

В колониальные времена в одной рупии было 16 анн; крестьянская семья зарабатывала около 80 рупий в год.

Великий колесный путь (Great Trunk Road) – дорога, проходившая по основанию Индостанского субконтинента с запада на восток, от Кабула до Дакки, минуя Лахор, Дели и Калькутту. Гимном этой дороге можно считать роман Киплинга “Ким” (1901).

Название “Пакистан” сложилось как аббревиатура, но с глубоким смыслом: на урду и пушту “пак” значит “чистый”.

Англичане настолько успешно привили индийцам хоккей на траве, что в 1928 году сборная Индии даже получила в этом виде спорта золотую олимпийскую медаль.

Джатха у сикхов – бригада добровольцев, причем как в мирных делах, так и в военных.

Битва за Тараву (20–23 ноября 1943) – сражение американского десанта с японской армией на атолле Тарава, которое закончилось победой американцев, но с такими чудовищными потерями, что документальные кадры оттуда даже не сразу решились опубликовать. Из японского гарнизона численностью в 4500 человек выжил один офицер и шестнадцать солдат, американцы потеряли более тысячи человек убитыми и более двух тысяч ранеными.

Сардар – почтительное обращение к сикху, “господин”.

При англичанах в провинции Панджаб, тогда еще не разделенной, насчитывалось в общей сложности 29 округов.

1 тола = 11,66 г.

Фероз Нун Хан (1893–1970) – юрист, англофил, будущий премьер-министр Пакистана, до войны – верховный комиссар по делам Индии в Великобритании (должность, которая внутри Содружества наций эквивалентна должности посла), во время Второй мировой отвечал за оборону Британской Индии. После объявления независимости – член Конституционной ассамблеи, глава Республиканской партии.

Тут небольшая топографическая путаница: мавзолей Хумаюна и сады Лодхи находятся в разных местах, хоть и неподалеку друг от друга. Принадлежность мавзолея из красного песчаника тоже неоднозначна. Как бы то ни было, это важнейшие памятники могольской эпохи в центре колониальной столицы.

На разделе Пограничной охраны настояли оба правительства – и индийское, и пакистанское. Они утверждали, что невозможно навести порядок в Панджабе, пока вооруженные силы подчиняются не непосредственно им, а кому-то третьему. Эта настойчивость едва не вылилась в масштабный кризис: Окинлек угрожал подать в отставку, в случае если единое формирование будет распущено. Он считал, что обе страны просто попытаются воспользоваться британскими соединениями в своих интересах. Барон Исмей, который и сам был ветераном Индийской армии, отреагировал так: “Если Окинлек настолько отказывает политическому руководству обоих новых доминионов в понимании, на мой взгляд, в этом вопросе лучше проявить настойчивость и смириться с его отставкой”. Маунтбеттена, однако, убедили, что в подобной критической ситуации отставка командующего станет катастрофой. (Прим. авторов.)

Даже Ганди был потрясен атмосферой суровой решительности, царившей теперь в Доме правительства. Когда “пограничная охрана из одного человека” наконец добралась до Нью-Дели, Махатма решил навестить бывшего вице-короля. Он осмотрел командный пункт и уселся в том самом кабинете, где когда-то умолял Маунтбеттена не делить Индию.

– Друг мой, – сказал Махатма, – я так рад, что вы прислушались не ко мне, а к голосу свыше.

– Дорогой Гандиджи, – откликнулся озадаченный Маунтбеттен, – только к Богу на небесах я готов прислушиваться больше, чем к вам, но в чем же я внял Его совету вместо вашего?

– Бог наверняка внушил вам не слушать выжившего из ума старика Ганди, который требовал оставить этот дом. Теперь я вижу, что здесь бьется сердце Индии. Отсюда вершится управление страной. Это убежище среди бури. Так и должно оставаться. Вам и всем, кто придет за вами, нужно жить здесь. (Прим. авторов.)

Для Вики – в замужестве Викар-ун-Нисы – все кончится благополучно. Она станет пакистанской гранд-дамой, посвятит себя благотворительности и даже займет после смерти мужа пост министра культуры.

“Чиндиты”, официально – 77-я Индийская пехотная бригада, – спецназ, созданный в 1943 году для рейдов в глубоком японском тылу. Название происходит от мифических чудищ, которые охраняют буддийские храмы в Бирме. Командовал ими генерал-майор Орд Чарльз Уингейт (1903–1944) – востоковед, сионист и бесстрашный воин, погибший в итоге не от рук противника, а в авиакатастрофе.

Это был не единичный случай. В Пакистане обитатели лагеря беженцев из числа индусов и сикхов неустанно жаловались охранникам-мусульманам, что им приходится жить в грязи, поскольку рядом нет неприкасаемых и некому мыть за ними уборные. В Карачи, у Джинны в столице, перестали работать санитарные службы и некому стало убирать улицы, потому что все индусы-неприкасаемые спаслись бегством. В попытке остановить их отток мусульманские городские власти поспешили объявить неприкасаемых тем, чем они всегда были среди индусов, – отдельным народом. Им разрешили носить знаки отличия, как у Национальной гвардии, – зеленые с белым повязки на рукавах. Полицейским было строго-настрого приказано вступаться за каждого, у кого была такая повязка. (Прим. авторов.)

Khosla, Gopal Das. Stern Reckoning. New Delhi: Bhawnani & Sons, 1949.

Moon, Penderel. Divide and Quit. London: Chatto and Windus, 1961.

Hodson, H. V. The Great Divide: Britain – India – Pakistan. London: Hutchinson and Co., 1969.

Гарольд Хамсворт, виконт Ротермир (1868–1940) – британский газетный магнат, издатель “Дейли Мейл” и “Дейли Миррор”.

Уильям Рэндольф Херст (1863–1951) – американский медиамагнат, основатель крупнейшего национального (а теперь уже и транснационального) холдинга Hearst Corporation, человек, которому мы обязаны могуществом желтой прессы.

Шиваджи (1630–1680) – национальный герой: маратхский военачальник, который выгрыз у Великих Моголов независимое маратхское государство и был коронован его императором.

Пешвы – наследственные правители у маратхов. При Шиваджи (1630–1680) пешва был скорее премьер-министром, чем властителем, но постепенно к ним перешла и фактическая власть.

По легенде бог Вишну в одной из своих инкарнаций никак не мог найти жрецов, готовых исполнить для него необходимые обряды, и произвел в брахманы шестьдесят рыбаков, собравшихся у погребального костра на берегу океана. От них и пошли брахманы-читапаваны – если совсем точно, они очищены даже не пламенем, а “на месте погребального пламени”.

На самом деле священный шнур брахмана, упавита, сплетен из трех нитей, каждая из которых, свою очередь, тоже свита из трех нитей; у каждой, разумеется, есть своя символика, причем она различается от региона к региону.

Вольная интерпретация: члены секты шиваистов-капаликов действительно используют в обрядах нечистоты (хотя чаще сажу с погребальных костров), но обычно покрывают ими себя, а не стены.

В переводе с маратхи – “Вожатый”, “Ведущий”.

В 2018 году, во время визита индийского премьера Моди в Великобританию, Елизавета II передарила эту салфетку ему.

Бхагавадгита. Перевод В. С. Семенцова. М.: Восточная литература, 1999. С. 61.

Британская газета, выходила с 1930 по 1960 год.

“Мубарак” и на хинди, и на урду значит “благословенный”, “благоприятный”, “удачливый”. Это слово используется в поздравлениях с мусульманскими праздниками: “Ид мубарак!” – обращался Ганди к собравшимся в Калькутте в день Ид аль-адха, праздника окончания хаджа.

По чистой случайности 12 января Десаи наткнулся на рапорт ахмаднагарской полиции от 1 января об обнаружении оружейного склада Каркаре в конторе управляющего пансионом “Декан”. Десаи немедленно потребовал объяснений, почему Каркаре еще не арестован. Но его запрос двигался по инстанциям с черепашьей скоростью, что позволяет судить еще об одном обстоятельстве, помешавшем расследованию взрыва в Бирла-хаусе, – чудовищной бюрократии, в которой увязала полиция. Запрос Десаи добирался до ахмаднагарского угрозыска целую неделю – он достиг адресата 19 января, и еще пять дней потребовалось, чтобы 24 января был наконец выдан ордер на арест Каркаре. К тому моменту, как Десаи, на чей стол ежедневно ложились сотни подобных бумаг, получил информацию об имени заговорщика, связанного с Маданлалом, он уже и сам забыл об ахмаднагарском рапорте. (Прим. авторов.)

Весной и осенью 1973 года авторам этой книги удалось несколько раз встретиться с Маданлалом. Во время этих интервью он утверждал, что его вынуждали давать показания, подвешивая к тестикулам глыбы льда. В другой раз он заявил, что ему на лицо лили сладкую воду, а потом выпускали на него муравьев. Полиция Дели опровергла эти обвинения как чистую фантазию. В полицейских протоколах за 21 и 22 января значится, что его неоднократно предупреждали об “ответственности за дачу ложных показаний”. (Прим. авторов.)

Попытка скрупулезно реконструировать обстоятельства, связанные с убийством Махатмы Ганди и с провалом полицейского расследования, которому не удалось установить и задержать убийц после взрыва бомбы 20 января 1948 года, была предпринята в конце 1960-х годов правительственной комиссией во главе с Дж. Л. Капуром, отставным судьей Верховного суда Индии. Однако к тому моменту большинства ключевых участников расследования, включая и Сандживи, уже не было в живых, что сказалось на результатах работы дознавателей. Они обнаружили подложную запись в журнале производства по делу, оставленную после возвращения следователей из Бомбея, но виновный до этого момента тоже не дожил.

Шеститомный отчет комиссии был передан правительству 30 сентября 1969 года. Основной вывод сводился к тому, что расследование заговора против национального героя ни на какой стадии не велось с “серьезностью и рвением, какого покушение на жизнь Махатмы Ганди, безусловно, требовало и заслуживало”. (Прим. авторов.)

Тара (Наянтара) Пандит (р. 1927) – дочь сестры Джавахарлала Неру, Виджаи Лакшми Пандит. Сама Тара, уже под фамилией первого мужа, Сахгал, прославится как англоязычная писательница и будет жестко критиковать свою кузину Индиру.

Это строки из стихотворения Назира Акбарабади (1735–1830).

Бхагавадгита. Перевод В. С. Семенцова. С. 18.

Стол Ганди был так устроен, чтобы за ним можно было работать, сидя на полу и скрестив ноги.

Лакшми – Нараяна – божественная пара: богиня процветания Лакшми и ее супруг Нараяна, одно из воплощений Вишну. Именно этой паре посвящен Бирла-мандир, его официальное название – храм Лакшми – Нараяна.

Не до конца. Среди брахманов, а особенно читапаванов, все же случилась резня.

Аллюзия на речь Марка Антония в III акте шекспировского “Юлия Цезаря”; здесь приводится в переводе М. Зенкевича.

Виджая Лакшми Пандит (1900–1990) была первой в Индии женщиной, получившей кресло в правительстве (министр по делам местного самоуправления Соединенных провинций при англичанах). В независимой Индии выбрала дипломатическую службу; с 1947 по 1949 год была послом в СССР, затем возглавляла индийские дипломатические миссии в США, Великобритании, Испании, в 1953 году стала первой женщиной на посту председателя Генассамблеи ООН. Вернувшись в Индию, была губернатором Махараштры и депутатом, но ушла из политики, рассорившись с племянницей, Индирой Ганди.

Тут в описании возникла небольшая путаница. Ни в Дели, ни в индуизме в целом не существует храмов мертвых – только храмы над гробницами святых (самадхи); одним из таких священных мест станет и Радж-гхат, где был сожжен Махатма Ганди. Когда кремация происходит в Варанаси, костры действительно часто поджигают пламенем из храма. А на похоронах Ганди в Дели, согласно репортажам, огонь был зажжен от лампады, всю ночь горевшей в изголовье Махатмы.

Ученые до сих пор спорят, где протекала упомянутая в ведических текстах река Сарасвати, но в месте слияния Ганга с Ямуной она доступна лишь духовному взору – в реальности здесь только две реки.

Аллюзия на строки Перси Биши Шелли на смерть Джона Китса. Строка из элегии “Адонаис” цитируется в переводе К. Бальмонта.

Имеются в виду ассамские сепаратисты, которые с 1970-х годов требуют автономии и изгнания бенгальцев.

На набережной Орсе в Париже находится министерство иностранных дел.

Перевод М. Тарховой.