Выйдя в гостиную, Клара Чемберс, графиня Даксбери, окинула взглядом юного визитера, настоявшего на безотлагательности приема. О срочности и важности дела свидетельствовало нетерпеливое постукивание его изношенного башмака по зеленовато-золотистому брюссельскому ковру. Щеки у мальчонки были впалыми, под выпиравшими ключицами зияли ямки, а вот руки и мордашка были чистыми, и кепка выглядела новой.

– Ваше сиятельство, вашу подругу увезли. – Стоило пареньку заговорить, и графине тут же бросилась в глаза брешь в переднем ряду зубов – на месте резца, едва ли способного отрасти в таком возрасте. Мальчик вытянул руки, и взгляд леди Даксбери упал на предмет, который он собрался ей вручить.

У женщины перехватило дыхание. Она опознала его – черный полуботинок из лайковой кожи с изящными розочками, вышитыми на шнурках. И ей было отлично известно, кому этот ботинок принадлежал.

– Куда увезли? – потребовала ответа леди Даксбери.

– В Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных. – Качнув головой, визитер стряхнул набок волосы и вперил в графиню взгляд искренних карих глаз: – Она окликнула меня, когда карета проезжала мимо. Попросила сообщить вам, что ее увезли, и назвала номер вашего дома. А, чтобы вы не усомнились в правдивости моих слов, выбросила в окошко этот ботинок.

Леди Даксбери захлестнула паника.

Лечебница для душевнобольных…

Это ее вина.

Все пошло наперекосяк.

Изначально невинный замысел обернулся чем-то ужасным. Чем-то опасным.

Собравшись с духом, графиня взяла из рук посыльного ботинок – очень легкий, почти невесомый в сравнении с бременем, придавившим ей плечи.

– Вы поможете? – нахмурился паренек. – Я ее знаю. Я не видел ее лица, но узнал бы этот башмачок везде, – в тихом голосе просквозила печаль, разбередившая еще сильней рану в груди леди Даксбери.

Могла ли она помочь?

Стук сердца уже начал отдаваться пульсирующим шумом в ушах; а грудь защемило чувство, никогда не поддаваться которому она поклялась в свое время. Но вот он опять возымел над ней верх – страх.

Прошло столько времени. Она думала, что стала сильней.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещала графиня с наигранной уверенностью. Эх, если бы она и впрямь ее ощущала!

А как было не пообещать? Ведь ответственность действительно лежала на ней. И не только за эту женщину, увезенную в психиатрическую лечебницу, но и за всех остальных. За тех женщин, что настрадались от сурового обхождения и даже насилия, оказались в западне, были брошены на произвол судьбы теми, кого любили. Они все подвергались опасности, грозившей им погибелью.

Леди Даксбери предлагала этим женщинам убежище, ту возможность, что лично ей жизнь никогда не предоставляла. Увы, она их подвела. И эта неудача разъедала теперь солью старые рубцы на ее собственном сердце.

Графиня кивнула дворецкому:

– Дэвис, отблагодарите его щедрыми чаевыми за столь важное сообщение. Возможно, он спас одной женщине жизнь.

– Надеюсь, вы правы, ваше сиятельство. – Худосочная грудь юноши вздулась от гордости. Он явно нуждался в похвале не меньше, чем в пище.

– Покормите его, – добавила леди Даксбери, не пожелав отпустить гостя восвояси с пустым желудком. В эти дни в Лондоне столько детей голодали. – И дайте еще еды с собой.

Губы Дэвиса сжались в плотную линию – единственный признак внутреннего протеста, который позволил себе выказать мужчина средних лет, выдвигая маленький ящик, где для подобных случаев хранились монеты. Впрочем, так дворецкий попросту старался оберечь свою госпожу. Монеты звякнули в руке паренька.

После стольких мучительных лет леди Даксбери тешилась мыслью, что контролирует свою жизнь – огражденная от угроз, некогда преследовавших ее, окруженная людьми, которым она доверяла, защищенная преданным Дэвисом, богатством и уважением, гарантированным ей положением в Обществе.

Как же она ошибалась!

Какой глупой она была.

А расплачиваться теперь другим.

– Спасибо вам за помощь, – почтительно приложил к груди свою кепку мальчик. – Она единственная видела во мне хорошее.

На задней стенке глотки угнездилась боль – жуткий, неподатливый комок, мешавший графине не только дышать, но и говорить. И она лишь безмолвно кивнула. Попыталась ободрить паренька улыбкой, но рот, предательски дрогнув, скривился не так, как ей хотелось.

Дэвис вывел мальчика из гостиной, оставив леди Даксбери на время одну. Она поглядела на полуботинок. Одну боковину покрыла корочкой уже засохшая грязь, другая была такой же чистой, как и в первые дни их знакомства. Рука графини метнулась к груди; пальцы скользнули по гладкой хрустальной поверхности броши, внутри которой лежала сложенной крест-накрест прядка темных волос. Источник ее силы. Напоминание о том, что у нее когда-то было. Не проходило ни дня, чтобы она не тосковала по нему и не вспоминала данное ему обещание…

Уверенная, твердая поступь по толстому ковру возвестила о возвращении Дэвиса. Леди Даксбери поспешно написала две записки:

– Немедленно пошли их остальным.

Но не успел дворецкий удалиться, как ее взгляд упал на новый букет на столе, рядом с книгой о лекарственных травах, которая так помогла графине в прошлом.

– Обожди… от кого это?

– Там есть карточка, ваше сиятельство, – отвесив поклон, Дэвид оправился выполнять ее поручение, всецело сознавая его важность.

Вновь оставшись в одиночестве, леди Даксбери приблизилась к цветам. Она бы никогда не заказала такой букет. Необычная композиция будила любопытство и вместе с тем настораживала. Похожие на колокольчики и словно восковые цветки наперстянки намекали на секреты, голубые незабудки пророчили печаль и сожаление, красные лепестки петуний выражали гнев и раздражение, а обилие предостерегающе ярко-розовых бегоний выглядело зловеще. Предупреждение плотно засело в сознании.

Кто мог составить такой букет?

Леди Даксбери положила ботинок рядом с широкой вазой и выудила из зеленой паутины стебельков открытку. На тыльной стороне аккуратными буквами было оттиснуто только одно имя. Шейные мышцы графини вмиг напряглись.

Разве эта женщина причинила ей не довольно вреда?

И как много было ей известно, чтобы даже сейчас погубить Клару Чемберс?

Голова графини закружилась, золотые и зеленые оттенки убранства ее уютной гостиной слились вдруг в тошнотворную палитру. Леди Даксбери склонилась над столом, осторожно втянула в легкие воздух и постаралась взять себя в руки. Но как ей снова обрести спокойствие – теперь, когда почти все пошло вкривь и вкось? Теперь, когда она осознала, что ее сила была напускной?

Комната, наконец, обрела четкие очертания. А вместе с ней и устрашающий букет. Каждый цветок пахнул на нее откровенной злобой. Графиня быстро осмотрелась – не стал ли кто свидетелем ее слабости? Взгляд вновь остановился на ботинке. И на этот раз она увидела торчавший из-под его языка клочок бумаги, не замеченный прежде. Подцепив его краешек, графиня аккуратно вытащила записку и развернула.

Из груди мгновенно вырвался болезненный выдох: она узнала бумагу, украшенную перекрестием веточек вереска и свой собственный почерк – послание, которое она тайно разослала женщинам два месяца назад. Тогда она не думала, что ее попытки предложить и обеспечить им помощь принесут на деле только вред.

«Не перечитывай!» – попробовала внушить себе графиня. Но глаза уже забегали по строчкам, читая слова, в которые она так опрометчиво поверила бумаге вначале всего этого.

Элеонора Кларк выглянула в окно, раму которого обвивал пышный плющ. На горизонте собирались серые тучи. Судя по запотевшему стеклу, день выдался студеным, хотя в комнате было тепло. Все помещения в их дорогом особняке обогревались. На этом экстравагантном и расточительном новшестве – монтаже специальной системы отопления – в свое время настоял ее муж.

Отвернувшись от окна, женщина опустилась на стул у туалетного столика – подогнув колени, но сохранив спину идеально прямой, чему способствовал жесткий корсет на косточках.

– Это платье очень выгодно подчеркивает цвет ваших глаз, – улыбнулась ей в зеркало служанка, уже вооружившаяся гребнем с серебряной ручкой, чтобы зачесать назад и уложить светлые волосы в модную прическу.

– Спасибо, Беннетта. – Элеонора мельком взглянула на свое отражение в зеркале, чтобы убедиться: светло-голубой оттенок материи действительно усиливал лазурную глубину ее глаз. И именно из-за этого, а не комплимента ради она выбрала такой цвет.

Скверное настроение, продемонстрированное мужем накануне, расстроило и растревожило ее. Любой стук и скрип в доме заставлял миссис Кларк вздрагивать; нервы были напряжены не меньше, чем тонкие угольные нити накала в лампочках, повсюду сиявших в их роскошном лондонском доме. И только нежно-голубой оттенок шелка немного успокаивал ее, напоминая о чистой, не запятнанной даже облачком сини летнего неба в родительском поместье в Суссексе. О невозвратной поре девичества, когда ее жизнь была беззаботной и полной добра.

В последнее время она все чаще и чаще носила наряды такого цвета, поймала себя на мысли Элеонора.

Правда, сейчас целостность лазури нарушала видневшаяся нижняя юбка в однородных оттенков вертикальную полоску. В строгости этих жирных линий, в непоколебимой устойчивости их регулярной, рядной структуры тоже было что-то успокаивающее.

– Сапфиры подойдут идеально, госпожа, – Беннетта открыла футляр для драгоценностей, и на его дне, выстланном шелком «экрю»[1], призывно сверкнули дорогие синие камни.

Они были элементом показушности, беспричинной демонстрации богатства нувориша-выскочки, стремившегося таким путем оправдать свой новый статус и добиться признания в высшем обществе. Элеонора – женщина благородных кровей – тоже была частью этой показушности, купленной торгашом под стать драгоценным камням. Причем, без особых усилий и уговоров: Сесил вовремя учуял запах отчаянного финансового положения ее родителей. Просроченные налоги за особняк в Лондоне, тысячи слишком долго не оплачивавшихся счетов, ремонтные работы в летнем поместье, которое так сильно любила Элеонора – все они оказались теми кандалами, что волею судьбы сковали ее и обрекли на нынешнюю жизнь.

Один кивок служанке в зеркале – и ожерелье гнетом придавило тугой ворот-стойку будничного платья. За ним последовали сережки, оттянувшие мочки ушей грузом обременительного состояния Сесила.

Миссис Кларк выдвинула средний ящик комода, чтобы достать баночку с кремом для рук: ее кожа всегда становилась сухой и стянутой в зимние месяцы. Рядом с маленькой баночкой она увидела загадочный листок, сложенный пополам. На записке изящным почерком было выведено ее имя.

– Беннетта, что…?

Служанка приложила палец к губам и подмигнула.

Сердце Элеоноры снова затрепетало; по коже под длинными, прилегающими рукавами пробежали мурашки.

Секрет?

У нее никогда не было секретов. Вся ее жизнь протекала под пристальным наблюдением. Каждое слово, каждый ее поступок обязательно оценивался мужем, и только он решал, достойны ли они его внимания или не заслуживали его.

И в большинстве случаев Сесил склонялся ко второму.

Элеоноре не позволялось иметь секретов.

Ее плечи приподнялись, она ссутулилась, чтобы прикрыть записку – даже несмотря на то, что она находилась в своей личной комнате. Тугая ткань и точный крой платья сковывали движения, но Элеонора все-таки преодолела неудобство и склонилась над посланием.

В лучах солнца, героически пробившихся сквозь серую пелену мрачных туч, застивших небо, ярко блеснула печать: золотая веточка кружева королевы Анны, оттиснутая на твердом зеленом воске. Подсунув под нее палец, женщина аккуратно, не нарушив его целостности, оторвала глянцевый кружок от пергамента и пробежала глазами текст:

Листок задрожал в руке Элеоноры. «Тайное общество любительниц книг», – выдохнула она. Миссис Кларк не забыла встречу, о которой упомянула в своем послании графиня. Они обе присутствовали на одном благотворительном мероприятии, призванном привлечь внимание к проблемам с жильем у малообеспеченных слоев населения. По его завершению обычно очень бережливая миссис Колтинг умыкнула тонкую льняную скатерть кобальтового цвета.

«Мне вдруг вспомнилась миссис Норрис из „Мэнсфильд-парка“ с ее зеленым занавесом для пьесы, которую так и не сыграли», – сказала Элеонора, сама толком не осознав, что побудило ее заговорить. Она вроде бы только подумала об этом, но слова сами слетели с языка.

Стоявшая рядом леди Даксбери деликатно замаскировала смешок, прикрыв рот рукой. «Мне тоже подумалось, что миссис Колтинг – это миссис Норрис в реальной жизни», – откликнулась она. И Элеонору мгновенно захлестнули эмоции: радость от того, что ей встретилась женщина, прочитавшая ту же книгу, ощущение почти кровного родства с ней и надежда на обретение подруги, чей разум временами пребывал в том же вымышленном мире, что и ее.

«А другие произведения Джейн Остин вы читали?» – поинтересовалась леди Даксбери.

В отцовской библиотеке кроме «Мэнсфильд-парка» было только еще два романа – «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Грозовой перевал» Эмили Бронте, зажатые между увесистыми томами по юриспруденции и правовой деятельности парламента. Элеонора прочитала их запоем, сопереживая героям так, что у нее не раз щемило сердце! Увы, этих книг в ее распоряжении больше не было; ограниченную девичью свободу заместили брачные обеты и обещание беспрекословно повиноваться мужу.

«Нет… не читала… Это…» – от бормотания женщину спасло приближение лорда Даксбери. Несмотря на теплоту его улыбки, от Элеоноры не ускользнуло ни то, с каким собственническим чувством он приобнял супругу, ни то, как быстро та потупила взор в демонстрации покладистой почтительности.

После той встречи Элеонора часто искала глазами графиню на светских мероприятиях, но наблюдала ее всегда только на расстоянии. И всегда с лордом Даксбери – бдительным стражем – поблизости.

Если не считать этих нескольких романов, раскопанных в библиотеке отца, то воспитание и образование Элеоноры сводилось, в основном, к нравоучениям и назиданиям – об обязанностях женщины вести домашнее хозяйство, быть хорошей женой и матерью. Ну, и редкому прочтению литературы для получения общих знаний – типа «Истории Англии» Оливера Голдсмита. И, конечно же, она проштудировала справочник дворянства «Дебретт» с подробной информацией о каждом титулованном аристократе в Англии – сначала в поисках мужа, а потом для того, чтобы достойно общаться с пэрами и лордами, с которыми нужно было поддерживать отношения Сесилу.

Свободы выбирать книги по своему усмотрению у Элеоноры никогда не было. Ни при жизни с родителями (ее отец был состоятельным виконтом с безупречной репутацией), ни в браке.

– Служанка леди Даксбери, принесшая это послание, рассказала мне, о чем ей говорила графиня. – Голос Беннетты прозвучал чуть громче шепота: у стен есть и уши, и глаза. – Возможно, это поможет вам продержаться до июня.

До июня… Да, июнь…

Это простое, короткое, двусложное слово стало для Элеоноры мантрой, напоминанией о предстоящей временной передышке. В июне ее муж должен был отправиться в Перу – бесценное предприятие для них обоих. Для Сесила Перу был источником богатства: именно там он начал сколачивать свое состояние на помете заморских птиц, применявшемся для удобрения и повышения плодородия английских почв. А Элеоноре отбытие мужа сулило некоторое послабление контроля над ее жизнью: ей хоть какое-то время не пришлось бы постоянно оглядываться, остерегаться и подстраиваться под настроение Сесила.

Эти несколько драгоценных недель позволили бы ей побывать с сыном там, где ей хотелось, без препон и порицания. Настоящий подарок судьбы – возможность, наконец, вздохнуть полной грудью в этой отравляющей ее тюрьме.

Беннета видела то, чего не видели другие – слезы, сбереженные Элеонорой для плача в одиночестве; синяки, скрытые облегающими рукавами. Она прекрасно понимала, что значил июнь для ее госпожи.

Нужно было только перетерпеть, вынести все тяготы ее замужней жизни до лета. А полученной в связи с отлучкой Сесила передышки ей хватило бы на то, чтобы пережить последующие месяцы или годы, вплоть до новой поездки.

Приглашение от графини легло на серебряный поднос для корреспонденции за завтраком. На Элеонору волной накатила энергия. Ей захотелось притопнуть ногой под столом под стать своенравному ребенку. Но леди не позволяют себе подобных вещей, и женщина с напускным терпением продолжила попивать чай, пока кресло напротив нее пустовало.

Что могло так задержать Сесила?

Он словно прочувствовал сквозь стены ее окрыляющее предвкушение и надумал вернуть обратно на Землю.

Не отводя взгляда от горки писем, Элеонора подавила сильное искушение – позволить своим пальцам перебрать почтовые бумаги в поиске обещанного приглашения. Сесилу не нравилось, когда она просматривала корреспонденцию. Насколько сильно муж душил ее свободу, настолько же сильно он дорожил своей.

У Элеоноры, конечно, и в мыслях не было посетовать на это. Жалобы привели бы лишь к одному – еще большим ограничениям в ее жизни, в которой и так уже не осталось пространства для вольного дыхания.

И вот над головой раздался знакомый скрип половиц под стопами мужа. Женщина поставила чашку на маленькое блюдце с золотой каемочкой – чтобы она не задрожала ненароком в руках. Сесил мог спуститься в любой момент.

Но прошло несколько мучительных минут, прежде чем муж вошел в комнату, заполнив пространство своей массой и резким запахом одеколона, в использовании которого он не знал удержу. Взгляд его метнулся к Элеоноре, задержался на пару секунд на сапфирах в ушах и на шее. А затем последовал кивок одобрения – не жены, а ее намеренной демонстрации его благосостояния.

Муж уселся за стол, заставив затрепетать бледно-голубые соцветия гортензии в пышном букете. Слуги тотчас же бросились вперед: колени вмиг прикрыла салфетка, а в чашку полился крепкий чай. Сесил намазал треугольные тосты толстым слоем сливочного масла и, не спеша похрустывая ими вприхлебку с ароматным напитком, стал почитывать газету. Элеоноре стоило немалых сил обуздать свое нетерпение.

Наконец – слава богу, наконец! – рука мужа потянулась к конвертам на серебряном подносе. Сесил начал молча просеивать их, периодически надрывая какой-нибудь, знакомясь с содержимым и откладывая его в сторону.

– А это адресовано вам, миссис Кларк, – удивленно обратился он к супруге. – Письмо, и не от кого-нибудь, а от самой графини Даксбери. – Брови Сесила взметнулись еще выше: его явно впечатлило имя отправительницы.

Но вместо того чтобы подать конверт жене, он яростным движением взломал золотистую восковую печать и извлек из него короткими, небрежными пальцами открытку.

– Хо-хо! Она приглашает тебя на чаепитие в следующую среду. – Муж сел прямее, как будто речь шла о нем. – Ты обязательно туда пойдешь, и я настаиваю, чтобы ты надела новое алмазное ожерелье.

Внутри Элеоноры все съежилось от такого приказа, но она постаралась спрятать свою реакцию за маской тактичного добродушия:

– Алмазы не очень подходят для такого случая, дорогой.

Хотя супруга озвучила свое возражение мягко, лицо Сесила вмиг вспыхнуло, а в глазах сверкнул тот злобный блеск, от которого она вся холодела.

– Это одно их тех забавных правил, которые известны только великородной аристократии? – усмехнулся мужчина.

Да, этого негласного правила действительно придерживались в аристократическом обществе. Алмазы и бриллианты принято было сочетать с вечерними нарядами. А днем носить украшения с ними, как и с другими драгоценными камнями, считалось вульгарным. Но Элеоноре доставало мудрости, чтобы не говорить об этом.

– Ну да, конечно, я же мужлан, – уже принялся разглагольствовать Сесил. – Откуда мне, такому примитивному человеку, быть в курсе всех этих тонкостей, известных моей достопочтенной женушке.

– Прости меня, дорогой, я вовсе не это подразумевала. – Элеонора покосилась на слуг, бесстрастно пялившихся в никуда и при этом видевших и подмечавших все. – Просто мне не хотелось бы оконфузить хозяйку, показав, что наше богатство значительно превышает ее собственное, весьма солидное состояние.

Элеонора ловко ублажила самолюбие мужа. Гневный румянец схлынул с его мясистых щек. Удовлетворенный, Сесил откинулся на спинку кресла – как избалованный маленький мальчик, получивший конфету.

– Ах, какая же ты у меня мудрая, дорогая. Все предвидишь наперед. Да, да, конечно, надень то, что ты находишь приличествующим такому случаю. Я знаю, как хорошо ты разбираешься… – выписал рукой дугу в воздухе Сесил, – в моде, – снисходительно фыркнул он.

Супруг считал ее тщательный подбор одежды сообразно ситуации глупостью, еще одним признаком заурядности пресной, ни на что ни годной жены (даром что благородных кровей).

Мужчина никогда не поймет женщину.

Особенно такой, как Сесил.

Он контролировал, с кем знакомилась Элеонора, куда ходила и ездила, что делала. Сесил проверял, что она ела, контролировал приемы и рауты, которые она устраивала, корреспонденцию, которую ей дозволялось получать. Несмотря на собственное распутство и расточительность, он контролировал каждый полупенсовик из своего громадного состояния, попадавший в руки жене.

Он контролировал даже тот единственный бесценный час, что отводился ей ежедневно на общение с сыном. Сесил наблюдал (а точнее, надзирал) за их встречей, укоряя жену резкими словами, если ему вдруг казалось, что она слишком балует и изнеживает их мальчика.

Из всего, что супруг контролировал в жизни Элеоноры, самым неприятным было как раз это – ограниченные свидания с сыном. Боль обделенной матери резонировала из ее пустых, лишенных возможности обнять и приласкать сына рук в самые глубины души.

Но по крайней мере в выборе одежды и стиля она, наконец, обрела самостоятельность. Элеонора заказывала наряды, которые ей нравились, решала, какие костюмы и платья носить, когда какую сделать прическу и каким ридикюлем дополнить свой образ. И неважно, как сильно очернял Сесил этот маленький закуток свободы. Это был ее закуток.

Июнь…

Ей нужно было только вытерпеть такое существование еще два месяца. И с обещанным леди Даксбери доступом к книгам, читать которые Элеоноре муж запрещал, эти два месяца можно было снести.

Розу Вартон провели в гостиную дома Даксбери – очаровательного городского особняка в трех домах от ее собственного, в престижном районе близ площади Гросвенор. По всей комнате были красиво расставлены горшечные растения; их листья тянулись к окнам в алчной жажде естественного света.

Солнце – вот чего, помимо прочего, не доставало американке Розе в Англии. На родном материке (по крайней мере, там, где она жила раньше), оно сияло ярко и щедро. И пусть Англия покорила Розу своей старосветской изысканностью, но она не меньше этих горшечных цветов жаждала ослепительного солнечного света и тепла.

Леди Даксбери, сидевшая в большом серовато-зеленом кресле, поднялась ей навстречу:

– Ах, миссис Вартон, как же хорошо, что вы пришли! Располагайтесь, пожалуйста.

Роза села в роскошное, обтянутое плюшевым бархатом кресло рядом с морозником в красивом вазоне; кожистые лепестки его цветков кокетливо пестрели темно-бордовыми и молочно-белыми оттенками. Зеленые обои украшали маленькие нарисованные птички; их перышки были прописаны с необычайным мастерством и скрупулезной точностью; а сине-зеленые крылышки, в махе поймав скудный свет, переливались, как на волшебной открытке.

Принять приглашение леди Даксбери, похоже, было ошибкой. Перед Розой опять замаячила перспектива подвергнуться остракизму на светском собрании дам. В этом смысле Лондон немногим отличался от Манхэттена, где даже женщины, бывшие под стать ей американскими подданными, поворачивались к ней спиной и, склонив друг к другу головы, язвительно шушукались о сомнительном душке2 новых денег.

Но в улыбке графини Роза не увидела ни злобы, ни ехидства.

Леди Даксбери выглядела чересчур молодой для женщины, успевшей трижды овдоветь. Ее густые, черные как смоль волосы были уложены в красивую, пышную прическу, зафиксированную угольно-черными гребнями; кожа на высоких скулах поражала гладкостью. Изысканный лиловый цвет платья свидетельствовал, что графиня все еще соблюдала полутраур по лорду Даксбери, почившему два года назад. Только выражение ее лица изменилось – теперь на нем читалась уверенность в себе, которой не было во время предыдущей их встречи с Розой. А познакомились они на балу – на одном из первых балов в Лондоне, который девушка посетила после бракосочетания с Теодором. Больше ни одна из женщин, присутствовавших на нем, не посчитала возможным заговорить с Розой, и она уединилась в дамской комнате с книгой. Через несколько минут в комнату вошла леди Даксбери, сгорбившись так, что ее узкие плечи почти сошлись вместе.

«Похоже, и вам нужно побыть немного наедине», – заговорщицки усмехнулась ей Роза.

В больших фиалково-голубых глазах графини промелькнула печаль, когда она остановила взгляд на книге в руках гостьи.

«Что вы читаете?» – Голос графини прозвенел тоской.

«„Маску поэтов“. Это один из томов безымянной серии, где авторы публикуются анонимно, чтобы их слава или безызвестность не помешала читателям оценить стихи по достоинству». – Закрыв книгу, Роза протянула ее леди Даксбери.

Графиня бросила опасливый взгляд на дверь и, только после этого взяв книгу, погладила по ее красно-черной обложке почти с благоговейной нежностью. От глаз Розы не укрылось то, как приглядывал за своей супругой лорд Даксбери. А делал он это покровительственно, собственнически, почти с хищнической готовностью огородить жену от всего, что пришлось бы ему не по нраву. Лорд Даксбери был из тех мужчин, что контролируют и ограничивают свободу жен.

«Возьмите ее себе, почитайте», – предложила Роза.

Леди Даксбери заметно напряглась, брови графини сошлись у переносицы:

«Я не смею».

«Я велю своей служанке разыскать вашу и передать эту книгу, – сказала Роза. – Я всегда могу купить другую».

Конечно, это было неправдой. Книги стоили дорого, а еще больше средств требовалось на другое: на мрамор, на подрядчиков и мастеров, которые должны были поставить дорогостоящий материал и произвести все работы, необходимые для того, чтобы превратить их обветшавший, разрушающийся дом в резиденцию, достойную восхищения.

И все же девушка не убрала с губ обещающей улыбки.

Леди Даксбери прижала книгу к груди и только после этого отдала ее Розе:

«Я никогда не забуду вашей доброты, миссис Вартон».

Роза даже слегка выпрямилась и приосанилась тогда. Хоть кто-то в этом надменном, негостеприимном Обществе вспомнил ее имя! Подобное внимание и уважение, оказанное ей, стоили гораздо дороже книги.

А сейчас в облике графини не было никакой кротости и смиренности. Одна лишь уверенность проглядывала в горделиво вздернутом подбородке, в расправленных плечах и величавой осанке, говорившей о большом богатстве и явном пренебрежении к сплетням, распускаемым у нее за спиной. А в виду трех почивших мужей, двое из которых умерли молодыми, судачили о графине вволю.

– Благодарю вас за приглашение, – ответила Роза с характерным американским акцентом. Одни находили его очаровательным, других он раздражал. Что подумала об ее акценте леди Даксбери, девушка не поняла. Но благодушное выражение не изменилось на лице графини, протянувшей руку к другой женщине, сидевшей на мягком стуле цвета весенней травы:

– Полагаю, вы знаете миссис Кларк.

Миссис Кларк.

Ну, конечно же, Роза ее знала. Олицетворение идеальной англичанки, если таковая вообще существовала. И не только по причине своей красоты (хотя миссис Кларк была на самом деле красива, очень красива – с лицом сердцевидного контура, золотистыми волосами, уложенными на голове пышным венцом, и стройной фигурой в идеально скроенном и пошитом шелковом платье). Миссис Кларк являла собой живое воплощение достоинства, грации и элегантности.

Они познакомились на пикнике несколько месяцев тому назад. И если Роза выглядела на нем так, словно ее изрядно потрепал и пошвырял ветер – как рыбу в бурном море во время отлива, то миссис Кларк была безупречна; только время от времени убирала за уши своими тонкими, изящными пальцами выбившиеся локоны – словно это движение было отработано до совершенства.

Миссис Кларк всегда делала то, что нужно было сделать именно в тот момент. Говорила всегда то, что следовало сказать и очень кстати, и была образчиком правильности. Даже лазурный цвет ее платья, несомненно, призван был подчеркнуть красоту и усилить блеск ее прекрасных, больших голубых глаз.

Будь Роза под стать ей, они с Теодором до сих пор были бы счастливы.

Миссис Кларк и понятия не имела, как ей повезло.

– Мы встречались. – Губы миссис Кларк изогнулись в улыбке – не слишком большой, чтобы показаться чрезмерно пылкой, и не слишком скупой, чтобы ее могли посчитать неприветливой.

Идеальная улыбка идеальной англичанки.

– Рада увидеться с вами снова, – с искренней сердечностью ответила Роза. – Ваше ожерелье восхитительно.

Миссис Кларк прикоснулась к нити крупных, великолепных сапфиров так, словно можно было запросто позабыть о такой дорогостоящей «побрякушке» на своей шее:

– Благодарю вас. Хотя я полагаю, что для чаепития это несколько излишне. – По щекам идеальной англичанки разлился милый румянец.

– Вы же знаете нас, американок. Мы, как сороки, любим все, что яркое и блестит, – весело протараторила Роза.

Обе женщины – и леди Даксбери, и миссис Кларк – сумели сохранить на лице вежливое выражение, хотя шутка явно их покоробила. Роза постоянно забывала о том, что юмор англичан отличался от юмора, привычного американцам, и упоминание богатства – даже в шутливой форме – считалось у них проявлением вульгарности.

Но Роза, и правда, любила ювелирные изделия. Великолепные украшения с драгоценными камнями: браслеты, серьги, ожерелья, гребни, броши, кольца – все, что можно было оправить в золото, чтобы они блестели и сверкали в лучах чистого солнечного света. Отец разбаловал ее, когда она жила в Манхэттене. Нет, конечно, ее драгоценности не привлекали внимания Вандербильтов или не могли повергнуть в благоговейный трепет никого из Асторов. Но они делали Розу счастливой.

Увы, теперь ее коллекция не пополнялась новыми украшениями. Зато дом Вартонов на площади Гросвенор приобрел презентабельный вид, перестав походить на дряхлеющее строение с потрепанным временем, поблекшим фасадом. Ну, хоть состояние ее отца было не промотано, а использовано с пользой.

И она была по-настоящему счастлива с Теодором. По крайней мере, на первых порах. Мать предпочла бы выдать Розу замуж за графа, а не за его младшего брата – чтобы облагородить их американское богатство английским титулом. Но Теодор был неотразим и необорим. Во всех отношениях. И в том, как очаровательно приподнимался вверх правый уголок его рта, когда он улыбался. И в том, какие чувства он – впервые в жизни девушки – вызывал у нее своей близостью.

Не успела эта уже знакомая ей боль вновь защемить сердце, как порог гостиной снова переступил дворецкий. И Роза вдруг поняла, что дверь не закрылась за ней после того, как она вошла в комнату.

Как странно…

Должно быть, леди Даксбери безгранично доверяла своим слугам, раз позволяла им слышать все, что говорилось в ее гостиной.

Дворецкий был коренастым мужчиной с толстыми, как рождественские окорока, руками под тканью ливреи, широкой в плечах. Его нос занимал половину лица и заметно кривился вправо, как будто бывал сломан не менее полдюжины раз – совсем неудивительно, учитывая его прошлое, или хотя бы то, что горничная Розы успела разузнать о прислуге леди Даксбери.

В свое время этот дворецкий участвовал в подпольных боях, и – если можно было верить уличным слухам – он бросил бокс лишь тогда, когда от смертельной отставки его отделяли всего несколько крепких ударов. Не менее сомнительное прошлое было и у служанок графини, прежде работавших на одной из тех фабрик, чьи трубы извергали в воздух Лондона ужасающий черный смог.

У леди Даксбери была склонность нанимать в прислугу пролетариев, причем из самых низов этого класса.

Окажись у Розы в услужении такие простолюдины, шок свел бы ее мать в могилу раньше времени. Но сама девушка была представительницей более прогрессивного поколения, и ее это не шокировало, а скорее, изумляло.

– Леди Лавиния Кавендиш, – провозгласил дворецкий с явным снобизмом в голосе, неожиданным для человека неблаговидного происхождения.

В гостиную медленно вплыла миниатюрная молодая женщина с золотисто-каштановыми волосами. Роза тут же обратила внимание на то, как она держалась: новая гостья словно всем своим видом показывала, что предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте.

– Леди Лавиния, – в тоне леди Даксбери тоже просквозило удивление.

– Вы прислали приглашение моей матери. – Маленькая фигурка гостьи напряглась, и девушка откашлялась, прежде чем заговорить снова: – Матушка решила, что мне визит к вам принесет больше пользы.

Эту фразу леди Кавендиш произнесла таким тихим голосом, что Роза невольно подалась вперед в попытке уловить ее слова.

– Мы очень рады видеть вас. – Жестом пригласив гостью присоединиться к ним, леди Даксбери представила всех друг другу.

В гостиной повисло молчание, приправленное невысказанными вопросами. Розу изводило любопытство с того самого дня, как она получила приглашение, спрятанное потом служанкой в ящичке ее туалетного столика.

Почти шесть месяцев прошло с тех пор, как миссис Вартон разрешали читать то, что ей хотелось. После долгих лет свободы она чувствовала себя теперь птицей, запертой в золотой клетке, которую она сама же и оплатила.

Как же ей хотелось погрузиться в какую-нибудь историю, слиться сердцем и душой с ее героиней, стать свидетельницей разрешения всех ее проблем в последней главе. Но гораздо больше наслаждения от прочтения книги Роза жаждала иного: она изголодалась по общению, по ощущению, что она не всегда так одинока.

Черно-белый кот, прошмыгнувший в гостиную, подошел к широкому, квадратному вазону на полу – пока пустому. Его предназначение, как и намерение мурлыки оставались для девушки неясными, пока кот не подобрался и не запрыгнул внутрь. А потом прижал лапы к груди и – жутко довольный – вперил в них сквозь стекло свои зеленые немигающие глазища. Отметины на его мордочке на расстоянии походили на маленькие белые усы.

– Притворитесь, будто не замечаете его, – попросила леди Даксбери. – Отис ужасно застенчивый. И единственный способ уменьшить его дискомфорт в присутствии других людей – этот вазон. Сидя в нем, Отис думает, будто остается невидимым, при это спокойно наблюдая за вами.

Роза даже не потрудилась скрыть улыбку, когда все дружно поспешили отвести взгляд в сторону. У ее маленького мопса тоже имелись причуды, которым она с готовностью потакала.

Леди Даксбери посмотрела на большие часы со сверкающим металлическим маятником, без устали качавшимся из стороны в сторону за хрустальной дверцей.

– Я отправила приглашение еще одной даме. Но, похоже, она к нам не присоединится. – Тон графини окрасился ноткой разочарования.

В гостиную вошла служанка с большим чайным подносом в руках, который она поставила на низкий столик между собравшимися. На скатерти были искусно оттиснуты изящные кружева королевы Анны, а по волнистой кромке вышиты крестиком веточки пурпурного вереска. Леди Даксбери налила каждой гостье чашку чая, а удалившаяся было служанка вернулась с еще одним подносом, полным разных булочек, лепешек, коржиков и пряников.

Застенчиво переглянувшись, женщины потянули за ними руки. Роза оценила обильное угощение, однако заколебалась с выбором. Она весь день не могла ничего есть. И даже сейчас у нее на желудке было муторно. Но девушка все-таки взяла медовый пряник в форме розы. И намазала кусочек белого хлеба вареньем, поданном в изящной креманке из венецианского стекла.

– Я с таким нетерпением ждала сегодняшнее чаепитие, – сказала она, когда они все вновь расселись по местам. – Что вас побудило пригласить нас?

Леди Даксбери села чуть прямее, как бы призвав гостий к вниманию.

– Видите ли, – обратилась она ко всем ним, – моя служанка поведала мне, что ваши мужья… – графиня вежливо кивнула леди Лавинии, – и отец ограничивают вас в чтении. И контролируют то, что вы читаете. Подобным запретам часто сопутствуют ограничения и в других сферах жизни. И из-за этих ограничений женщина может чувствовать себя очень одинокой.

Миссис Кларк потупила взгляд на колени; ее надкусанный кекс с тмином остался недоеденным. Но Роза не опустила головы, несмотря на отклик, который нашли в ее сердце слова леди Даксбери. Она не готова была смириться с порабощением со стороны Теодора и всецело подчиниться его воле.

– Как я уже говорила, в моем владении обширная библиотека. – Леди Даксбери рассеянно поставила чашку мимо блюдца. – В какой-то момент жизни я поняла, что обладать такой роскошью в одиночку нельзя. Эти книги я выбирала сама; каждая покупка совершена по велению сердца. Но подобное собрание негоже утаивать от других, не подпуская к нему никого. И я очень надеюсь, что вы воспользуетесь моим предложением и выберете книги, которые вызовут у вас интерес. А потом мы могли бы вместе обсудить прочитанное. Как подруги.

Подруги…

В груди Розы разлилось острое желание, заместив пустоту, ощущение одиночества. Она поспешно отхлебнула чаю, намеренно прервав зрительный контакт с остальными женщинами. Не из-за стыда или раскаяния. А чтобы не обнажить перед ними всю силу своего отчаяния, отразившегося в глазах.

Уже два жизненных периода прошли с тех пор, как у нее были настоящие подруги – до того, как она переехала в Англию, чтобы стать женой Теодора. И даже до того, как мать решила, что им необходимо возвыситься над «новыми деньгами», заполнившими все их хранилища, и стала заставлять Розу общаться с Вандербильтами, Асторами и прочими обладателями «старых денег» в Америке, приговорив ее к жизни на периферии Общества. В детстве, до того как в матери взыграло тщеславие, у Розы было много подруг из частной школы для девочек в Манхэттене, содержавшейся на «новые деньги» и лишенной предубеждений относительно «возраста» чьего-то банковского счета. Та счастливая пора сопровождалась весельем, смехом и искренней радостью.

На некоторое время Теодор заполнил брешь одиночества, когда королевы высшего нью-йоркского общества отвергли Розу и ее семью. В мозаичном мире, скроенном из элементов, не соответствовавших ее неровным краям, юноша вдруг оказался тем самым фрагментом, что идеально встал на место, сделав ее цельной. Но это было раньше.

– Мы живем в мире, в котором мужчины имеют над нами огромную власть. – Горячность в голосе молодой вдовы вновь привлекла внимание Розы. – Я, конечно же, не утверждаю, что все мужчины ужасные, подлые и гнусные… – Леди Даксбери дотронулась до броши на груди; пальцы графини задержались на украшении, словно лаская его. – Но далеко не все из них хорошие. А женщины стали больше замыкаться в себе, меньше стремиться к общению, особенно когда восприятие друг друга искажается из-за зависти и страхов за собственную несостоятельность или несоответствие тому или иному кругу.

Щеки Розы вспыхнули при воспоминании о мнении, сложившемся у нее прежде о миссис Кларк.

– Мы ничего не знаем о жизни друг друга, игнорируем чужие проблемы, – продолжила леди Даксбери. – Мне хотелось бы изменить это.

– Дружба, – громко произнесла Роза. – Я была бы очень благодарна за это. – Глаза всех женщин обратились на нее. Груз их внимания оказался слишком тяжелым; девушке стало дискомфортно. И она самоуничижительно рассмеялась, хотя делать этого не следовало: это было неправильно и неуместно. Но она же не была миссис Кларк. – Будучи американкой, я ощущаю себя здесь, в Англии, нежеланной, подчас даже лишней. Я слишком прямая, слишком громкая, слишком откровенно высказываю свои мысли и мнения, – пояснила Роза.

А, сделав такое признание, осознала, что слово в слово повторила претензии Теодора.

Их союз не всегда был таким диссонирующим, таким разлаженным.

Все было иначе, когда Теодор был просто братом графа, и возможность получения им титула выглядела нереальной – брат был старше Теодора всего на год, сиял молодостью и имел отличное здоровье. Но так было до того, как легкие графа разъел рак, и перед Розой открылась неотвратимая перспектива стать английской графиней.

А теперь все, что делало ее американкой, оказалось неприемлемым в глазах ее деверя. И, соответственно, в глазах Теодора. Теперь от нее требовалось быть идеальной. Более сдержанной. В большей степени англичанкой.

Более похожей на миссис Кларк.

И совершенно не похожей на саму себя.

Как ни странно, но на лицах женщин после своего признания Роза не заметила ни капли безразличия, которое ожидала увидеть. Наоборот, все поглядели на нее с сочувствием, и от этого ее жажда стала нестерпимой, безудержной.

– Мы рады, что вы с нами. Мы готовы протянуть вам руку дружбы, – заявила леди Даксбери с такой убежденностью и настойчивостью, что сердце девушки, измечтавшееся о том, чтобы ее признали и приняли, затрепетало в волнении.

Она прожевала маленький кусочек хлеба, упиваясь сладостью клубничного варенья. Ей осталось лишь понадеяться на искренность графини. Не только в ее готовности протянуть ей руку помощи, но и в желании сблизить их всех и сделать настоящими подругами.

Леди Лавиния Кавендиш провела всю неделю, страшась этого послеобеденного чаепития у леди Даксбери. Ее пальцы бесцельно блуждали по вышивке на рукавах повседневного платья: аккуратные стежки образовывали маленькие, колокольчикообразные цветочки, походившие на белладонну – цветок молчания. Лавиния специально надела это платье в напоминание себе: «Молчи! Храни свою тайну глубоко в себе! Обереги семью от позора».

Лавиния просила, умоляла мать пойти на чаепитие вместо нее. Да и приглашение было адресовано именно ей, а не дочери. Но маменька настояла, чтобы пошла она, уверенная, что общение с леди Даксбери дочери будет гораздо полезнее. И вот теперь Лавиния сидела в гостиной графини – совершенно несчастная.

Ну, хоть лепешки оказались очень вкусными – с хрустящей корочкой снаружи и мягкие, почти воздушные внутри.

А потом заговорила миссис Вартон. Ее признание в страдании от одиночества потрясло Лавинию откровенностью. Искренность американки подкупила ее.

Девушка даже позавидовала этой внутренней свободе миссис Вартон. Эх, ей бы такую смелость! Тогда бы и она рассказала о многом. Призналась в том, как ненавидела угнетение, которому подвергалась. Как крепче становились ее оковы при любой попытке сопротивления. Как сильно давила на нее всю жизнь необходимость соответствовать своему статусу и выполнять наложенные им обязательства. Как отчаянно она желала разорвать свои путы и вырваться из этого бесцветного, ограниченного условностями, замкнутого круга в бурливший жизнью, красочный мир.

До того, как отец отобрал у нее книги, которые посчитал слишком опасными и эмоционально выматывающими для дочери, чтобы позволить ей их даже листать, Лавиния успела прочитать древнегреческий миф об Икаре. О том, как он надел крылья, скрепленные воском, и, презрев отцовские предупреждения, воспарил слишком высоко в небо, к так манившему его яркому, золотистому солнцу. Но воск растопился, и Икар упал, разбившись насмерть. Эта история предостерегала от безрассудных поступков и призывала к послушанию.

Лавинии она показалась очень жестокой – соблазнить полной свободой, а затем ограничить ее рамками дозволенного. Она почувствовала родство с легендарным Икаром: ей тоже хотелось бы полететь туда, куда повлекло бы ее сердце. Даже если бы оно увлекло ее к солнцу.

Даже если бы этот полет оказался погибельным.

В гостиную вернулась служанка. Поставив на столик чайник со свежезаваренным чаем, она прикрыла старый заварник накрахмаленной и отутюженной салфеткой, собираясь его унести. Девушка выглядела лет на пять младше Лавинии, а ей было всего девятнадцать. Столь юная служанка удивила ее не меньше, чем грубый, неотесанный на вид дворецкий.

Таким же чудным показался леди Кавендиш и кот, на которого не рекомендовалось смотреть.

Лавиния покосилась на Отиса. Тот уверенно наблюдал за ней. Она быстро отвела глаза в сторону, не пожелав смущать маленького кота. Лавиния по себе знала, как это тяжело и обременительно – когда за тобой все время следят.

Миссис Кларк отпила глоток чая и изящно поставила чашку на блюдце.

– Сказать по правде, я нахожу вашу смелость весьма завидной, миссис Вартон. Говорить то, что у вас на уме, это, должно быть, очень приятно и упоительно.

Роза в изумлении моргнула:

– Вот уж не думала, что мои заморские наклонности могут счесть завидными.

Лавиния ощутила потребность тоже что-то сказать. Ее сердце пустилось вскачь под стать отвязанному жеребцу. Облизав сухие губы, она выдавила:

– Так и есть. Вам можно позавидовать.

Слова девушки прозвучали так тихо, что их заглушило даже глухое, ритмичное тиканье напольных часов. Но все женщины разом повернулись к ней.

– Я поддержала мнение миссис Кларк. – Слова застряли у нее в глотке.

Лавиния потерла кончиком пальца вышитый лиловый цветок: лучше бы она промолчала.

– Мне очень приятно, что вы это сказали. – Миссис Вартон принялась помешивать чай, не замечая, что ложка звякает о фарфор. – Я слишком часто становлюсь объектом насмешек для людей. Даже в кругу знакомых. Все обычно замолкают при моем появлении. Слишком часто для совпадения. И то, что я сейчас вам говорила… Возможно, это прозвучало несколько патетично, но это правда. И разве не для этого вы нас собрали здесь, леди Даксбери? Вы же ждете, что мы будем говорить обо всем начистоту и делиться своими жизненными проблемами, а не только содержанием прочитанных книг, ведь так?

Сделав паузу, американка вперила взгляд в графиню. Та с воодушевлением кивнула:

– Именно так. Благодарю вас за откровенность, миссис Вартон.

– За два с лишним года, что прошли со дня моего прибытия в Англию, я впервые сталкиваюсь с таким искренним гостеприимством. – Непринужденная улыбка озарила прекрасное лицо миссис Вартон. По американским понятиям, оно было квинтэссенцией красоты: темные волосы, большие темные глаза, фарфоровая кожа.

– После чаепития я покажу вам библиотеку. Мне хотелось бы, чтобы у каждой из вас было достаточно времени, чтобы выбрать книги сообразно своим литературным пристрастиям. – Леди Даксбери взяла с подноса розовый замороженный птифур[2]. – А пока, быть может, мы обменяемся мнениями об авторах, чьи книги вы надеетесь почитать?

Роза тут же рассыпалась в похвалах американским писателям – Луизе Мэй Олкотт, Эдгару Аллану По и Марку Твену, прочитать произведения которых Лавинии пока что не представилось возможности. Стоило ей начать перебирать романы, как отец лишил ее доступа к семейному собранию книг, мотивировав свой запрет тем, что на ее состояние слишком сильно влияло настроение персонажей, а подобная впечатлительность могла довести ее до грани безумия. Лавиния действительно принимала судьбы героев и героинь книг близко к сердцу. Более того, она проживала с ними их жизнь, их радости и горести всей душой, безо всякой сдержанности.

Но потом книги и вовсе исчезли – сначала из ее комнаты, затем из всего дома. Потеря была ощутимой: у девушки будто отрезали руку или вырвали из груди сердце.

Она истосковалась по вымышленным историям, которые так расцвечивали красками ее бытие, так мастерски играли ее эмоциями, как будто струнами драгоценного инструмента. Она готова была читать все – и поэзию, и прозу, и американских авторов, и английских, мужчин или женщин, без разницы.

С чаепития у леди Даксбери Лавиния вернулась домой с томом «Джейн Эйр», аккуратно уложенным в большой ридикюль, пойти с которым ее уговорила маменька. И не с каким-то чужим экземпляром, а именно с тем, из-за которого отец решил пресечь на корню ее страсть к чтению. Как он попал в библиотеку леди Даксбери?

Лавинии захотелось остаться наедине с этой книгой, погладить знакомый ей корешок, теперь опаленный из-за того ужасного происшествия, восстановить в памяти историю, которую у нее отобрали. Но в прихожую вышли брат и отец, дождавшиеся ее возвращения чтобы уйти. Шляпа отца угнездилась на макушке его головы, а шляпа Роберта накренилась, лихо сдвинутая на ухо.

– Мне жаль, что я лишаю себя удовольствия пообщаться с тобой, Ливи, – улыбнулся отец, назвав ее детским именем. – Ты приятно провела время за чаепитием у леди Даксбери?

Девушка кивнула.

Отец опустил взгляд с присущим ему выражением на лице – практически укоризненным:

– Ты же вела себя там достойно, да?

Лавиния снова кивнула, стремясь угодить ему. Она всегда стремилась угодить отцу. Его лицо мгновенно просияло: отцовская любовь напрямую зависела от дочернего послушания.

Как же она жаждала увидеть именно такие его чувства, удостовериться в его любви! Чем больше он скупился на проявление привязанности к Лавинии, тем больше она стремилась добиться от отца заверений в любви к ней. Быть такой девушкой, которой он желал ее видеть. Только вот по натуре она не была сдержанной и скромной тихоней. Напускная серьезность и застенчивость были только внешней оболочкой, скрывавшей ее истинную сущность, маскировавшей ее живой, энергичный нрав и импульсивность.

Но отец знал, какие глубокие чувства могла испытывать Лавиния, какие эмоции могли бурлить внутри нее. И презирал ее за это.

– Я слыхал, что леди Даксбери отправила к праотцам своих мужей, – приподнял свои густые брови Роберт.

Брат постоянно норовил вывести ее из себя, заставить забыться и впасть в гнев. Особенно после того, как блистательно преуспел в этом годом ранее.

Ей следовало бы смолчать. Но Роберт был искусным провокатором, и Лавиния клюнула на наживку. В ней тут же взбурлило желание защитить леди Даксбери, собравшую у себя женщин, которым не к кому было обратиться за поддержкой, и которым некому было помочь. Оградить от желчных нападок графиню – благородную в своем намерении предложить им дружбу и самосовершенствование.

– Это все слухи. – Голос Лавинии прозвучал резко – идеально резко для того, чтобы положить конец разговору в самом начале.

– По моему опыту, дыма без огня не бывает. И слухи не рождаются бес причины. – Румянец, никогда не сходивший со щек Роберта, стал еще ярче: так бывало всегда, когда он ощетинивался. Стоило сестре выразить несогласие с его мнением, и брат уподоблялся спичке, готовой в любой момент вспыхнуть. Он не терпел, когда она ему перечила.

– Да, слышала, знаю, – холодно добавила Лавиния.

Несмотря на свои высокомерие и заносчивость, брат не гнушался разносить сплетни. О женщинах, которых он обольщал и с которыми распутничал. Об игорных домах, опустошавших его карманы. О бедном пареньке, которого избил из-за простого недопонимания.

– Довольно, Ливи, – сердито буркнул отец. И с понимающим, теплым смешком толкнул Роберта локтем. Как будто сплетни были отличным развлечением, возможностью им вместе посмеяться.

Лавиния предпочла потупить взгляд в пол: все лучше, чем увидеть самодовольное выражение на лице брата. Ее щеки обжег жар, вспыхнувший от подобной несправедливости: к сыну отец относился совершенно иначе, нежели к дочери.

– Мы идем в «Уайтс», – объявил он. – Теперь мой мальчик может официально ходить туда.

Лавиния подняла глаза как раз вовремя для того, чтобы увидеть, каким взглядом смерил Роберта отец: в нем светилась гордость.

– Это радостная новость и не меньшее чудо, – натянула на лицо льстивую улыбку Лавиния, прекрасно понимая, что ее циничные слова не смогли бы пробить брешь в спеси брата и уязвить его самолюбие.

Но то, что его приняли в «Уайте» действительно было чудом. Элитный джентльменский клуб прослыл тем, что отказывал в приеме претендентам, а подчас даже подвергал их полному остракизму за малейшую провинность. Допуск Роберта в клуб, должно быть, стоил отцу огромных денег.

Отец приподнял шляпу перед Лавинией и шагнул за порог вместе с сыном как раз в тот момент, когда темнеющее небо рассекла молния.

Оказавшись, наконец, в своей комнате, Лавиния присела у забрызганного дождем окна и вытащила из ридикюля томик «Джейн Эйр». Огонь оставил бурые разводы на переплете, опалил зеленый корешок и испортил несколько страниц. Приставший к книге дымный душок вернул девушку в ту жуткую ночь и гадкую сцену, разыгравшуюся в библиотеке год назад.

Она спокойно читала, когда в библиотеку вошел Роберт. Его речь была сбивчивой; брат кипел злостью. Он искал ссоры и знал, какими словами спровоцировать на нее сестру. Отец уже не раз выражал свои опасения по поводу ее пристрастия к чтению, способного, по его мнению, отпугнуть от дочери кавалеров. И он уже грозился отлучить ее от книг. Ее дорогая младшая сестра, Далила, пообещала делиться с Лавинией своими книгами, если бы такое случилось. Далила всегда старалась всеми силами сохранить мир в доме, чтобы все были счастливы. Но это становилось все трудней и трудней. Незадолго до этого недовольство отца подогрел отказ Лавинии на предложение руки и сердца, которое ей сделал мистер Брайтли. Он был всего на несколько лет старше нее, но своим характером и манерами напоминал Лавинии Хитклиффа из «Грозового перевала». И она отвергла его предложение, невзирая на отцовское одобрение. Роберт счел ее доводы уморительно нелепыми и в ту злополучную ночь принялся безжалостно насмешничать.

Лавиния, конечно же, рассердилась на брата за издевки. Но поначалу подавила гнев и продолжила его игнорировать. В конечном итоге, Роберту надоело ее безразличие. Выхватив у Лавинии книгу, он швырнул ее в огонь. Он был пьян и – слава богу! – промахнулся. Книга упала рядом с языками пламени и не сгорела, а только опалилась. Но, едва Лавиния спасла ее, брат отвесил ей пощечину – всей ладонью.

«Ты сумасшедшая, – сплюнув в огонь, злобно прошипел он. – Ты такая же безумная, как и она».

И тогда Лавиния ударила его. Прямо в нос.

Ее удовлетворение было коротким, а наказание быстрым. Все приглашения на балы были отменены, на что ей, собственно, было наплевать. Но у нее также отобрали все книги. И это очень расстроило девушку.

Вспоминая ту ужасную ночь, Лавиния рассеянно погладила поврежденную обложку. Как удивительно совпало, что книга, ставшая причиной ее поражения, теперь знаменовала собой начало ее сопротивления, готовности к неповиновению и обновлению – под стать восстающему из пепла фениксу.

Но как ей завладела графиня Даксбери?

Через несколько минут раздался тихий стук в дверь; в комнату к Лавинии зашла маменька:

– Как прошло чаепитие?

Дочь вздохнула и прижала лоб к холодному оконному стеклу:

– Признаться, я там чувствовала себя несколько неловко.

Капли дождя, слившись в струйки, потекли вниз по стеклу.

– Ты не ощущала себя желанной гостьей? – подушка на широком сиденье сместилась: маменька присела рядом.

– А с чего мне ею быть, когда так много нужно скрывать? – будь у Лавинии такой румяный цвет лица, как у брата, она бы стала сейчас багровой. – Мое душевное состояние, перспективы замужества, наше доброе имя, даже первый выход в свет Далилы в июне. Я подвергаю все риску каждый раз, когда выезжаю в Общество, даже на простое чаепитие. Даже на тайное собрание, – эмоции захлестнули Лавинию, накатив волной, остановить которую она оказалась не в силах.

Точно так было и с бабушкой.

Нет, Лавинии не хотелось думать о ней. Или о ее нежеланном наследии.

Тем более сейчас, когда ее младшей сестре предстоял в скором времени дебютный выход в свет. Далила самоотверженно отказывалась от своих желаний ради других членов семьи. Без сетований и роптаний. Любая ошибка, любой неверный шаг Лавинии мог навредить сестре и неблагоприятно сказаться на ее перспективах, погубить еще до того, как она смогла бы проявить себя, раскрыться во всей своей красоте и полноте.

А из всех людей на свете именно Далила не заслуживала такой участи.

– Ты начнешь чувствовать себя более комфортно и непринужденно по мере того, как будешь знакомиться и общаться с другими женщинами, – ободрительно положила руку на предплечье Лавинии мать.

Девушка отстранилась:

– А если не начну? Что, если безумие усилится и я больше не смогу его контролировать?

Внезапно напряжение, нараставшее в ее груди, стало невыносимым. Бремя тревоги ссутулило ее плечи, почти придавило Лавинию.

Из глубины души вырвался всхлип. Но руки маменьки тут же обвили Лавинию, окружив ее знакомым теплым ароматом сандалового дерева, – так пах парфюм «Хаммам букет».

– Будь терпеливой к себе. – Голос матери, разомкнувшей объятия и подавшей ей носовой платок, внушил Лавинии успокоение.

Она вытерла глаза и постаралась восстановить сбившееся дыхание, чтобы поведать маменьке подробности встречи у леди Даксбери.

Пока Лавиния говорила, глаза матери искрились любовью.

У них были одинаковые по цвету глаза – зеленые. И Лавиния дорожила этим сходством. А вот волосы у них были разные: у матери густые и темные, а у нее – огненно-рыжие, унаследованные от одной из прародительниц по отцовской линии времен короля Генриха VIII, когда золотисто-каштановые волосы были в моде и в чести. Так, во всяком случае, говорил ей отец. К счастью для давно жившей тетки и к несчастью для Лавинии, припозднившейся с появлением на свет на целых три столетия и упустившей самое благоприятное для нее время в истории.

– Миссис Вартон – это та американка, с которой ты познакомилась в прошлом году, – продолжила Лавиния. – И она всегда говорит то, что думает. Я понимаю, это может шокировать, но я нахожу это качество похвальным. Там еще была миссис Кларк. Она всегда казалась мне образчиком совершенства. И признаюсь, я даже боялась заговорить с ней. Но миссис Кларк оказалась невероятно приятной во всех отношениях. Библиотека у леди Даксбери потрясающая. И она, похоже, хочет, чтобы мы все сдружились. Мне это по душе.

Лавинии это действительно пришлось по душе, даже несмотря на то, что перспектива позволить другим женщинам узнать ее лучше немного пугала.

– А мне приятно это слышать, – улыбнулась мать.

– Леди Даксбери даже разрешила мне выбрать книгу и забрать ее с собой. – Лавиния продемонстрировала маменьке обожженный корешок «Джейн Эйр». – Это же наша книга.

Брови матери сошлись у переносицы, пальцы пробежались по опаленной обложке.

– Твой отец сказал, что продал все наши книги. – Выражение ее лица смягчилось. – Но теперь я понимаю, как леди Даксбери узнала, что нужно связаться именно со мной. – Открыв книгу, маменька показала Лавинии титульный лист, на котором в углу петлеобразным почерком было выведено ее девичье имя. – Графиня всегда была добра ко мне. Она будет добра и к тебе.

Опустив глаза на поблекшие чернила, Лавиния восхитилась аккуратным почерком матери и удивилась самой себе: как она раньше не заметила этой надписи? Заговорщицкий взгляд, которым одарила ее леди Даксбери при прощании, теперь также стал понятен. «Достойная книга, – кивнула графиня на слегка обожженный том „Джейн Эйр“. – Вы можете оставить ее себе, если пожелаете».

Лавинию всегда терзал вопрос, что сталось с собранием книг, которое отец вывез из их дома – целым состоянием в виде объемных и миниатюрных томов в кожаных переплетах с тиснением и позолоченными узорами. Теперь девушка узнала, чью библиотеку они пополнили, и как одна из книг вернулась к ней в руки и в сердце.

– Мне следовало спросить, можно ли и вам присоединиться, маменька. Одна из приглашенных женщин не явилась, так что там наверняка найдется место для вас.

Но мать уже замотала головой:

– Пусть у тебя будет что-то свое, моя дорогая девочка. Чтобы на тебя не влияло мое мнение. Дай этим женщинам шанс подружиться с тобой.

В мире, в котором за Лавинию всегда все решали, перспектива заиметь свободу говорить и поступать самостоятельно, а не по указке других, даже желавшей ей добра матери, показалась очень заманчивой. Более того, она ощутила удивительное облегчение.

– Я буду, маменька, давать вам книги читать.

Улыбка стерла обеспокоенность с красивого лица женщины:

– А это предложение я с радостью принимаю.

Хотя бы таким способом дочь могла отплатить ей за великодушие. У нее появился второй шанс на возвращение в Общество!

И на этот раз Лавиния не должна была подвести свою мать.

Стоя рядом с мужем, Элеонора поприветствовала последних визитеров, прибывших на их бал. Нетерпение вконец раздражило ее и без того возбужденные нервы. Миссис Вартон и леди Лавиния приехали раньше, и ей очень хотелось присоединиться к ним, но Элеонора не осмеливалась отойти от Сесила, пока они встречали гостей.

Пригласительные билеты ее новым подругам были разосланы в последний момент. Но муж настоял на их приглашении, узнав о том, что они тоже присутствовали на чаепитии у леди Даксбери. Графиня, разумеется, тоже была звана. Но, несмотря на то, что Сесил продолжал ожидать ее приезда с минуту на минуту, Элеонора догадывалась, что леди Даксбери не приедет. Балы были основным местом охоты для ловцов чужих состояний. И женщина подозревала, что леди Даксбери больше не собиралась замуж.

– Извини меня, дорогой, – нежно положила она руку на предплечье Сесила; тяжелые алмазные браслеты стесняли ее запястья в перчатках, как кандалы. – По-моему, мне следует уделить особое внимание нашим новым гостьям – с их стороны было очень любезно принять наши приглашения и не обидеться за то, что мы послали их с таким запозданием.

– Да-да, делай то, что должно. – Щеки мужа уже зарумянились благодаря содержимому фляги в нагрудном кармане.

Элеонора поспешила уйти, пока его скучающее безразличие не сменил бы другой, более агрессивный настрой.

Дорогие лампы накаливания сияли на полную мощь, освещая бальный зал ярче, чем сотни свечей, но несравнимо бо́льшие затраты на них не смущали Сесила. Главным для него было пустить пыль – точнее, блеск – в глаза присутствующих. Эта расточительная роскошь не осталась без внимания: о ней шептались многие гости. Великолепие новомодных ламп подчеркивало изящество хрустальных ваз, украшавших все столы в зале, и стоявшие в них амариллисы гордо и высокомерно держали свои красные цветки на высоких стеблях.

Элеонора разыскала глазами леди Лавинию и миссис Вартон в толпе гостей. Между ними уже завязался разговор. При приближении хозяйки обе дамы обернулись и заулыбались в знак приветствия.

– Как прекрасно вы выглядите, леди Лавиния! – сказала Элеонора, присоединившись к ним. Зеленое брауншвейгское платье эффектно акцентировало глаза молодой женщины. – А вы, миссис Вартон, буквально пышете здоровьем и жизненной силой. Судя по всему, танец с красавцем-мужем привел вас в прекрасное расположение духа.

Пара Вартонов, закружившись на танцполе, зачаровала многих: их движения были уверенными и плавными, и двигались они так слаженно и гармонично, что Элеонора почувствовала укол зависти. За все время своего брака с Сесилом она никогда не ощущала себя с мужем на одной волне; да и о согласии в их совместной жизни речи не было. И уж, конечно, Сесил никогда не побуждал ее зардеться или рассмеяться, как мистер Вартон свою жену.

– Ваше платье потрясающее, – возвратила комплимент Роза.

Элеонора провела рукой по сливочно-желтому шелку, красиво мерцавшему в золотистом свете электрических ламп. Она не часто надевала желтые наряды. Это был цвет надежды, которой миссис Кларк уже довольно давно не питала. Но сейчас она поймала себя на том, что вцепилась в нее, пусть и нерешительной хваткой.

Надежда затеплилась в ее сердце не только благодаря зарождающейся, но многообещающей дружбе с участницами Тайного общества любительниц книг. Но и благодаря томику, позаимствованному у леди Даксбери.

Элеонора часто слышала, как при ней упоминали роман «Разум и чувства», но прежде ей не представлялся шанс его прочитать.

А стоило ей взяться за книгу – и отложить ее в сторону оказалось невозможным. Элеонора не раз ловила себя на том, что пыталась выкроить для чтения время – хотя бы минутку. Как мотылек, которого манит пламя.

– Как жаль, что леди Даксбери не смогла приехать, – вздохнула миссис Вартон.

– Она слишком молода для вдовства. Не сомневаюсь: как только минуют месяцы ее полутраура, за ней тотчас же начнут увиваться завидные холостяки.

– Я не столь уверена в ее желании выйти еще раз замуж, – избежала конкретного заявления Элеонора.

Миссис Вартон наклонила набок голову в спокойном раздумье:

– Меня заинтересовала та брошь, которую она носит.

Элеонора вспомнила украшение с перекрещенной прядкой темных волос. Оно, и в самом деле, будило любопытство. Ведь лорд Даксбери почил совершенно седым в своем преклонном возрасте.

Чьи же волосы были в броши?

– Мне очень хочется, чтобы леди Даксбери была счастлива. – Тонкий и нежный голос леди Лавинии почти затерялся в шуме бала. – Она добрая и хорошая женщина.

– А вы знали, что она наняла в услужение несколько сестер с матерью, чтобы вызволить их из работного дома? – Миссис Вартон раскрыла ярко-фиолетовый веер и обдала пылающее лицо волной воздуха.

– Правда? – Элеонора вспомнила совсем юную девушку, принесшую им чай на подносе, и ее руки, исполосованные глубокими шрамами.

Роза наклонилась ближе:

– А ее дворецкий был известным боксером, вынужденным уйти с ринга после сокрушительного поражения. У него отец был дворецким, но его самого – с такой подноготной – никто не хотел нанимать.

– Откуда, скажите на милость, вы все это знаете? – спросила хозяйка.

– Перед нашей первой встречей я велела служанке собрать всю возможную информацию, – повела плечом миссис Вартон, как будто ее предусмотрительность не стоила того, чтобы ей восхищаться. – Я хотела понять, во что ввязываюсь.

Это было в духе американки – честно и открыто признаться в «частном расследовании», проведенном служанкой по ее поручению.

– Леди Даксбери дает шанс тем, от кого отказались другие. – Тихо выговоренные леди Лавинией слова упали в их маленьком кружке с взвешенной точностью.

Элеонора перехватила взгляд мужа, стоявшего в другой части зала, – тот самый, которым Сесилу всегда удавалось надавить на какой-то рычаг внутри нее и добиться супружеского повиновения.

– Прошу меня простить, – поспешила извиниться женщина. – Я должна уделить внимание и другим гостям. Надеюсь увидеться с вами обеими за завтрашним чаепитием.

Сожаление накатило на Элеонору, как только она отошла от подруг.

Да, подруг!

Несмотря на недолгое общение за чаем у леди Даксбери, Элеоноре они стали уже ближе всех, с кем она познакомилась за минувшие годы. С некоторыми из них она виделась еженедельно. Но женщин из Тайного общества любительниц книг свело вместе то, что так лаконично, но точно сформулировала леди Лавиния. Они все чувствовали себя в каком-то смысле брошенными, обделенными.

И чем крепче будет связь между ними, тем больше они узнают друг о друге, заподозрила Элеонора.

Внезапно она ощутила острое желание встать на защиту этих женщин. Оглянувшись на них в последний раз, миссис Кларк поспешила к Сесилу, чтобы сдаться на его милость. Лицо мужа раскраснелось от алкоголя – так бывало всегда, когда он осушал до дна свою фляжку. А блеск в его глазах недвусмысленно давал понять жене: она отлучилась от него на непозволительно долгий срок.

С тяжестью на сердце Элеонора осознала: ей придется заплатить за это немалую цену.

Лавиния пристроилась около длинного стола с закусками; лимонад в хрустальном бокале, нагретом ее ладонями, уже сделался тепловатым.

Маменька настояла на том, чтобы она приняла приглашение от миссис Кларк, и Лавиния уступила, не желая обидеть женщину, с которой надеялась подружиться.

Приглашение на такой тонкой, но плотной почтовой бумаге в девичестве вызвало бы восторженную радость. Юная Лавиния с нетерпением предвкушала такие светские мероприятия, воображая, как закружится с партнером в бальном зале – так же красиво, непринужденно и элегантно, как сейчас танцевала со своим мужем миссис Вартон (улыбка американки не позволяла усомниться в том, какое наслаждение она испытывала).

Но это было до того, как на Лавинию начали атаковать приступы эмоциональной слабости, слова стали застревать в глотке, а стены вокруг нее сжиматься.

До того, как девушка утратила доверие к своей самой лучшей, самой дорогой подруге.

Ты не такая, как все.

Даже вспоминая это заявление Джейн при их расставании, она ощущала злобу, таившуюся в ее словах.

Лавиния заставила себя вернуться мыслями в настоящее. За этот вечер ее трижды приглашали на танец, но она отклонила все три предложения. А как она могла их принять, если, танцуя, оказалась бы в эпицентре внимания, и все стали бы с пристрастием наблюдать за ней и оценивать ее?

– Вы были бы красивее, если бы улыбались.

Лавиния оцепенела: на нее, неодобрительно нахмурившись, смотрел незнакомый мужчина. Граф чего-то. Чего – ее не волновало.

А еще меньше Лавинию волновало его мнение. Вот только духу, чтобы огрызнуться и ответить неучтивостью на неучтивость, ей не достало. Эх, обладай она смелостью миссис Вартон, поставила бы этого грубияна на место язвительной репликой! И не терзалась бы потом чувством вины или сожалением.

Или страхом.

Почему-то слухи обо всем, что она делала и говорила, всегда доходили до отца.

– А вы больше походили бы на джентльмена, если бы вели себя вежливо, – раздался мужской голос за спиной Лавинии.

Граф неведомо какого графства негодующе прошипел что-то и удалился.

Лавиния повернулась к своему спасителю и обнаружила, что он был всего на год или два старше нее.

– Это было невероятно любезно с вашей стороны, – произнесла она с благодарностью.

Молодой человек проводил взглядом уходившего графа:

– То, что вам, женщинам, приходится терпеть, – это издевательство. Что он знает о том, что значит быть женщиной?

Лавиния не произнесла вслух ни слова, но, должно быть, моргнула в удивлении, потому что молодой человек отследил ее ход мыслей и ответил на немой вопрос:

– У меня четыре сестры. Все красивые и милые. И всех их донимают и изводят вот такие мужчины, как этот. Чем красивее и очаровательнее женщина, тем отвратительней ведут себя с ней такие типы.

Жар залил румянцем щеки Лавинии от этого завуалированного комплимента:

– Вашим сестрам повезло иметь брата, который так понимает и печется о них.

– Обязанность брата – защищать своих сестер. – Молодой человек выпрямился с благородной решимостью.

– Очевидно, вы незнакомы с моим. – Безрадостный смех девушки прозвучал прерывисто и слишком резко.

Ее собеседник нахмурился. Она опять сказала что-то не то.

– Я… – заговорил было молодой человек, но осекся и смущенно улыбнулся. А потом спросил: – Простите мне, пожалуйста, мою бесцеремонность, но не желаете ли вы потанцевать?

В его манере держаться была некая неловкость, а в речи – некоторая высокопарность. Но, вместо того чтобы вывести ее из себя, его заметное замешательство успокоило и даже приободрило Лавинию.

Волосы у молодого человека не были прилизаны назад помадой в угоду моде. Более того, его темные кудри – длиннее положенного – были беспорядочно растрепаны, как у героя из романа Джейн Остин, а черты лица казались чересчур точеными, даже заостренными за отсутствием усов или бороды. И все же, невзирая на его необычную, чуждую условностей внешность, Лавиния ощутила себя очарованной – самым удивительным образом.

– По-моему, нас не представили друг другу, – пролепетала она.

Соблюдать приличия все-таки следовало.

– Ах да, – хмыкнул молодой человек и потряс головой, как будто укоряя себя.

А потом вдруг обвел взглядом бальный зал, и уголок его рта выгнулся в досаде:

– Мне кажется, что этим вечером у нас нет шансов быть официально представленными друг другу. Миссис Кларк занята беседой с вечно болтливой леди Уэлтон. – Лавиния подавила смешок. – Хотя… на самом деле… – Молодой человек прищурил свои проникновенные карие глаза, отороченные темными ресницами. – По-моему, нас уже познакомили – раньше.

Лавиния с любопытством посмотрела на собеседника. Ну да! Она вроде бы уже встречала этого молодого человека с его подкупающей неуклюжестью и нетипичным взглядом на женщин.

– На пикнике, если я не ошибаюсь, – заговорщицки подмигнул он ей.

Ох…

– Да-да, теперь и я припоминаю, – приняла его игру Лавиния.

– Прошу меня простить, но меня угораздило забыть ваше имя, – отыграл свою роль со смущенной улыбкой находчивый незнакомец.

– Леди Лавиния Кавендиш.

– Да, да, да. – Молодой человек помахал указательным пальцем, как будто его память, наконец, освежилась. – А вы, конечно же, помните, что я мистер Уильям Райт.

– Конечно, помню, – невинно моргнула девушка, и он добродушно рассмеялся, чем привел ее в восторг.

– Ну а теперь, когда мы вспомнили, что уже были представлены друг другу… – выгнул дугой одну бровь мистер Райт, – вы согласитесь подарить мне танец?

– Я сегодня отказала всем претендентам, – призналась Лавиния.

– Тогда вы еще больше порадуете меня, сказав «да».

Девушка прикусила губу, чтобы не ухмыльнуться:

– Если не считать того, что это будет верхом невежливости по отношению к тем, чье приглашение я отклонила.

– Вы столь же деликатны, как и красивы, – приложил руку к сердцу мистер Райт. – Воля ваша, и я ее чту. Но вынужден спросить…

Движимая любопытством и трепетным предвкушением, Лавиния приблизилась к нему на шаг.

– Когда мы встретимся на следующем балу… теперь, после того как мы выяснили, что уже знакомы… Вы оставите за мной первый танец?

Она поколебалась.

– Если я станцую с вами, мне придется танцевать и с другими. – Честный ответ удивил даже ее саму.

– В таком случае вам придется убежденно лгать своим кавалерам, что я, как слон, отдавил вам все ноги, и вы больше не можете вальсировать.

Лавиния опять рассмеялась.

Какой-то джентльмен в сторонке привлек внимание ее собеседника своим кивком. Мистер Райт помахал ему в ответ рукой, ненароком задев и сместив плюмаж на голове одной дебютантки, чем заслужил ее косой, сердитый взгляд. Но, похоже, не заметил этого, потому что тут же обернулся к Лавинии.

– Прошу опять простить меня, леди Лавиния. – В почтительном поклоне молодой человек взял ее руку в перчатке и, поднеся к губам, запечатлел на ней поцелуй. – Мне было в удовольствие… – уголок его рта слегка приподнялся, – вновь увидеться с вами.

– Мне тоже, мистер Райт, – улыбнулась девушка, почувствовав себя в этот момент невозможно счастливой.

А юноша, выпрямившись и не сводя с нее глаз, сделал шаг в сторону, натолкнулся на какую-то парочку и, снова будто не заметив этого, устремился к кивнувшему ему мужчине.

Едва мистер Райт отошел, как толпа людей накатила волной на Лавинию. Как будто бы своим присутствием он не только зачаровал ее, но и удерживал эту массу гостей на безопасном расстоянии от них. И теперь их пугающее количество дало о себе знать толчеей разогретых танцами тел, сгустившейся вокруг оставленной в одиночестве девушки.

Радость от общения с мистером Райтом рассеялась под натиском этого гадкого ощущения. Того, что подавляло, поглощало ее, грозило извести.

Пульс ускорился, как случалось всегда, когда Лавиния ощущала себя переполненной противоречивыми эмоциями, неспособной сохранить самообладание и спокойствие.

Нет!

Не здесь!

Не сейчас…

Она попятилась, обвела растерянным взглядом зал в поисках выхода. Прочь! Подальше от этой суеты, от этой толкотни стольких людей. Туда, где легче дышится!

Мистер Райт – уже издалека – поймал ее взгляд и улыбнулся. А затем его вниманием завладел один из друзей. Юноша засмеялся над тем, что кто-то из них сказал – явно увлеченный разговором и ощущавший себя совершенно комфортно в том же пространстве, из которого Лавинии теперь отчаянно хотелось сбежать.

Если бы мистер Райт познакомился с ней ближе, он вскоре догадался бы о ее неспособности контролировать эмоции. Понял бы, как быстро она поддавалась прихотям своей капризной натуры. И ужаснулся бы. Почувствовал бы отвращение.

Дыхание Лавинии участилось; лоб испещрили бисеринки пота.

В их следующую встречу мистер Райт собрался пригласить ее на танец. На глазах у всех! Под сотней взглядов, буравящих ее, впивающихся в кожу и кусающих, как едкие муравьи. От одной мысли об этом девушка обмерла.

А потом он узнал бы ее истинную сущность и отверг бы ее, оттолкнул от себя, как это сделала Джейн. Даже ее лучшая подруга не смогла вынести того, как она балансировала на грани безумия. От психиатрической лечебницы ее отделял всего один приступ истерики.

Сердце заколотилось в груди Лавинии так, что могло сломать ребра.

Ей не быть с мистером Райтом, – она это понимала. Ей не суждено было быть ни с ним, ни каким-либо другим мужчиной.

Эмоции, захлестнувшие девушку, трудно было определить словами, но они опустошили ее, лишили возможности ровно дышать и контролировать себя. Но Лавиния продолжала пятиться, словно могла физически избежать того, что уже обрушилось на нее. Спина уперлась в стену, ей больше некуда было отступить.

Она оказалась в ловушке.

Паника охватила девушку, просторный бальный зал сжался вовнутрь, грозя придавить ее стенами. Дыхание перехватило так, что новый вдох казался невозможным. А сердцу воздуха уже не хватало.

Чья-то рука легла ей на предплечье:

– Леди Лавиния, я хотела бы показать вам картину, о которой упомянула.

Она вскинула голову на звук голоса и увидела рядом с собой миссис Кларк – с доброжелательным выражением на ее красивом лице. Не дожидаясь ответа, хозяйка взяла гостью за руку и вывела из зала. В попытке сориентироваться Лавиния быстро заморгала. У них не заходило разговора о картине. Во всяком случае, она такого разговора не припомнила. Но все равно последовала за миссис Кларк – лишь бы вырваться из угнетающе переполненного и душного бального зала.

Когда они вышли в безлюдный холл, Лавиния сделала протяжный вдох. На этот раз воздух проник в ее легкие, и мушки перед глазами поблекли.

– Нам сюда. – Миссис Кларк подвела ее к двери справа и щелкнула выключателем электрической лампы, тотчас – как по волшебству – осветившей пространство.

Комната была оформлена в чудесных оттенках голубого цвета. И, что самое важное, самое замечательное, в ней не было людей.

Дверь закрылась за спиной Лавинии.

– Располагайтесь, пожалуйста. Вы можете пробыть здесь столько, сколько вам нужно, – осторожно, почти ласково сказала миссис Кларк.

Лавиния опустилась на мягкий стул и сделала еще несколько долгих, осторожных вдохов-выдохов. Сердцебиение, наконец, начало замедляться.

Элеонора присела на стул напротив и задумчиво вздохнула:

– Тишина здесь – просто блаженство после шума бала.

Лавиния слабо кивнула и сглотнула в попытке обрести голос и продемонстрировать хорошие манеры:

– Извините, но я не припомню, чтобы вы упоминали о какой-либо картине.

Миссис Кларк улыбнулась:

– А я и не упоминала.

Гостья ощутила подавленность:

– Наверное, вас поразил мой жалкий вид.

– Вовсе нет, – заверила ее миссис Кларк. – Просто я чувствую и подстраиваюсь под настроение других лучше многих людей. – На ее лице появилось странное выражение, и Лавинии на миг показалось, будто женщина хотела что-то добавить.

Но та ничего не сказала, и Лавиния принялась изучать стены комнаты, на которых висели несколько картин в позолоченных рамах. Теперь, когда она сумела собраться с мыслями, ей завладело любопытство.

– Есть ли среди этих картин та, что вам особенно нравится?

– Да. – Грациозно поднявшись, миссис Кларк приблизилась к картине, на которой был изображен берег моря под заволоченным тучами небом; тончайшие оттенки голубого и серого идеально сочетались с тонами интерьерного убранства красиво обставленной комнаты. Женщина на картине смотрела на море, пока ветер трепал ткань ее кремового платья и ленту, вплетенную в волосы.

Это полотно требовало вдумчивого, спокойного созерцания, и именно такой взгляд вперила в нее Элеонора.

– Картина называется «Миранда», а написал ее художник, которым я восхищаюсь. Джон Уильям Уотерхаус. В его творениях всегда есть элементы волшебства, загадочности и недосказанности.

Уже оправившись полностью, Лавиния присоединилась к хозяйке бала и стала внимательно разглядывать картину. Более темные пятна туч за спиной женщины компенсировались высветленным участком, где она всматривалась вдаль.

– Она жаждет, чтобы ее унес океан. Подальше от всего, к чему она повернулась спиной.

Миссис Кларк наклонила голову набок.

– Пожалуй. – В ее тоне просквозила грусть.

И Лавиния увидела ее в новом свете: за внешним лоском и благополучием скрывалась глубоко несчастная женщина.

Вот почему леди Даксбери пригласила ее на чаепитие. Вот по какому принципу отобрала всех своих гостий графиня. И возможно, со временем все их тайны могли быть раскрыты, а проблемы – решены.

На следующий день Роза приехала на чаепитие последней. После бала у миссис Кларк она пребывала не в настроении.

Все участницы Тайного общества любительниц книг встретили ее тепло, а леди Даксбери воскликнула:

– Миссис Вартон, ваши полуботиночки – само совершенство!

Роза опустила глаза на свою новую обувку. Черная лайковая кожа была изумительно мягкой; шнурки украшала искусная вышивка: рельефные розочки разнообразных оттенков красного и розового среди ярко-зеленых побегов и листьев. Полуботинки были не только стильными, но и с секретом.

В язычок каждого был вшит крошечный кармашек, куда можно было спрятать сбереженную денежку или даже записку. Роза положила в один из кармашков приглашение в Тайное общество и теперь ощущала приятный, возбуждающий трепет от того, что ее тайна была при ней.

Полуботинки вызвали у девушки улыбку, когда она получила их от отца. Не только из-за красоты и оригинальности, но и из-за того, что знаменовали собой – напоминание, как сильно она была любима отцом, и у нее оставалась возможность в любой момент вернуться домой. Даже несмотря на то, что ее возвращение стало бы признанием правоты матери относительно Теодора.

Развод был маловероятен, но, по крайней мере, их с мужем разделил бы океан, и ее разбитое сердце залечилось бы быстрей.

Розе следовало принять решение – то или иное. Причем в ближайшее время. Срок для этого истекал.

– Благодарю вас за приглашение на бал, – сказала Роза миссис Кларк. – Мы с мистером Вартоном прекрасно провели время.

И это было правдой. Но только на балу. Теодор закружил ее в танце, и они провели чудесный вечер за шутливыми разговорами и милым подтруниванием друг над другом – как в дни ухаживаний. А потом они вернулись домой, и волшебную сказку вмиг развеяла реальность. Все ее «проступки» на балу не остались незамеченными. И дома на нее просыпался град укоров. Она слишком долго болтала с подругами. Ее общение с другими мужчинами можно было принять со стороны за флирт. И почему она упорно продолжает вести себя, как истая американка? Ее манеры и поведение не соответствовали роли графини, которую ей вскоре предстояло выполнять.

В порыве отчаяния Роза схватила со стола с закусками лепешку и в рассеянности устремилась к двери гостиной, чтобы закрыть ее.

– Оставьте! – вскричала леди Даксбери.

В мольбе графини прозвучала такая безысходность, что Роза тут же переключила на нее внимание. Лицо женщины побледнело, позу сковало напряжение.

– Пожалуйста, – добавила уже тише графиня, и уголки ее рта вздернула вверх неубедительная улыбка.

Зардевшись в смущении из-за того, что она явно обидела их подругу и гостеприимную хозяйку, девушка поспешила открыть дверь:

– Прошу прощения.

Леди Даксбери, заметно расслабившись, махнула рукой, как будто этот инцидент не имел никакого значения.

С тарелкой в руке, Роза села в то же самое зеленое кресло, в котором сидела во время их первой встречи. И сосредоточила взгляд на пышном кружеве Королевы Анны, цветки которой изящными брызгами акварели окропляли округлую голубую вазу. Они не составляли роскошной композиции, ожидаемой в роскошном доме. Это был скромный букетик цветов, которые могла набрать в сельской глубинке маленькая девочка, – очаровательный в своей простоте и вместе с тем эксцентричности.

– Мне было в радость пригласить вас всех на бал, – сказала миссис Кларк, решив сменой темы сгладить Розин промах. Она протянула было руку к чашке, но тут же отдернула ее, чтобы подтянуть рукав своего темно-серого платья.

– Возможно, в следующий раз нам удастся уговорить леди Даксбери присоединиться к нам, – поддразнила хозяйку Роза, силясь сохранить легкость в тоне, словно тем самым могла искупить свою глупость.

Хотя на самом деле… с чего вдруг закрытая дверь так ее напрягла?

Чем больше Роза узнавала графиню, тем лучше понимала, что ничего о ней не знала.

Проскользнувший в гостиную Отис молча направился к пустому вазону.

– Возможно, – одарила кота ласковой, любящей улыбкой леди Даксбери. Судя по всему, она уже полностью пришла в себя. И уже через секунду отвела взгляд от маленького усатого питомца: – Надеюсь, вы насладились чтением книг, которые взяли у меня на прошлой неделе.

– Еще как! – выпрямилась с необычным пылом миссис Кларк. – Я прочитала «Разум и чувство»… – Ее рука, исчезнув в ридикюле, вынырнула из него уже с книгой. – И вы знаете, что мне хотелось бы прочитать и другие книги Джейн Остин. – Две женщины обменялись взглядами, намекающими на то, что они это уже обсуждали. – Мне пришелся по душе ее посыл о важности баланса между рассудочной практичностью и эмоциями и их взаимодействии.

– А которую из сестер Дэшвуд вы нашли более приятной? – поинтересовалась леди Даксбери. – Элинор или Марианну?

– Мне обе понравились. – По щекам миссис Кларк разлился румянец, а на лице отразилась неуверенность в правильности ответа. – Элинор более благоразумная, а Маринна более страстная. У меня такое ощущение, будто эти женщины – часть меня самой. Я поступаю, как Элинор, но воспринимаю и чувствую все, как Марианна.

В прекрасных глазах графини заискрилась гордость:

– Вы проникли в суть истории.

– Это история проникла в мое сердце, – сказала миссис Кларк и застенчиво опустила голову.

– Пожалуйста, не стесняйтесь высказывать свое мнение, – призвала леди Даксбери. – Ради этого я и создала наше Тайное общество.

Хвост Отиса, наблюдавшего за женщинами из вазы, начал подрагивать. И Роза заметила, как покосилась на кота леди Даксбери, но тут же почтительно отвела взгляд в сторону.

– Мне бы очень хотелось почитать эту книгу, если вы ее уже дочитали. – Леди Лавиния проговорила эти слова тихо, еле слышно, ее плечи согнулись вперед, а сама она словно вся сжалась.

Ее сдержанность (или замкнутость?) вызывала у Розы ассоциацию с накидкой, в которую девушка пыталась завернуться, как можно плотнее, чтобы спрятаться от внешнего мира. Даже на балу Розе пришлось вести разговор за них обеих. А, оставшись одна, бедняжка Лавиния затрепетала у стены, как угодивший в силки кролик.

И все же за ее хрупкой оболочкой скрывалась какая-то сила, и Роза внезапно преисполнилась решимости завоевать доверие застенчивой женщины.

– Вам понравилась «Джейн Эйр»? – спросила ее графиня.

Леди Лавиния кивнула.

– Только я еще не дочитала ее до конца. – Она потерла друг о друга свои ступни в комнатных туфлях (такое детское и все-таки такое милое проявление смущения или волнения!). – Меня поражает, что она не всегда делает то, чего от нее ожидают другие.

– Вас это только поражает? Или также восхищает? – ободряюще призвала собеседницу к признанию леди Даксбери.

Девушка снова кивнула в ответ. Миссис Кларк отдала ей томик «Разума и чувств» и получила взамен робкую улыбку признательности. Книгу леди Лавиния крепко прижала к груди.

– А я читаю «Дон-Кихота в юбке» Шарлотты Леннокс, – сказала Роза попытке избавить несчастную леди Лавинию от необходимость говорить дальше. – Я нахожу невероятно ироничным то, что героине запудрили мозги прочитанные ею книги.

Леди Даксбери усмехнулась:

– Ну да, женщин принято осуждать за любовь к книгам, как будто бы, читая, мы совершаем нравственный грех. Книги якобы отвлекают мать или жену от исполнения своих обязанностей перед семьей. Образованная и сведущая во многих вещах жена может стать неугодной, когда отважится озвучить собственное мнение, отличное от мнения мужа. – В утверждении графини, редко позволявшей себе проявить эмоции, просквозила неприкрытая горечь. – И мы, женщины, слишком слабы, чтобы справиться с волнением, вызванным романом. А оно ведь может спровоцировать приступ истерии.

Лавиния заерзала в кресле рядом с Розой.

– Хотя это идеальная возможность для обсуждения. – Леди Даксбери подняла свою чашку и, осторожно подбирая слова, спросила: – Как, по-вашему, почему вам ограничили доступ к материалам для чтения?

Роза не была уверена, что графиня обратилась с этим вопросом именно к ней, но все равно ответила:

– Моя ситуация – побочный продукт обстоятельств. Всего несколько месяцев назад я была вольна читать все, что хотела, – осознав, что обсуждение семейных дел было бестактной оплошностью, Роза осеклась.

Хотя… ведь их Тайное сообщество предполагало общение в приватной обстановке – а, значит, и возможность открыть друг другу свои сердца и мысли.

– Вы не обязаны разглашать информацию, если вам неловко поделиться ею с нами, – мягко сказала графиня.

Отсутствие давления побудило Розу продолжить.

– Я хочу, чтобы, помимо любви к книгам, нас объединяло доверие, – сказала она. – А говорить о подобных ограничениях важно и необходимо, чтобы понять: они накладываются неправильно и незаслуженно. Вовсе не из-за наших недостатков, а совершенно по другим причинам. – Пылкость ее заявления сопроводил гулкий стук сердца, буйно заколотившегося от возмущения. – Мой деверь, граф Амсель, смертельно болен и, скорее всего, не проживет и года. Он готовит моего мужа к принятию графского титула и сильно обеспокоен моей неспособностью вести себя в высшем обществе под стать истинной английской аристократке. По его мнению, из меня получится отвратительная графиня. Давление, которое деверь оказывает на мужа из-за моих манер, вылилось в мое притеснение. Я никогда в жизни не была ограничена столь строгими рамками. Особенно в чтении, поскольку именно в нем он узрел корень моих «диких» манер и понятий.

– Это чушь! – резко воскликнула леди Лавиния, заставив остальных вздрогнуть. – Вы добрая, великодушная и наделены замечательной способностью держаться непринужденно, благодаря чему другие люди чувствуют себя тоже легко и непринужденно при общении с вами. А еще вы прекрасно танцуете. Именно такими качествами восхищает истинная графиня. – Лицо Лавинии покраснело, и она вжалась обратно в зеленое бархатное кресло. – Простите, мне не следовало брать слово вне очереди.

– Еще как следовало, – заверила ее леди Даксбери. – Мне греет сердце мысль том, что вы способны защитить одну из нас с таким пылом. Спасибо вам. – Графиня перевела взгляд с Лавинии на Розу: – И вас я тоже благодарю за откровенность.

– Это очень смело с вашей стороны. – Отставив в сторону чашку, миссис Кларк спустила рукав платья на запястье и открыла рот, как будто вознамерилась сказать что-то еще.

Возможно, поделиться – под стать Розе – своими обстоятельствами.

Девушка подалась вперед, предвкушая услышать откровение еще одной женщины, решившейся открыть свое сердце.

Губы Элеоноры разомкнулись, признание в ее собственном безрадостном браке уже завертелось на языке.

Но тут она посмотрела вниз. Правый рукав ее платья задрался вверх, обнажив изменившуюся окраску синяка, проглядывавшего из-под тонкой полоски кружева – напоминания о слепой ярости Сесила.

Он был очень недоволен тем, что она отвела леди Лавинию в укромную гостиную. Но, даже предвидя его реакцию, понимая, что будет наказана, что муж грубо схватит ее и, рыча, осыплет угрозами, обдав едким душком спиртного, отравившего его настроение, Элеонора не могла поступить иначе. И, представься ей возможность, она пришла бы еще раз на выручку новой подруге.

На задворках сознания всколыхнулось опасение.

Что сделает Сесил, если узнает о том, что она раскрыла его секреты, призналась в своем абсолютном несчастии?

Губы Элеоноры сомкнулись, и вместо признания она вновь надела на лицо ту кроткую и безмятежную маску, которой овладела в совершенстве. На лице миссис Вартон отразилось глубокое разочарование, заставившее ее почувствовать вину.

Но Роза была храброй, а Элеонора трусихой.

– Пожалуй, нам пора пройти в библиотеку, – сказала леди Даксбери, милостиво заполнив неловкую тишину. – Пожалуйста, не стесняйтесь. Берите любые книги, которые вас заинтересуют.

– А если мы еще не дочитали первую? – спросила миссис Вартон.

– Ну, тогда вы возьметесь за вторую, когда дочитаете, – ответила графиня.

Когда они поднялись с кресел, чтобы перейти в библиотеку, Элеонора покосилась на леди Лавинию, все еще прижимавшую к груди «Разум и чувства». То, с какой решимостью и горячностью эта женщина выступила в защиту миссис Вартон, стало для Элеоноры приятным сюрпризом (как и эмоциональный подтекст, который Лавиния узрела в картине «Миранда»). А признание миссис Вартон в недовольстве своим браком поразило откровенностью! И ведь Вартоны выглядели на балу идеальными супругами – красивыми, элегантными и глубоко влюбленными друг в друга…

У каждой из них были тайны.

Прежде чем Элеонора смогла проследовать за двумя другими женщинами в залитую солнцем библиотеку, леди Даксбери остановила ее легким касанием до предплечья:

– Миссис Кларк, можно вас на пару слов?

– Конечно.

Графиня проводила взглядом миссис Вартон и леди Лавинию. И лишь когда они скрылись в библиотеке, тихо заговорила:

– Я в курсе ваших… сложностей.

Не успела Элеонора подвергнуть сомнению это загадочное утверждение, как леди Даксбери ласково подняла ее руку с бледно-желтыми и зеленоватыми разводами от старых синяков, смешавшимися с ярко-красными и фиолетовыми пятнами новых.

Элеонора отдернула руку и потянула вниз рукав с такой силой, что сама испугалась порвать плотный синевато-серый шелк.

Голубой цвет в этот день не отвечал ее настроению. Невозможно было успокоить бурлящее море ее страданий нежными лазурными оттенками. Нет, сегодня ей по нраву пришелся печальный серый, соответствовавший ее всепоглощающему унынию.

Леди Даксбери вперила в гостью твердый взгляд:

– Вы ни в чем не виноваты.

Горячность ее слов повергла Элеонору в замешательство:

– Простите?

– То, что делает ваш муж… это… Ни один проступок с вашей стороны не заслуживает подобного наказания. – Леди Даксбери произнесла это мягко, но в ее глазах вспыхнул огонь.

Элеонора снова потянула вниз рукав платья, не умевший скрыть ее уязвимость. К такому разговору она оказалась не готова. Да и, возможно, никогда не будет готова.

Да, то, как с ней обходился Сесил, было неправильным, отвратительным, недопустимым. Но она тоже играла на струнах его переменчивого настроения. Даже зная, что могло вывести его из себя, она продолжала говорить и делать то, что только разжигало его гнев. Взять тот же случай с леди Лавинией. Она же догадывалась, чем все закончится. И все равно повела ее в гостиную.

Леди Даксбери кивнула с мрачным выражением на лице. И Элеонора осознала, что графиня все понимала. Действительно понимала. А такое понимание возможно было только при одном условии – связи, возникшей между ними в этот момент, сопереживании общей боли.

Женщина уже начала поворачиваться, но вдруг резко остановилась. Ее рот приоткрылся. Поколебавшись, графиня все-таки сказала:

– Пожалуйста, помните: все, что вас заинтересует в библиотеке, вы можете взять домой для прочтения. – И, наклонив голову, словно делясь тайной, добавила: – Будьте осторожны при осмотре этажерки около двери. Там выпадает кусочек дерева в панели полки, который нужно починить.

Озадачившись странным упоминанием об этажерке, Элеонора поблагодарила хозяйку и присоединилась к остальным гостьям. На несколько секунд она застыла на месте, упиваясь личной свободой в эту минуту, красотой комнаты и ее содержимым. Стеллажами с книгами были заставлены все стены кроме одной – с рядами окон, сквозь которые внутрь сочился свет, игравший солнечными зайчиками на переплетах. В большинстве домашних библиотек того времени царил гнетущий полумрак, отягощенный полированным красным деревом и жированной кожей. А эта комната была просторной и воздушной. Потолок над головой был ослепительно белым; по всему его периметру тянулся витой лентой карниз. На полу лежал прелестный французский ковер в стиле Савонери в пастельной палитре. А полки из светлого дерева эффектно бликовали в солнечном свете. В комнате были расставлены несколько стульев, обтянутых нежно-розовым бархатом, а у каждого окна стояла скамеечка с пышной подушкой-сидушкой. Это был не мужской антураж.

Это была женская библиотека.

Элеонора снова потянула рукав вниз: удостоверилась, что ее тайна надежно скрыта от чужих глаз.

Миссис Вартон уже сидела на скамеечке у окна, в потоке солнечного света. На коленях у нее лежала книга. Леди Лавиния склонилась над «Разумом и чувствами» на одном из туго набитых бархатных стульев в противоположной части комнаты.

Ряды разноцветных книжных корешков заполняли полки. Столько книг Элеоноре даже не снилось прочитать за свою жизнь. Что и говорить – настоящий подарок судьбы! Решив изучить все стеллажи от начала и до конца каждой стены, миссис Кларк приблизилась к этажерке возле двери и пробежала глазами названия книг.

В библиотеку прокрался кот леди Даксбери. К большому удивлению Элеоноры, проходя мимо, Отис хлестнул хвостом по ее юбке. Она наклонилась, чтобы погладить кота, но тот, выгнувшись дугой, отпрянул в сторону, и рука Элеоноры повисла в воздухе, на высоте кошачьей спины от пола. Именно в этот момент она заметила легкое несоответствие в оттенках деревянных панелей; резной завиток показался ей отличным от остальных элементов и по текстуре, и по цвету. Элеонора провела по нему пальцем. Завиток слегка сдвинулся, потом раздался тихий щелчок, и узкая секция панели полки неторопливо приподнялась, явив ей маленький тайник, в котором лежала одна-единственная книга.

Элеонора оглянулась по сторонам. Похоже, ни одна из женщин не заметила случившегося. Леди Лавиния по-прежнему сидела, склонившись над своей книгой – равнодушная к тому, что происходило вокруг. А миссис Вартон, подставив лицо солнышку, и вовсе закрыла глаза.

Сердце Элеоноры заколотилось, его стук начал отдаваться в ушах, когда она протянула руку к спрятанной книге.

На ярко-синем кожаном переплете не было обозначено ни ее названия, ни автора.

Женщина открыла томик на первой странице и увидела строки, выведенные убористым наклонным почерком и перечеркнутые черными чернильными линиями; ручка, видимо, со стальным пером, оставила в бумаге глубокие царапины.

У Элеоноры перехватило дыхание.

Это был дневник хозяйки дома.

Слова вдовы зазвучали в голове Элеоноры – не только разрешение прочесть все найденное в библиотеке, но и предостережение о выпадающем кусочке дерева.

Неужели леди Даксбери хотела, чтобы она нашла ее дневник? И прочитала его?

Элеонора снова огляделась вокруг – удостовериться, что на нее никто не смотрел. Неужели ни миссис Вартон, ни леди Лавиния не слышали, как застучало ее сердце при этой находке? Неужели не ощутили вибрацию возбуждения, исходившую от нее?

Пальцы словно прилипли к дневнику; любопытство распалилось. Элеоноре очень захотелось прочитать о жизни вдовой графини. И лучше понять эту загадочную женщину, которая нанимала прислугу из работного дома и убеждала ее с таким пылом в том, что в поведении Сесила не было ее вины.

И да! Элеоноре захотелось также узнать побольше о трех мужьях леди Даксбери, встретивших безвременную смерть.

И все же она поколебалась – обуреваемая неприятным ощущением, будто бы прочтением дневника она нарушит приватность новой подруги.

Ну, только одним глазком… Только одну строчку.

Элеонора открыла первую страницу.

Элеонора сделала паузу; чувство вины и любопытство поочередно перетягивали чаши весов. Права ли она в своем предположении? Леди Даксбери действительно желала, чтобы она это прочитала?

Миссис Кларк была понятна привлекательность желания убежать, отказаться от состояния, от своего уважаемого имени, ото всего – ради свободы. Она бы тоже пожертвовала всем ради того, чтобы начать новую жизнь. Всем, кроме сына. Он был в ее жизни одновременно и спасательным кругом, и якорем.

Но почему леди Даксбери захотела убежать из дома? Неужели она была в ситуации, схожей с ее? И если она убежала, то как же ее приняли обратно в Общество?

Эти вопросы терзали Элеонору, пока она производила быстрые подсчеты. Леди Даскбери было сейчас лет тридцать пять. Значит, вести дневник она начала в семнадцать-восемнадцать.

Не успела Элеонора передумать, как ее пальцы нажали на кнопку-завиток на потайной дверце, и приподнятая секция панели встала на место – так плотно, что фактически слилась с гладкой поверхностью полки. Не зная, где искать, тайник невозможно было обнаружить. Выбрав наугад книгу выше и толще дневника, Элеонора понесла их к удобному стулу, стоявшему напротив и миссис Вартон, и леди Лавинии.

Открыв книгу, сборник рассказов Эдгара Аллана По, женщина положила на нее дневник так, чтобы корешки обоих совпали, и принялась читать. «Только начало, а потом я верну дневник в тайник, пока его никто не заметил», – утешила она свою совесть.

Роза в одиночестве ждала подачи обеда, хотя вокруг толпилось десятка два женщин. Она приняла приглашение миссис Баскин, только чтобы угодить Теодору. Впрочем, и приглашена она была по инициативе мистера Баскина лишь потому, что он был братом графа, как и ее муж.

Остальные гостьи скучились вместе за дружеской болтовней вкупе со сплетнями, обрекши ее томиться в сторонке. Как же ей претило это одиночество в гостиной, полной людей. Но любая попытка завязать с кем-либо разговор отвергалась с едва скрываемым презрением.

Миссис Баскин, решив на миг выступить в роли гостеприимной хозяйки дома, приблизилась к Розе:

– Спасибо, что пришли, миссис Вартон. – Улыбка выгнула ее губы, но не заискрилась в глазах.

– Я благодарна вам за приглашение. – Роза собралась сказать еще что-нибудь, но миссис Баскин уже повернулась к ней спиной, посчитав, что сделала уже достаточно, чтобы поприветствовать нежеланную гостью.

Предоставленная самой себе, девушка поглядела на скучную, не вдохновляющую картину – банальный пейзаж с синим небом над ровным зеленым полем. Роза предпочитала завораживающие произведения искусства – такие как сюрреалистические образы Одилона Редона или работы того же Огюста Тульмуша, доводившего изящное до крайности. Особенно ей нравилась его картина «Le Fruit Défendu» – «Запретный плод», – на которой художник изобразил сестер, крадущихся в библиотеку за чтивом. Образы молодых женщин, сговорившихся тайком стащить книги, напомнил Розе об участницах из их Тайного общества.

Хотя обед еще не начался, ее уже потянуло домой, где она могла расслабиться со своим маленьким мопсом на коленях и томиком «Дон-Кихота в юбке» в руках.

– Какое бесподобное платье, миссис Вартон. – Дружелюбный женский голос заставил Розу оторвать взгляд от невыразительного пейзажа.

Обернувшись, она увидела мило улыбавшуюся миссис Кларк:

– Мне не терпится узнать имя вашей модистки.

– Боюсь, тогда вам придется предпринять путешествие в Америку. – Роза провела рукой по ярко-розовой вставке, украшавшей перед ее шелкового платья. – Оно было пошито там, до моего отъезда в Лондон.

Несколько женщин обменялись недовольными взглядами. Роза опять сказала что-то не то.

– Это объясняет, почему ваш гардероб составляют такие уникальные по красоте наряды, – поспешила проговорить миссис Кларк; ее комплимент сгладил суровый в прямоте ответ девушки. – Больше всего мне понравились ваши полуботиночки с розочками, вышитыми на шнурках, которые я видела намедни. Они прелестны. Я восхищаюсь вашим тонким чувствованием стиля.

Роза покраснела. Услышать от Элеоноры – женщины с безукоризненным вкусом – похвалу своему платью (да еще на публике!) было настоящим успехом.

Миссис Вартон сердечно поблагодарила ее, ожидая, что миссис Кларк отойдет к компании других женщин.

Но та осталась рядом с ней.

– Надеюсь, у вас все хорошо? – осведомилась она.

И началась типичная английская беседа на типичные английские темы – с вопросами о здоровье всех членов семьи, упоминанием о бракосочетании одной из их знакомых, предвкушением пудинга с патокой, который так хорошо удавался миссис Баскин, и непременным (как без этого?) обсуждением погоды. При обычных обстоятельствах совершенно рядовой разговор.

Но для Розы этот разговор был совсем не рядовым. А очень важным – исключительно важным. И не только для ее признания в обществе. С ней впервые завязала разговор настоящая подруга, а не просто знакомая, соблюдающая правила приличия.

– Вас представили миссис Эдвардс? – указала на стоявшую поблизости женщину миссис Кларк.

Миссис Эдвардс настороженно повернулась к ним. Кожа под ее глазами припухла, страдальческое выражение застыло на лице, вытянувшемся еще больше при виде Розы. Но Элеонору, похоже, не смутило явное отсутствие энтузиазма у этой женщины.

– Вы оправились после приступа головной боли, понудившего вас уйти с бала вчера вечером? – заботливо поинтересовалась миссис Эдвардс у миссис Кларк. – Вы были у врача? Меня раньше тоже мучили головные боли, но доктор Ливингстон мне очень помог.

– Почти оправилась, спасибо. – Миссис Кларк поблагодарила даму и обратилась к Розе: – Миссис Эдвардс, наряду с миссис Баскин, возглавляет Общество по улучшению положения бедных и с готовностью привлекает других людей для помощи на этом благородном поприще.

– Полагаю, так оно и есть, – пробормотала миссис Эдвардс, опасливо покосившись на Розу.

– Миссис Эдвардс – добрейшая из всех женщин, которых я знаю, – подмаслила ее миссис Кларк.

Гостья зарделась от такой похвалы.

Роза оценила намерение миссис Кларк расположить к ней этих женщин и ввести ее в их круг. Но перспектива членства в Обществе по оказанию помощи бедным не показалась ей привлекательной. Состояние Розы усохло, как шагреневая кожа. У нее больше не было лишних средств на щедрые пожертвования, которые она делала прежде. И поддержать нуждающихся она могла сейчас лишь в форме трудовой помощи.

Но, с другой стороны, если люди были бедными в силу недостаточного дохода, то кто им мешал работать больше и усерднее, чтобы поправить свое положение?

Дед Розы был рудокопом и экономил каждую монету, чтобы вложиться в строительство новой железной дороги. Такая дальновидность была достойна восхищения, но ведь это было по силе любому. Разве не так?

И все же эту возможность Роза не могла упустить.

Она натянула на лицо приятное выражение:

– Я была бы рада оказать посильную помощь.

На этот раз миссис Эдвардс улыбнулась искренне, почти с облегчением (так, во всяком случае, показалось):

– Я буду признательна вам за помощь.

В этот момент всех позвали к столу, и миссис Кларк, взяв Розу под руку, прошла с ней в обеденный зал. Длинный стол украшал великолепный букет оранжерейных цинний, жизнерадостно обещавших дружбу в официальной атмосфере званого обеда.

Когда они вошли в зал, несколько гостий явно обратили внимание на благосклонность миссис Кларк к Розе и подошли к ним, чтобы сделать комплимент ее пошитому в Америке платью. А когда они рассаживались, Элеонора заняла место по правую руку от Розы, и слева от нее поспешила сесть молодая женщина, не преминувшая похвастаться тем, что тоже помогает Обществу по улучшению положения бедных.

Во время обеда миссис Кларк была очень общительной, искренней в своих комплиментах и неизменно любезной, но все же ни разу не поделилась ни с кем информацией о себе. Все личные вопросы она очень ловко переадресовывала тем, кто их задал, – учитывая то, что большинство женщин общества с удовольствием рассказывали о себе дорогих, тактика показала себя крайне эффективной.

Эффективной и незамеченной. По крайней мере, всеми, за исключением Розы. Но то, что девушка открыла для себя в тот день в миссис Кларк, лишь подогрело ее желание узнать побольше об этой женщине, с которой все были знакомы, но которую никто по-настоящему не знал.

Элеонора первой прибыла на чаепитие с женщинами из Тайного общества любительниц книг. Следом за ней в гостиную зашел белоусый кот, осторожно запрыгнувший в вазон, якобы делавший его невидимым для гостий.

– Как я рада видеть вас, миссис Кларк! – воскликнула леди Даксбери, присоединившись к Элеоноре.

– Я приехала раньше. Надеюсь, я не доставила вам лишние хлопоты. – Элеонора одернула свое платье из бархата насыщенного лососевого цвета – настолько близкого к красному, насколько позволяла ей носить в эти дни ее смелость. Красный был ярким и дерзким цветом, символом храбрости и неустрашимости. Элеоноре не доставало отваги, чтобы рядиться в платья такого цвета. Но ей действительно требовался импульс для того, чтобы укрепить свою уверенность и решимость.

Леди Даксбери отмахнулась от ее извинения.

– Да ну что вы? Какие хлопоты? Встречи с вами тремя доставляют мне удовольствие. Вы можете приезжать ко мне в любое время. – Улыбка омолодила графиню, и Элеонора вспомнила о том, что вычитала в ее дневнике. О том, что ей было всего семнадцать, когда она спаслась от нежелательной помолки бегством из дома.

«Интересно, какой была графиня в юности?» – подумалось Элеоноре. Но не успела она даже сообразить, уместно ли спросить об этом хозяйку и, если да, то в какой форме задать вопрос, как в гостиную внесла поднос с чаем служанка.

– Благодарю тебя, Мэри, – улыбнулась ей леди Даксбери с материнской нежностью, и лицо молоденькой девушки просияло.

Элеоноре снова бросились в глаза шрамы, обезобразившие гладкую кожу на руках служанки, ловко накрывавшей на стол для чаепития. Сколько бы богатых женщин в Англии не помогали разным обществам и ассоциациям по содействию бедным, ни одна из них не совершала того, что делала леди Даксбери, спасавшая девушек из работных домов и фабрик путем трудоустройства в своем доме.

Миссис Вартон прибыла точно в назначенный час, минута в минуту. А всего через несколько секунд после нее появилась и леди Лавиния.

Элеонора заерзала в кресле; ее тело затрепетало в нервном возбуждении, когда она протянула руку к своей чайной паре с утонченным узором из ромашек по ободкам и чашки, и блюдца.

После первого собрания их Тайного общества Элеонора отругала себя за то, что не позволила быть себе откровенной и умолчала о том, почему Сесил ограничил ее в чтении. Как, впрочем, и обо всем остальном в своей жизни.

И этой встречи она ждала с большим нетерпением, изведя себя и волнением, и тревогой в ее предвкушении.

Взгляд Элеоноры поймала миссис Вартон:

– Спасибо вам за поддержку на обеде у миссис Баскин; несколько женщин уже прислали мне приглашение на чай, и еще меня приняли в Общество по улучшению положения бедных. – Роза Вартон взяла в руки чашку. – Мне не терпится приступить к делу.

– Мне и самой это доставило удовольствие, – честно ответила Элеонора, благодарная за то, что смогла хоть как-то повлиять на дам из высшего света и улучшить статус американки.

Леди Даксбери одобрительно кивнула:

– Отрадно видеть, что ваше общение не ограничивается нашими чаепитиями. Женщины должны помогать и дружески поддерживать друг друга.

– Миссис Кларк мне тоже помогла, – тихим голосом призналась леди Лавиния. – На балу. Иногда я становлюсь… – она потерла мыски своих туфель друг о друга, – я страдаю от переизбытка чувств… Они переполняют и подавляют меня, – натужно улыбнулась молодая женщина. – Я думаю, вы это заметили, и потому отвели меня в гостиную – чтобы я упокоилась.

Элеонора сочувственно кивнула головой:

– Я думаю, нас всех переполнили эмоции при выходе в общество, по той или иной причине.

– Способность чувствовать эмоции другого человека – особый дар, – остановила свой проницательный взгляд на ней графиня. – Такой дар дается не каждому. Более того, по моему глубокому убеждению, подобная восприимчивость – выстраданное качество.

Сердце Элеоноры забилось быстрее: леди Даксбери понимала ее гораздо глубже, чем позволила себе cказать вслух. Как будто она много раз становилась свидетельницей того, как миссис Кларк, оценив настроение Сесила, корректировала свое поведение сообразно с ним. Эта способность подстраиваться под переменчивое настроение мужа, чтобы избежать выплеска его гнева и защитить себя, вырабатывалась у нее с годами, пока не вошла в привычку, став фактически ее второй натурой.

– Да. – Признание Элеоноры слетело с языка коротким выдохом-шепотом. Во рту у нее пересохло. Отпив глоток чая, она опустила глаза на лососевый бархат в попытке вернуть себе уверенность. Ей следовало надеть красное платье! – Мой муж, он…

Элеонора запнулась.

Неужели она, и в правду, собралась это озвучить?

А если Сесил узнает? Что он с ней сделает?

Стук сердца загремел в ушах. Гостиная вдруг стала слишком маленькой и слишком душной, а воздух в ней слишком разреженным.

На ее кисть нежно легла чья-то рука.

Элеонора моргнула, разглядев тонкие, изящные пальцы. А, вскинув глаза, увидела миссис Вартон, предлагавшую ей поддержку:

– Вы среди подруг, миссис Кларк.

– Не торопитесь. У вас столько времени, сколько вам нужно, – произнесла леди Лавиния, эхом повторив слова, сказанные самой Элеонорой в тишине ее уютной гостиной во время бала.

Леди Даксбери понимающе кивнула.

Элеонора медленно выдохнула:

– У моего мужа очень неустойчивый характер; он может в один миг стать раздраженным и желчным. И часто бывает… злым. Признаюсь: моя способность понимать, что чувствуют другие люди, невзирая на их слова и поступки, обусловлена как раз постоянной потребностью… точнее, необходимостью «считывать» его настрой. Я…

Женщине о многом хотелось поведать новым подругам. Слова вертелись на языке, тесня друг друга. Ей хотелось рассказать о том, как ненавистно ей было такое положение. Какой несправедливой ей казалась ее жизнь, полная лишений и ограничений, в сравнении с абсолютной свободой мужа. Какая ярость бурлила внутри – да только бессильная. И как сильно она желала Сесилу смерти – всякий раз, когда он бранил, распекал ее и даже поднимал на нее руку. Да, в такие минуты она хотел, чтобы муж умер и она бы наконец-то освободилась.

Последнее признание в водовороте мыслей показалось неожиданным и шокирующим даже ей самой.

И вместо всего этого Элеонора казала:

– Я несчастлива в браке. Моя жизнь невыносима. Такой жизни я не пожелала бы и злейшему врагу.

– Он бьет вас? – тихо спросила миссис Вартон, все еще поглаживая рукой ей кисть.

Элеонора отвела глаза – устыдившись признаться в том, какой свирепой бывала порой ярость мужа, какие синяки оставляли на ее коже его кулаки, а она даже не пыталась дать ему сдачи. Лишь ждала, когда он угомонится, чтобы наедине с собой залиться горькими слезами.

– А ваши родители знают о том, как обращается с вами мистер Кларк? – широко раскрыла недоумевающие зеленые глаза леди Лавиния: ни дать ни взять наивный ребенок, окутанный защитным покровом родительской любви.

– Мой отец был хорошим человеком. – Элеонора провела пальцем по ободку чашки, следуя за узором из цветков ромашек. – Он умер в октябре прошлого года, а маменьку заботит лишь ее положение в Обществе. Я терплю такую жизнь только ради сына.

– Мать на многое способна ради своего ребенка. – В словах леди Даксбери прозвенела убежденность. Как будто она тоже была матерью.

А может, и была?

И если да, то когда? И что сталось с ее ребенком?

Мысли Элеоноры вернулись к дневнику графини. Размышлять о жизни другого человека было легче и предпочтительней, чем сосредоточиться на своей собственной.

– С вашей стороны было очень любезно предложить нам свою библиотеку, дружбу и возможность говорить обо всем открыто, – призналась Элеонора. – Мне никогда не представлялось возможности выйти за рамки руководств по этикету, которые меня понуждали читать. «Мэнсфилд-парк» – исключение. И я вам очень благодарна за перспективу познакомиться с другими произведениями. – Элеонора продемонстрировала всем увесистый сборник рассказов Эдгара Аллана По, который она позаимствовала в предыдущую встречу, чтобы спрятать за ним дневник. – Если «Разум и чувства» о потребности в эмоциях и страсти, то этак книга – их олицетворение. Каждая страница пышет ими – любовью, желанием, вожделением, сожалением. Некоторые рассказы очень мрачные, гнетущие. Но все очень сильны по воздействию.

Пальцы леди Даксбери коснулись загадочной броши с прядью волос на ее груди; губы графини плотно сжались, словно она не одобрила резкую смену Элеонорой темы их разговора – с Сесила на книги. Но через миг выражение ее лица прояснилось, и она обратилась к леди Лавинии:

– Вы дочитали до конца «Джейн Эйр»?

– Да, – кивнула девушка. – Образ героини очень вдохновляющий.

– Я, пожалуй, тоже ее почитаю, – протянув руку, Элеонора взяла у леди Лавинии книгу.

– А «Дон-Кихота в юбке» я бы не стала рекомендовать, – с горечью проговорила миссис Вартон. – Концовка ужасная.

– Я предполагала, что вы так скажете, – оставила в сторону чашку графиня. – Конец действительно довольно разочаровывающий. Но сама история показалась мне интересной, полной комизма и жизнерадостности. Давайте перейдем в библиотеку, чтобы вы смогли подобрать себе новые произведения.

Элеонора понесла «Джейн Эйр» с собой, размышляя об объеме книги и небольшой подпалине на корешке. Обложка, несомненно, была достаточно большой, чтобы скрыть дневник леди Даксбери.

– Миссис Кларк!

Обернувшись, Элеонора увидела миссис Вартон.

– Можно мне взять эту книгу, – указала она на сборник Эдгара Аллана По.

– Концовки его рассказов тоже не всегда счастливые, – предупредила американку Элеонора, вручив ей толстый том.

Миссис Вартон взяла тяжелую книгу и заколебалась:

– Я с сожалением узнала о ваших обстоятельствах. – Озабоченность наморщила ее гладкий лоб. – Я понимаю: обсуждать такие темы бестактно, но… если я чем-то смогу вам помочь, дайте мне знать, пожалуйста.

Элеонора выдавила слабую улыбку:

– Спасибо вам.

И миссис Вартон заняла свое обычное место – на подушечке на скамье у залитого солнцем окна, с Эдгаром По на коленях. А леди Лавиния стала внимательно рассматривать полки, периодически доставая то одну, то другую книгу и размышляя над ней. Так продлилось целую вечность. Наконец, она сделала выбор. И с книгой в руках устремилась к тому же креслу, в котором сидела и в предыдущую встречу, дав Элеоноре возможность выбрать книгу, к которой ей больше всего хотелось вернуться. Наклонившись, женщина сделала вид, будто изучала корешки томов. А сама нажала на маленький резной завиток. И, услышав знакомый щелчок, приведший в движение вставную панель, удовлетворенно улыбнулась (про себя, конечно).

Достав дневник, она открыла его на втором отрывке, датированным маем 1878 года:

Прикрыв дневник надежным щитом – «Джейн Эйр» – Элеонора села, как и прошлый раз, подальше от подруг и позволила любопытству взять над собой верх.

Было много мест, где предпочла бы оказаться Лавиния вместо званого ужина у миссис Баскин, и где ей не пришлось бы общаться с Джейн.

Для этого даже не требовалось уезжать из дома. Довольно было сесть у окна в уютном домашнем халате и вернуться в мир «Разума и чувств». Увы, в этот вечер любой из девяти кругов ада Данте был бы предпочтительней того места, где находилась Лавиния.

Она сидела между двумя нудными графами, которые поглядывали на соседку с интересом до тех пор, пока не сочли ее чрезмерно немногословной и не пожелали больше поворачиваться к ней.

Подали первое блюдо – закуску из креветок. Девушку слегка замутило при взгляде на этих распростертых на блюде существ с черными глазками-бусинками, чьи тельца при варке приобрели отталкивающий красновато-розовый оттенок.

Граф справа от нее буквально набросился на них, с воодушевлением надрывая по спинке панцирь, чтобы добраться до мяса внутри.

До чего же трудно поедать то, что смотрит на тебя пусть и глазками-бусинками. Мужчина воткнул вилку в новую жертву, и к горлу Лавинии подступила желчь.

– Боитесь, что они еще живы? – спросила сидевшая напротив Джейн со снисходительной ноткой в тоне.

Подумать только – они когда-то были подругами…

В минувшие годы Лавиния провела немало времени в летней резиденции Баскинов в Эссексе, расположенной по соседству с поместьем ее семейства. При такой близости отчих домов знакомство двух девочек-ровесниц было неизбежным. В детстве их объединял общий интерес к языкам, книгам, окружающему их миру и людям, вращавшимся в их кругу. А, когда они стали взрослыми, Джейн узрела в Лавинии соперницу. А как иначе? Ведь тот самый мужчина, на которого она нацелилась, не замечал никого, кроме ее подруги. Та вовсе не искала его внимания. Но для девушки это оказалось неважно. Их дружбе был положен конец, и все секреты, которые Лавиния поверяла Джейн, уподобились пулям, заряженным в охотничье ружье и ожидавшим выстрела.

– Вам кажется, что они смотрят на вас? – ткнула вилкой креветку миссис Вартон, удостоившись сурового взгляда мужчины, сидевшего рядом.

Джейн даже не покосилась на Розу. Лишь сощурила глаза до ехидно-злобных щелочек:

– Не расстраивайтесь, леди Лавиния. Уж я-то знаю, какой вы можете быть.

У Лавинии екнуло сердце.

Она сглотнула, но ощутила, что горло пересохло, как пергаментная бумага.

Джейн знала, что происходило с бывшей подругой в приступе смятения. Когда-то сама Лавиния поведала ей – по глупости – о том, как тревожит отца ее реакция на вычитанное в книгах. И с каким безумным неистовством она отреагировала на его предложение перестать читать. Воспоминания нахлынули на Лавинию. В чем она только не признавалась Джейн. Она рассказывала ей о том, как плакала навзрыд или смеялась в голос, когда читала. Призналась в том, как сильно привязывалась к таким вымышленным персонажам, как мистер Дарси. (Ох, мистер Дарси…) И в том, как моментально успокаивалась, когда ее ярые возражения расстраивали отца, и начинала прибегать к мольбам вместо протестов. Ее настроение менялось слишком быстро.

Капризное. Нестабильное.

Присущее безумцам.

На нее сейчас все смотрят, или ей лишь мнится тяжесть их взглядов?

Зашедшееся галопом сердце вернулось к жизни; к лицу прилил жар. Но Лавиния даже не качнула головой. Осталась недвижной, хотя взгляд забегал из стороны в сторону. На ладонях и под мышками проступил пот.

Этот званый ужин превзошел все круги ада, которые смог измыслить Данте.

Джейн, как ни в чем не бывало, смахнула пушинку с рукава своего платья – из малинового шелка, с вышитыми ярко-желтыми цветками пижмы.

– Как твоя бабушка по материнской линии? – На этот раз голос бывшей подруги прозвучал громче.

Тревога мурашками пробежала по коже Лавинии.

Девушка отлично знала, что ее бабушка умерла. И этот вопрос был угрозой, завуалированной под безобидный «участливый» интерес.

– В ее поведении ведь были странности, не так ли? – Джейн огляделась по сторонам; ее губы изогнулись в безжалостной улыбке.

У маменьки, наблюдавшей за их обменом репликами, побелело лицо. И теперь действительно все повернули к ней головы, привлеченные громким голосом Джейн. В отчаянной жажде избавиться от бремени столь нежеланного внимания Лавиния потупила взор, но только для того, чтобы увидеть незрячие черные глазки креветки, глядевшие на нее в беспомощности.

– Ха! А у кого бабки не ведут себя странно? – со смешком спросила миссис Вартон. – Моя, к примеру, коллекционировала найденные пуговицы, которые кто-то потерял. А еще требовала перешивать ее старые наряды в новые. Вот такое странное поведение, – вновь хмыкнула американка, но никто и не подумал улыбнуться.

Лавинии следовало поддержать комментарием Розу, только что поддержавшую ее саму. Но вихрь мыслей, круживших в ее голове, был слишком бурным и беспорядочным, чтобы ясно и внятно формулировать какой-нибудь довод.

И вместо этого она пробормотала извинение и выскользнула из-за стола, оставив в фокусе всеобщего внимания миссис Вартон.

Поступок был трусливым; Лавиния понимала, что будет досадовать на себя за это малодушное решение – потом. Но сейчас ей оказалось не по силам сохранить самообладание под злобными выпадами Джейн. Уединившись в дамской комнате (слава богу, пустой!), девушка сбрызнула лицо водой из-под крана и поглядела на свое отражение в зеркале: от унижения ее щеки пошли пунцовыми пятнами.

Обретя в одиночестве некоторое облегчение, Лавиния плотно зажмурила глаза и вспомнила тихую, уютную гостиную миссис Кларк – с декором в голубых оттенках и картиной, дающей мозгу пищу для мечтательности и размышлений. Наконец, лицо Лавинии остыло, а ритм сердца замедлился, дав ей возможность сделать несколько глубоких вдохов-выдохов. Ну, вот! И дыхание восстановилось, и бурление в животе стихло.

Уши уловили цокот каблуков по мраморному полу в холле. Увы, побыть наедине с собой в чужом доме – непозволительная роскошь. Лавиния напряглась, прижалась спиной к прохладному настенному кафелю: ей захотелось взять и исчезнуть, раствориться, слиться со стеной.

– Леди Лавиния? – прозвучал за дверью ласковый голос.

Плечи девушки слегка расслабились. Возможной вторженкой оказалась не маменька, чье неизбежное беспокойство само по себе было тяжким бременем.

– Леди Лавиния, – мягко повторил голос. – Это миссис Вартон.

Прилив облегчения оказался таким сильным, что глаза Лавинии увлажнились слезами. Она сморгнула их и поспешила открыть дверь.

– Можно мне войти? – дружелюбно улыбнулась ей американка.

И, хотя комнатка была маленькой, девушка посторонилась, чтобы впустить ее внутрь. Роза вошла и притворила за собой дверь, предпочтя разделить с Лавинией уединение, а не вывести ее наружу.

– Мисс Джейн такая гадкая, – прошептала она о дочери хозяйки. – Готова побиться об заклад, что вы хотели бы пробыть тут до конца вечера.

– Хотела бы, но не могу, – с несчастным видом подтвердила Лавиния.

Миссис Вартон покачала головой:

– Так вы лишь дадите новую пищу для сплетен. Поверьте мне, я на себе испытала.

– Вы? Испытали?

– К несчастью, – закатила глаза в своей самоуничижительной манере миссис Вартон. – На одном из моих первых званых ужинов в Лондоне леди Меддлсон была ужасно груба. А затем я услышала, как она смеялась надо мной с другими дамами. Мне стоило больших усилий остаться за столом. А потом… – щеки американки порозовели, и Лавиния поняла: миссис Вартон снова переживала мысленно тот момент – так ярко, как проживают лишь воспоминания, сопряженные с болью.

– Что случилось потом? – не удержалась она от вопроса.

– Я хотела окунуть клубнику в сливки, а эта чертова ягода соскочила с вилки и оставила на скатерти красную кляксу. Женщины начали перешептываться, прикрыв рты веерами, но не сводя с меня глаз. Я убежала в умывальную комнату. Решила не выходить из нее, пока покрасневшее от слез лицо не придет в норму.

– И сколько вы там пробыли? – поморщилась Лавиния.

– Достаточно долго для того, чтобы все подумали, будто мой американский желудок не сумел переварить английскую пищу, и проторчала я в уборной… по другой причине.

Леди Кавендиш в ужасе прикрыла рот рукой.

– Вам следует вернуться к столу, – наклонилась ближе миссис Вартон. – И не только для того, чтобы люди не остались при своих нелепых предположениях, но и потому, что мисс Джейн подавилась креветкой. – Лицо американки расплылось в довольной улыбке. – Она так рыгнула, что все нахмурились в осуждении, – рассмеялась миссис Вартон и изрекла каламбур: – Мне приятно, когда с неприятными людьми случаются неприятности.

Лавиния представила, как бывшая подруга издала за столом такой противный звук, и тоже зашлась смехом.

Миссис Вартон предложила ей руку:

– Давайте бросим вызов тем, кто нам неприятен, моя дорогая. Вместе.

Лавиния вложила руку в ее ладонь:

– Вместе!

На пороге обеденной залы они разделились – укрепив свой дух осознанием того, что не одиноки. Это осознание придало Лавинии сил и помогло досидеть до конца ужина, независимо от того, сколько ядовитых и язвительных комментариев отвесила ей Джейн и сколько раз глянула на нее с озабоченностью маменька.

Миссис Вартон предложила ей поддержку, которой она не ощущала очень давно. Да и другие участницы их тайного общества поступили бы так же. Внезапно Лавиния пожалела о том, что не была с ними до конца откровенной и не поделилась своими тайнами по примеру остальных.

Да, у нее был неприятный опыт. Ее предала Джейн – женщина, которой она когда-то безоговорочно доверяла. Но ее новые подруги были другие. Не испорченные, не избалованные и не эгоцентричные. Их прошлое было омрачено трудностями и невзгодами, а будущее представлялось таким же зыбким и безрадостным, как и будущее Лавинии. Каждая женщина призналась в своей уязвимости, и только она не открылась.

Но ей надоело молчать! Она провела так много лет, не имея права голоса и подавляя желание высказать все, что наболело. Довольно! Раз ее подруги нашли в себе силы раскрыть свои тайны, значит, и ей это по плечу.

По всем меркам вечер за званым ужином у миссис Баскин, по мнению Розы, прошел хорошо (настолько хорошо, насколько это было возможно, когда хозяйкой дома была такая отвратительная женщина).

Но настроение Теодора намекало на обратное. Пока служанка снимала украшения с прически жены, он мерил агрессивными шагами ее спальную комнату. У ног Розы сидел Плутон; его теплое тело приятно грело ей ступни, а блестящие карие глаза настороженно следили за возбужденным метанием мужчины от одной стены к другой и обратно.

Гнетущую тишину нарушало только звяканье о столик шпилек, которые служанка явно пыталась вынуть из волос Розы, как можно быстрее. Неистовая энергия невидимым потоком вихрилась в комнате: надвигалась гроза. Буря безрассудного гнева и незаслуженных упреков.

Когда все шпильки были извлечены, Роза отпустила служанку и со вздохом обратилась к мужу:

– Я чем-то вызвала твое недовольство?

Теодор резко повернулся к ней: его гладко выбритое лицо побагровело в неодобрении:

– Ты только-только завоевала расположение миссис Баскин и уже все испортила!

Плутон, вскочив, встал между хозяйкой и хозяином.

Роза наклонилась, чтобы погладить и успокоить маленького мопса, чья шерстка в тревоге взъерошилась. Он всегда волновался, когда они с Теодором ссорились. Выпрямившись, девушка заговорилас мужем спокойным тоном, понадеявшись на то, что он рассеет беспокойство Плутона:

– Я посвящаю достаточно времени Обществу по улучшению положения бедных, для того чтобы одна маленькая шутка не лишила меня ее благоволения.

На прошедшей неделе Роза посещала это Общество почти каждый день. Район, в котором оно находилось, был ужасным: доходные дома теснились так, что создавалось ощущение, будто они норовят обрушить друг друга; уличные торговцы и какие-то странные люди постоянно окликали ее, пытаясь всучить свой товар, а в воздухе витал невообразимый смрад, определить происхождение которого Роза не смогла, да и не пожелала.

Она еще никогда не видела такой крайней, вопиющей нищеты. В газетах и книгах ей встречались упоминания о голодающих детях, но девушке прежде не доводилось лицезреть это собственными глазами. Даже сейчас ее сердце сжалось при воспоминании о бесконечных очередях людей, оказавшихся вне общества. Они приходили за одеждой, которую Роза приняла в первый раз за обноски, годившиеся только на выброс. Они приходили за едой – жидкой солянкой из всякой всячины, в которой жира было больше, чем мяса, и черствым хлебом. А еще, как выразилась миссис Эдвардс, они приходили за надеждой, хотя Роза не замечала даже ее проблеска в Уайтчепеле.

Дети обитателей этого беднейшего лондонского района были маленькими, как куклы; их кожа, казалось, прилипла к тонким конечностям, а мордашки были исхудалыми и изможденными, как у стариков, под слоем грязи и сажи. Юные спины уже ссутулил тяжелый, изнурительный труд на фабриках. У некоторых не было даже обувки. Их матери выглядели переутомленными и измученными – слишком усталыми, чтобы нянчиться со своими чадами, и потому возложившими эту задачу на плечи их старших братьев и сестер. А мужчины, которые должны были заботиться о своих семьях, делали это с выражением душераздирающей обреченности на лицах.

– Твои благотворительные дела достойны похвалы и были замечены, – признал Теодор.

Под словом «замечены» он, несомненно, подразумевал реакцию своего брата, который придирчиво наблюдал за невесткой.

– Однако твое поведение на званом ужине… – Мужчина помотал головой, и темная прядь, по обыкновению, упала ему на лоб.

Розе захотелось пригладить пальцами напомаженные и разделенные пробором волосы мужа, приладить очаровательный завиток на место – как частенько она делала в прошлом. Но вместо этого она отвернулась: предпочла смотреть на отражение Теодора в холодном стекле зеркала.

– То, что ты брякнула о причудах своей бабки, было крайне неуместно за столом, – продолжил он. – Роза, ты ненормальная?

– Я? Ненормальная? – резко развернувшись лицом к мужу, девушка скривила губы в ярости. – А может быть, тебе стоит вспомнить, что мой дед был тем, чей золотой рудник принес золотые горы нашей семье, а до этого богатства у них ничего не было? Моя бабка выросла в бедности и до конца своих дней боялась, как бы им не пришлось снова столкнуться с финансовыми трудностями.

Когда Роза замолкла, Плутон тявкнул, подкрепив ее утверждение своим собственным.

– А тебе не стоило забывать, что мисс Джейн – дочь миссис Баскин. Но ты позволила себе отвратительный комментарий, нарушив все мыслимые рамки приличий. – Голос Теодора стар резким: этот тон – авторитарный и сочившийся осуждением – он перенял недавно у брата.

Какой была бы их жизнь, будь Теодор графом?

Плутон издал тихий, гортанный рык и переступил с лапы на лапу. Роза снова наклонилась в попытке успокоить мопса.

– Я лишь хотела помочь леди Лавинии после неуважительного выпада мисс Джейн, – в последний раз погладив Плутона, Роза вскочила на ноги. – Единственный человек, заслуживающий порицания, – это мисс Джейн.

Теодор потер середину лба (как делал всегда, когда у него болела голова).

– А потом ты слишком долго пробыла в дамской комнате. Разве ты не помнишь…

– Конечно, помню, – перебила мужа Роза прежде, чем он успел погрузиться в это ужасное воспоминание.

То, над чем она посмеялась с леди Лавинией всего пару часов назад, теперь заставило ее щеки вспыхнуть от негодования.

Плутон, явно бывший в этой словесной битве на ее стороне, снова тявкнул.

– У тебя голова разболелась, – предположила Роза. – Пойди приляг. Я принесу лавандовое масло, которое тебе нравится и…

Но Теодор вновь замотал головой, непослушная прядка так и осталась лежать на его лбу.

– Я понимаю, ты мной недоволен, но когда головная боль пройдет, ты все увидишь в ином свете, – попробовала умаслить мужа Роза.

Как же она устала от этой бесконечной войны дома, от его придирок и попреков! Как тосковала по той счастливой, беззаботной поре их брака, когда они искренне наслаждались обществом друг друга.

Напряженные плечи мужчины не обмякли. А от ледяного взгляда его синих глаз у Розы все похолодело внутри.

– Ты, в самом деле, так недоволен мной? – вздохнула она. – Ты сегодня суровей обычного.

– Я прочитал письмо твоей матери, – тихо и ровно проговорил Теодор.

По телу Розы пробежала дрожь.

– Ты читаешь мою корреспонденцию? – не преминула она выказать обиду мужу, намеренно не заострив внимания на содержании того письма.

Ощутив напряжение, завибрировавшее в воздухе, Плутон ощетинился.

– Похоже, твоя мать очень довольна тем, что ты, наконец-то, станешь графиней, чего она так истово желала, – в тоне Теодора теперь появился лед, не уступающий льду в его взгляде.

– Этого хочет моя мать, а не я. – Гнев взбурлил так, что уже грозил прорвать дамбу, которую Роза возвела еще несколько месяцев тому назад – когда все это началось. – Я никогда не стремилась стать графиней. Я хотела одного: быть твоей женой. Пожелай я выйти замуж ради титула, я предпочла бы герцога. Но я выбрала тебя, Теодор Вартон.

На Розу нахлынули воспоминания – о том, как он покорил ее сердце на предновогоднем балу в 1891 году в Нью-Йорке, как дерзко сорвал ее поцелуй в полночь, когда на них никто не глядел. Как присылал ей потом – ежедневно – букеты алых роз, пока она не согласилась увидеться с ним снова. Как серьезно предложил ей руку и сердце и как искренне пообещал сделать ее счастливой.

– Я выбрала тебя, я захотела стать твоей женой, – повторила Роза срывающимся голосом.

Гнев Теодора вроде притупился; взгляд его смягчился. Но не успела искра надежды разгореться в ее груди, как муж опять переменился в лице: оно снова стало суровым и непреклонным.

– Сейчас у нас другая жизнь, Роза, – провел ладонью по волосам Теодор, не тронув прядки на лбу. – Мы должны соответствовать ожиданиям, которые на нас возлагаются. У нас есть обязанности и обязательства. Тебе следует понять это. И стать лучше. – Он ворвался в свою комнату и громко хлопнул дверью. А в следующий миг Роза услышала щелчок запираемого замка.

Плутон проводил хозяина рычанием.

А для Розы эта запертая дверь стала символичной.

Да, их жизнь теперь была другой.

Но ей не следовало с этим смиряться.

Отец вернул бы ее обратно в Америку в мгновение ока, если бы прознал о глубине ее страданий. Но Роза стойко хранила их в тайне – неспособная предать Теодора и ту жизнь, счастливую и радостную, что у них когда-то была.

Чем сильнее ей хотелось убежать от нынешней несчастной жизни, тем больше ей хотелось, чтобы их отношения с мужем наладились и все стало по-прежнему. Кончики ее пальцев коснулись живота. Он еще не начал расти. Но уже скоро всем предстояло заметить, что в ее чреве живет и развивается их ребенок.

Нет, Роза еще была не готова оставить надежду.

На следующее утро Лавинии, прибывшей на собрание Тайного общества любительниц книг, казалось, будто ее ноги налились свинцом.

Ее уверенность в ночь перед встречей оставалась неколебимой. Решимость Лавинии поделиться своими страхами с новыми подругами была так велика, что она практически не сомкнула глаз, репетируя, что ей сказать.

А теперь, следуя за дворецким в гостиную леди Даксбери, она почувствовала, что ее ладони увлажнились, а мысли заметались в голове, как игральные кости в перевернутом и встряхнутом мешочке.

В комнату Лавиния вошла под дружный хор приветствий. Она еще не успела привыкнуть к такому приему. Обычно люди смотрели сквозь нее или поспешно отводили глаза в сторону: «Вот и она, эта странная девушка. Не смотрите на нее, а то как бы ей не взбрело в голову подойти к нам». А женщины из их Тайного общества встречали Лавинию совершенно иначе. Их теплые улыбки и приятные на слух голоса укрепляли в ней уверенность, что они ей по-настоящему рады, и именно здесь ее место.

Останутся ли они такими же милыми и приятными, когда будут посвящены в ее тайну?

Леди Даксбери открыла собрание в соответствии с уже заведенной традицией: чаепитием с нежнейшими кексами и пряниками, идеально выпеченными лепешками и роскошным викторианским бисквитом. Руки графини были тверды, когда она подавала гостьям чашки с чаем. Разговор начался, по обыкновению, с обмена мнениями о книгах, которые они прочитали.

Миссис Кларк пришлась по душе вызывающая смелость главной героини в «Джейн Эйр». А миссис Вартон нашла произведения Эдгара Аллана По одновременно тягостными и захватывающими. Лавиния, как ни старалась, но не смогла концентрироваться на том, что говорили женщины. А, когда подошла ее очередь, невнятно описала свои эмоции при чтении книги «Разум и чувства», оказавшейся, на деле, замечательным романом. Тем более что в нем ни разу поведение Марианны не было охарактеризовано обидным словом «истеричное».

В беседе наступило комфортное затишье. «Самое время все рассказать!»

Лавиния всей грудью вдохнула воздух. Но, вместо того чтобы заговорить, она лишь испустила слабый, невыразительный выдох. Бессловесный.

– По-моему, нашей леди Лавинии хотелось бы нам что-то сказать, – подбадривающе кивнула ей миссис Кларк.

Она и правда умела «считывать» людей и видеть даже то, что скрывалось под маской учтивости и робости. Хотя девушка не поняла, что испытала от такого приглашения к откровению – облегчение или огорчение.

– Я еще не поделилась с вами, почему я здесь. – Ей вдруг стало трудно вдыхать воздух; слова прозвучали так, словно она задержала дыхание: – Точнее, почему у меня отняли книги.

– Вы не обязаны этого делать, – мягко сказала графиня, предложив Лавинии возможность отказаться от своей безрассудной попытки.

– Я знаю, – сглотнула та, постаравшись унять дикое сердцебиение. – Но мне хочется рассказать. Видите ли… в том, что мне запретили читать, виновата я сама.

Леди Даксбери нахмурилась в замешательстве. Или, может, в озабоченности?

Лавиния была не столь искусна в «считывании» людей, как миссис Кларк.

Взгляды всех женщин теперь сфокусировались на ней.

Во рту у Лавинии пересохло. Поспешно сделав глоток чаю, она поставила чашку на блюдце с неподобающим леди звяканьем. Миссис Вартон перехватила ее взгляд и ответила терпеливой улыбкой. Девушка кивнула: она сможет, должна это сделать.

– Видите ли, я слишком сильно погружаюсь в книгу, которую читаю. И любое произведение оказывает на меня воздействие, которое папенька считает разрушительным и, значит, пагубным для моей психики. Я хочу сказать, что… – От расстройства и недовольства собой все мышцы у Лавинии напряглись: она все не так объясняла. – Я чувствую все слишком остро и излишне эмоционально переживаю за героев. – Она предприняла еще дну попытку все прояснить. – Особенно при чтении романов. Моя эмоциональная реакция неадекватна, избыточна. Меня охватывает не гнев, а ярость. Не грусть, а глубокое отчаяние. Не радость, а эйфория. Словом, я не контролирую свои эмоции, – Лавиния сделала паузу, и никто из женщины не вымолвил ни слова, как будто они поняли, что она еще не озвучила того, что решилась им сказать. – Моя бабушка вела себя точно так же… – У девушки друг закружилась голова; перед глазами заплясали огоньки. – Моя бабушка… она остаток жизни провела… в сумасшедшем доме.

Во взглядах подруг появилось ласковое сочувствие, которое Лавиния уже не могла вынести. Она потупила глаза на мыски своих полуботинок, выглядывавших из-под подола белого платья:

– Я боюсь… что тоже окажусь в психиатрической лечебнице.

– Ох, Лавиния, – тихо произнесла леди Даксбери, и взгляд девушки метнулся к ней. Но на лице молодой вдовы она не увидела ни ужаса, ни даже сожаления. На нем отражалось участие, возможно, даже понимание.

– С вами все в порядке, моя дорогая, – подалась вперед в своем кресле графиня, чтобы приблизиться к ней. – Вы неравнодушная натура. Способность так искренне, так глубоко сопереживать другим людям, даже книжным персонажам, надо ценить. Ей следует дорожить.

Лавинию захлестнуло разочарование: они не поняли.

Да, похвала была лучше ужаса, но она не хотела, чтобы ее успокаивали.

– Вы уделите мне минуту? – спросила леди Даксбери.

С секунду поколебавшись, Лавиния подчинилась.

– А теперь подумайте о своем гневе и постарайтесь объяснить, что вы испытываете, когда ощущаете его? На что это похоже? – попросила графиня.

Наморщенный лоб вынудил скривиться губы Лавинии.

На что это похоже?

Что за странный вопрос!

– Я хочу, чтобы вы подробно описали каждый миг своего ощущения, которое вы называете гневом, – продолжила леди Даксбери завораживающим голосом. – Расскажите, как возникает гнев, как он нарастает, что происходит, когда вами завладевает ярость. Охарактеризуйте его поэтапно.

Лавиния помолчала с минуту, объективно анализируя свои ощущения.

– Мои мышцы напрягаются, словно тело готовится к действию – как корабль к шторму, – сказала Лавиния, сосредоточившись на темноте за веками и вспоминая последний приступ гнева, овладевшего ею. – В груди начинается жжение, как будто оживают угольки. Они вспыхивают, обжигают меня все сильней пламенем, а потом это пламя превращается в ужасный, свирепый пожар. Эта сила во мне под стать дикому зверю, запертому в клетке – царапающемуся в жажде свободы и корчащемуся в отчаянии, одновременно беспомощному и очень сильному. А потом я ощущаю боль в горле – ярость рвется наружу и выплескивается изо рта жутким, нечеловеческим криком, после которого я испытываю полное измождение. Но для окружающего мира он почему-то неслышим.

При воспоминании об этой последней особенности, сердце Лавинии заколотилось, а слова слетели с языка быстро и отрывисто.

– А теперь опишите печаль. – Голос леди Даксбери вынудил Лавинию вздрогнуть и выйти из странного транса, в который она каким-то чудным образом впала.

Но не успела она прояснить вопрос, как разум уже поверг ее в глубокое уныние, такую неизбывную удрученность, какую она когда-либо испытывала.

– Моя печаль как тихое озеро в середине самой темной ночи. Вода чернильная, такая черная, что поглощает весь свет, не отражая даже луну. И холодная как лед. Только почему-то не замерзает. А еще в воде нет никакого движения. Она стылая. Мертвая в своей безнадежности. Любой камушек, брошенный в озеро, она поглотит так же, как и отражение луны, и он окажется в этой водной ловушке навечно. Пленник в бездонном водоеме уныния. – При этих словах, вскрывших самую суть этой эмоции, сердцебиение Лавинии замедлилось.

– Вот это я и хотела услышать. – Голос леди Даксбери заставил девушку медленно моргнуть и распахнуть глаза.

Пришел ошеломляющий момент осознания: она по-прежнему находилась в гостиной графини – в обществе других женщин с широко раскрытыми ртами и слегка разомкнутыми ртами.

В потрясении.

В ужасе?

Лавинию пробрала оторопь; по коже разбежались мурашки страха. Что она натворила?

Еще несколько минут назад они все были готовы принять ее. А теперь она продемонстрировала им свое безумие, да еще и проиллюстрировала его такими изобличающими подробностям, что ни у кого не осталось сомнения в ее помешательстве.

Она допустила ошибку. Вопиющую, непоправимую ошибку…

Элеонора не могла отвести взгляд от леди Лавинии. И она не просто смотрела на нее, а глазела в изумлении и восхищении.

Крайне сдержанная молодая женщина, редко проговаривавшая больше одного предложения, кардинально преобразилась.

Голос леди Лавинии зазвучал неожиданной мощью, когда она описывала гнев; ее слова были полны силы, заставившей Элеонору самолично испытать это чувство, и ее голос слился с голосом девушки в том крике, что был не слышим окружающему миру.

В крике навязанной покорности.

В крике вынужденной обязанности быть хорошей дочерью, хорошей женой.

В крике женщины, оказавшейся в тяжелом, бедственном положении.

Глаза леди Лавинии заметались по комнате и наполнились слезами:

– Мне не следовало…

– Это было прекрасно, – прошептала Элеонора.

– Восхитительно, – поддержала ее миссис Вартон.

Леди Лавиния моргнула:

– Простите?

– Вы не страдаете безумием, моя дорогая, – сказала графиня. – Вы одарены уникальной способностью страстного чувствования.

Губы леди Лавинии искривились в сомнении.

– Странные приступы страсти знавал я… – процитировала леди Даксбери.

– Уильям Вордсворт, – улыбнулась миссис Вартон.

– Верно. – Указательный палец хозяйки взлетел вверх. – Леди Лавиния, будь вы мужчиной, вас превозносили бы как поэта. Как Вордсворта. Или лорда Байрона.

– Или Эдгара Аллана По, – добавила миссис Вартон.

– Но поскольку вы женщина… – Леди Даксбери помотала головой; уголки ее рта опустились.

Элеонора испытала опустошенность, озвучив до конца мысль графини:

– Вам вменяют безумие.

– Безумие. Истеричность. Сумасшествие, – горько усмехнулась леди Даксбери, прикоснувшись пальцами к своей броши. – Но это не значит, дорогая Лавиния, что вы не можете писать стихи. Осмелюсь сказать – вы должны это делать. У вас поэтическая натура. То, что вы чувствуете, – это пламень творчества, разгорающийся, чтобы излиться наружу. Перестаньте подавлять свою потребность в сочинительстве. И в следующий раз, когда испытаете подобную бурю эмоций, возьмите ручку и листок бумаги и дайте волю своей страсти.

Мышцы изящной шеи леди Лавинии напряглись так, что вздулась кожа. А глаза заискрились таким блеском, что Элеонора ощутила очевидную зависть.

– Вы сделаете это? – спросила графиня.

Девушка кивнула – напряженно, но энергично:

– Да.

– Тогда идем в библиотеку, – изящно встала с кресла леди Даксбери; сиреневый шелк ее платья призывно зашуршал, когда она сдвинулась с места. – Я знаю, что не должна навязывать вам свой вкус и рекомендовать что-либо. И все же посоветую обратить внимание на «Аврору Ли» Элизабет Баррет Браунинг – поэтессу, публиковавшуюся под своим собственным именем.

Зайдя в библиотеку, она обвела взглядом шеренгу разноцветных корешков, а затем сняла с полки книгу в ярко-синем переплете.

Элеонора протянула за ней руку с благоговейным почтением:

– Она издавалась под своим именем?

На протяжении десятков лет – а может быть, и столетий – писательницы и поэтессы предпочитали брать мужские имена, чтобы их воспринимали серьезно и печатали: Жорж Санд, Джордж Эллиот, да та же Джейн Остин, скрывавшаяся под псевдонимом «Леди».

– Да, – подтвердила графиня, вручая Лавинии книгу. – Эта книга о нелегком пути женщины, решившей состояться как писательница и сделать себе карьеру на литературном поприще. Думаю, эта история вдохновит вас. Или по крайней мере будет для вас поучительной.

– У вас, несомненно, есть талант, – добавила миссис Вартон. – Я почувствовала это, когда вы говорили. У вас дар! Настоящий дар!

Лицо леди Лавинии покраснело, пока она бормотала благодарности. Но, невзирая на смущение из-за того, что она оказалась объектом дружной похвальбы, девушка выпрямила спину, ее плечи расправила беззвучная уверенность. Она начинала осознавать свою одаренность и красоту своей истинной натуры. Теперь ей надо было сделать первые, пробные шаги по дороге, на прохождение которой могла уйти вся жизнь.

Страстность молодой женщины была вдохновляющей. А то, что она им сказала, – ошеломляющим. Узнать о том, что другие женщины испытывали такие же глубокие чувства, как и ты, стало для Элеоноры открытием. Из двух эмоций, описанных Лавинией с таким поэтическим красноречием, ей был более понятен гнев.

Такие же угольки тлели в ней, готовые полыхнуть, на протяжении всей жизни. Сначала – когда она исполняла роль послушной дочери. Потом – когда стала играть роль хорошей жены. Хорошей в смысле покладистой и уступчивой. А теперь общение с участницами их Тайного общества разожгло в груди Элеоноры новый пожар негодования на несправедливости по отношению к ней: резкие слова мужа, сказанные ей в порицание; его грубые руки, вершившие наказание; ночные обязанности жены, которой никогда не позволялось отказывать и перечить. Эти несправедливости были неотъемлемой частью ничтожно маленького мирка, в который оказалась заточенной Элеонора.

Она попробовала возразить. Лишь мотнула головой, осмелившись сказать «Нет» Сесилу. И что? Ее кожу расцветили синяки из-за того, что накануне вечером она не пошла на званый ужин у миссис Баскин.

Осознание того, что и другие женщины ощущали себя такими же пленницами, загнанными в ловушки, принесло миссис Кларк и облегчение, и огорчение. Сколько еще времени женщинам предстояло подчиняться чужой воле, оставаться под контролем и в зависимости от мужчин? Сколько еще времени должно было пройти до обретения ими личностной свободы?

Элеонора дождалась, когда леди Лавиния унесла «Аврору Ли» к своему креслу, а графиня вышла из библиотечной комнаты под шелест сиреневых юбок, которыми она так элегантно взмахивала на ходу. Убедившись в том, что и миссис Вартон нашла себе занятие, Элеонора надавила на маленький завиток-кнопку в дереве.

Во фрагменте, прочитанном ее ранее, леди Даксбери, оказавшись в деликатном положении, согласилась на замужество с единственной целью – защитить своего ребенка.

Элеонору так и подмывало расспросить знакомых об отпрыске графини, но поступить так было бы неблаговидно. Тем более что кривотолки о трех покойных мужьях все еще звучали в хоре лондонских сплетен. С дневником в руке женщина опустилась в кресло, в которое садилась теперь постоянно, и открыла томик на следующей записи.

Роза обрела свой рай на земле.

Она лежала на пышной горе подушек с Плутоном, тихо посапывавшим у нее на коленях, и книгой «Джейн Эйр» в руках. Роман стоил того, чтобы дождаться своей очереди для его прочтения. Отважная героиня, обладавшая смелостью прямо высказывать свое мнение, вызывала безоговорочную симпатию: вот такой девушке Роза готова была аплодировать стоя.

На столике рядом стояла ваза с виноградом, и миссис Вартон, протянув руку, отщипнула от грозди самую большую и сочную ягоду и положила ее в рот. Книга при этом движении слегка наклонилась, а Плутон повел ухом, отреагировав на еще не материализовавшегося нарушителя их идиллии.

– Роза! – Голос Теодора прогремел за дверью, соединявшей их комнаты.

И не успела она даже подумать о том, чтобы спрятать книгу под округлое тело мопса, как дверь распахнулась и вошел Теодор, рассеянно теребивший манжеты рубашки, выглядывавшие из-под рукавов его пиджака:

– Ты не видела запонки, которые ты подарила мне на… – Роза замерла; книга застыла в ее руке. – На нашу свадьбу, – медленно договорив, муж прищурил глаза: – Что это?

Виноградина еще была не дожевана, но девушка проглотила ее с неподобающей для леди поспешностью и указала свободной рукой на Плутона:

– Это милое создание? Теодор, мой дорогой супруг, ты же отлично знаком с нашим курносым маленьким мопсом Плутоном.

При упоминании своей клички пес разом перестал сопеть, но глаз не открыл.

– Я имел в виду не Плутона, и ты прекрасно это понимаешь. – Теодор наставил указательный палец на книгу: – Я подразумевал вот это.

Роза обиженно вздохнула:

– Если тебе интересно, это «Джейн Эйр».

– Эта книга не из нашей библиотеки.

– Какой ты наблюдательный. – Небрежно перевернув страницу, девушка снова сосредоточила все свое внимание на книге.

– Ты же знаешь, что не должна читать подобных романов.

– Подобных романов, – медленно повторила Роза. – Ты говоришь о тех, где героини думают не только о том, что подать на стол вечером или как лучше ублажить мужа?

Подбородок Теодора перекосился в раздражении:

– Не передергивай. Тебе известно, что думает о таких романах Байрон. Он считает их дрянной белибердой, заполняющей головки женщин чушью и ересью.

– Что мне до того, что думал Байрон? – усмехнулась над словами деверя, слетевшими с языка мужа, Роза. Плутон, почувствовав раздражение хозяйки, заерзал на ее коленях. – Что ты сам-то о них думаешь?

Теодор провел рукой по волосам. Этот жест она когда-то находила очаровательным, даже подкупающим. А теперь он лишь напомнил ей о всех случаях, когда муж приходил в расстройство или раздражение из-за ее «недостатков».

– Полагаю, нам обоим придется проделать длинный путь, прежде чем мы сможем должным образом представлять семью в качестве графа и графини.

Аккуратно напомаженные волосы супруга слегка встопорщились.

Возможно, в этом еще можно было найти что-то обаятельное.

– Я понимаю: ты находишь все эти ограничения неприятными, – продолжил Теодор мягким тоном (наверное, для пущей убедительности). – Но я тоже вынужден их терпеть.

Роза закрыла рот, посчитав неразумным попрекать его в такой момент своей несчастной жизнью в браке. Потому что Теодор был прав. Весь его мир перевернулся, когда врачи диагностировали у Байрона терминальную стадию рака, и на плечи Теодора навалилось бремя скорого вступления в графский титул. Весь их мир. Потому что Роза была не единственной, кто с этим известием стал несчастным.

С ним вместе канули в прошлое томные деньки совместного хождения по музеям и коротание вечеров в «Ковент-Гардене». Канули в прошлое предпраздничные походы в магазины и на ярмарки, которые они с Теодором предпринимали, чтобы украсить дом по своему хотению, а не сообразно правилам этикета и внешней благопристойности. Канули в лету их легкие, искренние улыбки и беззаботность, когда им не было нужды следить за тем, что происходило в мире и окружавшем их Обществе.

Эх, если бы она тогда знала, насколько эфемерны эти мгновения счастья. Тогда они бы не растрачивали их так небрежно, а смаковали их с наслаждением, чтобы хранить их и лелеять в эти трудные дни.

– Я не разделяю чувств своей матери, – мягко сказала Роза, намекая на письмо, вызвавшее у Теодора гнев и досаду во время их последней ссоры, от которой они до сих пор полостью не оправились. – Я никогда не желала стать графиней. И сейчас не желаю.

Щеки мужа залила краска.

– Я тоже не хочу быть графом, но у нас нет выбора, Роза. Байрон вряд ли переживет этот год. – Голос Теодора надтреснул; боль мужа тут же нашла отклик в сердце Розы. – Мы должны играть по правилам, – овладев собой, продолжил Теодор. – А это значит, что тебе необходимо найти как можно больше союзниц среди женщин в обществе. Все будет гораздо проще, если ты изменишь свое поведение и не будешь упорствовать в своих закоснелых привычках и суждениях… если ты перестанешь вызывать недовольство у Байрона, – Теодор указал на «Джейн Эйр» в руках жены. – Это всего лишь книга. Чертова книга.

– От моих закоснелых привычек и суждений. – Роза отложила в сторону книгу, и Плутон, заворчав, спрыгнул с кровати. – Ты полюбил меня за мои привычки и суждения, а теперь требуешь от меня, чтобы я стала той, кем никогда не желала быть? – Голос девушки повысился, а самообладание почти покинуло ее. – Я ношу одежду, которую ты велишь мне носить. Я вынуждена вести скучные разговоры о погоде и сплетничать про незнакомых мне людей с теми, кого я должна – в угоду тебе – впечатлить. Но, как бы я ни старалась, я все равно веду себя не так. Что бы ни сказала, я говорю все не то. Я все делаю неправильно. Я сама неправильная.

– Я не требую от тебя стать совершенно другой. Я прошу лишь стараться сильнее, – голос Теодора тоже повысился в разочаровании. – Прекрати забивать себе голову этой белибердой. – Он вновь махнул рукой на книгу, и в этом резком жесте уже просквозил гнев.

– Это не белиберда, – возразила Роза. – Это попытка убежать от такого жалкого существования.

Мопс на полу зарычал.

– Подобные книжонки служат катализаторами твоих безрассудных мыслей! – взревел супруг. – Тебя воодушевляют героини этих чертовых романов – женщины своенравные и неуступчивые. Я требую, чтобы ты отказалась от чтения. Раз и навсегда!

Вскочив на ноги, Роза выпрямилась – словно струну в спине натянула:

– И не подумаю!

Брови мужа взметнулись вверх:

– Что ты сказала?

– Я сказала: не подумаю. Я буду читать то, что мне нравится, как бы часто ты ни срыгивал на меня слова своего братца.

– Послушай, ты… – Теодор подался вперед; в его движениях засквозила агрессивность.

Но не успел он сделать и полшага, как Плутон метнулся к нему с таким свирепым рыком, какого Роза еще ни разу не слышала от своего изнеженного комнатного песика. Губы мопса выгнулись, обнажив мелкие зубки, и рык стал еще более грозным, зловещим.

Плутон был самым маленьким в выводке и, даже «растолстев», весил по-прежнему вдвое меньше полноценного мопса. Но сейчас он храбро заслонил хозяйку всем своим тельцем – чтобы ее защитить!

При виде такого бесстрашия и самоотверженной любви сердце Розы сжалось.

Теодора эта сцена тоже тронула. Он замер, аккуратно поставил ногу на пол. Гневный румянец схлынул с его лица; изо рта вырвался вздох – звук, отягощенный поражением.

– Подойди ко мне, Плутон. – Опустившись на колени, он робко протянул руку к маленькому, но очень смелому рыцарю, чья шерсть все еще стояла дыбом. – Я не хотел напугать тебя. – Смягчившийся взгляд Теодора скользнул вверх, к жене: – Никого из вас.

Роза прижала книгу к груди, обхватила ее обложку руками, как бы защищая от любых посягательств, и вызывающе вздернула подбородок.

Плутон откликнулся на проявление хозяйской любви и улегся на пол. Задняя лапа начала подрагивать в ответ на нежное почесывание за ухом.

Теодор погладил мопса по голове и встал.

– Пожалуйста, направь свое увлечение в другое русло – на чтиво, более приличествующее хорошей жене. – Он бросил на Розу умоляющий взгляд (именно такой, перед которым она оказывалась бессильной в период его ухаживания). – Прошу тебя.

– Хорошо, я перечитаю «Книгу о ведении домашнего хозяйства» миссис Битон, – елейным голоском пообещала девушка.

Супруг ухмыльнулся, явно распознав ее сарказм. Они оба знали, что Роза так и не удосужилась прочитать эту нелепую книгу. Но, вместо того чтобы продолжить пререкания, он медленно направился к своей комнате (с отвисшими без запонок манжетами) и закрыл дверь, разделявшую их. Роза еще несколько секунд буравила ее взглядом, размышляя над тем, что сказала. И надо всем, чего не сказала.

Потому что она знала мужа не только извне – не только то, что он предпочитал свинине говядину на ужин, не только то, что он любил накрахмаленные рубашки, а по утрам читал сначала «Лондонский журнал» и лишь потом все прочие газеты. Роза знала мужа изнутри. В ее распоряжении был целый арсенал оружия, которое она могла использовать против него. И это оружие было отточено до остроты бритвы ее знанием. Роза знала, насколько чувствительны были для Теодора финансовые проблемы его семейства и потребность в ее капитале для спасения Вартонов от разорения. Она знала о чувстве неполноценности, которое им завладело в преддверии неминуемого принятия графского титула. О его страхах по поводу своих изъянов в образовании и неспособности быстро приобрести навыки, необходимые для выполнения новой роли. Да, Розе все это было известно. И она могла бы выхватить один из этих кинжалов и всадить в самые уязвимые места Теодора.

Но… она этого не делала.

Потому что, несмотря на неприятный оборот, который приняла их брачная жизнь, и, невзирая на то, что Теодор разделял недовольство ею деверя, Роза все еще любила своего мужа.

Самозабвенно. Безоговорочно.

К сожалению.

Из раздумий девушку вывело трепетание в ее утробе. Роза положила на живот руку – не уверенная, так ли это, или ей просто почудилось. Ощутит ли она его повторно?

Ощутила, только на этот раз восприняла его не как трепет, а как всплеск маленькой рыбки в ее чреве. С губ слетел дрожащий выдох.

Их ребенок начал двигаться. Неопределенность будущего переставала быть невидимой проблемой.

Плутон запрыгнул на кровать и растянулся рядом с хозяйкой.

Роза положила книгу на матрас и рассеянно погладила освободившейся рукой своего отважного защитника. А другая рука замерла на животе на короткое и вместе с тем бесконечное мгновение, наполненное материнским восторгом с явным привкусом страха.

У нее заканчивалось время.

Элеонора ждала в библиотеке, когда ей принесут сына из детской. Тело молодой женщины напряглось в предвкушении и нетерпении, нараставшем с каждым часом после предыдущего общения с малышом. Светло-желтое повседневное платье Элеоноры олицетворяло надежду и свет. Именно это она ощущала по утрам, когда ей разрешали увидеть Уильяма.

– Не затягивай с этим, – проворчал из-за развернутой газеты супруг. – У меня встреча через полчаса.

– Ох, Сесил, прояви терпение, – осмелилась осадить его Элеонора. – Уильям – наш сын.

– Он еще и говорить-то толком не может. Попомни мое слово: став взрослым, он и не вспомнит этот момент, – опустив газету, Сесил сардонически ухмыльнулся.

Не успела Элеонора ответить, как он снова отгородился от нее газетой и проговорил из-за бумажной стены:

– Мне не нравится платье, которое сейчас на тебе. Цвет очень неприятный.

Критическое замечание мужа рассеяло радость, которую женщина испытывала всего несколько секунд назад. Но она попыталась удержать обрывки разметанного счастья, не дав ему обратиться в иллюзию.

Дверь распахнулась, и нянечка внесла в комнату Уильяма.

– Сыночек мой! – бросилась к нему Элеонора, движимая волной света, любви и ожидания чего-то чудесного.

Малыш взвизгнул от удовольствия; его пухлые ручки потянулись к матери в надежде, что она возьмет его на руки. Элеонора всегда так поступала, пока Сесил не выговорил ей за то, что она балует сына и ограничил время их общения. Стоило мальчику прижаться к ней – каждой клеточкой своего тела, – и его маленькие ручки и ножки тут же обвили маму.

Волосы Уильяма, мягким шелком припавшие к ее щеке, пахли мылом. Но кроме этого запаха от него исходил еще тот драгоценный, неописуемый аромат, что присущ всем ползункам. Едва Элеонора вдохнула его, и ее душа сразу преисполнилась умиротворения.

А в памяти всплыл отрывок из дневника леди Даксбери, напомнив ей о том, какой глубокой может быть материнская любовь. И как эта любовь способна наделить женщину силой, позволяющей пережить, снести, стерпеть любую меру ненависти. Как точно подметила это графиня. Да еще и в ситуации, слишком хорошо знакомой Элеоноре.

Обхватив малыша еще крепче, она начала легонько покачивать его. Эх, если бы этот миг мог растянуться в вечность!

Июнь.

В июне, когда Сесил уедет в Перу, она будет видеться и играть с Уильямом каждый день. По много раз на дню.

И сбережет в памяти все эти минуты, все часы, проведенные с сыном, чтобы они поддерживали ее после возращения мужа, когда его контроль над ее жизнью снова станет постоянным и плотным, а, может, даже еще ужесточится.

Элеонора поспешила отмахнуться от этой мысли. Сесил всегда будто чувствовал, когда она предвкушала что-то приятное для себя. Надежда была еще одним орудием, которое муж использовал против нее, чтобы обеспечить ее подчинение.

Подняв ручку, Уильям показал ей волчок, зажатый в ладони:

– На!

– Ты хочешь, чтобы мы его покрутили? – спросила Элеонора, опустившись с сынишкой на пол. Корсет будничного платья был более великодушным в сравнении с корсетами вечерних нарядов, но все равно прилично стеснял, и женщине пришлось сесть рядом с малышом под неудобным углом.

– Миссис Кларк, вы хозяйка этого дома, – уничижительно процедил Сесил. – А не домашний питомец вроде кошечки или собачки, которые могут даже разлечься на полу. И не стоит им уподобляться.

Проигнорировав попрек мужа, Элеонора крутанула маленький волчок. Тот завертелся на своем тонком шпинделе, и глаза Уильяма широко распахнулись в изумлении.

Хотя времени на общение с ребенком отводилось удручающе мало, именно эти моменты она любила больше всего – потому что могла взглянуть на мир глазами сына.

Для нее волчок был всего лишь резной деревянной поделкой, для раскрутки которой требовалось приложить немало усилий. А для Уильяма это было чудо, оживавшее в стремительном вращении на блестящем паркетном полу. Малыш приходил от этого в восторг, а вместе с ним и Элеонора.

Но вот волчок замедлился, а потом запрокинулся набок. Не дожидаясь, когда сын потребует «Еще!», женщина подняла его и опять раскрутила.

Так она делала трижды. И каждый раз они с Уильямом довольно смеялись, пока волчок вертелся в волшебном плясе. Чудо было простым и одновременно прекрасным, завораживая малыша и наполняя сердце Элеоноры таким счастьем, что ему становилось тесно в ее груди.

Сесил резко опустил газету:

– Этого достаточно, черт подери.

Словно подчинившись его настроению, волчок тут же завалился на бок.

Мужчина кивнул няне:

– Отнесите Уильяма в детскую. У меня важная встреча, а миссис Кларк должна приготовиться к званому обеду.

– До моего обеда еще целых три часа, – запротестовала Элеонора. – Мы провели с Уильямом всего несколько минут. Можно я еще поиграю с ним? Пожалуйста? – Она обхватила малыша дрожащими руками в подсознательном порыве защитить.

– Чтобы ты вконец разбаловала его? – насмешливо фыркнул Сесил. – Мальчик вырастет слабым и изнеженным.

На задворках ее сознания всколыхнулся знакомый гнев – острые, колючие иголки негодования на несправедливую женскую участь.

«Молчи!» – велел Элеоноре страх, также зашевелившийся внутри. Но она устала молчать, устала беспрекословно повиноваться и подавлять бушевавший в ней гнев (в точном соответствии с описанием Лавинии).

И хотя поведение Сесила ничем не отличалось от его поведения в любой другой день, сама Элеонора уже перестала быть прежней.

Время, проведенное в Тайном обществе любительниц книг, не прошло для нее даром. Элеонора увидела мир в другом свете. Она поняла, что и другие женщины страдали от произвола мужей не меньше нее, что они были низведены мужчинами на низшую ступень в иерархии человечества, и с их мнением не только не считались, но и расценивали его как угрозу.

Сесил встал, сложил газету и, отвернувшись от нее, устремился к двери.

– Ты же сам сказал, что Уильям даже не вспомнит эти дни, когда повзрослеет, – парировала его выпад Элеонора.

Мужчина остановился и медленно повернулся к жене лицом.

– Что ты сказала? – спросил он тихим, не сулившим ничего хорошего голосом.

Сердце Элеоноры зашлось барабанным стуком; паника начала нарастать в темпе дикого крещендо.

– Я лишь заметила: раз Уильям не запомнит этих дней, тогда неважно, сколько времени я проведу с ним сейчас. Я… Мне бы очень хотелось побыть с ним еще. Пожалуйста, позволь мне это. – Голос Элеоноры завибрировал дрожью.

Это все страх.

Сесил мог уловить его, ощутить его металлический привкус в воздухе.

Женщина крепче прижала к себе сынишку.

Муж шагнул ближе, навис над ней; его лицо побагровело, но изо рта с низким рыком вырвалось лишь одно слово:

– Нет.

Бравада завела Элеонору в неизведанные воды, ввергла ее в поток эмоций и заставила поплыть по их течению безо всякой уверенности в том, чем грозил ей обернуться гнев мужа. А то, что последствий не избежать – стоит им остаться с ним наедине в ее комнате, – Элеонора не сомневалась.

И все же безрассудное отчаяние взыграло в ней, погнав вперед. Она прождала целый день встречи с сыном, а провела с ним жалкую четверть часа.

– Пожалуйста, Сесил, я…

Он склонился еще ниже к жене, так и сидевшей на полу с их сыном в руках, и почти ткнул указательным пальцем ей в лицо, остановив его у самого кончика ее носа:

– Нет.

Его тон не оставил сомнений в исходе.

Унижение заволокло щеки Элеоноры стыдливым румянцем: муж обращался с ней, как со своей рабыней, на глазах у няни, на глазах у сына! И, в конечном итоге, не страх заглушил ее возражения, а именно это больно ранящее и выжигающее все внутри уничижение.

– Няня, заберите мальчика в детскую, – скомандовал Сесил, даже не подумав назвать женщину по имени.

Элеонора с усилием поднялась с все еще прижатым к груди Уильямом:

– Пожалуйста, няня Сюзанна.

Сесил хмуро покосился на нее и с громким топотом вышел из комнаты.

Няня протянула руки, чтобы забрать малыша. Но тот ни в какую не желал уходить.

– Мама! – Его плач приглушил рукав платья Элеоноры.

– Простите, мэм. – Явно взволнованная, Сюзанна попыталась отобрать Уильяма.

Боль сплелась в жесткий комок в горле. Тепло там, где к ее телу прижимался своим телом сын, развеялось, и она почувствовала холод и опустошение.

Ей не дано было увидеть Уильяма еще два дня. Долго! Ужасно долго…

От подступивших слез в глазах и носу защипало. Слишком больно быть изолированной от сына, слишком затяжные их разлуки.

Но Элеоноре пришлось отогнать эти мысли: она не должна выказывать слабость перед своим мальчиком.

Уильям скорчился и забился в руках няни, маленькие ручки снова потянулись к маме, оглушив ее пронзительным плачем протеста.

– Успокойся, Уильям. Нам пора в детскую. – Голос молодой женщины дрогнул от усилий сдержать своего подопечного.

Внезапно мальчик прекратил отбиваться и повернулся к няне; его милое личико скривила гримаса ненависти. Нацелив на Сюзанну палец, он с силой выдавил из себя одно слово:

– Нет!

Элеонору захлестнул ужас.

Он застыла и простояла недвижно на месте, пока няня уносила Уильяма – слишком потрясенная, чтобы извиниться за сына.

«Нет!»

Он повторил за отцом!

Что же будет, если Уильям попадет под абсолютное влияние Сесила? Он станет таким же? И его улыбки сделаются со временем жестокими и угрожающими, а тепло сыновьей привязанности охладится до равнодушия и апатии? Как бы отчаянно ни желала Элеонора, чтобы мальчик всегда был милым и добрым, но он неминуемо должен был усвоить поведение Сесила. Сегодня Уильям выказал неодобрение няне. Но кто знает, как скоро он мог обратить свою неприязнь на нее, родную мать?

Боль сдавила грудь Элеоноры.

Она не вынесет, если ее дорогой, ненаглядный Уильям станет копией Сесила.

Но был ли выход?

Роза не притронулась к лепешке на своей тарелке. Обычно лепешки у леди Даксбери были среди ее любимых лакомств, как и медовые пряники в форме розочек. Но к ним Роза тоже не притронулась.

Ее терзала, не отпуская, тревога, уже ставшая привычной с той поры, когда ребенок начал шевелиться в ее утробе. Когда песок времени стал просачиваться между пальцев.

Как ей следовало поступить во благо этому ребенку – остаться с Теодором или уехать обратно Америку (с малышом, разумеется)? Этот вопрос изводил Розу изо дня в день.

У ребенка должен быть отец. Но обречь его на жизнь графских отпрысков? Эта мысль была Розе невыносима. Какой удел ждал ее дочь? Стать чьей-то покорной и почтительной женой. А какая участь была уготована ее сыну? Титулованного аристократа, скованного кандалами своего происхождения?

За те дни, что минули с того момента, как малыш шевельнулся в ней, Роза всеми способами старалась отвлечься от таких мыслей. Почти все свободное время она посвящала Обществу по улучшению положения бедных. Благодаря частым визитам туда девушка познакомилась с теми, кто частенько обращался за любой помощью, предлагаемой Обществом.

Большинство из них были подростками не старше пятнадцати лет в плохонькой, мешковатой одежонке из грубого домотканого сукна. Роза познакомилась со многими. И с Бесс, собиравшей по понедельникам еду для всей своей семьи; ногти девчушки приобрели стойкий синий цвет из-за того, что она регулярно помогала матери-прачке стирать и разносить клиентам вещи. И с Саймоном, чье щуплое тело сгибалось, как у дряхлого старика, при очередном приступе кашля, и чьи глаза засветились трогательной благодарностью, когда Роза передала ему аптечный сироп, способный принести лишь временное облегчение, но не изничтожить смертельную инфекцию.

Но любимчиком у нее был, пожалуй, Сэм – юркий парнишка лет двенадцати, уже потерявший передний зуб и готовый выполнить любую работу за лишний шиллинг. Если Сэм не стоял очереди за едой, это значило только одно: он вместе с другими мальчишками из Команды чистильщиков обуви обегал улицы города в поисках клиентов или подрабатывал ладэрменом, забиравшимся на невообразимо высокие леса, чтобы обклеить афишами рекламные щиты. Очень опасное, это занятие оплачивалось лучше любой другой работенки расклейщиков, а большинство взрослых мужчин отказывались залезать так высоко. Сэм горделиво поведал об этом Розе, скалясь во весь рот и ничуть не смущаясь бреши на месте утраченного зуба.

Мальчишка экономил каждый пенни после уплаты ренты за себя и мать – Сэм мечтал купить пару лошадей, арендовать повозку и получить лицензию на управление экипажем. Причем он удумал нарисовать на стенке повозки розы – точно такие же, как были вышиты на шнурках полуботинок миссис Вартон.

Парнишка обладал завидным очарованием.

Роза всегда оставляла ему еду в те дни, когда Сэм не являлся во время раздачи пищи, и давала ему мелкие поручения, которые он не отказывался выполнить за несколько монет.

За всю ее жизнь Розе еще не доводилось встречать никого, кто был бы так решительно настроен вырваться из нищеты, предопределенной судьбой, ценой усердия и трудолюбия. Жизнь этих ребят в Уайтчепеле, и правда, была тяжелой. Воздух был пропитан смогом, улицы выстилали чавкающая грязь и нечистоты. У обитателей этого района не было ни еды в довольном количестве, ни приличного жилья.

Ни достаточно любви, способной хоть как-то скрасить такое убогое существование…

Роза, моргнув, вернулась из размышлений в действительность. И обнаружила, что все участницы их тайного общества смотрели на нее в ожидании. Роза отвела руку от живота:

– Простите?

– Что вы думаете о романе «Джейн Эйр»? – наклонила голову набок миссис Кларк, словно хотела понять это по ее выражению лица.

– Я еще не закончила его, – со вздохом призналась Роза. – К сожалению, муж застал меня за чтением. И после того как я ослушалась его приказа убрать книгу и больше не браться за чтение, она исчезла с моей прикроватной тумбочки. – Девушка постаралась не выдать свой гнев голосом. – Потратив три дня на поиски, я нашла роман в одном из ящиков в его кабинете. Но то, что я успела прочитать, мне очень понравилось. И я теперь понимаю, почему мужчины считают книги опасными для женщин.

– То есть? – приподняла бровь леди Даксбери.

Роза вздернула подбородок:

– Джейн напоминает нам, что у нас есть выбор. Что мы не обречены и не обязаны следовать теми путями, что определили нам мужчины, а можем двигаться вперед по тому, который проложим сами.

Ее ладонь почему-то опять легла на живот. Быстро, не думая, Роза отдернула руку.

– Не все мужчины, – поправила ее мечтательной улыбкой леди Лавиния.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – Графиня задала этот вопрос жеманным тоном, и лицо леди Лавинии порозовело.

– Джентльмена, с которым я недавно познакомилась. – Ее глаза заискрились.

Эх, вот что значит быть молодой и влюбленной!

Розу кольнула зависть. Нет, точнее, не зависть, а грусть. От того, что ее собственные романтические представления перевернула с ног на голову реальность.

Кем бы ни был этот джентльмен, ему лучше обходиться с леди Лавинией заботливо и бережно. Иначе ему придется держать ответ перед ней, перед Розой! Да, похоже, и перед другими дамами из их Тайного общества.

– Он защищает женщин, заступается за них, – продолжила леди Лавиния. – Он… придает мне силы, – тихо выдохнув смущенный смешок, призналась она.

– Не все мужчины узколобые и закосневшие в предрассудках, – согласилась леди Даксбери, устремив взгляд куда-то вдаль. На графиню явно нахлынули воспоминания; пальцы вновь взмыли к груди и затеребили брошь с чьей-то прядью.

И Роза в который уже раз поймала себя на том, что ей очень любопытно это украшение, и отчаянно хотелось бы узнать, чьи волосы так аккуратно сложены крест-накрест под хрустальной крышечкой.

Элеонора потерла виски и чуть поморщилась.

– Вы хорошо себя чувствуете, миссис Кларк? – спросила Роза.

– Извините, – застенчиво улыбнулась та и поспешно поправила задравшиеся рукава: – У меня сегодня немного болит голова.

Леди Даксбери отняла пальцы от броши.

– Прежде чем повести вас в библиотеку, я хотела бы показать кое-что. – Графиня позвонила в колокольчик, призывая служанку. – Книгу о травах для лекарственных настоев. Отличных от целебных средств, подробно описанных в книге Флоренс Найтингейл «Записки об уходе», о которых вы уже наверняка знаете. Но гораздо более действенных в сравнении с теми, якобы всеисцеляющими голубыми таблетками, которые норовит продать вам каждый аптекарь. Одному Богу известно, что в них такого волшебного.

Как и у любой женщины в Англии, у Розы в библиотеке имелся томик «Записок», и она заглядывала в него регулярно. Но леди Даксбери удалось подогреть ее интерес. В комнату вошла служанка, и под взглядом Отиса, беззастенчиво наблюдавшего за ними, графиня обратилась к ней:

– Мэри, будь добра, принеси мне книгу о травах.

Девушка присела в реверансе и исчезла. Но не раньше, чем взгляд Розы упал на шрамы, вившиеся по ее маленьким рукам. Девушка вспомнила, что рассказала ей о семье Мэри ее собственная служанка.

Тринадцатилетняя Мэри была старшей из сестер и последние пять лет проработала на хлопкопрядильной фабрике. Там же работала и вторая сестра, бывшая на пару лет моложе. Третья сестра не уцелела в суровых условиях их труда. Увы, когда поначалу проворные руки опускаются в конце изнурительного шестнадцатичасового рабочего дня, станки не прекращают скрежетать своими шестернями.

Прошлым летом Мэри тоже стала добычей этих машин. В отличие от сестры, ей удалось выжить, но… ценой своих рук, настолько изувеченных, что работать дальше она не смогла. С потерей двух доходов перед семьей Мэри замаячил работный дом. Но тут случилось чудо в лице леди Даксбери.

Мэри вернулась с книгой в своих шрамированных руках, и графиня одарила ее благодарной улыбкой. Немногие родители обращаются с детьми с такой добротой и благожелательностью.

Леди Даксбери не только приютила маленькую настрадавшуюся семью, но и оплатила дорогое лечение Мэри, с применением всех прогрессивных методов современной медицины, позволивших восстановить руки девушки, насколько это было возможно.

И, если Роза поначалу находила подбор графиней своих слуг странным, то теперь, после многих часов, проведенных в Уайтчепеле, она увидела всю ситуацию в новом свете. Благородство и великодушие леди Даксбери избавили семью Мэри от необходимости ежедневно отстаивать длинные очереди за едой и позволили сохранить достоинство и гордость.

– В представлении некоторых людей траволечение – это нечто архаичное, провинциальное, в сравнении с множеством аптечных препаратов, – продолжила леди Даксбери. – Но продающиеся пилюли, настойки и тоники содержат вещества, способные навредить, а не помочь. – Графиня обхватила руками массивную книгу на коленях. – Мышьяк, фосфор, ртуть и многие другие. Кроме того, при их изготовлении часто используется неочищенная вода, что также несет опасность.

Роза вспомнила мутную воду в Уайтчепеле, которую его обитатели использовали не только для мытья, но и для питья и приготовления пищи.

– А вот то, что родит Земля, может принести гораздо бо́льшую пользу. – Книга скрипнула, когда графиня открыла ее и показала гостьям ровные строчки, написанные аккуратным и разборчивым почерком и дополненные рисунками цветов или травных растений. – Травы лечат многое – от головных болей до бессонницы и недомогания в особые женские дни. – Леди Даксбери с улыбкой выдержала паузу. – О таких вещах не принято говорить, но как мы сможем найти облегчение, если будем умалчивать о своих проблемах? Не сочтите это вульгарщиной, но на страницах этой книги есть ответы на любые «женские» вопросы. Вы можете обратиться к ней безо всякого смущения и неловкости. И без опаски, что вас высмеют или осудят. В книге есть раздел, посвященный сугубо женским недугам и страданиям.

Все дамы дружно подались вперед в желании разглядеть оглавление, выведенное таким же четким и ровным почерком, как и строчки текста.

– Здесь описаны даже средства, помогающие при тяжелом течении беременности и при уходе за детьми, – продолжила пролистывать (с заметным почтением) страницы леди Даксбери.

Роза замерла.

Почему графиня именно сейчас завела разговор об этой книге? Только лишь из-за головной боли миссис Кларк? Или леди Даксбери заметила, как она приложила руку к животу? Похоже, ее тайна начинала раскрываться.

Роза сцепила руки на коленях – чтобы снова не поддаться соблазну прикоснуться к небольшому изгибу живота: ребенок вновь затрепетал в ее утробе, соскучившись по объятию материнской ладони.

Хозяйка дома положила книгу на стол:

– Я оставлю ее здесь, чтобы любая из вас могла ее полистать, пока остальные будут в библиотеке.

Роза последовала за другими женщинами, но ее мысли остались в гостиной. И не только потому, что слова леди Даксбери возбудили в ней любопытство. В голове завертелись тревожащие вопросы. А вдруг и правда аптечные пилюли и таблетки были не такими уж безвредными?

А мышьяк?

Все женщины время от времени пили настойки с мышьяком, пренебрегая горечью на языке ради чистой кожи и красивого цвета лица. А что, если и голубые пилюли могли навредить ребенку? Но тогда почему они продолжали считаться эффективными? Или оставались популярными?

На пороге библиотеки Роза заколебалась. Леди Лавиния села в свое кресло с «Авророй Ли» на коленях – по-прежнему зачарованная жизнью поэтессы, издающейся под собственным именем. Впрочем, так и должно было быть. Женщины, наделенные безусловным талантом, должны стремиться к самореализации и получать за свой дар заслуженную награду – публичное признание.

Миссис Кларк опять начала переминаться с ноги на ногу у той же книжной полки, у которой уже не раз останавливалась. Роза тоже подошла к этой полке однажды, но не заметила на ней ничего примечательного из книг. Но почему-то эта полка продолжала притягивать к себе миссис Кларк как магнитом. Странно…

Элеонора почувствовала на себе Розин взгляд и, повернувшись, улыбнулась. Но так улыбались обычно люди, не желавшие быть объектом чьего-то пристального внимания. Может быть, она нашла на той полке какую-то увлекательную книгу? Понадеявшись, что миссис Кларк поделится потом ее названием с ней, Роза отвернулась от библиотеки, оставив женщину наедине со своими секретами.

В гостиной, к счастью, людей не осталось. Только комнатные растения в горшках и кадках окружали стол с еще неубранными закусками и освежающими напитками. Девушка присела на канапе возле вазона с очаровательными маргаритками и, положив тяжелую книгу себе на колени, пробежала глазами оглавление: озноб, нарушения пищеварения, лихорадочные состояния, прыщи и сыпь, заболевания нервной системы, беременность.

Палец остановился на строке «Как выносить и родить здорового ребенка». Началом главы значилась двадцать седьмая страница. Открыв на ней книгу, Роза обнаружила перечень трав и рисунок пажитника, сопровожденный пояснительным текстом. Только Розе захотелось переписать новую информацию, как она заметила стопку бумаги и перьевую авторучку.

Леди Даксбери предусматривала все!

Роза торопливо переписала ингредиенты чая, полезного для женщины, готовящейся стать матерью, а также рецепт для лечения прыщей. Мысленно поклялась себе больше никогда не притрагиваться к настойкам с мышьяком. И поблагодарила, тоже мысленно, леди Даксбери – за советы касаемо ее самочувствия и здоровья ребенка и за деликатность. В том, что графиня заметила, что она в положении, гостья уже не сомневалась.

Но в указателе травных средств ей также бросились в глаза странные записи: «настойка белладонны», «как правильно и безопасно измельчить наперстянку». И в голове невольно возник вопрос: какие тайны хранила сама графиня?

Элеонора опустила дневник; ее дыхание так участилось, что ребра впились в корсет. А в груди взбурлила ярость.

Как мог мужчина быть настолько жестоким, чтобы угрожать ребенку?

Элеонора быстро перевернула страницу – узнать, что произошло дальше.

Времени на прочтение следующего фрагмента дневника без риска его рассекретить у Элеоноры не осталось. Но даже беглый просмотр отрывка подтвердил ее догадку: первый муж леди Даксбери умер.

Никаких подробностей, однако, не приводилось.

О графине и ее трех почивших мужьях ходило множество кривотолков – подозрений в преступных умыслах.

Этим слухам, конечно, никто не верил. Иначе общество отвергло бы графиню и она стала бы для всех отщепенкой. Ничего подобного в реальности не было. Наоборот, графиня оставалась очень востребованной, и общения с ней искали, постоянно приглашая на различные мероприятия – возможно, из-за того, что она редко удостаивала их своим посещением.

Но даже будь слухи о безвременной кончине ее мужей правдивы, Элеоноре и в голову не пришло бы обвинить леди Даксбери в преступлении, если она пошла на такие радикальные меры для спасения сына. Да еще настрадавшись от такого жестокого обращения.

И ей не составило труда представить то огромное облегчение, которое, должно быть, испытала графиня после смерти супруга – переставшая быть пленницей, отлученной от полноценной жизни и всецело зависевшей от настроения мужа, не считавшего зазорным для себя ударить женщину.

Элеонора переложила дневник в левую руку: ее правое запястье нещадно ныло после взрыва ярости у Сесила. И голова болела все сильней, хотя она приняла голубую таблетку перед приездом в тайное общество. Пожалуй, ей следует полистать травник леди Даксбери. Только вот сейчас его содержание изучала миссис Вартон.

Пока американка не присоединилась к ним в библиотеке, Элеонора убрала дневник в тайник. Из головы не выходило знакомая фамилия.

Леди Меддлсон.

Элеонора хорошо знала эту женщину с белокурыми локонами и большими голубыми глазами, как у фарфоровой куклы, – невинными и наивными. Она имела большой вес в Обществе, поскольку ее муж представал самым привлекательным графом на страницах справочника «Дебретт». Ее признание или неодобрение могли, как создать, так и погубить репутацию любой женщины. И многие уже пострадали – всего от одного слова достопочтенной леди Меддлсон.

Элеонора никогда не доверяла этой женщине, в чьем чересчур нежном, елейном голосочке, казалось, было еще меньше искренности, чем даже в ее лицемерных улыбках.

Едва женщина спрятала дневник за потайной дверкой, в библиотеку вошла миссис Вартон. Загадочно приподняв и быстро опустив брови, американка заняла свое обычное место возле окна.

Теперь и Элеонора могла ознакомиться в гостиной с книгой о травах. А она, действительно, вызвала у нее интерес (чего уж отрицать!). Знание растительных лекарственных средств могло оказаться очень полезным, случись Уильяму заболеть. Уж лучше травные настои, чем варварское кровопускание. «А может, есть растения, способные укротить и дурной нрав Сесила?» Эта мысль засела в голове Элеоноры и навела на новое умозаключение:

Если леди Даксбери умела лечить, то, возможно, она знала, и как навредить?

Отрывок дневника не выходил из головы Элеоноры весь день, вплоть до вечера. Закончив обсуждать с поваром угощение для гостей, приглашенных Сесилом в последний момент, она вернулась в свою комнату, чтобы переодеться к ужину.

На кровати лежало платье насыщенного цвета фуксии.

Элеонора с удивлением взглянула на служанку:

– Это не то платье, которое я решила надеть.

В юности ей нравились ослепительные оттенки драгоценных камней. А теперь она находила такие цвета слишком яркими, не вяжущимися с ее унылым настроением. Но даже в ту пору, когда Элеонора носила яркие наряды, она избегала конкретно этого. Насыщенный розово-фиолетовый оттенок получил название в честь победы, одержанной Наполеоном в кровавой битве с австрийцами близ итальянского города Маджента: он символизировал пролитую кровь. И женщина никогда бы не остановила свой выбор на цвете с такой жуткой историей.

Не успела служанка ответить, как дверь между смежными комнатами Элеоноры и Сесила распахнулась. Муж уже надел и застегнул на все пуговицы белую льняную рубашку, натянувшуюся на его большом, выпирающем животе, как на барабане.

– А-а-а, ты, наконец, вернулась. – Резким махом руки он указал на платье, лежавшее на кровати: – Это я заказал его для тебя. Надень его сегодня к ужину.

Элеонора уставилась на платье: Сесил попрал последний столп ее самостоятельности.

– Это очень щедрый подарок, – запротестовала она. – Но совершенно ненужный. Я уже выбрала себе наряд.

– Это серое уродство? – фыркнул Сесил. – Глядя на тебя в нем, можно подумать, будто ты в трауре. Разбавьте жизнерадостными красками ваш гардероб, миссис Кларк.

Стены сдвинулись, начали давить на нее, как тюремные решетки.

– Я намедни надевала желтое платье, – позволила себе еще раз возразить Элеонора.

– Оно ничуть не лучше этой серости, – выгнул губу мужчина. – Этот пастельный оттенок тебе не к лицу. Он не освежает тебя, а бледнит и старит.

Элеонора смолчала, не сводя взгляда с наряда, отвратительный цвет которого был назван в честь победы тирана.

– Если бы ты знала, сколько стоит этот платье, то не строила бы из себя бедную, забитую овечку, – раздраженно процедил Сесил. – А я еще кое-что заказал для тебя к очень важному званому вечеру, который состоится через две недели. Я хочу, чтобы ты блистала на нем во всей красе.

Выходило, что это грозило стать постоянной практикой – выбор мужем, в чем ей ходить. Женщина лишилась последней свободы. Сжав руки в кулаки так, что ногти вонзились в плоть, она попыталась сохранить хладнокровие:

– У меня и без того много нарядов…

– Это будет главное событие сезона. И я не допущу, чтобы ты походила на вдову.

– Но у меня есть красное бархатное…

– Я уже оговорил все с твоей модисткой, – всплеснул руками Сесил, несдержанный в своем восторге. – Это же событие года, миссис Кларк!

Да даже если бы это был визит к королеве! Какая разница? Элеонора хотела иметь право голоса при выборе одежды.

– Выше голову! – сменил тон Сесил; в словах мужа она расслышала скрытую угрозу, и по ее спине пробежала дрожь. – Надень это красивое платье. Я буду ждать тебя внизу. Не опоздай к приветствию наших гостей.

Элеонора собралась с мыслями и со всем лукавством, на какое была способна. Одарила мужа улыбкой, которая нравилась ему больше всего, раскрыла широко глаза в обожании и растянула рот так, что даже испугалась, как бы губы не треснули. А сама при этом думала о травнике леди Даксбери и о тех запретных знаниях, которые могла найти в нем. Есть травы, которые лечат. И должны быть травы, которые калечат…

Муж в ответ ухмыльнулся; его подбородок даже задрался от удовольствия над мясистыми складками шеи.

– Так-то лучше, – развернувшись, Сесил устремился к двери с уверенностью человека, управляющего своим царством деловито и эффективно. Человека, одержавшего очередную победу. – И не волнуйся из-за платья, – бросил он жене через плечо. – Оно понравится всем, включая нашу многоуважаемую гостью, леди Меддлсон.

С несчастным видом прислонившись к стене, Лавиния застыла в бальном платье цвета весенней зелени. Шелк был высочайшего качества – дорогой, расшитый золотыми нитями так, что отражавшийся свет сверкал волшебными искрами. Ткань очаровала Лавинию, едва она увидела ее у своей модистки. В голове в тот миг промелькнула мысль: в таком наряде даже она смогла бы раскрепоститься и избавиться на время от застенчивости.

Как же она ошибалась!

Платье не помогло ей ни завязать с кем-нибудь непринужденную беседу, ни отважиться потанцевать. Возможно, оно и выглядело потрясающе, но, по большому счету, это был всего лишь кусок дорогостоящего шелка. А, будь он на два тона темнее, его цвет слился бы идеально со стеновой обшивкой бального зала, кому бы ни принадлежал дом, в котором она оказалась.

Лавиния уже не помнила имен хозяев.

В своих грезах она надеялась блистать на балу, стать его королевой и поразить всех гостей до единого. А на деле… подпирала стену.

– Хочу верить, что вы оставили за мной танец в своей карточке, – ворвался в хмурь ее несчастности мужской голос.

Лавиния внутренне съежилась; отказ завертелся на языке. Больше невыносимой необходимости посещать балы она ненавидела приглашения на танец, сделанные из жалости. Ей так и слышалось, как кто-то из гостей подзуживал другого: «Ну, давай же, прояви сострадание, пригласи эту бедняжку, слившуюся с обоями».

– Благодарю вас, но я не… – Лавиния вскинула глаза и запнулась на последнем слове, – … танцую.

На нее сверху вниз смотрел мистер Райт; его каштановые волосы стали еще длинней, чем в их прошлую встречу, и как будто еще непослушней – достаточно для того, чтобы придать ему озорной вид. В карих глазах плясали веселые искорки.

– Вижу, вы верны своему зароку не танцевать.

– Я никогда не получала от этого удовольствие, – призналась Лавиния, снова ощутив в груди нервный трепет.

Но не такой сильный, как в их предыдущую встречу. Ведь до приготовления к балу она, по совету леди Даксбери, записала в личном дневнике стихи, выразив всю силу своего волнения словами, которые то звенели, то рокотали, пока она царапала их на странице: рука не поспевала за метавшимися в голове мыслями. Но предание бумаге чувств, действительно, успокоило ее нервы и избавило от лишней энергии, прежде не находившей выхода. Опустошение, которое затем испытала девушка, оказалось очень приятным. И даже сейчас она продолжала ощущать этот чудодейственный эффект: голос звучал не глухо, а звонко, сердце стучало в нормальном ритме.

Мистера Райта не отпугнул ее неловкий ответ:

– Возможно, вы предпочтете танцу прогулку по залу?

Лавиния поколебалась. Ходить по залу… Разве это не глупо? А, с другой стороны, они наверняка привлекли бы внимание, долго простояв на одном месте в отсутствие у нее компаньонки.

– Пожалуй, это, и в самом деле, предпочтительнее танцев, – медленно ответила леди Кавендиш.

Мистер Райт предложил ей свою руку, и она ее приняла. Тем более что уже решила для себя: если им суждено встретиться еще раз, она должна быть предельно честна с этим молодым человеком. Каков бы ни был результат. Если, конечно… его внимание к ней не продиктовано жалостью. А он, скорее всего, даже не запомнил ее имя.

– Умоляю, поясните мне, почему самая красивая и обворожительная девушка в этом зале так негативно относится к танцам? – поинтересовался молодой человек. А затем, словно уловив цинизм ее мыслей, добавил: – Леди Лавиния.

Услышать свое имя в его устах оказалось гораздо приятнее, чем она ожидала. Быть может, интерес мистера Райта к ее особе не имел ничего общего с жалостью.

«Правду! Ты решила говорить только правду!» – напомнила себе девушка.

– Я не хочу быть в центре внимания.

– По-моему, это очень трудно, если вообще реально, с такими волосами, как у вас.

Щеки Лавинии запылали. Ее волосы были не просто рыжими, а медно-рыжими. То есть совершенно не модного оттенка – по крайней мере, если верить двум дамам, чей разговор о себе Лавиния невольно подслушала.

Кричащего рыжего цвета.

Такой цвет был присущ утонченным, нежным натурам.

Или…

Или людям с взрывным, буйным нравом.

Или хуже того…

Скверным.

Лишь когда мистер Райт потянул ее непроизвольно вперед, Лавиния сообразила, что замедлила шаг.

Он скосил на нее взгляд:

– Вы же сами знаете, что ваши волосы выделяются на фоне остальных.

– Да, мне больно это сознавать.

– Больно? – резко остановился Райт. – Вам это не нравится? – Рот молодого человека открылся и тут же закрылся, словно он пытался подобрать слова. – Как могут не нравиться такие волосы: они же… как отполированная медь или пламя, горящее в ночи. Завораживающее, гипнотизирующее. – Юноша потряс головой: – Понимаю, звучит уж слишком поэтично. Я не совсем точно выразился. Но… ваши волосы прекрасны, леди Лавиния. Вы прекрасны.

В тоне ее спутника не было ни злобы, ни насмешки.

Краска злила его шею, и мистер Райт смущенно улыбнулся.

А Лавиния опустила голову и тихо пролепетала слова благодарности за комплимент, побоявшись принять его во внимание. Слишком испугавшись поверить ему.

– Я очень рад нашей встрече сегодня, – заговорил снова мистер Райт, увлекая ее под балкон, на котором играли музыканты.

Их разговор на несколько секунд заглох – подавленный громким звучанием звонких струн и энергичной флейты.

– Я тоже рада увидеть вас здесь, – ответила Лавиния, когда отпала необходимость напрягать голосовые связки, чтобы быть услышанной.

Мистер Райт хмыкнул:

– Я не мог не явиться сюда. Матушка огорчилась бы, если бы я пропустил ее бал.

Так это его дом?

Лавиния всегда была никудышной актрисой; все эмоции легко читались на ее лице – как выведенные чернилами на бумаге.

Молодой человек добродушно улыбнулся:

– Вы не знали?

Прикусив губу, девушка мотнула головой.

– Батюшка скончался вскоре после появления на свет моей самой младшей сестры. – Мистер Райт устремил взгляд через зал – туда, где хозяйка бала болтала с молодой женщиной, по-видимому, одной из его сестер (она точно также выгибала губы, как и кавалер Лавинии). – Несколько лет мы жили вшестером, а потом матушка познакомилась с мистером Уилкоксом.

Ну да! Все верно. Хозяевами бала были Уилкоксы.

Лавиния закрыла руками лицо в желании провалиться сквозь землю:

– Я не сообразила. Простите меня.

Руки молодого человека нежно взяли ее кисти и отвели от лица, позволив увидеть его улыбку.

– Вам не за что извиняться.

Мистер Райт повел Лавинию по танцполу. Промчавшаяся мимо в вихре виргинской кадрили пара обдала их шлейфом парфюма и пота. На долю секунды девушка вообразила себя танцующей со своим спутником: лица обоих светятся радостью, они смотрят друг другу в глаза – в полном единении чувств и душ. Взгляд Лавинии скользнул по профилю кавалера. До чего же прелестен изгиб его подбородка, до чего чарующа эта легкая горбинка на переносице!

Мистер Райт перехватил ее пристальный взгляд.

Это была только греза. Греза наяву.

Единение душ, ну да, конечно…

Их беседа развивалась очень медленно. А ей нужно было предостеречь его, предупредить о том, какая она в действительности – до того, как в ее сердце поселилась бы фальшивая надежда.

– На самом деле, есть за что, – продолжив идти, Лавиния подняла взгляд на спутника. – То есть, за что извиниться.

Усмешка заиграла уголками его губ:

– Вы совершили что-то вопиющее?

– Нет.

Пока нет.

– Но вы должны понять, – сглотнула Лавиния. – Я не та женщина, что заслуживает ваших нежных чувств.

Брови молодого человека выгнулись вверх. Ну, нельзя быть настолько красивым!

– То есть?

Лавиния сделала глубокий вдох и выдала ужасную правду о себе:

– Я не люблю танцевать. Я ненавижу все эти светские мероприятия. Я совершенно не модная. И светская беседа для меня – невыносимая мука. Иногда меня так изнуряют эти званые обеды и балы, что мне хочется закричать или взвыть. А еще… – Лавиния поколебалась всего секунду: сказала «а», говори и «б». – Моя бабушка была сумасшедшей, а я сочиняю стихи.

Мистер Райт наклонил голову набок – словно изучал ее:

– Значит, вы и читать любите?

Лавиния отпрянула. Он что, не слушал ее признание? Или не услышал того, что она хотела донести?

– Да, люблю.

– Вы напоминаете Джейн из «Джейн Эйр».

– Простите? – моргнула Лавиния.

– Вы ведете себя очень искренне. Мне это нравится. Вы очень похожи на Джейн – и поведением, и манерами.

Слова молодого человека потрясли Лавинию до глубины души.

– Вы читали «Джейн Эйр»? – пробормотала она.

– Да, читал. – Мистер Райт снова предложил ей руку. – И не один раз.

Лавиния взяла спутника под руку, и они опять пошли по залу.

– Мне вообще нравится творчество сестер Бронте, – добавил юноша.

– В таком случае скажу вам честно: это самый лестный комплимент из всех, которыми меня удостаивали. – В груди Лавинии вскипело новое чувство: искрометное и невероятно сладостное. Упоительное. – А что еще вы любите читать?

– Вы сочтете такое чтиво скучным, – ухмыльнулся Райт.

– А может, и не сочту?

В его взгляде просквозил скепсис:

– Я люблю читать книги по праву.

– Тогда, пожалуй, сочту, – поправилась Лавиния.

Мистер Райт рассмеялся – так открыто и сердечно, что девушка тоже хихикнула.

– Я хочу стать адвокатом, – пояснил молодой человек. – Вокруг столько людей, нуждающихся в помощи. И женщин, лишенных прав…

Еще больше заинтригованная, Лавиния изучила его лицо:

– Вы полагаете, что можете дать женщинам права?

– Надеюсь, – серьезно кивнул мистер Райт. – Я видел, как трудно приходилось матушке до встречи с мистером Уилкоксом. И я знаю, что некоторые мужчины относятся к женщинам как к низшим существам. А так не должно быть. Мы должны быть равными – никакого доминирования, угнетения или притеснения. А женщины, которых мужья упекли в психиатрические лечебницы лишь потому, что захотели избавиться от них? Это же несправедливо! – Молодой человек посмотрел на Лавинию, и его щеки залила краска смущения: – Простите меня. Иногда я бываю чрезмерно эмоциональным.

Но леди Кавендиш лишь улыбнулась в ответ:

– Мне это по нраву. Но откуда вы знаете о таких гнусных вещах? – сглотнула она. – Насчет психиатрических лечебниц?

– Я учился у мистера Брогана, специализирующегося на таких случаях, когда женщин помещали в психиатрические больницы под вымышленными предлогами. Он помог освободить более десяти женщин. То, что он делает… – мистер Райт замолк, вдохнул воздуха и потряс головой. – Он вдохновляет меня.

– А если принудительное лечение не является необоснованным? – с комком в горле спросила Лавиния.

Прищурив глаза, он вперил в нее пристальный, изучающий взгляд, словно просвечивающий ее насквозь. Лавинии даже показалось, что он разглядел в ней больше, чем ей хотелось бы.

– Такое случается очень редко. И я не думаю, что сумасшествие бабушки или склонность к сочинительству стихов могут послужить поводом для столь крайней меры.

Мистер Райт озвучил вслух ее страхи, и Лавиния осознала: она полностью очарована (или уже увлечена?) этим необычным молодым человеком. А между тем, они уже приблизились к стене, от которой оторвал ее мистер Райт. Их круговая прогулка по залу подошла к концу слишком быстро. Юноша замедлил шаг – как будто попытался продлить общение с ней.

– Я буду рад увидеться с вами еще раз.

– Я тоже буду этому рада, – честно ответила Лавиния.

– Возможно, в следующий раз мы обсудим то, что читаем. Ведь традиционная светская беседа – смертная мука.

Щеки девушки запылали: он повторил сказанные ею слова!

– Наверное, мне не следовало быть такой прямолинейной.

Мистер Райт взял ее руку в перчатке в свою:

– Пожалуйста, не извиняйтесь за то, что вы открыто выражаете свои мысли. Я очень надеюсь, что вы и в следующий раз будете такой же откровенной со мной и, может, даже поделитесь своими стихами.

От этой идеи у Лавинии перехватило дыхание. Ее стихи были еще очень сырыми, а она сама слишком ранимой, чтобы позволить кому-либо их прочитать. И тем не менее уличила себя в том, что кивнула, когда мистер Райт поцеловал ее руку. После этого он отошел, оставив ее у стены. Но улыбка не сходила с губ Лавинии еще долго – пока она обдумывала их разговор.

Не прошло и получаса, как ее увезла с бала маменька, сославшись на сильную головную боль. Но Лавиния знала истинную причину: отец уехал на весь вечер в клуб с ее братом, и маменьке хотелось дочитать «Аврору Ли». И в целом мире не было ничего важнее и чудеснее этих бесценных минут тишины, посвященных прочтению удовлетворительной концовки хорошей книги.

Лавиния с матерью сели в экипаж – обе в пышных шелковых платьях нежных пастельных оттенков, красиво заигравших в свете уличных фонарей.

– Я заметила, что ты опять беседовала с мистером Райтом. – Приподняв подбородок, маменька без лишних слов призвала дочь к откровению. – Вы даже сделали круг по залу.

– Это было предпочтительнее танцев, – слегка пожала плечами Лавиния, постаравшись не выдать бурных эмоций, захлестывавших ее. – Что тебе известно о мистере Райте?

Экипаж покатил вперед, увозя их домой.

Огни уличных фонарей замелькали по лицу маменьки так, что алмазы на ее шее замерцали, переливаясь, как звездочки.

– Я порасспрашивала о нем…

– И? – надавила Лавиния.

– Он странный, – ответила маменька. – Люди говорят, что он добрый и вежливый, но постоянно бродит с какой-нибудь книгой в руках. Он готов яростно защищать свою мать и сестер, что, полагаю, обусловлено безвременной кончиной его отца. Но повторюсь: его считают довольно странным человеком.

– Довольно странным человеком? – тихо повторила для самой себя Лавиния.

Маменька кивнула с сочувственным выражением на лице.

Но девушка почувствовала себя окрыленной.

– Тебе понравился бал? – поинтересовалась маменька в очевидной попытке сменить тему.

Лавиния мысленно повторила короткую прогулку по залу с мистером Райтом. Вкрапления золотых нитей в ее шелке поблескивали в свете мигающих уличных огней так, что создавалось впечатление, будто это сверкает все платье.

– Он был волшебным, – абсолютно искренне ответила она.

Что-то было неладно с леди Даксбери.

Роза не отводила пристального взгляда от графини, так неловко поставившей свою чашку, что она звонко клацнула о блюдце.

В комнате ощущалось скрытое напряжение, наморщившее маленькие складки вокруг губ леди Даксбери, невзирая на приятное выражение ее лица. Графиня чуть не забыла поблагодарить свою юную служанку за чай и угощения, которые та принесла, опомнившись только, когда девушка уже была на полпути к двери.

На лицах леди Лавинии и миссис Кларк тоже отобразилась обеспокоенность, словно отзеркалившая озабоченность Розы.

– У вас все в порядке, леди Даксбери? – спросила она с той дерзкой, обезоруживающей прямотой, за которую ее так часто отчитывал Теодор.

– Прошу прощения, – приложила руку ко лбу графиня. – Меня расстроило полученное письмо.

– Леди Меддлсон, – пробормотала миссис Кларк.

Что-то невысказанное промелькнуло между ней и леди Даксбери.

– Это было приглашение? – нахмурившись, спросила леди Лавиния. – Я тоже получила одно.

– Но не хотите идти? – предположила графиня.

– Леди Меддлсон заставляет меня почувствовать себя каким-то насекомым под микроскопом. – Девушка со вздохом передвинула пряник на тарелке: – Маменька говорит, что этот званый вечер станет событием года, и на нем будут все.

– Мой муж твердит то же самое, – сказала миссис Кларк.

– Вы тоже получили приглашение? – упав духом, спросила Роза. Каким будет ответ, она поняла еще до того, как откликнулась миссис Кларк. А это значило, что из четырех женщин их тайного общества только она не удостоилась приглашения.

– К сожалению, да, – в сердцах мотнула головой Элеонора.

В ней Роза тоже подметила сегодня необычное – какой-то непонятный, чуждый этой женщине гнев бурлил под оболочкой наигранного внешнего спокойствия.

Все это было очень странно – особенно вкупе с тем, как огорчилась и напряглась из-за приглашения леди Даксбери. Да, леди Меддлсон была крайне неприятной особой. Но Роза прежде не замечала никакой натянутости между ней и миссис Кларк.

– Что ж, выходит, я единственная, кто не получил приглашения. – Девушка схватилась за чашку в отчаянном желании смочить хоть чем-нибудь свой пересохший рот. – К большому неудовольствию моего деверя. Он, естественно, обвинит в этом меня. – Роза отпила глоток чая в надежде, что его сладость рассеет горечь, отразившуюся на лице.

– Леди Меддлсон – злобная и коварная женщина, чье мнение не должно иметь того веса, которое придает ему общество, – выпалила миссис Кларк.

Ее резкое заявление заставило Розу приподнять в удивлении брови.

– Ее мнение имеет большое значение лишь потому, что она утверждает, что это так, – неожиданно надменно фыркнула леди Лавиния и вздернула нос вверх, пародируя леди Меддлсон.

В исполнении тихой и скромной девушки карикатура на леди Меддлсон получилась даже еще более забавной, и женщины прыснули со смеху.

А когда они перевели дыхание, графиня предложила:

– Давайте поговорим на более приятные темы, нежели эта гнусная женщина. Леди Лавиния, как ваши успехи в сочинении стихов?

Роза повернулась к молодой женщине: та заметно изменилась; в ней появились уверенность и открытость, прежде не проявлявшиеся.

– Мне действительно помогает написание стихов. – Леди Лавиния прикусила губу (свидетельство того, что она еще не полностью преодолела свою застенчивость). – Вы были правы, когда сказали, что во мне бушуют страсти. Когда я предаю свои мысли бумаге, буря внутри меня затихает. Я словно всю жизнь задыхалась, а стихосложение, наконец, позволило мне задышать.

Услышав признание леди Лавинии, и сама Роза ощутила облегчение. Сидевшая рядом с ней миссис Кларк тоже вдохнула всей грудью воздух – словно испытала то же чувство освобождения.

– Чтение «Авроры Ли», о том, как она пробивала себе путь в этом мире, как поэтесса, тоже вдохновило меня. – Покрасневшие щеки леди Лавинии и засверкавшие зеленые глаза сказали гораздо больше того, что можно было выразить словами.

– Видеть, какой эффект оказывает на вас написание стихов – истинное удовольствие, – захлопала в ладоши у груди леди Даксбери.

– Спасибо вам за то, что направили меня по этому пути, – искренне поблагодарила леди Лавиния. – Я верю, что моя жизнь изменится к лучшему.

Графиня, сама того не ведая, заметно улучшила и жизнь Розы. Травы, которые она начала заваривать и принимать, чтобы справиться со слабостью и переутомлением, оказались очень действенными. Настойка так благотворно повлияла на нее, что девушка решилась также попробовать рецепт пасты для улучшения цвета лица. И травная паста сработала эффективней, чем вода с мышьяком.

Но Роза не могла в этом признаться, не поделившись новостью о своей беременности – тайной, разгласить которую она еще не была готова. Возможно, потому что еще не решила, что ей делать.

После ссоры из-за чтения Теодор избегал ее.

Роза не понимала, что это значило: то ли муж отказался от своей затеи ограничить ей доступ к книгам, то ли он отказался от нее.

Деверь частенько навещал их. И обходился с ней все хуже и хуже. В последний раз он обвинил Розу в том, что это из-за нее Теодор не получил приглашения на званый вечер у леди Меддлсон. А за этим обвинением последовала та ужасная угроза…

При воспоминании об инциденте по спине Розы пробежал холодок – как будто под теплую ткань платья задул леденящий ветерок. Ее деверь всегда был властным человеком и обладал прежде внушительной внешностью. Болезнь разъела его, превратив некогда сильное, пышущее здоровьем тело в маленькую, тщедушную оболочку, но желчной язвительности у графа не поубавилось. И хотя его пальцы стали тонкими, как у старика, они все еще могли сдавить ее предплечье точно тисками.

«Я уничтожу тебя раньше, чем ты разрушишь эту семью», – пригрозил он, дохнув на нее кислым душком болезни и недобро сверкнув глазами.

Роза передернулась.

– Перед тем как мы пройдем в библиотеку, – вмешался в раздумья Розы задушевный голос графини, – я хочу озвучить вам свое приглашение. У меня есть поместье в пригороде Лондона, примерно в часе езды отсюда. Зовется оно Роузвуд. Мне подарил его покойный лорд Даксбери. – Лицо графини осталось бесстрастным: она не проявила внешне никаких чувств к бывшему мужу. – Я подумала: а почему бы нам не отдохнуть там с ночлегом в этот понедельник? Для успокоения супругов и батюшек – если их придется уговаривать – окрестим эту загородную прогулку садоводческой экспедицией. Я очень надеюсь на то, что вы все сможете погостить у меня.

Теодор не стал бы препятствовать этой поездке. Наоборот, поощрил бы ее. Графиня Даксбери была уважаемым членом Общества. И тесное общение с ней Розы приветствовалось и мужем, и его братом. Дружба с леди Даксбери и двумя другими женщинами была, похоже, по их мнению, ее единственным правильным выбором.

– Как замечательно! – воскликнула Роза. – Спасибо вам за приглашение.

Графиня, уже полностью овладевшая собой и ставшая привычно спокойной, встала с кресла:

– Давайте перейдем в библиотеку.

На столе рядом c канцелярскими принадлежностями Роза заметила травник. Теперь, когда она испробовала на себе эффективность его рецептов, интерес к другим средствам, описанным на его страницах, только возрос.

– А что касается леди Меддлсон, – проговорила графиня, – миссис Кларк изыщет способ, как помочь вам с приглашением, миссис Вартон.

Свои слова леди Даксбери сопроводила взглядом на миссис Кларк. Между ними снова что-то проскочило, и Элеонора напряглась.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

Но графиня только улыбнулась.

– Вы продолжайте читать, – погладила она миссис Кларк по руке. – Просто прочитайте дальше.

И если Роза в словах леди Даксбери не увидела никакого смысла, то миссис Кларк медленно и понимающе кивнула.

Чувство вины, которое испытывала Элеонора всякий раз при чтении дневника, неизменно смягчалось бессловесным поощрением графини. Выражение на ее лице было искренним, когда она сказала: «Продолжайте читать». Как будто бы сама желала удостовериться в том, что женщина начала ее дневник и не собиралась от него отказываться.

Приглашение в Роузвуд витало в мыслях Элеоноры, пока они заходили в библиотеку. Какое облегчение уехать хотя бы на одни сутки, избавить себя от присутствия вечно всем недовольного, брюзгливого Сесила!

Как же точно описала леди Лавиния то, что чувствовала Элеонора: она словно задыхалась в своем доме рядом с мужем.

Этот выезд за город позволил бы ей вдохнуть свежего воздуха и помог бы снести невыносимую жизнь до прихода июня, когда сам Сесил отправился бы за море на целых два месяца.

Оставалось только получить его согласие на эту «садоводческую экспедицию». Но одно дело отлучаться на еженедельные чаепития, пока Сесил работал, и совсем другое – уехать из дома в другое поместье с ночлегом. Ей предстояло выбрать нужный момент, чтобы обратиться к мужу с такой просьбой. Подгадать под его настроение. В идеале было бы застать его в благодушном расположении духа, но это было маловероятно.

Уже теша себя надеждой на эту бесценную ночь свободы, Элеонора приблизилась к заветной полке и украдкой достала дневник. Затем присела в полюбившееся ей кресло, открыла книжечку на следующей записи и начала читать. Уж очень любопытно стало Элеоноре – что такого она могла узнать о леди Меддлсон, чтобы склонить ее к приглашению американки.

Только бы успеть и дочитать до нужного места…

Куда же он ее, черт возьми, спрятал?

Роза выдвигала и задвигала ящики письменного стола Теодора с такой силой, что они дребезжали, а их содержимое сотрясалось. Плутон обнюхивал стол – как будто помогал ей в поисках.

Роза начала читать «Аврору Ли» после того, как книгу дочитала леди Лавиния. Какой же ужасной, абсурдной должна видеться мужчинам эта идея – о том, что женщины тоже желают быть писательницами и могут потеснить на этом поприще их, мужчин? «Украсть» у них такую привилегию? Каким же сильным должен быть их страх того, что мы способны выписать образы и раскрыть характеры женских персонажей лучше них, мужчин, зачастую судящих о женщинах лишь по их внешнему виду и прошлому?

Не приведи бог, чтобы в прелестной головке героини истории витали какие-то мысли!

Чем больше осознание этой нелепой несправедливости захлестывало Розу, тем яростнее становился ее поиск. Она рывком открыла средний ящик рабочего стола мужа и… увидела книгу. Но не свою.

На обложке, на фоне рисунка с мужчинами, кружащими вокруг женщин, чьи груди были неприлично обнажены, карикатурными буквами выплясывало название: «Ночной путеводитель Свелла».

Роза нервно втянула воздух, и крошечная жизнь в ее утробе затрепетала, как встревоженная птичка. Ее бедный, не родившийся ребенок остро среагировал на волнение матери. Девушка приложила руку к животу – успокоить малыша.

Хотя Роза не была осведомлена обо всех развлечениях, которые позволяли себе мужчины из общества, она была не настолько наивной и несведущей, чтобы не знать, что предлагал им «Ночной путеводитель Свелла». А предлагал он мужчинам, решившим улизнуть с супружеского ложа, самые разные ночные увеселения и удовольствия.

Внезапно колени Розы ослабли и подогнулись. Поняв, что ей не устоять на ногах, она опустилась в туго набитое кресло Теодора. Кожа под ее весом скрипнула, но Роза даже не расслышала этого из-за шума в ушах, запульсировавшего в унисон с ускорившимся ритмом сердца.

Дрожащими пальцами она пролистнула хрусткие страницы книги. В глаза ей бросились непристойные картинки – изображения полуодетых женщин в провокационных позах. А потом она обнаружила даже список особых словечек и фраз, которые предлагалось использовать мужчинам для конкретизации того, какие именно удовольствия они желали и могли получить за определенное количество монет.

Трясущиеся руки уже с трудом перелистывали слипшиеся страницы, пока Роза не осознала: она больше не может выносить эти срамные картинки, эти гадкие скабрезные комментарии и откровенно похабные намеки.

И такая мерзкая книга была в распоряжении Теодора – безо всякой стыдливости убранная в ящик стола!

Сильнее всего ее ужаснул раздел о женщинах Уайтчепела – того самого района, в котором она бывала чуть ли не каждый день с различными поручениями и акциями Общества по улучшению положения бедных. Роза не раз примечала этих женщин, слонявшихся возле питейных заведений. Они задирали перед проходившими мимо мужчинами свои яркие юбки так, что становились видны их лодыжки и голени, и шепотом предлагали им нечто такое, что заставляло многих остановиться и взглянуть на них с интересом. А позже Роза замечала тех же женщин в очереди за бесплатной едой – с малышами на руках, синяками, оттенявшими их скулы, и безысходным отчаянием в глазах.

Роза помогала этим женщинам, а Теодор…

Она не смогла закончить свою мысль: в горле встал ком.

Лишь успела схватить хрустальную вазу с любимыми перьевыми ручками мужа, как ее тут же стошнило на эти прекрасные письменные принадлежности.

Ни капельки не пожалев об этом, Роза тыльной стороной кисти вытерла рот. Ее желудок опустел, но кости и мышцы слишком ослабли, и она продолжила сидеть в кресле – в расстроенных чувствах и полном смятении. К ее тапочкам прильнула теплая морда заскулившего Плутона.

Но Роза была не из тех женщин, что надолго впадают в уныние.

Она подумала тех несчастных, бедных обитательницах Уайтчепела и других подобных районах Лондона, упомянутых в мерзкой книге. А еще она подумала о книгах, которых лишили ее. И на нее накатила свежая волна ярости.

Энергия пронзила тело Розы, как обжигающая «Белая молния»[3]. Подобрав с пола упавшую книгу, она вскочила с кресла и бросилась в библиотеку, где в последний раз видела Теодора. Мопс потрусил за ней.

Действительно, макушка мужской головы высовывалась из-за высокой спинки кожаного кресла возле камина.

Твердые подошвы домашних туфель зашлепали по густому ворсу персидского ковра, купленного годом ранее на деньги ее отца. Теодор повернул голову и вытянул шею, чтобы лучше видеть ее. Плутон подбежал к хозяину.

– Роза, что за…?

Девушка обошла кресло, воззрилась на мужа и дала волю гневу:

– Мне показалось занимательным, что ты считаешь хороший, безвредный роман образчиком аморального чтива, когда сам нарушаешь наши брачные клятвы.

Мопс тявкнул на высокой ноте.

Теодору хватило наглости изобразить на лице оскорбленность. Его лицо побагровело в золотистом отсвете огня.

– О чем ты?

Роз швырнула книгу на стол перед ним – с такой силой, что стол зашатался, а из бокала мужа чуть было не выплеснулось содержимое.

– «Путеводитель Свелла»! Вот уж, воистину, высоконравственное чтиво. Так, по-твоему, дорогой? – Голос Розы дрогнул, и она подосадовала на себя за то, что позволила своей боли стать звучной.

Теодор перевел взгляд на книгу.

Плутон заскулил и придвинулся к хозяйке; ощущать у ноги теплое тело мопса было так приятно, что она едва не спасовала перед попыткой пса успокоить ее.

– Вот, значит, чем ты занимаешься по ночам, когда якобы находишься в клубе? – Слова снова распалили ее негодование. – А, может быть, и в те дни, которые ты якобы проводишь с братом, чтобы подготовиться к принятию графского титула? – сжала руки в кулаки Роза. – Ты хоть представляешь себе, что сносят эти женщины? Ты не имеешь об этом ни малейшего понятия! А я вижу их изо дня в день. После того, что с ними делали. И мне горько, больно думать, что ты мог бы быть среди тех мужчин.

Замотав головой, Теодор поднял на жену глаза – широко распахнутые (как он делал всегда, когда пытался убедить ее в искренности и серьезности своих слов; эта уловка была уже отлично знакома девушке):

– Это не то, что ты думаешь.

Роза скрестила руки на груди:

– А какие еще выводы я могу сделать, исходя из оказавшихся у меня доказательств? Вариантов немного.

Губы Теодора растянулись в твердую линию:

– Да, это моя книга.

Признание вонзилось клинком предательства в ее грудь.

Она судорожно глотнула воздух от такого удара.

– Роза! – Вскочив на ноги, Теодор метнулся к ней.

Она отпрянула назад. Все слова, которые ей следовало сказать в такой миг, застряли в тисках сдавленного горла. Всегда преданный и верный Плутон встал перед хозяйкой и рыкнул.

Мужчина замер, провел рукой по волосам, оставив вихор сбоку не приглаженным. Откуда-то из самых глубин его груди выплеснулся вздох:

– Я не собирался читать эту чертову книгу.

– В самом деле? – фыркнула Роза.

– Думаю, ты заметила, что она новая, – скосил на книгу полный презрения взгляд Теодор.

Вспомнились склеившиеся у краев, хрусткие страницы.

И одной ее половинке очень захотелось поверить мужу. Отчаянно, истово захотелось. Но другая половинка – настрадавшаяся от душевных и не всегда заживающих до конца ран за последние шесть месяцев их странных, развивающихся по спирали брачных отношений – сохранила скепсис.

– Ты сказал, что не собирался читать эту книгу, – медленно произнесла Роза. – Кто же дал ее тебе?

Теодор понурил голову:

– Байрон.

Раздосадованная девушка покачала головой: ну, кто бы усомнился, что к этому был причастен его братец!

Мужчина вскинул на нее глаза:

– Байрон говорит, что я слишком очарован тобой. И что именно из-за того, что я без ума от тебя, у меня не получится сделать из тебя такую женщину, какой следует быть графине. Он считает, что клин клином выбивают, то есть другим романтическим увлечением.

Целый поток бурных эмоций захлестнул Розу, и, ошеломленная, она замолчала, пытаясь осмыслить каждое из чувств: шок из-за наглости деверя, обиду на то, что он подстрекал ее мужа лечь в постель другой женщины, и ощущение надежды – настолько глубокое, что она, наконец, смогла снова задышать.

Надежды на то, что Теодор действительно любил ее до сих пор.

– А ты нуждаешься в нем – в еще одном романтическом увлечении? – тихо спросила Роза.

Теодор не отвел глаз в сторону:

– Нет.

Роза сглотнула всхлип:

– Правда?

Муж с рычанием швырнул в огонь гадкий справочник для рабов похоти. Плутон перевел взгляд на книгу. Словно, под стать хозяйке, пожелал увидеть, как она сгорит. Алчные языки пламени облизали обложку, расползлись по всей мерзкой книжонке, и страницы начали закручиваться.

Ее содержимое, должно быть, быстро превратилось в пепел, но Роза этого уже не увидела. Теодор притянул ее к себе, крепко обнял, и она почувствовала себя крепко прижатой к его твердой, накаченной груди. Губы Теодора впились в ее рот, голос мужа зазвучал над ухом, нашептывая ей о любви. Роза жадно ловила каждое слово, осознав, как отчаянно она жаждала этого все миновавшие месяцы.

А потом из ее глаз полились слезы. Но они не возбудили в муже гнев, как частенько бывало в последние дни. Напротив, Теодор так и держал ее в своих объятиях, пока Роза плакала.

– Я думала, что ты возненавидел меня… – прошептала она в плечо мужа; поглощенные мягкой шерстью его темного жилета, слова прозвучали еле слышно.

Но он их расслышал.

– Возненавидел тебя? – отстранился в недоумении он. – Совсем наоборот, моя американская розочка. – При виде искренней нежности на его лице губы Розы растянулись в улыбку. – Я люблю тебя. К черту брата с его неодобрением! Я люблю тебя, Роза Вартон.

Мужчина поглядел на нее своими завораживающими голубыми глазами – в цвет летнего неба Манхэттена. Именно они, эти голубые глаза, заставили ее остановиться и замереть в их первую встречу.

С той поры она любила Теодора – всем сердцем, всей душой.

И он тоже любил ее. И не разлюбил!

Руки Розы переплелись с его руками, и она ощутила покалывание на коже: волоски на тыльной стороне кистей Теодора показались ей очень жесткими в сравнении с мягкостью его ладоней. Как будто все, что с ними происходило в этот момент, было сном, грозившим развеяться сразу, как только она перестала бы убеждать себя в его реальности.

– Я была такой несчастной, – призналась Роза.

Теодор поморщился.

– Я знаю. Ты чувствовала себя несчастной, Байрон несчастен, а я между вами – неспособный избавить от страданий ни тебя, ни его. – Муж выдержал паузу. – Мне тоже нелегко. Не так, конечно, как тебе. Но я так же страдаю и так же несчастен.

Роза подмечала это – в темных кругах под глазами из-за ночных бдений за рабочим столом за изучением счетов и отчетов о состоянии поместий; в обреченной, пораженческой пониклости его плеч после визитов Байрона с его беспощадной, шквальной критикой; и в том, что муж перестал смеяться и улыбался теперь крайне редко.

– Я знаю, – призналась Роза. – И я очень-очень стараюсь – из любви к тебе, дорогой. Но, по-видимому, того, что я делаю, недостаточно. – Она крепче сжала руки мужа, побоявшись, что ее признание могло оттолкнуть Теодора.

Но он не попытался высвободиться из ее объятий.

– Ты необыкновенно упорна в своих усилиях стать настоящей графиней. Я должен поблагодарить тебя за то, чего ты добилась. Особенно во взаимодействии с Обществом по улучшению положения бедных. Я вижу, сколько продуктов уходит с нашей кухни на благотворительность, как ты относишься к детям, которые просят милостыню, и изыскиваешь способы, как им помочь. Я замечаю даже то, что ты обращаешься с нашей челядью не как со слугами, а как с друзьями. Байрон такого не одобряет, но мне это по нраву. Мне всегда нравилось это в тебе – твоя доброта и великодушие.

Сердце Розы наполнилось радостью от похвалы мужа. Благотворительная деятельность стала очень важной для нее. И люди сделались для нее значимыми.

– И тебя начали принимать в обществе, – продолжил Теодор. – Не только леди Даксбери и те дамы, с которыми ты видишься за чаепитиями, но даже миссис Баскин и ее несносная дочь.

Роза хихикнула:

– Она правда несносная.

– А что если… – замолк в размышлении муж. – Давай ты будешь делать все, что тебе хочется дома, когда мы одни? – Пальцы Теодора скользнули по руке жены, подушечка указательного пальца закружила на ее костяшках. Словно он тоже не мог заставить себя не прикасаться к ней. – В присутствии Байрона ты, конечно, будешь вести себя по-другому, чтобы он не выговаривал потом ни тебе, ни мне. А в другое время делай что тебе заблагорассудится, говори то, что хочешь и… читай все, что тебе пожелается.

По телу девушки теплой волной пробежала радость:

– Мне бы очень этого хотелось!

– Мне тоже, – улыбнулся Теодор, и Роза сердцем ощутила искренний отклик мужа – бальзам на рану, нанесенную ей ранее страхом по поводу его неверности.

Их дитя в ее утробе затрепетало. «Может быть, ребенок узнал голос отца?» – подумалось ей.

Теперь, когда все их проблемы разрешились, следовало сказать о нем Теодору. Да только муж опять привлек ее к себе с тихим, ласковым бормотанием – обещанием интимной близости, исполнения которого ей уже не терпелось дождаться.

А сказать о ребенке можно было и позже: когда она убедилась бы в том, что посуленная мужем свобода – не пустые слова.

Розе надо было в этом удостовериться. Потому что… как не претило ей в этом признаться, но она уже не являлась той простодушной и легковерной девушкой, какой была прежде.

«Нет».

Как будто Элеонора была не взрослой женщиной, а ребенком, попросившим разрешения сходить на ярмарку или к подруге.

Она поднялась по величественной лестнице; хотя мышцы жгло так, что ей хотелось взбежать, взлететь наверх по ступенькам. Дать ярости, бушевавшей внутри, выплеснуться наружу.

Или закричать.

Она готова была схватить и сжать перила так, чтобы проклятый мрамор растрескался и раскрошился. И кричать, кричать, кричать – до тех пор, пока она бы не очистилась от своего гнева.

Если такое вообще было возможно.

Элеонора слишком долго находилась в ловушке этого брака – этой жизни. Слишком долго оставалась послушной и покорной, несмотря на жестокое обращение, была доброй и всепрощающей, невзирая на бессердечие мужа и хранила ему преданность, несмотря на его вопиющую неверность. Не то чтобы ее сильно задевали мужнины измены. Нет. Но нарушение им брачной клятвы стало еще одной «гирей», брошенной на неуравновешенные весы – меру обязанностей и прав мужчин и женщин.

А таких «гирь» в виде дискриминационных правил, никогда не применявшихся к мужчинам, оказалось чересчур много. И каждая из них теперь придавливала своим гнетом плечи Элеоноры с каждой новой ступенькой наверх.

Выйдя замуж, женщина оказывалась собственностью супруга. И при этом до брака все твердили ей, убеждали ее, что она должна мечтать о том, чтобы стать чьей-то женой. Более того, она должна была пойти под венец и лечь на брачное ложе совершенно невинной, а потом постоянно – всегда! – быть готовой ублажать супруга и никогда не говорить ему «Нет». Она должна была поддерживать свою красоту, хотя ее критиковали и бранили за расходы, а порой и унижали за «тщеславие» – флакончики и баночки со средствами для сохранения красоты, которых якобы скопилось с избытком на ее туалетном столике. Ей в обязанность вменялось выносить и родить ребенка, после чего ограничивали время ее общения с ним из опасения, что отпрыск вырастет изнеженным, мягким и добрым.

То, что доставляло Элеоноре радость и удовольствие, незамедлительно пресекал на корню Сесил, хотя себе он позволял все, что могло взбрести ему в голову.

«Нет».

Этот односложный ответ на просьбу женщины разрешить ей съездить на одну ночь в Роузвуд леди Даксбери, резонировал в ее сознании с ожесточенным упорством. Муж даже не отвел взгляда от документа, который читал, когда она обратилась к нему.

Щеки Элеоноры пылали жаром, пока та шагала по коридору к своей комнате; юбка голубого платья хлестала по лодыжкам. Сегодня пастельный оттенок не оказал на нее успокаивающего воздействия.

Она ворвалась в свою спальню с таким неистовством, что служанка, вздрогнув, тихо вскрикнула.

– Я хотела бы надеть к ужину гранатовое шелковое платье, – заявила Элеонора тоном, не допускающим дальнейшего обсуждения.

Леди Лавиния однажды пересказала им книгу о древних культурах. И Элеонора запомнила, что спартанцы надевали поверх доспехов алые плащи перед сражением. Красный – цвет храбрости. Ей надо было приготовиться к войне. Она наденет гранатовое, а не белое платье!

– А как же… – все же попыталась возразить, но тут же осеклась служанка, устремив глаза на кровать.

Элеонора проследила за взглядом девушки, и у нее все сжалось внутри. На бархатном покрывале уже лежало выбранное Сесилом платье. Женщина замерла в двух решительных шагах от наряда.

Изысканный, нежнейший белый шелк был оторочен туманным, тонким как паутинка тюлем. Сесил, вне всякого сомнения, хотел, чтобы ее наряд олицетворял чистоту и верность. Но у Элеоноры он проассоциировался с белым флагом, реющим над полем битвы. С капитуляцией.

У нее вырвался вздох:

– Я надену красное платье.

Служанка не сдвинулась с места; на ее лице отобразился страх: она уже представила, чем аукнется Элеоноре вызов, брошенный мужу.

– Но моя госпожа…

– Я надену красное платье, – твердо повторила та.

Этим вечером она не собиралась капитулировать. Она настроилась дать отпор.

Глаза Сесила сузились, когда Элеонора вошла в столовую залу:

– Что случилось с белым платьем?

– Я еще и это ни разу не надевала. – Она прошла к своему месту с горделиво выпрямленной спиной и расправленными плечами, продемонстрировав непривычную для нее уверенность в себе. Женщина в таком платье способна изменить мир! – Ты заказал его для меня еще несколько месяцев назад, если помнишь.

Это была ложь. Но Элеонора так часто оставалась для мужа на втором плане, что даже не сомневалась: он не помнил, что делал и говорил ей. И сейчас она воспользовалась «забывчивостью» Сесила в своих интересах.

– Ах да, – кивнул мужчина; его челюсти задрожали. – Долго же ты не надевала его.

– Платье прекрасное, – искренне сказала Элеонора.

Платье, конечно же, было прекрасным; ведь это она заказала его, выбрав ткань и фасон!

Обычно от того взгляда, которым смерил ее Сесил, у Элеоноры по коже пробегала дрожь. Но сегодня она вздернула подбородок – воительница, не устрашившаяся врага.

Мужчина что-то проворчал. Это могло быть как одобрение, так и признак его раздражения.

Слуги поднесли суп из спаржи, подав его сначала Сесилу и лишь потом Элеоноре. Дождавшись, когда муж поднес ко рту полную ложку, она заговорила:

– Я помню, что ты отклонил мою просьбу в связи с приглашением леди Даксбери в Роуз…

Ложка со звоном упала в тарелку; муж хмуро воззрился на нее через стол:

– Этот вопрос уже решен. Не порти мне аппетит.

Раньше, зная, как легко и быстро эти угольки раздражения могли раздуться в пламя ярости, Элеонора поспешила бы их погасить. Но не сегодня! Не в этом платье!

– Видишь ли, речь идет о тайне. – Аккуратно отправив в рот полную ложку деликатесного супа, она позволила своим словам повиснуть в воздухе – как подвешенной перед носом Сесила морковке, за которой он неизбежно должен был потянуться.

Муж с хлюпаньем доел суп и в раздумье забарабанил большим пальцем по накрахмаленной скатерти.

Слуги, приблизившись к столу, забрали их суповые тарелки.

– О тайне? – наконец, подал голос Сесил, заглотнув наживку. – Что за тайна?

Женщина украдкой провела пальцами по спартанскому алому шелку. У нее не было меча или щита из бронзы, но зато она была вооружена знанием. Чтобы дать достойный бой, необходимо знать противника. А Элеонора никого в целом свете не знала так хорошо, как Сесила. И взяла на вооружение все его пороки и спесь, чтобы манипулировать ситуацией в свою пользу.

– Я не вполне уверена… – задумчиво изрекла она. – Просто леди Даксбери сказала, что хотела бы поделиться с нами чем-то важным в своем загородном поместье. Полагаю, то, что она хочет открыть нам, лучше сделать подальше от ушей, способных подслушать.

Сесил фыркнул:

– Если ее слуги подслушивают, ей следует разжаловать их и нанять других.

Хоть он это и сказал, но сам скосил взгляд на лакея, стоявшего справа. Лояльность невозможно было купить, и это сознавали все состоятельные мужчины и женщины.

Только слуги леди Даксбери были по-настоящему ей преданы. Не только потому, что она щедро платила. Графиня давала им то, что большинству людей в услужении было недоступно: уважение и предупредительное внимание.

Лакей приблизился к Сесилу с блюдом жареной свинины. Тот взял три больших куска. Свинина была его любимым кушаньем.

Элеонора не стала настаивать на своем. Просто продолжила сидеть – с пресным выражением на лице и как будто нарисованной на нем кукольной улыбкой. Скромно и молча, словно в ее голове не витало ни одной мысли.

– Тайна, говоришь? – Сесил сунул в рот вилку с насаженным мясом и принялся пережевывать его с жадным, влажным чавканьем. – Уж не о ее ли покойных муженьках речь? – тыкнул он в воздух опустевшей вилкой. – Это она их убила, попомни мои слова. Истинная черная вдова – вот кто она.

Элеонора порезала ножом мясо:

– Мне в это слабо верится.

Сесил снова пробурчал что-то себе под нос и начал перемалывать зубами очередной кусок мяса.

– Она прислала мне коробку с финиками – в качестве извинения за то, что надумала украсть тебя у меня на ночь. Интересно, откуда она прознала про мое любимое лакомство?

Подарок леди Даксбери удивил Элеонору не меньше мужа. Она не говорила графине том, что он любил сушеные финики.

Но, судя по тону Сесила, он заподозрил обратное.

– Как любезно с ее стороны, – уклончиво заметила женщина.

Сесил залпом осушил и поднял бокал вверх, чтобы слуга снова наполнил его.

– Только на одну ночь?

Лакей бросился к Сесилу с бутылкой, а Элеонора отпила глоток своего вина, постаравшись не показаться слишком нетерпеливой.

– Да, – ответила она, сглотнув напиток. – Повар уже получил список блюд к столу на неделю. Ты даже не заметишь, что меня нет.

Муж, хмыкнув, рьяно взялся за третий кусок свинины.

– Хорошо, – великодушно согласился он. – Можешь поехать. Но я желаю узнать эту тайну сразу по твоем возвращении.

– Ну, конечно, как иначе? – улыбнулась Элеонора и положила на язык кусочек мяса: к ней вмиг вернулся аппетит.

Она победила!

Экипаж Лавинии остановился у входа в Роузвуд, оказавшийся не просто загородным домом, как у большинства пэров в Англии, включая ее собственное семейство, а настоящим усадебным особняком.

Высотой в три этажа, он был построен из темно-красного кирпича и украшен декором из светлого камня, обрамлявшим двери и окна. Стены особняка красиво оплетали зеленые побеги клематисов с редкими фиолетовыми цветками.

Дверь дома открылась, и в проеме показалась леди Даксбери; за ее спиной Лавиния увидела уже приехавших подруг – миссис Кларк и миссис Вартон. Ливрейный лакей помог ей сойти из экипажа на дорожку с белой гравийной посыпкой.

– Добро пожаловать, леди Лавиния. – От хозяйки в будничном платье лавандового цвета и с ласковой улыбкой на устах повеяло расслабленностью.

Миссис Вартон была в очаровательном наряде из белого муслина; тонкую талию стягивал темно-зеленый ленточный пояс; густые каштановые волосы американки были собраны в простой пучок на затылке; щеки пылали от возбуждения.

– Мы решили обращаться друг к другу просто по имени, пока мы здесь, – радостно объявила она в порядке приветствия. – А может быть, сделаем это традицией и после этой поездки. Так ведь, Элеонора?

– Роза посчитала нелепым для нас формальное общение, – миссис Кларк, то есть Элеонора, одарила миссис Вартон поддразнивающей ухмылкой.

– А кто еще, как не американка, предложил бы такое? – отозвалась в своей обычной, самоуничижительной манере Роза. – Но Элеонора согласилась.

– Да, – кивком подтвердила женщина.

Лавиния усмехнулась:

– Тогда я просто Лавиния, – сказала она и поймала себя на том, что ей понравилось звучание своего имени.

Все трое поглядели на леди Даксбери.

Да-да! Если Лавиния без колебаний отбросила формальности в общении с Розой и Элеонорой, то называть их именитую, неординарную и блистательную предводительницу как-то иначе, нежели леди Даксбери, показалось ей неподобающим. Графиня была их железным сердечником. Или становой жилой, если угодно – неизменно сильная, решительная и загадочная, всегда знавшая точно, что нужно сказать и как правильней поступить. Она словно заглядывала в душу другого человека и оказывала ту помощь, в которой он нуждался, кем бы ни был этот человек – чрезмерно экзальтированной молодой женщиной, тяготевшей к поэзии, или боксером в одном ударе от смерти.

– Леди Даксбери? – с напускной робостью обратилась к ней Роза.

Графиня вздернула подбородок; на ее губах заиграла ухмылка:

– Хотите развеять мою таинственную ауру? А следующим вашим вопросом будет, не умертвила ли я своих мужей?

Не успели женщины скривить лица в шоке от ее заявления, как леди Даксбери тихо хихикнула и взмахнула рукой:

– А давайте! Ну а теперь, когда вы все прибыли, позвольте мне показать ваши комнаты и представить наших особых гостий.

Лавиния заколебалась. Особенных гостий? Они были в этом доме не одни?

– Ни с одной из них вы не познакомитесь в светских кругах Лондона, заверяю вас, – повела их в дом леди Даксбери. – Эта встреча призвана не только упрочить нашу дружбу. Я хочу совместить наш общий досуг с обучением. Вы вскоре все поймете сами.

«Вот уж и правда таинственная аура…» – подумалось Лавинии.

Интерьерное убранство дома оказалось не менее впечатляющим, чем задрапированный клематисами фасад. Мрамор вестибюля был отполирован до такого блеска, что Лавиния невольно опустила глаза на свои ботинки, припорошенные гравийной пылью. А его главным украшением выступала большая лестница с площадкой посередине, после которой она разветвлялась, будто русалочий хвост, на два пролета ступеней. Последовав по лестнице за леди Даксбери, гостьи остановились у портрета женщины, выписанной в полный рост, с темными волосами и печалью на лице. Лавинии почудилось, будто женщина заглянула ей прямо в глаза – в желании всмотреться в самую темную часть ее сущности. И она инстинктивно отпрянула на шаг назад.

Элеонора, вперив взгляд в картину, наклонила голову набок:

– Она выглядит очень грустной.

– Ей было, от чего печалиться. – Встав рядом, леди Даксбери окинула глазами портрет. – Это мать моего последнего мужа, и ее постиг несчастливый конец.

Ничего больше не уточнив, графиня повела женщин наверх, к их личным спальным покоям. Убранство комнаты Лавинии было выдержано в палитре жженой охры. Полированную дубовую мебель украшал изысканный филигранный декор. Большой, длиной во всю стену письменный стол, стоял около окна, выходившего на озеро. И в его гладкой поверхности отражалось небо – чистое, не затянутое дымкой фабричного и заводского смога, обволакивавшего Лондон. За озером тянулся дремучий лес; деревья плотно смыкали ряды, скрывая за густыми тенями его недра.

Тайны.

А в этом доме тайн было много. Они буквально сочились из стен, и девушка ощущала это всеми фибрами души и всеми клеточками своего тела. Когда-то в этом доме царствовала великая скорбь.

Как только эта мысль закралась в сознание Лавинии, в ее голове зароились слова, жаждавшие выплеснуться наружу. На столе она заметила толстую тетрадь; рядом с ней лежала перьевая ручка. На черной обложке блокнота белела карточка. «Это подарок, – говорилось в записке, – чтобы вы смогли предать бумаге все, что пожелаете выразить словами».

Лавиния с такой поспешностью опустилась в кресло, что присела только на одно бедро. Открыла тетрадь и начала писать. В какой-то момент в комнату заглянула служанка, которую графиня предупредительно отправила узнать, не нужно ли что-то гостье. Лавиния прервалась лишь на несколько секунд, чтобы вежливо отметить ее присутствие. А потом снова уткнулась в тетрадь, спеша записать каждое чувство, каждую эмоцию, внушенную ей деревянными половицами, старинными балками перекрытий и даже неуместно радужной краской, которая пыталась замаскировать все, что было под ней.

Когда Лавиния отложила ручку в сторону, в ее груди воцарился мир. Спокойствие поглотило шум, взбурливший прежде в голове. С помощью служанки она надела свежее повседневное платье и вышла из комнаты. А спустившись вниз, обнаружила, что остальные женщины уже собрались в гостиной; и к ним прибавились две новые, необычные гостьи, мгновенно пробудившие ее любопытство.

Одна женщина, полностью закутанная в плотное черное кружево, ходила по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы вытащить из темного рукава кисть и потрогать разные предметы.

Другая женщина выглядела не менее интригующе в брюках и рубашке с длинными рукавами. Дополняла этот мужской наряд широкополая соломенная шляпа, края которой свисали под тяжестью шелковых лент и цветов. Странная гостья умудрилась даже «усадить» маленькую желтую птичку на цветочную композицию. Посмотрев Лавинии прямо в глаза, она сделала решительный, широкий шаг вперед.

– Вы, должно быть, леди Лавиния. – Акцент выдал в женщине американку, хотя ее хриплый голос прозвучал громче и более дерзко, чем голос Розы. – Можете называть меня Смит.

Смелая уверенность, которую источала Смит, уже успела пропитать комнату настолько, что все остальные гостьи словно бы поблекли в ее присутствии, а одинокая фигура во вдовьем траурном одеянии почти сливалась с тенями.

Леди Даксбери хлопнула в ладоши, чтобы привлечь их внимание:

– Теперь, когда мы все собрались здесь, давайте перейдем в бальный зал. Смит хочет показать нам нечто особенное.

Лавиния покосилась на женщину в черном. Она уже ни на кого не смотрела. Только застыла, приложив ладонь к стене – как будто желала прочувствовать тихий, ритмичный стук своего сердца. Женщина не последовала за ними в бальный зал.

И никто не предложил ей туда пройти.

«Как странно, однако», – мелькнуло в мыслях девушки.

Роза бросилась вперед – побеседовать со Смит и узнать, из какого региона Америки та родом. После длительного пребывания в другой стране встреча с соотечественницей, должно быть, взбодрила и воодушевила ее.

Лавиния, уже осознавшая всю ценность дружбы с единомышленницей, даже встревожилась: вдруг эта новоявленная американка перетянет Розу на свою сторону и отвлечет от них.

Это чувство было, безусловно, эгоистичным, и Лавиния тут же укорила себя, пожалев об этой вспышке ревности. Но не прошло и нескольких секунд, как Роза отошла от Смит и воссоединилась с ней и Элеонорой.

– Она не сказала мне, что мы тут делаем, – фыркнула она. – Я попыталась выудить у нее. Но она лишь подмигнула мне и приподняла полу шляпы.

– У нее очень оригинальная шляпа, – прошептала Лавиния. – Как вы думаете, не в ней ли ключ к разгадке?

Не успели ей что-то ответить подруги, как они уже очутились в бальном зале с рядком манекенов с привязанными к ним подушками. На столе лежали различные шляпы. Вроде той, что красовалась на голове Смит.

Женщины переглянулись с не озвученным вопросом в глазах.

А глаза леди Даксбери заискрились весельем при виде их обескураженных лиц.

– Первую часть нашего домашнего урока проведет… Смит, – объявила графиня.

Американка крутанулась перед манекеном. За короткое время вращения она вытащила из своей шляпы булавку, и чудовищный каскад из цветов и лент полетел на пол. Не успел он приземлиться, как Смит вонзила шляпную булавку в подушку с такой силой, что ее острый конец вышел с тыльной стороны манекена. Американка крутанулась еще раз, замерла лицом к их пораженным лицам и поклонилась так непринужденно, как если бы не носила корсета.

Лавиния зааплодировала ей вместе с Розой. Но громче вех захлопала в ладоши Элеонора; ее рот разомкнулся в восторженном изумлении.

– Слишком долго женщин считали слабым полом, – широко расставив ноги, Смит уперла руки в бока; в такой позе она выглядела готовой сразиться с любым, кто встал бы на ее пути. – Сегодня вы узнаете, насколько на самом деле сильны. Я научу вас, как обороняться с помощью предмета, который у вас всегда под рукой. – Американка подобрала шляпу с пола и вытащила булавку из раненой подушки. – Сегодня, дамы, вы научитесь искусству самозащиты при помощи такого оружия, как шляпная булавка.

Роза никогда и ничего не слышала о самообороне с помощью шляпной булавки. И обнаружила, что этот прием ей не особенно хорошо удавался. Со стороны, когда приемы подобной самозащиты демонстрировала Смит, все казалось легко. А на деле вышло иначе.

– В первый раз не всегда получается, – заверила женщина. – Попробуйте еще раз.

Роза резко развернулась на месте, приготовившись встретить «нападающего» лицом к лицу. Громоздкая шляпа придавила своей тяжестью ее голову, а там, где она была приколота к ее большому пучку, голове было совсем некомфортно. За время разворота девушка протянула руку к булавке, но пальцы схватили лишь пустой воздух. Вслепую пошарив по шляпе, она зажала в кулаке только горстку перьев.

– Следующая попытка будет удачней, – подбодрила ее леди Даксбери, вставшая рядом со Смит.

– Вы лишили себя эффекта неожиданности, миссис Вартон. А внезапность – один из главных залогов успешной самозащиты, – высунув большие пальцы из карманов брюк, озабоченно проговорила Смит. – Попробуйте снова.

Если Роза и ожидала особого отношения к себе со стороны соотечественницы, то она ошиблась.

Да и вообще, ее общение с этой женщиной сложилось совершенно в ином ключе, нежели она предполагала.

Роза ожидала узнать от нее все последние сплетни об Астонах (о них в Америке судачили все и всегда), а вдобавок к ним сетования на недостаток кофе и солнца. Но если не считать тренировочного инструктажа, толком не поговорила с ней. Потому что поймала себя на том, что испугалась свести к минимуму общение с Элеонорой и Лавинией.

Они с таким трудом вырвались в Роузвуд, чтобы побыть вместе. Каждая минута была дорога!

И Роза сделала выбор – в пользу женщин, которые понимали ее и принимали ее, несмотря ни на что.

Лавиния тоже попробовала себя в роли воительницы. Она крутанулась, успела вытащить булавку, но та проскользнула сквозь ее пальцы. Тонкий кусочек клацнул о деревянный пол.

Лавиния нахмурилась и… скорчилась, схватившись рукой за живот:

– Без корсета это сделать было бы легче.

– Да, – согласно подмигнула Смит. – Но я здесь не для того, чтобы диктовать вам, как одеваться.

– Значит, такие неуклюжие шляпы не в вашем стиле? – уточнила у соотечественницы Роза.

– Мой стиль – сила, миссис Вартон, – ответила Смит. – Даже если для этого приходится носить такую нелепую шляпу.

– Нелепую? – переспросила Лавиния с преувеличенной обидой в голосе. Выходило, что ее шляпа была худшей из всех – с распустившимися шелковыми маргаритками на веретеновидных стебельках, колыхавшихся при движении.

– Это лишь мое мнение, – отвернулась от них Смит. – Отлично сработали, миссис Кларк!

Роза с Лавинией тоже обернулись и увидели Элеонору, сжимавшую своей миниатюрной рукой декоративную головку шляпной булавки, острие которой уже глубоко проткнуло подушку. Щеки женщины раскраснелись, на лбу проступили капельки пота.

– Почти все ваши удары поразили цель, – одобрительно кивнула ей Смит. – Продемонстрируйте, пожалуйста, свою ловкость двум другим гостьям.

Элеонора извлекла булавку из пораженной подушки и вернула ее на место.

– Главное – запомнить точно, куда вколота булавка, – пояснила она; завитки лент расползлись по ее голове, как щупальца изящного осьминога. Отступив на шаг от манекена с подушкой, Элеонора встала к нему спиной. А затем со стремительностью феи повернулась вокруг своей оси, вытащила булавку и, не обратив внимания на то, что шляпа сползла ей на шею, нанесла смертоносный удар пуховой подушке.

Смит захлопала в ладоши, и Роза с Лавинией присоединились к ней.

Элеонора вздрогнула, словно на миг позабыла об их присутствии. А потом просияла и, окрыленная успехом, придавшим ей уверенности, уперла руку в бедро. Точь-в-точь как американка.

– И в чем секрет? – поинтересовалась Роза.

По лицу Элеонры пробежала тень:

– Я представляю, что спасаю сына.

– Женщина пойдет на все, чтобы спасти своего ребенка, – пробормотала леди Даксбери так тихо, что Роза еле уловила ее слова.

И непроизвольно приложила ладонь к животу, в котором развивалось ее собственное дитя. Скрывать растущий живот даже под пышной юбкой в складку становилось с каждым днем все трудней.

В конечном итоге неуклюжие попытки и Розы, и Лавинии удовлетворили Смит. И они стали осваивать более сложный прием: надо было сделать резкий шаг вперед, одновременно кольнув «нападающего» булавкой, затем сымитировать ложный выпад, чтобы его отвлечь, и после этого всадить в «обидчика» булавку вторично. Смит показала женщинам и другие тактики. В общем, этом специфический вид самозащиты строился на том, что нужно было сделать как можно больше уколов.

Когда они закончили упражняться, пот пропитал все повседневное платье Розы; ее лицо стало липким, и она истово проклинала того, кто придумал корсет.

Смит похвалила их всех за старание и добавила:

– Теперь, когда вы выполнили каждый из этих приемов с дюжину раз…

– Если не больше, – пробурчала себе под нос Роза, вызвав у Лавинии смешок.

– Возможно, и больше, – уступила Смит. – Зато вы знаете все движения наизусть и повторите их без запинки при необходимости.

– Чудесно, – тихо поаплодировала леди Даксбери. – Вы все просто молодцы.

Розу охватило возбуждение. Ей уже не терпелось встретиться с Теодором и порадовать его своими «боевыми» навыками.

Когда-то он был тем человеком, с которым ей хотелось поделиться всем. Независимо от важности или незначительности новости. Теперь муж снова становился таким. И пока он держал обещание, предоставляя ей столько свободы, сколько она имела до свадьбы, всем своим поведением доказывая любовь и поддерживая ее.

Девушке очень захотелось увидеть мужа, рассказать ему о Роузвуде и показать, чему она научилась. Ее губы выгнулись в улыбке: как приятно скучать по нему!

– Я велела повару приготовить более плотный и сытный обед, чем обычно, с учетом растраченных вами сил, – сказала леди Даксбери. – И выделила время, чтобы вы могли освежиться.

Гостьи хихикнули. Они прекрасно поняли, что деликатным словом «освежиться» графиня намекала на то, что им следует принять душ и привести в порядок растрепанные прически.

– А еще я подумала, что нам всем захочется немного отдохнуть или даже вздремнуть после трапезы. – Глаза леди Даксбери блеснули озорными огоньками: – В преддверии моего следующего сюрприза, из-за которого мы засидимся допоздна этим вечером.

Пока графиня говорила, на заднем плане дефилировала фигура во вдовьей одежде, перемещавшаяся среди теней почти сверхъестественным образом.

Если подозрения Розы были верны, им предстоял спиритический сеанс. Не то чтобы ей это было в новинку. Нет. Она уже побывала на одном таком сеансе в Манхэттене. А кто на них не бывал?

То действо показалось Розе абсурдным. Помощник медиума исчезал всякий раз, когда начинала звучать музыка. Шторы колыхались под внезапным дуновением ветра. А медиум истошно завывал, как никудышный оперный певец, трясясь всем телом, словно одержимый. Но даже его воплей оказалась недостаточно, чтобы заглушить скрежет механизма, вращавшего стол резкими рывками.

Ну, по крайней мере, у леди Даксбери сеанс обещал быть небанальным.

Мышцы Элеоноры приятно побаливали, пока она спускалась по лестнице вниз. Послеобеденный сон действительно восстановил силы, и она пробудилась с бодрящей энергией.

При сборе в поездку что-то побудило ее положить в дорожную сумку вечернее платье из зеленого бархата. Этот цвет раньше был Элеоноре не по душе. Но сейчас он напомнил ей о растениях, трогающихся в рост после суровой зимы, о нежных побегах, пробивающихся к свету из еще жесткой, не разрыхленной земли.

После успешного освоения приемов самозащиты со шляпной булавкой, женщина почувствовала в себе такой же прилив сил, какой наделяет эти нежные и с виду хрупкие ростки жизнестойким упорством и настойчивостью – качествами, необходимыми для достижения своих целей.

– Этим вечером ты будто стала еще выше ростом, – сказала Роза, сходившая по верхней половине лестницы под ритмичный, согласующийся с шагами шорох ее розового платья.

– Я ощущаю себя более сильной, чем раньше, – призналась Элеонора.

– Если бы я так орудовала шляпной булавкой, то тоже бы почувствовала себя уверенней.

Догнав Элеонору на лестничной площадке, Роза остановилась, поглядела на портрет женщины и слегка передернулась:

– Тебе не кажется, будто она смотрит на тебя?

Элеонора подняла глаза на женщину, лицо которой было поднято ровно настолько, чтобы ее изучающий, пристальный взгляд мог проникнуть за пределы картины. Уголки ее губ опустила печаль, а руки она прижимала к сердцу – словно лелеяла какую-то тайну.

– А вот и они. – Голос леди Даксбери прозвучал прежде, чем Элеонора успела ответить. – Пожалуйста, присоединяйтесь к нам дамы.

Чем ближе подходили они к графине, тем быстрее тускнели светильники. И вот они остались в абсолютно темной гостиной. Плотные бархатные портьеры на окнах были сомкнуты, блокируя доступ даже блеклому лунному свету.

Изящный розовато-лиловый диванчик и другие предметы мебели были отодвинуты в сторону, а освобожденное пространство занял круглый стол с пятью стульями. Рядом стояла женщина в трауре; покров черного кружева затушевывал ее лицо и фигуру.

– Дамы, позвольте мне представить вам нашу спиритуалистку на сегодняшний вечер – миссис Пэриш, – произнесла леди Даксбери тихим, благоговейным шепотом.

Медиум притронулась в молчаливом приветствии к своей шляпе с вуалью и опустилась на стул.

– Пожалуйста, идите к нам. – Взмахнув рукой, графиня позвала Элеонору и Розу к столу, за который уже успела сесть вместе с Лавинией.

Графиня заняла место по правую руку от миссис Пэриш, а Элеонора села слева от нее.

Медиум положила на стол руки, подняв длинные, заостренные пальцы вверх.

– Давайте возьмемся за руки. – Голос у миссис Пэриш оказался тонким и нежным, но даже по нему определить ее возраст оказалось невозможно.

– Хоть я и уверена, что историю этого дома легко узнать. – Леди Даксбери сцепила руки со спиритуалисткой. – Я не сказала ничего миссис Пэриш о том, почему попросила ее приехать.

Элеонора позволила сухой, холодной руке медиума сплетись с ее кистью. Рука Розы, сидевшей с другого бока, показалась женщине очень теплой и мягкой, в сравнении с рукой миссис Пэриш.

В гостиной надолго установилось молчание. Вуаль на шляпке медиума ни разу не колыхнулась, как будто женщина и не дышала вовсе.

– В этом доме много печали, – внезапно проговорила она, хотя ее нежный голос едва нарушил тишину. – В некоторых местах грусть просто висит подобно дымку затушенной свечи. А в других – например, здесь – грусть гнетущая, удушливая. Я тут словно задыхаюсь.

Элеонора не удержалась и окинула взглядом гостиную. Пространство, прежде залитое солнечным светом, теперь было мрачным, унылым и неживым.

– Но ни одна из этих комнат не давит так, как детская. В ней царит всепоглощающее горе. – Рука миссис Пэриш на кисти Элеоноры напряглась так, будто бы от этой констатации ей стало нестерпимо больно.

Женщину захлестнуло ощущение безнадежности. Сидевшая рядом с ней Роза резко вдохнула воздух.

– Вы чувствуете то же, что и я? – спросила миссис Пэриш. – Вы ощущаете гнет ее горя?

– Я чувствую его очень остро. Как такое может быть? – Лавиния окинула встревоженным взглядом сидевших за столом женщин. – Такое впечатление, будто из моей души высосан весь свет.

Элеонора – знакомая с бременем горести – закрыла глаза. Она уже давно для себя поняла: бороться с этим ощущением не стоит. При любой попытке подавить его боль лишь усиливалась.

– Почему детская? – пальцы Розы сжали ее кисть. – Ребенок умер?

– Ребенок выжил. – Медиум замолчала и откинула назад голову; черная кружевная маска скользнула ей на шею, заслонив любой намек на плоть под собой. Как будто на стуле находилась не женщина, а лишь аморфная форма вдовьего траура.

В такой позе миссис Пэриш оставалась несколько секунд. А потом она опустила голову и произнесла:

– Мать – вот, кто ушел из жизни. По собственному желанию.

Кожа вокруг глаз леди Даксбери натянулась; графиня подалась чуть вперед, словно ей не захотелось, чтобы миссис Пэриш почувствовала, как отчаянно она желала узнать больше.

– Что случилось? – спросила Роза.

Медиум наклонила голову набок – как будто прислушивалась к словам, которые больше никто из присутствующих не мог услышать:

– Я с трудом различаю. За завесой нашего мира стыд, он создает плотный, почти непроницаемый барьер. Вы приготовили для меня личную вещь этой женщины, как я просила?

Леди Даксбери подала ей какой-то предмет. Но только когда медиум перевернула его в своей руке, Элеонора разглядела гагатовый гребень для волос – как тот, что она видела у графини.

Миссис Пэриш усмехнулась и бросила гребень на стол. Он громко клацнул при падении, и голос спиритуалистки тоже надтреснул:

– Вы проверяете меня. Да, этот предмет насыщен печалью. Но не по женщине, с духом которой я сейчас общаюсь. – Она вытянула руку, в нетерпении растопырив пальцы.

Уголок рта леди Даксбери приподняла ухмылка. Но на этот раз она передала медиуму кольцо. Камень в центре блеснул как зернышко граната. Едва кольцо опустилось на ладонь миссис Пэриш, как у той вырвался крик – словно ее ударили. Медиум выдернула кисть из руки Элеоноры, накрыла кольцо и зажала между ладонями. А потом испустила дрожащий выдох, и упавшая с черного кружева слеза разбилась о тыльную сторону ее руки.

– У нее был сын. – Тонкий голос медиума задрожал от волнения. – Тот, кого она любила всем своим сердцем. – Миссис Пэриш погладила ободок кольца так, как гладила щечку сыночка Элеонора. – Но после родов ее завлекла в свои сети депрессия. И ввергла ее во мрак безумия, вырваться из которого она не смогла даже ради сына.

Глаза Лавинии расширились еще больше:

– Что же произошло?

– Она пыталась справиться, – продолжила медиум. – Каждый день пыталась. Но подавленность была слишком сильной и всепоглощающей. И в один погожий весенний день – слишком прекрасный, чтобы это можно было вынести, – она поцеловала своего дорогого мальчика, открыла окно… – Внезапно миссис Пэриш положила кольцо на стол перед леди Даксбери – как будто оно испепелило ее изнутри, – и боль прекратилась.

Если медиум и плакала под плотной вдовьей вуалью, то теперь уже не одна. Элеонора провела пальцем по своей щеке, влажной от слез.

– Она не была сумасшедшей. – Ее шепот прозвучал так слабо, что тут же растворился в воздухе.

Но в гостиной было так тихо, что она привлекла внимание всех женщин без исключения.

Внутри у Элеоноры как будто что-то вспыхнуло – жгучая боль за женщину, не сумевшую побороть это глубинное, сбивающее с толку чувство безнадежности.

– Она не была сумасшедшей, – с горячностью повторила Элеонора, нарушив тягостное молчание. – Со мной было нечто подобное. Когда родился сын. Малыш был чудесный, идеальный во всех отношениях. И я была здорова. Телом, по крайней мере. А вот мое душевное состояние… оно изменилось. Меня захлестнула тоска. Каждый день казался унылым. Бесконечным. Невыносимо мучительным.

– Да, – выдохнула медиум.

– Когда я испугалась, что мне этого больше не стерпеть, та мрачная темнота, в тисках которой я находилась, наконец, отступила. – Элеонора покачала головой. – Я не знаю, что вызвало у меня такой упадок духа, но я благодарна Господу за то, что это состояние прошло. А этой женщине не посчастливилось так, как мне.

– Ты переживала из-за того, что думала, будто сходишь с ума? – спросила Лавиния.

– А какая женщина не опасается этого? – с кривой ухмылкой воскликнула Роза. – Если от тебя ждут только милой, пустой улыбки. И любое отклонение в поведении расценивается, как истерия.

– Вот почему мы должны быть сильными и поддерживать друг друга. – Графиня подобрала кольцо и с нежностью провела подушечкой указательного пальца по гладкому золотому ободку. – И мы должны быть сильными также в память о бывшей леди Даксбери, матери моего покойного мужа. Ее история была похоронена вместе с ней. Моему супругу ее раскрыл лишь на смертном одре его отец. Муж так и не понял, почему она так поступила. Я думаю, что именно из-за этого он… – Графиня поколебалась. – Он разными способами пытался превозмочь боль из-за этой утраты.

Леди Даксбери резко повернулась к спиритуалистке:

– Вы можете сказать ей, что мы понимаем ее боль, что она среди подруг? Что вместе мы сила?

Миссис Пэриш положила кисть на руку графини – ту, в которой она держала кольцо.

У Элеоноры появилось ощущение легкости – такое же осязаемое, как и страдание, которое она испытала до этого.

– Она уже знает. – Выпустив руку графини, миссис Пэриш натянула на свои бледные руки черные перчатки. – Благодаря вам она обрела покой.

Через несколько минут, в задумчивости – каждая погруженная в свои мысли – они покинули гостиную.

– Я была на одном спиритическом сеансе ранее, – сказала Роза, когда они начали подниматься по лестнице. – Но тот был откровенным надувательством. А этот показался мне… почти реальным.

Он не мог показаться почти реальным. Потому что состоялся на самом деле! Они действительно пообщались с помощью медиума с прежней леди Даксбери. Элеонора прочувствовала это всеми фибрами своей души.

Внезапно Роза схватила ее за руку.

– Что та…? – Слова замерли у нее на губах: Взгляд миссис Вартон был устремлен на портрет.

Элеонора повернулась лицом к картине и… ее пробрал сверхъестественный холодок.

Если раньше от портрета исходили только боль и печаль, то теперь он излучал тепло и удовлетворенность. Глаза женщины искрились, а уголки рта, казалось, приподнялись. Словно в улыбке.

– Она не выглядела так раньше, – пробормотала Роза. – Ведь правда?

– Я… – Элеонора осеклась.

Потому что картина не изменилась. Глаза женщины по-прежнему смотрели на них сверху вниз, и ее губы оставались расслабленными.

И все-таки… мука ушла, ее сменила тихая радость.

Неужели она, и в правду, сейчас улыбалась?

Но если Розой завладела тревога, то грудь Элеоноры вдруг заполонила надежда. Сила сплотившихся женщин действительно творила чудеса.

Снова оказавшись в своей комнате, она покопалась в нижнем белье, которое привезла с собой, и извлекла дневник леди Даксбери. Ей и в голову не пришло бы стащить его из лондонской библиотеки графини, если бы не поручение: добыть информацию о леди Мэддлсон. А до той главы дневника, где о ней говорилось, Элеонора еще не добралась.

Отчаянно желая найти то, что ей нужно было узнать, женщина открыла синюю кожаную обложку и принялась читать.

На следующее утро, спускаясь к завтраку, Роза снова остановилась у картины и внимательно изучила ее при солнечном свете. Но нет! Она не ошиблась. В портрете, без сомнения, что-то поменялось.

Удовлетворенность на лице женщины смягчила все грубое и неотшлифованное, что было в самой Розе, когда они только приехали в Роузвуд.

Быстро оглянувшись по сторонам, она удостоверилась, что поблизости никого нет, и, уступив своему любопытству, аккуратно провела пальцами по лицу женщины. Мазок масляной краски оказался твердым при прикосновении. Картина не была подновлена, иначе краска не успела бы высохнуть за ночь.

И все же… Роза могла бы поклясться жизнью: портрет стал другим. По ее спине пробежала дрожь.

Что бы миссис Пэриш ни сделала накануне вечером, ей удалось пошатнуть скептицизм девушки. Настолько, что она уже была готова объявить себя верующей.

И поверила она по-настоящему или нет, но Роза тепло улыбнулась картине и приложила руку к сердцу, скопировав позу изображенной женщины в желании проявить дух товарищества (пусть и беззвучно).

Чай на завтрак подали с мясным и сырным ассорти и выпечкой. Внимание Розы привлек знакомый (и такой желанный!) аромат жареного. Она вздернула нос и принюхалась. Да! Да, это был…

– Кофе, мэм? – подняла фарфоровый кофейник юная служанка графини.

– Конечно! Благодарю вас. – Роза присела на стул, и служанка налила в ее чашку темную жидкость.

– Ваш муж сказал, что вы предпочитаете кофе, – пояснила леди Даксбери, сидевшая во главе стола. – Моя служанка купила немного перед отъездом сюда.

– Как мило с вашей стороны, – отпила бодрящий глоток Роза; кофе оказался настолько идеально сваренным, что весь его богатый и насыщенный вкус проявился без выраженной, зачастую портившей напиток горечи.

Девушка оценила любезность графини. Ведь многие англичане находили аромат кофе неприятным и даже отталкивающим. А ее деверь вообще запрещал кофе в своем загородном поместье, когда Роза там гостила. Впрочем, его неготовность к компромиссам уже не удивляла ее.

Элеонора сидела напротив Розы с кусочком лимонного пирога на тарелке:

– Спасибо вам за организацию таких увлекательных развлечений, – обратилась она к леди Даксбери. – Я предвидела, что с удовольствием проведу здесь время, но это превзошло все мои ожидания.

– Я тоже всем вам благодарна, – сказала графиня. – За хорошее настроение, которые вы привнесли в Роузвуд.

Роза плотно сжала губы. «Не зайдет ли речь опять о картине?» – подумалось ей.

Но тут заговорила Лавиния:

– Мне не верится, что этим утром мы возвращаемся домой.

– Не утром, – улыбнулась леди Даксбери и отпила глоток чая. – Мы уедем из Роузвуда после обеда. А на утро у меня приготовлен для вас еще один сюрприз.

Элеонора подалась вперед в предвкушении. После уроков по самозащите с помощью шляпных булавок ее словно озарило изнутри некое свечение – пламенная уверенность в себе, окрасившая ее щеки румянцем и наполнившая глаза сиянием. Сердце Розы переполнилось: она прекрасно поняла, что значила для ее подруги эта новообретенная позитивная самооценка.

– А вы не намекнете нам, что за сюрприз? – спросила Лавиния.

– У меня есть сад, мне захотелось показать его вам, – многозначительно приподняла бровь леди Даксбери. – Он довольно необычный, однако в нем есть очень полезные растения. Но, прежде чем мы пройдем туда, я хочу предложить вам кое-что.

Графиня поставила чашку на блюдце; ее громкий звон прорезал тишину, установившуюся в комнате: все гостьи замолчали с затаенным вниманием.

– Я хочу, чтобы вы почувствовали себя здесь, как у себя дома. Представьте себе, что Роузвуд – и ваш дом тоже. При желании вы можете приехать сюда в любое время. Слуги здесь очень деликатные и почти незаметные.

Предложение свободы! Сделанное женщинам, у которых ее в последнее время практически не было. Еще месяц назад – когда она рассматривала возможность расставания с Теодором – Роза непременно бы задумалась над тем, как ей лучше воспользоваться таким подарком. Но сейчас, когда перед ней открылась новая перспектива, идея того, чтобы бросить мужа, стала казаться ей неприятной. И не просто неприятной. Одна мысль о жизни без Теодора претила и оставляла сама по себе ощущение внутренней пустоты.

А вот сидевшая напротив Элеонора напомнила Розе пугливую лошадку, готовую сорваться с места и унестись стрелой. Мышцы ее шеи напряглись, дыхание убыстрилось.

– Даже когда меня здесь нет, – обвела взглядом своих гостий графиня. – Вы можете приехать сюда на один вечер. И даже на год. Если вам потребуется убежище, где вас никто не вздумает искать. Я отдала распоряжение слугам, чтобы они были готовы принять вас здесь в любой момент и безо всяких вопросов.

Взгляд Розы остановился на Элеоноре в тот самый миг, когда та привычным жестом потянула рукава платья вниз. И прежде чем она успела вернуть розовый шелк на место, девушка увидела то, что все это время скрывала от их глаз подруга.

По запястью Элеоноры растекалось несколько темных синяков, пестревших желто-коричневыми и иссиня-багровыми оттенками и резко выделявшихся на фоне ее фарфоровой кожи. И в голове у Розы теперь все сложилось. Вот чем объяснялись тихая, застенчивая сдержанность Элеоноры, то, что она ничего не рассказывала о себе, хотя о других знала все. И ее яростные усилия в стремлении овладеть навыками самообороны с помощью шляпных булавок. «Я представляю, что мне нужно спасти сына…»

Поврежденное запястье было настолько тонким, что Роза даже подивилась: как мистер Кларк не сломал его, как прутик.

Она отвела глаза от узкого, изящного рукава, уже успевшего прикрыть жуткие синяки, и поймала на себе взгляд подруги.

– Элеонора, – выдохнула Роза.

Щеки женщины пошли пятнами; откашлявшись, та обратилась к графине:

– Это очень великодушно с вашей стороны, леди Даксбери.

– Я предлагаю вам это от чистого сердца, – приложила к груди руку графиня; ее пальцы пробежались по блестящей поверхности броши.

«Что же это за брошь? Чья там прядь?» – в Розе снова всколыхнулось любопытство. Как и Элеонора, леди Даксбери была мастерицей увиливать от ответов и, хорошо разбираясь в других людях, не раскрывала себя. Уж не своему ли прошлому графиня обязана опытом в этом?

– Ну а теперь пройдемте в сад? – встала хозяйка, и все женщины последовали за ней.

Воздух в саду благоухал обещанием лета, согретой солнцем травой и приятным запахом цветов – ароматом безмятежной сельской идиллии за чертой Лондона.

– Здесь так красиво! – воскликнула Лавиния. – Я видела сад из окна своей комнаты, но вблизи он просто потрясающий.

– Я не только это хотела вам показать. – Леди Даксбер махнула рукой служанке, и та поднесла к ним корзину с перчатками и кожаными фартуками. – Мне хотелось бы, чтобы вы их надели.

Роза оглядела тяжелые рабочие аксессуары и нахмурилась. Ее ладонь скользнула по животу, уже заметно округлившемуся:

– Там, куда мы идем, опасно?

– Ох, простите меня, вы можете остаться в этой части сада, – тихо проговорила графиня; ее слова явно предназначались одной Розе, а в глазах отразилось понимание.

Жизнь в чреве Розы развивалась. То, что сначала было еле ощутимым трепетанием, теперь стало постоянными толчками, игнорировать которые было невозможно. Оставив руку на ребенке, Роза громко – так, чтобы все услышали – объявила:

– Я в положении и думаю, что мне безопаснее остаться здесь, среди гвоздик.

– Ох, Роза, какая замечательная новость! – ахнула Элеонора.

Энтузиазм подруги вызвал у девушки улыбку.

– Твой муж, должно быть, вне себя от радости, – добавила Лавиния.

Счастье упорхнуло из Розы. Она могла бы отмахнуться от этого комментария легким кивком. Но рядом с ней стояли женщины, которым она стала доверять.

– Я… я еще не сказала ему.

– А разве его брата не обрадует перспектива нарождения наследника их фамилии? – спросила Лавиния.

– Наверное, обрадует, но… – Роза прикусила губу. – Я не понимала, хочу ли я остаться в Англии или нет… с Теодором или без него. Я представляю, как ужасно это звучит.

– Некоторые мужчины не стоят того, чтобы женщины оставались с ними, если у них есть иной выход, – сопроводила свои горькие слова беглой улыбкой Элеонора, а затем подняла глаза к небу: – Господи, как быстро пролетает день! Пойдемте в сад?

Подруги надели тяжелые фартуки, натянули на руки плотные перчатки и двинулись следом за графиней. Помахав им рукой, Роза подошла к клумбе с маргаритками – уже непреклонная в только что принятом решении.

Пришло время сказать Теодору.

Элеонора последовала за леди Даксбери, надумавшей показать им последний сюрприз.

Если Лавиния постаралась идти в ногу с графиней, то Элеонора – под гнетом своих мыслей – отстала от женщин. Она оглянулась через плечо на Розу. Та бродила вокруг цветочных клумб, нежно поглаживая рукой живот.

Элеонора вспомнила свои первые месяцы беременности. Тогда она надеялась, что ребенок мог бы исправить то, что было «сломано» в Сесиле, смягчить жесткость и грубость мужа. Но с рождением Уильяма Элеонора стала еще более уязвимой, чем не преминул воспользоваться муж.

Роза проявила завидную смелость, признавшись им в том, что подумывала о расставании Теодором. Даже будучи в положении!

Элеонора никогда не смогла бы уйти.

Или смогла бы?

Ее сердце забилось о ребра, как мотылек, угодивший в ловушку.

А что было бы, если бы она ушла от Сесила? Сбежала от него в Роузвуд, и уже здесь, спокойно поразмышляв, решила, что ей делать дальше?

Но она же не могла оставить Уильяма. Как и сбежать от мужа вместе с ним. Сесил обшарил бы всю Землю в поисках беглянки, если бы она забрала их сына.

И возможно ли было вообще спрятаться от человека, обладавшего такой властью и влиянием?

Перспектива взволновала Элеонору. На нее словно повеял свежий, прохладный ветерок в жаркий день.

Надежда.

Шанс.

Голос Лавинии вернул ее оттуда, куда унесли мысли. Оживившаяся подруга бодрым тоном расспрашивала хозяйку о Роузвуде. Поэтический дар как будто пробудил в ней страстный интерес ко всем прочим вещам, помог избавиться от застенчивости и обрести голос.

Леди Даксбери отвечала на каждый вопрос с присущим ей терпением. И, как всегда, аккуратно подбирала слова, не раскрывая многого о себе. В итоге Лавиния с Розой мало что узнали о жизни графини сверх уже известных им сплетен.

Элеоноре тоже по-прежнему оставалось неясным, была ли правда в этих сплетнях. Зато она оказалась посвящена в историю графини так, как никто другой.

Прочесть главу о смерти ее сына стоило Элеоноре немалых душевных сил. Словно она лично знала маленького Джорджа. Да, пожалуй, и знала. Она познакомилась с ним по страницам дневника, а пробелы в представлении Джорджа восполнила мыслями о своем собственном ненаглядном сыночке.

Леди Даксбери остановилась перед старым деревянным забором в задней части владения. Рейки провисли от старости, давным-давно брошенные на произвол судьбы. Но что могло находиться в этом месте, так далеко от дома?

Графиня вынула из кармана ключ и отперла древний механизм.

Обнесенный забором участок оказался совсем не заброшенным. Ухоженные клумбы и рабатки[4] окружили гостий морем зелени. Необычный выбор цветов и вьющихся растений поразил Элеонору. Некоторые из них она даже опознала – темно-фиолетовые цветки белладонны, яркие коралловые оттенки наперстянок.

Руки Элеоноры стали влажными в толстых кожаных перчатках. Она приподняла кант одной из них, чтобы дать просочиться внутрь струйке воздуха.

– Не снимайте перчаток, – предупредила леди Даксбери. – Здесь все растения ядовитые.

– Ядовитые? – эхом перепросила Элеонора, приближаясь к маленькому цветнику с пышными, ажурными соцветиями, как у кружева Королевы Анны.

– Это болиголов, – предостерегла графиня.

Лавиния сразу замерла на месте, но продолжила рассматривать растение издали:

– Он похож на кружево Королевы Анны.

Губы леди Даксбери изогнула сдержанная улыбка:

– У некоторых растений обманчивый вид.

– А зачем вы выращиваете их, если они вредные? – полюбопытствовала Элеонора.

– У них есть свое применение, – невозмутимым тоном ответила та. – И иногда они даже приносят пользу. Сок из измельченных листьев наперстянки помогает при лечении язв и укрепляет слабое сердце. А белладонна…

– Оказывает успокаивающее действие и облегчает колики, – договорила Элеонора. – А еще помогает при болезненных кожных высыпаниях.

Леди Даксбери посмотрела на нее с тихой гордостью:

– Именно так. У нее есть и другие ценные свойства. Я вижу, вы хорошо проштудировали книгу о травных снадобьях.

– Меня очень заинтересовало использование растений и цветков в лечебных целях.

– Это так, – кивнула графиня. – В малых дозах многие яды действительно лечат.

Элеонора не смогла удержаться и задала следующий вопрос:

– А в больших?

– Они смертельны, – шагнула вперед леди Даксбери, уклонившись от подробных объяснений.

Лавиния выпрямилась над побегом с фиолетовыми цветками, который успела внимательно изучить:

– А почему вы держите свой аптекарский огород в секрете?

Женщина усмехнулась.

– Полагаю, вы слышали сплетни. Мне не нужно лишних поводов для кривотолков. – Замолчав, графиня указала на очаровательную клумбу с сине-фиолетовыми цветами: – Это аконит. В народе его называют «борец» или «башмачки». Он помогает сбить жар и облегчает боль в суставах. Но он очень ядовит и способен убить человека за несколько часов.

– И все это вы узнали из травника? – заключила Лавиния. – Но как вы раздобыли эту книгу?

– Мне ее подарили, – ответила леди Даксбери. – Когда я была замужем за вторым мужем, графом Эстерли, мне прислуживала одна чудесная и очень сведущая в таком деле девушка. Мне казалось, она могла вылечить все. – По лицу графини пробежала тень. – Почти все, – откашлялась она. – Эта служанка поделилась со мной своими знаниями, а после кончины лорда Эстрели я оставила ее при себе. И она помогала мне многие годы.

– Значит, это ее книга, – сказала Лавиния. – Тот травник, который вы порекомендовали нам полистать.

Леди Даксбери торжественно кивнула:

– Да. За неимением детей она подарила книгу мне перед своей смертью. С тех пор я бережно храню это знание.

Графиня медленно пошагала обратно, к приоткрытой калитке своего тайного ядовитого сада.

– Еще один ключ от этой калитки есть только у моей экономки Роузвуда. Но вы, как и в случае с домом, можете прийти сюда в любое время, если вдруг испытаете потребность побродить среди растений.

При этих словах взгляд леди Даксбери многозначительно остановился на Элеоноре.

И вдруг женщина поняла цель приглашения в Роузвуд, причину, по которой графиня позволила дневнику попасть в ее руки и предложила им гостить в своем доме и гулять по саду с такими могущественными растениями. Леди Даксбери давала Элеоноре шанс спастись от мужа.

Но была ли она достаточно отважна, чтобы пойти на подобный шаг?

Не догадываясь о мыслях, проносившихся в голове Элеоноры, Лавиния присмотрелась к белым трубчатым цветкам одного из растений и пробормотала:

– По-моему, в саду у матушки растет такое же.

– Это дурман, – без колебаний назвала его графиня. – Растет в садах и огородах у многих женщин, даже не подозревающих, что он ядовит, – хмыкнула леди Даксбери. – В природе много невинных на вид ядов.

Гостьи вышли из аптекарского огорода, и женщина заперла за ними калитку, снова спрятав свою тайну за неброским старым забором.

При приближении к дому Лавиния с девичьим восторгом ускорила шаг:

– Пойду расскажу Розе о том, что мы увидели.

Когда она оказалась вне слышимости, леди Даксбери повернулась к Элеоноре:

– Вы уже нашли то, что вам нужно было узнать о леди Мэддлсон?

– Пока еще нет, – извиняющимся тоном ответила Лавиния. – Ваш сын… Я не смогла читать дальше.

Леди Даксбери закрыла глаза, уступив боли, – как делает человек после тяжкой, невосполнимой утраты. Ее пальцы вновь схватили брошь. Но графиня собралась с духом и открыла глаза:

– Продолжайте читать. Помощь леди Мэддлсон поспособствует Розе повысить свой статус в обществе и снискать одобрение деверя. Раз вы уже прочитали о… моем сыне, значит, вы близки к тому, что вам нужно узнать.

Леди Даксбери стянула плотные перчатки, и Элеонора поспешила последовать ее примеру. Прохладный воздух приятно обволок ее влажные ладони.

– Если бы мне было легко говорить о таких вещах, я бы и сама все устроила. Но… – Графиня выдавила натужную улыбку.

– Я вас понимаю, – в знак поддержки прикоснулась к ее предплечью Элеонора. – Я уже близка к цели, как вы сказали. И почитаю еще до нашего отъезда. Можно мне еще ненадолго воспользоваться вашим экипажем, чтобы я смогла нанести визит леди Мэддлсон до возвращения домой?

Сесил предупредил, что ему понадобится их экипаж, когда Элеонора должна была вернуться домой. Она, конечно, заподозрила, что предлог был надуманным: муж хоть и дал согласие на ее загородную поездку, но постарался вставить ей палки в колеса. Наверное, надеялся на то, что она могла передумать.

Графиня охотно предоставила подруге свой экипаж, чтобы та смогла доехать до Роузвуда. И теперь это сыграло ей на руку.

– Конечно, можно. – В глазах леди Даскбери отразилось беспокойство. – Надеюсь, эта поездка обойдется вам не слишком дорого.

Элеонора предпочла сфокусировать взгляд на перчатках, а не посмотреть графине в глаза. У всего, на что давал согласие Сесил, была своя цена.

– Я благодарна вам за этот выезд, несмотря ни на что.

Женщины присоединились к Розе с Лавинией, и их откровенный разговор перетек в дружеское молчание.

Как только они вернулись в дом, чтобы собраться в обратный путь, Элеонора схватилась за дневник. И не только потому что дала обещание. Чтение дневника было наилучшим способом отвлечься от мыслей о том, с чем она могла столкнуться дома, при встрече с Сесилом.

Свет и удовлетворенность наполняли кузов экипажа Лавинии, пока он трясся по проселочным дорогам, а потом с грохотом покатился по мощеным улицам Лондона. В голове Лавинии завертелось новое стихотворение; слова начали слагаться в строфы, как лепестки распускающегося цветка.

Воодушевление, которое ей принесли приобретенные навыки самозащиты шляпными булавками, заинтригованность ядовитыми растениями из аптекарского огорода графини и радость от любящих объятий подруг – все эти опыты разыгрались в ее воображении подобно солнечным бликам, пляшущим на водной поверхности.

Хотя Лавиния провела вне дома всего одну ночь, от графини она уехала совсем другой, изменившейся женщиной. А, судя по тому, как открыто, не таясь, поглаживала рукой свой живот Роза, и какой уверенной сделалась поступь Элеоноры, Лавиния была не единственной, кто претерпел такую трансформацию. Каждая из женщин преисполнилась некоей силой. Даже графиней, похоже, овладело новое, ранее неведомое ей чувство покоя.

Экипаж остановился около городского особняка Лавинии, и, ступив на каменную дорожку, она помчалась в дом, боясь позабыть первые строки своего стихотворения. Она повторяла их снова и снова – только бы они врезались в память. А остальные строчки уже сами прицеплялись к первым, сплетаясь в строфы.

В погибельных тенях паслена…

Путь к лестнице вдруг преградила Ада, камеристка Лавинии и ее сестры – женщина с вечно кислым лицом и склонностью оповещать о любом их проступке папеньку. Она словно поджидала в засаде возвращения Лавинии.

И теперь удовлетворенно ухмыльнулась:

– Лорд Эверсвилл просит вас пройти в его кабинет.

Обойдя служанку, девушка начала подниматься по лестнице. А пальцам до боли хотелось сжать ручку, душа жаждала услышать скрип пера по бумаге, выплеснуть свои эмоции на белый лист.

В погибельных тенях паслена…

Камеристка вторично встала у нее на пути:

– Он повелел мне привести вас к нему незамедлительно после прибытия.

Лавиния в обиде отпрянула:

– Обожди немного, Ада, пожалуйста.

– Он велел незамедлительно, – не сдвинулась с места служанка. – Я не желаю быть уволенной из-за того, что вы не повинуетесь повелениям батюшки.

– Тебя никогда не уволят. А иначе кто будет выдавать наши тайны? – зло парировала Лавиния. И, резко развернувшись, пошагала вниз по лестнице к отцу. Приглашение в кабинет папеньки не сулило ничего хорошего.

В погибельных тенях паслена…

Толкнув дверь и зайдя в кабинет, Лавиния застала отца сидевшим за письменным столом: пальцы рук переплелись, взгляд был потуплен на ковер. Но стоило дочери войти, как он метнулся к ней, выражение лица стало предельно суровым. Рядом с лордом Эверсиллом стояла ее маменька с покрасневшими глазами. Именно в тот момент Лавиния осознала, что у локтя отца лежала невысокая стопка книг.

Нет, не книг.

Тетрадей.

С ее стихами.

Три тонкие тетрадки, незащищенные, рисковавшие в любой мог быть открытыми и обнажить ее душу.

У Лавинии засосало под ложечкой. Ее бросило в жар, сменившийся холодной оторопью. К горлу подступила желчь с привкусом страха.

– Пожалуйста, не… – заговорила она.

– Сядь, – выпалил приказ папенька.

Его лоб наморщила складка. Эта складка, чуть ниже линии волос, впервые появилась на его лбу, когда Лавинии попыталась уклониться от выезда на бал, озвучив свое намерение не выходить замуж и провести жизнь в их загородном поместье за чтением книг. Эта морщина на лбу отца углубилась, когда она отвергла единственное предложение руки и сердца, которое ей было сделано. И запечатлелась навечно в ту ночь, когда она ударила своего брата, как настоящая боксерша.

С той поры папеньке больше не нужно было морщить лоб, чтобы появилась эта складка.

Лавиния отпустила дверь, и та с грохотом захлопнулась за ней. Подойдя к деревянному стулу перед отцовским столом, она послушно опустилась на него.

– Что все это значит? – Лицо папеньки залила краска.

– Это мои тетради, – пролепетала Лавиния.

– Я знаю, что это твои тетради, – рыкнул папенька. – Я прочитал их.

Сердце Лавинии заколотилось, перед глазами поплыли пятна.

– Это стихи. Поэзия.

– Поэзия? – Густые брови папеньки приподнялись, еще сильней наморщив его лоб. – Поэзия? – повторил он, выкрикнув это слово так громко, что дочь вздрогнула.

Схватив верхнюю тетрадь, лорд Эверсвилл раскрыл ее на странице посередине.

– Эмоции бушуют во мне, словно сильный пожар, и иногда мне хочется, чтобы они выжгли меня изнутри. – Отцовский голос прозвучал резко и жестко, как будто эти слова были непристойными ругательствами, которые даже произносить было стыдно. Облизав большой палец, лорд пролистал несколько страниц и зачитал другую строчку: – Грусть разрывает мою грудь, во мне разверзлась пустота, как будто я смертельно ранена. – Отец в сердцах отбросил тетрадь, и она подстреленной птицей упала на пол, с подогнувшимися и заломленными страницами. Лорд взял другую тетрадь, открыл ее наобум: – У неба нет границ, как нет предела моему восторгу. Я, как Икар на крыльях восковых, парю из света дня в густую темень ночи. – Перевернув пару страниц, отец зачитал целую строфу: – Земля не судит и не осуждает. Она холодна и безразлична. Как я жажду ее объятий, как хочу, чтобы она упала на меня, застила мне глаза, забила рот и заглушила мои крики, и я бы тоже стала такой же холодной и безразличной ко всему.

Маменька всхлипнула и приложила к глазам скомканный носовой платок. Лорд с шумом захлопнул тетрадь и, раздув ноздри, уставился на Лавинию:

– Мы полагали, что твое состояние существенно улучшилось. Мы надеялись, что ты действительно справилась со своей истерией и чаепития у леди Даксбери поспособствовали тому, что ты стала чувствовать себя комфортнее в обществе. – Папенька вздохнул. – Ада сообщила мне, что ты снова увлеклась чтением.

Лавиния нахмурилась при имении служанки, а маменька, уже севшая подле отца, отвела глаза в сторону; ее убитый горем взгляд сосредоточился на букете жизнеутверждающих красных гладиолусов, торчавших из позолоченной вазы.

– Признаюсь, я не вчера узнал, что ты читаешь. Я в курсе уже некоторое время, – продолжил папенька. – Но, наблюдая за тем, как менялось выражение твоего ожившего лица и как охотно ты принимала все приглашения в свет, я не вмешивался, – с горечью фыркнул лорд. – Я думал, что ты полностью готова к первому балу Далилы.

– Так я готова, – возразила Лавиния. – За этим я и посещала все званые обеды и балы, и именно поэтому…

– Твои сочинения говорят об обратном, – махнул рукой на тетради отец.

– Я предаю свои чувства бумаге, чтобы освободиться от них! – вскричала Лавиния не в силах сдержать отчаяние. – Это не сумасшествие. Это страсть.

Но красивые слова леди Даксбери теперь, сорвавшись с ее языка, прозвучали нелепо патетично и жалко. Отвращение к самой себе захлестнуло Лавинию, подавило ее дух и стремление бороться.

– Это сумасшествие. – Отец стукнул кулаком по одной из тетрадок с такой силой, что обложка оторвалась от корешка. И встал из-за стола так резко, что тяжелый стул опрокинулся навзничь. – Твои сочинения только подтверждают твое истеричное состояние. То, что ты чувствуешь, Лавиния… это не нормально.

Она была ненормальной.

Она лишь притворялась какое-то время, надевая на лицо маску и симулируя свою адаптацию в Обществе, частью которого она никогда себя не ощущала.

– Гарольд, – жалобно простонала маменька, тронув отца за предплечье.

Лорд сбросил ее руку; его лицо побагровело.

– Я от рождения Гарольд. Можешь не напоминать мне об этом. Выход Далилы в свет намечен на следующую неделю. Мы не можем допустить, чтобы Лавиния проявила свою истерию на глазах у всех. Мы обязаны защитить наше доброе имя.

Маменька напряглась:

– Что ты собираешься делать?

Подтекст, просквозивший в ее вопросе, не на шутку напугал Лавинию.

– Мы все перепробовали с ней, Элен. – Отец провел рукой по голове так, что его седые волосы встали торчком.

В Лавинии закипел гнев, требуя выхода, подстегивая ее наброситься на отца с кулаками. За то, чем он удумал угрожать ей.

– Как вы намерены поступить со мной, папенька? – выдавила из себя Лавиния, невзирая на стеснение в горле.

Краска схлынула с лица отца. С тревожащим спокойствием он поднял стул и опустился на него. Как человек, потерпевший поражение.

– Я считаю, что время пришло, Элен.

– Нет! – замотала головой маменька; ее глаза наводнились слезами: – Пожалуйста, не надо. Я не желаю ей участи своей матери.

Участь ее матери…

Лечебница для душевнобольных!

Сердце Лавинии заколотилось так громко, что его стук заглушил всхлипы маменьки.

Лечебница для душевнобольных…

Девушка не набросилась на отца. Не зарыдала и не кинулась ему в ноги с мольбами. Она не была истеричкой! Несмотря на все, что довелось ей стерпеть и выслушать, она сохранила самообладание лучше папеньки.

И все же потерпела неудачу.

Лавиния больше не могла оставаться в этой комнате, где ее прекрасные слова извращали и превращали во что-то уродливое. Где то, что однажды дало ей свободу, теперь обернулось ловушкой.

Крылья ее поэзии тоже были из воска, осознала Лавиния. И она подлетела слишком близко к солнцу.

Ей не осталось ничего, как только упасть наземь.

Не проронив ни слова, она соскользнула со стула и выскочила из кабинета, едва не повалив Аду, присевшую на корточки у двери и подслушивавшую слова, ей не предназначавшиеся.

Лавиния промчалась без оглядки до своей спальни, влетела внутрь, захлопнула и заперла дверь. И только после этого бросилась на кровать, зарылась лицом в подушку и дала волю слезам.

В голове завертелась строка, дразня ее память.

В тенях смертельного паслена…

Нет, не то…

Как оборванная нить в кружеве, позабытые слова ускользали. Вязь расплеталась, стежок за стежком. Непоправимо. Необратимо. Слова больше не шли ей в голову, осталось только призрачное ощущение строфы, которая должна была сложиться и не сложилась.

Но утраченный стих уже не имел никакого значения.

Ничего не имело значения.

Отныне ничего.

Потому что и Лавиния теперь была не более чем оборванной нитью, поврежденной и отбракованной.

Как ее бабушка.

Роза буквально перескочила через три ступеньки, что вели в дом, который она делила с Теодором: волнительное воодушевление сделало ее легкой, как облачко.

Признаться в беременности подругам оказалось проще, чем она думала. Давняя тревога Розы рассеялась. То ли благодаря поддержке подруг, то ли осознав, как сильно она скучала по мужу даже в Роузвуде, но она укрепилась в решении: пришло время сообщить Теодору, что он станет отцом.

Их дворецкий пропустил ее в вестибюль, взял у Розы перчатки и шляпу.

– Лорд Амзел в кабинете с мистером Вартоном, мэм, – известил он ее.

И радость миссис Вартон разом потухла.

– Как славно, – пробормотала она с наигранным благодушием. – Он останется на ужин?

«Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он не остался на ужин!»

– Да, мэм. Я предупредил повара.

Поблагодарив дворецкого, Роза поднялась в свою спальню, чтобы собраться с силами. А они ей были ох, как нужны для встречи с Байроном. Чуть позже она предстала перед ним и мужем в гостиной в светло-розовом платье, которое однажды соизволил похвалить ее деверь; волосы Роза подобрала вверх (по последней моде) и украсила шелковыми розочками.

Все усилия оказались напрасными. Байрон все равно нахмурился при ее появлении. Но и он, и Теодор встали из вежливости.

Гостиная была оформлена в солнечно-желтых тонах (своеобразный способ компенсировать слабый свет, проникавший внутрь сквозь окна). Деньги отца Розы были вложены во все – и в обтянутые шелком стены, и блестящую, покрытую лаком мебель из красного дерева, и в толстый, пушистый турецкий ковер в переливчатых оттенках жженой умбры, отлично поглощавший английский холод от паркетного пола.

– Полагаю, вы провели в удовольствие время вне дома? – хотя голос Байрона был хриплым и надтреснутым из-за болезни, медлительная, тихая речь придала его тону уничижительности. Каждое слово прозвучало как нашептанная на ухо угроза.

– Да, я с удовольствием погостила у леди Даксбери, благодарю вас. – Роза провела рукой по спинке дивана, выгибавшейся вверху под стать телу скрипки.

Из-за спины деверя состроил гримасу Теодор: мотнув головой, муж скривил губы.

Байрон был недоволен.

Ею.

– Вам следует проводить время с мужем, а не болтаться невесть где с подругами, – повертел в руках бокал Байрон; янтарная жидкость заискрилась звездочками, преломляясь на свету в хрустале. – Леди Мэддлсон почтила своим присутствием бал у леди Стептон вчера вечером. Вам нужно было стать незаменимой для графини, чтобы обеспечить себе приглашение на ее званый вечер.

На Розу волной накатил разочарование.

– Не все приглашены на этот вечер.

Байрон усмехнулся – опять уничижительно:

– Я приглашен.

Роза расправила плечи:

– Вам не стоит идти.

– Мне? Не стоит? – Болезнь разъела тело Байрона, отразившись на его лице измождением. Но его глаза казались ясными и зоркими, когда он пригвоздил ее своим свирепым ястребиным взглядом.

– Роза волнуется за твое здоровье, – мягко сказал Теодор. – Мы не хотим, чтобы ты себя изнурял. Побереги силы, брат.

– Для чего? – фыркнул Байрон. – Если я не пойду на этот прием, там не окажется ни одного Вартона.

Его утверждение было абсурдным. Роза знала: деверь пошел бы на прием, даже если бы их с Теодором тоже пригласили.

Байрон отчаянно цеплялся за воспоминание о том, каким человеком был прежде – человеком важным и влиятельным, преуспевшим во всех видах спорта и кутившим до рассвета, наслаждаясь обществом друзей и очаровательных женщин. Человеком, считавшимся самым завидным женихом на протяжении четырех лет, пока ему не поставили смертельный диагноз.

Его жизнь была растрачена впустую из-за чрезмерной спеси и уверенности в своей неуязвимости. Болезнь распорядилась по-своему, отняв у него слишком многое. Взирать на это было грустно. И, хотя Роза недолюбливала деверя, но его закат вызывал у нее искреннее сочувствие.

Байрон, покачнувшись, встал на ноги – еще молодой мужчина, запертый в клетке своего немощного, безвременно одряхлевшего тела.

– Вы должны изыскать способ и добиться расположения леди Мэддлсон. – В груди деверя просвистел жуткий хрип, когда он выдохнул последние слова: – Невзирая на ваши вульгарные американские манеры и этот отвратительный акцент.

Ужасное дыхание Байрона заставило Розу возжаждать воздуха, и она сделала большой, глубокий вдох.

– А теперь послушай меня. – Между ней и деверем вдруг встал Теодор, в оборонительном порыве вытянувший руку так, словно он мог физически отразить слова, сыплющиеся на Розу градом ударов. – Ты не будешь разговаривать с моей женой в таком духе.

– Ты заслуживаешь женщину лучше нее, – обратил на брата свой сумрачный взгляд Байрон. – Ты разочаровал меня во многих отношениях, Теодор. Но наибольшим разочарованием стал твой выбор жены.

Как ни старалась Роза контролировать себя, но тут самообладание подвело ее. Одно дело – терпеть нападки на себя (одно ее присутствие всегда раздражало Байрона). И совсем другое – выслушивать, как он унижал Теодора, так старавшегося снискать одобрение брата.

– Что вы себе позволяете?! – яростно воскликнула Роза. – Я отлично знаю, что вы находите меня недостойной. Но как вы смеете так плохо думать о собственном брате? Он всеми способами пытается угодить вам.

– Роза…

Протест Теодора показался ей словесной мухой, от которой она только отмахнулась – слишком захлестнутая гневом, чтобы обратить на него внимание.

– Знали бы вы, как часто он переживает из-за того, что якобы подводит вас! – пошла в атаку Роза. – Нет! Вы ничего не знаете. Но стоите тут и критикуете его. Хотя Теодор создал семью во имя продолжения вашего рода, а вы бездарно растратили свою молодость.

Лицо Байрона сменило цвет с красного на баклажановый, пока он процедил:

– Осмелюсь вам напомнить…

– Я еще не закончила, – надменно вздернула подбородок Роза (точь-в-точь как делала ее мать при приближении к Асторам). – Вы, конечно, больны, но это не значит, что я буду держать язык за зубами и не выскажу вам всей правды в лицо. Каким бы недостойным вы ни считали Теодора, он в стократ лучше того человека, которым вы были и есть.

– Роза! – Голос мужа прозвучал резко, и это, наконец, привлекло ее внимание.

Жизнь в ее утробе беспокойно затрепетала.

– Довольно. – Взгляд Теодора стал тяжелым от неудовольствия. – Пожалуй, тебе лучше поужинать в своей комнате.

Он прогонял ее?

В глазах у Розы защипало, но она бы ни за что не доставила Байрону радости увидеть ее слезы. И тут – как по заказу – зазвонил колокольчик к ужину.

– Приятного вечера тебе, муж, – сказала девушка.

А затем, наклонив голову в сторону деверя так, чтобы их взгляды не встретились, и он не заметил ее эмоций, грозивших испепелить всю гостиную, пожелала:

– Приятного вам вечера, лорд Амзел.

И с этими словами вышла из гостиной размеренным шагом, всем видом демонстрируя уверенность в себе. Только от этой уверенности не осталось и следа, едва Роза очутилась одна в своей комнате.

Когда ей принесли поднос с едой, которую она же и заказала, чтобы угодить мужу, Роза даже не притронулась к ней. А как она могла что-то съесть, когда сердце так ужасно щемило?

Надежда, окрылявшая ее при возвращении домой, рассеялась. Но тут ребенок Теодора шевельнулся. Роза приложила руку к животу, испугавшись теперь за дитя.

Дверь в комнату начала открываться, и Роза вскочила на ноги, ожидая увидеть мужа.

Но порог переступил не Теодор.

А деверь.

В ее личную опочивальню посмел вторгнуться Байрон!

Роза отпрянула, закуталась в покрывало:

– Немедленно покиньте мою…

Но Байрон закрыл дверь и повернулся к ней лицом.

– Я здесь, чтобы предупредить вас. – Прерывистый голос деверя заполнил всю комнату, принудив Розу вслушаться в его слова. – Вы будете покорной женой, женщиной, достойной имени Вартонов. Если вы попытаетесь предпринять что-то, угрожающее нашему семейству, я позабочусь о том, чтобы вы исчезли.

Роза приоткрыла рот, чтобы возразить, но Байрон подошел ближе, обдав ее душком неизлечимой болезни – характерным неприятным запахом смерти, сгустившейся над ним в последний месяц.

– Женщины постоянно исчезают. – Немигающие, бесчувственные глаза деверя источали ледяной холод. – Истерия диагностируется очень легко. Довольно одного приступа наподобие того, что вы продемонстрировали в гостиной.

На это предостережение тело Розы откликнулось дрожью.

– Что вы имеете в виду? – Попытка придать голосу силы и уверенности оказалась тщетной.

Роза знала ответ.

Все знали, как просто было упечь женщину в психиатрическую лечебницу.

Проблемы легко устранялись.

Байрон смерил ее непреклонным взглядом:

– О, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. И с деньгами вашего отца я смогу сделать такое пожертвование заведению, что вас никто никогда не найдет. Даже мой заблудший брат.

Роза замотала головой в желании возразить, но обнаружила, что не в силах вымолвить ни слова: во рту внезапно пересохло.

– Все необходимые обследования уже негласно проведены, – выгнув бровь, деверь развернулся и вышел – так же тихо и стремительно, как и вошел: призрак, наполнивший воздух своим зловонием и угрозами.

Роза опустилась на край кровати – уже не в силах устоять на подкашивающихся ногах. Ее состояние, спасшее «доброе имя» Вартонов, теперь грозило затянуть удавку на ее собственной шее.

Теодор вернулся в свою спальню лишь поздней ночью. Часы показывали уже начало третьего.

Девушка вылезла из постели. Босые ступни замерзли, пока она дошагала до двери, разделявшей их комнаты. Щелчок ручки подтвердил, что она была заперта.

Сердце Розы упало при виде металлической задвижки, преградившей ей вход.

В своей попытке защитить Теодора она раскрыла уязвимость мужа перед человеком, которого он больше всего желал впечатлить. А ведь всякий раз, когда ей выпадала возможность поговорить с Теодором, Роза защищала себя и умоляла его защитить ее от гнева Байрона.

Роза постучала в дверь, каждой клеточкой тела желая ощутить теплоту мужниного объятия, его любовь и поддержку. Но на стук он не откликнулся. Такой же твердый, как и запертая дверь между ними.

Да и поверил бы он, расскажи она о том, чем пригрозил ей Байрон? Да даже если бы и поверил. Что бы он выбрал, оказавшись перед дилеммой: жена или наследие Вартонов? Сердцем Роза уже угадала ответ, улегшись одна в свою холодную и неуютную постель.

Элеонора отдала свою визитную карточку лакею, чтобы тот передал ее леди Мэддлсон. И теперь, сидя в экипаже леди Даксбери, ждала результата. Вообще говоря, в обществе было не принято, чтобы жены торговцев наносили визиты графиням без приглашения. И в обычных обстоятельствах ее визитку, скорее всего, просто выбросили бы, а их с Сесилом исключили из списка гостей предстоящего званого вечера. Но Элеонора написала записку на оборотной стороне визитки, которую леди Мэддлсон не могла проигнорировать:

Всю свою жизнь она имела дело с могущественными людьми, щепетильно лелеявшими чувство своей ценности и значимости. И знала к ним подход. Намек на то, что леди Мэддлсон представлялась ей авторитетным знатоком сплетен и пересудов, должен был польстить графине и побудить ее пригласить незваную гостью в дом.

Элеонора не ошиблась в своих ожиданиях: через несколько минут ее провели в гостиную. Дальнюю стену комнаты украшали несколько зеркал в позолоченных рамах, отразивших образ вошедшей гостьи. Это был известный трюк, призванный визуально увеличить небольшое пространство. Но за последние дни Элеонора научилась не поддаваться на обманные уловки.

Множественные отражения леди Мэддлсон поприветствовали ее, предложив присесть. Изо всех кресел, находившихся в комнате, хозяйка указала на самое простое, без пышного декора – обычное деревянное кресло с сиденьем, обтянутым уже потертой коричневой хлопковой тканью. Оскорбление было намеренным – напоминанием гостье о ее социальном статусе.

Поколебавшись всего с секунду, Элеонора изящно присела на диванчик с синей шелковой обивкой – прямо напротив леди Мэддлсон. От такого смелого шага ее пульс участился.

Но она же явилась сюда не с пустыми руками, а вооруженная посланием. Чтобы вынудить леди Мэддлсон заплатить по счетам за тяжелый урон, который эта женщина причинила леди Даксбери, испортив ей жизнь.

– Я смотрю, вы предпочли устроиться поудобнее, – произнесла леди Мэдллсон приятным, ласкающим слух голосом.

– Да, благодарю вас, – провела рукой Элеонора по богатой ткани дивана, предназначенного для герцогинь и графинь. Ведь сейчас на нем сидела она – дочь виконта, вышедшая замуж за человека, сколотившего свое состояние на помете и способного теперь купить аж дюжину домов с такими просторными гостиными, что не требовалось никаких зеркал, зрительно расширявших их площадь.

Сладкая улыбка, выгибавшая тонкие губы леди Мэддлсон, поблекла:

– Чем я могу быть вам полезной? Речь о каком-то слушке?

– Именно так. Я недавно узнала, что один лакейский сын проживет в деревне, хотя его мать в официальном браке бесплодна. – Взяв чашку с чаем, Элеонора отпила глоток, наблюдая за тем, как краска схлынула с чрезмерно напудренного лица хозяйки.

– Простите? – забыв про светские манеры, разинула рот леди Мэддлсон.

– Я имею в виду лакея, с которым вы, вероятно, знакомы…

– Довольно! – Нежный голосок, которым прежде силилась говорить леди Мэддлсон, сорвался до противного визга: – Как вы посмели прийти в мой дом с подобными обвинениями? – графиня насупилась; уголки ее рта опустились, подчеркнув уже возникшие морщинки-марионетки.

– Я вас не обвиняла, – поставила чашку Элеонора. – Но раз мы подняли эту тему, скажу. Да, я знаю. Гораздо больше того, чем вам хотелось бы, чтобы я знала, и достаточно для того, чтобы в Обществе без труда докопались до правды.

Кровь, отхлынувшая было от лица леди Мэддлсон, теперь снова прилила к ее щекам, испестрив их яркими пятнами клубничного цвета.

– Полагаю, вы явились сюда и завели этот неприятный разговор, потому что вам от меня что-то нужно. Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы пригласили на свой званый вечер миссис Вартон.

Леди Мэддлсон глумливо ухмыльнулась: от ее показной аристократичности не осталось и следа (так же быстро, как исчезла и елейность из ее голоса):

– Пригласить эту вульгарную, невежественную американку?

– Я не разделяю вашего неодобрительного мнения о миссис Вартон. И уверена, что при более близком знакомстве, многие люди нашли бы ее гораздо более приятной и достойной женщиной.

– Этой развязной дикарке не место в нашем обществе, – скривила губы леди Мэддлсон.

– Вы недооцениваете миссис Вартон. – Элеонора добавила в чай кусочек сахара, чтобы смягчить горький привкус во рту от общения с надменной хозяйкой. – Пригласите ее на свой прием, иначе ваши тайны украсят первые полосы всех скандальных газетенок в Лондоне.

Хозяйка приподняла подбородок и прищурилась на гостью:

– Я недооценивала вас, миссис Кларк.

Элеонору никто никогда не считал достойным противником. Но теперь от нее исходила незримая, но осязаемая сила, помогавшая ей держать спину прямо, а подбородок еще выше, чем у хозяйки.

– Так вы пригласите миссис Вартон, – подытожила Элеонора.

Леди Мэддлсон раздула ноздри:

– Приглашение будет отправлено сегодня вечером.

– Я с нетерпением жду встречи с ней на вашем приеме, – одарила хозяйку своей самой любезной улыбкой Элеонора – той самой, что она отточила до совершенства в прошлом, когда ее знакомили с неиссякаемой чредой потенциальных свекровей во время выходов в свет.

– На этом все? – поджала в раздражении губы леди Мэдллсон.

– Нет, еще кое-что…

Элеонора встала, возвысившись над графиней, напрягшейся, как загнанная в угол крыса. Лучшей возможности передать послание и придумать было нельзя:

– Леди Даксбери желает вам всего наилучшего.

С этими словами женщина развернулась, чтобы уйти. Ее горделивая фигура отражалась в многочисленных зеркалах, пока она выходила из гостиной, преисполненная уверенности в себе и своей правоте.

Экипаж леди Даксбери ждал ее сзади дома. Там было проще избежать интенсивного послеобеденного движения. Так сказал дворецкий. Но, скорее всего, это была еще одна уловка леди Мэддлсон – чтобы сплетники не распускали языки.

Выйдя на извозчичий двор, Элеонора ощутила беспокойство. Экипаж стоял без присмотра.

Куда же подевался лакей леди Даскбери?

Не подумав, Элеонора шагнула в проулок и… увидела там мужчину, лежавшего ничком. Не успела она приблизиться к нему, как чья-то сильная рука схватила ее сзади.

И, опять не подумав, она резко крутанулась вокруг своей оси и вытащила булавку. Ее шляпка слетела с головы в грязь. Но Элеонора не стала тратить время на то, чтобы посмотреть, куда она упала. А метнулась вперед и всадила острие булавки в плечо хулигана.

Булавка легко пронзила его грязную куртку и вошла в кожу чуть ниже ключицы. Вытаращив глаза над своей седеющей бородой, мужчина посмотрел сначала на рану в плече, а затем скользнул взглядом по тонкой игле к кулаку Элеоноры, в котором она все еще зажимала украшенное драгоценными камнями навершие булавки.

Содрогнувшись, женщина отпустила свое оружие.

Она кого-то проткнула!

Не пуховую подушку, привязанную к манекену. А живое существо.

Мужчину.

Он отшатнулся с торчащей из плеча булавкой.

И именно тогда Элеонора закричала. Ее испуганный вопль обратил напавшего в бегство и собрал вокруг нее всех слуг из ближайших домов. Дворецкий леди Мэддлсон тоже откликнулся на ее крики. И рассыпался перед миссис Кларк в извинениях за экипаж, оставленный на заднем дворе, и риск, которому подверг гостью.

Несколько человек обошли прилегающую территорию, но человека, напавшего на Элеонору, не обнаружили. А вот ее окровавленная шляпная булавка была найдена в соседнем владении. Достав из ридикюля носовой платок, женщина стерла кровь с подручного оружия.

При виде этого дворецкий леди Мэддлсон выпучил глаза.

– Я лишь хотел ускорить ваше возвращение домой, – пробормотал он оправдание. – Главная дорога забита транспортом в эту пору дня.

Лишившись шляпки, утратившей форму, Элеонора воткнула булавку в свой пучок.

Дворецкий проследил взглядом за булавкой и нервно сглотнул; по его шее неспокойно заходил взад-вперед острый кадык.

– Пожалуйста, простите меня, мэм.

Уж как-то подозрительно сложились все обстоятельства, чтобы оказаться простым совпадением. Особенно с учетом того, что леди Мэддлсон не удосужилась позаботиться о благополучии своей гостьи после странного нападения.

Лакея леди Даксбери, кем-то сбитого с ног, подняли. И, убедившись, что он сильно не пострадал, начали готовить экипаж. На этот раз перед домом. Движение по дороге действительно было очень интенсивным, и у простоволосой Элеоноры на время возникло ощущение наготы, но оно скоро прошло. Грязь пропитала всю ее шляпку; цветки промокли насквозь, а полы загнулись внутрь.

И все же нападение могло закончиться хуже.

Гораздо хуже.

Что бы ни хотел от Элеоноры тот человек, он прежде умудрился вывести из строя сильного лакея. Напал на него, чтобы ему не помешали достичь своей цели.

Но чего же он хотел?

Отнять у нее ридикюль?

Или нанести вред лично ей?

В голове Элеоноры завертелись возможные сценарии, а по коже пробежал холодок: ее могли ранить. И даже убить!

Что стало бы с ее сыном, случись ей погибнуть?

На подкашивающихся ногах Эленора подошла к экипажу; ее рука дрожала при прикосновении к протянутой ладони лакея.

– Вы уверены, что чувствуете себя хорошо, мэм? – спросил он.

– У вас у самого течет кровь, – нахмурилась Элеонора при виде его рассеченного лба. – Если бы мой носовой платок уже не вымок, я бы предложила его вам.

Лакей помог ей сесть в экипаж и, поколебавшись, признался, прежде чем закрыть дверцу:

– Осмелюсь сказать, мэм, вы повели себя очень храбро.

Он улыбнулся, и Элеонора увидела, каким юным он еще был.

«Наверное, еще один спасенный графиней», – подумалось ей.

Едва дверца кузова закрылась и она осталась одна, женщина откинулась на спинку мягкого сиденья. Кости заныли от изнурения.

Подол ее платья запачкался, шляпа была испорчена, а носовой платок расцвечен кровью и грязью. Сознавая, что пятна на светлом атласе уже не вывести, Элеонора придирчиво осмотрела ридикюль. Пряжка, и раньше толком не застегивавшаяся, теперь свисала, и в приоткрытой сумочке был виден дневник леди Даксбери.

В нем осталось еще несколько непрочитанных главок. А из-за плотного движения в это время дня на них появилось время. Тем более что ей необходимо было отвлечься от тягостных мыслей, напоминавших о незавидной участи, которую она едва избежала.

Достав из ридикюля дневник, Элеонора открыла его на нужной странице и принялась читать.

Закрыв дневник леди Даксбери, Элеонора промокнула костяшками указательных пальцев слезинки, выкатившиеся из глаз. Графиня перестала быть для нее загадочной. Она тоже настрадалась, с ней также дурно обращались мужья, и потому она так хорошо понимала других женщин, сталкивавшихся в своей жизни с похожими проблемами.

Экипаж остановился перед городским особняком Элеоноры, и она ощутила набухающий в груди ком страха. Но, расправив плечи, женщина решительно вошла в дом. После всего, что она пережила в этот день, было странно и смешно почувствовать себя напуганной. Господи, она же отразила шляпной булавкой вероятное нападение! Ей следовало наполниться уверенностью в себе.

Но Элеонора отсутствовала дома почти два дня. Так как же она могла догадаться о том, в каком расположении духа пребывал Сесил? Она не слышала, насвистывал ли муж поутру веселую мелодию, предсказывавшую спокойный, благополучный день. И не знала, отругал ли он после завтрака своего бедного камердинера за проступки, которых тот не совершал, что было несомненным признаком его раздраженности. У нее не было подсказок, которые бы помогли понять, как подстроиться под настроение мужа.

– Твой сын голосил, как резаный, пока ты прохлаждалась в Роузвуде, – скучающий протяжный голос Сесила эхом разнесся по вестибюлю, и тело Элеоноры пробрала дрожь.

Недобрый знак!

Повернувшись, она увидела мужа стоящим у входа в свой кабинет, с бокалом в руке, наполненным поблескивавшей янтарной жидкостью.

Судя по его заплетавшемуся языку, этот бокал был уже не первым, невзирая на ранний час. Богатство сделало Сесила королем в своем собственном мире.

– Уильям заболел? – осторожно спросила Элеонора.

– Это я так подумал. А оказалось, что дура-нянька сказала ему, что ты уехала, и он, как зашелся ревом, так и не переставал хныкать, – мужчина поднес бокал к губам и одним махом опустошил его наполовину.

При известии о том, как расстроился сын из-за ее отъезда, сердце Элеоноры кольнула боль.

– Мама! – прокричал тоненький голосок Уильяма; звук донесся из кабинета за тушей Сесила.

– Уильям? – бросилась вперед Элеонора; страх перед гневом мужа уступил место тревоге за сына, оставленного наедине с ним.

Супруг закатил глаза:

– Ну, теперь он будет доволен, раз мама вернулась. До папы или роскошного поместья, которое я построил, чтобы он его однажды унаследовал, ему и дела нет. – Слова, наталкиваясь друг на друга, звучали невнятно при сложении в предложения.

Вытянув руки, Уильям подбежал к Элеоноре; полный отчаяния взгляд его широко распахнутых глаз приковался к матери. Она заключила сына в защитительные объятия, и мальчик прильнул к ней – точно так же, как делал, будучи еще малышом, когда она помогала няне купать его. Когда ей еще дозволялось видеть сына каждый день. Вода пугала Уильяма, и вместо того чтобы войти в нее, он обвивался всем телом вокруг мамы, как маленькая обезьянка, крепко обхватив ее и ручками, и ножками.

Давно уже Элеонора не видела сына таким напуганным.

Она ласково провела рукой по шелковистым волосам мальчика – словно могла впитать в себя его страх, избавить от тисков, в которых тот терзал сына.

– Где его няня?

– Я ее выгнал, – отхлебнул из своего бокала Сесил.

Шотландский виски, судя по резкому запаху. Этот напиток всегда делал мужа еще более раздраженным и невыдержанным.

– Когда? – в тревоге спросила Элеонора.

«Неужели Уильям пробыл с Сесилом весь день?» У нее сжалось сердце.

Она еще сильней прижала к себе сына. Эх, если можно было бы заволочь его своим телом, как неодолимой преградой!

– Вчера вечером. Она не справилась со своей работой: не смогла угомонить мальца, – шагнул вперед Сесил.

«Значит, не только весь день, но и всю ночь?»

– Тебя же рядом не оказалось, – усмехнулся Сесил. – А еще мнишь себя хорошей матерью!

То, что он сам разрешил ей уехать, в расчет, конечно, принято не было. Но сейчас для Элеоноры главным было позаботиться об Уильяме и обеспечить его безопасность.

– Позволь мне отвести его в детскую; я поручу своей служанке приглядеть за ним, – постаралась умаслить мужа Элеонора. – А потом мы поговорим.

Как бы ни обернулся этот разговор с Сесилом, ей хотелось, чтобы Уильям находился во время него в другом месте.

В безопасности.

То есть подальше от своего отца, да еще с этим недоброжелательным, злобным блеском в глазах.

Ох, как же она ненавидела шотландский виски…

Сесил сердито посмотрел на нее:

– Ты ужасная мать, бросающая сына, когда тебе вздумается. Поэтому я отменил свою поездку в Перу.

– Но ты же собирался туда в июне…

Уже через несколько дней.

Элеонора моргнула: разум отказывался воспринимать слова, которые бросил ей муж:

– Почему?

– Я остаюсь здесь. Чтобы присматривать за тобой. – Взгляд Сесила впился в нее, а в нем женщина разглядела такую злонамеренную угрозу, какой никогда не замечала прежде.

– Пожалуйста, – сглотнула она. – Позволь мне отвести Уильяма в его комнату. Ему пора спать.

– Уведи его. – Сесил мотнул рукой в сторону лестницы, и виски, перелившись через край, расплескался по чистому полу. – Я буду ждать тебя в твоей комнате. – Мужнин рык и намерение, просквозившее в нем, вздыбило волоски на руках Элеоноры.

Не чувствуя под собой ног, она поднялась по лестнице наверх. Все тело онемело, за исключением сердца, заколотившего в ребра.

«Сесил не уедет в июне… Он никуда не уедет…» – засело в ее голове.

И, судя по его намекам, тесная клетка, в которой жила Элеонора, угрожала сжаться до крошечной. Отныне никакой свободы, никаких лишних мгновений, проведенных с сыном.

На глаза навернулись слезы; ступени заволокла пелена, пока она приближалась к площадке, ведущей в детскую.

Беннетта уже поджидала ее, по-видимому, проинструктированная дворецким быть наготове и помочь ей с Уильямом. Элеонора попыталась улыбнуться служанке, но губы лишь сильней задрожали.

Весь мир задрожал, зашатался, сдвинутый со своей оси заявлением Сесила.

«Он не поедет в Перу…»

– Давай, любовь моя. Пора баиньки, – прошептала сыну Элеонора, постаравшись вложить в голос силу.

Она снова обняла Уильяма, прижала мальчика к себе: только бы он не увидел ее слез!

Беннетта засуетилась вокруг госпожи, как встревоженная курица-наседка; ее нервозность была почти осязаемой. Никто не видел жестокого обращения Сесила с женой, но его последствия не оставались незамеченными служанкой. Именно заботливые руки Беннетты прикладывали холодные компрессы к горячим, болезненным синякам Элеоноры и утирали ей слезы. И именно она прятала книги, которые Элеонора приносила тайком в дом из библиотеки леди Даксбери.

Уильям заснул быстро, убаюканный ровным покачиванием у груди матери, которому любая женщина обучается почти сразу после рождения ребенка. Элеонора положила сына в его маленькую кроватку и повернулась к служанке, напряженно наблюдавшей за ней.

– Он важнее меня, Беннетта, – сказала женщина, желая успокоить свою самую старую подругу.

– Я еще никогда не видела мистера Кларка таким рассерженным. – Взгляд служанки встревоженно метнулся к двери, словно она ожидала, что Сесил ворвется внутрь.

– Муж не поедет в Перу. – Слова застряли в горле Элеоноры. – Он отменил поездку из-за меня. Из-за того, что я уехала из дома всего на одну ночь.

Глаза Беннетты расширились.

Элеонора понизила голос до шепота:

– Леди Даксбери может помочь мне сбежать.

Признание слетело с языка, прежде чем она успела его прикусить. Но ей и не захотелось забрать свои слова обратно.

Она больше не могла так жить.

Беннетта приложила руки к сердцу и с увлажнившимися глазами прошептала:

– Благослови Господь эту женщину.

– А времени немного, – тихо продолжила хозяйка. – Как только мы наймем новую няню, вывести Уильяма из дома незаметно станет невозможно. А я его не оставлю.

Увольнение прежней няни Уильяма открыло дверь, в которую Элеонора твердо вознамерилась выйти – до того, как та захлопнулась бы перед ее носом.

– Я все приготовлю, – заверила Беннетта. – Я буду очень осторожна, соберу все ваши драгоценности для продажи, упакую вещи так, что этого никто не заметит.

Элеонора обняла служанку с силой, вбиравшей и передававшей той все, что она не решилась произнести вслух.

– Увидимся позже, – тихо сказала девушка, вытирая глаза.

Элеонора благодарно кивнула и выскользнула из комнаты.

Скоро!

Скоро она будет свободна. И Уильям тоже будет свободен. Да, им годами придется оглядываться и соблюдать осторожность. Да, им придется жить, опасаясь быть обнаруженными. Но они будут свободны!

Скоро…

А сейчас ей предстоял тяжелый разговор с Сесилом.

Элеонора пошагала к своей спальне, как к Голгофе, напоминая себе о том, чего она достигла всего за два коротких дня.

Она поставила на место леди Мэддлсон и – дай бог! – поспособствовала приятию Розы в Обществе. Она помогла изменить жизнь женщины с того света во время спиритуалистического сеанса, облегчившего ее страдания. И она успешно применила свою шляпную булавку, защитившись от нападавшего.

Замерев на несколько секунд перед дверью, Элеонора еще раз перечислила свои достижения. Постаралась внушить себе: «Ты уже не та женщина, какой была еще несколько недель тому назад».

И затем, выровняв дыхание, вошла в комнату – с прямой спиной и горделиво поднятой головой. А встретившись взглядом с Сесилом, постаралась донести до мужа беззвучно: как бы он ни обходился с ней, она могла снести все.

Потому что была сильной.

Она была матерью, готовой на все, чтобы защитить своего сына.

В день последней встречи Лавинии с подругами из тайного общества небо словно тоже предалось скорби. Заволокшие его тучи излили свою печаль крупными, холодными каплями, погрузив мир в абсолютное уныние.

Войдя в прекрасный особняк леди Даксбери, Лавиния постаралась насладиться каждой, даже мельчайшей, деталью и сохранить это все в своей памяти – и душок карболки в прихожей, гарантировавший стерильную чистоту в доме, и пышные, раскидистые растения, создававшие в гостиной графини тропическую атмосферу, и гостеприимный уют, пролившийся бальзамом на ее истерзавшуюся душу.

Здесь она ощущала себя свободной.

Здесь ее любили за то, какой она была.

Проходя библиотеку, Лавиния с тоской посмотрела на ряды книг – с приключениями, которые ей уже не суждено было пережить, с героями, с которыми ей уже не дано было познакомиться. С непознанными, но уже потерянными для нее мирами и жизнями, прожить которые девушка уже не могла.

В психиатрической лечебнице книг не было. Как и уюта, способного ее умиротворить. Как и удобств, если уж на то пошло.

Прожив немалую часть своей жизни под угрозой ссылки в дом для умалишенных, Лавиния изучила все тяготы, все зло, которыми грешили подобные учреждения. И их было немало.

В этих суровых обителях наказаний и адовых мук не селилась радость. И ладно бы она осталась там только без книг. Она теряла подруг!

При этой мысли Лавиния всхлипнула – из жалости к себе и удрученности. Она, конечно, пролила уже довольно слез в предчувствии надвигавшейся катастрофы, но это осознание не обратило вспять новый прилив грусти.

– Лавиния? – возникла из гостиной леди Даксбери. – Что с вами?

– Папенька нашел мои стихи, – хлюпнула носом на последнем слове та. – Он считает их доказательством моего сумасшествия. Мне дозволили нанести вам последний визит, чтобы попрощаться.

Брови графини в тревоге взмыли вверх:

– Попрощаться?

– Папенька намеревается… поместить меня… в лечебницу для умалишенных, – выдавила сквозь слезы Лавиния.

Ее захлестнуло безмерное, всепоглощающее отчаяние, заглушившее всякую надежду.

Леди Даксбери обняла ее и ласково завела в гостиную.

Лавиния опустилась в свое обычное кресло у двери; в памяти всплыли секреты, которыми она делилась с подругами, и тайны, которые они открыли ей здесь. Ей уже успела стать привычной теплота светло-зеленых стен и маленьких птичек на шелке, словно порхающих и парящих в серовато-зеленом небе.

– Я получила приглашение! – возвестил радостный женский голос.

В гостиную вошла Роза с конвертом в поднятой руке. Ее очаровательные полуботинки с розочками на шнурках неслышно приблизились по ковру к ним.

– Похоже, леди Мэддлсон передума… – Роза осеклась, увидев лицо Лавинии. А в следующий миг она бросилась вперед, опустилась перед ней на колени, прямо на пол, и беспокойство на ее лице сменилось гневом: – Что случилось? Это все мистер Райт? Он сделал что-то неподобающее?

– Нет-нет, ничего такого. – Взяв у графини носовой платок, Лавиния вытерла слезы. – Я и не виделась ним больше. – При этом признании слезы хлынули из ее глаз с новой силой.

Успокаивающе поглаживая девушку по спине круговыми движениями, леди Даксбери почти шепотом сообщила Розе, что произошло. Пока она объясняла, поток слез иссяк, и Лавиния даже восстановила дыхание. С лицом уже ничего нельзя было поделать – оно пестрело пятнами эмоций. Ну да, она никогда не была хорошенькой плаксой. В отличие от младшей сестры, которую лишь украшали маленькие, изящные слезинки. Делила никогда не хлюпала носом, и глаза у нее не опухали и не краснели.

Делила!

Лавиния так старалась подготовить себя к ее первому выходу в свет. А теперь ей не присутствовать при этом.

Она подвела Делилу.

– Как глупо твоему отцу считать тебя сумасшедшей из-за того, что ты сочиняешь стихи, – громко заявила Роза. – Он что, никогда не читал Эдгара Аллана По? То, что он написал рассказ об убийстве старика с бельмом на глазу, не делает его убийцей. Или взять того же Сэмюэла Тейлора Кольриджа и его «Поэму о старом моряке», вынужденного всю жизнь таскать на шее труп мертвого альбатроса в наказание за то, что его подстрелил? Это творческое самовыражение, ничего больше.

– Вы правы, Роза. Это все символизм и творческое выражение. – Глаза леди Даксбери в задумчивости сузились. – Я подозреваю, что ваш отец не читал много стихов. Так ведь, Лавиния?

Девушка поразмышляла над вопросом, вспомнила ужасно скучные книги в отцовской библиотеке:

– Я не уверена, но полагаю, что так.

– Как я и думала, – подняла вверх палец графиня: – Одну минутку.

Она стремительно вышла из комнаты.

Лавиния кивнула на конверт, бесцеремонно положенный Розой на пол:

– Это приглашение на званый вечер леди Мэддлсон?

Роза кивнула; тревога еще не исчезла из ее темно-карих глаз.

– Я так рада, что ты его, наконец, получила, – улыбнулась подруге Лавиния; губы, словно не свои, еле выгнулись в улыбке после сильного плача. По ее свободе. По ее жизни. По ее поэтическому дару, уже начавшему оформляться в строфы.

– Впрочем, я не думаю, что тебе стоит туда идти, – добавила она.

– Почему? – моргнула в недоумении Роза.

– Ты слишком хорошая для таких особ, как она.

Теперь и Роза улыбнулась – нежной улыбкой, чей свет проник в самый темный закуток сердца Лавинии.

– Вот, – вернулась со стопкой книг леди Даксбери. – Несколько произведений Сэмюэла Тейлора Кольриджа и Уильяма Блейка. В библиотеке есть и другие их сочинения, но и этого будет достаточно.

Посторонившись с дороги, Роза заняла свое обычное место, а Лавиния забрала у графини книги:

– Это для папеньки?

– Для вашей матушки, – поправила ее леди Даксбери. – Вы же с ней делитесь книгами, разве нет?

По щекам девушки разлился жар:

– Как вы узнали?

– Вы быстро читаете, однако иногда вам требуется дополнительное время на прочтение книг, даже не толстых, – изящно профланировала к своему креслу графиня. – А чем это можно объяснить? Только тем, что вы делитесь книгами с матерью, как я с вами. Возможно, и она тоже, под стать вам, открыла для себя силу и преимущества независимости и уверенности в себе.

Лавиния ценила то, что привнесло в ее жизнь время, проведенное в кругу подруг из Тайного общества, то, как они помогли ей обрести свой голос и облечь бурные, неуправляемые эмоции в прекрасную стихотворную форму.

Даже теперь, зная, чего стоила ей любовь к поэзии, она сделала бы все это снова.

– Пусть ваша матушка покажет эти книги вашему отцу, – проинструктировала ее графиня. – Попросите ее почитать ему сочинения этих двух извращенных умов, снискавших славу благодаря своему гению и проницательности.

Лавиния обвила пальцами потертые уголки полюбившихся книг:

– Вы действительно полагаете, что они изменят его мнение?

– Надеюсь на это. – Леди Даксбери села; убежденность, просквозившая в ее ответе, придала гостье сил. – Более того, я надеюсь, что при чтении этих книг, высоко оцененных и критиками, и публикой, ваш отец осознает, что его дочь гениальна.

От такой похвалы у Лавинии поднялось настроение.

– А если не осознает, тогда он глупец, – повернулась к ней Роза. – Надеюсь, ты простишь мне эти слова.

Лавиния невольно рассмеялась, благодарная подруге за прямоту в такой подходящий момент. Положив стопку книг на столик рядом, она подумала о матери, едва ли способной настоять на своем и дать отпор мужу.

– Вы правда думаете, что маменька отважится дать эти книги отцу?

– Я в этом не сомневаюсь. – Лицо леди Даксбери стало серьезным. – Она сознает, что вы в опасности. Мать пойдет на все, чтобы защитить своего ребенка. – Графиня отпила глоток чая. – А вам стоит сказать мне лишь слово, и мой экипаж и Роузвуд в вашем распоряжении.

Лавиния с облегчением откинулась на спинку кресла, вновь преисполнившись уверенности.

Какая трансформация произошла с ней с той минуты, как она прибыла в дом графини ради слезного прощания! Всего за несколько минут ее подавленное настроение улучшилось, а дух воспрянул, окрыленный надеждой и искренней поддержкой любящих подруг.

В гостиную вошла с чайным подносом служанка; и Лавиния снова поразилась ловкости ее рук, изуродованных шрамами.

Леди Даксбери бросила быстрый взгляд на большие часы; в их маятнике при каждом махе отражалась гостиная. Графиня озабоченно нахмурилась:

– От миссис Кларк не поступало известий?

Юная служанка расставила перед гостьями чашки и только после этого ответила:

– Нет, госпожа, но я видела, как к дому подъезжал экипаж.

Напряжение на лице леди Даксбери слегка спало:

– Должно быть, это она приехала. Благодарю тебя, Мэри.

Служанка присела в реверансе и удалилась из комнаты. Графиня проследила за ней таким встревоженным взглядом, что Лавиния тоже оборотилась к двери в ожидании Элеоноры.

– Помогать – моя обязанность, мэм, – донесся из вестибюля голос дворецкого.

Лавиния выпрямилась в кресле, подалась на звук.

Мужчина завел в гостиную Элеонору, опиравшуюся на его руку; его медвежья лапа почти целиком закрывала ее маленькую кисть.

– В этом совсем не было необходимости, но я вам благодарна за доброту, – новой гостье пришлось повернуть голову к провожатому, и на ее скуле стал виден синюшный красно-черный синяк.

– Я вообще очень добрый человек и всегда готов помочь, – обычно четкий голос дворецкого прозвучал как рык. – Вам стоит только слово сказать, миссис Кларк.

Элеонора погладила его огромную лапу, и подруги заметили на ее правой руке новое кольцо с разноцветными камнями.

– Ваша помощь не понадобится, но все равно – спасибо вам!

С явным колебанием дворецкий отпустил гостью, но простоял на пороге гостиной, пока Элеонора не села на свое место; его массивная фигура заполнила собой весь дверной проем, как будто он готов был горы свернуть, лишь бы защитить женщин и уберечь их от вреда.

– На этом все, спасибо, Дэвис, – задушевным голосом поблагодарила его леди Даксбери.

Поджав квадратную челюсть, дворецкий развернулся, хотя, похоже, предпочел остаться поблизости. Но Лавиния больше не наблюдала за ним. Никто из них не смотрел. Все взгляды обратились на Элеонору с опухшим лицом в синяках. Сев между ними и потупив глаза на руки, она тихо произнесла:

– Вы сказали, что поможете, если нам придется бежать. Я смиренно прошу вас помочь мне в этом сейчас же.

– Это сделал твой муж? – просила Роза, пораженная ужасом.

– Да, – отрывисто ответила Элеонора. А, когда она подняла голову, ее глаза сверкнули решимостью: – Я намерена уйти от мужа. И я хочу это сделать сегодня ночью.

Еда Элеонора озвучила свое намерение оставить Сесила, как у нее перехватило дыхание. Это было смело. Решительно. Раньше она такой не была. Но уроки графини быстро дали результат.

– Я сделаю все, что вам требуется, – заверила ее леди Даксбери. – Я отправлю посыльного в Роузвуд, чтобы там все приготовили к вашему… Нет, – мотнула головой графиня. – У меня есть еще одно поместье Нортумберленде. Я туда не ездила после… – Палец леди Даксбери скользнул по крышечке ее броши. – Это поместье находится еще дальше от Лондона. И вы с сыном будете там в безопасности, пока мы выработаем план.

Графиня предполагала, что она захочет бежать вместе с сыном! Элеоноре задышалось легче.

– У меня есть наемный экипаж с очень благоразумным и осторожным кучером. Он заедет за вами в любое время суток, – продолжила леди Даксбери. – Так что никто не свяжет ваше исчезновение со мной.

Элеонора кивнула в знак одобрения столь мудрой предусмотрительности. Каждый личный экипаж был уникальным и, естественно, ассоциировался с его владельцем. Если бы Сесил узнал о том, что ее спрятала леди Даксбери, он без труда бы выяснил, какие имения у нее в собственности, и начал свои поиски.

При мысли о том, что, став свободной, она также станет объектом преследования, по рукам Элеоноры пробежали ледяные мурашки.

– Вы наденете мой траурный наряд, чтобы не раскрыть себя в дороге, – кивнула самой себе леди Даксбери. – И пробудете в Нортумберленде всего день-два, пока я не подыщу вам другое место, не соотносимое с моим именем. – Графиня пересказывала план так, словно он был разработан загодя. – Дэвис будет вас сопровождать. Он позаботится о вашей безопасности.

– Мне не хотелось бы лишать вас дворецкого, – запротестовала Элеонора.

– А я не могу поступить иначе. И он тоже, смею вас заверить.

– Ты можешь уехать в Америку, – внезапно сказала Роза.

Элеонора заколебалась. Америка… До нее было так далеко… Ей и в мысли не приходило предпринять туда путешествие, не то что там поселиться и жить. Конечно, на другом материке было бы безопаснее, чем в Англии. Идея медленно укоренялась в голове.

Роза села прямей:

– Я могу сейчас же отправить телеграмму отцу. Он поможет.

– А что с сыном? – Глаза Лавинии были красными, лицо пылало. Как будто она плакала. – Как ты выведешь его из дома?

– Пока я была в Роузвуде, муж выгнал старую няню Уильяма, – пояснила Элеонора. – Но, сделав так, он, сам того не желая, создал для меня возможность увести из дома сына незаметно. – Она поколебалась: – Лавиния, ты в порядке?

– Твоему сыну ничего не грозит? – спросила девушка, уклонившись от ответа на вопрос, который она явно не желала давать.

– На данный момент он в безопасности, но я все равно боюсь за него. – Рука Элеоноры притронулась к синяку на скуле; даже легкого прикосновения кончиков пальцев оказалось довольно, чтобы нежная кожа откликнулась болью. Она снова вспомнила, как прижимался к ней Уильям, как подрагивали от ужаса его маленькие мышцы. – Муж знает, что Уильям – моя величайшая слабость. Я хочу защитить сына и не допустить, чтобы он вырос таким, как Сесил.

– А ваш муж осведомлен о том, что вы поехали ко мне? – поинтересовалась леди Даксбери.

– Он сам настоял на этом визите.

– Чтобы дать мне понять, чего стоила ваша поездка в Роузвуд, – вздохнула графиня.

Элеонора сцепила руки на коленях, устыдившись.

Устыдившись того, как третировал ее муж, того, что он захотел продемонстрировать ее синяки подругам – чтобы причинить им такую же боль. Устыдившись того, с каким презрением Сесил относился ко всем дворянкам, словно, вымещая на них злость, наказывал юную герцогиню, отвергшую когда-то его любовь, а себя освобождал от тягостных воспоминаний о том унизительном пренебрежении.

На правой руке Элеоноры искрилось новое кольцо – щедрый подарок мужа в знак извинения за жестокость. Пять круглых камней, образующих волнистую линию, сверкали и переливались, равнодушные к ее страданию: мерцавший глубокой морской синью кианит, великолепный небесный лазурит, ярко-фиолетовый аметист, кроваво-красный рубин, и таинственно розовевший кунцит.

Крупные камни своей тяжестью придавливали ее палец. Но еще тяжелее было у нее на душе. Элеоноре претило, что муж заставил ее надеть это уродливое, безвкусное кольцо на встречу с подругами.

Она была знакома с украшениями-акростихами, популярными в ее юности: первые буквы названий камней в таких украшениях образовывали какое-то слово. Какой же наивной была тогда Элеонора! Как ей хотелось, чтобы в ее жизни появился настоящий рыцарь и подарил бы ей, пусть даже безделушку, но со словом «любовь»…

И вот ей подарили.

Но это была не любовь.

К ианит.

Л азурит.

А метист.

Р убин.

К унцит.

Кларк.

Нет. Это была не любовь. И не извинение. Это было рельефное, разноцветное тавро – знак, утверждавший право собственности.

Еще один способ заявить на нее права.

Элеонора сорвала кольцо с пальца и положила на стол; тяжелая шинка противно звякнула о лакированную поверхность.

– Кларк, – прочитала вслух акростих Роза.

– Я не понимаю, почему Сесил так жаждет показать другим, что я ему принадлежу, а сам бранит и оскорбляет меня, – покосилась на ужасное кольцо Элеонора.

– Потому что вы для него – кукла, красивая игрушка, которой так приятно обладать, – смягчившимся в задумчивости голосом ответила ей леди Даксбери.

Элеонора поняла, где витали мысли графини – в прошлом, в котором с ней тоже пришлось настрадаться из-за плохого обращения.

– Уже нет! – с горячностью воскликнула она. – Я больше ни минуты не могу с ним оставаться.

– Это кольцо поможет тебе убежать далеко, – ухмыльнулась Роза. – Уверена, мы выручим от его продажи кругленькую сумму.

Элеонора позволила глазам задержаться на украшении: она увидела его в новом свете. Ей ведь, и правда, требовались деньги. Средства на жизнь – на жилье, одежду и еду. А также средства на то, чтобы снова сбежать, когда их с сыном найдут.

А в том, что Сесил рано или поздно найдет их, Элеонора не сомневалась. Где бы они с сыном не зажили, ей нужно было обеспечить путь к отступлению, запасной вариант. И уповать на то, что они успеют убежать.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – быстро пробормотала Элеонора. – Роза, может, ты расскажешь нам, как сообщила мужу о его скором отцовстве? Если это не слишком интимно, конечно, – уточнила она, испугавшись выйти за рамки приличий.

Но Лавиния поддержала ее улыбкой:

– Да, Роза, расскажи нам.

– Я… – в растерянности обвела глазами всех женщин Роза.

Не часто их американская подруга лишалась дара речи.

Что-то явно было не так.

– Я не сказала мужу о ребенке, – признание с присвистом вырвалось у нее. – Я собиралась это сделать, но, приехав домой, застала там деверя.

Роза поведала подругам свою историю, не утаив ни того, как посрамила мужа перед его братом, ни того, как Байрон пригрозил закрыть ее в психиатрической лечебнице. Но даже во время рассказа она держала в голове участь, замаячившую перед Лавинией. То, как близка была эта женщина к тому, чтобы ее тоже упекли в лечебницу.

Закончила Роза свой рассказ тем, что Теодор исчез в то утро, не удосужившись сообщить ей об отъезде.

– Как это жестоко! Как несправедливо, что женщинам так легко пригрозить сумасшедшим домом, – сочувственно произнесла Элеонора. – Если бы мужчинам угрожала опасность оказаться в таком месте по женской прихоти, мир захлебнулся бы в злобе.

– Вот это-то мне и понравилось в «Разуме и чувствах», – сказала Лавиния. – То, что такую пылкую и впечатлительную девушку, как Марианна, не стеснявшуюся в выражении чувств, никто ни разу не назвал истеричкой, чье место в психлечебнице.

– Это потому что автор – женщина, – невесело рассмеявшись, леди Даксбери подлила им в чашки чаю.

– Но твой деверь не осмелится теперь на такой шаг, – подмигнула Лавиния подруге.

– Надеюсь, что нет, – достав из ридикюля приглашение, Роза показала его Элеоноре.

– Я получила от леди Мэддлсон приглашение на ее званый вечер.

– О, правда? – посмотрела на нее с притворной невинностью та.

От Розы не укрылся заговорщицкий взгляд, которым она обменялась с графиней:

– Сдается мне, что этому чуду поспособствовал чей-то продуманный план.

– Ну, может, я и нанесла ей визит, – небрежно повела плечами Элеонора.

Роза поморщилась, не в силах отвести глаз от синяков, запятнавших красивое лицо подруги.

Заметив ее реакцию, миссис Кларк ухмыльнулась:

– И там мне выпал шанс опробовать на практике один из приемов самозащиты шляпной булавкой.

– На леди Мэддлсон? – хихикнула Лавиния. – Хотела бы на это посмотреть.

– Нет, на улице, у ее дома. – Элеонора объяснила, как к ней пристал какой-то бродяга, и она спаслась от его недобрых поползновений. – Но способность дать отпор – это нечто большее, чем просто самозащита. В тот момент я осознала, что могу быть храброй. Я способна делать то, что меня раньше страшило.

– Конечно! – Грудь леди Даксбери вздулась, распираемая гордостью.

Роза поняла эту гордость. Она ощущала такую же храбрость, такую же силу, когда противостояла Байрону.

– И раз я способна постоять за себя и защититься от нападения с помощью одной булавки, – решительно кивнула Элеонора, – значит, мне по силам уйти от Сесила. – Сознательно или невольно, она дотронулась рукой до ужасного синяка на лице. – В мое отсутствие, пока я была в Роузвуде, – отвела взгляд от глаз леди Даскбери Элеонора, – муж муссировал в голове все мои «проступки». А к ним добавилось еще и то, что я припозднилась с возвращением домой, и то, что я оставила Уильяма, и он проплакал все время, пока меня не было. И даже то, что моя шляпка пришла в негодность во время нападения… – Голос женщины сорвался, но они уже знали, чем все закончилось.

– Нет, я так больше жить не могу, – сделала глубокий вдох Элеонора, и ее плечи медленно поникли при выдохе. Она готовилась к тому, чего, по правде, очень страшилась. – Моя служанка уже начала паковать наши вещи.

– Я могу попросить кое-кого забрать вещи сегодня вечером, – предложила Роза. – Назовем это пожертвованием Обществу по улучшению положения бедных, – подмигнула она. – Я уже несколько недель прошу о помощи. Так что твое «пожертвование» не покажется Сесилу подозрительным, если он расспросит знакомых.

Честно говоря, большинство вещей для Общества Роза покупала новыми: платья и брюки на смену тем, из которых ее подопечные выросли, обувку для босых ног, которые она видела ежедневно. Даже кепка, которую Роза вручила Сэму – мальчонке без одного переднего зуба, мечтавшему о лучшей жизни и работавшему, как взрослый, ради достижения своей мечты – и та была совершенно новой.

Роза уверенно улыбнулась подруге:

– Как только твои вещи будут собраны, я обеспечу их доставку леди Даксбери, где их уложат в наемный экипаж.

– Отличная мысль, Роза, – кивнула графиня. – Разумное использование благотворительного общества, которому вы отдаете столько сил.

Роза откинулась на спинку кресла – довольная тем, что могла помочь.

– Ой, Элеонора, твои туфельки! – воскликнула Лавиния.

Все уставились на ее ноги. Синие туфли промокли под дождем, и тонкий шелк лопнул по швам, как перезрелая ягода.

Краска схлынула с лица Элеоноры, а с ней угас и весь пыл храбрости. На лице женщины отобразился явный страх.

– Я предложила бы вам свои, но, боюсь, они будут вам велики, – вытянула вперед ногу леди Даксбери, продемонстрировав на удивление большую туфлю лавандового цвета. Учитывая, какой миниатюрной была Элеонора, туфли графини вряд ли пришлись бы ей впору. – Я могу послать лакея в обувную лавку за новой парой.

Элеонора прикусила губу; брови женщины сошлись у переносицы:

– Времени не осталось. Сесил ждет моего скорого возвращения.

– Возьми мои, – поспешила снять свои черные туфли Лавиния.

– Мои ей лучше подойдут, – указала на свои ботинки с вышитыми шнурками Роза.

– Ох, я даже не посмею примерить такую красоту, – запротестовала Элеонора. – Правда, в этом нет необходимости.

Но они все понимали: необходимость была. С учетом испорченной шляпы и того, каким рассерженным уже был ее муж.

И каким жестоким.

– А что ты будешь делать, когда вернешься домой в таких туфлях? – спросила Роза. – Тебе не стоит привлекать внимание супруга, чтоб не сорвать подготовку к побегу.

Лавиния подала свои туфли Элеоноре:

– Возьми, пожалуйста.

Только вот отец Лавинии уже пригрозил ей лечебницей для умалишенных. Как бы он отреагировал, вернись она домой в испорченных, да еще чужих туфлях? Или хуже того – босой?

– Нет, возьми мои. – Быстро развязав шнурки с вышитыми на них розочками, миссис Вартон сняла ботинки и вручила их Элеоноре.

Та с минуту посидела, держа их в руках и кусая губу, а потом моргнула и тихо шмыгнула носом:

– Я так благодарна. Всем вам! Вы дали мне гораздо больше того, что я ожидала здесь найти. И мое сердце разрывается при мысли о том, что это может быть наша последняя встреча.

К глазам Розы подступили слезы, и она бросилась вперед – обнять подругу:

– Мы будем ужасно скучать по тебе. Но я обязательно навещу тебя в Америке.

Элеонора рассмеялась сквозь слезы:

– Мне бы этого очень хотелось.

Роза отступила назад:

– А теперь обуй ботиночки. Ты должна быть наготове сегодня вечером.

Элеонора улыбнулась – сначала Розе, затем леди Даксбери, а потом Лавинии. И, еще раз искренне поблагодарив их, обула и зашнуровала ботиночки.

– Они мне впору! – обрадованно возвестила она, наклонив одну ступню и любуясь вышивкой.

В тот день подруги расстались в грустном настроении, с заплаканными лицами и тяжестью на сердце. Роза почти побежала к своему дому, в трех домах от особняка графини, в одних чулках. А Элеонора ушла от леди Даксбери в черных лайковых ботиночках со шнурками, расшитыми красивыми, изящными розочками.

Каблучки Розиных ботинок с розочками на шнурках процокали по мраморному вестибюлю, и эхо разнесло их по дому Элеоноры. С завтрашнего дня ей вряд ли было суждено переступить когда-нибудь этот порог снова.

Вместо зябкого, безличного холода большого особняка ей, скорее всего, предстояла жизнь в маленьком домике – слишком маленьком, чтобы вообще ощутить в нем холод. В домике, где голоса не могли отдаваться эхом, а слезы бы не заглушались массивными закрытыми дверьми. Элеонору больше не прельщали слуги, изысканные званые обеды и обширный ухоженный сад. Она мечтала о домике с двумя спальнями – уютном и тихом, с ландышами у крыльца с их изящными белыми колокольчиками и приятным цветочным ароматом.

Она уже улавливала их запах. Закрыв глаза, женщина остановилась, позволив своим ощущениям завлечь себя в фантазию. Она легко вообразила свой небольшой домик с серовато-голубыми ставнями на окнах и шиферной крышей и ветерок, колышущий сохнущее на веревке белье, ласкающий ее кожу и нашептывающий ей на ухо одно могущественное слово.

Свобода…

– Элеонора. – Сесил прошипел ее имя, как родитель, распекающий непослушного ребенка.

Подскочив от неожиданности, она медленно повернулась к мужу, стоявшему у своего кабинета. Ей остался всего день совместного проживания с этим человеком!

Но вместо облегчения Элеонору охватил параноидный страх: как бы он не услышал ее мысли, не «считал» ее планы.

Какая глупость! Муж ничего не мог прознать. И читать чужие мысли он не умел. Разве что…

– Что это? – Сесил приоткрыл дверь кабинета и указал Элеоноре на ее дорожный сундук – все еще такой же новехонький, каким он был после их возвращения из короткого свадебного путешествия во Францию несколько лет назад.

Ее пульс участился.

– Это пожертвование для Общества по улучшению положения бедных. – Перед глазами у нее все поплыло, голова закружилась, но она сумела сохранить голос ровным и твердым, как будто обморок ей не грозил. – Миссис Вартон ближе к вечеру пришлет лакея за вещами. Она так активно поддерживает благотворительную миссию этого общества, всегда посещает…

Лицо Сесила покраснело еще больше, пока она говорила. Розовый оттенок недовольства сменила багровая краска негодования:

– Думаю, они премного благодарны за ювелирные украшения, что ты им посылаешь…

– Украшения? – Сердце Элеоноры сжалось. – Это какая-то ошибка.

– В таком случае у нас в доме орудует вор, точнее воровка. – Сесил еще сильнее распахнул дверь, и Элеонора увидела свою служанку.

Беннетта стояла, низко опустив голову. Но даже несмотря на ее отвернутое лицо, Элеонора заметила синяки на ее подбородке. Руки служанки были заломлены за спину и связаны.

На женщину накатила ярость. Она затмила все – и ее планы бежать, и ее боязнь вызвать гнев мужа. Элеонора могла думать только о ней – этой бедной, безвинно оклеветанной служанке, всегда старавшейся помочь своей госпоже.

– Да как ты смеешь? – накинулась она на мужа. – Что ты делал с Беннеттой?

– Искал ответы на вопросы в собственном доме, – прорычал тот. – Она украла твои драгоценности. – Сесил плюнул на пол, под ноги Беннетты: – Воровка!

Служанка вздрогнула:

– Простите, сэр.

– Констебль знает, как поступать с такими особами, как ты, – усмехнулся Сесил. – Не сомневаюсь: он вздернет тебя за твою никчемную шею.

Так же ярко и красочно, как всего несколько минут назад Элеонора представляла свое будущее вдали от Сесила, теперь она представила будущее, ожидавшее Беннетту: если повезет – долговая тюрьма, если нет – смерть. Преждевременный конец тяжелой жизни.

Участь куда более худшая, чем ее собственный удел.

– Остановись! – вскричала Элеонора. – Она не крала украшения.

Сесил повернулся к супруге; выражение его лица вдруг стало жутко благодушным.

– Простите, миссис Кларк? Тогда сделайте милость: скажите, по какой еще причине ваши драгоценности оказались в сундуке с вашей одеждой и вещами нашего сына? – Последние два слова муж произнес с такой горячностью, что кровь похолодела в венах Элеоноры.

Он все узнал…

Беннетта вскинула голову, и Элеонора увидела ее почерневший глаз, уже почти заплывший.

– Не лгите, мэм, выгораживая меня. Я взяла украшения для продажи. Хотела сбежать с ними.

Элеонора замотала головой, но, не успела она вымолвить и слова, как кулак Сесила ударил в живот Беннетты, заставив ее скрючиться пополам.

Из горла женщины вырвался крик:

– Перестань! Это я!

Сесил повернулся к ней, тяжело выдохнул и приподнял бровь.

– Что ты? – призвал он к ответу жену.

Сердце заколотилось в ее груди:

– Я решила уйти от тебя. Уехать.

– Уехать? Куда?

Элеонора закрыла глаза, желая оживить видение очаровательного домика с ландышами. Но увидела лишь сцену, разыгравшуюся минутой назад: кулак мужа, обрушившийся на щуплое тело несчастной Беннетты.

– Куда-нибудь подальше отсюда.

Она распахнула глаза; все тело напряглось. Отрицать правду было больше ни к чему. Ее шанс на побег был упущен. Осталась лишь возможность сразиться с домашним тираном.

– Да, с нашим сыном. Сбежать подальше от тебя.

Развязав руки служанке, мужчина скомандовал:

– Беннетта, выйди. Я хочу поговорить с женой.

Беннетта выпрямилась, сжала руки в кулаки:

– Я не оставлю вас наедине с ней, сэр.

Сесил шагнул к ней, отвел руку назад, замахиваясь для удара. И, несмотря на свое мужество, служанка съежилась.

Элеонора метнулась вперед, встала между ней и мужем:

– Пожалуйста, оставь нас, Беннетта.

Но ее старая и верная подруга не сдвинулась с места.

Элеонора повернулась к ней, посмотрела на женщину, которая видела ее и в худшем состоянии, которая хранила ее секреты и тихо помогала залечивать раны, а теперь рисковала буквально всем в обреченной попытке помочь.

– Я повелеваю тебе, Беннетта, – мягко произнесла хозяйка, не сводя со служанки молящих глаз: – Пожалуйста.

Та поколебалась, но все-таки ушла, бурча себе что-то под нос и не отводя взгляда от госпожи, пока не отказалась за дверью.

В глазах Сесила засверкала дикая, звериная злоба, и дрожь пробрала до костей Элеонору.

– Ты думаешь, что от меня можно уйти? Что меня можно унизить? Я Сесил Кларк! – стукнул он себя кулаком по груди.

Элеоноре захотелось убежать, спрятаться от этого чудовища, но она устояла на месте, отказавшись отступить. Муж погрозил ей кулаком; его тело напряглось так, словно он желал ударить, но в последний момент удержался.

Женщина невольно вздрогнула.

Сесил скривил губы:

– Ты жалкая и лицемерная тварь. Не понимаю, как я этого не замечал раньше. Я будто был настолько ослеплен твоей дворянской кровью, что не видел твоей истинной сущности. – Муж посмотрел на нее с презрением: – Теперь я поступлю по-другому.

Волоски на руках Элеоноры вздыбились; по коже побежали мурашки:

– Что ты имеешь в виду?

«Уж не на развод ли он намекнул?» Такие случаи были редкими, однако не невозможными. Тем более с деньгами Сесила.

Но разум отказался даже на долю мгновения поверить в такой исход.

Муж навис над ней, его ноздри раздулись. Словно он желал подпитать свой гнев ее страхом.

– Я имею в виду то, что тебя больше никто не увидит, – ровным голосом ответил Сесил. – Ни твоя семья, ни твои подруги, ни твоя драгоценная леди Даксбери. Ни даже твой сын.

Последние слова обвились вокруг шеи Элеоноры удавкой и сжали ее горло, выдавив воздух из легких.

– Уильям…

В дверь постучали.

Мужчина холодно улыбнулся ей и произнес:

– Войдите.

Дверь открыл доктор Гимбол, терапевт, которого Элеонора посещала последние пять лет. Он вошел в кабинет, но не повернулся к ней, а приблизился к мужу и вручил ему конверт.

Сесил взял документ и пробежал глазами его содержание.

– Это типовой бланк согласия на помещение в Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных, подписанный вами и еще одним врачом?

Элеонора окаменела от шока.

– Лечебницу для душевнобольных? Но я не сумасшедшая!

Мистер Кларк взглянул на доктора со скучающим безучастием, как будто Элеонора ничего не сказала.

– Он подписан?

Женщина воззрилась на доктора Гимбола. Она советовалась с ним в первый год брака, когда не могла зачать. Потом он наблюдал ее во время тяжелой беременности и принимал еще более трудные роды, после которых она слегла с лихорадкой. И именно он, доктор Гимбол, помог приподнять темную вуаль, заслонившую ей окружающий мир после рождения Уильяма, и вернуться к новой роли – роли матери.

Во время бесед с Элеонорой он рассказывал о собственной жене и ее проблемах не только с зачатием, но и с послеродовой депрессией, которую она тоже пережила. Доктор многим делился с ней. Она узнала имена его детей. А еще о том, что его самая младшая дочка обожала бумажные цветы и разбрасывала их по всему полу в своей комнате, чтобы он напоминал ей дикий луг. Впоследствии Элеонора подарила ему несколько бумажных цветов, выписанных специально у одного парижского торговца, чтобы порадовать девочку.

А сейчас доктор Гимбол стоял перед ней, не смея посмотреть ей в глаза, потому что только что вооружил Сесила бумагой, позволявшей навсегда изолировать ее от мира.

Словно прочитав ее мысли, доктор Гимбол сглотнул и сосредоточил взгляд на мысках своих коричневых ботинок. Их начищенную до блеска кожу усеивали пятнышки грязи.

– Да, – подтвердил он тонким голосом. – Бланк подписан мной и моим коллегой.

Сесил углубился в изучение документа.

– Крайне подавленное состояние после рождения здорового сына, – пробормотал он вслух, как будто эта строчка вызвала у него особый интерес. – Представляет опасность для себя и других людей, – голова Сесила качнулась в одобрительном кивке, и одутловатые щеки задрожали в такт ей.

Эти слова – как лезвие ножа – вонзились прямо в сердце Элеоноры.

Сесил и это предусмотрел!

Он все продумал. Он хотел, чтобы она стала свидетельницей предательства доктора Гимбола – человека, проявлявшего к ней доброту, находившегося рядом в самые интимные моменты отчаяния и боли, помогшего ей их преодолеть с пониманием, уважением и состраданием. А теперь заключение этого человека стало для нее приговором.

– Вы можете идти, – сложил бумагу пополам Сесил. – Предупредите дворецкого, чтобы подготовил экипаж. И известите констебля, что я хочу его видеть. Как выяснилось, у меня в услужении состояла воровка.

– Нет! – воскликнула Элеонора. – Ты не можешь так поступить. Я же призналась во всем. Беннетта не сделала ничего плохого. Пожалуйста, не отправляй меня в Ливенхолл. Позволь мне остаться. Я буду делать все, что ты захочешь. Я буду…

Мужчина метнул на нее осаживающий взгляд:

– Не устраивай сцен, Элеонора.

– Доктор Гимбол, пожалуйста, – выдохнула она. – Вы же знаете, что моя меланхолия продлилась недолго. Ваша жена ею тоже страдала. Я полностью оправилась.

Доктор встретился с ней взглядом и тут же отвел глаза в сторону, словно обжегся. Но не настолько быстро, чтобы Элеонора не увидела в них стыда, вытеснившего многолетнюю доброжелательность.

– Уильям… – всхлипнула женщина, – я больше никогда не увижу сына…

Отчаяние взбурлило в ней неистовой волной. Она кинулась к доктору, схватила его за рукав, моля о помощи.

Но цепкая пятерня стальными клещами сжала ее руку и оттащила назад.

– Спасите хотя бы мою служанку, – попросила Элеонора. – Она не преступница. Она не сделала ничего плохого. Как и я. Мы ни в чем не повинны.

– Ступайте, – прошипел у ее уха Сесил.

И доктор, не оглянувшись, ретировался из комнаты.

Обрекши ее своей подписью на незавидную участь.

Сесил развернул Элеонору; рука, заехавшая по ее подбородку, заставила женщину пошатнуться.

– Устроив сцену, ты лишь доказала справедливость моих утверждений.

Посыпавшиеся из глаз искры затмили на миг зрение; мозг сотрясся от удара.

– Тебя выведут из дома через заднюю дверь, – продолжил Сесил пугающе спокойным тоном. – Советую тебе сесть в экипаж без сопротивления. Иначе ты, и правда, никогда не увидишь Уильяма.

«Почему он так сказал? Он оставляет мне шанс встречаться с сыном?» – заметались в недоумении мысли. Но задать вопрос Элеонора не успела. Ее уже повели к выходу. Присоединившийся к Сесилу ливрейный лакей подталкивал ее к двери мимо слуг, отводивших взгляды в непризнании предательства. Дождь на улице прекратился, на небе выглянуло совсем невпопад солнце. Элеонору затолкнули в экипаж, и его дверцы закрылись – снаружи.

Щелкнув задвижкой, она распахнула оконце – слишком маленькое для того, чтобы ей удалось вылезти из кузова. В его проем едва входила ее рука.

Безнадежность захлестнула Элеонору, примешавшись к отчаянию. Будущее было чересчур мрачным, чтобы заглядывать в него. Экипаж качнулся и загрохотал по мощеной дороге.

И тут внимание женщины привлек паренек – судя по заношенной одежде, чужак в их благополучном квартале. Он шел по улице с небольшой лоханью и выкрикивал:

– Почистите свои ботинки!

Элеонору осенило. Такого шанса ей могло больше не представиться. Идея была безрассудной, но рискнуть стоило.

Она вытащила из кармана гинею – одну из тех, что носила по настоянию Сесила. «Никогда не знаешь, когда тебе понадобятся деньги», – повторял он. Потому что, по его мнению, все проблемы решались деньгами.

И в данном случае это могло быть правдой.

Элеонора просунула гинею в оконце:

– Мальчик, у меня для тебя поручение.

Паренек обернулся, привлеченный блеском монеты на солнце.

А ей надо было успеть все сказать. Иначе кучер мог заметить.

– Ступай на Гросвенор-сквер, двадцать семь. Попроси принять тебя леди Даксбери. И передай ей, что меня повезли в Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных.

Прикрыв глаза рукой, юный чистильщик обуви сощурился на экипаж. Элеонора бросила на дорогу монету, и та, едва звякнув, исчезла в кулаке мальчишки.

– А мне поверят? – Скепсис паренька грозил развеять забрезжившую перед Элеонорой надежду.

Боязнь быть замеченной за разговором с вероятным посыльным мешала сосредоточиться.

Что она могла предложить в доказательство?

Эврика!

Пальцы принялись расплетать шнурки с вышитыми розочками. Стянув ботинок, она просунула его в окно. Но мальчик уже отстал от экипажа, и ей пришлось бросить его на дорогу. Прелестный башмачок упал в грязь. Закрыв оконце, Элеонора прижалась лицом к холодному стеклу.

И в этот миг экипаж повернул – прежде, чем ей удалось разглядеть, нагнулся ли паренек за обувью или убежал с ее гинеей.

Так или иначе, единственная надежда была на этот выброшенный ботинок.

Лавиния держала в руках стопку книг – собрание произведений, написанных мастерами поэзии, мужчинами, чьи эмоции порождали в равной мере прекрасное и мучительное. Ее возможный путь к своей личной свободе.

Маменька встретила Лавинию на входе; ее взгляд сразу обратился на книги, и с губ сорвался вздох:

– Лавиния…

– Это не то, что ты думаешь, – поспешила объяснить она. – Это книги не для меня. Это стихи, написанные мужчинами, наделенными даром чувствования. Мужчинами, стяжавшими славу и признанными при жизни.

Женщина посмотрела на одну из книг:

– Это Уильям Блейк?

Странное выражение на ее лице усилило беспокойство Лавинии.

– Тебе известны его стихи? – спросила она.

– Увидеть мир в одной песчинке, и космос весь – в лесной травинке, вместить в ладони бесконечность и в миге мимолетном – вечность, – строчки четверостишья слетели с языка маменьки без колебания и единой запинки.

Девушка прижала книги к груди:

– Это очень красиво.

– Мне нравилась и другая цитата – из его книги «Брак рая и ада»… – наклонила голову набок в задумчивости маменька: – Ни одна птица не взлетает слишком высоко, если она парит на собственных крыльях.

– Мне тоже она нравится больше, чем Икар с его восковыми крыльями.

– Икар… – ухмыльнулась женщина. – Я всегда считала несправедливым, то что отец дал ему крылья на воске. Какой смысл в крыльях…

– …Если ты ограничен в том, куда можешь полететь, – договорила с усмешкой Лавиния.

Маменька опять посмотрела на книги; тень улыбки все еще играла на ее губах.

– Ты понимаешь меня лучше, чем полагаешь, – тихо сказала девушка. – Может, ты употребишь свою любовь к поэзии на то, чтобы спасти меня от участи твоей матери?

Взгляд маменьки изучающе скользнул по ее лицу.

– Я на все пойду ради тебя, – решительно забрав у дочери книги, она пошагала по коридору к отцовскому кабинету.

Лавиния притворилась, будто бы увлеклась кружевным узором на рукаве. Но, как только дверь в кабинет закрылась, подбежала к ней и приникла глазом к замочной скважине.

– Что это? – поинтересовался за дверью папенька.

Мое спасение.

Моя надежда.

– Книги. – Должно быть, маменька шагнула вперед, потому что расшатанная половица возле письменного стола отца, выгнувшись, заскрипела. – Стихи, но не нашей дочери, – поспешно добавила мать.

Подобное заверение разбередило еще свежую рану в груди Лавинии.

Папенька заворчал.

– Откуда такое равнодушие, Гарольд? – Тон маменьки стал игривым. – У человека, познакомившего меня с Теннисоном?

Папенька хмыкнул:

– У меня ушли месяцы на то, чтобы выучить для тебя «Утро после свадьбы».

– И это было очень романтично.

Представив папеньку романтиком, дочь наморщила нос.

– Я любила поэзию в молодости, – продолжила маменька. – Как и Лавиния.

– Это совершенно другая поэзия. – В голос папеньки вернулось брюзжание.

Стоявшая на коленях у замочной скважины Лавиния слегка переместилась, чтобы уменьшит давление на ноги.

– Другая поэзия? – переспросила маменька. – Но ты же, несомненно, слышал о Сэмюэле Тейлоре Кольридже?

– Возможно.

– Возможно, – рассмеялась мать. – Да нет ни одного образованного человека, который бы не слышал это имя! Его стихи необыкновенны. Он создает в них свой особый мир, выражая разные чувственные состояния… и да, иногда довольно мрачные. Вот, возьми, почитай.

– С какой целью, Элен? Нам столько еще предстоит сделать для подготовки Делилы к выезду в свет сегодня вечером…

– Почитай, – взмолилась маменька. – Почитай эти стихи и подумай о нашей Лавинии и о том, что она сочиняет.

Затянувшаяся пауза только обострила нервное напряжение девушки.

– Это важно для меня, – добавила мать. – И еще важнее для нашей дочери. Если эти мужчины слагают стихи, как Лавиния, и их все восхваляют за гениальность, то как мы смеем поместить нашу дочь в психиатрическую лечебницу за то, что у нее такой же талант? Не по той же простой причине, что она женщина? – В тоне маменьки появились дразнящие нотки.

Отец не выносил, когда над ним смеялись.

– Конечно нет, – резко возразил он.

– И мы же не хотим для нее такого же будущего, как у моей матери, – уже нежным голосом спросила маменька.

– Знаю, – по напряжению в ответе отца Лавиния поняла, что складка, прорезавшая его лоб, углубилась.

– Прочти хотя бы одно стихотворение, – продолжила настаивать маменька. – Сейчас, чтобы Лавиния смогла порадоваться за Делилу.

Старое кожаное кресло под отцом скрипнуло.

– Ладно, – вздохнул он. – Прочту. Только одно. Но я не говорю, что она сможет присутствовать при триумфе сестры.

Лавиния в облегчении отпрянула от двери. И лишь теперь заметила служанку, которая наблюдала за ней прищуренными глазами. Похоже, завидовала хозяйке, занявшей ее излюбленное место для подслушивания.

Но даже присутствие служанки не смогло омрачить ее приподнявшееся настроение.

Поэзия была голосом, который невозможно было не услышать. Голосом, проникавшим в самую душу. Если бы ее отец действительно прочитал хоть одну книгу, он бы не остался равнодушным к ее очарованию. Ему надо было почитать стихи, понять, прочувствовать их. И это могло стать спасением для Лавинии.

Она вернулась в свою спальню и принялась мерить шагами комнату под действием взбурлившей энергии. Новой книги из библиотеки леди Даксбери она не взяла – опасаясь, что ей уже не представится возможность ее вернуть. Но сейчас отсутствие чтива расстраивало ее. Еще большую боль ей причиняла лишь утрата тетрадки со своими собственными стихами.

Стук в дверь заставил ее насторожиться. На пороге появилась маменькина служанка – женщина с гораздо более приятным характером, нежели Ада. В руке у нее было письмо.

– Это вам, – осмотрительно прошептала она.

Лавиния взяла конверт, дождалась, когда шаги служанки удалились по коридору, и только после этого просунула указательный палец под зеленую печать и развернула листок. Изящный наклонный почерк графини она узнала мгновенно.

В мысли Лавинии закралась тревога. Просьба графини, несомненно, была связана с бегством от мужа Элеоноры, намеченным на предстоявшую ночь. Но отец запретил девушке покидать дом.

Конечно, она могла прокрасться тайком по лестнице для прислуги и выскользнуть из дома через заднюю дверь. Но это было слишком рискованно. И надо было быть полной дурой, чтобы пойти на такой шаг.

Оставалось одно – снова заручиться помощью маменьки.

По приезде домой Роза сразу же поручила лакею забрать вещи Элеоноры (естественно, под прикрытием пожертвования Обществу по улучшению положения бедных).

Теодор еще не вернулся. Не появился он и к тому времени, когда лакей отправился к дому подруги.

Роза вздохнула, усадила к себе на колени Плутона и стала пассивно почесывать мопса за его бархатистыми ушками.

День выдался тягостным: сплошное ожидание.

Она ждала известия о том, что вещи Элеоноры доставлены в целости и сохранности, куда следовало.

Она ждала возращения мужа.

Ждала от него объяснений, почему он отсутствовал.

И конечно же, ждала неизбежного появления своего деверя, чтобы величественно проинформировать его о получении вожделенного приглашения на прием леди Мэддлсон.

Беспокойство Розы передалось маленькому существу в ее чреве; ребенок заволновался, начал шевелиться и толкаться.

Девушка легла на кровать – со сладостями, от которых ее только замутило, и книжкой, которую она не смогла читать. Не потому что история не была захватывающей. Роза намеренно выбрала в библиотеке леди Даксбери «Приключения Оливера Твиста» Чарльза Диккенса, чтобы лучше понимать жизнь бедняков, которую она старалась улучшить своей благотворительной деятельностью. Просто беспокойные, вихрившиеся мысли не давали ей сосредоточить все внимание на страницах с мелким шрифтом.

Она все еще тщетно силилась почитать, когда Теодор, наконец, возвратился домой, о чем ей просигналил стук в межкомнатную дверь между их спальнями.

Сердце Розы снова угодило в ловушку ее привязанности. Так случалось всегда – стоило ей лишь увидеть своего красавца-мужа.

Не прошло и секунды, как девушка вспомнила, как унизила Теодора перед его братом, из-за чего, собственно, и оказалась запертой дверь, разделявшая их.

– Я сожалею о том, что сказала, – заговорила она.

Слова прозвучали в тот самый момент, когда муж признал:

– Мне не следовало срываться…

Они оба застыли, заулыбались – как улыбаются только супруги, знающие друг друга до глубины души. Роза встала с кровати и устремилась к мужу, позволив телу притянуться и упасть в его крепкие объятия.

– Я так тосковала по тебе прошлой ночью, – прошептала она в теплую пульсирующую жилку на его шее. – Я подразумевала совсем другое, а не то, что сказала о тебе перед Байроном.

Теодор кивнул, ткнулся небритым, колючим подбородком в ее волосы.

– Ты многого натерпелась от моего братца. И от меня, – добавил он сожалеющим тоном. – Я рад тому, что ты бываешь на чаепитиях у леди Даксбери еженедельно. И тому, что ты обзавелась там подругами. А что касается леди Мэддлсон… мне наплевать на то, принимает она тебя или нет, – супруг слегка отстранился и наклонил набок голову, чтобы взглянуть на жену. – Я всегда буду принимать тебя такой, какая ты есть. И только это имеет значение.

– Как прискорбно, что для тебя теперь неважно отношение леди Мэддлсон, – вздохнула Роза.

Брови Теодора сошлись у переносицы.

– Потому что она пригласила нас на свой званый вечер! – засмеялась она.

Муж заулыбался, и кожа в уголках его глаз наморщилась, намекая на то, как ему суждено было выглядеть в более зрелом возрасте.

– Когда это произошло?

– Сегодня утром. Мне жутко хотелось сообщить тебе об этом, но ты сбежал, – игриво надув губки, поглядела снизу-вверх на мужа Роза.

– Что ж, у меня была на то веская причина, – выпустив ее из своих объятий, Теодор занырнул в свою спальню и через секунду вернулся оттуда с бумажным свертком: – У меня есть кое-что для тебя.

Роза взяла в руки подарок прямоугольной формы:

– Что это?

– То, приобретение чего потребовало немалых усилий, и чью доставку задержали, так что мне пришлось поехать и забрать это самому из магазина в Бате.

– Я крайне заинтригована.

Теодор кинул; его глаза заискрились:

– Разверни.

Роза положила подарок на туалетный столик, аккуратно размотала бант, сняла обертку и увидела… книгу!

Довольно странную на вид. Со словами «Истории о женщинах Америки», оттиснутыми рукописным письмом на передней обложке.

– Что это? – с улыбкой спросила Роза.

– Я слишком долго лишал тебя удовольствия чтения. – Отвернув обложку, Теодор показал ей газетные вырезки, составлявшие книгу. – Я поручил одному из агентов твоего отца собрать истории, публиковавшиеся в американских газетах – главным образом, о женщинах. И не только потому, что решил подарить тебе радость чтения, но и потому, что мне захотелось, чтобы ты почувствовала вкус дома.

– Теодор, – выдохнула имя мужа Роза, смакуя на языке его волшебное звучание, – это потрясающий подарок.

– Это ты у меня потрясающая. – Он снова потянул ее в теплый омут своих рук.

Девушка подалась вперед, приготовилась потерять голову от долгого и страстного поцелуя. Ее губы уже разомкнулись, как вдруг…

В дверь постучали.

Они хихикнули, и Теодор прильнул лбом к ее лбу.

– Прошу прощения, мэм, – заговорила за дверью служанка. – Но у меня для вас срочное послание.

Проигнорировав ее слова, Теодор притянул Розу еще ближе, но она задержала его, подняв вверх указательный палец:

– Пожалуй, сейчас самый удачный момент. Мне нужно сказать тебе что-то очень-очень важное.

Муж выгнул бровь в своей обычной галантной манере.

Время пришло!

Девушка одарила его загадочной улыбкой и провела рукой по нижней части живота. А между делом велела служанке войти.

Увидев Теодора в ее спальне, девушка замерла. Но не надолго.

– Простите, мэм. – Положив белый конверт на туалетный столик, она присела в реверансе и выскочила из комнаты, прикрыв за собою дверь.

– И что же ты хочешь сказать мне? – спросил мужчина поддразнивающим и игривым тоном, напомнившим Розе о сладких солнечных днях в Манхэттене, о том, как они флиртовали, гуляя по парку, и добродушно подшучивали друг над другом в бальных залах под сверкающими звездами и позолоченными канделябрами.

И, вместо того, чтобы заговорить, она взяла кисть мужа в свою руку и приложила ее ладонью к животу. Глаза Теодора зажглись восхищением.

– Роза, ты… – Он прижал всю пятерню к ее округлившемуся животу и нежно погладил его большими пальцами. – Ты хочешь сказать, что…

– Да. – Роза засмеялась, а на ее глаза навернулись слезы.

Слезы облегчения, возбуждения и радости – неподдельной, безграничной радости любящей и любимой женщины.

Теодор моргнул, его глаза тоже увлажнились слезами.

И он снова стал прежним – той нежной, чуткой душой, что завладела ее сердцем. Мужчиной, заставившим ее отважно пренебречь надеждами матери на более выгодную партию.

Перед ней вновь стоял человек, завоевавший ее сердце благодаря своей доброте и способности к сострадательному участию – качествам, превосходящим все богатства и титулы мира и достойными наивысшего награды: любви.

Теодор еще раз посмотрел на живот жены; его восторг сменился задумчивостью:

– Ты уже на таком сроке, что ребенок шевелится?

А когда он снова вскинул глаза, они блеснули болью:

– Роза, почему ты ничего не говорила?

– Мы были так несчастливы… и твой брат…

Муж нахмурился:

– Мой брат? Что?

– Он пригрозил, что избавится от меня… чтобы я перестала позорить твою семью.

Подбородок Теодора напрягся:

– Что ты сказала?

Румянец залил его щеки, а в глазах сверкнул вызов:

– Я даю тебе слово: с тобой ничего не случится.

Теодор привлек ее в свои объятия, уютные и защитительные. И Роза растаяла на его груди:

– Прости, что не говорила тебе. Просто я очень переживала…

Она хотела сказать больше, признаться мужу, что подумывала оставить его, но слова застряли в горле.

– Это ты меня прости за то, что наша жизнь была наполнена страданием, – отстранившись назад, Теодор посмотрел ей прямо в глаза: – Давай оставим всю боль в прошлом и будем двигаться дальше, радуясь тому чуду, которым одарил нас Господь.

Девушка всхлипнула, вытерла глаза и кивнула.

– О боже, Роза, – просиял Теодор; в его глазах заискрилось ликование: – Мы станем родителями.

Они снова обнялись и простояли так довольно долго, упиваясь теплом своих тел и тихим, бесценным счастьем ребенка, растущего в утробе Розы.

Наконец, Теодор выпустил жену, поцеловал ее и приподнял бровь:

– А что это за история с твоими пропавшими ботинками, о которой мне тут нашептали? Ты якобы вернулась от леди Даксбери в одних чулках на ногах?

Роза открыла рот, чтобы ответить, но тут опять раздался стук в дверь. Теодор запрокинул голову назад в раздражении.

– Мэм, это очень срочно.

Роза бросила на мужа игриво-осуждающий взгляд:

– Войди.

Переступив порог, служанка умоляюще сцепила перед собой руки:

– Лакей вернулся ни с чем. Ему сказали, что миссис Кларк нездорова.

Розу захлестнула тревога:

– Нездорова?

Служанка кивнула:

– В доме, с его слов, была странная суета.

Роза нахмурилась:

– Из-за чего?

– Не знаю, – пожала плечами служанка. – Он сказал, что слуги были не в духе. И все бегали туда-сюда по дому. Может быть, записка от леди Даксбери прояснит, что случилось.

«Точно! Записка!» Послание, о котором Роза позабыла, так и лежало на туалетном столике.

Повернувшись, она схватила конверт, сломала зеленую печать с оттиснутым кружевом королевы Анны и вытащила письмо. Глаза быстро пробежали по строчкам, выведенным аккуратным, красивым почерком:

По спине Розы пробежал холодок. Случилось что-то ужасное.

Мать Лавинии, хоть и поворчав, но согласилась помочь ей улизнуть из дома, учитывая срочность, обозначенную в ее послании. Мужу она сказала, что они отправились к модистке – на последнюю подгонку платья перед баллом.

Оправдание было шатким. Ведь Лавинии вряд ли было суждено сопровождать сестру на первом выезде в свет. Но отец был слишком занят, чтобы устроить им допрос с пристрастием.

Приехав в дом леди Даксбери, девушка застала графиню в крайне возбужденном состоянии. Леди Даскбери буквально металась по гостиной.

Едва ее взгляд упал на Лавинию с матерью, она тут же все объяснила:

– Элеонору увезли в Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных. Мы должны найти способ, как ее вызволить.

– Может, обратиться к адвокату? – спросил голос за спиной Лавинии.

Обернувшись, она увидела вошедшую в комнату Розу – раскрасневшуюся и запыхавшуюся.

– Простите, я не сразу прочитала ваше послание.

– Мне кажется, я знаю, кто мог бы нам помочь, – неуверенно сказала Лавиния.

Все взоры, включая маменькин, обратились на нее.

– Мистер Райт, – медленно произнесла Лавиния. – Он увлечен правом и изучал его несколько лет, к огромному неудовольствию отчима.

– Он адвокат? – уточнила графиня.

– Он еще не того уровня адвокат, чтобы представлять интересы Элеоноры, – запинаясь, проговорила девушка. И, не взглянув на маменьку, продолжила, уже смелей: – Но он учился у человека, который специализируется на помощи женщинам, незаконно помещенным в сумасшедшие дома. Я не помню его имени, но расспрошу о нем.

– Да, – кивнула леди Даксбери. – Это наилучший вариант. Лавиния, пожалуйста, переговорите с мистером Райтом. Я тоже разыщу своего адвоката.

– А мне чем помочь? – заломила руки Роза, выглядевшая непривычно беспомощной.

– Позаботьтесь, чтобы никто не узнал об Элеоноре, иначе ее репутация будет погублена для Общества, – твердо сказала графиня. И, словно ища подтверждения, посмотрела на мать Лавинии. Та кивнула.

Напряженные плечи леди Даксбери слегка расслабились:

– Распустите слух о болезни Элеоноры, но так, чтобы никто даже не заподозрил о том, что ее упекли в сумасшедший дом.

– Никто этого не узнает, – заверила Роза.

Но Лавиния покинула дом леди Даксбери еще более озабоченной, чем была поначалу. Дождавшись, когда они с матерью сели в экипаж, она завела неизбежный разговор издалека:

– Я должна быть на дебюте Делилы сегодня.

Мать вздохнула:

– Лавиния, ты же знаешь, отец беспокоится за твое…

– Я не знаю, как иначе мне поговорить с мистером Райтом. – Лавиния сделала глубокий вдох в попытке подавить нараставшее отчаяние, грозившее подточить ее самообладание. – Я так старалась, так работала над собой, чтобы увидеть дебют Делилы. И я знаю, что мистер Райт будет там. Я не только сочиняла стихи все это время. Я научилась держать себя достойно и благовоспитанно.

– Я сделала все, что могла, – подавшись вперед, мать положила руку на кисть Лавинии. – Теперь одной тебе придется убеждать отца.

По возвращении домой Лавиния застыла перед дверью в кабинет отца – во второй раз за день. Постояв несколько секунд, она все-таки решилась постучать. Правда, сердце заколотилось, как у напуганного до смерти кролика.

– Войдите, – донесся рассеянный отклик.

Дверь открылась со скрипом, но он даже не вскинул глаз. Все его внимание было сосредоточено на раскрытой перед ним книге в черном кожаном переплете.

– Папенька…

Отец мотнул головой, но все же оторвал глаза от книги. И моргнул – как будто удивился при виде дочери в своем кабинете.

– Лавиния.

Ее просьба уже вертелась на кончике языка. Осталось лишь вдохнуть, собраться с духом и… Но отец заговорил раньше, чем смогла это сделать дочь:

– Эта книга чересчур волнительная, даже тлетворная.

При этих словах и та малая искра надежды, что теплилась в груди Лавинии, угасла.

– Но при том захватывающая самым удивительным образом, – приподнял брови отец. – Гротескно так все.

Заложив руки за спину, Лавиния попыталась рассмотреть книгу. Уж не сборник ли Кольриджа держал в руках отец?

– Что вы читаете, папенька? – невинным тоном спросила она.

– Книгу, которую дала мне твоя мать, – пробормотал отец, пролистывая страницы. – Одну из нескольких на самом деле. Поэзию.

– Вижу, – посмотрела на него Лавиния неуверенно: определить настрой отца по выражению его лица у нее не вышло.

– Я просмотрел и другие книги, – продолжил отец. – А затем почитал стихи, которые ты написала.

Сердце у Лавинии зашлось таким стуком, что она едва не задохнулась:

– Да?

– Твоя мать попросила меня об этом, – отцовский тон смягчился. – Я тоже не горю желанием помещать тебя в лечебницу, Ливи.

Она позволила тишине заполнить пространство между ними – напрягшись в ожидании того, что могло прозвучать следом.

– Мне очень хочется, чтобы у тебя была приятная жизнь, но я должен также защищать твоих сестру и брата, как, впрочем, и репутацию нашей семьи, – отец всецело сконцентрировал внимание на дочери.

Во рту у Лавинии пересохло:

– Что вы думаете, папенька? Теперь? О моих стихах? После того… как прочитали другие?

– Это «Сказание о старом мореходе» Кольриджа, в котором моряк носит на шее тушку убитого альбатроса… Оно… скажем так, довольно странное. Ну, пусть будет: необычное.

– Но Кольридж не был сумасшедшим. – Лавиния рассердилась на себя за задрожавший голос. – И я тоже не сумасшедшая.

– Думаю… у тебя повышенная эмоциональность, – медленно, аккуратно подбирая слова, проговорил отец. – И, записывая свои мысли и чувства, ты как бы изливаешь на бумагу свою излишнюю экзальтированность. И, поскольку она потом внешне не проявляется, получается, что… Пожалуй, сочинение стихов – подходящее занятие для тебя, при условии, что это не скажется на твоих социальных обязательствах.

– О чем вы, папенька? – не веря собственным ушам, переспросила Лавиния.

– Твоя мать напомнила мне о том, что люди страстные и экзальтированные могут существовать лишь на бумаге, без побочных эффектов для своей повседневной жизни, – нахмурился отец. – Как любящий родитель, я, прочитав в твоих стихах о боли и страданиях, испугался, как бы ты не причинила себе вред.

– Я не хочу причинять себе вред, – выдавила Лавиния сквозь комок в горле. – Излитие своих эмоций в стихи позволяет мне обуздать чрезмерную возбудимость. С тем, чтобы я могла быть такой дочерью, какой вам хочется видеть меня, папенька. И чтобы… Чтобы вы смогли полюбить меня снова.

Напряжение ушло с лица отца. И теперь уже он уточнил:

– О чем ты, Ливи?

– Я понимаю, что меня трудно любить, что вы стыдитесь меня, – комок в горле превратился в огромный, плотный сгусток боли, почти сдавивший глотку.

– Я никогда не переставал любить тебя, Ливи. – Встав с кресла, отец обошел стол. – Я беспокоился за тебя как раз потому, что люблю.

Отец развел руки в стороны, и девушка бросилась в их объятие, мгновенно обволоченная сандаловым ароматом мыла для бритья, которым отец пользовался, сколько она себя помнила.

Он поцеловал ее в макушку – как делал это до того, как дочь испортила их отношения, когда ее темперамент сделался слишком необузданным, чтобы его можно было укротить.

До того, как его лоб прорезала характерная складка-морщина.

Лавиния прильнула к отцу, упиваясь не только любовью, по которой она так сильно изголодалась, но и его приятием – завоеванным с большим трудом и еще недавно казавшимся невозможным.

Отец выпустил ее:

– А теперь скажи мне, что привело тебя в мой кабинет?

Стоило тискам тревоги ослабеть, и у Лавинии закружилась голова. Но она быстро справилась с этим и обратила просиявшее лицо к отцу:

– Мне очень хочется присутствовать на балу Делилы. Обещаю вести себя безупречно.

Отец кивнул; на его лице отразились любовь и потворство:

– Хорошо, я разрешаю тебе. Тем более что и сестра будет очень рада твоему присутствию на ее дебюте. Она уже побывала здесь ранее, молила за тебя. Да и Роберт разыскал меня, чтобы попросить дать тебе еще немного времени.

Брови Лавинии выгнулись вверх: брат просил за нее папеньку?

Отец откашлялся:

– А сейчас ступай. Думаю, у вас с Делилой уйдет все время до бала на приготовления.

Лавиния победоносно улыбнулась. Она не только получила разрешение появиться на балу сестры, но и могла продолжить писать стихи! Бросившись в спешке из комнаты, она чуть не сбила с ног служанку, скрючившуюся у замочной скважины. Ей нужно было готовиться!

Дебют в обществе – событие особое. И, судя по улыбке на лице Делилы, этот вечер обещал запомниться ей на всю жизнь. Для девушки, родившейся настолько слабой, что все пророчили ей смерть, но сумевшей вопреки всему выжить, у нее была самая чистая, самая добрая душа в целом свете. Если кто и заслужил такой праздник, то это их Делила.

Не в меньшей мере бал был важен и для Лавинии. Он давал ей возможность порадоваться за сестру, но еще и продемонстрировать всем подлинную уверенность в себе, которой она преисполнилась в этот вечер.

В зале, как всегда, было много народа, слишком душно и слишком шумно. Но, избавившись от боязни сойти с ума и в связи с положительным вердиктом папеньки по ее занятиям поэзией, дискомфорт Лавиния испытывала непривычный, но не неодолимый в людской толчее.

Маменька заказала для нее платье еще три месяца назад – дорогое, из изумрудного муарового шелка, с тончайшим кремовым крепом на плечах и изящными белыми оборками, струившимися по всей длине юбки, благодаря чему создавался эффект спускающегося цветка.

Платье было очень женственным, а его цвета удачно подчеркивали бледную кожу и придавали зеленым глазам таинственный, потусторонний блеск.

Впервые в своей жизни Лавиния ощущала себя красивой.

Она прошла по залу с расправленными плечами и поднятой головой. А потом увидела его.

Мистера Райта.

Словно почувствовав ее внимание, он сразу устремился к Лавинии; толпа расступалась на его пути.

– Леди Лавиния… – Молодой человек согнулся в поклоне и поцеловал ее руку, позволив губам задержаться на ней чуть дольше положенного. Но этого хватило, чтобы Лавиния ощутила тепло его губ под тонким кружевом своей перчатки. – Вы выглядите… великолепно… потрясающе… Я даже слов не нахожу, чтобы выразить восхищение.

Девушка рассмеялась, а мистер Райт выпрямился и ответил на ее веселье смущенной улыбкой.

– Это самый лестный комплимент из всех, что я удостаивалась.

Улыбка мистера Райта стала шире.

– Я всю неделю ждал этого бала, чтобы снова встретиться с вами.

– И я надеялась увидеть вас здесь. – Лавиния не отвела глаз от молодого человека, пока говорила. Никогда еще она не заглядывала так глубоко в чужие глаза. – У меня есть просьба к вам.

– Тогда, может быть, пройдемся по залу? – предложил ей руку мистер Райт.

– На самом деле… мне хотелось бы потанцевать.

Его брови приподнялись в удивлении.

– Леди Лавиния изволит танцевать на балу. Какой же я счастливчик! А если мне повезет еще больше, вы поделитесь со мной секретами своего стихотворчества.

Она взяла его под руку, и юноша повел ее к танцполу. Все люди оборачивались, пока они шли. Подумать только! Застенчивая и необщительная дочь лорда Эверсвилла отважилась потанцевать. На каждом шагу Лавиния улавливала их шепотки, словно они были мушками, угодившими в паутинку ее тонкого крепа.

«Красивая».

«Как это я не замечал ее прежде».

«Изящная».

«Восхитительная».

Нет, быть такого не могло, чтобы говорили о ней. И все же… Их головы поворачивались следом за ней. Значит, все эти слова были сказаны действительно о ней.

Мистер Райт подвел ее к группе танцующих. Они стали четвертой парой в кадрили.

– Прежде чем рассказать о стихах, – тихо проговорила Лавиния, – я должна вам признаться: мне нужна ваша помощь.

– Всегда к вашим услугам, – наклонился к ней мистер Райт, и девушка присела в реверансе с первыми нотами заигравшего оркестра.

Пары слева и справа от них весело устремились в центр круга.

– Один близкий мне человек в беде, – сказала Лавиния, радуясь тому, что за грохотом музыки ее слова никто больше не мог расслышать.

– Джентльмен?

– Вы ревнуете? – лукаво посмотрела на партнера Лавиния.

– А нужно? – приподнял бровь мистер Райт.

– Я говорю о женщине, – игривость исчезла из ее тона; она быстро объяснила ситуацию Элеоноры, не упомянув, однако, ее имени – из опасения, что ее все же кто-то подслушает.

Пары справа и слева от них завершили свою часть танца, позволив Лавинии и мистеру Райту продвинуться вперед и занять место напротив еще одной пары, чтобы затем поменяться с ней местами.

Его рука крепко сжимала руку девушки, пока он вел ее к другой паре. А, когда они вернулись на свое место, ее дыхание участилось, и виной тому лишь отчасти было старание.

– Я обязательно переговорю со своим наставником, в ближайшее время, – сказал мистер Райт. – Это именно то, на чем специализируется мистер Броган, – молодой человек заколебался: – Но сначала я должен признаться вам кое в чем.

Сердце Лавинии затрепетало при мысли о том, что могло скрываться за этим словами.

Известие о его отъезде в большое турне.

Признание в том, что он был помолвлен.

Но не успело ее воображение соткать гобелен из душераздирающих сценариев, как мистер Райт заговорил, не сводя с нее серьезного взгляда:

– Я хочу ухаживать за вами. Я решил обсудить это с вами до обращения к вашему батеньке и убедиться в вашей заинтересованности, потому что мне не хотелось бы, чтобы даму принуждали к общению со мной. – Губы молодого человека сжались в задумчивости. – Мне несколько неловко поднимать этот вопрос после того, как вы обратились ко мне с просьбой. И мне очень важно, чтобы вы понимали: ваше решение никоим образом не повлияет на мое намерение помочь вашей подруге.

Две пары рядом с ними вернулись на свои позиции, просигнализировав, что опять пришла очередь танцевать Лавинии и мистеру Райту.

– Вы позволите мне ухаживать за вами? – спросил партнер под музыку, увлекшую их в энергичную кадриль.

– Да! – восторженно воскликнула Лавиния, хотя уже успела запыхаться из-за быстрых движений.

На лице юноши отразилась радость, и на мгновение он даже сбился с шага. Поддавшись легкомысленному, ветреному порыву, Лавиния добродушно рассмеялась.

– А сейчас, – сказал мистер Райт, когда они, вернувшись на свои места, перевели дух, – мне хотелось бы узнать, о чем вы пишите.

И Лавиния рассказала ему все без утайки – и о сложной метафоричности своих стихов, и о многогранности своей поэзии, и ее взрывной силе и глубине, и о том, чего ей стоило контролировать свое эмоциональное состояние до того, как она познала силу самовыражения.

Когда девушка закончила говорить, ее партнер не отстранился и не стал искать предлогов, чтобы побыстрей отойти от нее. Его губы выгнулись в ошеломленной улыбке:

– Невероятно. Лавиния, вы удивительная, потрясающая, необыкновенная…

Она тоже находила его удивительным и необыкновенным. Замечательным во всех отношениях.

Остаток вечера прошел в головокружительной феерии – с милыми улыбками со всех сторон и полностью заполненной танцевальной картой. Изящно скользя по танцполу, Лавиния не могла не думать о предстоящем ухаживании мистера Райта. Единственное, что омрачало ей вечер – это не проходящий, давящий страх за Элеонору.

Да, она надеялась на то, что мистер Броган согласится помочь. Но довольно ли этой помощи?

Был ли у подруги шанс на спасение?

– Подъем!

Прежде чем Элеонора узнала грубый, хриплый голос, он уже переместился к соседней палате, больше походившей на тюремную камеру, и там рявкнул ту же команду. Команду, которая повторялась снова и снова, пока надзирательница шла по коридору.

Женщина села, с нетерпением ожидая момента, когда можно было бы встать с кошмарного, набитого соломой матраса. Острые стебельки искололи ее тело, не давая заснуть, пока всякая надежда на сон не улетучилась. Эти долгие часы ночного бодрствования показались ей вечностью, отравленной воспоминаниями из минувшего дня – о грубых руках, отобравших ее украшения; об унижении, испытанном при обыске (а вдруг она спрятала что-нибудь на своем теле?).

С Элеоноры сняли ее красивый наряд и обрядили в простенькое платье из грубой материи, раздражавшей ее кожу. Женщины, занимавшиеся ей, были вульгарными, бессердечными и непочтительными. То и дело оскорбляли ее скромность неприличными шутками и гадкими смешками.

Даже сейчас у нее внутри все трепетало при воспоминании о такой деградации.

И все-таки Элеонора снесла, стерпела их обхождение. Покорно, без противления – ради Уильяма.

Все было ради Уильяма.

При «хорошем» поведении ее могли когда-нибудь выпустить. И тогда она бы разыскала своего мальчика, сказала бы, как сильно любит его. И о том, что оставила его не по своей воле.

Доктор Гимбол был все время рядом; его предательство не ограничилось бумагой, которую он подписал. Доктор сопроводил ее до лечебницы и удостоверился, что ее изолировали от мира, заперли в убогой палате-камере. И при этом бахвалился тем, что добился для нее отдельной палаты и теплого одеяла, проследил за тем, чтобы на платье, которое ей дали, не было пятен и вшей. И договорился о том, чтобы ей позволили выбрать занятие, должное стать ее трудовой повинностью в лечебнице. Можно подумать, он хотел, чтобы она ощущала себя здесь в безопасности!

Но в этом учреждении не было ощущения безопасности. Ее заперли в камере, сквозь облупившиеся серые стены которой всю ночь напролет проникали крики проклятых и обреченных.

Далеко от сына.

И одеяло не было теплым. Да еще в здании, скупом на обогрев и свет. В камере, где заперли Элеонору после отъезда доктора Гимбола, было одно крохотное оконце, и находилось оно на такой высоте, что дотянуться до него рукой не представлялось возможным. И когда солнце зашло, ее мир погрузился в черноту.

Именно тогда начались крики – замученные души плакали, визжали, вопили в бессильной ярости.

Элеонора пролежала в своей камере всю ночь, думая об одном: сколько еще мук ей предстояло вынести? Сколько времени могло пройти до ее освобождения и встречи с Уильямом?

Если ей, конечно, было суждено выйти когда-то отсюда…

Сесил был не из тех, кто умел прощать.

На Элеонору накатила паника, начала когтями раздирать грудь.

А что, как ей томиться здесь неделями? Месяцами? Годами?

При последней мысли женщина ощутила в горле металлический привкус. Она вытянула ноги, и ее мыски уперлись в стену напротив кровати.

Кто смог бы годами жить в камере, величиной не больше гроба?

И если ее приговорили к таким мучениям в лечебнице, то на какие страдания обрекла преданность ее несчастную Беннетту? Наверное, ее ждала тюрьма. Элеонора вспомнила, как храбро противостояла Сесилу служанка в попытке защитить госпожу, и этого ее израненное сердце уже не смогло вынести. В глазах защипало от слез.

В палату без стука и предупреждения вошла женщина. Элеонора поспешила опустить голову – чтобы скрыть слезы.

– Это вам не дворец с роскошным будуаром, мэм, – издевательским тоном сказала пришедшая. – Тут вам никто не подаст кувшин с водой для утреннего омовения. Так что вы уж постарайтесь привести себя в порядок сами. Если это, конечно, по силам таким, как вы.

Элеонора поднялась с кровати; спина заныла, воспротивившись движению. Из-за комков в матрасе лежать ровно на кровати оказалось невозможно, и ее тело всю ночь оставалось в неудобной позе, с неловко согнутыми ногами. А исколотую злобными соломинками кожу до сих пор пощипывало.

И все же она обрадовалась возможности смыть с себя грязь этого жуткого места.

Она вышла в коридор. А там царил хаос. Женщины сновали туда-сюда, их голоса срывались в плаче и криках. И они начали толкать и отпихивать Элеонору, та попыталась пройти туда, где почему-то вдруг образовалась толчея. А когда ей все-таки удалось это сделать, она увидела длинную раковину, напоминавшую лошадиное корыто и украшенную краниками с интервалом в несколько футов. Миссис Кларк подошла к одному из них – умыть лицо.

Вода отдавала душком жести. Но Элеоноре стало уже все равно. Набрав воду в пригоршню, она, не подумав, плеснула ей в лицо и ойкнула: вода была ледяной.

– Холодная, да? – с виноватой улыбкой обратилась к ней женщина, пристроившаяся рядом.

Она была чуть выше Элеоноры; темные волосы стянуты в модный пучок. А манера речи свидетельствовала о прекрасном воспитании.

Союзница.

– Я не должна была здесь оказаться, – не смогла подавить дрожь в голосе Элеонора. – Это муж решил так меня наказать. А я хочу лишь одного – видеть сына. – Отчаянное желание, с которым она так силилась совладать всю прошедшую ночь, теперь вернулось, угрожая лишить ее самообладания. – Мне не разрешили даже попрощаться с ним. А я просто хочу видеть сына.

– Как и многие другие здесь, – кивнула женщина на конец корыта, где еще одна узница подставила голову под струю ледяной воды, бьющей из крана. – Ее муж сделал то же самое. Десять лет назад.

Губы Элеоноры несколько секунд беззвучно шевелились, прежде чем она смогла выдать всего одно, но такое ужасающее слово:

– Десять?

Нет!

Ей не выдержать тут десять лет…

Здесь было слишком шумно, слишком грязно, слишком холодно. Элеонора не смогла бы продержаться здесь и неделю, не то, что десять лет.

– И с вами тоже случилось нечто подобное? – спросила она. – Это муж упек вас сюда?

Уголок рта у женщины приподнялся. А уже через миг она нырнула в гущу толпы и исчезла из виду.

В мутной серой луже Элеонора разглядела обмылок – размокший и скользкий. Он не образовал пены, а оставил только склизкий, сальный след на руке. Женщина потерла им лицо и чуть не задохнулась от противного запаха жира и золы. Этот запах буквально въелся в ее кожу: как Элеонора не старалась смыть его, все было тщетно.

И глаза все еще слезились от этого гадкого мыла, когда к ней подошла санитарка, вооруженная щеткой и решимостью. Вытащив булавки из помятой прически Элеоноры, она стала расчесывать ее волосы резкими, злобными движениями. А потом заплела их в простую косичку. За этой процедурой последовало новое унижение: санитарка тщательно осмотрела ее на предмет блох.

А потом все узницы лечебницы прошли к длинному столу, на котором стояли помятые и поцарапанные оловянные миски с каким-то густым варевом – то ли кашей, то ли похлебкой. Пища тоже оказалась с металлическим привкусом.

Женщина рядом с Элеонорой даже не притронулась к ней. А принялась вертеть ложку между своими длинными пальцами, покрытыми рубцами – похожими на те, что уродовали руки юной служанки графини Даксбери.

– Я видела, вы говорили с мисс Биа? С той, в синей юбке.

Элеонора кивнула.

– На вашем месте я бы не стала этого делать.

Но если женщина под именем «мисс Биа» выглядела утонченной и очень достойной, то эта показалась ей неприятной – похожей на куницу с зоркими, все подмечающими глазками.

– Почему мне не стоит с ней разговаривать?

Женщина-куница пожала плечами:

– Она убила двенадцать человек.

Элеонора напряглась; ее взгляд тут же отыскал мисс Биа в другой части комнаты – только для того, чтобы убедиться: глаза женщины были сфокусированы на ней, на Элеоноре, буквально буравили ее с интересом. По спине пробежала дрожь, усиленная холодом комнаты, облицованной камнем, остывшей баланды и ужасом того, с чем она так неожиданно столкнулась.

Годы…

Нет… Нет! Не может быть…

Дрожь снова сотрясла ее тело, затем еще раз, и оно уже не стало сопротивляться, а продолжило трепетать.

Ботинок!

Элеонора старалась не думать о нем чересчур сосредоточенно – об этом слабом шепотке надежды, которая пока еще у нее оставалась. Уж слишком много было вариантов, обрекавших ее план на провал.

Если паренек прикарманил деньги и не выполнил ее просьбы.

Если Дэвис выставил ее посыльного, не выслушав, с чем он пожаловал.

Если леди Даксбери не смогла найти способ, как вызволить ее из этого ада.

Шансы на успех были слишком невелики. Элеонора не могла позволить себе надеяться.

Коридор с палатами-клетушками огласил грозный крик, и санитарки-надзирательницы согнали всех женщин в унылый загон из кирпича и камня, называвшийся, как узнала Элеонора, «прогулочной площадкой» – с единственным квадратом голубого неба над головой, намекавшим на существование мира за этими стенами. Мира, к которому они прежде принадлежали.

Гнетущую тишину заполняло клацанье их башмаков по булыжникам. Ботинок, который Элеоноре дали по приезде в лечебницу взамен утерянного, оказался ей сильно мал и больно жал пальцы.

Мисс Биа внезапно приблизилась к ней, и суровое выражение на ее лице сменилось улыбкой. Но теперь, когда Элеонора пригляделась к новой знакомой внимательней, эта улыбка не показалась ей теплой. И не затмила холод синей пучины глаз.

Эта улыбка была маской, надетой на лицо чудовища.

Отшатнувшись, Элеонора натолкнулась на одну из санитарок.

– А ну назад! – Сильные руки толкнули ее обратно в толпу женщин.

Мисс Биа протянула ей руку, но Элеонора отвернулась, избегая неприятного пожатия. Нога в не подошедшем по размеру ботинке поскользнулась на сыром камне, и она опять в кого-то врезалась. Женщина приняла толчок за пинок и обрушила кулак на другую узницу, рядом с Элеонорой – в отместку.

Мисс Биа наблюдала за спонтанной стычкой с отрешенной ухмылкой. С лица попавшей под раздачу женщины брызнула кровь. Воздух пропитал горячий медный душок красных брызг, зарядивший маленькую площадку неистовой энергией. А та почти мгновенно трансформировалась в хаос.

Оглушительные свистки пронзили воздух, но женщины, дубасившие кулаками, пинавшие и царапавшие друг друга, не обратили на них никакого внимания. Элеонора попятилась назад и прилипла к стене, прижав ладони к влажной, шершавой поверхности.

На подмогу надзирательницам прибежали еще несколько санитарок. И порядок, наконец, был восстановлен: грубые руки разняли самых агрессивных узниц, а окончательно их пыл угомонили угрозы каким-то паральдегидом[5]. Именно они остановили дикую схватку.

Женщина в белом халате уперла руки в бока с таким властным видом, что у Элеоноры не осталось сомнений: она была здесь за главную.

– Кто зачинщица? – рявкнула женщина.

Мисс Биа показала на Элеонору.

Нет!

Она должна была продемонстрировать примерное поведение. Чтобы ее выпустили отсюда. Чтобы позволили видеться с Уильямом.

– Это не я, – возразила Элеонора. – Меня толкнули. Это было…

Но безжалостные руки уже схватили ее и потащили внутрь, мимо вереницы палат, в которых убирались изнуренные санитарки. Мимо огромной открытой комнаты с разбросанным на полу сеном и деревянными лоханями по углам. Комнаты, предназначавшейся, скорее всего, не для животных, а для людей.

Возможно, в том, что доктор Гимбол настоял на ее помещении в отдельную палату, было больше великодушия, чем поначалу подумала Элеонора.

– Пожалуйста. Уверяю вас, не я одна повинна в этой драке, – попыталась настоять она. Силясь сохранить ровным голос, уже готовый задребезжать ее отчаянием.

– Не я одна повинна… – передразнила ее одна из санитарок высоким, нарочито аристократичным тоном.

– От новеньких всегда проблемы, – хмуро покосилась на Элеонору другая санитарка.

Женщины затолкали ее в комнату, выложенную плиткой. Со стены свисали цепи.

Пленницу захлестнул ужас.

Она отступила назад, но хватка санитарок была железной – такой же сильной и немилосердной, как у Сесила. Ноги у Элеоноры подкосились.

– Нет! – почти задохнулась она.

Но ее руку уже отдернули назад, и на запястье застегнулся наручник.

Та из санитарок, что была выше ростом, цыкнула на нее, помотала головой и пристегнула вторую руку.

– Здесь ты научишься уму-разуму, – заявила она; голос женщины был бесстрастным, а взгляд – безучастным: в ее глазах Элеонора не увидела даже намека на сочувствие.

Санитарки ушли. Над головой Элеоноры загудели трубы. Она подняла глаза, и в этот самый момент вода, полившаяся из крана, обрушилась на нее с такой силой, что закололо кожу. Ледяная температура стала шоком для всего ее организма.

«Беги! Спрячься!» – заверещал тонкий голос внутри. Но стоило миссис Кларк попытаться, и наручники, впившись в запястья, удержали ее на месте. Она не отказалась от попыток, но все оказались напрасны.

Вода хлестала из крана, обжигала ледяными струями ее кожу и заливалась в рот, как бы она не поворачивалась.

Элеонора попыталась закричать, но тут же захлебнулась и закашлялась, а потом долго отплевывалась.

Избежать натиска ледяной воды было невозможно. В конце концов Элеонора рухнула на пол – с руками, задранными вверх цепью – и наклонила голову вперед, чтобы защитить хотя бы лицо. Вода продолжила хлестать ее по спине.

– Еще двенадцать минут, – едва расслышала она сквозь шум голос санитарки.

Двенадцать минут, поняла она в тот день, могли растянуться в вечность.

Когда ее, наконец, подняли с пола, ноги не могли уже удержать даже вес намокшего платья миссис Кларк, а тело сотрясала неукротимая дрожь, заставлявшая лязгать зубы.

Санитарка подняла шприц, заполненный какой-то жидкостью.

– Что… что это… такое? – запинаясь, спросила Элеонора.

– Паральдегид.

Толстая игла вонзилась в локоть. И то, чего так устрашились драчливые узницы, вмиг ставшие покорными, теперь с болью хлынуло по венам в тело Элеоноры.

Эффект был моментальным. В глазах у нее потемнело. Тело обмякло в слабости, которой она не смогла воспротивиться. И женщина начала проваливаться в небытие.

Лишь одна мысль осталась в меркнущем сознании.

Ботинок.

Ботинок был ее единственной надеждой.

Роза чувствовала: пойти на званый вечер леди Мэддлсон без Элеоноры было бы бессовестно с ее стороны. Тем более что именно ей она была обязана приглашением. И в то же время Роза понимала: она должна, она обязана была пойти на этот прием. Хотя бы для того, чтобы унять поток сплетен из-за отсутствия подруги. Прошло уже три дня с тех пор, как муж упек ее в лечебницу для душевнобольных.

У Теодора возникла заманчивая идея – не говорить брату о приглашении. Шок на лице Байрона, когда они вошли в гостиную леди Мэддлсон, почти стоил тех страданий, через которые он заставил их пройти из-за этого дурацкого события.

Почти.

В ожидании гонга к ужину Байрон надолго отвлек Теодора, позволив Розе подойти к Лавинии, которая практически светилась, стоя рядом с родителями.

– Успешный дебют твоей сестры был отмечен сегодняшним утром во всех колонках светской хроники, – сказала ей вместо приветствия Роза. – Как и то, что ты была прекрасна, особенно когда танцевала с мистером Райтом. Дважды.

Лавиния зарделась – но не краской смущения, а легким розовым налетом первого прикосновения любви.

– Гораздо важнее то, что он предложил свою помощь, – сказала она приглушенным голосом.

Помощь в деле Элеоноры. Этих слов Лавиния не произнесла, но Роза все поняла, и ее опять сковало уже знакомое напряжение.

Они были здесь, на приеме, в своих самых роскошных нарядах, болтали в предвкушении ужина, обещавшего изобиловать деликатесами, приготовленными французским поваром по случаю самого знаменательного события сезона, а Элеонору муженек обрек на забвение в тюрьме-лечебнице.

Но Роза об этом не забудет! Как не забудет ни Лавиния, ни леди Даксбери. И они не позволят, чтобы их подругу забыли в обществе!

– Наставник мистера Райта согласился помочь, – продолжила Лавиния. – Мистер Райт прислал мне записку с информацией о нем, которую я сразу переслала леди Даксбери.

– А что сказал твой батюшка, когда ты получила послание от мистера Райта? – полюбопытствовала Роза, памятуя о том, что служанка подруги любила доносить лорду Эверсвиллу обо всем, что случалось в его доме. И особенно о том, что касалось его «заблудшей» дочери.

– Моей служанке не удалось прочитать записку, потому что она была прикреплена к букету орхидей. – Лавиния встала чуть прямее. – А маменька дала отцу почитать книги со стихами. Я знаю, я была настроена скептически, но графиня оказалась права.

– И в чем же я оказалась права?

Подруги повернулись и увидели леди Даксбери, стоявшую прямо у них за спиной – в платье с глубоким вырезом. Бледно-лиловый шелк и серебристая парча эффектно обволакивали стройное тело графини и придавали ее глазам пурпурный оттенок. Блестящие черные волосы были сколоты гребням, инкрустированными аметистами, перекликавшимися с аметистами в прелестном золотом колье и серьгах. А на груди графини, как всегда, была приколота брошь с прядкой темных волос, обрамленная шелковой рябью.

Гул голосов вокруг затих – все гости воззрились на леди Даксбери в немом восхищении. Но графиня не удостоила никого своим взглядом.

– Папенька прочитал книги, которые вы дали, – ответила Лавиния. – И теперь мне дозволено посещать светские рауты и сочинять стихи. – В голосе девушки прозвучало такое облегчение, что Розе захотелось обнять ее, порадоваться вместе с подругой этому бесценному достижению, на которое та даже не смела надеяться.

Отец понял и принял ее!

– У вашего батюшки репутация умного и образованного человека, – погладила по предплечью Лавинию леди Даксбери. – И отца, любящего своих дочерей.

Леди Мэддлсон вошла в комнату, как королева. Окинула царственным взглядом своих «вассалов». На пару секунд ее глаза задержались на леди Даксбери, а улыбка погасла – словно туча заслонила солнце. Но она так быстро справилась с собой, что никто бы из них не заметил выражения досадливого недовольства, если бы не обратил внимания.

– Похоже, леди Мэддлсон не рада вашему присутствию здесь, – пробормотала себе под нос Роза.

– У нас с ней своя история, – прищурила глаза леди Даксбери.

Графиня не уточнила, что за история, но Роза заподозрила, что она как-то связана с ее приглашением на прием.

Леди Мэддлсон подошла и кивнула каждой из них по очереди:

– Леди Лавиния, миссис Вартон… – А потом кроткое выражение на ее лице подпортил тяжелый, сумрачный взгляд: – Леди Даксбери, я думала, вы не придете.

– И пропущу событие сезона? – выгнула бровь графиня – изящно и естественно в сравнении с искусственной личиной леди Мэддслон, достигнутой, скорее всего, многочасовыми упражнениями перед зеркалом. – Я получила ваш букет. Подбор цветов мне показался…

– Идеальным? – выдавила улыбку хозяйка.

– Странным. – Леди Даскбери была чуть выше хозяйки званого вечера и чуть дольше положенного посмотрела на нее сверху вниз, прежде чем заявить: – Надеюсь, у вас теперь есть все, чего вы желали в жизни. Вы многое разрушили, чтобы это заполучить.

На мгновение воздух почти завибрировал от напряжения. Леди Мэддлсон, казалось, уже готова была сбросить маску благодушия, явно стоившую ей немалых усилий.

– Прошу меня извинить, – прошипела она. – Мне нужно оказать внимание и другим гостям.

Леди Даксбери проводила ее с милым выражением на лице, но ее глаза горели ненавистью.

– О, миссис Вартон, – остановилась перед Розой миссис Баскин; к счастью, ее убогая дочь, Мисс Джейн, не последовала примеру матери. – Вы не видели миссис Кларк? Я знаю, она должна была быть на приеме. А мне очень нужен ее совет по благотворительной акции, которую я собираюсь устроить.

– Она обмолвилась о том, что ей нездоровилось во время нашей последней встречи, – ответила за Розу графиня.

Миссис Баскин вздрогнула:

– Леди Даксбери! Не ожидала вас тут увидеть! Какая радость, что вы пришли. Леди Мэддлсон – потрясающая хозяйка приема. Ей удалось выманить из дома даже вас! – рассмеялась она от всего сердца своей «шутке». А графиня ответила ей такой натянутой улыбкой, что Роза испугалась, как бы уголки ее рта не растрескались.

Но она сразу поняла, о чем говорила леди Даскбери. И подхватила:

– Я слышала о вспышке лихорадки.

Лавиния, будучи девушкой умной и сообразительной, тут же кивнула и добавила с очень серьезным лицом:

– Да, я тоже. Возможно, миссис Кларк заразилась. Некоторых людей эта лихорадка укладывает в постель, как минимум, на две недели.

– Какой ужас! – схватилась за сердце миссис Баскин; и алмазы, украшавшие ее запястья и пальцы, заискрились в свете масляных ламп. – Я то же самое слыхала об этой лихорадке, – заявила она о несуществующей вспышке. Да, миссис Баскин любила продемонстрировать свою осведомленность и дать понять, что в курсе всех последних сплетен. – Но две недели! У кого есть время на такую болезнь?

В этот момент в гостиную вошел муж Элеоноры – судя по виду, нисколько не обеспокоенный тем, что рядом не было супруги. Он весело поприветствовал ближайших к нему джентльменов.

Роза напряглась.

Они не ожидали увидеть на приеме мистера Кларка без Элеоноры. Тем более что именно статус их подруги в Обществе, а не деньги ее мужа, обеспечили им приглашение на званый вечер.

Роза бросила обеспокоенный взгляд на леди Даксбери. Та еле уловимо мотнула головой.

– Он уступит, если поймет, что это ему выгодно, – пробормотала графиня.

– Мистер Кларк! – воскликнула миссис Баскин. – Я прослышала о болезни вашей супруги. Надеюсь, она скоро поправится. Знаете, когда у меня была лихорадка, моя служанка…

Роза отвернулась; скованные напряжением плечи расслабились. Как хорошо, что эта миссис Баскин такая назойливая!

Лавиния скрыла смешок под рукой.

– Похоже, эта особа сделает дело за нас, – довольно ухмыльнулась леди Даксбери. – Идея с двухнедельным восстановлением была замечательной, – проговорила графиня себе под нос. – Впрочем, надеюсь, нам столько не потребуется.

Прозвучал гонг к ужину.

Большинство гостей устремились к столовой зале, и леди Даскбери, Лавиния и Роза отступили в сторону.

– Девочки мои, мы вступаем в змеиное гнездо. Даже с учетом непреднамеренной помощи миссис Баскин мы должны ввести противоядие до того, как токсин проникнет в поток сплетен.

Теодор, оставив брата, подошел к Розе и предложил ей руку, чтобы сопроводить к ужину. Ей осталось лишь понадеяться на то, что желание сохранить место в Обществе перевесит самомнение мистера Кларка, ослепленного ощущением собственной значимости. Ведь ему бы не сулило ничего хорошего, узнай люди о том, что он упек свою жену в психиатрическую лечебницу.

Для Розы и Теодора прием прошел с огромным успехом. Леди Мэддлсон даже обратилась к девушке несколько раз за вечер. Блюда сменяли одно за другим – консоме, жареная камбала, крокеты из мяса птицы в пикантном соусе и сырная тарелка увенчались подачей отменного на вкус пудинга, украшенного цветочками из марципана.

И Роза продолжала есть, несмотря на то, что уже давно насытилась, и кусочки пищи, отправляемые в рот, становились все меньше, а желание ослабить корсет (не только из-за ребенка) все большим.

Но кульминационным моментом стало обращение к ней Байрона. Перед тем как все гости переместились в бальный зал, он сам подошел к Розе. Истощение проглядывало в сутулости его плеч и отсутствии на лице всякой краски. Мероприятие явно подорвало его слабеющий организм.

Роза жестом предложила ему присесть, но Байрон отмахнулся.

– Я не знаю, как вам удалось получить приглашение на этот прием, но я рад, что у вас получилось. – Скупая похвала как будто причиняла мужчине боль, пока он ее выговаривал, но грудь Розы все равно наполнила гордость. – Я никогда не одобрял вашей дерзости, – продолжил Байрон, – но в вас есть некая безрассудная смелость, которая меня не раздражает. Напротив, даже импонирует.

– Как лестно, – поддразнила деверя Роза, приняв ехидный комплимент.

Он усмехнулся.

– Я ценю в женщине способность постоять за нашу семью, – сказал он. – Возможно, я и не согласен с вашими методами, но я сознаю: вы сможете защитить семейство Вартонов и имение Амзел. Если не из других побуждений, то ради Теодора.

– Никто не печется о семье больше, чем он, – осторожно, стараясь не перейти границ дозволенного, как она уже однажды сделала, проговорила Роза. – Он хочет только быть хорошим графом.

Байрон кивнул; его лицо смягчилось:

– Я знаю.

И с этими словами он развернулся и направился к выходу. Похоже, ему уже не терпелось оказаться в своей уютной постели.

– Я могу спросить о содержании вашего разговора?

Обернувшись, Роза увидела мужа.

– Думаю, твой брат наконец-то принял меня. Сдается мне, его это не радует, но я удовольствуюсь и этим.

– Он понимает, что ты готова пойти на все ради меня. – Теодор наклонился к ней ближе, подмигнул и прошептал: – Даже подружиться с леди Мэддлсон.

Розе пришлось зажать рукой рот, чтобы не рассмеяться во всеуслышание.

А Теодор выгнул губы в своей мальчишеской, чуть хулиганской усмешке – той самой, что заставляла ее сердце пуститься вскачь.

– Ты такая отважная, моя американская розочка! Мне очень нравится это в тебе.

– Неужели? – скептически приподняла бровь девушка.

– Да! Всегда нравилось. – Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого не было, Теодор быстро поцеловал ее в губы. – И всегда будет нравиться.

Муж обнял Розу, ласково прикоснулся к ее животу, а потом предложил ей руку и повел в бальный зал.

В скором времени им предстояло стать счастливой, полноценной семьей, а имению Амзел обрести наследника.

Но даже невзирая на ее триумф, тревога за Элеонору не оставила Розу. Только бы графиня оказалась права, и им не потребовалось бы двух недель на спасение узницы!

Элеонора была сильной – в этом девушка не сомневалась. Но не дай бог ей израсходовать все силы до своего освобождения…

Пульс Лавинии забился неровно, когда экипаж проехал под вывеской из кованого железа; «Ливенхоллская лечебница для душевнобольных».

Прошло два дня после приема у леди Мэддлсон.

Узнав имя адвоката, графиня действовала быстро. Мистер Броган без промедлений подал прошение в суд, а леди Даксбери не поскупилась на взятки, чтобы заручиться разрешающими подписям и ускорить его рассмотрение. Элеонора провела в этих жутких застенках пять дней.

Как только леди Даксбери получила уведомление о том, что ее можно забрать, она обратилась к Лавинии и Розе с просьбой: помочь доставить Элеонору домой. Обе подруги сказали своим семьям, что поехали на пикник в Ричмонд-парке, на окраине Лондона.

Экипаж остановился, и мрачная лечебница нависла над ними, как огромный зверь, поджидающий момента, чтобы проглотить их целиком. У Лавинии перехватило дыхание; она словно приросла к сиденью, парализованная ужасом.

Этим утром она сделала запись в своей тетради, описав страх перед этим местом такой быстрой и неверной рукой, что разобрать слова можно было только с трудом. Но даже испиши она сотню тетрадей, это не развеяло бы ее тревогу и волнение перед поездкой в лечебницу. Ведь угроза оказаться там преследовала ее большую часть жизни.

На плечо девушки легла рука в перчатке.

– Вы можете остаться в карете, если хотите, – мягко предложила леди Даксбери.

По правде говоря, графине не хотелось, чтобы Роза и Лавиния заходили в лечебницу. Но они настояли – ради подруги. Горя решительным желанием заключить ее в любящие объятия сразу по освобождении.

Лавиния в свое время многое узнала о таких учреждениях. Она знала, что нормальных, душевно здоровых людей нередко содержали вместе с убийцами и ворами, а также с теми, чей рассудок был действительно помрачен. В некоторых заведениях женщинами состригали волосы до мочек ушей. Возможно, для того чтобы отпугнуть вшей. Именно так обошлись с бабушкой самой Лавинии. Другим узницам приходилось порой еще хуже: их подвергали экспериментальным процедурам, больше походившим на пытки, чем на лечение.

В попытке собраться с духом девушка сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

Если Элеонора смогла вынести все, что происходило в этих холодных, бездушных стенах, то она должна была найти в себе силы, чтобы зайти внутрь.

– Я пойду, – твердо сказала она. – Я в порядке.

Леди Даксбери поколебалась, но потом кивнула и вылезла из экипажа. В лечебницу она поехала в черном шелковом платье; изысканную прическу прикрывала дорогая черная шляпка. Облик женщины был одновременно и строгим, и величественным, являя силу, с которой нужно было считаться.

Следом за графиней на мощеную мостовую сошла Роза. Лавиния вылезла из экипажа последней. Всю троицу сопровождал устрашающего вида дворецкий леди Даксбери. Крапива, которой заросла вся дорожка к побеленному, но оттого не менее страшному зданию, больно обжигала даже через ткань их нарядов.

Женщины застыли в ожидании перед двустворчатой дверью. Дэвис занял оборонительную позицию перед ними – громада мускулов на широко расставленных ногах. В металлическом замке раздался щелчок, и дверь распахнулась.

За необъятной спиной Дэвиса леди Даксбери схватила руки подруг и сжала их в порыве внезапно выплеснувшегося отчаяния.

Только тогда Лавиния осознала: несмотря на наигранную уверенность, она тоже боялась.

Санитарка, открывшая гостям дверь, провела их внутрь. Первым вошел Дэвис – пригнув голову, косясь влево-вправо, с напряженным телом человека, готового к бою (недаром он когда-то боксировал). Июньское утро выдалось прохладным, но от затененного интерьера здания веяло ледяным холодом.

Откуда-то из его глубинных недр донесся крик, и Лавиния вздрогнула. Реакцией на него стала целая серия ответных возгласов и воплей – безумие, спровоцированное первым криком. Звуки, отражаясь от облупившихся и ободранных стен, разносились эхом во все стороны, пока не зазвенели в голове девушки.

Несмотря на холод, ее ладони защипал горячий пот. Дыхание участилось. Сердце заколотилось.

Нет.

Не здесь!

Где угодно, только не здесь.

Она не могла пасть жертвой истерии в таком месте…

Чья-то рука стиснула ее кисть, отвела от края разверзшейся пропасти, на котором опасно балансировала Лавиния. Она постаралась сконцентрироваться на пальцах в перчатках, что так крепко сплелись с ее пальцами.

А потом нашла в себе силы вскинуть глаза. Ей ободряюще улыбалась Роза.

Шарканье ног привлекло их внимание к двери справа, из которой вышел мужчина с густой седой бородой. Санитарка подошла к нему, что-то проговорила тихим голосом, а затем, не обернувшись, удалилась. За спиной мужчины показались еще две санитарки с растрепанной пациенткой между ними, на которую Лавиния поначалу взглянула только мельком.

А потом замерла.

Посмотрела опять.

И ее сердце сжалось.

Окружавшие Элеонору с обеих сторон санитарки удерживали ее прямо, не давая упасть, а та еле передвигала ноги, словно не слушавшиеся ее. На одной ноге женщины был истрепанный и выцветший черный башмак, на другой – знакомый им всем черный лайковый ботинок со шнурками, украшенными розочками. Плечи Элеоноры пораженчески поникли, глаза были опущены, а прежде золотисто-пшеничные волосы – теперь гладкие и сальные – свисали на лицо, как речные водоросли.

Лавиния раньше видела подругу лишь в роскошных нарядах, пошитых на заказ у известной модистки из шелка, бархата или других дорогих тканей. А сейчас на ее стройной фигуре болталось мешком коричневое платье из грубой материи, которое было ей явно велико. Рукава закрывали не только запястья, но наполовину и маленькие, изящные кисти, а подол юбки волочился по полу, цепляясь за ноги при каждом неловком шаге.

Девушка осталась стоять там, где стояла – застывшая от ужаса, неспособная отвести глаз от подруги, так жутко изменившейся всего за пять дней. Рука Розы на ее кисти ослабла.

Дэвис бросился вперед, оттолкнул санитарок и сгреб Элеонору под защиту своих сильных рук. Конечности женщины безвольно качнулись, голова упала на грудь. Дворецкий осторожно подвел ее к леди Даксбери.

– Что вы с ней сделали? – спросила графиня голосом, задрожавшим от потрясения.

Но на лице доктора не отразилось стыда. Похоже, его совсем не смущало ужасное состояние пленницы:

– Ее неконтролируемое поведение потребовало соответствующего лечения.

– Ее насильно вывезли из дома и отлучили от сына, – растерянное недоумение леди Даксбери сменил гнев, – чего вы ожидали от женщины в такой ситуации?

– Если вы пожаловали сюда, чтобы забрать ее, – парировал доктор скучающим, протяжным тоном, – тогда предлагаю вам сделать это незамедлительно, пока я не позабыл о том, чем обязан мистеру Брогану. Вам посчастливилось заручиться его помощью.

Тусклый свет, падавший на линзы его очков, не позволял увидеть его глаз.

– Но если вы не покинете пределы этого лечебного учреждения, второй раз вам уже так не повезет.

Дэвис, опустив голову, пробуравил доктора суровым взглядом. Даже с Элеонорой в руках он являл собой угрозу.

Леди Даксбери тоже смерила доктора – но только уничижительным взглядом. А затем скомандовала:

– Пошли, Дэвис.

И, резко развернувшись, вывела их всех из этого кошмарного места на свет июньского солнца.

Пока они двигались к выходу, за ними по пятам гнались тени, как гнусные, мерзкие твари. А крики и вопли, звучавшие в отдалении, ощутимо давили на психику.

Лавиния бегом выскочила из здания, практически потащила за собой Розу, которую по-прежнему держала за руку.

Дэвис бережно усадил Элеонору в кузов экипажа у дальней стенки. Ее тело обмякло, а голова все время клонилась вниз – словно ей недоставало сил удержать ее прямо. Леди Даксбери притронулась дрожащими пальцами к маленькой броши на груди. Она села в экипаж, как только Дэвис разогнул свое огромное тело. Следом сели Лавиния с Розой.

Графиня взяла кисти узницы в свои руки:

– Элеонора, чем они тебя там пичкали?

Ногти женщины стали синюшно-пурпурными от холода. А слово, которое она попыталась выговорить, слетело с заплетавшегося языка невнятным набором звуков:

– Пара… пар-р-р… паральд…

– Паральдегидом? – предположила графиня.

– Да. – Голова женщины сначала наклонилась вперед, а затем запрокинулась назад и больше не шевельнулась.

Леди Даксбери бросила на лечебницу яростный взгляд.

– Мы позаботимся о ней. – Глаза графини опасно сверкнули. – Мы выходим ее, а потом, когда она выздоровеет… мы заставим его заплатить.

Лавинии не надо было объяснять, кого имела в виду леди Даксбери.

Сесила Кларка.

Мысли Элеоноры окутал туман – такой же густой и непроницаемый, как самый тяжелый и темный лондонский смог, обволакивавший временами городские заводы и фабрики. Время для нее словно застыло – бесконечное и эфемерное. Но все же где-то рядом звучал ласковый, успокаивающий голос, а тело улавливало прикосновение нежных, заботливых рук.

Как давно она испытывала нечто подобное?

Боль стесняла ее горло, но плакать не захотелось. Она уже выплакала слишком много слез.

Снесла столько грубости и угроз. Ей было холодно… так холодно… И страшно, и грустно. А эти повторяющиеся уколы в руку! И странный груз, придавливавший ее, как свинцом, путающий мысли и превращавший их в какую-то кашу – под стать той серой размазне, которую она силилась проглотить в часы приемов пищи.

Она ушла в себя, замкнулась в коконе из мыслей об Уильяме, о встрече с ним однажды, о надежде. И о ботинке. Да-да, о ботинке.

О том черном ботинке с розочками на шнурках, упавшем в грязь.

– Да, мальчик принес мне ботинок, – сказал доброжелательный голос.

Элеонора моргнула, открыла глаза и осознала, что лежит в комнате со сливочно-желтыми стенами под толстым, мягким одеялом с цветками кружева королевы Анны, вышитыми по кромке.

– Ну вот, чудесно, вы очнулись, – присела у ее постели леди Даксбери.

Взгляд миссис Кларк скользнул по прикроватной тумбочке. На ней стояла пустая чайная чашка, а рядом сундучок с настойками и травными отварами.

– Где я? – Элеонора обвела взглядом комнату, наслаждаясь ее красотой, просторностью и чистотой.

– В моем доме, здесь, в Лондоне, – ответила графиня. – Я поручила своему поверенному арендовать на свое имя дом в Суффолке, чтобы его нельзя было связать со мной. Муж не сможет вас там найти. Вы поедете туда, как только будете в состоянии выдержать путешествие.

Элеонора помотала головой, и остаточный туман в ней взвихрился. К горлу подступила тошнота, но приступ удалось подавить.

– Уильям… Я не могу оставить его с Сесилом.

– Если вы вернетесь домой, муж снова упечет вас в лечебницу. – Лицо графини посерьезнело; между бровями появились тонкие морщинки.

– Но как же мой сын? – решительно возразила Элеонора. – Я не могу оставить его.

Леди Даксбери медленно прикрыла глаза – так, как она обычно делала, когда испытывала боль.

– Я все понимаю, – тихо сказала женщина. – Но я не смею в здравом рассудке предлагать вам вернуться домой.

– Вы лучше многих знаете, что я не смогу оставить сына, – посмотрела на нее Элеонора в попытке отстоять свою правоту твердым взглядом.

И леди Даксбери тихо вздохнула, смирившись:

– Хорошо. Но хотя бы до утра вы сможете подождать?

За окном сгущались сумерки; заходившее солнце расцветило край неба янтарными оттенками.

– Не смогу. Сесил, возможно, уже нанял новую няню. Я должна немедля поехать домой.

– А больше некому забрать Уильяма? – спросила леди Даксбери.

Руки Элеоноры заныли болью от невыносимого желания обнять сына. Она никогда прежде в жизни не испытывала такой муки, как боль из-за разлуки с ним.

– Я хочу его увидеть! – в отчаянии вскричала Элеонора.

Графиню не вывела из себя ее взрывная реакция. Она лишь кивнула в знак понимания.

– Ладно. Но раз уж вы решились поехать… – Леди Даксбери протянула руку к открытому деревянному сундучку на прикроватной тумбочке. В нем было много маленьких отделений, и в каждом из них находился какой-нибудь стеклянный флакончик или пузырек. Графиня достала пузырек, наполненный янтарной жидкостью.

– Это экстракт белладонны. Полпузырька выведет вашего мужа из строя. А все содержимое будет смертельным.

Элеонора открыла рот, чтобы возразить, но леди Даксбери вложила пузырек ей в руку:

– На всякий случай.

Покорившись, женщина сжала в ладони крошечную стеклянную бутылочку – твердую и холодную на ощупь.

– У меня есть платье, которое должно вам подойти. И я велю служанке вас причесать, чтобы вы могли вернуться домой. – Графиня позвонила в колокольчик, а затем аккуратно соединила створки крышки и закрыла сундучок на латунную застежку. – Дэвис вас сопроводит. Наемный экипаж в вашем распоряжении. Вы можете доехать на нем не только до вашего дома, но и в Суффолк, когда заберете сына.

Элеонора вздрогнула:

– А моя служанка, Беннетта… Сесил сдал ее в полицию за воровство. Она пыталась защитить меня…

Леди Даксбери утешающе погладила ее руку:

– Моя служанка прознала, что ее отправили в долговую тюрьму. Мой поверенный вызволил ее уже на следующий день. Беннетта ждет вас в Суффолке.

Элеонора сморгнула слезы благодарности.

– Спасибо вам. Спасибо за все. – Она не уточнила, за что именно, но леди Даксбери поняла: за книги, за их доверительную дружбу, за осознание того, что жизнь не сводится только к повиновению деспоту-мужу, и уверенность в том, что ей по силам сопротивляться. За возможность зажить новой жизнью. За свободу.

– Без вас я не стала бы той женщиной, какая я сейчас, – от волнения голос миссис Кларк сделался хриплым.

Леди Даксбери отняла свою руку и улыбнулась:

– Вы бы стали ей и без меня.

Элеонора не согласилась. Но, прежде чем она успела возразить, графиня выскользнула из комнаты, чтобы она могла приготовиться к возвращению домой и встрече с сыном.

И к тому, чтобы дать, наконец, настоящий отпор Сесилу – раз и навсегда.

Элеонора замерла в ожидании на парадном крыльце своего дома словно визитер, явившийся с делом под покровом ночи. Но внутри у нее все трепетало, вибрировало из-за смешанных чувств – волнения, тревоги, страха и предвкушения. Дэвис застыл сбоку от нее как часовой.

Дверь открылась, и дворецкий, Найлс, уставился на нее в шоке. Словно увидел призрака.

Элеонора не стала дожидаться, пока он заговорит, а воспользовалась его потрясением и вошла в дом. Едва переступив порог, она обвела взглядом его холодный, строгий интерьер. Мраморная лестница лишь сдержанно поблескивала; открытость пространства способствовала отражению любого звука в бесконечном эхе.

– Вы не должны здесь находиться! – вскричал Найлс, попытавшись вытолкнуть Дэвиса.

Но тот лишь издал устрашающий рык и без усилия отбросил маленького дворецкого.

– Миссис Кларк вернулась, сэр! – крикнул в сторону кабинета Найлс. – И привела с собой какого-то дикаря.

Дэвис кивнул на лестницу, но, не успела Элеонора преодолеть и пары ступенек, как дверь кабинета Сесила распахнулась.

– Не пускай ее наверх! – взревел муж.

– Только попробуй ей помешать! – процедил Дэвис и ринулся вперед, намереваясь задержать Сесила, чтобы Элеонора смогла забрать сына. Найлс бросился за ней с удивительной проворностью. Женщина подобрала свою тяжелую юбку, чтобы она не оплеталась вокруг ног, пока она поднималась по лестнице.

Снизу донесся глухой стук: такой звук могло произвести лишь тело человека. Бросив взгляд через плечо, Элеонора увидела, как повалился ничком Дэвис. Сесил выпустил из рук гранитный бюст, позволив ему с грохотом упасть на пол.

Но глаза Элеоноры снова устремились к Дэвису – человеку, который пошел с ней, чтобы защитить ее, и который, по словам Розы, однажды уже был «в одном ударе от смерти».

Неужели муж убил его?

Худые, но жилистые руки Найлса схватили Элеонору с неожиданной силой:

– Простите меня, мэм…

Это вывело ее из ступора. Она начала извиваться, пытаясь вырваться. Тщетно…

Сесил поднялся до ступеньки, до которой успела добраться Элеонора, схватил ее за руку и дернул с такой силой, что чуть не вывихнул ей плечо. Пролетев несколько ступенек вниз, она все же уцепилась за перила.

– Найлс! – прошипел сквозь зубы Сесил. – Затащи этого человека в экипаж и доставь домой. И предупреди леди Даксбери, чтобы прекратила вмешиваться в мои дела.

А потом он практически поволок жену по ступенькам. Графиня была права. Элеонора еще не оправилась настолько, чтобы дать ему действенный отпор. Ей следовало подождать, набраться сил. Но… в ней все взывало к сыну, и она так боялась, что больше никогда его не увидит.

Элеонора покосилась на Дэвиса. Тот лежал недвижим. С беспомощным вскриком она попыталась вырваться из цепких рук мужа. Но он заломил ей руку за спину, и жуткая боль, пронзившая женщину, свела на нет ее потуги.

Они остановились перед наполовину открытой дверью в кабинет.

– Прежде чем уедешь, Найлс, – прорычал, почти задыхаясь яростью, Сесил, – скажи остальным слугам, что могут отправляться спать. Сегодня вечером их помощь больше не понадобится.

По спине Элеоноры пробежал холодок.

Дворецкий поколебался, но потом кивнул:

– Будет сделано, сэр.

Сесил затолкал Элеонору в кабинет, захлопнул за ними дверь.

И начал кружить вокруг нее, разглядывая.

Дрожь пробрала Элеонору до мозга костей, но она не позволила страху вырваться наружу.

Она многое снесла за несколько минувших дней. В том числе и перспективу жизни без сына.

Больше она этого не допустит! Никогда!

Ее уже не запугать. Ее не запугал ни испытующий взгляд санитарки, когда ее раздели догола. Ее не запугал ни мерзкий препарат, который ей кололи, лишавший ее способности мыслить и не дававший собраться с духом. Элеонору не запугали ни цепь, которой ее приковали к стене, ни струи ледяной воды, немилосердно издевавшиеся над ее телом.

Ее уже ничто не запугает!

Обратно в лечебницу она не вернется.

И из бывшего дома она не уйдет без своего сына!

Пальцы нащупали в кармане пузырек – ее талисман, обещание безопасности. И хотя Элеонора еще сомневалась, стоит ли ей прибегать к яду, но она больше не страшилась это сделать.

– Как, черт возьми, ты умудрилась сбежать? – потребовал ответа Сесил.

Она ничего не сказала. Надеясь на то, что муж подойдет ближе и не схватит ее слишком крепко, чтобы она смогла дотянуться до своей шляпной булавки…

Сесил придвинулся ближе. Тиран, настроенный ее запугать. Все, как она и ожидала.

Он был уже так близко. «Ну! Еще один шаг…»

Дыхание Элеоноры участилось, подстегнутое смелостью, мыслью о вязком настое белладонны, покрывавшем кончик булавки – вынужденной предосторожностью на тот случай, если ее попытка спасти Уильяма потерпит неудачу. Как же хорошо, что она все предусмотрела! Только бы яда хватило для того, чтобы она смогла сбежать вместе с сыном…

Ноги Сесила топали по полу – медленно, угрожающе. Вот он уже практически навис над ней…

Элеонора вытащила из шляпы булавку, но, едва она отвела назад руку, как Сесил выхватил у нее оружие и переломил пополам. Бесполезные кусочки металла клацнули о пол.

И если прежде муж еще пытался играться с ней, как кот с мышью, то теперь его лицо потемнело от безумной ярости.

– Как ты сбежала?

– Я ухожу от тебя, Сесил, – сказала Элеонора. – И забираю Уильяма.

– И что тебя, женушка, навело на мысль, что ты должна так поступить? – прорычал муж.

– Осознание того, что я больше не могу так жить. Осознание того, что я не желаю, чтобы Уильям вырос похожим на тебя.

Сесил наклонил голову – как бык, приготовившийся к атаке:

– Ты думаешь, я позволю тебе уйти?

Женщина выпрямилась, насколько могла, и посмотрела мужчине в глаза:

– Ты не сможешь помешать мне.

Ухмыльнувшись, Сесил сделал несколько шагов к письменному столу и плеснул себе в бокал бренди из хрустального графина. Отхлебнув глоток, он со стуком поставил бокал на столешницу и звучно причмокнул:

– Хочешь, я скажу тебе, что с тобой сделаю?

Отвернувшись от стола, муж прошел к окну.

Оставив свой напиток.

Пальцы Элеоноры скользнули по гладкому стеклу пузырька.

Но Сесил, резко крутанувшись, вернулся к бокалу.

– Я намерен поместить тебя в другую лечебницу, гораздо худшую. Уж там-то ты точно свихнешься, и тебя больше никто и никогда не увидит. – Глаза Сесила блеснули, когда он поднес бокал к губам. – И тебе больше никогда не представится шанса воссоединиться с Уильямом. На этот раз я позабочусь.

– Нет.

– Нет? – фыркнул он. – Ты ведешь себя так, словно у тебя есть выбор.

– Да, он у меня есть.

– Нет, у тебя нет выбора! – Лицо мужа снова залила красная краска.

Пальцы Элеоноры так сильно сжали пузырек, что она испугалась, что раздавит его.

– Ты можешь поместить меня куда угодно, но я всегда найду способ оттуда сбежать. И всегда найду путь к сыну.

Сесил бросился к ней; его кулак прорезал воздух с той быстротой, к которой Элеонора уже привыкла за годы замужества. Ее рука взлетела вверх, блокировала удар по лицу – он пришелся на костную основу предплечья.

Муж зарычал, обрушил на нее град кулаков. И на этот раз она не смогла ничего сделать, только обхватила руками голову, защищаясь. А маленький пузырек так и остался зажатым в ее ладони.

Запыхавшийся Сесил отступил назад; багровое лицо мужа увлажнил пот.

– Я мог бы тебя убить, – тихо процедил он. – Я могу тебя убить прямо сейчас, и все в этом доме закроют на это глаза.

По ноющей болью коже Элеоноры пробежали мурашки. Муж был прав. Его деньги смогли подкупить и Найлса, и доктора Гимбола, и многих других. И, несомненно, утяжелили карман директора лечебницы.

Пошатываясь, женщина встала на ноги. Она даже не заметила, как упала. Сердце заколотилось с решимостью, его стук стал аккомпанементом мыленной мантре.

Больше никогда.

Больше никогда.

Больше никогда.

– Иди спать, Элеонора, – оперся о стол Сесил, чтобы отпить еще глоток из бокала. – И даже не думай бежать. Я приставлю к двери твоей спальни лакея. И не только к ней, но и ко всем дверям этого дома, что ведут на улицу.

С этими словами муж снял с полки у стола коробку с финиками – ту самую, что прислала ему леди Даксбери, чтобы задобрить и добиться для Элеоноры разрешения съездить к ней в Роузвуд.

Будто это было всего неделю назад.

Элеонора не сдвинулась с места: она не подчинится его приказу!

Пока не выльет содержимое пузырька в его напиток. Пока муж снова не отойдет и не даст ей ту долю секунды, что нужна для отравления бренди. Заложив руки за спину, Элеонора осторожно вытащила пробку.

– Я сказал: иди спать! – прогремел Сесил. – Ты, глупая женщина, научись, наконец, слушать, что тебе говорят. Иди спать, черт тебя подери!

Элеонора вздрогнула от взрывного тона. За столько лет насилия у нее уже выработалась реакция на каждый оттенок мужниного голоса. И тем не менее она осталась на месте, беззвучно моля деспота оборотиться к ней спиной. Всего на миг – чтобы она успела вылить настойку в его бокал.

Сесил яростно выгреб финик из его ячейки в коробке и положил сушеный плод в рот. Как вдруг… он выпучил глаза и испустил сдавленный звук. Схватился рукой за шею. Лицо Сесила побагровело, с губ сорвался хрип.

Вытянув руку, он, шатаясь, устремился к ней.

Элеонора попятилась, муж наклонился вперед и рухнул на пол у ее ног. Его лицо сделалось синюшным, комнату заполнили натужные звуки его затрудненного дыхания.

Она отступила еще на шаг – ровно настолько, чтобы до нее не дотянулась колышущаяся рука. И заткнула пузырек пробкой.

В белладонне уже не было нужды.

– Вы правы, – сказала Элеонора голосом достаточно громким для того, чтобы тот, кто мог подслушивать их разговор, расслышал бы ее слова, а не надрывные, прерывистые вдохи, исходившие от пола. – Вы правы, мистер Кларк. Я не была вам покорной женой. Но сейчас я послушаюсь вас и пойду спать.

Сесил уже не мог бороться за жизнь: он практически не шевелился, если не считать судорог, заставлявших его тело корчиться.

Элеонора отвернулась от мужа, лежавшего на полу лицом вниз:

– Спокойной ночи, муженек, – пожелала она ему.

Затем медленно подошла к двери. И, только убедившись, что в нем совсем не осталось жизни, вышла из кабинета и плотно прикрыла за собой дверь.

Часть ее отчаянно хотела вернуться к леди Даксбери, справиться о самочувствии Дэвиса. Но ее большая часть понимала: она должна остаться дома и разыграть удивление при получении новости поутру.

И в спальню Элеонора удалилась не сразу. А сначала зашла к Уильяму, взяла на руки его разморенное сном тело и стала убаюкивать засопевшего в знак протеста сынишку, пока тот не положил свою голову ей на плечо и не заснул снова. В этот момент она смаковала каждую клеточку своего ребенка, его вес на своих руках, аромат свежего мыла на его волосах и знакомый запах пота маленького человечка.

Подавив тихий всхлип, Элеонора прижала его к себе – этого бесценного ребенка, для защиты которого она была готова на все.

И уже сделала кое-что.

С Уильямом на руках женщина прошла в свою спальню, положила мальчика на пышную, уютную постель и, пристроившись с ним рядом, наконец, забылась безмятежным сном, не боясь, что грубое вмешательство Сесила обратит ее грезы в ночной кошмар…

Глаза еще были закрыты, а уши уловили тихий стук в дверь.

Элеонора пробудилась. И заморгала в удивлении при виде бликов солнечного света, расцветивших портьеры. Как долго она проспала?

Ей показалось – всего минуту.

Уильям лежал, подогнув под себя ноги; щеки мальчика порозовели.

Может, стук ей почудился? Не успела Элеонора задаться этим вопросом, как он повторился.

Сердце заколотилось в груди; на его яростные удары свежие синяки откликнулись болью. Элеонора осторожно – так, чтобы не разбудить Уильяма – соскользнула с кровати и подбежала к двери. На пороге стояла старшая экономка: спина прямая, как палка, лицо вытянутое и бледное.

– Мэм, простите, что разбудила вас. Ваш муж…

На миг на Элеонору накатил страх.

А вдруг Сесил еще жив? Вдруг она ошиблась, оставив его в кабинете?

Рука сама сжалась в кулак:

– Что с ним?

– Простите меня, мэм. – Служанка отвела взгляд от разбитого лица Элеоноры. – Случилось ужасное…

Леди Даксбери открыла дневник – уже в новом переплете. Кожа даже скрипнула от приложенного ей усилия. Глаза вперились в чистую страницу, сулящую новые возможности.

У человека всегда есть возможность начать все с чистого листа. И этот чистый лист мог трансформироваться в книгу стихов для такой натуры, какой была Лавиния. Мог вылиться в новую детскую историю для женщины вроде Розы. Или обозначить старт новой жизни для настрадавшейся, но не сдавшейся Элеоноры.

А для леди Даксбери эта чистая страница олицетворяла начало путешествия – средство, позволявшее ее мыслям быть услышанными в мире, который был глух к их голосам – голосам женщин.

Леди Даксбери отложила в сторону перьевую ручку и, поглаживая Отиса, спавшего у нее на коленях, перечитала только что написанные строки. С годами ее почерк улучшился, стал четким, убористым и аккуратным – совершенно не похожим на те поспешные каракули, что выводила ее рука в молодости. Позволив прочитать о ее прошлом Элеоноре, графиня сильно рисковала. Окажись та недостойной ее доверия, проблем было бы не избежать.

Но с годами леди Даксбери научилась разбираться в людях. Это ценное качество родилось из неудач и усвоенных горьких уроков. Графиня знала, что Элеонора почерпнет в ее дневнике силу и утешение.

И ни о чем не жалела.

Даже о том, что дала ей тот пузырек. Хотя воспользовалась им подруга или нет, осталось загадкой. Леди Даксбери ни разу не поинтересовалась его содержимым.

Женщина должна делать то, что должно, если мир поворачивается к ней спиной, обрекая ее постоять за себя. И не ей, Кларе Чемберс, судить других…

В дверь библиотеки постучали, хотя в этом не было необходимости – та оставалась открытой.

Леди Даксбери провела в молодости слишком много времени за запертыми дверьми, чтобы теперь поворачивать ключ.

Если бы дом не принадлежал новому лорду Даксбери, второму кузену Эдгара, она сняла бы все двери с петель. Но он был молодым отшельником, предпочитавшим жить за городом и позволившим ей пользоваться этим домом неограниченно. Более того, он не стал оспаривать и вдовью часть наследства (очень щедрую), завещанную ей супругом.

Дэвис откашлялся, и Отис раздраженно приподнял голову, а потом спрыгнул с ее колен.

– Прошу прощения, ваше сиятельство, – вошел в комнату дворецкий. С некоторых пор дугу его правой брови прорезал шрам – отметина, оставленная бывшим мужем Элеоноры. На то, чтобы оправиться после удара гранитным бюстом, Дэвису потребовалось несколько дней (ведь он и в прошлом получил немало ранений в голову). Но, стоило ему восстановиться, и дворецкий с еще большей решимостью стал оберегать и защищать свою госпожу и ее подруг из Тайного общества любительниц книг.

Леди Даксбери улыбнулась дворецкому:

– Тебе не нужно извиняться за то, что ты выполняешь свою работу, Дэвис.

Дворецкий ответил серьезным кивком: понимаю. Но графиня даже не усомнилась в том, что он и впредь будет просить прощения всякий раз, когда отвлечет ее от какого-нибудь занятия.

– Вас хочет видеть леди Пемптон.

– Леди Пемптон? – Графиня вспомнила женщину, которой тоже посылала приглашение вступить в их Тайное общество.

Тогда она не откликнулась.

А вот сейчас явилась.

Дэвис протянул графине визитку. Плотная картонная карточка была белоснежной–, с оттиснутым именем. На обороте было аккуратно приписано:

Леди Даксбери тихо рассмеялась. Никогда не бывает слишком поздно, и она никогда не откажет женщине, попавшей в беду.

– Пусть войдет, – сказала графиня.

Дэвис вышел, оставив ее одну. Клара прикоснулась к броши на груди, с прядью Элиаса поверх медальона с портретом Джорджа. Она продолжит – в память о любимом – помогать нуждающимся женщинам. А в память о Джордже постарается сделать так, чтобы любая мать могла защитить своего ребенка.

Услышав звуки приближающихся шагов, леди Даксбери встала и выглянула в окно. Из еще не полностью оттаявшей земли начали пробиваться подснежники. Их белые бутоны возвещали весну.

Леди Даксбери обернулась: в комнату вошла леди Пемптон. Ее сине-зеленые глаза казались огромными на смущенном и запуганном лице. Гостья нервно улыбнулась:

– Я не слишком поздно приняла ваше приглашение, графиня?

– Напротив, – улыбнулась в ответ леди Даксбери. – Добро пожаловать в Тайное общество любительниц книг!

Шелковая ткань или изделие благородного аристократического оттенка топленого молока, сливок или неотбеленного льна. (Здесь и далее примеч. редактора).

Небольшое сдобное печенье с повышенным содержанием сахара, жира и яиц. Как правило, продаётся набором из разных сортов изделий. Чаще птифур готовят из бисквитного и песочного теста, наполняя разными начинками и украшая кремом или глазурью.

Крепкий белый сидр.

Длинный, узкий прямоугольный цветник.

Используется для лечения некоторых судорожных расстройств. Он также применялся при лечении алкоголизма и нервных и психических расстройств для успокоения или расслабления нервных или напряженных пациентов Паральдегид используется для лечения некоторых судорожных расстройств. Он также применялся при лечении алкоголизма и нервных и психических расстройств для успокоения или расслабления нервных или напряженных пациентов.