Эмилия хлопает дверью, прижимается к ней спиной и прикрывает глаза. Наконец-то она дома. Еще один день прошел в машине, пока она следила за зданием и ждала, как какой-то мужчина придет к чьей-то жене. Тело и голова Эмилии раскалываются. Безжалостная боль от скуки.

Но все-таки когда платят за то, чтобы наблюдать за интрижками чьей-то жены, – это лучше, чем ничего. Уж точно лучше, чем те шесть месяцев после увольнения из полиции, когда она целыми днями проедала накопления и продавливала диван. И ждала что тревога снизится хотя бы до такого уровня, на котором она сможет выйти на прогулку или заскочить к родителям. В тот период страх был всепоглощающим. Но вот он стих. Спрятался туда, где она хотя бы может попытаться заткнуть его поглубже, чтобы больше не ощущать.

Она открывает глаза от лая Мими, стремительно цокающей когтями через весь коридор ей навстречу.

– Привет, дорогая, – с нежностью говорит она, прежде чем отправиться на кухню в задней части дома и, включив кран, выждать несколько секунд, пока вода станет холодной. Она жадно опустошает стакан и наполняет его снова. Делает глубокий выдох – такой, как если бы можно было выдохнуть целый день.

Направившись в гостиную, она сразу идет к столу из палисандра, запрятанному в углу у окна, – так же, как делает это каждый день. Она ставит стакан рядом с клавиатурой, шевелит мышь. Монитор загорается и оживает, вчерашняя документалка на паузе, уведомление висит в центре экрана.

«Вы еще смотрите “Почему женщины убивают”?»

Эмилия кликает «Да», и программа на мгновение зависает, а потом включается снова. Рассказчик повествует о Мэри Энн Коттон низким хрипловатым голосом.

Она поворачивается ко второму экрану и начинает просматривать сайты. Так Эмилия проводит каждый вечер: слушает документалки, погружается в сюжет драмы перед тем, как вернуться к форумам, которые читает в одном и том же порядке. Сначала чат «Преступники с веселым нравом»: открытая группа для людей, трудящихся в сфере уголовного права, скучающих по острым ощущениям и удовлетворению от расследования, но неспособных вернуться к работе по ряду причин. Иногда они обсуждают эти обстоятельства. А иногда – нет. Никто из них не в курсе, что Эмилия ушла из полиции. Она хочет рассказать им, знает, что нужно только напечатать: «Я сестра Софи Хайнес». Но каждый раз, когда она пыталась, что-то мешало ей. Пальцы как будто немели, мозг отказывался подсказывать, как пишутся слова, не говоря уже о том, что пришлось бы поделиться этими событиями. Она бы не вынесла вопросов. И точно наступил бы момент, когда кто-нибудь предложил свою помощь в решении загадки того, что же случилось с Софи. Эмилия уже пыталась. Полиция пыталась. Вернуться к этой теме значило бы утянуть себя на дно, а у Эмилии ушли годы на то, чтобы справиться с течением, выбраться на поверхность и сделать заветный вдох. Она сражалась изо всех сил, чтобы выяснить правду.

Даже когда она ушла из полиции, коллеги продолжали делать все, что в их силах. Но не было ни единой зацепки. Ни одного следа того, кто связан с сестрой Эмилии.

Спустя некоторое время расследование пошло на спад – бродило вокруг да около, но никак не набирало силу. Боль была слишком сильной. Всякий раз, когда внутренний порыв бросал Эмилию в пучину расследований, горе окатывало ее своими волнами снова и снова, раскрывая и обнажая рану. Она не могла справиться. Видимо, никто так и не узнает, кто же убил Софи. И ей придется жить с этой мыслью.

Прочитав свежие сообщения в этой группе, она всегда переходит на Websleuths.com. Потом Бюро расследований Reddit, затем lipstickalley.com. И наконец «Комната исповеди».

Есть много мест для признаний: бесконечное число сайтов предлагают место для анонимного искупления. Когда Эмилия впервые зашла в «Комнату исповеди», то не рассчитывала узнать что-то новое. Она уже насмотрелась на все эти признания в изменах, лжи, кражах из магазинчика по соседству. Но на этот раз… Все по-другому. Эмилия возвращается сюда каждый вечер, концентрирует все внимание на экране, пока знакомится с новыми исповедями. С каждым месяцем их тексты становятся все мрачнее.

Эмилия кликает на адресную строку и начинает вводить первые буквы сайта, ссылка появляется автоматически.

Она нажимает клавишу ввода.

Окошко становится черным, появляется изображение двери, металлической и холодной. Из колонок раздается скрип, дверь распахивается. Эмилия улыбается, как в самый первый раз, когда зашла на этот сайт и впечатлилась трудом, вложенным в его атмосферу. Большинство форумов простые, без украшений. Но этот выделяется.

За дверью в центре комнаты на пустом сером полу стоит ящик. Черный и крепкий. Крышка открывается, и на экране разворачивается свиток. Плавно появляются рукописные буквы, темные и с наклоном, будто бы чернила просачиваются сквозь письмо и подобно крови стекают с белоснежной страницы.

Текст висит какое-то время, неподвижный. Затем письмо сворачивается в аккуратный свиток, опускается обратно в ящик, тот резко захлопывается. Тяжелая крышка ставит финальную точку. Раздается мелодия скрипок, бой барабанов, и ящик приходит в движение, вращаясь все быстрее и быстрее. Вот он останавливается, указывая своим углом прямо в экран. А затем появляются слова: буквы выцарапаны на крышке и двух видимых сторонах.

Переливается кнопка «Войти».

Эмилия нажимает на нее.

Ящик распахивается, яркий белый свет исходит из глубины, разгораясь все ярче и ярче, пока не заливает весь экран.

Заголовок висит сверху страницы, буквы пепельные и черные. Форум выглядит как комната, холодная и больничная: на заднем фоне широкое горизонтальное зеркало, светло-серые стены и голые трубы, тянущиеся сверху донизу через экран. И написанный тем же почерком, что и прежде, текст:

Ниже – одно за другим идут откровения. Эмилия широко распахивает глаза. Список растет в геометрической прогрессии. Каждый день шокирует ее количеством новых постов; число активных пользователей отображается в правом верхнем углу экрана.

Сколько из них пролистывают форум, а сколько – оставляют признания? По-настоящему раскрывают свою потаенную часть миру?

Эмилия понимает, почему люди здесь остаются – импульс, который затягивает тебя, читающего чужие откровения; предвкушение того, как приятно будет напечатать самые темные свои мысли. Когда она впервые нашла этот сайт несколько месяцев назад, то тоже испытывала те же эмоции. Эмилия позволила себе выговориться, буква за буквой печатая тайну, неотступно отравлявшую ее с того самого момента, как Софи убили.

Она не остановилась на этом. Какой-то глубинный импульс разгорелся внутри нее, мрачный и изменчивый, сбивающий дыхание.

Эмилия подпрыгнула от звука захлопывающейся тяжелой двери – уведомление о новой исповеди. Когда она была на форуме в первый раз, это напугало ее до смерти: она вздрогнула так внезапно, что опрокинула кружку и залила чаем пижамные штаны, кожа под которыми окрасилась в красный.

Она скользила взглядом по новому признанию, то широко распахивая веки, то хмурясь и щурясь.

Эмилия встряхнула головой, потянулась к стакану. Она громко сглотнула. Признание, такое простое, но такое недосказанное. Всего одно предложение вызывает лавину вопросов, словно домино, падающее одно за другим. И хотя она больше не служит в полиции, все еще остается непревзойденным детективом. Но ей не стоит настолько вовлекаться в каждое признание на этом сайте – тем более когда они все больше и больше похожи на последнее, мрачное и хаотичное. Ей придется дистанцироваться от этого, как она делала в полиции. Не каждое дело стоит впускать в душу. Не всех можно спасти.

Живот начинает болеть – не всех можно спасти. Даже не самых лучших из нас. Даже не…

Нет. Ей нельзя думать о Софи.

Быстро поморгав, Эмилия пролистывает страницу вверх и останавливается в случайном месте. Быстро читает, поджимая пальцы на ногах, готовясь к новым эмоциональным качелям, как ее лицо вдруг озаряет улыбка.

Эмилия перечитывает текст еще раз, с удовольствием смакуя последнее предложение. Она разражается хохотом, громким и скрипучим, во все горло. Славно. Она снова поднимается по странице, сканируя слова, жадно их проглатывая. Получая удовольствие от места, в котором люди могут признать свои темные стороны и остаться нетронутыми. Сбросить груз с плеч без каких-либо последствий только ради облегчения. Признания в интрижках, офисных подставах, кражах, ненависти к партнерам, сожалении о том, что завел детей. Эмилия замирает, читая пост на последней трети страницы.

Взгляд Эмилии затуманен, сердце грохочет в груди, пальцы покалывает.

Интересно, как бы это было, догони я ее и схвати.

Вот как выглядит первый этап. Да, именно так всегда все и начинается. Похоже, скорее всего, чувствовал себя и мужчина, который убил Софи. Сначала он просто наблюдал – она говорила полиции, что за ней точно кто-то следит. Преследует. Но всегда есть первый раз, когда им уже недостаточно любоваться. Они начинают хотеть почувствовать.

Кто эта женщина, за которой следит мужчина? Она в порядке? Его пост выглядит как предупреждение – громкий сигнал о приближающейся опасности. Но сигнал для кого? Человека, который отправил текст, нельзя найти.

Телефон Эмилии гудит, вибрация громкая и резкая. Она подскакивает, затем берет трубку.

– Привет, пап, – говорит она.

– Эми! Просто проверяю. Ты… ты в порядке?

– Да.

Она прочищает горло, пытаясь убрать высокие, вызванные адреналином нотки в голосе.

– А что?

– Ну… У тебя странный голос.

– Да нет, я просто смотрела документалку, вот и подпрыгнула от звонка… Все нормально?

– Да, просто хотел убедиться. – Он вздыхает. – Не понимаю, зачем ты смотришь эту дребедень, Эми. Преступления, нераскрытые дела… Почему бы тебе не выбрать что-то расслабляющее? Веселое? Помнишь это шоу, которое вы любили смотреть с Софи? Про выпечку?

Эмилия вздыхает. Она больше не может включать «Пекарский замес» – только не без сестры. Раньше они смотрели выпуск каждую неделю, без пропусков. Сидели, обнявшись вместе на диване под теплым пледом, с чашками чая, балансирующими на коленках, и комментировали каждый момент, набив рты песочным печеньем.

– Я не заставляю себя, пап. Ты знаешь, это моя страсть. Мне правда нравится…

– А, ну раз тебе нравится…

– Не говори так, пап.

– Ну, раз тебе так сильно нравится, – продолжил он, игнорируя ее предупреждение, – то почему бы тебе не вернуться в полицию? Ты знаешь, они мигом тебя восстановят.

Эмилия усмехается. «Я бы не была в этом так уверена».

– Ты великолепный работник…

– Была им.

Она начинает покусывать большой палец, тот кусочек кожи, который пыталась не замечать.

– Я была хорошим полицейским. Раньше.

– Но ты можешь стать им снова.

– Нет, пап. Ты знаешь, что это не так. Ты в курсе, что после… После всего произошедшего я уже не была хорошим полицейским. Я еле двигалась. Просто… Просто не могла. Я не сумею вернуться.

– Эми, мы с твоей мамой правда считаем…

– Пожалуйста, не говори это опять.

Она делает глубокие вдохи и выдохи, голос дрожит, глаза щиплет.

– Прошу.

Он замолкает. Папа не знает, что сказать. Он не собирался ее ранить, но так вышло. Когда он предлагает вернуться на службу в полицию и говорит, что она все еще способна это сделать, всякий раз это напоминает ей о том, чего она не может. В ней больше нет сил. Есть любовь к этому. Страсть. Но не сила. Не стойкость. Моральная, эмоциональная… Она просто не может. Все стало слишком сложно. Эмилия принимает дела близко к сердцу. После Софи это стало невозможным.

Она понимала, что коллеги буквально ходили на цыпочках вокруг нее, оценивая, как каждое дело затронет чувства Эмилии, справится ли она. И, по правде говоря, она не справлялась. Она пошла к врачу, была у психиатра – он сделал все возможное, чтобы вернуть ее в строй. Но каждая секунда походила на попытку брести против течения: поток мог сбить ее с ног в любую минуту. И она начала делать ошибки. Врач диагностировал у нее посттравматическое стрессовое расстройство. После этого она продержалась буквально несколько дней.

– Прости, Эми. Но вести частное расследование слишком накладно.

– Но я это умею, – настояла она. – Я могу найти кого угодно. Это приносит мне деньги. Хорошие деньги. Больше, чем я бы заработала в полиции, однозначно.

– Понимаешь, мы хотим лучшего для тебя.

– Я… Я знаю. – Она сглатывает, проморгавшись от слез, пытаясь затолкать эмоции обратно вглубь себя. – Мне бы правда этого хотелось, пап. Ты же понимаешь… верно?

Тишина.

– Пап? – Эмилия замолкает, прислушиваясь к его дыханию, зная, что он сейчас подбирает правильные слова. – Ты еще тут?

– Да, я здесь, милая… Ты точно не хочешь вернуться?

Эмилия закрывает глаза, сжимает губы, лишь бы снова не расплакаться. Она подносит руку ко рту, зубы снова нащупывают тот мешающий кусочек кожи. Она морщится. Вкус крови растекается по языку, металлический и соленый. Вкус, напоминающий, что она жива.

– Нет. – Она говорит тоном, не предполагающим продолжения, опускает свою руку и видит, как капля крови стекает по ее ногтю, заполняя ложбинку.

Он снова вздыхает, и в этом звуке слышится раздражение.

– Ладно, конечно, это твое решение. Мы рядом, если нужно. Ты знаешь об этом, правда?

– Да.

Он делает паузу.

– Люблю тебя, Эми.

Он выпаливает признание поспешно. Они давно не говорили подобного. Эмилия так долго отталкивала родителей, не в силах справиться с чувством вины, которое терзало душу при виде их горя. Они тоже винили ее?

– Я… Я тоже тебя люблю.

Она завершает звонок и нажимает на боковую кнопку, экран темнеет. Она возвращает его на стол и на несколько минут уходит в мысли, уставившись на отражение, глядящее на нее с экрана.

Эмилия откидывается на стуле, затылок неуклюже прижимается к подголовнику. Внезапный поток эмоций рассеялся, оставив ее опустошенной. Батарейка села – вся энергия оказалась полностью слита.

Ее взгляд медленно возвращается к компьютеру. Эмилия вытягивает пальцы, готовясь к нежному касанию мыши.

Форум там, признания повисли на мониторе. Она медленно листает вверх, впитывает их, улыбаясь одним и закатывая глаза от других. Но наконец она доходит до начала ленты постов, самые свежие признания выделены жирным шрифтом: кто-то украл два полтинника из маминой сумочки. Эмилия встряхивает головой. Бросает взгляд на часы, громко зевает. 19:45. Пора ужинать. Раздается звук хлопающей двери, и Эмилия вздрагивает.

Новое признание появляется наверху списка.

Она подается вперед, глаза быстро бегают по строчкам. Но Эмилия хмурится, перечитывает пост, ее разум бурлит в попытке осознать написанное, как у ребенка, старающегося сказать первые слова.

Райан ошеломленно смотрит на свое отражение в зеркале.

Что происходит? Как он здесь очутился?

На него в ответ глядит бледное, практически серое лицо в этом мигающем голубом освещении; волосы растрепаны и падают на глаза. Он трет их и оглядывается на часы – они уже готовы начать обратный отсчет.

– Эй? – кричит он в потолок. – Кто-нибудь слышит меня?

Паника закипает в его груди, живот скручивает. Его взгляд мечется по всей комнате от ящиков по углам снова к таймеру над зеркалом и, наконец, к двери. Она совершенно обыкновенная – древесина и засов. Хоть она и заперта, он мог бы ее выбить, наверняка. Он прицеливается, задерживает дыхание, как вдруг его грубо останавливает она – цепь на щиколотке.

Он громко кричит, ревет голосом, полным разочарования и гнева.

– Кто-нибудь, помогите мне! Что за хрень?

Глаза застилает пелена, маленькая комната раскачивается из стороны в сторону, руки становятся липкими, а пот пропитывает футболку. Он отшатывается назад, врезается в стену и сползает на пол. Райан прижимает лоб к коленям и пытается сделать глубокий вдох, но вместо этого глотает кислород рывками, и его сердце колотится быстрее.

«Вытащи себя из этой комнаты. Думай. Ты же как-то сюда попал. Что ты можешь вспомнить последнее? Думай».

Он был дома. Перед компьютером. Ждал, пока его друзья отпишутся насчет планов на этот вечер. Экран расплывался перед глазами, слова перетекали из одного в другое. Он откинулся на стуле. Шея щелкнула, когда он покрутил головой, на мгновение закрыв глаза.

– Райан! – Голос его матери разнесся эхом по верхнему этажу и, резкий, как птичий гомон, донесся до его ушей.

– Что? – отозвался он, пытаясь скрыть нотки раздражения в своем тоне. Что бы она ни сказала или ни сделала, как бы ни пыталась под него подстроиться, уже сам звук того, как мать произносит его имя, вызывал в Райане волну негодования. Он любил ее, но любовь мамы была подобна клаустрофобии.

Он выдвинул ящик стола и увидел фотографию Фионы. Он прятал ее. Мать бы засыпала его вопросами, если бы нашла снимок. Но фото было сплошь покрыто дырочками – новые добавлялись всякий раз, когда он решал повесить его на стену и снять снова. Порой сам вид Фионы давил на него: ее улыбающееся лицо, почти жестокое, будто бы насмехалось над ним.

– Райан?

– Да! – выкрикнул он, уже не сдерживаясь.

Лицо матери появилось в чуть приоткрытой двери. Ее нос сморщился от неодобрения, когда она заметила кучу постельного, сваленного на пол у кровати, и лежащую в той же горе одежду, в которой Райан был вчера.

– Не нужно кричать, милый, – сказала она; нервная улыбка промелькнула на ее губах. – Ты хочешь сэндвич? Надо бы что-нибудь поесть.

– Я не голоден, мам.

– Точно?

– Угу, – кивнул он, даже не взглянув на нее.

– Ладно. – Она отшагнула назад, почти пропала из вида, но затем остановилась. – А ты… погуляешь сегодня?

– Скоро, – он кивнул.

– Ладно, милый… Может, составишь мне компанию в церкви завтра?

Он скривил рот, желая оттолкнуть ее, но не смог. Для мамы это многое значило.

– Можно бы… зависит от того, во сколько я сегодня вернусь.

– Прекрасно, – сказала она с улыбкой, прежде чем выйти в коридор и закрыть дверь.

Он снова вздохнул, поднял ладонь и почесал лоб. Он не собирался грубить матери. Но всякий раз, стоило ей приблизиться, Райан напрягался. Когда-то близкие отношения согнулись под тяжестью груза: слишком много неоправданных надежд, слишком тесно. Просто чересчур много… всего. Как натянутая ветка, готовая превратиться в хлыст.

Его телефон загудел. Групповой чат:

– Ну, наконец-то, – сказал он, вставая и хватая ключи и телефон с постели.

Выйдя из дома, Райан направился по переулку в конце улицы до магазина на углу Бридж-роуд. Он вошел в супермаркет, поболтал с Дэйвом пару минут, купил сигареты и отправился назад по аллее коротким путем до Вудгейт-роуд и паба…

Райан хмурится. А попал ли он в паб? Да… Попал. Перед глазами встает картина, как его друзья бурно шумели, когда Райан распахнул двери. Он помнит ощущение деревянной барной стойки под пальцами, липкой от пролитого пива и жары. В голове четко отложился голос хозяина, привычно спрашивающего, налить ли еще одну. На двух табуретах неподалеку сидела парочка – мужчина и женщина, смеявшиеся над чем-то в ее телефоне.

А потом тьма – до самого пробуждения здесь.

Теперь он может только ждать. Ждать, что кто-нибудь войдет в комнату. Ждать, что начнется обратный отсчет.

Нет, это неправда. Он не обязан просто ждать.

Ящики.

Они здесь для чего-то.

Райан делает полшага к ближайшему ящику, тянется рукой, пальцы дрожат. Цепь вокруг щиколотки жестко натягивается, но он сможет достать. Райан резко оборачивается, чтобы бросить взгляд на таймер. Цифры все еще не двигаются. Он смотрит на дверь, пульс бьет в виски, но никого нет. Никто не входит.

Он прищуривается – что-то попадает в поле его зрения там, в углу над дверью. Как же он не заметил раньше?

Камера. Красная лампочка горит.

Камера. Ящики. Таймер.

Райан знает, где он.

Это Комната Исповеди.

Эмилия перечитывает признание еще несколько раз. Слова на месте, ясные и четкие, как любой заголовок на главной странице газеты или на подписи 10-часовых новостей.

Кто-то признался в убийстве. Еще и не одного человека. Двоих.

Но это не может происходить на самом деле. Просто не может.

Эмилия запускает браузер, стремительно открывает поисковик. Мими протискивается к ней, занимая пространство под столом и грея телом голые ступни Эмилии. Она улыбается: кто бы мог подумать, что Мими окажется таким преданным другом, даже если она может заполнить лишь крошечную часть той дыры, что осталась после Софи? Раньше Эмилия не была в восторге от собак, но стоило ей уйти из полиции, Мими скрасила ее одиночество. Жизнь так изменилась без Софи: дни опустели, как будто все краски в ее жизни потускнели и превратились в черные и белые. Она переехала в новое место, за городом, в пятнадцати минутах от того дома, где они жили вдвоем. Подальше от шума и суеты. Жизнь приобрела другой вкус. И Эмилия пытается наполнить ее любыми, даже самыми крошечными кусочками радости, которые только сможет добыть. Прогулка в лесу с собакой. Подкаст. Поездка к родителям. Кофе с Дженни. Но всё не так.

Вернувшись к экрану, она печатает: «Хейли Джеймс». Живот скручивает. Но никакой информации ни о найденном теле, ни о пропавшем человеке с таким именем. Исповедь прислали только что, – вероятно, пройдет некоторое время до того, как СМИ обнаружат, подтвердят, опубликуют… Но ведь их семьи точно заметили пропажу?

Эмилия хватает телефон и заходит в Инстаграм[2]. Она лихорадочно набирает имя Хейли. Загружается список аккаунтов – бесконечное количество профилей. Нет, она никогда не сможет ничего найти в этой соцсети. Она выходит из приложения и запускает Твиттер[3]. Ее пальцы летают над экраном, она снова ищет.

Хейли Джеймс, Лука Франко, Лондон, Убийство.

Нет результатов.

Довольно скоро пользователи Комнаты Исповеди проговорятся, информацию сольют в СМИ, и весь мир узнает. Но пока, похоже, признание остается тайной в стенах форума. Эмилия дрожит. Возможно, она первая на свете, кто это увидел.

Эмилия откидывается в кресле и судорожно трет глаза, пытаясь выровнять дыхание.

Все в порядке. Может, это просто шутка. Может, кто-то просто дурачится.

Она снова берет телефон, опять заходит в Инстаграм. Результаты поиска еще на экране – разные лица с именем Хейли Джеймс радостно улыбаются со всевозможных локаций: мать обнимает младенца, подросток играет в волейбол на пляже, молодая женщина поднимает бокал шампанского, ее голова запрокинута назад, она смеется. Просматривать эти профили можно бесконечно, имя слишком распространенное. Но вот мужское…

Лука Франко. Да. Его должно быть легче отыскать.

Эмилия вводит имя в поисковой строке. Выпадает список результатов, она начинает кликать по ним, ища указанное местоположение.

Первый – мужчина около сорока, седеющие волосы и светло-голубые глаза. Но он выложил публикацию меньше часа назад из Рима.

Второй профиль принадлежит мальчику, подростку из Америки. И она быстро переключает на следующего. Австралия.

«Лондон» – гласит пост. Она должна найти Луку Франко из Лондона.

Эмилия щелкает на четвертый профиль, и ей улыбается молодой мужчина возрастом около тридцати лет, белоснежные зубы сияют на смеющемся лице. В недавних публикациях – фото «У Аннабель». Он был в Мэйфейр еще вчера.

Эмилия открывает список его подписчиков. Она ищет имя: Хейли Джеймс. Вероятно, они как-то связаны.

Отображается один профиль.

Они действительно связаны.

Дыхание перехватывает, Эмилия нажимает на аккаунт. Вот она – розовые волосы. Симпатичная. Но недавно выложенных историй нет. А последняя публикация была шесть дней назад.

Эмилия открывает ее подписчиков, пролистывает профиль за профилем, смотрит истории, недавние фотографии – но ни по одной из них нельзя сказать, что Хейли исчезла или находится в опасности. Она проделывает то же самое со страницей Луки… Ничего.

Ничего нет.

То есть ничего, что она в силах найти… Но если бы этих людей объявили в розыск, полиция бы знала.

Может, Киран в курсе.

Эмилия смотрит на телефон, который все еще держит. Нельзя ему звонить. Точно не сейчас, после всех месяцев тишины. Можно набрать Дженни. Но та вряд ли знает: она работает не в следственном, а в отделе задержаний. Нужно позвонить 999 и доложить о посте: показать им сайт, и на этом всё. Но Эмилии хочется убедиться, что это все неправда – всего лишь какой-то обиженка или садист решил сделать вброс. Может, кто-то из друзей Луки или Хейли по своей тупости подумал, что это будет смешно.

Надо позвонить Кирану.

Внутри все переворачивается от одной мысли, что ей придется снова с ним разговаривать. В прошлую их встречу он поцеловал ее в лоб – так же, как и всегда, – и сказал, что подождет, пока она не будет готова. Но Эмилия с тех пор не общалась с ним. Всего за неделю до этого он помогал ей с переездом в новый дом, утешал ее, когда она в последний раз закрывала дверь их с Софи квартиры.

Он может не взять трубку. Увидеть ее имя на экране и ждать, пока звонок прекратится.

Трясущимися пальцами Эмилия находит его номер в списке контактов. Ей не приходилось делать этого раньше. Киран инициировал все прошлые созвоны и переписки, и их общение занимает целый экран.

И снова знакомая печаль скручивается в животе. Тоска по нему приносила такую боль, которая случается только тогда, когда действительно скучаешь по кому-либо. Но она заставила себя забыть.

Видимо, пришло время вспомнить.

Она нажимает на кнопку вызова и подносит телефон к уху, сердце стучит все быстрее и быстрее с каждым долгим гудком.

– Эмилия? – Руки дрожат из-за удивления в его голосе.

– Привет, Киран… – Она ждет, надеясь, что он скажет что-нибудь, но мужчина продолжает молчать. Его удивление практически осязаемо.

– Как… Как ты?

– Эм…

Он думает, прокашливается. Киран всегда так делал, если не знал, что именно сказать: тянул время, подбирая слова для ответа.

– Я в порядке, Эми. Я в порядке… Ты как?

– Я тоже.

Она прикусывает губу, пытаясь расслышать улыбку в его голосе.

– Я… Ты на службе? Извини, что звоню вот так…

– Нет, все нормально. Рад тебя слышать… Я просто в участке. Когда увидел твое имя на экране, подумал, что ты села на телефон или что-то в этом роде.

Она улыбается, ее сердце греют звуки его мягкого смеха.

– Прости, что не позвонила раньше. Я просто… Не знала, как…

– Прошу, не извиняйся.

Эмилия кивает, зажмуривается. Как она могла отпустить его? Оттолкнуть такого мужчину? Того, кто сделал бы все ради нее, который любил ее так, как другие могут только мечтать.

– Есть кое-что, о чем я хотела тебя попросить.

Он вздыхает так тихо, что, если бы она не знала его настолько хорошо, и не заметила бы. Киран расстроен. Расстроен, что она позвонила, потому что нуждалась в какой-то услуге, а не в нем самом.

– О чем же? – отвечает он.

– Ты слышал о Комнате Исповеди?

– Эм… Не уверен.

– Это форум, где люди могут оставить анонимные признания. Открылся где-то год назад и уже набрал обороты. На нем уже тысячи признаний…

– Ну, допустим…

– Так вот, я сидела на форуме, читая посты, и тут появился один… Кто-то признался в убийстве и оставил два имени.

Он не отвечает. Шум его дыхания доносится из динамика, но он не произносит ни слова.

– Киран?

– Прости, я тут… Что именно там написано?

– Там написано: «Вот вам признание. Убийство. Лондон. Хейли Джеймс. Лука Франко». Это всё.

Эмилия ждет, покусывая ноготь на большом пальце, пока Киран стучит по клавиатуре. Она может представить его сейчас: темные брови над зелеными глазами нахмурены, когда он внимательно читает с экрана и убирает мягкий завиток волос со лба.

– Видишь? – шепчет она.

– Угу… Когда пост появился?

– Где-то пятнадцать минут назад. Я поискала имена в соцсетях, и похоже, что нашла их. Могу отправить тебе их профили, но я подумала, возможно, ты что-то слышал о пропавших людях?

– Ох, ну, эти имена точно не на слуху. Дай посмотрю…

Эмилия слушает, как он печатает на клавиатуре.

– Нет. Никого под этими именами нет.

Он шумно выдыхает носом.

– И давно ты на этом форуме?

– Несколько месяцев…

– И ты просматривала его? Читала другие признания?

– Угу.

– Признания там реальные? Или шутка?

– Какие-то настоящие. А некоторые из них кажутся… Каким-то приколом. Черный юмор.

– Так, у нас нет никаких расследований по этим именам. Никто не исчезал. Ничего… Если только это не произошло вот-вот, чутье подсказывает мне, что это вброс.

– Ты так считаешь?

– Да… Но я посмотрю еще. И отдел киберпреступности сможет отследить IP-адрес.

– Хорошо. Спасибо, Киран.

Эмилия замолкает, не зная, что сказать дальше, да и стоит ли говорить что-либо вообще.

– Эми? Ты еще здесь?

Она кивает, будто он может ее увидеть.

– Да. Да, я еще здесь.

– Это… Был рад услышать твой голос, – шепчет он, в голосе читается улыбка.

– А я – твой, – тихо признается она в ответ. Повышать голос сейчас кажется неправильным, и эта взаимная тишина дарит Эмилии смелость.

– Я скучала по тебе.

Он делает вдох, затем следует тишина.

– Прости, не хотела тебя смущать…

– Нет, ты не смутила. Я тоже по тебе скучал. Может, увидимся как-нибудь вечером? Выпьем?

– Звучит здорово. Спасибо еще раз, Киран.

– Круто. Ну, обращайся. Я позвоню… Спокойной ночи, Эми.

– И тебе.

Эмилия завершает вызов, но остается неподвижно сидеть в своем кресле. Телефон все еще возле уха, его голос еще раздается эхом в голове.

Она оборачивается, чтобы посмотреть на монитор. Киран прав. Должно быть, это чья-то дурацкая шутка. Кто-то наткнулся на форум и решил, что будет прикольно признаться в самом жестоком преступлении из всех возможных.

Эмилия решительно кивает и встает, чтобы вернуться назад в кухню. Она вытаскивает свой ужин – макароны под сыром – из холодильника и ставит его в микроволновку. А пока он разогревается, мысли снова уводят ее туда, в Комнату Исповеди.

Да, точно розыгрыш. Никто бы не признался в убийстве публично.

Так ведь?

Эмилия, прищурившись, следит за домом на углу. Открывается дверь.

Ну, неужели? Она наконец-то застанет его выход?

Она просидела возле этого дома на Хампстэде три дня, выжидая. Мужчина, который ей заплатил, уверял: если у его жены действительно интрижка, то все происходит днем, пока он на работе. Но Эмилии еще предстоит увидеть человека, из-за которого он переживает. Каждый день она следила за его женой, покидающей дом, закрывающей бледно-розовую парадную дверь за собой, спускающуюся по трем белым каменным ступеням на тротуар с такой грацией, будто она парит в воздухе. Ее шикарное каре всегда идеально уложено, одежда в классическом стиле обтекает фигуру, крупные солнечные очки сидят на самом кончике носа. И Эмилия следовала за ней, делая снимки женщины с друзьями в кофейне, на йоге. Во время обеденного перерыва. Но нет никаких интрижек. Никаких очевидных, по крайней мере. Ее жизнь выглядит идеальной, она – само совершенство. Но муж считает иначе. Он называет ее манипуляторшей, той, кто будет улыбаться вам в лицо и воткнет нож в спину. Может, он все придумывает. Возможно, он ослеп от собственного предубеждения и решил, будто она что-то задумала. Будто ее поведение изменилось из-за другого мужчины, и уж точно не из-за него самого. Такое происходит не в первый раз.

Эмилия наклоняется вперед, наводит камеру, смотрит в объектив, готовая фиксировать тайны, скрытые за безупречным фасадом этого дома на Хампстэде. Раздается хлопок двери, и…

Эмилия откидывается назад в кресле.

Это их сын, Гарри. Ему одиннадцать, рюкзак размером почти с него самого, он идет на регби.

Эмилия опускает свою камеру, кладет рядом на пассажирское сиденье. Эта работа оказалась самой трудной из всех. Скука одолевает ее, пока мысли витают вокруг Комнаты Исповеди.

Она проверяла сайт каждый день, но новых постов так и не появилось. На следующее утро после того признания и на второй день слежки возле этого дома она зашла с телефона, но ей не понравилось – мобильная версия загружалась медленно, верстка была кривой. Раньше она открывала форум только с компьютера по вечерам среди привычных дел. Но соблазн оказался велик. И как бы она с тех пор ни пыталась отвлечься, эти слова неотступно звучали эхом в голове.

Убийство. Лондон. Хейли Джеймс, Лука Франко.

А если это правда? Что, если это действительно произошло и их тела теперь покоятся где-то? Что, если их семьи, партнеры или дети проснулись этим утром с ощущением свернувшейся в животе тревоги и нарастающим беспокойством из-за того, что они давненько не разговаривали с Лукой, а Хейли не позвонила как обычно? Что, если это не шутка?

Дверь хлопает, и Эмилия поднимает голову. Она снова тянется к камере, быстро поднимает ее и делает несколько снимков подряд.

К дому подходит мужчина: небрежно обернувшись, он нажимает на брелок и запирает свой черный матовый «Мерседес». Взбегает по лестнице. Но не стучит. Просто стоит. Пару секунд спустя дверь приоткрывается, и он проскальзывает внутрь.

Он ждал, пока уйдет сын. Этот «Мерседес» припаркован здесь уже около получаса. Он тянул время, готовясь войти, когда появится возможность. И как Эмилия не заметила его раньше? Она стала слишком рассеянной.

Эмилия закатывает глаза и вздыхает. Она надеялась, что это одно из тех дел с гиперконтролирующим мужем-параноиком. Ей так хотелось, чтобы в этот раз клиент ошибался. Но опыт в частных расследованиях доказал, что подозрения всегда небезосновательны. Нет дыма без огня.

Она записывает номера его машины. Теперь начинается самая любимая часть работы Эмилии, в которой она действительно хороша: выяснение, кто же это. Превращение незнакомца в личность. Даже не прибегая к помощи полиции, можно узнать многое о человеке. И это – ее конек.

Эмилия способна найти кого угодно.

– Ты уверена, что больше ничего не хочешь, дорогая?

Мать Эмилии ставит огромную кружку чая на стол перед ней, костлявая рука сжимает ее плечо.

– Нет, мам, спасибо.

Она тянется к чашке, жар напитка обжигает сквозь фарфор.

– Все отлично.

– Могу тебя покормить. Если бы я знала, что ты придешь, то…

– Нет, ну что ты. Я просто хотела заскочить увидеться.

Отец наклоняется, нежно протягивая руку к ее локтю, покоящемуся на столе.

– Спокойный сегодня день?

– Я нашла то, что искала. И сделала это быстрее, чем ожидала.

– Новая измена? – шепчет мать, приподняв бровь.

– Да, – кивает Эмилия.

– Еще одна интрижка…

– Теперь возьмешь перерыв?

– Нет, мам.

– Ты бы могла обучать других. Помнишь, твой старый следователь упоминал о вакансии?

– Обучение было фишкой Софи, мам, – говорит Эмилия, пытаясь не огрызаться. – Это ее сфера – она хотела помогать людям…

– Так ведь и ты…

– Да, но по-своему.

Родители быстро обмениваются взглядами через стол, рассчитывая, что она не заметит. Но от Эмилии это не укрылось.

– Я разговаривала с Кираном пару дней назад, – говорит она.

Короткий проблеск напряженности в воздухе мгновенно испаряется. Папа сдержанно реагирует на эти слова и лишь слегка наклоняет голову. Но лицо мамы начинает сиять в считаные секунды, губы растягивает улыбка. Она любила Кирана. Отец тоже. Но именно мама тяжело перенесла новость о том, что они с Эмилией расстались. Три года вместе – и такой конец. Она просто не могла этого осознать. Но вот папа, похоже, понимал – по-своему. Он замечал, что Эмилия слишком болезненно переносила сближение с кем-либо. Что Софи, внезапно исчезнув из ее мира, оставила после себя сосущую пустоту – черную дыру, способную уничтожить все на своем пути.

– Как он? – спрашивает мать, быстро моргая. – Какие у него планы? Он сейчас с…

– Мэри, ради всего святого, дай ей сказать.

Эмилия поднимает кружку к губам, делает глоток, глядя на родителей поверх чашки и радуясь теплоте, с которой они общаются даже во время спора: мама настаивает, что задала невинный вопрос, а отец по фактам объясняет, почему он ни капельки не невинный.

– Эй, вы оба, прекратите. Ничего серьезного… Мне нужно было связаться с ним, потому… Потому что я увидела одну вещь в интернете. И мы поговорили, только и всего.

– Он все еще в твоей старой команде? – спрашивает отец.

– Да… Он теперь сержант.

– Молодец.

Мама морщит нос, уставившись на папу.

– Сколько времени прошло, дорогая?

– С какого момента?

– Как вы говорили в последний раз.

Эмилия переводит взгляд на колени и часто моргает.

– Девять месяцев, наверное, – шепчет она. – Мы порвали через неделю или две после того, как я ушла из полиции, с тех пор не разговаривали. Он… Он пытался сначала, а я его игнорировала…

Она вздрагивает, но пытается скрыть это. Глаза наполняются слезами.

– Лучше бы он перестал со мной общаться, я это заслужила.

– Не говори так, Эмилия, – произносит отец, его голос тверд. – Ты прошла через многое. Это большая потеря, еще и такая жестокая…

– Для него это тоже стало потерей. Он любил Софи. И он был там, когда…

Она обрывает себя, не договаривая. Голова падает в ладони, плечи дрожат. Она не должна была начинать этот разговор – не о том дне, когда все произошло. Не о том, как ее нашли.

Они ехали на задержание, когда Софи пыталась ей дозвониться. Личный телефон завибрировал, но Эмилия посмотрела на экран и нажала на боковую кнопку, переводя вызов на голосовую почту. Где-то через час или больше, когда они с Кираном сдавали машину, она увидела шесть пропущенных. Один за другим. Но и в этот раз Эмилия ни о чем не подумала. Они с Софи болтали все время, звонили друг другу по пустякам, которые случались за день. У них были планы на вечер – девичник. Вероятно, она хотела что-то уточнить насчет одежды. Софи всегда была такой: забывала детали и звала Эмилию на помощь.

А потом раздался вызов по рации. Взлом с проникновением. Одинокая женщина. Резко оборвавшийся звонок в службу спасения.

А следом адрес, как в глухом тумане. Их адрес.

Ее сестра. Это была ее сестра.

И она пыталась дозвониться до Эмилии.

Киран домчал их до дома, лавируя в потоке машин. Под визг шин Эмилия умоляла его ускориться – но уже оказалось слишком поздно.

Дверь была распахнута.

Они вошли в дом, в котором жили с Софи. Торшер в гостиной, валяющийся на боку посреди прохода. Разбросанная гора постиранного белья, которое Эмилия оставила на нижней ступеньке этим утром. Они метались из одной комнаты в другую на первом этаже. Киран попытался не дать ей подняться наверх; но она проскочила мимо него, перепрыгивая через две ступеньки.

Вот она. На пороге своей комнаты, ноги свисают с лестницы. Лужа крови под ней пропитала ковер. Слишком поздно. Она мертва.

Киран упал на колени с Эмилией, поймав до того, как она рухнула на пол. Он прижал ее к груди, крепко обнял за плечи и начал покачивать, пока она рыдала. Издалека доносились звуки сирен.

Слезы душили, и она все повторяла: «Я могла спасти ее… Я могла спасти ее…»

Включается музыка, и Эмилия нажимает на боковую кнопку своего телефона, увеличивая громкость до тех пор, пока песня не заполняет ванную эхом, отражаясь от темно-зеленой плитки. Она заходит под душ, включает его, регулирует температуру, и вода становится настолько горячей, что кожа розовеет, а щеки заливает румянец. Лишь бы только выжечь чувство вины, всколыхнувшееся вместе с воспоминаниями о Софи.

Она трясет головой и заставляет себя подпевать песням, трет кожу любимым гелем для тела – дорогостоящим подарком от лучшей подруги Дженни. Он пахнет лилиями. «Ухаживай за собой, – сказала Дженни. – Забота о себе и всякое такое. Это важно».

«Мне правда нужно ей позвонить, – думает Эмилия. – Снова прошло много времени».

Она останавливается, когда музыка из телефона вдруг смолкает, а низкий гул вибрации разносится по ванне.

Кто-то звонит ей.

Она закрывает глаза, направляет душ на лицо и ждет несколько секунд, пока дышит ароматом лилий. Жужжание прекращается, и музыка играет снова.

Открыв дверь душа, Эмилия оборачивается полотенцем, подходит к зеркалу, окруженная клубами пара. Она вытирает стекло рукой и берет мобильный, разблокирует экран мокрыми пальцами.

Три пропущенных вызова: Киран.

Она ловит взгляд своего отражения – нежная улыбка с тенью чего-то, что она давно не видела. Он обещал, что позвонит. И сделал это.

Эмилия быстро одевается, гадая, что Киран скажет ей.

Выключает музыку, и квартира погружается в тишину, за исключением серьезного голоса репортера шестичасовых новостей, доносящегося из соседней комнаты. Она глубоко вдыхает сквозь сжатые губы и ищет его имя в контактах. Но пальцы замирают, когда до ушей доносится голос диктора, произносящего два знакомых имени:

«…Хейли Джеймс и Лука Франко».

Глаза Эмилии слипаются от усталости, но она не сможет заснуть. Тело просто не даст ей этого сделать – хотя уже час ночи.

Она оглядывается на телевизор, по которому все еще по бесконечному кругу крутят новости. Периодически репортаж повторяется, и холодок расползается по рукам Эмилии снова и снова, когда она слышит хладнокровный голос репортера.

«Полиция расследует дело о пропаже двух людей. Хейли Джеймс, двадцать три года, и ее парень Лука Франко, двадцать пять лет, были упомянуты в онлайн-признании об убийстве на форуме глобальной сети Интернет. Комната Исповеди, которая представляет собой “место для анонимных раскаяний”, содержит тысячи признаний в ошибках, но 4 ноября появилось признание в убийстве, жертвами которого стали Хейли Джеймс и Лука Франко. В последний раз они встречались с друзьями во время обеда в Клафэм-Коммон в этот самый день.

Хейли, медсестра, проживающая вместе со своими родителями в южной части Лондона, должна была приехать домой 6 ноября после смены в госпитале Святого Джорджа. Однако родители получили звонок от ее работодателя, утверждавшего, что она не явилась на работу. Сообщается, что семья Хейли прокомментировала ситуацию следующим образом: “Хейли никогда не пропускает работу. Мы подумали, что она могла остаться у Луки, но она дорожит своей должностью, она ответственный и благоразумный человек. Не выходить на смену, не предупредив госпиталь или еще кого-либо о причине, – это совсем на нее не похоже”.

Лука Франко проживает один в Клафэме, но его никто не видел после того обеда, а телефон мужчины оказался отключен. Если вы располагаете какой-либо информацией о Хейли Джеймс или Луке Франко, а также любыми сведениями, связанными с Комнатой Исповеди и вероятными следами автора сообщения, полиция просит вас связаться, код 22MIS007134…»

Их фотографии появились на экране. Хейли Джеймс, юная и жизнерадостная, ее затемненный блонд украшен розовым на кончиках, ножка кокетливо взлетела в воздух, глаза утяжелены подводкой. И следом Лука Франко, его смуглая кожа и белоснежная улыбка. От вида их лиц, которые похожи на включенный в темной комнате свет, у Эмилии тянет в животе. Она нашла правильных людей в Инстаграме. А теперь их фото в новостях.

Она смотрит на телефон. Эмилия перезвонила Кирану сразу после того, как в первый раз досмотрела репортаж, но он не ответил. С того момента она все ждала, когда на экране засияет его имя. Надеялась, что он узнал что-то и сможет ей это рассказать. Но звонка не было.

Эмилия провела несколько часов без еды, не вставая с кресла, прочесывая интернет.

Она начала с профиля Луки в Инстаграме. Она снова пролистала его фотографии: с друзьями на фестивале, в тренажерном зале, с ребенком на руках. Проверила комментарии под этим постом – это племянница. Щелчок за щелчком, фотография за фотографией, и вот она. Та, на которой они вместе. Хейли лежит на его коленях, руки подняты в воздух, чтобы прикрыть рот от смеха, он глядит на нее сверху вниз. Подпись снизу: «Моя девушка». И сердечко.

Эмилия жмет на фото: Хейли отмечена.

Она щелкает на имя и переходит, словно через портал, в мир Хейли Джеймс. Она не обратила внимания на это прежде – так торопилась, так отчаянно пыталась выяснить, что же произошло, но все фотографии в ленте девушки обработаны бледно-розовыми фильтрами, как будто смотришь на ее снимки через окрашенные в розовый линзы. Тут же Эмилия замечает очевидное различие между профилями Хейли и Луки. На его странице ей понадобилось пролистать множество фотографий, прежде чем она добралась до той с Хейли. Но на аккаунте девушки он повсюду. Почти на каждой фотографии – его улыбающееся лицо, рука Хейли сжимает его ладонь или она кладет голову ему на плечо. Периодически встречаются селфи, на которых Хейли позирует с широко распахнутыми глазами и приоткрытыми губами. И совсем редко попадаются фотографии с небольшой группкой друзей. Но Лука был ее миром. Это всем ясно.

Чего мог кто-то хотеть от них? И почему сразу от обоих?

Эмилия прочесала их профили в поисках хоть чего-нибудь, что могло привести к охоте на молодых людей. Она пыталась найти зацепки. Но все, что она обнаружила – парня и девушку, занимающихся своей жизнью, строящих отношения так же, как и миллионы других людей в свои двадцать лет. Они не были примечательными.

Затем Эмилия обратилась к соцсетям. Довольно быстро посетители Комнаты Исповеди собрали кусочки пазла вместе и показали миру цельную картину. На Твиттере уже появился хештег #КомнатаИсповеди и еще более жуткий #УбийцыКомнатыИсповеди. И число его упоминаний множилось на глазах. Она наблюдала, как количество сообщений выросло с десятков до тысяч, а затем и до целых веток обсуждения на форуме.

Сайт еще оставался открытым на втором мониторе. Количество активных пользователей форума все это время увеличивалось. Может быть, тот, кто запостил признание, именно этого и хотел? Привлечения внимания любым способом? Даже бесчестным?

Эмилия обновляет страницу Твиттера и приоткрывает рот от изумления – число упоминаний хештега выросло на тысячи за несколько секунд.

Эмилия быстро переключается на форум, ее пальцы дрожат, во рту пересохло.

Страница загружается, желудок начинает крутить.

Вот оно: ссылка на видео наверху страницы. Никаких лишних слов. Только ссылка.

Она медленно подводит курсор к ссылке, сердце колотится, пульс грохочет в ушах. Эмилия понимает, что ей не стоит смотреть. Не следует этого делать. Но по-другому она не может.

Она быстро щелкает, и открывается другая страница. Появляется черный экран, вращается знак загрузки.

Эмилия внутренне сжимается, душа уходит в пятки, когда она находит взглядом подпись к видео.

КОМНАТА ИСПОВЕДИ: ХЕЙЛИ ДЖЕЙМС И ЛУКА ФРАНКО.

Это правда. Это действительно происходит.

Кто-то совершил убийство. Снял его на видео. Признался в этом… и теперь заливает ролик в интернет, чтобы весь мир увидел.

Эмилия колеблется секунду, затем, задержав дыхание, нажимает кнопку «play».

На видео комната, снятая сверху; камера висит в одном из углов. Камера наблюдения. Кадр приближен прямо к лицу молодой женщины. Хейли. Ее тело приковано к стулу. Дыхание прерывистое, плечи то поднимаются, то опускаются, она отчаянно пытается вдохнуть поглубже.

Затем…

«Время вышло, Хейли!»

Эмилия хмурится. Голос низкий и хриплый. Кто это? Лука? Или убийца?

– Не могу! – Хейли скулит из-под пальцев, ногти накрашены красным, лак на кончиках сколот. Она смотрит вверх, взгляд пристальный, будто она глядит на кого-то конкретно.

– Я не могу этого сделать!

– Просто сделай! Черт возьми! Мы не знаем, что случится, когда время выйдет!

Хейли бешено трясет головой все быстрее и быстрее, ее писклявые вопли превращаются в гортанные всхлипы.

– Хейли! Говори уже, что ты натворила…

– Я изменяла тебе!

На какой-то момент в видео воцаряется тишина, единственный звук – едва различимый белый шум камеры.

– Что? – говорит второй голос.

Я изменяла тебе.

Это Лука.

– П-п-прости.

– Расскажи мне, как это случилось. Как долго?

– Я не могу…

– Придется, ты помнишь? Ты должна была признаться!

– Я… Я… Это длится уже почти год. Не потому, что я не люблю тебя. – Она плачет, ее глаза распахнуты в мольбе. – Я понимаю, что люблю тебя так, как ты меня никогда не полюбишь. А я всего лишь хотела узнать, каково это – иметь власть над кем-то. Когда кто-то любит меня настолько сильно, а я ничего к нему не испытываю.

– Что за херню ты несешь? Я же люблю тебя.

– Может, ты так думаешь, но ошибаешься. Не так надо любить кого-то. Я думаю, что ты любил меня вначале, но потом изменился. Эти люди, с которыми ты проводишь время, они изменили тебя! То, что ты делаешь, – не любовь. Это контроль. Мне жаль… Прости, прости меня.

Она отводит взгляд от его лица и, смотря куда-то вверх, выдыхает.

– Мое время почти вышло! Что теперь будет? Прошу! Помогите мне, кто-нибудь!

Запись резко обрывается, экран чернеет.

Эмилия ждет, вдох застыл внутри, поверхностный, неглубокий. Конец? Она дергает мышь – осталось несколько минут записи.

Спустя несколько секунд снова появляется комната, и желудок Эмилии сжимается. Лицо Хейли, искаженное страхом, тоже вернулось, но это уже не стабилизированное видео с камеры наблюдения. Запись трясется во время движения, как будто кто-то держит камеру одной рукой.

– Пожалуйста, не делайте этого, – хрипло говорит Лука.

– Умоляю. – Хейли шепчет, ее взгляд обращен вверх.

– Прошу, не…

Эмилия выдыхает от ужаса при виде дула пистолета, появляющегося сбоку. Раздается выстрел, подводящий итог всему.

Голова Хейли падает вперед, ее глаза открыты, но пусты.

Эмилия распахивает маленькую компактную пудру и хмуро рассматривает темные круги под глазами – они виднеются даже сквозь косметику. Она не ожидала, что будет встречаться с Кираном в первый раз за несколько месяцев после трехчасового сна и переполненная напряжением. Эмилия заставила себя лечь в кровать в три утра, но видео вновь и вновь всплывало в памяти, отчаянные мольбы Луки и Хейли отзывались эхом в ее голове, как будто она тревожила старые воспоминания. Словно она присутствовала там.

– Эмилия.

Она захлопывает пудреницу и запихивает ее назад в рюкзак. Эмилия узнала бы этот голос где угодно – раздавайся он в шумной толпе или являйся шепотом. Она скучала по нему.

– Привет, Киран, – говорит она, вставая, когда он входит в кафе и закрывает за собой дверь.

Он широко ей улыбается, но лицо бледное, глаза кажутся меньше, чем обычно. Похоже, что он провел всю ночь в отделе. Но Киран все еще прекрасен, его взгляд наполнен теплом, на щеках виднеются ямочки.

– Привет, незнакомка.

Он останавливается напротив нее, и Эмилия внезапно смущается.

К счастью, Киран никогда не вел себя неловко. Он подходит к ней, обнимает за шею, губы касаются лба. Она обхватывает его талию, пальцы прячутся в складках шерстяного пальто Кирана. Но слезы обжигают ее глаза. Она не может плакать… Ей нельзя плакать… Но он пахнет так же. Мужчина, которого она любила. Единственный мужчина, которого она по-настоящему любила. Какая же она тупица.

– Рад тебя видеть, – говорит он, держа ее за плечи и встречаясь взглядом.

– И я тебя, – отвечает Эмилия, с волнением указывая на стол. – Сюда, я заказала для тебя кофе.

– Спасибо. Прости, я ненадолго. У меня буквально час, и потом нужно вернуться в отдел. Я шел домой, чтобы принять душ и перекусить, когда ты позвонила.

– Все настолько ужасно?

Он оглядывает полупустой зал, выбирает стул, прежде чем заговорить приглушенным голосом:

– Семейные координаторы провели с родственниками всю ночь. Мы… Как только мы убедились, что люди, упомянутые в признании, которое ты показала, действительно исчезли, то поняли, что, скорее всего, они мертвы, но то видео… С чем бы мы ни столкнулись, это точно не типичное убийство.

– Он жаждет славы?

Киран наклоняет голову.

– Может, и так… Или…

– Или что?

– Или за всем этим стоит ее парень.

– Я не знаю… То есть зачем бы ему так поступать? Если он хотел убить свою подружку за измену, почему бы не сказать на форуме именно это? В признании ведь упоминается и он тоже.

– В ролике не показано, как убили его. Только то, как ее заставили признаться. Только на нее наставили пистолет.

– Но ты же его слышал. Его обезумевший голос. Он только и повторял: «Умоляю»…

– А может, он это сделал, чтобы запутать нас. Все это: упоминание своего имени, демонстрация исчезновения, безумие перед камерой. Только для того, чтобы заставить людей поверить, что там находился кто-то еще.

Какое-то время мы молча смотрим друг на друга.

– А комната, в которой они находились, – есть предположения, где она?

– Ну, ты же была детективом: как думаешь, есть ли на записи какие-то детали, которые смогли бы дать нам зацепку?

Эмилия вздыхает и качает головой. Кадр камеры наблюдения все время оставался приближенным, так что рассмотреть обстановку вокруг Хейли было невозможно. То же самое касается и съемки, когда убийца держал камеру. Все, что она сумела рассмотреть, – это бетонный пол под Хейли. Такой может быть где угодно.

– Нет, – промямлила она. – Но само признание и видеофайл – их происхождение отследили?

– Нет. Тот, кто совершил это, разбирается в том, что делает. Похоже, было использовано сразу несколько программ, чтобы уничтожить следы IP, а заливали видео через даркнет. Следы ведут в никуда. Каждый раз выпадает новый IP-адрес, по всему миру. Они постоянно шифруют настоящий.

– А сам сайт положили?

– Уайлд хочет оставить его функционирующим – вдруг кто-то упомянет жертв и внесет существенные факты в ход дела. Они попытались обратиться к владельцу и отдать распоряжение удалить видео, но, как видишь, оно еще доступно. Более того, его разослали уже тысячи раз. Даже если мы удалим источник, копии уже повсюду.

Он пожимает плечами, качает головой, его взгляд на долю секунды мрачнеет.

– Ты посмотри на меня… Надо же, я говорю с тобой так, как будто мы все еще встречаемся.

Они смотрят друг на друга, напряжение повисает в воздухе на слове «встречаемся». Они были вместе во всех смыслах. А теперь они… кто? Друзья? Чужие? Насколько они вообще знают друг друга теперь?

– Я следила за развитием событий все это время с момента появления признания, Киран, – говорит она. – Сделала все, что в моих силах. Знаю, я уже не работаю в полиции, но хочу помочь…

– Ты не можешь, Эми, – произносит он, пытаясь смягчить жестокую правду теплым голосом. – Предоставь это нам. Прошу.

– Я не подставлю под угрозу…

– Дело не в этом, – говорит он. – Расследования вроде этого плохо на тебе сказываются.

Она приоткрывает рот, собираясь возразить.

– Я справлюсь.

Но с Кираном это не прокатывает.

– Это дело заставляет меня чувствовать себя… Так, словно если я помогу, то сумею…

– Ее это не вернет.

Слова Кирана задевают за живое своей прямолинейностью.

– Знаю, – мямлит Эмилия. – Неужели ты сомневался, что я это знаю?

Его взгляд смягчается, уголки рта опускаются.

– Прости. Я не это имел в виду, а всего лишь… Не хочу, чтобы ты в этом всем застревала. Полиция ищет тела, семьи готовят. Они все еще пытаются отследить происхождение записи, мы опрашиваем всех, кто недавно видел жертв. Это все, что можно сделать сейчас. Но… Не тебе. С тебя хватит.

Она кивает, не желая возражать ему. Этот спор ни к чему не приведет. Единственный возможный результат подобного разговора – они отдалятся друг от друга. А она этого не хочет – на этот раз. Только не сейчас, когда они сидят друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки.

– Я знаю… Прости… Как ты поживаешь сейчас?

Он улыбается, соглашаясь с ее ловкой сменой темы легким кивком головы.

– Все как обычно. Я теперь всегда по уши в работе… Сэм ждет ребенка.

– Правда? – радуется Эмилия, ее лицо озаряется улыбкой. Она всегда с теплотой относилась к брату Кирана. – Я так рада за них. Джоанна, наверное, очень счастлива.

– Они оба на седьмом небе.

– Это так мило.

– А Пит встречается с новой девушкой…

– О, слава богу! Я уже думала, он никогда не оправится после Франчески.

– Мы все так думали! Я видел новенькую девушку всего пару раз, но она кажется приветливой. А он, похоже, счастлив, так что…

Голос Кирана затихает. Эмилия медленно моргает, не чувствуя в себе сил отвести взгляд от его пленительных глаз. Но смущение берет верх, и она опускает голову, рассматривая древесину стола и неосознанно царапая ногтями его поверхность.

– А что насчет тебя?

Она поднимает глаза, сердце бешено стучит.

– Нет, я… Я не встречаюсь ни с кем.

– Нет, я имел в виду, как ты поживаешь?

– Ой, блин, – восклицает она, ее щеки заливает румянец. – Прости, я…

– Серьезно, Эми, все нормально, – вздыхает он. – Я тоже ни с кем не встречался.

Лицо горит, грудь покрывается испариной под тремя слоями одежды. Посмотреть ему в глаза сейчас стало бы равносильно ощутить порыв ледяного ветра, пробежаться по снегу.

Его телефон жужжит на столе.

Он закрывает глаза, глубоко вздохнув.

– Извини, пожалуйста.

– Ничего страшного.

– Джоунс, – говорит он, отвечая на звонок.

Киран замолкает, слушает, на мгновение сосредотачивает взгляд на ней. Эмилия хмурится, видя, как он отклоняется и произносит всего одно слово:

– Где?

Он кивает, услышав ответ.

– Выезжаю.

Мурашки бегут по рукам Эмилии, волосы встают дыбом.

Они что-то нашли.

– Эми, прости. Я бы хотел задержаться подольше и продолжить разговор, но…

– Тебе пора.

– Да. Правда, извини.

– Что ты, все в порядке, – она улыбается ему. Ей хочется узнать, что случилось, что и где нашли. Но она не может. Точно не после того, как он дал понять, что она больше не участвует в расследовании.

– Спасибо, что нашел время встретиться.

Они встают, он притягивает ее для еще одного объятия и опускает голову, чтобы прикоснуться подбородком к плечу Эмилии.

– Я позвоню, хорошо? – спрашивает он, его дыхание раздувает ей волосы.

– Хорошо.

Он обнимает ее талию, затем отпускает. Его лицо озаряет улыбка, взгляд наполнен теплотой.

– Только чур не снова спустя месяцы, хорошо, незнакомка?

Она улыбается:

– Пока, Киран.

Он отходит, оборачивается в последний раз, открывает дверь и машет ей так, как делал это раньше.

Но Киран хочет, чтобы она не вмешивалась в то, от чего Эмилия просто не может оставаться в стороне. Она обязана выяснить, что они нашли.

Она быстро встает и выходит из кафе, переходит через дорогу к своему автомобилю. Киран уже уехал. Если она выдержит дистанцию, то сможет последовать за ним. По крайней мере, работа частным сыщиком научила ее оставаться в тени.

Эмилия держится в двух или трех машинах от Кирана всю дорогу, постоянно делая так, чтобы он оставался в поле ее зрения. Нельзя его упустить. Ей нужно узнать, что произошло.

Он едет в северном направлении 15 минут. Но не сворачивает налево к отделу полиции, когда они проезжают нужный перекресток. Нет – он продолжает ехать прямо, минует съезд к дому Эмилии. Через еще десять минут движения по главной дороге она повторяет за ним: направо, еще раз направо, затем налево. Через парк. Эмилия постоянно здесь гуляет. В это время в субботу там никого, разве что пожилые бегуны или хозяева собак.

По мере того как она подъезжает, ее глаза расширяются. Перед входом в парк стоит несколько машин полиции, офицеры в форме выстроились на тротуаре.

Киран резко сворачивает и паркуется на свободное место. Эмилия притормаживает, сохраняя дистанцию до едущего перед ней автомобиля, водитель которого тоже замедляется, чтобы поглазеть на происходящее. Но Киран не оборачивается и даже не осматривается. Он ускоряет шаг и идет прямиком к воротам, сбавляя темп только для того, чтобы кивнуть офицерам. А после Киран пролезает под оградительной лентой, натянутой по периметру входа.

Черт.

Эмилия проезжает мимо, продолжая двигаться по дороге, пальцы барабанят по рулю. Изгородь становится ниже, открывая за собой чернеющий забор, и она наконец может заглянуть вглубь парка.

Заиндевевшая трава усеяна черно-белыми офицерами полиции. Некоторые из них охраняют заграждение и отгоняют любопытных прохожих; другие стоят группками и разговаривают, их лица мрачные. А за ними, недалеко от того места, где Киран входил в парк, другие натягивают белый навес.

Сердцебиение и дыхание Эмилии замедляются, будто она неспешно едет сквозь время, наблюдая, как мир уплывает в прошлое. Она включает поворотники и быстро паркуется.

Тянется к бардачку, достает свой бинокль. Увидь ее сейчас Киран, решил бы, что она сошла с ума. Кем она себя возомнила, сидя с биноклем в машине и шпионя за людьми?

А ведь они кого-то обнаружили. Они нашли Хейли или Луку. А может, даже обоих.

Эмилия прижимает бинокль к глазам и настраивает резкость.

Сцена приобретает очертания.

На земле под натянутым тентом, ласково трепыхающимся на утреннем морозном ветру, лежит женщина.

Розовые волосы. Окровавленная одежда. Ободранный красный лак.

Хейли.

Он все-таки набрался смелости подойти к первому ящику.

Я специально поставил его так – в угол комнаты, чтобы грани были параллельны бетонной стене. Цепь, которая привязывает парня к стене, натянута, но не до конца. До этого ящика легко добраться – намного проще, чем до стоящего на противоположной стороне комнаты. Он смотрел на него несколько раз – взвешивал в уме, сможет ли дотянуться. Но не об этом ему стоит думать.

Он пялится на ящик. Любопытно, сколько времени у него уйдет на то, чтобы дотянуться. Руки парня вытянуты и трясутся. Он уже потратил намного больше времени, чем я предполагал, на то, чтобы просто подойти. Может, он возомнил, что если продолжит игнорировать существование ящика, не откроет крышку, происходящее в этой комнате остановится. Потому что он понял, где находится. Ему придется сделать это. Неужели он верил, что никогда здесь не окажется.

Идиотизм, ну правда.

Предвкушение трепещет у меня в груди, а он все пялится на ящик ошалевшим взглядом. Ну точно олень, уставившийся на фары машины, несущейся прямо на него. Что он подумает о первой фотографии? Что почувствует? Прилив страха? Панику? Или медленную жуткую хватку осознания?

Я подаюсь вперед, внимательно наблюдая, отчаянно желая увидеть каждую деталь в его реакции.

Открывай же.

Открывай ящик.

Райан уставился на первый ящик.

Нависнув над ним, глядя на крышку, он попытался представить, что может быть сокрыто внутри. И что это будет означать? Четыре черные стенки ящика удерживают что-то внутри, как вся эта комната и ее четыре стены удерживают его самого в заложниках. Это нечто, на что он бы хотел взглянуть? Или оно жаждет, чтобы его увидели? Поможет ли оно ему? Или только все усложнит?

Он опускает руку, кончики пальцев дрожат от смеси предвкушения и ужаса. Хватает край крышки, останавливается и прикрывает глаза, медленно втягивая приличное количество воздуха. Он всегда так делает – нарочно заземляется, чтобы ощутить хоть какое-то спокойствие. Обычно это срабатывает, даже в самых худших ситуациях. Но случалось ли что-то настолько плохое, как это?

Его глаза вспыхивают. Сердце все еще бешено стучит.

Сделай это уже, Райан.

Он поднимает крышку. Она сдвигается с ящика легко, без усилий, как будто он и должен быть открытым, а не захлопнутым. Как будто то, что спрятано внутри, нужно было выпустить на волю. Но… внутри ничего… Или?

Он наклоняется, осматривая дно ящика.

Нахмурившись, Райан проводит пальцем по нему. Брови взмывают: белый прямоугольник, который он поначалу принял за дно самого ящика, – это лист бумаги. И теперь, рассматривая его вблизи, он видит очертания изображения с обратной стороны, но не может сообразить, что это.

Райан подхватывает бумагу и переворачивает ее. Как только он осознает, что на снимке, руки начинают дрожать, картинка плывет перед глазами.

Это она. Единственная, кого он любит.

Но это не просто ее фото. Это тот самый испещренный следами булавок снимок, который он прятал в ящике дома.

Сердце сжимается, дыхание становится поверхностным и быстрым.

Откуда у них это фото?

И почему оно здесь?

– И из отдела по расследованию убийств: старший инспектор полиции Холден и инспектор полиции Уайлд дали следующий комментарий: «Я и инспектор полиции Уайлд приносим наши глубочайшие соболезнования семье Хейли Джеймс, чье тело было опознано после обнаружения вчерашним утром. Лука Франко, молодой человек Хейли, все еще не найден, ведутся работы по его поиску. Если кто-либо обладает любой информацией о Луке Франко и его местоположении, пожалуйста, немедленно свяжитесь с полицией».

Эмилия приближает изображение усталого лица полицейского Холдена, его залитые кровью глаза. Ей всегда он нравился. Холден был жизнью и душой отдела, всегда оказывал теплую поддержку, давал четкие распоряжения. А когда убили ее сестру, он сделал все, что в его силах, чтобы помочь ей. А вот старшего инспектора полиции Пенелопу Уайлд она прежде не встречала. Эмилия была о ней наслышана от Кирана и из перешептываний бывших коллег. Она обладала грозной репутацией. И теперь, стоя перед участком, Пенелопа выглядела безупречно: одежда и макияж идеальные, осанка прямая, подбородок приподнят.

Новый доклад завершен, и Эмилия немедленно нажимает на имя Кирана, поднимая телефон к уху. Она не могла обсудить с ним то, что тело Хейли обнаружили, пока об этом не объявили в новостях. Иначе ей бы пришлось признаться, что она следила за ним вчера.

Раздался гудок, один следом за другим, и вот взяли трубку.

– Киран? – зовет Эмилия, но ее перебивает голосовая почта:

– Вы дозвонились на голосовую почту Кирана Джоунса. Сейчас он не может ответить на ваш звонок. Оставьте ваше сообщение после гудка.

Биип.

– Привет, Киран… – тихо начинает Эмилия. – Это я, Эми. Я только что увидела новости про обнаруженное тело Хейли Джеймс. И я… Помню, что ты сказал не вмешиваться, и я так и сделаю, но мне просто хотелось поговорить с тобой. Я знаю, что у тебя сейчас полный завал, но… перезвони мне, когда сможешь. Хорошо? Пока.

Эмилия сбрасывает звонок. Ее взгляд блуждает и задерживается на пустом пространстве перед ней. Она поступила неправильно? Меньше всего ей сейчас хочется оттолкнуть его. Почему она не может не лезть во все это?

Она подскакивает к своему компьютеру, стремительно печатает Лука Франко в поисковике.

Страница заполняется одной статьей за другой, их заголовки выделены жирным шрифтом, фотографии Хейли и Луки сияют яркими красками.

Довольно быстро фокус внимания сместился с Хейли Джеймс, ее тела и пули в голове на Луку. Пропавшего парня.

Раздался громкий стук в дверь, и Эмилия быстро отходит от компьютера.

– О, привет, Дженни, – говорит Эми, открыв дверь и увидев улыбчивое лицо подруги.

Дженни бросается вперед, стискивая Эмилию в объятиях с будто бы неисчерпаемой энергией. На службе в качестве сержанта по работе с задержанными она такая серьезная. Непревзойденный профессионал. Но снаружи, в реальном мире, она ведет себя вызывающе и дико. Всегда привлекает к себе внимание в любом помещении, в котором оказывается.

– Мы опять так давно не виделись, Эми. Терпеть не могу выслеживать тебя, как сейчас, – хохочет она.

– Знаю, – отвечает Эмилия.

Дженни отпускает ее и просачивается в квартиру.

– Извини.

– Ну хватит уже, – отвечает Дженни, ходя по гостиной. – В этом есть и моя вина. Да и вообще, какая разница.

Она плюхается на диван.

– Я уже все равно здесь… нормально же, что пришла в такое время?

Эмилия улыбается:

– Конечно.

Дженни смотрит на фото на тумбочке: обнимающиеся родители Эмилии на Бруклинском мосту.

– Как твои мама и папа?

Эмилия забирается на диван, подогнув одну ногу под себя, а другую прижав коленом к груди.

– Нормально. Довольно хорошо. Мы запланировали сюрприз на мамин день рождения – папа повезет ее куда-то.

– Вау, как мило!

– Да, их дни рождения с Софи близко друг к другу, поэтому папа решил, что сможет так отвлечь ее…

Грусть сжимает сердце, знакомое чувство, когда земля уходит из-под ног. Они с Софи никогда не праздновали дни рождения порознь. Даже будучи взрослыми, даже обзаведясь партнерами, они всегда проводили их вместе. На прошлый день рождения Софи Эмилия и Киран выбирались в бар с друзьями сестры. Лицо Эмилии расплывалось в сияющей улыбке, когда Софи стояла, окруженная всеми, подпитываемая вниманием, а ее глаза блестели. Она была такая счастливая. Такая живая. Она вздыхает, трясет головой.

– Так вот… С тобой все в порядке?

– Да-а, я в норме… Только… Ну…

– Дженни, что такое? Ну, перестань… Чтобы ты, и подбирала слова!

– Киран беспокоится о тебе.

У Эмилии сдавливает в груди, дыхание застревает в горле.

– Киран?

– Он говорит, вы на днях увиделись впервые за долгое время. Это здорово – не пойми меня неправильно, он был счастлив увидеть тебя, но…

– Но?

– Он волнуется, что тебя слишком захватило это новое расследование. Ты знаешь, Комната Исповеди… Особенно теперь… Я тоже думаю о тебе, Эми. Знаю, должно быть очень тяжело слышать про такое…

– Это не то же самое, – отвечает Эми, и ее сердце сжимается еще сильнее, выплевывая эту ложь. – Я в порядке.

Дженни хмурится:

– Точно?

– Честно, клянусь. Я всего лишь… хотела поболтать об этом. Собиралась помочь, потому что мой мозг так устроен. Как и твой. И Кирана. Этот инстинкт не исчезает сам по себе, когда ты увольняешься из полиции.

– Понимаю, но… не хочу, чтобы тебя засосало в эту трясину. Ладно?

– Я справлюсь.

– Обещаешь?

Эмилия кивает, покусывая внутреннюю сторону щеки.

– Что ты обо всем этом думаешь?

Дженни шмыгает носом и поднимает взгляд к потолку.

– Думаю, если бойфренд не объявится в ближайшее время, то… – она дергает плечом.

– Считаешь, это был он?

– А ты не согласна?

– И полиция называет его подозреваемым?

– Ну, разумеется. А как они еще могли думать, Эмилия?

Эмилия кивает, но хмурится.

– И ты считаешь, что он опубликовал это видео, чтобы ее опозорить?

Дженни решительно кивает.

– Она изменяла ему продолжительное время. Ты знаешь типаж таких парней – они ни за что не готовы быть отвергнутыми. Думаю, он все узнал, заставил ее признаться, заснял это и убил.

Эмилия перекладывает диванную подушку себе на колени и прижимает ее к груди.

– Но это не имеет смысла.

– Почему?

– Зачем тогда называть свое имя?

– Чтобы замести следы. Даже ролик снят так, будто с ними в комнате есть еще один человек. Но это маловероятно. И он написал свое имя на форуме, чтобы притвориться еще одной жертвой. Если это не так, то где он? Почему ее тело подкинули средь бела дня, а его – все еще спрятано? Почему он не доигрывает в невиновного? Почему испарился?

– Так зачем было нужно признание? Зачем вообще надо было каяться?

– Так с этого же все и начиналось, разве нет? Он решил, что это поможет ему отвести подозрения. И смотри, это ведь сработало? Не так ли?

Эмилия кивает.

– Ну, возможно…

– Ты знаешь правду, Эмилия: самые простые ответы зачастую верны. Не всегда за поступками таится сложная история. Порой просто плохой парень совершил плохой поступок. Иногда…

– Ты думаешь, я не понимаю?

Повисает тишина. Эмилия тяжело дышит, нижняя губа дрожит.

– Эми, прости, пожалуйста. Я не подумала, что говорю…

– Знаю, извини. Не хотела огрызаться.

Они смотрят друг на друга, напряжение рассеивается.

– Что ж… не стоило нам об этом разговаривать, – произносит Эмилия. – Правда, все в порядке. Не одержимая я, честное слово… Как вообще твои дела? Как Адам?

Дженни начинает рассказывать, на ее лице расплывается широкая улыбка. Но ее голос теряется среди мыслей Эмилии, время будто замедляется. Ее обещание перед Дженни было не чем иным, как наглой ложью. Она думает все о том же, что и в самом начале. О Хейли Джеймс. Об исчезнувшем Луке Франко.

О плохих парнях.

И плохих поступках.

– Киран?

– Эмилия… привет. – Голос Кирана по телефону звучит сдавленно, как будто он прикрывает рот рукой, на фоне раздаются громкие непрекращающиеся звуки. – Прости, весь день уже пролетел, а я только смог перезвонить.

– Ты в участке? Так громко.

– Эми… Эми, я тебя совсем не слышу. Сейчас выйду на улицу. Секундочку.

Она ждет, телефон прижат к уху. Раздаются звуки шагов Кирана, бегущего по коридору. Участок всплывает в ее памяти, слышится хлопок двери, еще один – практически сразу, и она может представить, где он идет: по длинному коридору между отделом тяжких преступлений и отделом по защите детей в другом конце. Затем он повернет направо и спустится по лестнице к выходу. И да – вот раздается его ритмичный бег, когда он перепрыгивает через три ступени за раз. Один финальный хлопок, и он снаружи.

– Эй, извини за это, – он тяжело дышит. Она слышит поскребывание – должно быть, он чешет подбородок, двухдневная щетина шуршит под ногтями.

– Тяжелый день?

– Ага. Тяжелый день… Ты в порядке? Джен сказала, что виделась с тобой…

Щеки Эмилии заливаются румянцем. Она понимает, что они говорили о ней – Дженни их общая подруга уже много лет, они всегда были близки, но одна мысль об этом вызывает мурашки.

– Да, все хорошо… Абсолютно. Я… Я видела, что они обнаружили тело Хейли, и хотела обсудить это с тобой. Ты как? Ты был на том вызове?

Он снова вздыхает.

– Нет… Я поехал прямо туда после нашей встречи.

– Кто нашел ее? Тело было спрятано?

– Собачница. И… Нет. Его не прятали. Она лежала прямо посреди парка. Было так жутко увидеть, как она лежит там, никто даже не пытался ее скрыть.

– Что по камерам наблюдения?

– Эмилия…

– Клянусь, я не одержима, просто хочу помочь, чем смогу… Были записи с камер?

– Есть камера на южном входе в парк, но кажется, что камера на входе с востока была повреждена. Мы изучаем ближайшие улицы, но пока ничего не нашли.

– А Лука?

– Мы ищем его.

– Никаких его следов в парке?

– Нет, ничего.

– А он… Он главный подозреваемый?

– Ты знаешь ответ на это. Слушай, Эми, мне уже пора возвращаться. Поболтаем позже, ладно?

Она прикусывает губу, резкое завершение разговора пронзает ее током.

– Угу.

– Это… А, неважно.

– Что ты хотел сказать?

– Так здорово услышать твой голос еще раз… Я соскучился.

Она мягко улыбается.

– И твой. До скорого.

– Пока, Эми.

– Пока, – шепчет она.

Она отнимает трубку от уха. Какое-то время Эмилия просто сидит, уставившись на телефон, ее тело пульсирует. Она жаждет быть вовлеченной в дело, помочь. Но почему? Чем это дело отличается от любых других, которые решала ее команда после ухода? Ни одно из них не притягивало ее так, как это, – будто водоворот, затягивающий в центр. Не потому ли, что она была там, на форуме, когда написали первое признание?

Нет, в глубине души она знает правду. Эмилия не смогла разобраться, что произошло с Софи. Она не восстановила справедливость. А это дело публичное, так много информации, доступной для расследования. Может быть, если она поможет, чувство вины перед сестрой отступит. Кто бы это ни сделал, он должен понести наказание. И она сделает что угодно, лишь бы это произошло.

Эмилия встает с дивана и направляется через всю комнату к своему столу, быстро включает монитор. Форум здесь, наготове. Он теперь всегда открыт, закреплен на втором экране. Она не смогла закрыть его.

Похоже, что и другие тоже.

Сайт наводнен посетителями, число анонимных гостей написано наверху жирным шрифтом.

Более ста тысяч людей на сайте, все ждут, что тот, кто совершил это – Лука или кто-то еще, – напишет снова. Но на что именно они рассчитывают? На еще одно видео? Очередную возможность поглазеть, как женщина проживает свои последние мгновения в страхе? Ее ужас стал развлечением?

Эмилия отталкивается от стола, ногти впиваются в древесину, колеса ее кресла скрипят. Она идет в кухню, берет стакан и включает воду. Жадно пьет, пока струя продолжает бить по металлической раковине. Она набирает вторую порцию и снова пьет, пытаясь утолить гнев, разгоревшийся у нее в груди.

Хлопнула дверь – новое уведомление.

Эмилия медленно оборачивается, вода еще бежит из крана за ее спиной. Сердце грохочет. Она идет к компьютеру, ступни внезапно мерзнут на деревянном полу.

Взгляд останавливается на новом признании, выделенном жирным шрифтом.

Все внутри опускается.

Парк все еще оцеплен, лента натянута перед входом. Эмилия неторопливо проезжает мимо, подсматривая сквозь изгородь. Белый тент до сих пор натянут, хотя тело уже у патологоанатома. Ее смерть записана в докладе: сухие факты и улики. Никакой человечности.

Ей не стоило сюда приходить. Сегодня она работает, и парк был не по пути, но Эмилию буквально тянуло к этому месту как магнитом. И, похоже, на остальных оно действует так же. Тротуар усеян людьми, тянущимися через оградительную ленту. Некоторые определенно представители СМИ: они с профессиональным оборудованием, микрофонами, закрепленными на лацканах. А другие – обычные люди, над которыми любопытство взяло верх. Полиция скоро усилит кордон.

Она сворачивает в противоположную от парка сторону, двигаясь через жилые кварталы, пока не выезжает на дорогу с двусторонним движением, ведущую на север. Сегодня она едет в Хайгейт – работа по расследованиям снова уводит ее в богатый район Северного Лондона. Новый партнер с подозрениями: сегодня это жена, уверенная, что муж собирается ее бросить.

Эмилия вздыхает, паркуясь вдоль дороги у каменного особняка. Каждое дело, которое ее просят расследовать, так или иначе связано с ревностью, чувством собственничества или предательством. По большей части это измены. Для них неверность – самое важное в жизни. Но все это выглядит так бессмысленно. Так незначительно.

Она прищуривается, рассматривая дом во всей его красе. Выступающие эркеры, окна декорированы шпросами, блестящая темно-зеленая входная дверь с латунным молоточком. Суперкары припаркованы на подъездной дорожке. Дверь открывается, и на улицу выходит женщина, прижимая к себе дорогое шерстяное пальто. Это клиент Эмилии покидает дом, зная, что частный сыщик припаркуется где-то неподалеку, присматривая за зданием. Присматривая за ее мужем.

Эмилия достает ноутбук, подключает его к точке доступа на мобильном телефоне. Обычно она не берет его с собой – понимает, что должна быть сосредоточена на работе, но одному богу известно, когда появится ее муж или что-нибудь случится. Может быть, Эмилия вообще проведет здесь весь день, в течение которого не будет ни единого признака существования загадочной любовницы. Поэтому лучше бы провести это время продуктивно. Помочь любым доступным способом. И сделать это по телефону уж точно не выйдет.

Она заходит в интернет, вчерашние страницы еще открыты. Она без труда их находит. На этот раз все гораздо проще: новые имена намного более редкие, взаимосвязь этих людей легко прослеживается.

Грегори Вейс и Изабелла Сантос: вместе два с половиной года до того момента, как разорвали отношения пару недель назад. Похоже, что между ними с того момента нет связи. По крайней мере, по соцсетям этого не видно.

Эмилия шерстит интернет на предмет какой-то схожести между ними и Лукой Франко. Если за всем этим стоит он, должен быть мотив. У него имелся повод убить Хейли. Связан ли он с историей Грегори и Изабеллы? А если нет, то где тогда Лука?

Эмилия запускает Инстаграм[4], снова вводит имя Грегори Вейса в поиск.

Когда она только начала заниматься расследованиями, то сразу поняла, что соцсети могут служить самым мощным и эффективным инструментом поиска. Люди сами так много рассказывают о себе онлайн. Их фотографии можно использовать для поиска геолокаций, по историям узнавать о планах, местах, которые человек посетит или в которых находится сейчас.

Загружается лента Грегори Вейса. На всех фотографиях только он сам в качалке. Больше ничего. Никаких отсылок на нее. Никаких подсказок о том, где он может находиться. Или как они пропали.

Эмилия трясет головой. Трет глаза тыльной стороной ладони, поднимает взгляд снова на дом. Ничего.

Она переключается на профиль Изабеллы Сантос. Листает его, глаза разгораются по мере прокручивания ленты. Совсем другое дело. Многие из ее фотографий – доказательства отношений с Грегори, на других снимках она с друзьями, на некоторых – с семьей, и везде проставлена геолокация.

А вот несколько фото на фоне одного и того же дома. Терраса из красного кирпича – последний ряд. На одних кадрах она сидит на ступеньках, дверь оттенка шалфея за спиной; на других – стоит на дорожке снаружи, черно-белая плитка в викторианском стиле ведет к дому, видимому на заднем плане.

Эмилия листает снова, внимательно изучая геометки. Группа фотографий сделана в одном и том же пабе – «Волк и Пес».

Как и большинство людей, Изабелла не подозревала, как легко кому-либо найти ее. Эмилия смогла собрать такое количество информации всего за несколько минут. Еще совсем немного, и она точно узнает ее адрес. И это она делает с добрыми намерениями. А другие? Что насчет тех, кто хотел бы причинить ей вред?

Эмилия открывает другую вкладку и заходит в Карты, быстро вводит: «Волк и Пес». Результаты выдают паб на углу дороги в Энфилде. Она проводит пальцем по экрану: изображение отдаляется, показывая окрестности, дорогу вокруг паба. Судя по подъездам, это не жилой район. Но всего в двух улицах отсюда начинаются дороги, обрамленные террасными домами. Эмилия включает просмотр улиц и начинает методично проходить путь по каждой улице, вращая камерой во все стороны, сканируя пространство в поисках той самой необычной двери и черно-белой дорожки.

И вот…

Да. Это он.

Погребальная аллея, 68.

Дом Изабеллы.

Эмилия протирает глаза и снова смотрит вдаль на дом – усадьбу с мужем, который, быть может, и не изменяет; с женой, которая может быть параноиком, а может, и нет. Мысленно сравнивает это и Комнату Исповеди, жизнь и смерть. То, что происходит в этом доме за закрытыми дверьми, не имеет значения. Дом Изабеллы, ее семья, что произошло с ней – вот это кое-что значит.

В принципе, клиент не обидится, если она пропустит одно утро.

Эмилия вводит адрес в навигатор, поворачивает ключ зажигания, двигатель оживает.

Но как только машина отъезжает и дом остается позади, Эмилия бросает последний взгляд на здание в зеркало заднего вида. Элегантная женщина на каблуках в свободном пальто, объемный шарф намотан вокруг шеи, светлые волосы заправлены внутрь. Она подходит к двери и просачивается внутрь.

Эмилия бьет по тормозам, живот скручивает.

Вот дерьмо. Как можно было ее не заметить? Автомобилей нет – она пришла пешком?

Эмилия смотрит в зеркало заднего вида, сердце грохочет. Нужно дождаться, когда женщина выйдет. Обязательно запечатлеть доказательства.

Но Изабелла…

Комната Исповеди – про жизнь или смерть. Вот это – нет. Можно узнать, кто эта женщина, попозже.

Она еще раз смотрит назад, на уже спокойный дом и блестящую входную дверь, и едет прочь.

Дом в конце террасы выглядит в точности как на ее фотографиях в соцсетях. Дверь оттенка шалфея. Засыхающий папоротник в черном горшке сбоку. Это – дом Изабеллы. Эмилия в этом уверена.

Другие могут и не приметить определенные детали: задернутые шторы, временный дорожный знак, запрещающий въезд на дорогу кому-либо кроме жильцов; автомобиль, припаркованный прямо возле дома, который определенно принадлежит детективу. Значит, полиция уже внутри, разговаривает с семьей, пытаясь разубедить родственников в том, что их дочь, их сестру найдут мертвой посреди того же парка в Лондоне, что и предыдущую девочку. Ну а какой другой исход они могут сейчас вообще представить? Человеческое сознание во всем склонно искать закономерности, тем более в событиях, ворвавшихся в жизнь, как наводнение. Здесь и сейчас есть только одна проторенная дорожка: девушку упомянули на форуме как жертву убийства, она пропала, ее нашли мертвой с пулевым ранением в голове. Просто бесчеловечно пытаться навязать любое другое видение финала этой истории, когда ситуация с сообщениями повторилась.

Стук костяшками по двери машины выдергивает Эмилию из мыслей о доме. Группа подростков, идущих рядом со своими велосипедами, остановилась возле ее окна. Тот, который стоял ближе всех и стучал, наклоняется вперед, его брови приподняты, правая рука сжимает вейп. Эмилия улыбается кротко и вежливо, опускает стекло.

– Доброе утро, – говорит она, пытаясь звучать настолько непринужденно, насколько это возможно. – Мальчики, разве вы не должны в такое время быть в школе?

Они смеются, некоторые – нервно, и переглядываются между собой.

– Вы тоже из копов? – спрашивает один из них.

– Тоже?

Он кивает в сторону дома.

– Полиция внутри прямо сейчас.

– Вы связаны с этой семьей?

– Я первый задал вопрос, – усмехается он.

Она на секунду замолкает, мысленно взвешивая цену лжи.

– Я детектив… Теперь – твоя очередь.

Он неторопливо кивает, затем смотрит на дорогу, ковыряя ботинком асфальт.

– Изабелла – моя сестра.

Резкий всплеск тоски ударяет Эмилию, она тянется к ручке двери. Мальчик отступает назад, друзья окружают его, когда она выходит из машины. Изабелла – его сестра. Увидит ли он ее снова? Или последнее, что он запомнит о сестре, – ее имя, напечатанное в заголовках всех новостей, и тело, обнаруженное посреди какой-то глуши?

– Прости, как твое имя?

– Джордан.

– Джордан… Мне жаль, что это случилось с твоей семьей.

– Ее тоже убьют, как ту девчонку? – спрашивает один из мальчиков.

– Натан, чувак, заткнись, – перебивает другой.

Джордан накрывает ладонью рот, его вторая рука свисает вдоль тела, пальцы теребят складки джинсов.

– Полиция делает все возможное, гарантирую… Когда вы в последний раз виделись?

– Несколько вечеров назад. Она вышла погулять с друзьями. Перед этим заглядывал ее бывший…

– Грегори?

– Да, Грег. Он пытался войти в дом, но она не позволила ему. Я был наверху в своей комнате и слышал, как они ругались. Он не хотел, чтобы она ходила в какой-то клуб. Орал как сумасшедший. Потом он уехал, а она пошла гулять. Но больше не возвращалась. И мы ее с тех пор не видели.

– О чем они ругались?

– Да все о том же дерьме. Он ревновал, не позволял ей никуда ходить без него.

– Ты уже говорил об этом полиции?

– Так я же вам об этом рассказываю?

– Да, а офицерам в доме?

– Нет… нет еще.

– Ладно, обязательно расскажи… И еще маленький вопрос: ты не знаешь, у Грегори или твоей сестры был знакомый по имени Лука?

– Типа, Лука Франко? Тот первый чувак? – он хмурится. – Нет, у Изабеллы не было. А Грег… Я не знаю… Может быть.

Ее телефон жужжит в кармане.

– Секунду, Джордан, извини.

Это Киран.

Мальчишки расходятся, и Джордан направляется в дом, кивнув Эмилии и махнув рукой.

– Привет, Киран, – произносит Эми в трубку, пытаясь звучать естественно. Она усаживается на водительское место и наклоняет голову, опуская козырек от солнца.

– Что ты здесь делаешь, Эми?

История, которую она приготовила заранее, мгновенно улетучивается из памяти. Он ее видел. Где он? В доме? В передней комнате смотрит сквозь белоснежные шторы?

– Я… я…

– Эми, ну серьезно, иди домой, пока тебя никто не увидел. Генри будет не в восторге, если узнает, что ты нашла дом семьи и разговаривала с одним из детей.

– Я… Прости, – шепчет она.

Он вздыхает:

– Понимаю…

– Киран, я…

– Просто отправляйся домой, Эми.

Эмилия медленно моргает, глядя на компьютер, вчитываясь в результаты поиска по имени Лука Франко в Твиттере[5]. Если он действительно подозреваемый номер один, возможно, она найдет что-то, связывающее его с Грегори и Изабеллой. Пост за постом требует найти Луку, все верят в его причастность к новым жертвам.

Она листает вниз, лента обновляется, и глаза Эмилии расширяются, как только она читает самый последний пост.

Его адрес. Они как-то нашли его адрес. Полиция уже точно знает его, побывала там, провела обыск, забрала все, что может указывать на местоположение Луки или причастность к делу. Но теперь о нем известно другим, и что они сделают?

Вздохнув, Эмилия открывает видео Хейли и Луки. Оно уже разлетелось по интернету, как Киран и сказал. Она жмет «play», пальцы дрожат от волнения, когда ролик начинается и их испуганные голоса раздаются из динамиков.

На этом видео должно что-то быть. Какая-нибудь крохотная зацепка. Деталь, которая даст подсказку, где они находятся.

Эмилия включает видео на повтор, снова и снова. Она перестает обращать внимание на происходящий ужас и вместо этого концентрируется на нюансах.

Стоп, что это?

Она ставит видео на паузу и наклоняется ближе к экрану. Взгляд сканирует миллисекундный кадр с ручной съемки. Всего на мгновение камера дергается, рука оператора и дверь становятся видны.

Эмилия делает скриншот и переносит его на свой второй экран в приложение для обработки фотографий – то самое, которым она пользуется для расследований. Она пропускает изображение через несколько фильтров, осветляет, увеличивает размер, разрешение пикселей на дюйм, а сердце в это время грохочет в ушах.

И наступает резкая тишина. Потому что на скриншоте еще размытая, но уже различимаявиднеется открытая дверь. Она прищуривается. Неужели это?..

Да. За дверью ряд ступеней, ведущих наверх.

Все сходится: недостаток естественного освещения, отсутствие окон, серый тусклый цемент.

Подвал. Они в подвале.

Эмилия лихорадочно переключается на первый экран и копирует адрес Луки в поисковую строку. Открываются сайты агентств недвижимости, на фото изображен большой деревенский дом за воротами посреди поля и леса.

Она пролистывает объявления одно за другим, разворачивая описание в поисках технического паспорта с чертежом планировки. Что-то должно быть. И наконец – вот он. Дом состоит из трех отдельных уровней. Нижний из них подписан как «Подвал».

Она тянется к телефону и жмет имя Кирана.

– Пожалуйста, ответь, – шепчет она. – Пожалуйста. Давай же, Киран.

– Привет, – говорит он, его голос напряжен. – Мне сейчас некогда болтать. Все в порядке?

Она облегченно вздыхает.

– Привет! Киран, ты видел адрес, который выложили онлайн? Адрес Франко?

– Эми, ты шутишь.

– В нем есть подвал. Я просматривала запись и…

– Эмилия, послушай меня.

Она напрягается – не от его тона, а от полной формы своего имени. Ладони становятся влажными и холодными.

– Просто слушай, – продолжает он. – Мы уже были по этому адресу. Оставь это.

– Но, Киран, подвал…

– Слушай, у нас навалом онлайн-сыщиков, ведущих расследование за компьютерами. Они все сказали про этот дом. Это бесполезно, – вздыхает он. – Серьезно, мне пора. Я знаю, ты хотела как лучше, но, прошу тебя, перестань.

Голова становится тяжелой и начинает болеть. Она должна отстать, как сказал Киран.

Но указанный адрес не так уж далеко – всего около сорока пяти минут, если не окажется пробок. Лука – главный подозреваемый. Если она не проверит и Грег с Изабеллой окажутся мертвы, как она сможет простить себе то, что упустила крохотный шанс на их спасение? Если окажется, что она ошиблась, Эмилия отстанет.

Кирану необязательно знать.

Никакого вреда, никаких проблем.

Эмилия останавливает свой автомобиль и смотрит на дом в конце лужайки. В двадцати милях от Лондона, тихий район, окруженный полями и проселочными дорогами. Здание расположено удаленно от дороги. У забора – воткнутый в траву знак «Въезд запрещен!».

Ее телефон вибрирует, и она глядит на экран.

Ее утренний клиент. Черт.

Она нажимает на эсэмэс:

Эмилия мнется – она должна позвонить с какими-нибудь безобидными извинениями или соврать, что сегодня ничего не видела. Но она сейчас здесь. И будет на месте уже через несколько минут. Эмилия запихивает телефон в карман, открывает дверь, вылезает из машины, ее спина хрустит.

«Ну и дела», – думает она. Видел бы ее сейчас Киран… он бы ее прибил. Не лезь, сказал же ей. Иди домой. А она запросто его проигнорировала. Но Эмилия не собирается причинять вреда. Просто хочет взглянуть – и сразу после этого уедет.

Она перебегает через дорогу, замедляется на подходе к забору, шагая по левой стороне, чтобы наблюдать за подъездом к дому.

– Ты кто такая?

Эмилия оборачивается, сердце подскакивает к горлу. Позади нее стоит мужчина, смотрит на нее грустными глазами, окруженными морщинами. Должно быть, ему около восьмидесяти.

– Я… Софи. Я просто ищу…

– Ты не первая, кто пришел сюда поглазеть на наш дом.

Он быстро идет к ней навстречу, его шаги неровные, уголки губ смотрят вниз, на лице читается презрение.

– С того момента, как мой внук пропал, люди нашли наш адрес. Они ищут его имя, и интернет выдает им это место.

– Ваш внук?

– Лука Франко. Назвали в честь меня. Умный мальчик. Я хочу, чтобы все оставили нас в покое. Он пропал, и все возомнили, будто он и есть убийца! Вместо того чтобы предположить, что он потенциальная жертва, объявили охоту. Ах вы, стервятники!

– Мне очень жаль. – Эмилия запинается, отступая. – Я не хотела…

– Хотела, девчонка, – кричит он, его лицо багровеет. – Как и все. Так что возвращайся в свою машину и проваливай туда, откуда приехала.

– Простите…

– Оставь нас в покое!

Эмилия разворачивается и перебегает дорогу обратно, сердце грохочет в груди. Вдруг она резко останавливается, ноги скользят по асфальту. На нее летит отчаянно сигналящая машина. Автомобиль сворачивает на другую полосу, водитель трясет кулаком из окна, он кричит в гневе.

Эмилия быстро пересекает дорогу, запрыгивает в свою машину. Ее руки пытаются совладать с ключом, не попадают в замок зажигания, пальцы просто не слушаются. Наконец она поворачивает его и давит на газ, уезжает прочь. Эмилия смотрит в зеркало заднего вида, откуда на нее глядит собственное заплаканное лицо. А позади на обочине стоит мужчина и, тряся головой, следит за тем, как она удаляется.

Весь путь до дома его слова эхом отдаются в голове. Она вся горит от стыда.

Ах вы, стервятники! Оставьте нас в покое!

На форуме ссылка. Очередная, как и прежде: один клик, и Эмилию перенаправит на видео. Видео того, как кого-то убивают.

Палец застывает на мыши, взгляд не отрывается от экрана. У нее нет сил смотреть на свой телефон. После того как она уехала от дома Франко, Эмилия примчалась в квартиру, борясь с желанием написать Кирану еще одно извинение. Она зашла слишком далеко. И не один раз. Она понимала, что ей необходимо оставить все это.

«Я должна перестать наседать на него, – подумала она. – Дать личное пространство».

Поэтому она попыталась отвлечься на прогулку с Мими, а когда вернулась, села почитать. Но у нее получилось только часами скроллить ленту, надеясь, что что-нибудь произойдет с минуты на минуту. Но новых сообщений о Комнате Исповеди не было. Как будто наступило затишье перед бурей. Выжидание. Теперь, однако, начался непрерывный поток постов, полнящихся возгласами, шоком и страхом.

Она жмет на ссылку. Пальцы дрожат, ладони мокрые и холодные. Эмилия сжимает руки в кулаки, ногти впиваются в кожу, пока она ждет загрузку страницы.

Заголовок на месте, как до этого.

КОМНАТА ИСПОВЕДИ. ГРЕГОРИ ВЕЙС. ИЗАБЕЛЛА САНТОС.

Она нажимает «play», и у нее перехватывает дыхание.

Комната появляется снова, тот же вид сверху, но камера приближена к лицу человека, съежившегося в углу. Эмилия смотрит, широко распахнув глаза.

Это Грегори.

Он шумно и тяжело дышит, его глаза залиты яростью.

– Да ну на хер!

– Грег, прошу, скажи что-нибудь! – кричит женский голос. Изабелла?

– Зачем? Чтобы закончить так же, как та девчонка с пулей в башке?

– Умоляю! Мы не знаем, что будет! Просто скажи правду!

– Какую правду? Что ты им наплела?

– Я ничего никому не говорила, но по ящикам ясно, что они хотят твоего признания…

– О, я знаю, что ты рассказываешь людям. Любишь им врать обо мне. Да? Ты сказала, что эти синяки оставил я. Да пошла ты, Изабелла. Если судить по предыдущей истории, то пуля будет в твоей голове. И слава богу, ты, тварь.

Видео темнеет. Сердце Эмилии пульсирует, его ядовитые слова разливаются в голове. И тут она вспоминает нечто сказанное Изабеллой… Ящики. Что за ящики?

Видео трещит, и съемка возобновляется, как и в прошлый раз, кто-то держит камеру. Ее трясет, и Эмилия ахает, прикрывая рукой рот.

Круглые глаза Грегори наполнены ужасом, его лицо бледнеет. Пистолет приставлен к его голове.

– За что? – говорит он ломающимся голосом. – Зачем вы это делаете?

Откуда-то из-за камеры доносится плач.

Вопли становятся отрывистыми, и вдруг она резко замолкает. Как будто задерживает дыхание.

И после…

Выстрел.

Безумный крик Изабеллы.

Его больше нет.

Птичий щебет разносится в воздухе, когда Эмилия подходит к парку.

Она натягивает поводок, останавливая Мими на краю тротуара, и присматривается к закрытым воротам. Опущенные руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Что бы сказал Киран, если бы узнал, что она опять сюда пришла? Да и чего она добьется, войдя в парк? Как и многих других, собравшихся у ограждения, ее привлекает мрак, разум жаждет ответов.

Мими натягивает поводок, показывая, что хочет гулять. Эмилия отворачивается от ворот, смотрит в последний раз на полицейскую машину и выходит на общую тропинку, соединяющую заднюю часть парка и лес за ним.

Она спускает Мими с поводка и улыбается тому, как та мчится к ближайшим деревьям. Потом Эмилия поправляет пальто, обхватывает себя руками, когда ветер продирается сквозь деревья, кружа опавшие листья под ногами.

Эмилия проходит дальше в лес, периодически подзывая Мими, чтобы убедиться, что та бежит следом. Кроме звуков их собственных шагов и шуршащих листьев здесь абсолютно тихо. Тишина зловещая, трагичное опустошение еще висит в воздухе.

Что-то щелкает позади, и Эмилия оборачивается. Взгляд напряженно ищет источник звука, руки сжимаются в кулаки. Но никого нет.

– Мими?

Лай доносится от деревьев, мелькание ее розовой шлейки становится видимым сквозь заросли.

Эмилия снова оборачивается, трясет головой. Она одна.

Но… это не так.

Она щурится, всматриваясь в даль. Кто-то идет навстречу. Он наклонил голову, капюшон опущен на лицо.

Внезапно человек оступается, и Эмилия вскрикивает, когда капюшон падает. Это женщина. Ее губа разбита. Рот растянут в немом плаче. Руки связаны перед ней.

Изабелла?

– Изабелла! – кричит Эмилия, мчась навстречу. Мими бежит следом, адреналин и страх смешались в ней в один будоражащий коктейль.

Она добегает до нее, и Изабелла беспорядочно размахивает руками, спотыкается и теряет равновесие. Эмилия ловит ее за плечи, упираясь ногами в ледяную землю.

– Не трогай меня, – кричит Изабелла. – Отпусти меня! Не трогай!

Эмилия отпускает ее, держа руки перед ней.

Они обе замирают, Изабелла тяжело, рывками дышит, ее рот скривился в безмолвном плаче. Грудь вздымается, руки сцеплены вместе, между пальцев застряли замороженные листья. Ее всхлипы сиплые и полны отчаяния. Но в них есть что-то еще, помимо ужаса.

Облегчение.

Она найдена. Она жива.

Эмилия пододвигается ближе, но Изабелла отклоняется. Эмилия снова берет ее за руки.

– Я не трону тебя, обещаю, – говорит она тихим голосом. – Но мне нужно достать телефон из кармана. Мы должны вызвать скорую и полицию…

Плач Изабеллы усиливается, превращаясь в поток слов, неразличимых и смутных. Но одно из них Эмилии удается распознать. Она повторяет имя.

– Грег! Грег!

Эмилия пытается посмотреть ей в глаза, но они плотно закрыты, Изабелла жмурится.

– Грегори Вейс? – переспрашивает она.

Глаза Изабеллы распахиваются, белки залиты кровью. Похоже, что она рыдала так сильно, что сосуды полопались. Или, может, это они сделали с ней. Как и с губой, окровавленной и опухшей. Она кивает.

– Его тело здесь, – шепчет она. – Нужно идти к нему!

Дыхание Эмилии застревает где-то посередине горла.

– Здесь?

Изабелла кивает через плечо. Она поднимает обе руки вместе, показывает туда, откуда пришла, где тропинка через лес поднимается на холм и исчезает.

– Он там?

Изабелла нервно дергает головой, захлебываясь воздухом, – кажется, она не может вдохнуть.

– Ладно… Я пойду и позову полицию, хорошо?

Она кивает еще раз.

Эмилия встает, но Изабелла тут же начинает плакать, ее глаза огромные и испуганные.

– Нет, стой, не бросай меня!

Эмилия снова садится, мягко встречаясь взглядом с Изабеллой.

– Тебе будет спокойнее пойти со мной или остаться здесь?

Изабелла моргает, ее рот кривится.

– Как тебя зовут? Кто ты?

– Меня зовут Эмилия. Эмилия Хайнес. Я бывший офицер полиции. Я тебе помогу. Хорошо?

Она кивает, все быстрее и быстрее, ее слезы стекают ручейками по бледным щекам.

– Пойдешь со мной?

Она продолжает кивать и вытягивает руки к Эмилии. Взгляд Изабеллы указывает на связанные запястья.

– О боже… Я хочу их развязать, но сначала нужно, чтобы полиция это увидела. Я бы не хотела трогать веревки. Понимаешь?

– Да, – хнычет она.

– Ты уже в безопасности… Помочь тебе встать?

– Да.

Эмилия обхватывает руками плечи Изабеллы и медленно поднимает ее на ноги. Она оглядывает лес, ища Мими, а затем замечает, что та все еще рядом с ними: хвост повис, глаза широко раскрыты.

Они вместе пытаются двигаться в направлении, которое указала Изабелла. Делают шаг за шагом, Изабелла тяжело дышит. Ее бьет дрожь, зубы стучат, губы такие бледные, что выглядят синими на фоне ее смуглой кожи.

Эмилия опускает взгляд – Изабелла идет босиком.

– Изабелла, твои ноги…

Она останавливается и смотрит вниз, ошарашенная. Будто тоже не замечала этого. Она снова поднимает голову, но в этот момент ее глаза расширяются и стекленеют. Эмилия прослеживает за ее взглядом к подножию холма и открывает рот в изумлении.

Там посреди тропинки лежит Грегори Вейс. Его кожа пепельная. Каскад засохшей крови тянется от виска по белой футболке. Дыра от пули.

И его руки связаны так же, как и ее.

Крик Изабеллы пронзает Эмилию, волосы на затылке встают дыбом. Она помнит этот крик. Ощущение того, как он вырвался из нее, когда она нашла Софи. Не важно, сколько раз она отворачивалась от сестры; каждый раз, когда смотрела снова, вопль сам собой вырывался из груди, словно разбитое сердце пыталось покинуть пределы ее тела. Словно оно искало то, что потеряло, надеясь, что Софи ответит на этот зов.

Эмилия разворачивает Изабеллу.

– Не смотри на него, – шепчет она. – Не нужно.

– Прости! – кричит Изабелла. Она прерывисто дышит и падает на плечо Эмилии.

– Это не твоя вина. Это не твоя вина…

– Почему они выбрали меня? За что?

– Выбрали тебя?..

Кто-то громко ахает позади Эмилии, прервав их. Она поворачивается, но не отпускает дрожащую Изабеллу, как будто бы защищая ее своими руками.

– Это… Это…

– Да, – шепчет Эмилия, пытаясь не тревожить Изабеллу. – Зовите полицию. Скорее.

Женщина наконец замечает Эмилию, будто бы только теперь осознает, что здесь есть другие люди. Она всматривается в Изабеллу. В ее окровавленную одежду. Босые ноги.

– Звоните в полицию, – повторяет Эмилия. – И нам нужна скорая!

Женщина кивает, ее пальцы неуклюже и лихорадочно ныряют в карман за телефоном.

Изабелла приподнимает голову и смотрит на Эмилию. Ее глаза, наполненные ужасом, округлились, она глядит то вверх, то вниз, пытаясь выровнять дыхание.

– Я не могу… Не могу дышать! – Она заглатывает воздух, впиваясь пальцами в шарф Эмилии.

– Ты сможешь, обещаю, – говорит Эмилия, изо всех сил контролируя свой голос. Держа его под контролем. Это то же самое, что, будучи детективом, общаться с любой другой жертвой. Она должна быть спокойной.

– Если ты можешь говорить, то способна и дышать. Давай, иди со мной.

Эмилия оттаскивает ее подальше от женщины, подальше от Грегори. Ей нужно пространство. Ей нужно сосредоточиться.

Вопросы. Она должна задать Изабелле вопросы – чтобы сконцентрировать ее внимание.

– Послушай меня. Не смотри на него. Не слушай, что делает та леди. Слушай меня. Я задам тебе несколько вопросов, хорошо?

Она кивает.

– Изабелла… Можно я включу видеосъемку с телефона?

– Можно, – скулит она.

– Хорошо. – Эмилия включает камеру и держит ее сбоку, так чтобы было видно Изабеллу. – Как ты здесь оказалась?

Та бешено моргает, пытаясь понять вопрос.

Изабелла закрывает глаза, будто уходит в себя, роется в памяти.

– В фургоне… Мы были в фургоне.

– Так, ты видела фургон? Какой он?

– Нет… На мне была повязка. Типа черного хлопкового мешка на голове.

Эмилия бросает взгляд на экран, чтобы убедиться, что Изабелла еще видна в кадре.

– Как долго ты здесь пробыла? Было светло, когда тебя сюда привезли?

Она трясет головой, ее взгляд внезапно фокусируется. Эмилия замечает проблеск ярости в глазах Изабеллы.

– Было еще темно.

– И что произошло?

– Они привели нас сюда и просто кинули на землю. Затем они сорвали мой мешок…

– Они. Человек? Или несколько людей?

– Два… Два человека.

– Те же люди, которые привели вас в Комнату?

– Да.

Сердце Эмилии грохочет. Она была права. Это не один человек. Один убийца. Если речь о Луке, то он действовал не в одиночку.

Вдалеке раздается рев сирен. Полиция на подходе.

– Когда они ушли, что ты делала?

Изабелла быстро моргает; слезы, капельки которых висели на нижних ресницах, наконец потекли по щекам горячими ручьями.

– Я ждала, – шепчет она.

– Как долго?

– Не знаю. Я просто ждала. Наверное, несколько часов. Я просто лежала там и ждала конца. Что кто-нибудь найдет нас. Но когда взошло солнце, я поняла, что могу выбраться из веревок, если постараюсь…

– Они связали тебя? Ноги тоже?

– Мои лодыжки были стянуты вместе. Но веревка болталась, и я смогла из нее выбраться. Я освободила ноги и попыталась бежать. Вот тогда ты и обнаружила меня.

Она громко выдыхает, будто ее внезапно ударили в живот. Но звук этот выражает странную смесь ужаса и облегчения.

– Изабелла, ты можешь не отвечать на этот вопрос, если не хочешь, но… что произошло с тобой и Грегори внутри той комнаты? Почему вы там оказались?

Она трясет головой, ее глаза зажмурены.

– Они заставляли нас обоих в чем-то признаться, – шепчет Изабелла. – Мы были вынуждены сознаться.

Эмилия хмурится, поднимает руку, чтобы ласково сжать плечо Изабеллы.

– А потом?

Та моргает и пристально смотрит на Эмилию пустым взглядом. Как будто находится уже не здесь, а ее тело – лишь пустая оболочка.

– А потом они выбрали, кто из нас заслужил смерть.

Все краски стремительно покидают его лицо, как будто полностью смытые в раковину водоворотом холодной воды.

Улыбаюсь. Я не должен – знаю – не должен, но ничего не могу с собой поделать. Все, кто попадал в Комнату Исповеди, имели на то причины. Ему не нужно даже показывать фотографии, чтобы он понял. Ответ очевиден. Он так смешно удивляется.

Если кто-то и заслуживает оказаться здесь, то точно он.

Он приближает фотографию к лицу, его руки неистово дрожат, и через несколько мгновений его глаза расширяются, становятся дикими. Он жмурится, как будто ему становится невыносимо смотреть.

Но в этом и есть вся суть пребывания здесь. Заставить тебя взглянуть на свои поступки и увидеть отражение себя. Отражение того, кто ты есть. Тут ты не убежишь от последствий. Никаких анонимных признаний. Не отвернуться и не отвести взгляд.

Смотри.

Смотри, что ты наделал.

Он держит ее фотографию, пальцы сильно дрожат.

Она не должна быть здесь.

Он не должен быть здесь.

Почему он здесь?

Тихий всхлип срывается с губ, и он подносит руку к лицу, сжимает кулак и кусает костяшки пальцев.

Он не должен плакать. Не должен кричать. Ему нужно успокоиться. Найдется способ выбраться. Он точно есть. Он существует.

Фотография должна что-то означать. И есть еще три ящика.

Взгляд падает на тот, что находится в углу прямо напротив, затем – на ноги, прикованные к стене. Цепи должно хватить: комната довольно узкая. Он пересекает ее медленно, волоча левую ногу, – его лодыжка саднит с того момента, как он резко дернулся в попытке сбежать, но был грубо остановлен цепью.

Прижав фотографию к груди, он тянется вперед и поднимает крышку.

Он хмурится. Снимок в этом ящике не перевернут лицом вниз, и знакомые черты глядят на него снизу.

Мама?

Он быстро ныряет в ящик и хватает, пальцы холодные и мокрые от пота.

На фотографии она стоит на пороге их семейного дома, ее тяжелые брови нависают над усталыми глазами.

Кто-то следил за ними? Наблюдал за домом?

Страх стекает по шее, как ледяные капли дождя. За ними следили. Кто бы ни сделал это, кто бы ни похищал всех тех людей, они нападали не на случайную, не на первую попавшуюся парочку… все было спланировано.

Взгляд мечется по комнате. Вспышка белого внутри темного ящика привлекает его внимание. Там есть что-то еще. Несколько кусочков бумаги, сложенных пополам.

Он достает их, поспешно разворачивает, от резких движений бумага хрустит. Но как только он читает первую страницу, мир, сама комната будто бы останавливаются, сердцебиение замедляется. Его хватка ослабевает, и фотографии падают на пол.

Как они достали это? Как?

Его письмо… то, которое он написал, чтобы кто-нибудь нашел его. То, которое он написал после того, как потерял свою девушку и все стало… чересчур. То, которое он удалил, когда передумал.

Оно не может быть у них… Это невозможно.

Он пробегает глазами по страницам – три листа его маниакальных мыслей, записанных навсегда. Они должны были исчезнуть.

Он пытается отвернуться, но…

Я прошу прощения у того, кому пришлось меня искать.

И, мам… Надеюсь, ты простишь меня.

Я встречу тебя на другой стороне.

Репортаж новостей идет по кругу. СМИ вскоре узнали, что Изабелла и Грегори нашлись. Одна жива. Один мертв.

Она смотрит вниз на свои ладони, фокусируется на пальцах, вращая одно из колец раз за разом, металл скользит по коже. Она вся замерзла. Паника еще осталась, она медленно покидает тело, словно капающий кран, который в какой-то момент перестанет течь.

Холден выглядит на экране еще более уставшим – его глаза маленькие и слезящиеся, как будто он не спал. Он уже давно служит старшим инспектором, но это дело – совсем другое. Оно под пристальным вниманием не только всего Лондона, даже не только его пригорода. Начиная со второго убийства кажется, будто весь мир прилип к экранам, следя за историей Комнаты Исповеди, комментируя расследование, критикуя каждое действие. И каждый момент, не ведущий к прогрессу, каждая секунда на часах, отсчитывающая время до следующего признания, только усиливает это внимание.

Но полиция не называла имя Эмилии. И СМИ не выяснили, кто она такая. Они просто сказали, что собачница наткнулась на Изабеллу.

Как только прибыла полиция, ее оттеснили в сторону. Изабелла искала Эмилию испуганными глазами, сжимая и разжимая ладони снова и снова. С заднего сиденья пустой полицейской машины Эмилия высматривала знакомые черты на лицах прибывавших офицеров, желая увидеть обнадеживающий кивок Кирана. Но она никого не узнавала. Один офицер подошел и спросил, хочет ли она поехать в отдел и составить заявление. Она кивнула, а затем обернулась посмотреть на Изабеллу в последний раз. Та сидела в машине скорой помощи, ее ноги свисали вниз, не дотягиваясь до земли, прямо как у маленькой девочки. Но она не поднимала глаз.

Комната для допросов ощущается совсем иначе, когда сидишь с другой стороны стола. На месте свидетеля. Все наоборот, мир перевернулся, как будто она попала в другое измерение. Мрачную версию реальности, к которой Эмилия привыкла.

Эмоции остались такими же, как в прошлый раз. Как когда ее привели в очень похожую комнату после убийства Софи. Она села не по ту сторону стола и поняла, что больше никогда не сможет воспринимать комнату для допросов как прежде. Что место, где она ощущала уверенность и защищенность, всегда держала все под контролем, теперь могло бы вернуться, только найди она убийцу сестры.

И вот теперь. Имя Изабеллы навсегда будет ассоциироваться с тем местом, с тем, что она испытала. Она никогда не сможет отделить себя от Комнаты Исповеди. Вдобавок к тому, не сумеет этого сделать и Эмилия. Ей никогда не забыть вид тела Грегори, лежащего там. Не избавиться от воспоминаний об ужасе и панике Изабеллы.

Знакомый ритмичный стук раздается со стороны входной двери.

Киран.

Она тут же вскакивает, быстро топает в направлении входа, дверь распахивается. Он стоит, скрестив руки, его лицо искажено беспокойством.

Он в курсе.

– Эмилия…

Она быстро идет к нему, бросается в объятия. Внезапно все напряжение, спрятанное внутри, вырывается наружу. Все картинки, заполонившие ее сознание, вылезли на поверхность. Перед глазами вспыхивает пустое лицо Грегори, размываясь и превращаясь в черты Софи и ее большие испуганные глаза.

– Тшшш, ты в порядке, – шепчет Киран, поглаживая ее волосы. Слезы Эмилии падают на его куртку. – Я здесь.

Постепенно ее плач затихает. Он обхватывает плечи Эмилии одной рукой, придерживая ладонь второй, и ведет ее назад в дом. Они опускаются на диван: он садится в угол, а Эмилия сворачивается рядом с ним, подогнув ноги. Но Киран все еще держит ее за руку. Она смотрит на его большой палец, поглаживающий ее костяшки. Между ними появляется напряжение. И во взгляде Кирана есть что-то. Эмоция, которую Эмилия не может распознать.

– Что ты делала там, в лесу, Эми?

– Я просто гуляла…

– Нет, – отрезает он, строго качая головой. – Не ври мне. Давай, я тебя знаю. Зачем ты туда пошла? К тем деревьям, так близко к тому месту, куда подкинули тело Хейли. О чем ты думала?

Она не торопится отвечать, и он хмурится. Его интонация подходит к этому незнакомому выражению лица. Гнев. Его обычно нежный голос напряжен, а добрые глаза наполнены темнотой. Он в бешенстве.

– Я… Я хотела увидеть, что происходит. Узнать, там ли еще полиция. Я же не думала…

– Нет, думала! – Он выпускает ее руку и качает головой. Ладонь внезапно кажется слишком пустой. Он вскакивает на ноги и пристально смотрит на нее.

– Стой! – вскрикивает она, вставая и сжимая кулаки. – Почему ты сердишься на меня?

– Почему я сержусь? Ты серьезно?

– Да!

– Ты позволяешь своей одержимости этим делом взять над собой верх и подвергаешь себя опасности! Что бы ты чувствовала, будь детективом? Помнишь, как мешает ходу дела, когда кто-то из народа решает, что он знает больше, чем мы?

– Я не просто «кто-то из народа», – возражает Эмилия.

– Нет. Но ты теперь и не служишь в полиции. Нам и так достаточно тяжело. Мы не знаем, как убийцы планируют свои преступления, как именно похищают людей и когда возвращают их назад.

– Киран…

– Что, если бы они оказались там? Если бы с тобой что-нибудь случилось? Даже если нет, представь, что пресса узнала бы о тебе, назвала твое имя. Им бы стало известно, кто ты!

– Даже если я и подвергаю себя опасности, это мой выбор.

Она смотрит на него в упор, не дыша. Он не понимает. Он не сможет никогда понять, насколько сильно она хочет помочь, но насколько беспомощно себя ощущает на самом деле.

Эмилия опускается обратно на диван, но теперь выбирает противоположный угол. Она притягивает колени к груди, будто отгораживаясь от любых дальнейших атак.

– Слушай, Эми, прости…

– Не надо, Киран, все в порядке…

– Нет, серьезно. Я зря накричал. Я всего лишь… ты знаешь, как сильно я о тебе беспокоюсь. И меня пугает твое желание помогать, которое подвергает тебя опасности. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Все происходящее наводит ужас.

Она опускает подбородок на колени и кивает, вежливо улыбаясь ему.

– Понимаю. И мне жаль. Знаю, я поставила тебя в неудобное положение.

– Я просто хочу, чтобы это закончилось, – мямлит он. – Возможно, мы уже на шаг ближе к этому…

Она хмурится.

– Что-то еще случилось?

– Лука Франко…

– Его нашли? Арестовали?

– Нашли… Но он мертв.

У Эмилии перехватывает дыхание, будто ком застревает в горле.

– Мертв?

– Кто-то обнаружил его в лесу в сорока милях отсюда.

– Так далеко?

Он кивает.

– Сейчас тело у патологоанатома… Пытаются выяснить, что произошло.

– Так, а как он погиб?

– Выстрел. В голову. Но…

– Самоубийство?

– Вот это они и определяют, да. Но, сама знаешь, по выстрелу в висок это не так просто определить. Может быть, мы никогда и не узнаем правды.

– Но что, если… если это не он? – шепчет Эмилия. – И Изабелла сказала, что их было двое. Так что, даже если Лука и один из них, убийства могут продолжиться… Если это произойдет, то когда они пресытятся? Серийные убийцы не останавливаются. Их нужно поймать.

Это абсолютная правда. Для подобных людей – людей, способных на убийство, удовольствие никогда не стихает. Они начинают с чего-то незаметного, что можно спрятать и закопать. Вероятно, какое-то время они пытаются отвлечься, игнорировать желание повторить произошедшее. Но, подобно хищникам, их охватывают голод и разочарование. И с каждым убийством этому голодному зверю требуется все больше, чтобы успокоиться. Больший масштаб. Большая жестокость. Больший риск, что их поймают.

Киран не улавливает ход мыслей.

– К счастью, теперь все закончилось, – подытоживает он. – А если нет, если последуют новые признания, я хочу, чтобы ты была в безопасности… Пожалуйста, скажи, что понимаешь.

– Я понимаю, – шепчет Эмилия.

Киран вздыхает, на его лице читается сложная смесь облегчения и недоверия.

Эмилия прокашливается.

– Изабелла говорила что-нибудь на допросе о том, кто за этим стоит? Или о Комнате?

– Нет… Она не отвечает ни на какие вопросы. Она в ужасе.

– А как ее похитили? Как она пропала… Есть зацепки?

Он раздувает щеки.

– Нет. Семья Изабеллы сообщила, что не видела ее несколько дней. Грег приходил и застал ее на вечеринке. Он настаивал, чтобы она пошла домой с ним. Мы не знаем, в какой именно момент их похитили. И нет ничего, что можно было бы отследить по камерам слежения. На них нет записей. А вокруг дома Грега камеры отсутствуют.

– Как? – спрашивает Эмилия. – Как они это делают?

Звонит телефон Кирана, и они оба подпрыгивают от низкого гула вибрации на тумбочке.

Киран берет мобильный.

– Блин, это инспектор.

– Уайлд? – переспрашивает Эмилия, и он кивает.

– Это Киран Джоунс, – бормочет он низким голосом. Замолкает, слушает. Косится на Эмилию, и она садится ровно, хмурится, расслышав собственное имя в приглушенном голосе Уайлд, доносящемся с другого конца трубки.

– Да, конечно, – отвечает Киран. – Я… Я поговорю с ней и дам знать… Да, в ближайшие десять минут… Хорошо. Пока.

Он поворачивается к Эмилии:

– Изабелла Сантос сказала, что она готова рассказать о том, что случилось. Но…

– В чем проблема?

– Сначала она хочет говорить с тобой.

– Эмилия, спасибо, что согласилась прийти. Мы глубоко признательны за это.

Инспектор уголовной полиции Уайлд подает руку, напряженная улыбка растягивается на ее губах.

– Пожалуйста, – отвечает Эмилия, крепко пожимая ей ладонь. – Я правда хочу помочь, если смогу.

Эмилия сглатывает: так странно вернуться в эту обстановку, разговаривать со старшим офицером, ведущим крупнейшее дело, отравляющее страну. Она поднимает взгляд на Кирана, который поддерживающе улыбается в ответ. Его поддержка укрепляет уверенность в себе. Она может помочь. Она здесь нужна.

– Где Изабелла? – спрашивает Эмилия.

– Она в комнате для свидетелей. Вы можете поговорить там, так мы запишем все и сможем наблюдать из соседнего помещения. Если она расскажет тебе что-то действительно важное, мы все зафиксируем… Но, похоже, ей просто нужна твоя поддержка. Ты уже не офицер полиции, поэтому не можешь вести допрос. Просто создай комфортную обстановку. Это, конечно, своего рода уловка, но я уже не знаю, что еще можно придумать.

– Я сделаю все возможное, чтобы не скомпрометировать доказательства. Обещаю.

– Спасибо, Эмилия, – говорит Уайлд, интонацией давая понять: разговор завершен. У нее строгое и серьезное лицо. Она указывает на слегка приоткрытую дверь перед ними.

– Она уже там.

Киран тянется к Эмилии, его пальцы слегка касаются внутренней стороны ее запястья. Эмилия вздрагивает. Он убирает руку, смотрит на свои туфли.

– Я буду ждать тебя здесь.

– Хорошо.

Она переступает порог, кивает одновременно Уайлд и Кирану, прежде чем закрыть за собой дверь. Эмилия осматривается и видит Изабеллу, сидящую в самом дальнем углу дивана и приподнявшую голову на звук закрывающейся двери.

Совсем недавно они встречались в лесу, но Изабелла будто стала выглядеть хуже. Ее отмыли, губу зашили, одежда теперь чистая, но она сама кажется более измотанной: серая кожа, взгляд тяжелый. До этого в глазах читались страх и ужас, а теперь в них есть что-то еще. Грусть, злость, испуг. Горе. Как она восстановится?

Эмилия опускается в кресло напротив. Внимание привлекает камера, висящая над головой Изабеллы; красный индикатор подтверждает, что всевидящее око проснулось и смотрит.

– Я искала тебя, когда появились полицейские, но ты исчезла, – говорит Изабелла.

– Знаю… Прости, я не должна была мешать им делать свою работу. Меня выпроводили.

Изабелла шмыгает носом.

– Я хотела поблагодарить тебя. Не знаю, что случилось бы, не найди ты меня там…

Ее голос срывается, и она зажмуривается, новые слезы текут вместо тех, которые она вытерла несколькими минутами ранее.

– Не нужно меня благодарить. Я просто оказалась в нужное время в нужном месте… Как ты себя чувствуешь?

Изабелла сглатывает, поднимает руку, чтобы прикрыть рот.

– Я так устала. Просто хочу, чтобы все закончилось и я могла пойти домой и притвориться, что этого никогда не происходило.

– А почему ты не хочешь поговорить с полицией?

– Хочу, – говорит она, но ее голос ломается. – Я хочу, просто…

– Чего ты боишься? – Эмилия наклоняется поближе. – Того, кто совершил это?

Изабелла кивает.

– Что, если они придут и найдут меня?

Она крепко обнимает свои колени, нижняя губа дрожит.

– Мне так страшно.

– Конечно, понимаю. Я знаю, как это ужасно. Когда я служила детективом, то провела очень много допросов, и жертвы всегда, всегда боялись. Но если твои слова помогут привлечь к ответственности человека, который сделал это, оно того стоит. Как считаешь? Они должны быть наказаны.

– Да, – шепчет девушка. Одинокая слеза скатывается по ее носу.

– Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить.

Эмилия медленно тянется вперед и дотрагивается пальцами до руки Изабеллы.

– Правда.

– Если бы я только могла вернуть время вспять. Вместо того чтобы гулять с Грегом в воскресенье вечером, остаться дома со своими родителями. Тогда бы все могло быть иначе.

Эмилия замирает, пульс громко, но медленно отдает в ушах.

– Воскресенье вечером? – она хмурится. – Вас привезли в Комнату в воскресенье вечером?

Изабелла кивает. Заметив, как озадачена Эмилия, она напрягается.

– Да… Именно тогда они явились за нами.

– Но… именно этим вечером разместили признание. – Ее глаза расширяются, кровь приливает к щекам. – Ты уверена?

– Я… Абсолютно.

– Ты помнишь время?

– Я… Эм… Вроде что-то около полуночи.

Что-то около полуночи.

Тогда же, когда и пост на форуме.

Это значит, что признания написали тогда, когда они оба еще были живы.

Признания не были никакими признаниями.

Это предупреждения.

Эмилия застегивает ремень безопасности, мысли лихорадочно мечутся, как непрерывно вращающаяся юла. Она поднимает взгляд на Кирана, который широко распахнутыми глазами смотрит через лобовое стекло.

– Не понимаю, – бормочет она.

– Как они не попали на камеры слежения или еще куда-то за несколько часов до признания? Так мы бы могли знать, что они живы, когда вышел тот пост!

– Изабелла гуляла с друзьями накануне, – отвечает Киран.

– Это – последний раз, когда она засветилась на камерах. После этого она была с ним в его доме. Там – пусто.

– А Хейли и Лука?

– То же самое: в последний раз их видели за день до события, когда они обедали с друзьями. После этого они нигде не засветились. Буквально испарились. Поэтому, когда признание запостили, оно было похоже на то, чем себя называло, – признание.

Киран смотрит на нее.

– Кое-что еще случилось, пока вы говорили с Изабеллой, – добавил он.

– Что же? – Она снова утыкается в телефон. Страница все еще загружается.

– Патологоанатом… по углу выстрела определено, что Лука Франко не совершал самоубийства.

– Чего?

– Его кто-то застрелил. Но выяснили не только это… Он был мертв какое-то время. Он погиб примерно тогда же, когда и Хейли. Скорее всего, их убили вместе.

У Эмилии скручивает желудок. Она всегда считала, что теория о том, что Лука подозреваемый номер один, слишком простая и удобная. Но она надеялась на это – по крайней мере, тогда это бы значило, что они что-то знают. Но теперь, когда Лука вне подозрений, они ищут вслепую.

– Получается, это был не он?

Киран кивает.

– Но теперь мы знаем, что признания публикуются перед убийствами, а значит, можем попытаться защитить следующих жертв.

Следующих жертв… Когда выйдет следующее признание?

Эмилия включает свой телефон, быстро вбивает theconfessionroom.com в строку поиска.

Страница загружается медленно из-за плохого сигнала.

Резкий звук разрывает тишину. Телефон Кирана.

Она понимает, что произошло, еще до того, как он берет трубку. Эмилия осознает, что означает звонок.

– Джоунс, – коротко отвечает он.

– Ты нам нужен в боевой готовности, – сообщает голос, когда телефон соединяется с громкой связью в машине. – Только что разместили следующее признание.

– Кто там, Роури?

Эмилия задерживает дыхание, мир за пределами машины расплывается, остаются лишь только что произнесенные слова.

– Фредди и Джозеф Хенли, – отвечает Роури.

– Братья.

Эмилия бросает взгляд на свой телефон, глаза наполняются слезами. Страница загружена. И там написаны слова, черным по белому. Новая порция хлеба и зрелищ для народа.

Два новых имени. Братья, захваченные Комнатой Исповеди.

Две потенциальные жертвы, которые в этот самый момент еще могут быть живы.

– Братья, – повторяет себе под нос Эмилия, сердце быстро колотится. – Зачем им делать это с братьями?

Она поворачивается, чтобы взглянуть на Кирана, но на секунду ей кажется, что это не он сидит рядом с ней и постукивает белыми костяшками по рулю.

Это Софи. Она смеется. Запрокидывает голову назад, а длинные волосы развеваются, подхваченные летним ветерком. Ее сестра. Эмилия считала, что потеряла Софи в самых ужасных обстоятельствах. Но это… один из них избран жить, а другой – умереть? Она бы не пережила это.

– Я не знаю, – невнятно отвечает Киран, выдергивая ее из воспоминаний. – Мы даже не можем предположить их мотивы…

Снова раздается телефонный звонок, усиленный динамиками автомобиля.

– Скажи, что ты знаешь их адрес, – говорит Киран.

– Да – 155 Мордон-авеню…

– Мы совсем недалеко оттуда, – вклинивается Эмилия. – Мой клиент живет как раз за углом.

– Группы реагирования почти на месте, – говорит звонящий.

– Выезжаю, – рявкает Киран.

Он завершает вызов и тянется к переключателю в центре консоли. Мигают синие проблесковые маячки, и рев сирены разносится по воздуху. Мотор под ними набирает обороты.

Киран выезжает на главную дорогу, автомобили расступаются, чтобы освободить им дорогу. Машина резко тормозит, когда какой-то фургон занимает полосу прямо перед ним. Он жмет на кнопку, отчего сирена звучит еще громче.

– Никогда не пойму, почему некоторые просто не свалят с гребаного пути! – кричит он от гнева, сжимая челюсти.

Фургон медленно съезжает на обочину, водитель высовывает руку из окна и небрежно поднимает ее.

Киран объезжает его, и они продолжают путь в тишине, оба сосредоточенные на дороге. Разметка на асфальте мелькает, уносясь вдаль и образуя странный ритм с блеском маячков и воем сирены. Эмилия смотрит вперед, концентрируясь на этом и пытаясь отвлечься на что-то, лишь бы не думать о двух душах. Братьях. Схваченных.

Полоса. Вспышка. Сирена.

Полоса. Вспышка. Сирена.

Полоса. Вспышка. Сирена.

– Мы на месте, – прерывает ее мысли Киран.

Он быстро сворачивает направо, и она высовывается в окно, всматриваясь в адресную табличку, промелькнувшую мимо.

Мордон-авеню.

Автомобиль летит по дороге, и Эмилия сканирует дома: четные по левой стороне, нечетные – по правой.

– Вот он! – вскрикивает она, без надобности указывая на нужный, – Киран уже подъехал. Раздается визг шин, и автомобиль резко тормозит.

– Я знаю, что ты уже тут, но тебе придется остаться в машине, – говорит он, открывая дверь.

– Киран…

– Будь в машине.

Он захлопывает дверь и направляется к зданию, его движения быстрые и точные. Он ударяет кулаком в дверь и выкрикивает их имена так громко, что она слышит его голос через закрытые окна. Издалека доносится вой сирен. Подъезжают отряды реагирования. Они будут здесь с минуты на минуту. Но… где Джозеф и Фредди?

Киран подходит к окну слева от входной двери, прислоняет ладонь к стеклу, чтобы рассмотреть, что внутри.

Они не отвечают.

У Эмилии сводит живот, но она встряхивает головой, пытаясь представить любой другой сценарий, отличающийся от самого плохого. Может, они у друга… Или у них есть партнеры, и они сейчас с ними. Возможно, они у своих родителей. Полиция свяжется со всеми, кто имеет к ним какое-то отношение, предупредит их, попытается установить их местонахождение, чтобы защитить от опасности. То, что братьев нет в этом доме, еще не значит, что уже слишком поздно.

Она осматривает переднюю часть дома снизу доверху. Ни одно окно не разбито, никаких битых стекол или взломанных створок. Свет нигде не горит. Может, они где-то еще… Хоть бы они были где-то еще…

Стоп.

Вот.

Она не может сделать вдох, тугой комок волнения застревает в груди – калитка сбоку отворена. Совсем чуть-чуть. Такая узкая щель, что она не заметила ее с первого взгляда.

Эмилия открывает пассажирскую дверь и выбегает.

– Эми! – кричит Киран.

Он следует за ней, все еще зовя по имени. Но она игнорирует его. Сбегая по узкой аллее, сокращающей путь до правой стороны дома, она спотыкается – лодыжка проваливается в заросли крапивы, расползшейся по земле и разросшейся по всей территории. Она сворачивает вправо, затем резко влево, лишь пятки мелькают, как вдруг…

Она колеблется. В груди теснится тугой ком волнения, и из горла вырывается тихий стон.

Задняя дверь взломана.

В точности как у Софи.

Деревянная рама расщеплена, большой кусок древесины отколот на том месте, где что-то – вероятно, монтировку – вдавили, чтобы выломать дверь.

Кто-то хватает ее за плечо, и Эмилия подпрыгивает, оборачивается и оказывается лицом к лицу с Кираном.

– О нет, – шепчет он.

Он быстро шагает вперед, блокируя обзор Эмилии, его руки уже нырнули в карман пиджака за латексными перчатками, которые он тут же натягивает. Он легонько толкает треснувшую древесину, и дверь отворяется внутрь.

Сирены воют громко, визжат тормоза. Отряд реагирования на месте.

Эмилия спешит вперед, тело будто движется само, без ее участия. Она понимает, что не должна смотреть. Осознает: что бы она ни увидела внутри, это будет слишком тяжело для нее, чересчур похоже на то, что она обнаружила, когда убили Софи, но… Она должна. Она должна узнать, что произошло.

Эмилия отталкивает вытянутую руку Кирана и смотрит внутрь широко распахнутыми глазами. Ее грудь поднимается и опускается, паника опутывает, мышцы напряжены, все тело готово сбежать.

Разбитая бутылка пива на полу. Открытая банка лагера на барной стойке. Валяющийся на боку стул.

И висящее в воздухе ощущение – приторное и вязкое.

Страх.

– Срочные новости: еще два человека, двадцати- и двадцатидвухлетний братья Джозеф и Фредди Хенли, были названы анонимом в качестве жертв убийства на форуме, известном как Комната Исповеди.

Первые результаты расследований показали, что они были похищены из собственного дома, где проживали со своими родителями, пока те отдыхали у друзей в Суррее.

Джозеф и Фредди – третья пара людей, названных на форуме таким образом. Однако это первый случай, когда упоминаются члены одной семьи. Как обычно, полиция призывает людей быть бдительными в это сложное время и воздержаться от посещения форума.

А сейчас мы передаем слово старшему инспектору полиции Генри Холдену. Вы в прямом эфире.

– Мы глубоко обеспокоены тем, что на форуме Комната Исповеди опубликованы имена двух новых людей. Предыдущие случаи развивались по одному сценарию, в связи с этим мы волнуемся о судьбе Джозефа и Фредди. Круглые сутки ведется работа по их поиску, виновные в этих серийных убийствах должны понести наказание.

Мы настоятельно рекомендуем жителям Большого Лондона в текущее время воздержаться от поздних прогулок в одиночку и по возможности соблюдать комендантский час после 19:00, избегая выхода на улицу без серьезных на то причин.

Эмилия выключает телевизор, чувствуя лишь опустошение. Как будто все эмоции, которые она испытывала раньше, – которые испытывала вообще, – были выскоблены из нее кусочек за кусочком, пока ничего не осталось.

Комендантский час? Не может быть, правда? Когда в последний раз объявляли комендантский час из-за убийцы? Во времена Йоркширского Потрошителя? Ну и посмотрите, чем все это закончилось. Были уличные протесты, тысячи женщин гневались, отказываясь сидеть в заточении из-за поступков одного мужчины.

А здесь вовлечены не только женщины… Жертвой может стать кто угодно. Убийцы Комнаты Исповеди не дискриминируют по определенному признаку. Они похищают людей – тех, кто в отношениях, кто любит друг друга, – и заставляют их признаться. А затем выносят свой приговор.

В чем заставят признаться братьев Хейли? Их родители были в новостях, давали интервью репортерам, оставившим им лишь несколько часов покоя: они стояли вместе, держались за руки, в их глазах читалось понимание возможной потери.

Эмилия направляется к столу и тянется за телефоном, открывает последнее сообщение от своего клиента и задумывается на минутку, прежде чем начать печатать ответ.

Она нажимает на кнопку отправки, и сообщение улетает. Раньше, если бы она подвела кого-то таким образом, то места бы себе не находила из-за чувства вины. Но сейчас подобное кажется совершенно неважным.

Дом Хенли заполонила полиция в считаные минуты. Офицеры осматривали место преступления, огораживали здание, улицу, беседовали с соседями. Приехали родители, мать упала на колени. «Нас не было всего две ночи!» – выла она, пока муж ее удерживал. Она уткнулась лицом ему в грудь, а он выглядел так, как будто был не в силах осознать, как подобное произошло с ним, его женой и двумя их детьми. А все, что могла сделать Эмилия, – это сидеть на пассажирском сиденье в машине Кирана и смотреть.

Он беспрерывно переписывался с того момента, как она ушла оттуда в сопровождении настойчивого офицера полиции, хотя Эмилия и пыталась повторять, что в порядке и Киран может сфокусироваться на ходе дела и не беспокоиться о ней, даже пускай она была настолько встревожена, что не могла есть и ее желудок постоянно урчал.

Эмилия включает свой компьютер и смотрит на страницу всегда открытого форума. Она уже жалеет, что узнала о нем, – лучше бы сам факт его существования ее шокировал. Если бы она только могла оторваться от него. Другие люди будут узнавать о происходящем из новостей, смотреть их с ужасом. Но пройдет несколько минут, и они забудут об этом, переключившись на что-то другое.

А она? Эмилия поглощена этим.

Каждый вдох. Каждый шаг. Она не может оторваться.

Хештег на Твиттере[6] безжалостен: постоянно обновляется, сотни новых комментариев каждую секунду. Полиция уже бесчисленное количество раз просила людей прекратить обсуждение в социальных сетях, перестать посещать форум, но… как можно помешать сотням тысяч наблюдать за этим зрелищем? Они распространяются, как лесной пожар, который уже нет шансов потушить. И с каждым новым комментарием, каждым пересланным видео реакции растут по экспоненте, становясь все более звериными, гневными, эмоциональными. Они поощряют чудовищ. Дают убийцам то, чего те хотят. Есть причины, по которым они делают это все публично, размещают видео онлайн и признаются еще до того, как все свершится. Их подпитывает внимание, они купаются в его лучах, их жестокость разгорается в исступлении. Для дела, полнящегося столькими вопросами, в одном Эмилия уверена: мы сделали его еще хуже.

Она щурится, когда новый хештег всплывает в предложенных.

#МитингКомнатаИсповеди

Она щелкает и листает, просматривая посты, большинство из которых – один и тот же твит, распространенный много раз; хештег прикреплен над изображением:

Изображение было переслано 456 343 раза. Бесконечные посты тех, кто собирается присоединиться. Сотни человек по всей стране, по всему миру настаивают, что люди должны отказаться от комендантского часа и выйти на улицы. И разве они не правы? Разве Эмилия не в большей опасности здесь, одна в своей квартире, чем снаружи?

Со стороны ноутбука раздается звук хлопка двери, и по ее коже бегут мурашки.

Новое признание.

До того как она поворачивается к форуму, Эмилия уже понимает, что там будет. Точно, как часы: видеоролик. Но кто из Хенли появится на экране? Фредди? Или Джозеф?

Она жмет по ссылке и ждет, рассеянно наблюдая, как видео загружается, и мысленно пытаясь перенестись в другое место. Она понимает, что2 окажется на этой записи… Один из них погибает, пока другой смотрит на это. Почему тогда Эмилия испытывает такую сильную тягу включить ролик? Почему у нее нет никаких сомнений, что по всей стране, даже по всему миру, есть люди, которые смотрят его в этот самый момент? Зачем им это? Что толкает их в самые темные уголки человеческой души?

Ролик загружается, и ее глаза тут же фокусируются на картинке. Сердце бьется все быстрее и быстрее, дыхание становится поверхностным.

КОМНАТА ИСПОВЕДИ. БРАТЬЯ ХЕНЛИ.

Холодок спускается по ее рукам. Братья Хенли… В первом признании они упоминались по именам. Это уже СМИ, общественность, форумы объединили их в «братья Хенли». Они насмехаются над всеми? Будто поднимают зеркало, чтобы сказать: посмотрите на то, что вы делаете.

Запись начинает проигрываться.

Появляется лицо; кадр, как и в предыдущие разы, приближен. Кожа парня красная и влажная, в глазах ошеломление.

– Фредди, идет отсчет!

Фредди. Это Фредди. Он медленно моргает, его глаза почти сонные, будто он только что проснулся. На лице нет признаков паники, ярости и злобы, как в предыдущих видео.

– Не знаю, что они хотят, чтобы я сказал, – шепчет он.

– Скажи хоть что-нибудь, Фред! Сделай что-нибудь!

Он смотрит пустым взглядом, уголок его губ приподнимается.

– Да ладно, не веди себя так, будто боишься за меня, Джо. Ты только рад, что это именно я.

– Прошу, Фредди! Играй по правилам!

– Каким, черт подери, правилам? В этой игре нам не выиграть. Все подстроено. Один из нас умрет. И ты ненавидишь меня до глубины своей гребаной души, так что заткни рот и позволь всему произойти.

Джозеф издает вой, и Фредди закатывает глаза, шмыгая носом.

– Я ничего не сделал, – невнятно произносит он, шевеля челюстью. – Ничего такого, в чем нужно было бы сознаться…

– Ну должно же быть хоть что-то, раз они выбрали тебя! Что насчет тех форумов, где ты зависаешь?

– Ой, отвали, Джозеф. Что с того, что я сижу на форумах и жалуюсь на свою судьбу…

– Жалуешься на свою судьбу? – вдруг яростно вскрикивает Джозеф. – Эти сайты для инцелов, на которых сидят мужики, ненавидящие женщин, – жестокие, ужасные люди!

– И поэтому я заслуживаю смерти?

– Я такого не говорил! Фредди, ты должен что-то сделать, подумай о маме и папе…

– О, я думаю, – отвечает тот, рассматривая брата. – Ты их золотое дитятко, а я – вечная проблема. Если бы родители могли выбрать, кого из нас спасти, это был бы ты. Так что просто отвали и оставь меня в покое.

Экран чернеет.

Эмилия толкает мышь вперед и жмет на крестик в правом верхнем углу. Низкий гул белого шума из ролика исчезает, и она снова оказывается в своей гостиной. Она медленно выдыхает, выпуская тот воздух, который набрала в грудь. Руки дрожат, и у Эмилии не получается успокоиться.

Она больше не может смотреть. Не может играть роль свидетеля, когда убийца снова возьмет камеру в руки. Не может тупо наблюдать, как Джозеф рыдает на заднем плане. Не может ждать того, что, как все уже поняли, неизбежно произойдет с возобновлением записи.

Лицо Фредди, дрожащая съемка.

Неотвратимый выстрел.

И тишина.

Парк наводнен людьми, бесконечное число мужчин и женщин стоят плечом к плечу, волна за волной.

Киран умолял Эмилию не приходить. Наутро после того, как она посмотрела видео, он постучал в ее дверь – раздалась его та самая фирменная дробь. Он без конца звонил ей, присылал сообщение за сообщением с просьбой взять трубку. Киран набрал сразу же, меньше чем через пять минут после появления ролика с Хенли. Он знал. Понимал, как ее мозг отреагирует на эту сцену: родные братья, один жив, другой мертв. Не только сознание, но и тело. Оно тут же отключилось, словно перегруженный компьютер, переполненный информацией, от которой просто намертво завис, а затем вырубился. Как будто ее отбросило назад во времени. В те дни, когда все произошло впервые, когда она не могла спать, двигаться и вообще функционировать. Все ее силы были брошены на то, чтобы выжить.

– Эми, – нежно позвал он. – Пожалуйста, открой дверь. Я знаю, ты там.

Она перевернулась на другой бок, отвернувшись от входной двери, уткнулась носом в холодную кожу дивана и приподняла руку, чтобы прикрыть лицо, по которому вниз по щекам струились слезы. Она крепко зажмурилась. Не хотела, чтобы он увидел ее в этом состоянии. Только не снова.

– Эми, ты правда думаешь, что я не знаю, что с тобой происходит прямо сейчас?

Она задержала дыхание.

– Считаешь, я не знаю, что ты провела всю ночь, уставившись в потолок? Ты думаешь, я не понимаю, что ты была целый час в душе этим утром, потому что силой вытащила себя из постели, а оказавшись там, уже не могла вылезти? Я знаю, что ты сегодня ничего не ела, у тебя болит голова, потому что ты не пила последние пятнадцать часов, и твое лицо, скорее всего, как у панды.

Прошу, оставь меня в покое…

– Тело Фредди Хенли уже найдено. А Джозеф живой… Пожалуйста. Впусти меня.

И она сделала это. Он вошел внутрь и обнял ее на диване, гладил по волосам, повторяя шепотом снова и снова, что она в безопасности, что Софи гордилась бы ею, что она так хорошо справляется. Не дай себе провалиться в эту яму снова, Эми.

– Наверное, я пойду на митинг, – прошептала она. Киран прищурился, слегка качнув головой, как будто он спорил сам с собой.

– Пожалуйста, не делай этого.

И наконец, после долгих уговоров, во время которых он практически умолял ее не делать этого, она пообещала, что не пойдет.

Но потом позвонила Изабелла.

Неизвестный номер загорелся на экране, и, когда Эмилия взяла трубку, тихий голос произнес ее имя.

– Эмилия? – спросила она. – Это Эмилия Хайнес?

– Изабелла?

– Привет… да, это я. Прости, что так звоню…

– Все в порядке. Я же для этого и дала тебе свой номер. Я могу тебе чем-то помочь?

– Я хотела узнать… А, нет, неважно, это ужасно тупо…

– В чем дело?

Она замолчала, из динамика послышался вздох.

– А ты сегодня идешь на митинг?

Вопрос повис в воздухе, пока Изабелла объясняла, как хочет пойти, что чувствует: она нужна там, ей надо увидеть все своими глазами хотя бы на пару минут. Она даже обсуждала это со своим психотерапевтом, но родственники не согласились взять ее туда. Они считают, что ей не следует идти, это слишком опасно и для них, и для ее братьев, и для нее самой. На их семью уже охотились, люди находили их дом и вели себя с ними как с какими-то артистами из цирка. Но они разрешат ей пойти с Эмилией – Изабелла уже сказала им, что они будут осторожны и Эмилия поможет ей остаться незамеченной.

– Пожалуйста, – прошептала она.

Спустя всего несколько часов Изабелла уже стояла у двери Эмилии, пока ее мама провожала девушку обеспокоенным взглядом из своего автомобиля.

– Меня больше никуда не отпускают, – вздохнула Изабелла. – Как будто я снова подросток.

– Все наладится, – ответила Эмилия, выходя за порог. – Просто дай им время. Пойдем?

И вот они здесь, окруженные пульсирующей толпой из сотен людей.

Эмилия прокладывает путь, Изабелла идет следом с опущенной головой, опустив фетровую шляпу на лицо и натянув шарф повыше. Замерзшие листья трещат под ногами. Медленно вдыхая, Эмилия наполняет легкие свежим воздухом, смешанным с запахом дыма. Кто-то разжег костер.

Люди подходят поближе, передавая маленький огонек от одного фитиля к следующему, они кивают друг другу, отправляя дальше мерцающий свет.

Но сколько осталось времени до приезда полиции, которая прибудет, чтобы разогнать людей? В воздухе повисло напряжение. Пространство вокруг трещит от энергии, расходящейся вокруг, как рябь на воде. Наступит момент, совершенно неожиданный, когда это все разрушится, – Эмилия не сомневается. На подобные события люди реагируют именно так: они уже стали мишенью, жертвой какого-то неведомого зла, и теперь те, кто должен был найти решение и спасти всех, сами пытаются удержать жертв в заключении. Единственный возможный ответ на это – гнев.

Они обходят группу, продвигаются к центру, где женщина стоит на верхней ступеньке под навесом – организатор митинга. Она сжимает микрофон и осматривает толпу, которая с каждой секундой становится все плотнее по мере прибывания новых людей. На ступеньках перед ней развернуты большие плакаты, с которых на всех смотрят лица призраков.

Хейли Джеймс. Грегори Вейс. Фредди Хенли. Лука Франко.

Каждая фотография изображает счастливого, улыбающегося, юного, светящегося человека. Их жизни потушены – за что? Из-за безумных убеждений какого-то психопата.

И будут другие.

Из динамиков раздаются громкое жужжание и скрипы помех.

– Простите! – говорит женщина, подняв руки. На ее лице написана неловкость. – Не собиралась вас всех оглушить.

Несколько нервных смешков звучит из молчаливой толпы.

Женщина оглядывается, и некоторые люди в переднем ряду ободряюще кивают с мрачными лицами. Она неровно выдыхает и поднимает микрофон поближе к губам.

– Спасибо вам всем, что пришли сюда, – говорит она немного скомканно. – Я понимаю, чего вам стоило покинуть свои дома в такое время, когда нам велели этого не делать. Вы даже представить не можете, как много наша встреча значит для стольких людей. Особенно для тех, кого происходящее коснулось, как меня. Меня зовут Джина Франко, Лука был моим братом, а Хейли одной из моих лучших подруг. И я потеряла их обоих. Хейли стала первой известной жертвой Комнаты Исповеди. Мы все еще надеялись найти Луку живым и невредимым. У нас не было представления, где он и что они с ним сделали. Но мы точно знали и не сомневались в том, что он не виновен в случившемся с Хейли. И мы знали, что он не ответственен за другие убийства. Даже несмотря на то, что полиция посчитала его главным подозреваемым. Мы надеялись, что он может скрываться где-то, бояться вернуться домой.

Она останавливается, прикусив нижнюю губу, как будто пытается переварить происходящее. Произошедшее. Эмилия помнит этот взгляд. Она видит его в зеркале каждый день в моменты, когда ее внезапно накрывает, а тело и разум вынуждены проживать травмирующее событие снова и снова.

– Но эта надежда была напрасной. Они забрали у нас и Луку тоже. Мы не знаем, почему они убили и Хейли, и Луку. Мы не имеем представления, почему человек, который совершает все это, решил поступать таким образом. Никто из них – ни Хейли или Лука, ни Грегори, ни Фредди – не заслужили смерти за свои поступки. Никто не имеет права определять, кому жить и кому умереть. А это именно то, что делают эти ублюдки. Играют в Бога.

Она хмурится, в глазах мелькает ярость.

– И что с этим делает гребаная полиция?

Ярость волной пробежала по толпе, будто от брошенного в пруд камня. Люди перестали быть такими спокойными и молчаливыми. Это ощущение, предчувствие, что что-то повисло в воздухе, становится сильнее, словно скоро начнется буря.

– Они не справляются с тем, что происходит. Только и делают, что обвиняют не тех людей, невинных жертв, а нам приказывают сидеть по домам и надеяться, что страшный серый волк нас не найдет. И знаете, что я скажу: да пошли они к черту! И волк туда же!

Гремят овации, толпа двигается как единое целое: раздаются крики, свист, возгласы в знак согласия. Улей, охваченный гневом, страхом и негодованием.

Эмилия осматривает границы парка, ища полицию или признаки, что они собираются наступать, положить этому конец. Но они не входят. Остаются в своих машинах, припаркованных по периметру. Выжидают.

Эмилия оборачивается на Изабеллу, и при взгляде на девушку все внутри опускается. Она закрывает глаза рукой, а сама раскачивается вперед и назад, пытаясь дышать через сжатые губы.

– Изабелла? – шепчет Эмилия, наклонившись к ней.

Ее тело напряжено. Мельчайшее движение, и все мышцы вздрагивают.

– Ты хочешь уйти?

Та быстро кивает, взгляд бессмысленный.

– Я думала, что справлюсь, но… Это перебор.

– Хорошо… Пойдем.

Эмилия отворачивается от сцены, протискивается с Изабеллой через постоянно разрастающуюся толпу, плечами расталкивает людей, даже не притормаживая для того, чтобы извиниться. Им нужно скорее уйти отсюда.

Они пробиваются через полчища незнакомцев, наконец добираются до границы толпы, и вот уже вдыхают свежий воздух за воротами парка.

– Думаю, мы ушли в самое подходящее время, – тихо говорит Эмилия, когда они садятся в машину. – Что-то может начаться в любую минуту. Я чувствую это.

Изабелла кривит лицо, отворачивается от Эмилии и захлопывает за собой дверь, крепко держась за ручку.

Всю дорогу до дома Изабеллы они проводят в тишине. Периодически Эмилия бросает на нее взгляды, но Изабелла неотрывно смотрит в пассажирское окно, сложив руки на коленях.

– Спасибо, что взяла меня с собой, – бормочет она, когда Эмилия наконец останавливается напротив ее дома.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Эмилия с улыбкой.

Изабелла вздыхает, глядит на входную дверь, которая уже открылась на звук автомобиля, – Мелани, мама Изабеллы, с волнением ждет свою дочь.

– Моя жизнь уже не станет нормальной, да? – произносит девушка, и в голосе звучит категоричность.

– Станет, – говорит Эмилия. – В какой-то момент.

– Нет, – отвечает Изабелла. – До конца своей жизни я буду носить ярлык «той самой девчонки»!.. Я бы что угодно отдала, лишь бы они выбрали кого-то другого…

– А почему они выбрали тебя, как думаешь?

– Из-за того, в чем я созналась на том форуме.

Лицо Изабеллы краснеет от смущения.

– Так они и нашли меня. Так они нашли всех нас.

Обратная дорога к себе домой кажется очень долгой. Эмилия отмеряет путь по вспышкам уличных фонарей, теплый свет которых проносится мимо. Она считает их, заставляя себя сосредоточиться хотя бы на чем-то.

Считай фонари. Уже недалеко.

Немного осталось.

Восемьдесят. Восемьдесят один. Восемьдесят два.

Она в безопасности. Бояться нечего.

Сто четыре. Сто пять. Сто шесть.

Вот ее подъезд. Она дома.

Сто тринадцать.

Сто тринадцать фонарей от дома Изабеллы до ее собственного.

Она открывает дверь со скрипом, раздается приветственный лай Мими.

– Привет, милашка, – шепчет она. – Что за суета, а?

Ее когти цокают по деревянному полу, и Эмилия поднимает собаку на руки, вдыхая знакомый аромат шерсти.

– Привет, симпатяга.

Она достает телефон из кармана, нажимает, но тот не реагирует. Экран черный, в темной поверхности отражается ее усталое лицо.

– Ох, вот блин, – бормочет Эмилия, вспоминая, что ее зарядка, которая обычно лежит рядом со столом в рабочей сумке, сейчас наверху в спальне.

Она смотрит вниз на ждущую Мими и ее огромные глаза.

– Дай мне поставить его на зарядку, и я покормлю тебя, ладно?

Мими облизывается и наклоняет голову набок.

Эмилия ставит ее обратно на пол и быстро взбегает по лестнице в свою спальню, подключает телефон и включает его. Экран загорается.

Она возвращается в кухню и достает собачью еду из шкафа под раковиной. Мими следит за ней не отрываясь, ждет с нетерпением, подметая виляющим хвостом плитку.

Эмилия насыпает ее корм в миску и возвращается к своему столу, опускается на стул и улыбается, наблюдая за тем, как Мими скользит по полу, подбегая к долгожданному ужину.

Она поворачивается к компьютеру, и рука привычным движением шевелит мышь. Мониторы оживают: Твиттер[7] на одном, форум все еще открыт на втором.

Ха. #КомнатаИсповеди снова набирает обороты. Вероятно, из-за серии митингов.

Или…

Громкий звук внезапно доносится из ее спальни, бойкий и яркий. Кто-то звонит ей. Но она игнорирует – а что, если вышло новое признание?

Эмилия быстро переводит курсор на второй экран и обновляет страницу.

Звонок прекращается. Но через пару секунд раздается снова. Пронзительный и непреклонный.

Страница загружается. И вот оно – новое признание – наверху форума, написанное жирным шрифтом.

Взгляд быстро скользит по словам и останавливается, вдох застревает в горле. Она перечитывает еще раз. И еще.

Он все еще стискивает фотографии, руки крепко прижали одно колено к груди, а вторая нога, прикованная цепью, вытянута на полу.

Он некоторое время раскачивался вперед и назад, насколько это позволяла привязь, и в его глазах блестела сталь. Будто он пытался изобрести какой-нибудь способ высвободиться. Но затем выражение страха вернулось на его лицо, превращаясь в крайнюю степень ужаса. И наконец он опустился на пол.

Как долго я продержу его здесь в одиночестве? Сколько буду мучить его?

Он знает, что люди появляются в Комнате Исповеди парами. Так было всегда. Без исключений. Так почему с ним должно случиться по-другому? Почему он должен страдать меньше?

Потому что в этом заключается настоящая боль Комнаты.

Кто останется в живых? Кто окажется жертвой?

А какие ваши предпочтения?

Райан сидит на полу и смотрит в зеркало, прислонившись ноющей спиной к грубым бетонным блокам. Он видел достаточно фильмов и телешоу, полных дерзких детективов и неуловимых шпионов, чтобы понять, что он, вероятно, глядит в двустороннее зеркало. Человек, который притащил его, который все это совершает, следит за ним прямо сейчас? И когда… Когда они собираются заставить его признаться?

Он отрывает взгляд от зеркала и переводит его на таймер, все еще остановленный на 00:60. Когда часы начнут тикать? Ролики, снятые в Комнате Исповеди, прокручиваются снова и снова в его голове: первая жертва – она с парнем получала предупреждение или отсчет просто начался? И что – или кто – заставило их говорить?

Он осматривает комнату снова, пытаясь проанализировать каждую деталь. Должно быть что-то. Должен быть способ выбраться отсюда.

И вот в дальней части комнаты он замечает две вещи, которые пропустил из-за своей тихой истерики, хотя они стояли там прямо на виду.

Еще два ящика.

Он подскакивает, но тут же останавливает свой порыв бежать через всю комнату. Цепь… Позволит ли она дотянуться так далеко?

Он аккуратно прихрамывает, каждое звено разворачивается и натягивается за следующим, пока наконец привязь не превращается в одну стальную струну. Он тянется вперед, балансируя на прикованной ноге, вытянув руки вперед. Но пальцы даже не царапают по ящику у двери. Никаких шансов добраться до него.

Он отступает, но не падает обратно на пол. Вместо этого Райан упирается лбом в стену, сгибает колени, затем выпрямляет их, расслабляет, повторяет еще и еще. Он медленно моргает, и его взгляд скользит по полу от ноги до противоположного угла. А там – металлический крюк, прибитый к стене. Место для еще одного человека.

И у него нет ни малейшего предположения, кто это, черт возьми, будет.

Он слышал о Комнате Исповеди – ну конечно. Он даже был на форуме, когда выходили другие признания. Наблюдал, как история братьев Хенли происходила в прямом эфире, холодок пробегал по его спине от одной только мысли, где они могут быть, можно ли их спасти. На этот раз, скорее всего, пост вышел в момент, как он покинул паб. Райан удивлялся, почему его мама названивала. Думал, она опять ведет себя как заноза в заднице. А она пыталась предупредить его.

Кем бы ни оказался этот второй человек, когда же его приведут?

В чем им придется сознаться?

Наверное, его приведут уже скоро, потому что никто не был в этой комнате в одиночку. Никто не оказывался здесь без партнера.

Нет.

Не партнера. Соперника.

Телефон все еще трезвонит, но Эмилия не может пошевелиться. Ее парализовало, взгляд прикован к экрану. К своему имени.

Этого не может быть. Они не могли в самом деле выбрать ее.

Она быстро моргает и снова фокусирует взгляд на компьютере, молясь, что слова растворятся, что ей просто привиделось собственное имя в признании. Что там написана чья-то другая фамилия.

Но нет. Это все еще она, черным по белому, как и все другие.

Эмилия Хайнес.

Глаза перескакивают на соседнее имя.

Райан Киркланд. Но она даже не знает ни одного Райана. Она понятия не имеет, кто этот человек. Все другие жертвы были партнерами, семьей, а этот мужчина – незнакомец. Почему они объединили их?

Ей нужно добраться до телефона. Вызвать полицию. Но страх приковал Эмилию к месту, расстояние от гостиной до спальни стало огромным.

Она медленно отступает к окну и озирается, осматривает каждый угол комнаты. Задержав дыхание, она выглядывает на улицу.

Автомобили соседей здесь – оба припаркованы на дороге, подъезд к самим домам свободен. «Нам не нужно, чтобы здесь парковались чужие», – вечно ворчали они. И черное такси, чьи владельцы живут через два дома на противоположной стороне дороги. Но… Чей это фургон?

Белый фургон припаркован прямо напротив дома. Но Эмилия не видела его прежде. По сути, она никогда не видела вообще никаких фургонов, паркующихся на этой улице. Это не сквозной проезд, здесь обычно тихо. Уединенно.

Телефон звонит еще раз.

Эмилия взлетает в свою спальню, стуча пятками по полу. Воображение воспроизводит звук шагов за спиной, прямо как во времена, когда она была маленькой и Софи гонялась за ней по лестнице, хохоча. Но у нее внутри бурлит не смех, а страх. Ужас в своей первозданной, животной форме. Она вытягивает руку и хватает телефон.

– Киран?

– Ох, слава богу, – говорит он, задыхаясь. – Эми, твое имя назвали в последнем признании. Полиция в парке ищет тебя, ты должна подойти к главному…

– Я… не на митинге…

– Где ты?

– Приехала домой, я уже ушла… Я не знаю, что мне делать! Мне нужно выбираться?

– Нет, нет, будь там!

Из динамика доносится эхо, когда Киран отдает невнятные приказы по радиосвязи. Прямо в командный центр. Он лихорадочно выплевывает ее адрес.

– Полиция в пути, – говорит он, его голос снова слышен четко. – Я тоже еду, прямо сейчас в машине. Спрячься где-нибудь в доме и не двигайся…

– Киран… – Ее голос срывается. Она прижимается спиной к стене и сползает на пол, не отрывая взгляд от двери. – Мне страшно.

– Я буду с тобой на телефоне все время. Полиция скоро подъедет, и ты будешь в безопасности. И мы пытаемся найти вторую жертву… Кто он?

– Я не знаю! Я его не знаю! Почему они объединили нас?

– Может быть… Может, они решили, что проще объединять случайных людей…

– Или, возможно, мы как-то связаны, – мямлит она. – Просто не знаем этого.

– Эми, где ты в доме? Ты спряталась?

– Я в спальне… Но… Или нужно спрятаться внизу? Что, если кто-то проникнет в дом и я не смогу сбежать?

– Да, иди вниз. Возьми с собой что-нибудь увесистое. Что-то, чем сможешь отбиться. И спрячься.

Она медленно поднимается, по коже бегут мурашки, и волосы стоят дыбом.

– Ладно, – шепчет она.

Она прижимает телефон к лицу, щекой чувствуя горячий экран, рука трясется от напряжения. Она медленно выходит из комнаты и идет вниз по лестнице, делая паузы между шагами, задерживая дыхание от скрипа половиц под ногами.

Добравшись до нижней ступеньки, она бросается в кухню, обхватывает пальцами рукоять самого большого ножа. Она держит его крепко; ладонь, липкая от пота, скользит по металлу.

Она бросает взгляд на заднюю дверь… Если кто-то войдет в переднюю, удастся ли ей выскочить через эту? Даже если она сможет каким-то образом перелезть через забор, ей придется убегать через поле – по открытому пространству. Легкая мишень. Она протягивает руку, чтобы проверить защелку, и…

Открыто.

Задняя дверь была не заперта все это время.

– Эми… Эми? Говори со мной, прошу!

Голос Кирана эхом раздается в телефоне, он повторяет ее имя еще и еще, пытаясь заставить говорить. Но она может думать только об открытой двери. Волна ужаса пробегает вдоль позвоночника, и еще один звук доносится в кухню.

Долгий низкий скрип.

Кто-то внутри дома.

Мими низко рычит, ее шерсть встает дыбом.

Эмилия медленно подносит телефон к уху и крепче сжимает нож, ноги немеют.

– Киран, – шепчет она. – Похоже, они уже в доме.

– Уходи оттуда, Эми! Беги на дорогу, беги к соседям…

Она распахивает заднюю дверь, Мими жмется к ее щиколотке. Она бросается вперед, спускается по первым двум ступенькам, спотыкается, и тут…

Эмилия замирает.

Кто-то стоит в центре сада. Черное пальто. Шерстяная шапка. Капюшон натянут на лицо. Он абсолютно спокоен.

– Кто-нибудь, на помощь! – она кричит в темноту ночи.

Резко развернувшись, она падает, ладони врезаются в твердый камень ступени. Эмилия отталкивается и неловко бросается вперед, прихватив Мими на руки, забегает в дом, хлопает дверью за собой. Звук разрезает воздух подобно выстрелу в темноте.

Она поворачивает защелку, пальцы дрожат. Раздается громкий щелчок. Судорожно дернув ручку, она еще и еще раз перепроверяет, вглядываясь в темноту за окном.

Человек еще стоит там.

Наблюдает.

Ждет.

Ей нужно добраться до передней двери. Нужно выбраться отсюда. Но как? В доме все еще кто-то есть!

Новый скрип…

Чьи-то руки хватают ее со спины. Она пытается закричать, но рот зажимают. В губы и нос вдавливается не кожа, а что-то другое – ткань, пропитанная зловонными химикатами. Она пытается не дышать, отчаянно пинаясь и стараясь ударить нападавшего, но он слишком силен. Паника охватывает ее, руки и ноги бессмысленно дергаются. Она делает вдох.

Перед глазами все темнеет, и окно, ночь и человек, наблюдающий сквозь стекло, размываются.

Глаза закатываются.

Прошу…

Спасите…

Она лежит у моих ног, голова завалена под странным углом, как будто у нее сломана шея.

С ней было намного сложнее, чем с ним. Она упорно сражалась. Она бежала.

Но недостаточно упорно. Недостаточно быстро.

Мне не терпится увидеть выражение ее лица, когда она очнется в той комнате. Вот этого-то я и ждал. Ужас в ее глазах. Осознание того, что вот-вот произойдет.

Она слегка приподнимается с пола, пальцы шевелятся.

Ее дыхание все еще глубокое, ровное, но периодически она делает резкие вдохи. Видно, как зрачки двигаются за закрытыми веками.

Еще немного, и она проснется.

Самое время.

Я поднимаю руки над головой, потягиваюсь до громкого щелчка позвоночника, мои плечи ноют. Но вряд ли с ней будет слишком сложно.

Я надеваю черный спортивный костюм, висящий в углу, натягиваю его поверх одежды, застегиваю молнию.

Встаю, перешагиваю через ее плечи, возвышаясь над ней. Ее шея все еще повернута. Я наклоняюсь, крепко хватаю женщину за руки.

Тяну.

Ее тело скользит по полу, лодыжки отбивают ритм, когда мы преодолеваем порог и покидаем комнату, оказываясь в коридоре. Нам недалеко.

Я дохожу до двери и отпускаю ее руки. Они шлепаются на пол.

Шлеп-шлеп.

Я сую ладонь в карман и достаю черную ткань, плотную и вызывающую клаустрофобию, только маленькая дырочка дает возможность смотреть из нее. Пахнет приторно, плесенью.

Я натягиваю маску на голову.

Закрываю глаза. Глубоко вдыхаю.

И отпираю дверь.

По коже бегут мурашки от лязга металла.

Кто-то открывает дверь.

Райан быстро подскакивает и отходит в угол, чуть не спотыкаясь о собственную ногу, когда она запутывается в цепи. Дверь распахивается с тихим гулом, скрипя по полу. Он широко распахивает глаза, воздух застревает в груди – он будто бы забывает дышать.

Два человека, оба в масках, несут женщину под руки. Голова свесилась вперед, ноги волочатся по полу, когда ее вносят в комнату. Она без сознания.

– Эй! – кричит Райан, чувствуя резкий прилив храбрости. – Вы не можете так поступать!

Но они никак не отвечают. Даже не смотрят на него. Вместо этого они кладут ее на пол спиной к стене рядом с металлическим кольцом в углу справа от него. Она съезжает набок, и они даже не пытаются предотвратить это. С глухим стуком ее голова падает на бетонный пол.

– Что происходит? – спрашивает он на этот раз спокойнее. Может быть, их можно умилостивить. Может быть. – Я ее даже не знаю. Должно быть, это ошибка.

Более крепкий из двоих мужчин засовывает руку в мешок, который они принесли с собой. Он вытаскивает цепь и передает второму, который наклоняется вниз, делает петлю вокруг ноги девушки и приковывает ее к стене. Они дергают цепь несколько раз. Кивают друг другу.

– Объясните мне, пожалуйста, что здесь происходит? Вы не можете просто бросить нас здесь!

Они стремительно направляются к двери.

– Нет, прошу. Пожалуйста! Просто скажите мне, кто она такая! Кто она?

Они выходят из комнаты и исчезают в сумраке коридора.

Райан бросается вперед, даже понимая, что это безнадежно, ведь цепь даст ему преодолеть только половину комнаты. У него вырывается крик – звук, подобного которому он никогда не издавал прежде. Крик загнанного зверя, отчаявшегося выбраться на свободу.

– Выпустите меня отсюда!

Дверь захлопывается.

Он отступает назад и падает на пол под звук запирающегося засова. В груди ощущение тяжести, дыхание прерывистое, холодный пот скатывается по шее и позвоночнику.

И все? Неужели все, что ему осталось, – ждать, когда произойдет то, о чем он знает? Вся страна видела это. Они все смотрели на три предыдущие пары, прошедшие через это: таймер, признания. Страх. И затем… выбор. Это будет он или она.

Девушка лежит в том же положении, в каком ее бросили: ноги раскинуты, одна рука поверх лица, другая согнута за спиной. У нее темные волосы, смуглая кожа. Симпатичная. Молодая… Максимум двадцать пять лет.

Но…

Кто она?

Она медленно открывает глаза и начинает быстро моргать, закрывая лицо от яркого белого освещения.

«Где я? Что происходит?»

Пол, на котором она лежит, сделан из твердого серого бетона, но здесь чисто – запах химии бьет ей в нос. Хлорка.

Она переворачивается на спину и смотрит в потолок. Полоски люминесцентных ламп, натянутые над ней, издают мягкое гудение, и один взгляд на них вызывает слезы. Она моргает. Голова тяжелая – будто бы в нее залили воду и теперь она перетекает из одной стороны черепа в другую.

«Я в Комнате Исповеди».

– О боже мой, ты проснулась, – говорит голос. – Я думал, они убили тебя.

Она быстро садится, отпрянув в сторону. Зрение нечеткое. Внезапно она ощущает боль в ноге и смотрит вниз на свою правую лодыжку помутневшими глазами.

Цепь, тяжелая и плотная, приковывает ее к стене. Она впилась в кожу в тех местах, где Эмилия лежала на ней, вдавливая свой вес в металл. Лодыжка красная, верхний слой содран и кровоточит.

– Прости, я… Я не хотел тебя испугать, – снова раздается голос. – Я здесь не для того, чтобы навредить тебе. Я… Я тоже здесь привязан. Меня зовут Райан.

Райан.

Райан Киркланд.

Она медленно поворачивает голову и ждет, пока комната перестанет раскачиваться, чтобы рассмотреть человека в другом конце комнаты. Он прижался к стене, прислонив щеку к грубой поверхности, чтобы глядеть в ее направлении, его лодыжка прикована таким же образом. Он худой, с узкими плечами. У него короткая стрижка, почти под ноль, мышиного цвета волосы. Молодой, не старше тридцати. Чуть меньше тридцати, на ее взгляд. Выглядит как обычный парень. Но… Она никогда не встречала его прежде.

– Райан… – Его имя звучит сдавленным хрипом. Она громко прокашливается.

– От… откуда мы знаем друг друга? Ты знаешь меня?

Он подтягивает колени к груди и крепко обнимает их, взяв себя за локти.

– Я даже не знаю твоего имени.

Она хмурится.

– Ты не видел признания?

Возможно, он не следил за новостями. Не все же так делают. Некоторые люди предпочитают изолировать себя от мира и его темноты.

– Ты знаешь, где находишься?

Он кивает.

– Это Комната Исповеди… Верно?

– Да.

Он качает головой и смотрит на потолок.

– Я не видел пост на форуме. После Хенли, когда полиция выяснила, что они называли имена людей до того, как убивали их, я подумал, может, у жертв появится больше шансов. Но прошлым вечером… сегодня – какое, блин, время сейчас – я решил прогуляться. Пошел в паб с друзьями и… Пропал.

– Сколько ты уже здесь?

– Я… – он пожимает плечами. – Не уверен… может, час.

– А сколько здесь пробыла я?

– Они принесли тебя около десяти минут назад. Но я не знаю, сколько мы у них. Они могли держать нас где-то еще…

Его голос затихает, и он смотрит на пол.

– Как тебя зовут? – спрашивает он спустя какое-то время, проведенное в тишине.

– Я Эмилия.

– Эмилия?..

– Хайнес. Эмилия Хайнес.

Он продолжает смотреть, не моргая, оттягивая кожу на костяшках пальцев. Райан трясет ногой в быстром непрекращающемся ритме, как будто ломает голову, копается в воспоминаниях, ища хоть какую-то зацепку.

Наконец он переводит взгляд на нее.

– Я не встречал тебя раньше.

– А мое имя?

Их взгляды встречаются.

– Не-а.

Она вздыхает, откидывает голову к стене. Она так устала. Она еще никогда в своей жизни не ощущала такую сильную усталость. За все годы службы в полиции, за годы проживания горя, каждый день оплакивая Софи, Эмилия никогда не ощущала тяжесть своего тела и боль, пробивающуюся из самой глубины, так интенсивно. Она глядит в потолок, сосредотачивая на нем все свое внимание. Взгляд постепенно скользит туда, где свисает большой электронный таймер с сияющими красными электронными цифрами: шестьдесят секунд.

– Отсчет, – шепчет она.

– Знаю, – равнодушно отвечает он.

– Шестьдесят секунд на то, чтобы сделать признание, которое тебя уничтожит.

– Или спасет.

Она переводит взгляд на него и кивает. Губы дрожат из-за охватившего ее страха.

Одному из нас суждено умереть.

Лихорадочно моргая, она вытирает влажные ладони о джинсы. Райан не проявляет никаких эмоций – его будто бы выключили, и он больше ничего не чувствует. Он спокоен, абсолютно неподвижен, только водит указательным пальцем по полу.

Нет… не по полу. По каким-то листам бумаги, которые лежат рядом с ним.

– А что это там?

Он смотрит вниз, широко распахивая глаза.

– Ящики. Ты не посмотрела в свои ящики!

– Что?

– Там… – отвечает он, теперь его очередь показывать пальцем. – Рядом с тобой!

Как она не заметила их до этого? Органы чувств были так перегружены новостями, попытками объяснить то, почему ее похитили и привезли сюда, к этому незнакомцу, что она просто-напросто не увидела ряд ящиков в углу возле себя. А на противоположной стороне – еще один.

Эмилия тянется вперед и подтаскивает ящик к себе. Подняв крышку, она заглядывает внутрь. Сердце замирает. С фотографии на нее смотрит лицо, черты такие родные, что само сердце узнает их.

– Софи, – шепчет она.

– Что там? – спрашивает Райан.

Она залезает внутрь трясущимися пальцами и достает фотографию своей сестры, бумага дрожит. Это ее фотография, которую Эмилия раньше не видела, сделанная откуда-то снаружи дома. Софи оборачивается через плечо, смотрит себе за спину, смеясь над чем-то. Но это не обычный снимок, сделанный кем-то из родных. Он снят исподтишка. Его сделали с расстояния, вид частично преграждают ветки, как будто тот, кто фотографировал, прятался. Должно быть, это был он.

– Это… это фотография моей сестры. Софи.

Она поднимает взгляд на Райана. Он ждет, явно рассчитывая услышать объяснения.

– Ее не стало год назад… Ее убил преследователь. Это было в новостях, ты мог видеть.

– Я… Мне очень жаль…

– Но… Что это значит?

Она сжимает челюсть, стискивает кулаки, грудь наполняется печалью.

– Что было в твоем?

Он кашляет, вытягивая ноги перед собой.

– Эм… На первой была моя бывшая девушка.

Его взгляд бегает.

– А в другом ящике письмо…

– Ты можешь не рассказывать мне, если не хочешь…

– Нет, все в порядке, я… Я писал предсмертную записку. Но передумал. И каким-то образом они заполучили ее. Не знаю как, я удалил ее, никогда не распечатывал… Но вот…

– Мне очень жаль, – говорит она.

– Люди могут добыть что угодно, если знают как.

– Они схватили его?

– Нет, мы так и не нашли его.

Он никак не отвечает, и они погружаются в молчание.

– Мне нужно открыть второй, – бормочет Эмилия, медленно вставая. Она смотрит на саднящую лодыжку, и ее виски пронзает пульсирующая боль. Прихрамывая, натягивая цепь все сильнее, она идет прямо к ящику. Что может быть внутри него? Еще одна фотография Софи? Статья о расследовании? Или что-то о том, как Эмилия не смогла спасти ее?

Что внутри того ящика?

Цепь окончательно натягивается и останавливает ее.

Опускаясь ближе к полу, она нелепо сгибает ноги. Она вытягивает руки вперед, но все еще не может достать: самые кончики ее пальцев едва касаются угла ящика. Она рычит от разочарования.

– Не могу, блин, достать его!

– Попробуй ногами, – подсказывает Райан. – Ты можешь той, что без цепи?

Она опирается на свои ладони и разворачивает левую ногу, вытягивая ее вперед. Та ударяет по ящику. Она ведет ею вдоль пола, подталкивая ящик поближе. Медленно. Больно.

Наконец она хватает его.

– Хорошая работа, – говорит Райан.

– Что там?

Она скидывает крышку. Страх, любопытство и ужас смешиваются внутри…

Душа падает вниз, будто Эмилия на американских горках и начался спуск.

Внутри еще один ящик. Такой же черный, но не деревянный с крышкой.

Этот – железный.

Она прищуривается и хмурится.

Он заперт.

– Еще один ящик, – шепчет она. – Но он заперт.

– Почему… Зачем им это делать? Почему мне досталось два предмета, а тебе – один?

Она пожимает плечами. Эмилия выглядит уставшей. Ее лицо бледное, щеки ввалились, уголки губ опущены вниз.

Она трясет ящичек, но звука нет. Это что-то тяжелое, что-то, что не болтается внутри. Оно защищено.

– Ты можешь попытаться вскрыть?

Она усмехается, протягивает ему ящик, демонстрируя толстый металл навесного замка.

– А ты? – спрашивает она с поднятыми бровями.

Она прижимает ящичек к груди, затем заваливается назад, отступая к стене.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Она встречается с ним взглядом, на ее лице странное выражение. И Райан знает, о чем она думает. Что еще за вопрос в подобной ситуации? В подобном месте?

Но что еще можно сказать?

– Я в порядке… – мямлит она. – Я… Просто… Не могу не думать о своих родителях. Я не могу перестать думать о том, что они прямо сейчас могут делать, что думают. Они уже потеряли мою сестру, а теперь…

Она резко останавливается, голос ломается. Эмилия делает глубокий вдох. Ей хочется заплакать, он это видит, но она крепко зажмуривает глаза, медленно выдыхая через нос.

– Правда в том, что, что бы мы ни собирались сделать, ничего не изменится. Все, что лежит в этих ящиках, здесь не для того, чтобы помочь нам. А для того, чтобы посмеяться над нами. Эта фотография Софи, фотография твоей бывшей и твое письмо – они все это сложили лишь с одной целью: помучить нас. Но мы оба знаем, что, когда время придет, они планируют заставить нас сознаться. Они хотят, чтобы мы признались в том, что написали на форуме. И тогда они будут выбирать. Ты же писал в Комнату Исповеди, верно?

Райан кивает, затем снова подтягивает колени к своей груди и кладет подбородок.

– В чем они хотят, чтобы призналась ты?

Эмилия медленно моргает, но молчит. Наверное, она не скажет ему. Раз их признания будут противопоставлены друг другу, она не хочет, чтобы он знал что-либо заранее. Если они будут выбирать между ними, им нельзя становиться друзьями. Нельзя привязываться друг к другу. Но именно травма объединяет. Боль и страдание сшивают души вместе. Это связывает людей так, как не способно ничто другое.

– Прости, – шепчет он. – Я понимаю, ты, может, не хочешь мне рассказывать…

– Когда мою сестру убили, – говорит она второпях, слова сами вырываются из нее, – я находилась на службе. Раньше я была офицером полиции. Она звонила мне. И я видела, но не ответила. Не могла ответить, потому что была на работе. А потом по рации…

Она шмыгает носом, ее голос снова срывается.

– И я поняла… еще до того, как услышала адрес, я поняла, что это она. И я была так близко. Мы промчались весь путь с маячками. Но… Уже было слишком поздно. Он исчез, а она… тоже исчезла.

Она поднимает пальцы, чтобы прикрыть лицо, прижимает ладони к глазам.

– Если бы я, черт побери, ответила на тот звонок, то оказалась бы там. Я бы успела вовремя. Спугнула его, и она бы все еще была жива. А я… Я…

Она прекращает говорить, ее грудь поднимается и опускается, пока Эмилия пытается сдержать эмоции. Что именно она решает утаить? Он вздыхает. Она любила свою сестру с такой силой. А он любил свою девушку.

Вот как они оказались здесь.

Любовь привела их сюда.

– Так что да. Вот это признание я запостила, – говорит она, отнимая руки от глаз и смотря на Райана сквозь слезы. – Вот почему они выбрали меня…

Она опускает подбородок на колени и тяжело вздыхает, вымотанная, как будто воспоминания об этой истории высосали из нее последние силы.

– Почему ты здесь? – шепчет она, нарушив тишину.

Райан смотрит на нее, подбородок начинает дрожать от вспыхнувшего в нем волнения. Оно становится все мощнее и мощнее.

– Так, собственно, я… у меня была девушка, и все… все закончилось. И я не был любезен. Я совершил плохие поступки. Я просто ненавидел себя за то, что она не может любить меня.

Она хмурится, кивая, и ждет продолжения. Но он ничего не говорит. Он просто смотрит в пространство перед собой, потерявшись в воспоминаниях.

– Но… Как так вышло, что ты очутился здесь? – спрашивает она, в ее тоне звучит недоверие. – Я читала ужасные вещи на этом форуме. Ты не заслуживаешь быть здесь. Почему выбрали именно тебя, а не кого-то еще?

Он вздыхает, его плечи приподнимаются.

– Я, честно, не знаю. Но то же самое можно сказать и о тебе. Ты не виновата в том, что не ответила на звонки сестры. В этом нет твоей вины.

– Как звали твою девушку? – шепчет Эмилия, быстро вытирая слезы.

Райан смотрит на фотографию, перевернутую изображением вниз рядом с ним. Он поднимает снимок, любуется ее красивым лицом, затем прижимает к груди.

– Фи… Фиона. Я… Я правда любил ее.

Она отвечает ему легкой грустной улыбкой.

– Ну, если это тебя как-то утешит, сравнивая твое признание с моим, я считаю, мое побеждает. Или проигрывает, как сказать. Зависит от того, как на это посмотреть.

Ее улыбка исчезает так же быстро, как и появилась, сменившись меланхоличной грустью.

Они снова погружаются в тишину, которая теперь приносит странное успокоение. Страх все еще ощущается в воздухе, но теперь они уже не чужие друг другу люди.

Райан смотрит на нее в ответ. Эмилия приподняла лодыжки и дергает цепь. Она сжимает зубы, он может слышать их скрежет через всю комнату. И еще рычание, с которым она пытается стянуть цепь со своей ступни.

– Я уже пытался это сделать, – отзывается он. – Не выйдет ее снять.

Она бросает на него взгляд, в нем еще читается ярость.

– Прости, но так и есть, – продолжает он. – И даже если ты сможешь снять эту цепь – что, по твоему мнению, случится? Дверь заперта. Она закрывается на засов снаружи, я слышал это, когда они притащили тебя сюда. У нас нет представления, где мы, так что, даже если ты выберешься за дверь, шансы сбежать стремятся к нулю. Мы знаем, что они вооружены. И… За нами наблюдают.

Он указывает на камеру.

– Ты снимешь цепь, и единственное, что случится, – они явятся с пушками прямо в эту комнату и остановят тебя.

Она отпускает цепь, пальцы расслабляются, руки падают вниз, ударяясь костяшками об пол. Эмилия опускает голову, ее волосы спадают вперед и скрывают лицо.

– Я… Я не могу умереть здесь, – шепчет она. – Не могу…

– Знаю. Мне тоже страшно.

Она поднимает лицо, на котором читается буря эмоций, чтобы взглянуть на него.

– Я думала не о своем страхе. Я думала о… о моих родителях.

– Ох.

Она трет кончик носа, который тут же краснеет.

– Они этого не переживут. Я понимаю, они не смогут. Только не вторая дочь. Только не так.

Она делает долгий, дрожащий вдох.

– Мне жаль, Эмилия. Я…

Он замолкает. Не знает, что сказать.

Райан шаркает, его цепь брякает об пол, ползя за ним. Он доходит до центра стены, так далеко, насколько позволяют оковы, вытягивает руку туда, где ладонь Эмилии лежит на полу, и накрывает ее пальцы своими. Она вздрагивает, но не отстраняется.

– Мне жаль, что это все произошло, – шепчет он. Дыши. – Что это случилось с твоей сестрой. Что это происходит с тобой.

Он ждет ответа. Кивка, слова. Чего угодно.

Она сжимает его руку в своей, их пальцы переплетаются.

Вот оно – общая травма. Несомненная связь.

– Мне тоже жаль, что такое с тобой произошло.

Он может только кивнуть. Ему нечего сказать.

– А ты? – спрашивает она. – Ты близок со своими родителями?

Райан прокашливается.

– Эм, есть только я и моя мама. Мой папа… ушел, когда я был маленьким. И я живу дома, и это непросто. Жить с мамой, когда ты взрослый мужчина, это… Это жестко.

– Тяжело, я понимаю. – Честно говоря, я… – Он делает паузу, удивленный своей готовности открыться. А что, если она – вообще последний человек, с которым он разговаривает? Что, если это – один из последних разговоров, которые у него остались?

– Честно говоря, я был полным скотиной. По отношению к ней.

– Правда?

– Да, я просто… это капец, как сложно, потому что она хочет обращаться со мной так, как будто я еще ребенок, еще ее малыш, но это не так. Ты вырастаешь, сепарируешься от родителей, и они будут тебя знать только как человека, который жил с ними до отъезда. Верно?

Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, а Эмилия кивает, хотя ее лицо ничего не выражает.

– Или так только у меня?

Она пожимает плечами:

– Только у тебя, извини. Мои родители меня знают. По крайней мере, до того момента, как Софи умерла. Но, я думаю, многие люди чувствуют то же самое. И я уверена, твоя мама поймет. Тебе стоит поговорить с ней.

Он вздыхает.

– Если я выберусь отсюда, наверное, так и сделаю.

Они оба замирают. Их взгляды встречаются, руки все еще сцеплены, но реальность врывается в этот мирок снова. Их обоих убьют? Или один выживет?

Громкий длинный гудок нарушает тишину, и из динамиков раздается шум.

– Добро пожаловать в Комнату Исповеди, – говорит искаженный голос.

Эмилия ахает, ее пальцы взлетают к лицу.

– Вы оба сделали признание на форуме. Признания, которые вы собирались навсегда оставить анонимными. Но вы не имеете права держать их в тайне.

– Прошу! – плачет Эмилия, вставая на ноги. – Мы этого не заслуживаем!

– Время пришло, – продолжает голос. – Обратный отсчет на экране над вами показывает, сколько вам осталось. У каждого из вас есть шанс. Вы должны говорить. Если вы попытаетесь молчать, умрете.

– Райан Киркланд.

Он замирает. От звука этого голоса, произносящего его имя, у него скручивает живот. Он не может пошевелиться, он не может встать, как Эмилия. Райан будто тонет, и эти слова толкают его все глубже под воду.

– Ты первый.

– У тебя шестьдесят секунд.

– Умоляю! – Он плачет от отчаяния.

Наступает пауза, и единственные звуки в комнате – это скрип из динамика и их быстрые, полные ощущения безнадежности вздохи. Затем громкий длинный гудок раздается снова, и они оба ахают от ужаса, когда секунды, которые все это время зловеще сияли, начали идти.

– Исповедуйся.

00:59

Часы тикают.

00:58

– Райан, – шепчет Эмилия. Во рту пересохло, глаза щиплет от слез.

Я не могу это сделать. Я не готова.

И он тоже не готов. Райан молча смотрит на таймер. Челюсть расслаблена, он следит, как исчезают секунды.

00:57

– Райан. Скажи что-нибудь.

Она пододвигается к нему. Цепь тянет ее за ногу, но ей удается положить руку на его плечо.

– Райан! – Она кричит и грубо трясет его. – Говори! Ты должен признаться…

– Эмилия, я не знаю, чего они хотят от меня. Не знаю, за что я здесь!

– Ты не можешь продолжать молчать, ты же слышал, что они сказали! У тебя кончается время!

Она смотрит на таймер…

00:35

– В твоих интересах, чтобы я продолжал молчать! – кричит он. – Если я промолчу, они убьют меня, а ты выживешь.

Эмоции накатывают на нее. Все это время Эмилия жила с ощущением, будто ее сестра умерла, чтобы она жила дальше. Она не может позволить еще одному человеку пожертвовать собой ради нее. Только не так. Только не незнакомцу. Это они должны сделать выбор. Их собственный выбор.

– У нас нет представления, значат ли эти правила хоть что-нибудь! – восклицает она. – Они могут прийти сюда и вышибить мозги нам обоим, а ты не оставляешь себе ни малейшего шанса! И я не смогу жить с мыслью, что выжила таким образом. Умоляю, скажи что-нибудь.

00:12

Он роняет голову и горбится.

– У тебя всего десять секунд!

Прошу…

00:10

– Когда моя девушка рассталась со мной, я… я тронулся. И впервые в жизни у меня появились мысли о том, чтобы сделать ей больно. На секунду. Я не хотел этого. И мне стыдно.

00:01

Он издает дрожащий вздох.

Он сделал это.

00:00

Цифры мгновенно обновляются, снова показывая шестьдесят секунд.

Теперь очередь Эмилии.

И они решат.

Она готовится. Они оба смотрят вверх на таймер. Их тяжелые вздохи пронизывают тишину.

Динамик трещит.

– Эмилия Хайнес. У тебя шестьдесят секунд. Исповедуйся.

00:59

Эмилия сглатывает, у нее во рту резко пересыхает, горло стягивает.

00:51

– Моя сестра была убита больше года назад, – она запинается, облизывая губы. – Я была на работе и проигнорировала ее звонки – если бы я ответила, возможно, она бы выжила. Я всегда винила себя за это. Всегда считала, что виновата в том, что она умерла.

Она смотрит в камеру, ожидая, что таймер остановится. Но он продолжает отсчет.

Что они хотят от нее? Чтобы она рассказала все? Даже то, что желает смерти убийце? Или они всегда ждут завершения времени, чтобы продлить их мучения до самого конца?

00:39

– Человека не нашли. Полиция не смогла отыскать его, и ему это сошло с рук. Я… Иногда, когда я злюсь и мучаюсь… То желаю ему смерти.

00:22

Она с отчаянием смотрит, как секунды улетают прочь, таймер продолжает безжалостно тикать.

00:09

– Мне нечего больше сказать! Что еще вы хотите от меня?

00:03

00:02

00:01

Она ахает, сердце бьется о грудную клетку.

00:00

Эмилия роняет голову, ее плечи дрожат.

– Что теперь будет? – рыдает Райан. – Как они выбирают?

– Райан, посмотри на меня, – говорит она, пытаясь сохранять голос спокойным, но он продолжает рыдать. – Посмотри на меня!

Он замирает, его глаза, по-детски круглые, смотрят на нее в поисках спасения.

– Будь сильным, – шепчет она. – Не дай себе сойти с ума.

Он тут же кивает и закрывает глаза, его плечи вздымаются и опускаются, он пытается вернуть контроль над своим телом, бороться с панической атакой.

Эмилия отрывает от него свой взгляд и глядит в камеру, готовя себя к треску динамиков и звуку одного из их имен.

Но вместо этого раздается другой звук.

Металла по металлу.

Засов двери отодвигается.

Дверь распахивается, и они оба пятятся назад, отступая к стене.

Вдруг комната начинает ощущаться совсем иначе, страх перерастает в настоящий ужас. Два человека, которые притащили Эмилию в комнату, стоят в проеме, глядя на них из прорезей своих зловещих масок.

– Пожалуйста, отпустите нас, – говорит Эмилия, ее голос на удивление ровный, глаза широко распахнуты в мольбе. – У нас обоих есть семьи, которым мы нужны. Вы можете просто дать нам уйти.

Она говорит заискивающим тоном, делая все возможное, лишь бы угодить им.

Но они не отвечают. Вместо этого они просто входят в комнату и идут прямо к Эмилии.

– Эмилия, – говорит женский голос, становясь напротив нее. – Пришло время открыть твой второй ящик.

Ее второй ящик. Тот, который она не смогла отпереть.

Другой человек подходит и вытаскивает ключ из своего кармана. Он протягивает его Эмилии.

– Твоя судьба лежит в этом ящике, – оглашает он низким басом. Мужчина.

Она задерживается всего на секунду, встречает его взгляд с дерзостью, затем толкает ключ в замочную скважину дрожащими руками.

Щелчок.

Райан вытягивает шею, пытаясь заглянуть внутрь. Но он не может. Все, что он способен разглядеть, – это выражение лица Эмилии. Ее глаза увеличиваются, лицо бледнеет от ужаса. Она хнычет, попытка держаться смело с треском рушится. У нее подгибаются колени, и она прячет в них лицо.

– Нет, пожалуйста! Я не хочу умирать, – плачет она. – Я не готова! Я не хочу умирать!

Женщина встает, все еще держа ящик в руках, и ему вдруг удается увидеть, что все это время было внутри, в одной с ними комнате.

Пистолет.

Матовый черный металл. Смертоносный.

Эмилии суждено умереть. Так они знали, что выберут ее, все это время? Мужчина и женщина меняются местами: она отступает от Эмилии, а он наклоняется вниз. Та пинается в истерике, но он игнорирует ее, тянется вперед и освобождает ее от цепи. Он поднимает Эмилию на ноги. Она пытается упасть на пол, повисает на руках мертвым грузом, но он тащит ее, пока она беспомощно дрыгает ногами.

– Нет! Твари, отпустите меня, – в гневе вопит она. – Пустите!

Он продолжает держать ее, его мускулистые руки обхватывают Эмилию со спины, не позволяя дать сдачи. Райан смотрит, не в силах чем-нибудь помочь, пока она пинается и плачет. Ее движения становятся все более медленными, пока наконец ноги и руки не повисают в полном изнеможении.

Женщина вытаскивает пистолет из чехла, черный металл поблескивает в свете люминесцентных ламп.

Эмилия скулит.

Мужчина отпускает ее, и она ахает, шокированная внезапным отсутствием ограничений.

Что… что происходит?

– Эмилия, – шепчет женщина.

От ее голоса холодок пробегает по позвоночнику Райана – тон изменился. Он уже не жесткий, несущий угрозу. Теперь он мягкий. Добрый.

– Эмилия, тебе не стоит волноваться.

Она поднимает руки Эмилии перед собой и вкладывает в них пистолет.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет.

Мужчина шагает прямо к Райану, дотягивается до его цепи, грубо дергает к стене. Не ослабляя привязь, а укорачивая ее сильнее. Замок щелкает. Его нога теперь пристегнута к железному кольцу, между ним и стеной осталось не больше дюйма.

Они с Эмилией, приоткрыв рты от ужаса, встречаются взглядами. Она первой отворачивается, уставившись на пистолет в руках.

– Ты здесь не для того, чтобы умереть, Эмилия, – говорит женщина. – Ты здесь, чтобы выжить. Ты здесь по очень особенной причине.

Мужчина подходит к ней.

– Ты здесь, чтобы убить его.

Эмилия сжимает пистолет, ее пальцы скользкие от пота.

Лицо мужчины всего в нескольких дюймах, его взгляд открытый и настойчивый. Она отрывается от него, чтобы посмотреть на Райана. Он в ловушке, загнан в угол, прижат к стене.

– Не смотри на него, Эмилия, – говорит женщина. – Смотри на нас.

– Что за чертовщина здесь происходит? – бормочет Эмилия. Голос звучит странно, будто не принадлежит ей. Словно она вылетела из собственного тела и теперь наблюдает за этим извращенным сюжетом. Двое стоят возле нее, Райан спрятался в углу, она – сжимает пистолет.

– Тебя привели сюда не чтобы сделать жертвой, Эмилия, – говорит мужчина.

– Никогда не планировалось, что ты будешь жертвой. Тебе ничего не угрожало. Тебя привели сюда с одной-единственной целью. Убить Райана Киркланда.

– Я не понимаю.

– Так работает Комната Исповеди, – просто отвечает женщина.

– Названы двое. Один станет жертвой, другой – убийцей. Нет никакого выбора.

Все думали, что есть две потенциальные жертвы и убийцы решают, кому из них умереть, а кому… Но все было предопределено с самого начала. Они всегда знали, кто останется в живых, а кто умрет. Но что произошло с Лукой и Хейли?

Она смотрит на Райана, на его лице написано полное отчаяние. Он трясет головой.

Она не может этого сделать. Они не в силах заставить ее совершить подобное…

Она быстро поднимает пистолет, прицелившись четко в лоб мужчины.

– Эмилия, не глупи, – спокойно говорит женщина. Боковым взглядом Эмилия замечает, что она из ниоткуда вытащила пистолет. Что-то твердое уткнулось ей в живот. Мужчина тоже вооружен.

– Опусти его, – командует он. – Сейчас.

Ее плечо трясется, рука дрожит. Она не может…

– В твоем оружии только одна пуля, – говорит женщина.

– Наши заряжены полностью. Если ты выстрелишь в одного из нас, вы оба будете мертвы.

Эмилия стонет и опускает свое оружие.

Мужчина выдыхает – так, как будто пистолет, направленный ему в лицо, доставлял лишь легкое неудобство.

– Скоро твой отсчет начнется…

– Мой отсчет? – перебивает Эмилия, по лицу горячими ручьями снова бегут слезы. – Я же уже призналась!

– Нет… Этот отсчет не для исповеди. Это отсчет для правосудия. Таймер запустится, и у тебя будет шестьдесят секунд, чтобы убить Райана.

– Я не убийца.

– Как не были ими и те, кто попадал сюда, – говорит женщина, уголок ее рта приподнимается в зловещей улыбке. – Но теперь – стали.

– Я не способна убить человека! – орет Эмилия. – Я не хочу этого делать…

– Это – именно то, чего ты хотела.

– Что вы несете? Нет, не было такого!

– Хейли Джеймс написала на форуме, что она изменяет своему парню, Луке Франко, – говорит женщина. – Она пожаловалась, что он изменился с того момента, как увлекся обсуждениями о том, что женщины должны знать свое место, обслуживать своих партнеров. Что это их долг. Она сказала, что порой так сильно сердится на него, что хочет убить.

– Но…

– А Изабелла Сантос написала признание о своем бывшем. Он был абьюзером. Контролировал. Она хотела убрать его из своей жизни. А Джозеф Хенли? Его брат был инцелом – и этот парниша очень быстро стал настолько радикальным, что брат перестал его понимать. Его лучший друг превратился в кого-то чужого – ужасного человека, злопамятного и ожесточенного. Джозеф сказал, что порой он желает смерти Фредди и ему стыдно за это, – она пожимает плечами. – Вы все этого просили.

– Да это смехотворно! – плачет Эмилия. – Это же лишь оборот речи, так люди выражаются! Никто из нас в действительности не хотел этого!

– Мы считаем иначе, – грубо отвечает мужчина.

– Это безумие! Я не убийца. Я не могу вот так просто убить незнакомца…

Мужчина поворачивает голову вбок и отступает, давая возможность смотреть прямо на Райана.

– Он не незнакомец.

– Д-да, незнакомец.

– Он может быть незнаком тебе. Но ты точно не чужая для него.

Она отрывает глаза от мужчины и вопросительно смотрит на Райана. Он качает головой, на его лице написана мольба.

– Клянусь, Эмилия, – плачет он. – Я понятия не имею, о чем они говорят.

Они лгут. Они скажут что угодно, лишь бы заставить ее выполнить их приказ. Чтобы превратить ее в убийцу, не замарав собственные руки.

– Он меня не знает, – говорит она, пытаясь звучать твердо. – Он сказал мне, что не знает меня.

– Райан, – говорит женщина, поворачиваясь от Эмилии к нему. Он сильнее вжимается в угол. – Говори честно. Ты знаешь эту женщину?

– Нет!

– Да, ты знаешь. Ты понял, кто она такая, в тот самый момент, когда она назвала тебе свое имя.

– Нет! Не было такого! Я не…

– Он врет, Эмилия, – говорит мужчина.

– Он знает тебя. А ты знаешь его. Тебе просто незнакомо его имя. И ты спрашивала о нем в своем признании: если бы я только знала, кто он, я бы его убила.

Эмилия перестает дышать, ее мышцы каменеют.

– Это тот человек, который убил твою сестру.

– Что? – кричит Райан, паника разрывает его сердце.

Эмилия стоит абсолютно неподвижно, ее рука – та, в которой пистолет, – свисает.

– О чем вы говорите? – шепчет она, смотря то на мужчину, то на женщину.

– Эмилия, они врут! – плачет Райан.

Женщина медленно подходит к Райану, ее глаза мрачные и холодные. Он вздрагивает, когда она оказывается рядом. Но она его не трогает. Вместо этого она наклоняется к страницам его письма, раскиданным на полу возле ног. Он смотрит, открыв рот, на него накатывает приступ тошноты при виде того, как она спокойно собирает их, складывая в аккуратную стопку, а затем встает и направляется обратно к Эмилии.

– Впервые мы столкнулись с Узурпатор95 в даркнете. Прелестный никнейм, не так ли? Мы увидели его на форуме. Не очень хорошем форуме. Таком, где сидят те, кто не дружит с головой, – они собираются вместе, чтобы убедить самих себя, что вменяемые. А те женщины – женщины, отвергшие их, – само зло. И заслуживают наказания. Это тот же форум, на котором любил посиживать Лука Франко.

– Я никогда не был на таких форумах! – кричит Райан. – Вы путаете меня с кем-то другим…

– Ты правда пытаешься втирать это, учитывая, что именно я держу сейчас в руках? – Она поднимает первую страницу его письма.

– Когда мы только запустили Комнату Исповеди, то засиживались в подобных местечках – самых темных глубинах интернета, – говорит мужчина. – Мы развлекались тем, что выясняли, кто эти анонимные авторы на самом деле. В реальной жизни. И они всегда были похожими на Райана – грустные одинокие мужичонки, сидящие в своей детской комнате или в одиночестве в квартире, задающиеся вопросом, почему их никто не любит. Вот, Узурпатор95 любил рассказывать о женщине на форумах. Он говорил, что была женщина, которую ему нравилось провожать до дома. Что он был одержим ею и не сомневался, что она – та самая женщина, которая его наконец-то полюбит.

– Это был не я! Я не захожу на эти форумы. Я не гребаный психопат. Это вы тащитесь от пребывания там!

Мужчина бросает взгляд на женщину, смотрит на нее и качает головой. Она даже не поворачивается в его сторону. Сквозь маску Райан видит, как ее глаза наполняются слезами, внезапная эмоция сверкает в ярком свете.

– Нашу дочь убил один из таких мужчин. Она была совсем ребенком…

– Это вас никак не касается, – говорит мужчина резко и холодно. – Сейчас важно только то, что мы используем такие места для поиска плохих людей. И мы нашли Райана. Спустя месяцы его разглагольствований на форуме вышел пост в Комнате Исповеди. Под тем же ником. Из всех имен, которыми только можно было подписаться, этот остался идентичным. Узурпатор95. И тон, манера формулирования текста, используемая лексика – все звучало одинаково. Все о женщине, на которую он возложил все свои надежды и которой помышлял навредить. Но признание напугало нас. Зачем он написал в Комнату Исповеди? Что поменялось? Неужели он правда причинил ей вред? И мы сделали то, что обычно делаем: выяснили, кто он такой. И это был он, человек в этой комнате. Райан Киркланд.

– Мы ошибаемся? – шепчет женщина.

Райан трясет головой, воздух застрял у него в глотке.

– Я написал это признание, но никому не причинил вреда. Я не нападал на сестру Эмилии!

– Нам было необходимо узнать, кто эта женщина. И вот… Мы взломали его компьютер, – продолжает мужчина и пристально, не моргая смотрит ему в глаза с ледяным выражением лица.

– Ты проводишь много времени за своим компьютером, Райан, но, похоже, не знаешь о том, как полностью удалять свои файлы. И… Мы нашли это.

Он показывает в сторону женщины. Она разворачивает письмо перед Райаном, подняв бровь. Делает это с издевкой.

– Твое письмо, – продолжает она.

– Твое письмо, которое ты написал, когда планировал самоубийство. Оно было создано лишь спустя несколько дней после того, как убили сестру Эмилии, Софи.

– Я… эм… Я…

– Что ты теперь скажешь в свое оправдание?

Райан медленно моргает, его глаза наполняются жгучими слезами страха.

– Я не понимаю, как вы связали эти события, но вы все неправильно поняли. Это не я. И дни… Это просто совпадение.

– Что же, давай прочитаем ту часть твоего письма, которая вызвала у нас интерес, согласен? – Она прокашливается. – Так, посмотрим… Где она? А, вот же… «Мне жаль, что это случилось с Фионой. Если бы только она могла полюбить меня, но она не выбрала это». Кто такая Фиона, Райан?

– Фиона – это моя бывшая. И я… Это не то, чем кажется. И она никак не связана с сестрой Эмилии.

– Мою сестру звали Софи, – шепчет Эмилия.

Мужчина смеется, пугающий смех раздается из недр его груди.

– Райан, ты худший представитель человечества. Даже перед лицом смерти, даже понимая, что у нас есть железные доказательства, ты все еще не можешь признать свою вину. Что, если бы правда сейчас могла спасти твою жизнь? Хоть в этом случае – ты бы сделал это?

Он берет пистолет.

– Кто такая Фиона? Давай честно. Эмилия заслуживает правду.

– Клянусь… Это был не я. Что бы они ни говорили, ты должна мне поверить. Прошу…

Он смотрит на Эмилию, стоящую на другом конце комнаты, слезы льются из его глаз по лицу. Он слизывает их, когда они оказываются возле рта.

– Фиона – моя бывшая.

Мужчина качает головой, закатывает глаза.

– Хорошо, – говорит он. – Достаточно лжи. Ты хочешь, чтобы мы предоставили ей неопровержимые доказательства? Отлично.

Он поворачивается к женщине и кивает – короткий и однозначный жест. Ее рот искривляется в ухмылке, глаза сияют от мгновенного понимания.

Женщина делает несколько шагов к Райану и наклоняется.

Эмилия хмурится. Этого не может быть. Она пристально смотрит в его лицо, ее тело трясет. Это действительно тот человек, который убил Софи? Это тот мужчина, что перевернул весь ее мир с ног на голову?

Женщина останавливается, оборачивается к Эмилии со странным выражением на лице. Счастье? Предвкушение? Нет… Это сопереживание. Она идет к ней, протягивает руку, что-то зажато между пальцев.

– Возьми, – шепчет женщина, подойдя к ней. – Таких еще сотня на его компьютере.

Эмилия тянется и берет это, но ее душа уходит в пятки еще до того, как сознание начинает реагировать на происходящее. Будто тело знает и предупреждает ее о том, что случится.

Потому что в руке, в сжатых дрожащих пальцах, лежит фотография Софи.

Такая же, как та, что находилась в первом ящике. Фотография, которую она никогда прежде не видела. Она поворачивается, чтобы посмотреть назад на свой угол, где лежит расстегнутая цепь и стоит ящик.

У нее в груди разгорается пламя, пальцы шевелятся в ритм нарастающему гневу, скрежещущему в легких.

Фотография, которая была внутри ее ящика, все еще лежит там. И она распечатана на бумаге – копия оригинала. Оригинала, который теперь в ее руках. Со следами булавок. Как та карточка, которую Райан держал до этого.

Это она. Это точно она.

Он говорил, что это фотография его подружки. Она представила себе снимок, на котором они оба, она улыбается и смеется. Она счастлива. Черты девушки были размыты в ее воображении. Но все это время он смотрел на фотографию Софи. Фотографию, которую сделали, когда она не знала, что ее снимают. Ее младшая сестра, Софи.

Ее зовут Фиона.

Фиона. Фи. Со-фи.

Ярость разгорается внутри нее, яркое пламя сжигает весь кислород в комнате, и ее рука – та, которая сжимает пистолет, бешено трясется. Сколько зацепок она проигнорировала или упустила из-за места, в котором они очутились, и событий, через которые им пришлось пройти? Почему она ему поверила?

Эмилия вскидывает подбородок. Она поднимает руку и прицеливается прямо ему в голову.

Ее дикие глаза пылают от ярости. Она увидела фотографию. Она поняла, что он лгал о том, что не знает ее. Что он лгал насчет Фионы. Он врал ей в лицо с первой секунды их встречи, делясь лишь тем количеством правды, которая бы держала ее на безопасном расстоянии.

– Ты лгал мне! – кричит Эмилия, ее голос срывается.

– Но я…

– У тебя сотня ее фотографий? Ты сделал этот снимок! Она рассказывала, что кто-то следил за ней несколько месяцев, так это был ты! Ты, больной ублюдок!

– Но я никогда не нападал на нее! Никогда! Я только любил наблюдать за ней…

– Она боялась тебя! И когда она звонила в полицию, то сообщила о мужчине, который проник в дом и хотел причинить ей вред!

– Но это был не я! – Райан плачет от отчаяния. – Я клянусь! Прости, нельзя было врать, и я понимаю, что поступил неправильно, скрыв, что знаю, кем были ты и твоя сестра. Но я осознавал, что если расскажу правду, ты решишь, что это я. А это не так, не так!

– Что за больной человек может сочинить целую историю о незнакомке? Ты говорил, что это твоя бывшая! Ты же не был знаком с ней! Ты даже выдумал ей имя – Фиона!

– Понимаю, это звучит безумно – да, это безумие – но в моей голове она принадлежала мне! До того момента, как она появилась в новостях, я думал, что это и есть ее имя. Я никогда не разговаривал с ней, никогда не подходил, чтобы узнать, кто она на самом деле. Однажды я услышал голос, доносящийся из дома, прощающийся с ней. Он кричал: «Пока, Фи!», и я решил, что Фи – это сокращение от Фионы, вот и все. Вот почему я называл ее так.

Лицо Эмилии кривится, и она опускает пистолет.

– Фи… Сокращение от Софи. Я уже практически не называла ее так. Это пошло из… Из детства.

Она, ссутулившись, начинает плакать и опускает голову.

– Эмилия, – шепчет Райан. – Мне очень жаль. Я понимаю, в это практически невозможно поверить…

– Не слушай его, Эмилия, – усмехается женщина. – Подумай о том, сколько он уже тебе наврал…

– Послушай меня, пожалуйста!

– Хватит! – кричит мужчина, его голос тут же отражается эхом от тесных стен и потолка. – Достаточно.

Он быстро идет к двери и выходит, растворившись в темноте чего бы там ни было за пределами комнаты.

Эмилия не может дышать. Она ничего не понимает. Все, что она осознает, – это ужас в глазах Райана. Ярость, пульсирующая сквозь нее. И пистолет в ее руке.

Спустя столько времени, после всего, что произошло, вот это – человек, который убил ее сестру. Этому нет опровержений. Он врал ей. Она сжимает пушку, костяшки пальцев побелели. Она всегда представляла, как отреагирует, если ей доведется столкнуться лицом к лицу с ним. Но вот сейчас она стоит здесь, неспособная ничего почувствовать. Все эмоции мутируют одна в другую, гнев трансформируется в безнадежность, потом – в печаль, злость, жалость.

Мужчина заходит обратно в дверь, и Эмилия резко вдыхает при виде того, что у него в руке. Камера. Сразу вспоминаются видео других жертв, дрожащая съемка одной рукой. Их полные ужаса голоса, пистолет, возникающий перед камерой. Отчаянные мольбы второго человека. Они молили не о том, чтобы сохранить жизнь второму из них. Они умоляли о том, чтобы не становиться убийцами.

– Зачем вы делаете это? – плачет она. – Почему вы просто не отдадите доказательства против него полиции? Он мог сесть в тюрьму! Моя семья и я получили бы отмщение!

Глаза женщины полнятся злобой.

– Тебе следует знать, как никому другому, почему мы так поступаем, Эмилия! – кричит она. – Чудовище, которое забрало нашу дочь, совершило это без задней мысли. Прямо как с твоей Софи. А полиция не сделала ровным счетом ничего. Ничего!

– Но они же должны были сделать хоть что-то…

– Они арестовали того мальчишку, разумеется, но потом отпустили его. Они выпустили его на свободу! За недостатком доказательств. А мы должны были просто продолжать свою жизнь? Нет. Нет! Нам самим следовало убить его…

– Успокойся… – бормочет мужчина, поглядывая на нее искоса.

– У него не должно было оставаться возможности сделать это самостоятельно!

– Тихо!

Крик мужчины разносится по комнате, его низкий голос затыкает их всех, и единственный оставшийся звук издает гудящий таймер над ними и их лихорадочное дыхание.

– Верно. Следующая часть тоже подчиняется правилам, – продолжает он. – Трем, если быть точным.

Он щелкает пальцами перед лицом Эмилии, и она подпрыгивает.

– Ты слушаешь?

– Правилам, – повторяет она, кивая.

– Правило первое: у тебя шестьдесят секунд. Если ты используешь пулю, но у тебя не получится попасть, мы перезарядим твой пистолет. Один выстрел – одна пуля. Так что не думай, что выйдет прицелиться куда-то еще или убить одного из нас.

Женщина смеется сквозь сжатые губы.

– Хейли Джеймс попыталась так сделать. Для нее это не слишком хорошо закончилось.

– Так это вы убили Хейли? – шепчет Эмилия.

– Она не могла решиться на это. Не могла убить Луку даже после всего того, во что он превратился. Она выстрелила в потолок. И после того, как мы перезарядили пистолет, она только и делала, что повторяла: «Нет, нет, нет», – рассказывает мужчина с издевкой.

– Так что, когда время вышло, нам пришлось сделать все самим. Она слышала правила.

– Луку нашли мертвым – это ваших рук дело. Разве нет?

– Он пытался напасть на нас, – прямо отвечает мужчина.

– Это переносит нас к правилу номер два. Если ты не убьешь Райана к тому моменту, как истекут шестьдесят секунд, мы убьем тебя вместо него. А его отпустим. Если бы Лука сидел смирно, мы бы отпустили его. Но он предпочел напасть на нас.

– Вы дадите Райану уйти?

– Да, – непринужденно отвечает он.

Эмилия закашливается, ее мысли мчатся вперед.

– Почему Лука был спрятан? Всех остальных оставляли на видном месте, но его вы скрыли…

– Хейли заслужила, чтобы ее нашли. Она не довела дело до конца, поэтому ее нельзя было оставлять в живых. Лука не заслужил. Это чистая случайность, что его кто-то обнаружил.

Горло Эмилии саднит.

– Почему вы выпустили признание Хейли, а не его? – возмущается она. – Убив, вы решили ее еще и унизить?

Мужчина смеется как безумный.

– Ты видела своими глазами, насколько Луке было на руку его исчезновение, Эмилия. Почти все поверили, что это он и убил Хейли. И даже тогда, когда признания возобновились, народ все еще думал, что это его рук дело. Даже полиция. Есть правила для тебя – нет правил для нас. И до тех пор, пока ты следуешь нашим правилам, тебе не о чем волноваться. И я полагаю, что ты последуешь. У большинства людей достаточно сильный инстинкт самосохранения, когда дело доходит до такого.

Голова Эмилии тяжелеет, будто зажатая в тиски. Она вытягивает подбородок, разминает шею. Если бы она сейчас отрубилась, они бы убили ее?

– И правило номер три. Если ты скажешь хоть что-то с того момента, как мы начнем записывать на видео обратный отсчет, – что-то, что позволит людям догадаться, что здесь происходит, – мы убьем тебя. И это тебе не поможет. Нам просто придется вырезать это на монтаже. Усекла?

Она открывает рот, но из него вылетает лишь желчь, расплескавшись лужами на бетонный пол у ее ног. Она прижимает растопыренные пальцы к губам.

– Пожалуйста, не совершайте этого, – скулит она.

– Тебе станет легче, Эмилия, – говорит женщина, обхватывая ее плечо и подталкивая к Райану. Она пытается сопротивляться, но женщина вдавливает дуло пистолета ей в позвоночник.

– И давай быстро. От того, что ты тянешь до последних десяти секунд, легче не станет.

Она делает шаг вперед, прижимаясь к спине Эмилии, приближая рот к ее уху.

– Сделай это за свою сестру.

Раздается громкий сигнал, Эмилия ахает и оборачивается назад.

Таймер.

Цифры.

Она разворачивается обратно, и Райан уже смотрит на нее в немой мольбе. Он так близко к ней – в нескольких шагах. Если бы она выпрямила свою руку, пистолет был бы в считаных дюймах от его лица. А мужчина стоит сбоку от него с камерой, указывающей, как стрела на цель.

Она не способна это сделать. Ей придется жить с этим вечно. С осознанием, что кого-то больше нет по ее вине.

00:41

Ей нужно что-то сказать.

Но она не может. Они убьют ее.

Но если она откажется стрелять, они все равно ее убьют.

– Это неправильно, – плачет она.

Пистолет давит на нее, и она издает тихий всхлип. Оружие уже не у основания позвоночника. Оно целится прямо ей в затылок.

00:21

Она не может это сделать. Она закрывает глаза, слезы продолжают падать с лица на пол. Если она убьет его – стоит ли ей жить после этого?

– Пожалуйста, – шепчет он. – Не делай этого.

Слова покидают его, как ослабевающий выдох, слезы висят на ресницах, страх приковал его к месту. Но он ощущает что-то еще.

Надежду.

Она медлит. Ее рука дрожит, сдавливая пистолет, взгляд мечется от него к мужчине, по всей комнате и снова к нему. Она не нажала на курок сразу. Это значит, она думает. Ею уже не управляет слепая ярость или адреналин.

Она не собирается этого делать.

А время заканчивается.

00:10

– За что? – плачет она.

Все тело Райана трясет. Это чувство – это ни на что не похожее чувство. Он так близок к смерти и так далек от нее. Потому что… Она так не поступит. Эмилия этого не сделает. За это короткое время он узнал ее, увидел, кто она на самом деле. И она не убийца.

Поэтому, когда время выйдет, – она умрет, а его отпустят на свободу. Он станет выжившим. И никто никогда не узнает о его связи с Софи. Никто никогда не узнает.

– Клянусь, это неправда, – говорит он еще раз.

Продолжай забалтывать. Заставляй ее сомневаться. Время утекает как вода. Стань выжившим.

– Я бы никогда не сделал ничего подобного. Я клянусь своей жизнью!

00:05

Он встречает ее взгляд и хмурится. Что-то еще появляется на ее лице. Прищур глаз, которого прежде не было.

Решение.

Она знает.

00:02

Она наконец осознала истину.

Но в этом не было его вины! Это была ее ошибка. Фионы. Софи.

00:01

Если бы она просто согласилась полюбить его, то выжила бы.

Раздается звук выстрела.

Тело Райана влетает в стену, его колени складываются под ним в то же мгновение.

Эмилия смотрит на него сверху вниз, мир замедляется и плывет.

Все, что осталось от него, – это скомканный мешок костей и кожи. Все, чем он был – сын, друг, одержимый невменяемый маньяк, – испарилось навсегда.

Из-за нее.

Человек погиб по ее вине.

В ушах громко звенит, комната вращается, весь мир вдруг слетел со своей оси. Ничто больше не будет таким, как прежде.

Она падает на колени, но не может оторвать взгляд от него. Это действительно тот самый мужчина, который убил Софи? Что, если она лишила жизни невинного человека?

Но у него была фотография Софи. Фотография, на которой, как он соврал Эмилии, находилась его бывшая девушка Фиона. Он преследовал ее – этого человека Софи все время боялась. Какой другой вывод можно было сделать?

Но даже если он действительно ее убийца… заслуживал ли он этого?

Разве это – справедливость?

– Эмилия?

Она вздрагивает от звука своего имени. Мужчина и женщина вместе стоят над ней, их лица скрыты масками.

– Эмилия, – повторяет мужчина, сцепив руки перед собой, пистолета больше не видно. Она больше не представляет угрозы.

– Что будет дальше – очень просто. Поскольку ты сделала все в точности так, как мы и велели, то можешь вернуться к своей нормальной жизни без каких-либо последствий. И теперь ты будешь засыпать каждую ночь с чувством удовлетворения, что избавила мир от такого человека, как Райан Киркланд.

– Я вовсе не смогу спать, – шепчет она. – Как мне жить с самой собой?

– Если бы ты не сделала этого, то была бы мертва сейчас вместо него, – бурчит женщина.

– Ты правда считаешь, что это было бы правильно? Правда думаешь, что его жизнь ценнее твоей?

Эмилия опускает голову, ее взгляд возвращается к телу Райана. Кровь льется из дыры в голове, покрывая пол, растекаясь вокруг ее пальцев. Она убирает руки и с ужасом вытирает их о джинсы. Но теперь они запятнаны. Навсегда.

Мужчина поднимает кусок черной плотной материи.

– Мы собираемся надеть этот капюшон тебе на голову и отвести в другую комнату, пока мы здесь приберемся, – перебивает он, на его лице читается презрение. – А когда мы наведем порядок, то доставим тебя и тело Райана к тому месту, где тебя случайно найдут так же, как других.

Глаза Райана все еще открыты: большие и ярко-голубые. Но теперь опустевшие. Все эмоции – надежда, страх, ужас, жизнь – испарились.

– Эмилия! – Мужчина хлопает перед ее лицом, и она пугается, как потерянное животное, одинокое и сбитое с толку. – То, что я сейчас скажу, очень важно. Тебе нужно сосредоточиться. Когда тебя обнаружат, не важно, с кем бы ты ни общалась – с полицией, своими друзьями, идиотами прохожими на улице, – ты должна говорить одно и то же. Что ты не помнишь ничего об этом месте кроме того, что это была бетонная комната с таймером. Вам обоим пришлось признаться, и тогда мы выбрали, кто из вас умрет. И мы будем следить за тобой. Так что, если ты попытаешься пролить свет на что-нибудь о любом из нас или этом месте и том, что здесь происходит, мы можем тебе серьезно навредить. Будь тихой, будь выжившей. Занимайся своей жизнью. И живи с чувством удовлетворения, что ты убила человека, лишившего твою сестру жизни. Никто не обязан знать, что это совершила именно ты.

Эмилия закрывает глаза, пытаясь заглушить голос, заглушить комнату и сияние ламп, металлический запах крови, пронизывающий воздух.

– И если мы обратимся к тебе, Эмилия, – а мы обратимся, – ты сделаешь то, что мы скажем. Поняла?

– Я не буду ничего для вас делать, – огрызается она.

– Остальным пришлось, – шепчет женщина. – Как же, по твоему мнению, мы проникли в твой дом?

Глаза Эмилии широко распахиваются, и она моргает, не понимая. Но затем голос эхом всплывает в ее памяти, невинный и печальный.

«Можно я по-быстрому воспользуюсь твоим туалетом?»

Именно это спросила Изабелла сразу после того, как мама подбросила ее, чтобы они ехали на митинг. Эмилия согласилась без задней мысли. Она даже не смотрела, куда именно пошла Изабелла. Но когда Эмилия вернулась домой из парка тем вечером, задняя дверь оказалась не заперта.

Она помогала им.

– Изабелла не хотела нам оказывать услугу, – говорит мужчина, считав ее реакцию. – Но в конце концов ей пришлось. Как я уже говорил, когда дело доходит до выбора, у большинства людей хороший инстинкт самосохранения. И сильное желание защитить близких.

Эмилия втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

– Что ты сказал?

– Ты правильно услышала. Убийство – не самое плохое, что мы можем сделать. Мы знаем, кто важнее всего для тебя. И нам известно, где они живут.

– Я вам не верю…

– Дэвид и Мэри Хайнес проживают в доме 153 по Гарретт-Вуд-роуд. Оба на пенсии, каждый день занимаются одним и тем же, день за днем. С ними будет несложно.

Эмилия, пораженная, опускает голову. Это уже слишком.

– Если ты не сделаешь в точности то, что мы скажем, ты знаешь, что произойдет. И это тоже будет на твоей совести.

– Тебе все ясно, что мы сказали? – спрашивает женщина.

Эмилия смотрит на пол, ее тело парализовано.

– Да, – шепчет она.

– И ты сделаешь в точности то, что мы сказали?

Ее зрение плывет, комната как за стеклом.

«У меня нет выбора».

– Да.

Он бросается к ней, и она замирает. Капюшон шуршит в его руках, грубая материя касается кожи, его дыхание обжигает лицо, и вот наконец…

Комната исчезает, и она оказывается одна в темноте.

Они отпускают ее. Даруют свободу.

Что-то влажное и теплое касается ее пальцев снова – кровь Райана.

Она никогда не сможет сбежать из этого места.

Щелкает дверь, и капюшон исчезает. Эмилия быстро моргает, тусклый свет уличного фонаря кажется ярким после абсолютной темноты под тканью. Мужчина, чье лицо скрыто под шарфом и шапкой бини, стоит рядом с открытой дверью фургона, следя за ней.

Она упирается пятками в пол и пятится подальше от него. Но она упирается в тело Райана и не может сдержать вой, который вырывается из нее, несмотря на крепко сжатые губы. Она пыталась держаться на расстоянии от него всю дорогу, отчаянно старалась смотреть в другую сторону, не желая признавать, что человек, который был с ней в той комнате, теперь лежит мертвый рядом. Но они даже ничем не накрыли его. Эмилия вскрикнула, когда он съехал к ней, его свободные ладони дотронулись до ее связанных рук. Кожа Райана уже ледяная.

– Эмилия, – говорит мужчина, его голос тихий. – Ты знаешь, где ты сейчас?

Он отступает в сторону, открывая ей вид на дорогу. Она осматривает улицу, анализируя детали: равноудаленные лежачие полицейские, фонари, дома в отдалении от дороги. Знакомо. Она знает эту дорогу. Прищурившись вдаль, она вдруг широко распахивает глаза, обнаружив искомое. Там, на главной дороге, перпендикулярной к этой, расположен участок полиции. Не ее старый участок, а соседний. Они оставляют ее всего в двухстах метрах от полиции. И он стоит тут, в непоколебимом спокойствии и уверенности, что их не схватят. Не сейчас. Не сегодня.

– Да, – шепчет она.

Он засовывает руку под свое тяжелое пальто и вытаскивает карманный нож. Лезвие блестит, отражая лучи фонаря сбоку от него.

Он тянется к ней, и она вздрагивает. Ее глаза искрятся.

– Я не собираюсь ранить тебя, Эмилия.

Он хватает ее за ноги, грубо тянет поближе к себе. Эмилия ударяется головой о стенку фургона.

– Я тебя отпускаю, ты помнишь?

Она сопротивляется порыву пнуть его в грудь, прикусив язык зубами. Он ухмыляется.

– Я знаю, что ты хочешь сделать…

– Хватит играть с ней, – рявкает женщина спереди. – Пора выкинуть ее отсюда.

Он морщит нос от раздражения, но не отвечает. Вместо этого мужчина прижимает лезвие к веревке, связывающей лодыжки Эмилии вместе, и срезает ее.

– Выметайся, – огрызается он.

Эмилия бросает взгляд вбок, она не может не посмотреть на бездыханное тело Райана в последний раз. Тошнота бурлит в желудке.

– Не пялься на него. Просто выметайся.

Она ползет вперед, перебирая ногами перед собой, пока не добирается до открытого края фургона, и падает вниз на землю. Голые щиколотки дрожат на холодном асфальте.

Она бросает взгляд на другую сторону дороги, на фонари, высматривая камеры. Дома расположены слишком далеко от дороги, чтобы заснять хоть что-нибудь, если там вообще есть система наблюдения, но…

– Одна камера – прямо здесь, – говорит мужчина, указывая на верхушку столба в конце дороги. – Она не работает. А теперь иди.

Он указывает на дорогу, ведущую к полицейскому участку.

Эмилия начинает идти. Шаг за шагом.

«Думай о каждой ноге: левой, правой, левой, правой».

Но она вздрагивает от звука чего-то тяжелого, протягиваемого по фургону, – тела Райана. Раздается глухой удар. Эмилия понимает, что не должна оборачиваться, нужно продолжать идти, но она не может: и вот она видит Райана, распластавшегося на тротуаре, всего лишь на небольшом расстоянии от чьей-то входной двери. Всего в двухстах метрах от полицейского участка. Его лицо все в крови. Его глаза все еще открыты.

Рот Эмилии дрожит, и она усилием воли разворачивается, чтобы смотреть вперед.

Рычит двигатель фургона.

И она больше не может сдерживать себя, больше не может держать под контролем ноги, которые кричат изо всех сил, приказывая ей сделать одну-единственную вещь: бежать.

Ноги мелькают, ступни шлепают о дорогу. Слезы обжигают глаза, она шмыгает, ее крик нарастает с каждый пролетающим мимо фонарем, их свет расплывается. Все тело болит, воет от истощения. Но она должна продолжать. Она уже близко. Участок приближается, подобно сияющему маяку, ведущему ее к спасению.

И справедливости.

Она может рассказать им все.

Она поворачивает голову, чтобы посмотреть назад, но ноги все еще несут ее вперед.

Жуткий фургон скрывается без лишнего шума, который бы мог разбудить любопытных соседей или привлечь внимание кого-то, засидевшегося допоздна.

Беги, Эмилия. Беги быстрее.

Ее мышцы горят, вдыхать со всхлипами становится все труднее. Эмилия изо всех сил заставляет свои ноги бежать быстрее. Грубая поверхность дороги впивается в кожу, но это не имеет значения. Она доберется дотуда быстрее, чем они успеют смыться. Она оповестит полицию до того, как они отъедут достаточно далеко.

Она добегает до ворот участка и врывается в них, металл врезается в ее талию. Распахивая их, Эмилия еще раз оборачивается.

Эта ложь защищает не нас, она защищает тебя.

Нет, ей не следует их слушаться. Они должны быть пойманы.

Она оказывается на крытом крыльце с непрозрачным стеклом – на расстоянии вытянутой руки от двери.

Дэвид и Мэри Хайнес проживают в доме 153 по улице Гарретт-Вуд-роуд… Не составит сложности.

Эмилия падает на колени, утомление достигло предела, которому она больше не в силах сопротивляться. Ее тело заваливается на бок, голова ударяется об отмостку. Она щурится от голубого сияния участка, ее губы дрожат от смеси холода, страха и стыда.

Потому что она не произнесет ни слова.

Бип. Бип.

Глаза Эмилии распахиваются от звука техники.

Где она? Что происходит?

Ее руки свисают, и она зажмуривается от резкой боли в сгибе локтя.

Она опять там? Они передумали?

Она снова в Комнате Исповеди?

Потолок вращается, и она щурится, вглядываясь в тусклое освещение. Она вдавливает пальцы в то, что находится под ней, и они исчезают в ткани. Не бетон. Одновременно мягко и жестко, как будто ткань отбеливали снова и снова. Простыни.

Да… Теперь она вспоминает. Она в больнице. Гудки издает устройство, которым они отслеживают сердцебиение, потому что оно не успокаивалось, оставаясь учащенным. Жжение в ее руке – это капельница, которую они поставили, чтобы принудительно влить питательные вещества в организм.

«Я в безопасности».

По крайней мере, сейчас.

Но скоро они свяжутся с ней.

Они.

Без имен, но их лица под масками плотно отпечатались в ее памяти, словно шрам, который никогда не рассосется. Она никогда не забудет их глаза, самонадеянное презрение, абсолютную убежденность в собственной правоте. В том, что их деяния каким-то образом служат добру. Что они принесут ей какое-то странное удовлетворение. Чувство завершенности… Справедливости.

Вдруг появляется лицо Райана, его глаза похожи на миски, переполненные страхом. Желудок скручивает, чувство вины обжигает глотку. Вины за то, что отняла жизнь. Вины, которая на какую-то крошечную долю секунды действительно ощущается как справедливость.

– Эмилия?

Нежный голос доносится от двери, оставленной нараспашку. Она поворачивает голову ему навстречу и медленно моргает при виде медсестры, улыбающейся ей с сочувствием.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я… Я в порядке.

– Кое-кто пришел навестить тебя, пока ты спала. Киран Джоунс. Он не хотел будить тебя…

– Киран был здесь?

– Да, милая. Он был так встревожен. Я сказала ему, что ты в порядке, но нуждаешься в отдыхе.

Эмилия медленно кивает, стараясь избавиться от слез.

– Спасибо.

– Полиция здесь и хочет поговорить с тобой… Мне отправить их обратно? Я бы не хотела тревожить тебя, особенно после встречи с твоими родителями…

– Нет, я… Я поговорю с ними сейчас.

– Ты уверена?

Эмилия кивает.

Медсестра быстро уходит, исчезнув за шторой. Дверь захлопывается.

Эмилия прикусывает нижнюю губу, паника наполняет ее легкие.

Она надеялась, что этот момент наступит после большей передышки, но они уже здесь. Они будут задавать вопросы. И ей придется лгать. Раньше ей доводилось поступать плохо и обманывать родителей, избегая их заботливых вопросов и переводя тему на Мими и ее настроение. Но это еще хуже.

Дверь снова открывается, сквозняк прорывается в палату, и инспектор уголовной полиции Уайлд появляется с еще одним офицером. Что здесь делает Уайлд? Неслыхано, чтобы сам инспектор проводил первый допрос. Должно быть, она в отчаянии, понимая, что все сейчас косятся на нее из-за всех нераскрытых убийств.

– Привет, Эмилия, – говорит Уайлд, кивая. – Это мой коллега Брэннан.

Брэннан вежливо улыбается, подняв руку в неловком полувзмахе.

– Я знаю, что еще слишком мало времени прошло с того момента, как тебя обнаружили. Но, как тебе известно, лучше всего, если мы поговорим как можно скорее. Если тебе удобно, конечно.

– Конечно, – бормочет она. Подтягивает себя на больничной койке, комковатые подушки некомфортно сбиваются в кучу за ее спиной.

– Ладно… Можешь ли ты рассказать нам, когда тебя схватили? У нас есть запись телефонного разговора между тобой и Кираном Джоунсом, но хотелось бы послушать твою версию.

Она прокашливается, делает глубокий вдох и рассказывает всю историю, каждую деталь похищения, готовясь к неизбежной лжи, которая уже стискивает ее грудную клетку, сдавливает нутро.

От образа фигуры, стоящей в ее саду, пристально глядящей на нее, поднимается пульс, руки становятся мокрыми, впиваясь в простыни. Это мужчина или женщина? Скорее всего, она: человек, поймавший ее в кухне, был слишком большой, слишком сильный.

– Следующее, что я знаю, это то, что очнулась в той комнате.

– Что произошло, когда ты проснулась?

– Райан был там…

– Ты его узнала?

– Нет… Я не была с ним знакома.

– Он тебя узнал?

Ее желудок болит.

– Нет. Он меня не знал… Он сказал, что провел там к тому моменту около часа. Мы немного поговорили, пытаясь понять, есть ли между нами какая-то связь. И потом… Я не помню.

Уайлд хмурится.

– Ты не помнишь?

– Это все произошло так быстро. Мы исповедовались. Они выбрали Райана.

Эмилия снова закрывает глаза – она не может смотреть на них.

– И они убили его.

– Ты видела их лица?

Их черты, выглядывавшие в прорези материи, тут же всплывают в памяти. Его синие глаза. Ее жестокое выражение рта с опущенными вниз уголками губ.

– Нет. На них были маски.

– Мы все видели признание Райана на видео. Он сказал, что сожалеет о том, что причинил боль своей бывшей. Ты помнишь это?

– Да, – шепчет она.

– Мы пытаемся установить, писали ли те люди, которых похищали в Комнату Исповеди, что-либо на том форуме. Что насчет тебя?

Она дергает заусенец на большом пальце. Изабелла не давала полиции этой информации… Тогда почему она сказала это ей во время митинга?

– Это не допрос, Эмилия, – уточняет Брэннан мягким голосом. – Ты не обязана рассказывать нам, что было в признании, если ты его писала. Только скажи, да или нет, чтобы мы смогли убедиться.

Она встречает взгляд. Кивает.

Они переглядываются, подняв брови: крохотный, незаметный кивок, и деталь пазла встает на свое место. Жертв выбирают прямо на самом форуме. Это не просто место для признаний. Это место для отбора.

– После того как они застрелили Райана, что они сделали с тобой? – спрашивает Уайлд.

– Они надели капюшон мне на голову и запихнули в фургон.

– Ты можешь вспомнить что-то о пути?

– Нет, – врет она.

– Любая деталь, которую ты бы могла наскрести, существенно поможет нам определить местоположение комнаты…

– Мне очень жаль… Если бы я только могла, но не помню.

– Ничего? Как долго вы ехали? А ты…

– Со всем уважением, инспектор Уайлд, вы давите на всех жертв так же, как и на меня? – огрызается Эмилия, ее голос дрожит. – Или вы так обращаетесь только со мной?

Брэннан хочет заговорить, но Уайлд поднимает руку, приказывая ему молчать.

– Эмилия, мы правда не хотели давить на тебя. И я приношу свои искренние извинения, если так вышло, но я всего лишь надеялась, что ты сможешь вспомнить больше нюансов перемещения, чем другие, потому что ты сама детектив.

– Когда находишься так близко к смерти… – Эмилия демонстрирует пальцами расстояние в сантиметр, ее лицо горит, – и видишь, как человека убивают всего в нескольких шагах от тебя, поверьте мне, когда я говорю, что навыки детектива не включаются в процесс. Единственный инстинкт в этот момент одинаков для нас всех: сделай что угодно, чтобы выжить.

– Я понимаю, – говорит Уайлд. – Пожалуйста, прими наши извинения.

Эмилия подтягивает к себе колени, прижимает их поближе к груди.

– Извините, но я очень устала. Мне нужно отдыхать.

– Конечно, мы оставляем тебя с медсестрой, – говорит Уайлд.

Они оба встают, в воздухе чувствуется напряжение.

– Спасибо, мисс Хайнес, – тихо говорит Брэннан.

Она кивает, и они отворачиваются, направившись прямо к двери. Но Уайлд останавливается.

– Если ты вспомнишь что-нибудь о случившемся – все, что угодно, – это нам невероятно поможет.

– Я понимаю… спасибо.

Дверь закрывается за ними, и она смотрит в потолок, силясь вдохнуть. Невозможно переключиться с последних нескольких минут, с их требовательных взглядов и вопросов. И всех ответов, которые она не могла дать.

Дверь открывается, знакомые комнаты ждут за ней. Но Эмилия не может сдвинуться с места. Она застыла на пороге, вглядываясь в свой дом, который теперь ощущается как опасная территория, а не убежище. Это больше не ее дом. Теперь это всего лишь место, из которого ее похитили. Место, где задняя дверь была не заперта, и через нее просочилась Комната Исповеди. Как вообще она должна вернуться к нормальной жизни? Как так вышло, что ее просто выписали из больницы, а полиция сказала, что специалисты по связи с потерпевшими скоро свяжутся с ней? Что, по их мнению, она должна делать сейчас?

– Ты в порядке, милая?

Мама сжимает ее плечо, обеспокоенно нахмурившись.

Эмилия быстро кивает, отчаянно желая сбросить ее руку. Ей хочется воскликнуть: «Не трогай меня!» Они пытаются помочь ей, она это понимает. Но она просто хочет побыть одна. Она не выдерживает чувства вины, пронизывающего ее насквозь. Она убила человека. Личность, которая существовала в мире, жила свою жизнь всего пару дней назад, теперь исчезла. Поэтому ей стало бы легче, останься она одна. И она не напугана… Не за себя, больше нет. После всего произошедшего что они могут сделать? Выбрать ее еще раз? Пока она хранит молчание, ее семье не нанесут никакого вреда.

Эмилия смотрит вниз на свои ноги, делает резкий вдох и проходит в дверь. Медленно выдыхая, она осматривается. Ничего, чего стоило бы бояться, пока она следует их правилам. Она повторяет это в своей голове снова и снова, пятясь в гостиную, жмурясь от боли, охватившей все тело. Кости ноют.

Она поворачивается в сторону, устало любуются тем, как родители ходят по кухне, пытаясь занять себя хоть чем-нибудь. Отец готовит для нее сэндвич, сосредоточенно распределяя масло ровным слоем по кусочку хлеба, как будто совершенство бутерброда поможет ее страху исчезнуть. А мама смотрит на кружку на столе пустым взглядом, медленно помешивая напиток. Пар поднимается к ее лицу.

– Спасибо, – шепчет Эмилия.

Они неловко усаживаются по обеим сторонам от нее, и все трое погружаются в тишину. Эмилия проглотит каждый кусочек – лишь бы только они были счастливы. Лишь бы только они не задавали вопросов. Когда от сэндвича остается совсем немного, она ставит тарелку на кофейный столик. Фарфор звякает по дереву, издавая единственный звук во всем доме.

– Спасибо, – говорит она еще раз, с благодарностью улыбаясь каждому из них по очереди, хотя ей стоит огромных трудов сдержать тошноту.

– Обращайся, что бы тебе ни понадобилось, – говорит ее отец. – Все, что угодно.

Эмилия кивает.

– Ну… Думаю, что мне действительно нужно отдохнуть.

– Конечно, – отвечает мама и продолжает с заботой: – Ты иди отдыхай, а мы подождем здесь.

– Я… Я говорила на полном серьезе, мне нормально и одной.

– Эми, милая, мы хотели, чтобы ты пожила с нами, и мы понимаем, что ты этого не желаешь. Но нам действительно неудобно оставлять тебя совсем одну…

– Я вас понимаю. Но нет никакого смысла здесь оставаться. Я собираюсь пойти к себе в комнату и проспать следующие пару дней. Мне не угрожает никакая опасность…

– Как ты можешь так говорить? – плачет ее мать. – После всего того, что они с тобой сделали!

– Они отпустили меня, – просто отвечает Эмилия. – И ничего не случилось с Изабеллой или Джозефом. Я в большей безопасности, чем большинство других людей сейчас. Я уже выжившая. И Киран скоро придет сюда, он приезжает этим утром…

– Эмилия…

– Пап, прошу, – она твердо встречает его взгляд. Умоляющий. – Я знаю, должно быть, вам сложно понять, но я… Я действительно просто хочу побыть одна.

Он вздыхает и встает.

– Ладно…

– Дэвид! – Мать идет за ним, заламывая руки. – Мы же не можем просто взять и оставить ее…

– Если это то, чего она хочет, мы так и сделаем, Мэри. – Он нежно берет ее за подбородок, поглаживая пальцем. – Мы будем регулярно узнавать, как она. Хорошо?

Мама сглатывает, ее глаза наполняются слезами.

– Позвони нам в ту же секунду, как проснешься, Эмилия. Ясно?

– Я понимаю, мам. А ты уверена, что я могу отдать вам Мими на какое-то время? Я просто сомневаюсь, что смогу позаботиться о ней сейчас…

– Конечно, милая, – говорит мать. – Даже не бери в голову. Нам нравится за ней ухаживать. Ну, иди сюда.

Эмилия медленно поднимается на ноги и обнимает маму.

– Я люблю тебя, – шепчет она.

– Мы так сильно любим тебя, Эми, – говорит папа, прижавшись губами к ее виску.

– Позвони нам, – произносит мама. – Мы всего лишь за углом. Ладно?

– Я направляюсь прямиком в постель, и когда проснусь, позвоню тебе. Обещаю.

Дверь защелкивается.

Но Эмилия не делает то, что пообещала. Она не идет в спальню, чтобы завалиться в кровать. Она не пьет свой успокаивающий чай и не ложится на диван, позволяя глазам наконец сдаться и закрыться. Все, что она увидит, если опустит веки, – это лицо Райана в последний момент, когда осознание того, что она собирается нажать на курок, охватило его.

Вместо этого она идет прямо к своему компьютеру. Прямо в Комнату Исповеди.

Она вводит свое имя в поисковую строку. Если бы она искала собственную фамилию прежде, то в результатах поиска была бы только сестра. Но теперь эти статьи исчезли, сменившись бесконечными постами, связывающими ее с Комнатой Исповеди навсегда.

Эмилия нажимает на последнюю ссылку, привлеченная словом «невинная». Если бы только мир знал, что он натворил.

Она листает вниз, хмурясь при виде их фотографий: оба улыбаются в камеру, СМИ выбрали самые счастливые их снимки.

Эмилия с усилием закрывает глаза от внезапно наполнившего ее чувства вины. Но вместе с голосом совести в ней тихо гудит ярость. Никто не знает, что он такое. Никто не знает, что он сделал. И она даже не может рассказать своим родителям. И никто никогда не узнает. Он погиб как жертва, и правда ушла вместе с ним.

Она закрывает сайт и медленно печатает адрес, слезы мешают ей смотреть на загружающийся форум.

Телефон звонит, и имя Дженни вспыхивает на экране. Но Эмилия игнорирует его, ее глаза уже скачут по странице, сканируя все признания, всех возможных жертв. И потенциальных убийц.

Кого выберут следующим?

Ритмичный стук доносится со стороны двери, и Эмилия ахает, отрывая взгляд от компьютера.

Она на цыпочках идет к закрытым шторам, подсматривает в щель, пытаясь разглядеть входную дверь. Она не провела дома и часа, как приехали СМИ. Они собрались на дорожке перед ее воротами и пялятся на дом в ожидании ее выхода. Эмилия позвонила специалисту по взаимодействию с жертвами, но та сказала, что они ничего не могут с этим сделать. И посоветовала просто игнорировать их.

– Эми, это я, – раздается голос.

Она делает медленный вдох, встряхивает дрожащие руки. Нечего бояться.

Это Киран.

Она стремительно идет к двери, чувства уже грозятся переполнить ее. Она думала, что никогда его не увидит.

Эмилия едва приоткрывает дверь, и журналисты с фотографами несутся вперед, пытаясь завладеть ее вниманием. Но Киран проскальзывает в щель и тут же закрывает за собой дверь. Как только он оказывается внутри, их взгляды тут же встречаются. Его лицо искажено эмоциями.

Он бросается к ней, обнимает и гладит по голове. Она обхватывает его руками, сжимая пальцами мягкий джемпер, слезы впитываются в шерстяную ткань.

Она замирает: его плечи вздергиваются и опускаются, как в спазме.

– Киран… Киран. Я в порядке.

– В порядке? – шепчет он, его дыхание обжигает ее шею. – Как ты можешь быть в порядке? Они схватили тебя, Эми. Они схватили тебя, и я…

– Знаю… Но я обещаю. Все будет в порядке. Я здесь. Я не пострадала. Они…

Эмилия с силой прикусывает щеку изнутри, внутренне ограждая себя от слов, которые вот-вот произнесет.

– Они меня отпустили.

– Я был так напуган. Думал, что уже никогда не смогу сказать тебе…

Его голос затихает, он сглатывает слезы.

– Сказать мне что? – шепчет она, отстраняясь от его груди, чтобы заглянуть в глаза. Он поднимает голову, чтобы встретить ее взгляд.

– Я-я, блин, люблю тебя.

Они смотрят друг на друга, пространство между ними погружается в полнейшую тишину.

– Ты что?

– Я все еще люблю тебя, Эми. Никогда не переставал… И я уверен, что никогда не перестану.

Комнату снова наполняет молчание, в воздухе между ними повисает ожидание.

Они молчат и смотрят друг на друга, в их глазах полно вопросов. Киран с отчаянием целует ее, и она вдыхает его запах, все тело трепещет от чувств. Пятясь назад, она вытягивает руку, чтобы нащупать стену, их губы не расстаются ни на секунду. Затаив дыхание, Эмилия отрывается от Кирана, и они взбегают по лестнице, чтобы упасть в ее кровать.

На секунду они останавливаются, любуясь друг другом. Он проводит пальцем по ее губам, и Эмилию пронзает неотвратимость этого момента. Это всегда должно было произойти. Она всегда хотела вернуться к нему.

– Я люблю тебя, Эми, – шепчет он.

– Я тоже люблю тебя.

Он снова целует ее, и это секундное затишье рассеивается. Они стягивают одежду друг с друга, делят одни вдохи на двоих. Она царапает ногтями его спину, а он накрывает ее своим телом. Она жмурится, дистанцируясь от всего мира, от чувства вины и ужаса собственного поступка, от всего, что происходило и когда-либо произойдет. Прямо сейчас есть только он, его прерывистое дыхание, его губы на шее, которые шепчут ее имя.

Прямо сейчас никого больше не существует.

Они смотрят друг на друга, лежа в постели, их лица всего лишь на расстоянии вдоха в темноте.

– Не оставляй меня снова, – шепчет Киран. – Я так скучал по тебе.

Грудь Эмилии сжимается, ее сердце наполнено и разбито одновременно. Так много всего, что она хотела бы поведать ему. И так много того, что она вынуждена держать в тайне.

– Ты сегодня на службе? – шепчет она.

– Нет… Я только что отработал четырнадцать часов. Следующие трое суток я могу быть свободен, если только не опубликуют новое признание – вот тогда мне придется выйти.

Она тянется вперед, впиваясь пальцами ему в спину в попытке быть настолько близко к нему, насколько это только возможно. Будто стараясь раствориться в нем. Они погружаются в уютную тишину, его грудь поднимается и опускается в одном ритме с ее.

Он поднимает голову с ее плеча, ладонями обнимает лицо Эмилии, длинные пальцы накрывают щеки от подбородка до самых волос.

– Ты хочешь поговорить о том, что произошло?

Она нервно вздыхает.

– Киран, я… Я уже рассказала полиции все, что помню. Мне хотелось бы поговорить с тобой об этом, но не сейчас.

– Конечно… Я просто… Когда они отпустили тебя… Этот путь назад до полицейского участка – что ты помнишь?

Ее выражение лица меняется, и Эмилия чувствует, как кожа холодеет даже под теплотой его прикосновений. Он говорил с Уайлд и Брэннаном? Они сказали ему, что она упрямилась в беседе с ними и разговоре обо всем, что происходило с ней после того, как они вывели ее из Комнаты Исповеди?

– Я ничего не помню.

– Должны же быть какие-то детали…

– Киран, я только что сказала тебе, что не хочу говорить ни о чем таком прямо сейчас.

Она дотрагивается до его руки на своем лице, накрыв пальцы Кирана своими.

– Я просто нуждаюсь в том, чтобы ты был здесь со мной.

Он делает паузу, изучая ее лицо.

– Конечно. Я здесь.

Он подтягивает Эмилию к себе, обнимая рукой сзади за шею под волосами, и прижимается своей головой к ее.

Она закрывает глаза, прислушиваясь к звуку его медленного дыхания. Сердцебиение успокаивается, входя в один ритм с ним.

– Ты правда ничего не можешь вспомнить?

Она замирает, хрупкое ощущение спокойствия тут же разбивается, сменяясь волной тревоги и паники.

– Киран, мне нужно, чтобы ты прекратил.

– Эми, пожалуйста…

– Нет!

Она отталкивает Кирана, выскальзывая из-под его рук.

– Все, что мне было нужно от тебя прямо сейчас, в этот самый момент, это твоя дружба. Твоя любовь. Твоя поддержка. Почему ты не можешь дать мне это? Ты знаешь, через что я прошла!

– Да, – говорит он, приподнимаясь на кровати, чтобы посмотреть на нее. – Да, я действительно знаю, через что ты прошла. Я так отчаянно старался поймать этих людей прежде, ты же видела. А теперь? Теперь они украли тебя и заставили пройти через все это. И это после того, как ты уже была вынуждена выживать? Да я схвачу кого угодно, кто бы за этим ни стоял, даже если это последняя вещь, которую я сделаю на этом свете. И уж прости, что мне нужно расспрашивать тебя, мне приходится делать это!

– И я ответила тебе, что не помню!

– Эми, ты лучший детектив из всех, кого я знаю. И я видел тебя под давлением. Видел тебя в опасных ситуациях. Ты не столбенеешь, ты не рассыпаешься… Ты включаешься, твои чувства обостряются. Твоя сообразительность, твое внимание. Когда подводит память, используй логику, вот что мы всегда говорили. Ты вспомнишь что-нибудь! И ты сможешь собрать картинку по кусочкам воедино! Ты всегда была так хороша в этом. Да что там, ты была лучшей!

– Но я не помню. И не могу.

Эмилия смотрит на Кирана снизу вверх, ее сердце колотится, когда он ошеломленно глядит на нее.

– Прости. Я бы хотела рассказать тебе больше… Но мне нечего добавить.

Он наклоняется, его колени щелкают, когда он опускается. Теперь его лицо ниже ее. Он протягивает руку, проводит большим пальцем по нижней губе Эмилии.

– Эми, о чем ты мне не рассказываешь?

Ее кожа леденеет. Он знает. Он понял: что-то не так.

– Ничего, – мямлит она. – Ты не мог бы… Не мог бы принести мне воды, пожалуйста?

Он встает, фыркает, морщит нос так, как ей всегда нравилось. Она все рассказывала Кирану. Так было всегда. Но это? Она не может поведать ему это.

Он встает, отступает назад, не оборачиваясь, останавливается в дверях, чтобы поднять руку: показывает на свой глаз, ведет вниз к своему сердцу и указывает прямо на нее. Их старый код: «Я люблю тебя». Он кивает и отворачивается. Его громкие шаги раздаются вниз по лестнице.

Эмилия выдыхает. Слезы, которые она подавляла в себе, текут по лицу горячими гневными ручьями. Но она не сердится на Кирана за то, что он давит на нее, когда она умоляет этого не делать. Она не винит его. Она бы сделала то же самое, если бы они поменялись местами. И она не винит полицию. Даже Уайлд с ее упрямыми расспросами. Она винит себя. За все то, что не говорит. За каждый кусочек информации и свидетельства, которые не предоставляет им.

Киран снова появляется в дверях, с беспокойством хмурит брови, когда видит ее заплаканное лицо.

– Ты в порядке? Прости меня, я…

– Я просто устала.

– Тогда ложись спать, – говорит он, ставя воду рядом с ней и забираясь в постель, рукой обхватывая ее за талию. – Я люблю тебя.

Она кивает и закрывает глаза, слушая его дыхание, сливающееся с ее собственным, пытаясь сосредоточиться на ощущении его рук, просто лежащих на ее коже, – ощущении, по которому она так долго скучала.

Но Эмилия не может уснуть. Только не когда пальцы Кирана нежно рисуют узоры на ее спине. Даже не тогда, когда его дыхание замедляется, ресницы вздрагивают и он проваливается в свои сны.

Она дотягивается до своего телефона, ее мысли крутятся лишь вокруг одного: форума.

Это не должно занять много времени. Новое признание наверняка последует после того, как ее и Райана нашли. И все это знают. Тысячи тысяч людей залогинились на форуме. Наблюдая. Выжидая.

И Эмилия ждет с ними в темноте. Ужас переворачивает ее внутренности снова и снова, пока она готовится услышать звук. Если бы она сказала что-либо, если бы сообщила правду, смогли бы их найти? Могла ли она остановить это? Могла ли спасти двух людей от того, что неизбежно произойдет?

Рука Эмилии подлетает ко рту, ее желудок скручивает, когда наконец то, чего они все ждали, происходит.

Звук хлопнувшей двери.

И два новых имени.

«Новые жертвы убийц Комнаты Исповеди были найдены на складе Восточного Лондона. Патрик Хоуз, тридцатидевятилетний мужчина из Олдхэма, был обнаружен прохожим ранним утром. Рядом с ним, без сознания, но живую, нашли двадцатидвухлетнюю Роузи Джонсон. Семья мисс Джонсон попросила не беспокоить их в такое трудное время, они отказалась отвечать на вопросы СМИ…»

Эмилия вырубает звук пультом и швыряет его через всю комнату со сдавленным вскриком.

Репортер новостей все еще говорит, его рот движется в тишине, пока его изображение не сменяется фотографиями каждой из жертв.

Когда это закончится? Когда полиция соберет все детали пазла вместе? Как? Похитители все время так аккуратны: скрывают свои лица, отключают камеры наблюдения и не попадаются на записи, избавляются от всего, на чем могли бы оставить отпечатки. Принуждают выживших жертв хранить свои тайны.

Эмилия вскидывает руки, чтобы закрыть лицо. Щеки горят так, будто взгляды всех людей в мире сейчас уставились на нее с тяжким осуждением. Если бы она сразу пошла в полицию, вбежала в участок без промедления и рассказала им все детали, которые может вспомнить, если бы она поведала Кирану правду в ту ночь – может быть, их бы к этому моменту уже обнаружили. И жизни двух людей бы не изменились. Патрик Хоуз был бы еще жив.

Что он натворил, почему они выбрали именно его? Она хмурится. Имеет ли это значение? Какая бы ни была причина, за ней не должно было последовать их извращенное возмездие. Им не должно это сходить с рук. Да, сейчас сходит. И да, будет. А когда они обратятся к ней? Когда они заставят ее выполнить обещание?

Ее родители заглядывают каждый день: отец неловко сидит на диване в ожидании рассказов Эмилии, а мать находит какую-нибудь мелкую работу по хозяйству – любую, лишь бы это позволило ей задержаться, пристально наблюдая за Эмилией.

Эмилия резко садится, слова о семье Роузи звенят в голове, как колокольчик, повторяющий один и тот же мотив снова и снова. Они не будут отвечать на вопросы…

Все дают один и тот же ответ. Одно и то же правило вырезали на них перед тем, как отпустить на свободу: Вы ничего не помните. Если вы скажете хоть одно слово, будут последствия. Эмилия никогда не чувствовала себя настолько одинокой. Но… По правде говоря, она не одна. Все выжившие жертвы прошли через одни и те же вещи, все вновь повторяют одну и ту же ложь, чтобы скрыть истину. Но, может, если они все вместе заговорят, им поверят. Убийцы не могут напасть на всех близких одновременно, и полиция сумеет их защитить. Если они предупредят свои семьи, а затем расскажут правду, можно остаться в безопасности.

Слезы текут по лицу Эмилии от того шанса, в существовании которого раньше она не могла себе признаться.

Если они все вместе заговорят, то, возможно, положат этому конец.

Эмилия оглядывается назад, и страх почти парализует ее при виде длинной пустой дороги. Пустой, но не спокойной. Странное напряжение висит в воздухе – то же самое, которое ощущается в ее доме. Показатель, что что-то ужасное случилось здесь. Что-то жестокое.

Она не выходила из дома с самого возвращения. Была слишком напугана, чувствовала на себе чересчур много пристальных взглядов. Но теперь она здесь, едет к Изабелле. В последний раз, когда она находилась в этом месте, то была не более чем онлайн-сыщиком, пытающимся разгадать дело и найти истину. Бросив свою работу, чтобы расследовать другую, – работу, к которой она, похоже, уже никогда не сможет вернуться. И теперь она часть Комнаты Исповеди. Когда поклонники тру-крайма станут обсуждать это дело в будущем, то будут произносить ее имя.

Эмилия шагает вперед, набирается решимости и уверенно стучит в дверь.

В доме все еще тихо. Никакого движения в коридоре, никаких голосов, зовущих, чтобы кто-то подошел к двери. Эмилия поднимает глаза на два окна наверху здания – оба закрыты тонкими белыми ставнями. Она прищуривается – это?..

Да – там, в окне, подсматривает сквозь маленькую щелочку между шторами Изабелла.

Она легонько машет. Изабелла исчезает, шторы резко задергиваются.

Эмилия стучит снова, на этот раз громче. Им нужно поговорить. Им нужно признать, что это происходит, что они обе вынуждены страдать.

– Изабелла? – зовет она, повернувшись еще раз, чтобы оценить дорогу. Все еще никого. – Мы можем поговорить, пожалуйста?

Дверь отворяется. Но в маленькой щели появляется не она. Это женщина постарше, та, которую Эмилия видела в машине в день митинга и в новостях. Мать Изабеллы.

– Извини, но Изабелла не хочет ни с кем говорить о случившемся. Больше нет.

Эмилия отступает, делает шаг назад от двери. Но ее глаза взлетают к окну. Она снова там, подсматривает. Должно быть, подходит к лестнице на своем этаже. Слушает. Слышит все.

– Я только хотела убедиться, что она в порядке. – Она делает паузу, встретив взгляд Мелани с грустной улыбкой. – Мне снился сон – кошмар, но я думаю, это воспоминания. Я собиралась пойти в полицию и…

Эмилия замолкает от грохота ног, сбегающих по лестнице. Появляется Изабелла, она вылетает из-за угла и тормозит за матерью, волосы падают ей на лицо. Она тяжело дышит.

– Мам, все в порядке, – говорит она, положив руку на плечо Мелани. – С Эмилией я могу поговорить.

Мелани разворачивается и хмурится.

– Дорогая, я не думаю, что это хорошая идея…

– Я ведь ее знаю, мам, правда? Все хорошо.

Изабелла встречает взгляд Эмилии и выдавливает улыбку. Но как только Мелани разворачивается обратно к Эмилии, спиной к дочери, взгляд Изабеллы становится напряженным.

– Ладно… – Мелани отступает, освобождая место в дверном проеме. – Входи, Эмилия.

– Нет, мам. Все нормально, – торопливо говорит Изабелла, дотягивается, чтобы схватить пальто, которое висит за дверью. – Мы погуляем.

– Изабелла…

– Это пойдет мне на пользу. Мне нужно немного свежего воздуха.

Она быстро чмокает мать в щеку и выскакивает из дома, подхватывает Эмилию под руку и уводит ее прочь по дорожке к тротуару.

Они хранят молчание, идя по дороге. Но как только они сворачивают за угол – прочь с глаз Мелани, Изабелла хватает Эмилию за воротник пальто, ее глаза наливаются яростью.

– Что ты здесь творишь? – рычит она.

Рот Эмилии превращается в тонкую ниточку, взгляд становится ледяным.

– Нам нужно поговорить.

– Нам не о чем разговаривать…

– Ты точно знаешь, о чем нам надо поговорить. Нам необходимо пообщаться о том, что мы собираемся делать. Нужно обсудить то, что нам известно!

– Мне ничего не известно. – Изабелла отпускает Эмилию, ее руки, сжатые в кулаки, падают. Она ковыряет землю носком ботинка, подошва ритмично скрипит по камню.

– Как ты можешь вести себя так, будто я не знаю, что было с тобой в той комнате? Как если бы мы не прошли через одно и то же…

– Потише, – огрызается Изабелла.

– Как будто ты не совершала того поступка!

– Прошу, остановись!

Эмилия замолкает, и Изабелла поднимает руки, чтобы закрыть лицо.

– Изабелла, я…

– Зачем ты так поступаешь? – шепчет она. – Зачем втягиваешь меня во что бы то ни было, в чем ты нуждаешься для того, чтобы простить себя?

– Люди продолжат умирать, если мы ничего не сделаем! У нас нет представления, сколько времени пройдет до того момента, как они совершат первую ошибку или полиция их разыщет. Мы не можем позволить этому продолжаться так и дальше! И если мы начнем говорить вместе, то сможем просто…

– Вероятно, они заслужили это.

Эмилия замолкает, кончики ее пальцев уже дрожат от адреналина, но сознание замирает от слов Изабеллы. Тех самых слов, которые тихим эхом разносились внутри нее самой, как бы она ни пыталась их заблокировать.

Может, Райан заслужил это.

– Ты… Ты же не можешь так думать.

– Я так считаю, – пожимает плечами Изабелла. – Ты своего даже не знала. Почему тебя это заботит? Он сделал кое-что ужасное, и теперь ему конец. Теперь он никогда не сможет навредить кому-то еще. Они не выбирают невинных людей. Грегори… он был чудовищем. Он нападал на меня больше раз, чем я могла бы сосчитать. И он бы продолжал так поступать. Они заслужили это…

– А я заслужила?

Изабелла замирает. Ее лицо бледнеет, взгляд становится пустым, рот приоткрыт. Ее сознание обрабатывает, анализирует только что сказанное и то, к чему ведут эти слова.

– Заслужила ли я быть помещенной в эту комнату и принужденной к убийству кого-то?

– Я не…

– Ты помогла им. Я нашла тебя. Ты умоляла меня свозить тебя на митинг, и я сделала это, потому что думала, что это для тебя важно. А ты… Ты обманула меня.

– Довольно скоро они и тебя попросят что-нибудь сделать…

– И я в ужасе! Я не знаю, что именно они потребуют от меня, но не представляю, как смогу совершить это. Сама мысль о помощи им в убийстве еще одного человека…

– Знаю. Я так же себя чувствовала. Но ты понимаешь, что у тебя нет выбора. Ты знаешь, насколько опасны эти люди. Это последнее, что я бы хотела совершить. И я пыталась предупредить тебя. Вот почему я рассказала тебе, что они выбирают жертву на самом форуме. Мне было тошно от мысли, что я отчасти стала причиной твоего появления там. Особенно когда…

Эмилия прищуривается.

– Особенно когда… что?

Изабелла качает головой и поднимает лицо к серому небу.

– Я не ожидала, что ты сможешь это сделать. Бывший офицер полиции… Я не думала, что ты способна на это.

– Поэтому, отпирая мою дверь, ты предполагала, что подписываешь мне смертный приговор?

– Это несправедливо…

– И ты все равно сделала это!

– Моя семья не заслуживает того, чтобы умереть вместо незнакомки!

Тишина накрывает их с головой, как низко висящее облако, удушающее своим давлением.

– Я понимаю, что поступила плохо, – говорит Изабелла, встретив взгляд Эмилии с отчаянной мольбой в глазах. – Но они предупредили, что, если я этого не сделаю, они придут в мой дом и заберут моего младшего брата.

Ее губы начинают дрожать.

– Ему всего лишь четырнадцать, он еще совсем ребенок. Он не заслуживает такого. Точно не ради того, чтобы сохранить жизнь кому-то, кого я даже не знаю. Даже если это кто-то, кто помог мне. Прости. Я вынуждена защищать свою семью. Я выполню что угодно.

– Послушай, – говорит Эмилия, дотронувшись до руки Изабеллы. Та вздрагивает.

– Я понимаю, ты чувствовала, будто у тебя не было выбора. И будто у тебя нет выбора сейчас. Но если мы обратимся к Джозефу Хенли и все трое скажем правду вместе, возможно, сможем остановить их. И полиция защитит наши семьи.

Изабелла молчит, уставившись на Эмилию широко раскрытыми глазами, как потерянный ребенок. В сердце Эмилии зарождается надежда: может быть, она нашла подход. Может быть, это оно…

Но нет. Изабелла начинает качать головой. Медленно, решительно.

– Я не могу это сделать.

Ее лицо морщится, пока она пытается не расплакаться.

– Я просто не могу. Что, если они нападут на твоих родителей? Ты бы смогла жить с таким грузом вины?

Все внутри Эмилии падает.

– Я…

– Нам нужно сохранять молчание, и в какой-то момент полиция найдет их. Или же они сами остановятся.

– Ты считаешь, что они собираются остановиться?

– Не могут же они продолжать вечно.

– Изабелла, я…

– Пожалуйста, просто подумай, о чем ты меня просишь. Что ты попросишь сделать Джозефа. Они дали нам инструкцию. Есть правила.

Эмилия отступает от Изабеллы, от ее испуганного взгляда.

– Что, если я сделаю это одна?

– Если ты сделаешь это сама, то примешь решение за нас всех. Но не тебе принимать его. И ты подвергнешь все наши семьи опасности.

– Но я…

– Я молчала все это время, – продолжает Изабелла. – Я сделала все, о чем они просили. Джозеф Хенли убил своего собственного брата. Ты хочешь попросить его рискнуть тем, что правда вылезет наружу? У нас всех была причина желать, чтобы погиб другой, верно? И мое признание… Я сказала, что убила бы его, если бы он еще хоть раз ко мне прикоснулся. Если они опубликуют признание и видеозапись моего поступка – какое твое экспертное мнение? Полиция запросто отпустит меня?

Эмилия не говорит ни слова, ее сознание отчаянно ищет ответы на эту неразрешимую загадку.

– И твой парниша. Райан Киркланд. Он сказал, что причинил боль своей подружке. Это была ты? Кто-то знакомый тебе?

– Нет.

Слезы ручьями начинают течь по лицу Эмилии. Она вытирает их тыльной стороной ладони, лицо щиплет на морозном воздухе.

– Тогда что? Кем он был?

Эмилия трясет головой, поднимает руки, чтобы закрыть уши, чувствует нарастающую в груди панику.

– Кем он был, Эмилия? Что он сделал?

– Они сказали, что он убил мою сестру!

Изабелла зажимает себе рот, в ужасе растопыривая пальцы.

– Что?

– Мою сестру убили. Преследователь, около года назад. Его так и не нашли. И… Они сказали, что это он. У них были доказательства, и я…

Ее голос затихает.

– А какое было твое признание? Ты призналась, что хочешь убить его?

Эмилия отчаянно пытается прокашляться от комка, застрявшего в горле.

– Я сказала… Сказала, что если когда-нибудь выясню, кто это, то убью его.

Она встречает взгляд Изабеллы, и в ее глазах появляется выражение головокружительной смеси грусти и удовлетворения.

– Ну и мотивчик… Да?

Эмилия опускает голову. Изабелла права.

– Я ничего не расскажу, – шепчет она, слова повисают в воздухе.

– Спасибо.

Изабелла тянется к ней, крепко сжимает в объятиях.

А после отпускает и медленно уходит, продолжая смотреть Эмилии в глаза еще несколько шагов, прежде чем обернуться и помчаться к своему дому, свернуть за угол и исчезнуть из вида, не оглядываясь.

Эмилия стоит как вкопанная, не в силах отойти от произошедшего. От того момента, когда она решила, что солгать лучше, чем рассказать правду. Когда решила, что жизни выживших и их семей важнее, чем жизни любых новых жертв.

Когда поняла, что Комната Исповеди обхитрила и втянула их всех в невозможное положение, слишком сильно запугав, чтобы они были способны совершить первый шаг. Они играли в шахматы, думая на три шага вперед, пока жертвы могли рассуждать лишь о том, что находилось прямо перед ними.

И вот теперь она не могла сдвинуться с места. Пораженная.

Шах и мат.

Трещина в потолке больше, чем была раньше.

Эмилия прищуривается, вглядываясь наверх со своего места на диване – лежа на спине, с руками, сложенными на груди.

В старом доме, том, где они жили вместе с Софи, было что-то похожее.

– Нужно позвать папу замазать эту щель, – поговаривала Софи, мимолетом замечая ее.

– Так что же ты не попросишь? – говорила ей Эмилия, на что Софи обычно отвечала язвительной улыбкой.

– Может, и попрошу, – всегда заявляла она.

И они обе знали, что Софи не сделает этого никогда. Мелкие разговоры вроде такого просто пролетали впустую – Софи всегда воспринимала картинку целиком. Мечтательница. А вот Эмилия замечала нюансы. Вероятно, именно поэтому Софи так мало знала о мужчине, который следил за ней, потому что, даже если это было важно, ее разум просто не считывал детали.

Дом, в котором Эмилия живет теперь, будто с треском раскалывается, разрушается из-за того, что она совершила. Она пытается выгнать его из своих мыслей, но он все время там. Райан. Его уверенность и добрые слова, когда она только очнулась в Комнате. Его страх. Но потом возникает Софи, и ее наполняет злость. Справедливо обоснованная. Но как стремительно ярость возникает, так же она и разрушается. Как она может объяснить то, что сделала? Как может пытаться убедить себя, что его убийство что-то улучшило?

Громко звенит телефон, бойкая мелодия звонка уже набила оскомину. В тот вечер, когда ее украли в Комнату Исповеди, череда нот играла снова и снова и начала ассоциироваться с тем ужасом. Нужно ее сменить. Сойдет любая другая. Что угодно, лишь бы не эта гребаная мелодия.

Эмилия переворачивается на бок, неуклюже вытягивает руку над головой, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки. Кончики ее пальцев скользят по телефону, и он сдвигается, с грохотом падая на пол.

– Ну, твою ж мать, – ворчит Эмилия. Она поднимается с постели и ныряет за ним, душа расцветает при виде имени контакта.

– Киран, привет, – шепчет она.

– Как ты себя чувствуешь? Ты хорошо спала этой ночью? Прости, я опять был так занят.

– Все в порядке. Я понимаю, это важно.

– Ты получила вчера мою посылку?

Взгляд Эмилии падает на корзину, которую она обнаружила на пороге дома: цветы, ее любимые шоколадки, дешевые журналы.

– Да.

– Боже, я соскучился по тебе!

У Эмилии перехватывает дыхание, сердце кажется слишком большим, чтобы усидеть в груди.

– Можно я загляну вечером после смены?

Она бы все отдала, чтобы увидеться с ним. Чтобы он обнял и поцеловал ее, гладил по волосам, рассказывал, что будет за ней ухаживать. Что позаботится о ее безопасности. Но Эмилия понимает: он начнет задавать вопросы. Он захочет ответов. Ответов, которые она не может дать. И она не заслуживает его любви. Чувство вины всплывает в ней, как и полное ужаса лицо Райана. Если бы Киран знал, что она наделала, продолжал бы он любить ее?

– Я тоже по тебе скучала. Правда. И извини, что особо не писала тебе сообщений… Просто было трудно.

– Пожалуйста, не извиняйся, – торопливо говорит он. – Тебе не за что извиняться. Я понимаю, как тебе тяжело. Я все еще ужасно себя чувствую из-за того, что давил на тебя с расспросами. Обещаю, что больше не буду тебя ни о чем спрашивать. Мы не обязаны об этом говорить, если только ты сама не захочешь.

– Все в порядке… – Эмилия сжимает губы. Нужно ли ей спросить? Или лучше промолчать? – Как продвигается расследование? Приблизились к их поимке?

Киран вздыхает.

– Честно говоря, кое-что как раз произошло…

У Эмилии перехватывает дыхание.

– Что именно?

– Уайлд отстранила меня от дела.

– Она… Что? Когда?

– Практически прямо перед моим звонком тебе. Она не в восторге от того, как близок я с одной из пострадавших. И решила, что для меня будет лучше заняться другой работой.

– Ох… Мне так жаль.

– В этом нет твоей вины. Я сам виноват. Расследование захватило меня с головой, и когда они похитили тебя, я… Я мог совершить какую-то глупость. Поставить все расследование под угрозу срыва.

Эмилия медленно кивает, облегчение проносится сквозь нее, как бабочки.

– Приходи, когда со всем закончишь, – говорит она.

– Ты уверена?

Эмилия широко улыбается. Его голос такой счастливый. Он явно испытывает облегчение из-за того, что между ними ничего не поменялось.

– Да, я уверена, – быстро отвечает она. – Поскольку… поскольку ты понимаешь, что я не могу говорить о случившемся. Я не могу, Киран. Правда, не могу…

– Я понимаю, Эми. Обещаю, что не буду пытаться давить на тебя.

Она не представляла, как сильно хотела встретиться с ним, как сильно нуждалась в том, чтобы снова сблизиться.

– Ладно.

– Не терпится увидеть тебя. Я люблю тебя, Эми. Ты знаешь это, да?

– Да. Я тоже люблю тебя.

– Увидимся.

Вызов завершается, и Эмилия роняет телефон на пол, утыкаясь лицом в ладони. Она плачет от ощущения вины, любви и стыда.

Она пытается игнорировать чувства в своей душе. Нежный трепет бабочек превращается в жестокие хлопки крыльев по внутренностям. Как она там читала? Бабочки – не что иное, как тревога. Нас приучили думать о них в позитивном ключе, но в действительности это ответ тела на стресс. Они – не что иное, как предупреждающий сигнал. Сияющая красная лампочка, запрещающая двигаться дальше.

Но она не может позволить чувству вины поглотить ее полностью. Раз она приняла такое решение – хранить молчание, оставаться жертвой, тогда ей нужно налаживать свою жизнь. И она нуждается в Киране. А он – в ней.

Она падает на спину и снова смотрит на трещину на потолке.

Да не стала она больше. Это все ее воображение.

Тело напрягается от звука знакомой мелодии, доносящейся с пола.

Но она улыбается, и ее мышцы расслабляются. Это точно звонит Киран, чтобы спросить, какую еду она хочет, чтобы он захватил. Она тянется вперед, снова берет телефон…

Это не его имя на экране. И нет его фотографии, улыбающейся ей. Только лишь черный экран и Номер Абонента Скрыт.

Она хватает мобильный, горло перехватывает, бабочки внутри мечутся в поисках выхода.

– Алло? – говорит она, пытаясь звучать уверенно.

Тишина.

– Алло? Кто это…

– Привет, Эмилия, – доносится тихий бас. Ужас растекается по жилам. Но не от тишины в начале звонка или скрытого номера – от тона голоса, безэмоционально машинного.

Это они.

Она перестает дышать, и все замедляется. Бабочки замирают и тут же падают на пол.

Зачем они звонят? Что им нужно?

– Алло? – шепчет она в ответ, не в силах подобрать другие слова или возразить.

– Мы говорили, что свяжемся с тобой.

Эмилия щиплет себя за нос, слезы страха собираются в уголках губ. Она жмурится, пытаясь отключиться от разговора, от этого странного нечеловеческого голоса. Отключиться от всего. Этого не может быть. Это, наверное, плохой сон, кошмар.

– Поговори с нами, Эмилия, – доносится голос. – Молчание тебя не спасет.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое! – кричит она. – Я никому не скажу, обещаю, я не произнесу ни слова. Просто оставьте меня в покое.

– Но нам нужна твоя помощь. И ты обещала, что окажешь ее. Ты сказала, что поняла правила.

– Я сказала, что никогда не буду вам помогать…

– Ты говорила, что сделаешь в точности так, как мы скажем. И именно это ты будешь делать.

Перед глазами Эмилии все плывет, комната бешено кружится, слетая со своей оси. Она моргает, глядя вверх, на потолок, и желая, чтобы мир остановился. Но у нее получается только смотреть на гигантскую трещину, стремительно расползающуюся на ее глазах, разделяющую ее жизнь надвое: до Комнаты и после.

– Чего вы хотите? – шепчет она, у нее срывается голос.

– Мы оставили для тебя подарок снаружи.

– Подарок?

– Да. У забора слева от твоей калитки ты найдешь посылку. Иди и возьми ее.

– Прямо сейчас?

– Да. Прямо сейчас.

– Ладно…

Она медленно встает, уставившись на входную дверь. Что, если это уловка? Что, если они как раз с обратной стороны двери? И стоит ей сделать шаг наружу, они ее схватят?

– Мы ждем, Эмилия.

Она осторожно вдыхает.

– Где вы?

– Тебе не нужно этого знать. Но мы уже говорили, что будем следить за тобой…

У нее идет мороз по коже. Они были здесь, снаружи дома, в то время как она говорила с Кираном. Они могли ее видеть. И она не догадывалась об этом. Если бы они позвонили ей всего пару дней назад, то встретились бы с журналистами, окружавшими дом, сосредоточенными на последнем выжившем. Они выжидали – хотели использовать ее, когда пристальное внимание переключится на что-то новое.

Она бежит к двери, распахивает ее и ныряет в ледяной воздух.

– Хорошая девочка, – говорит голос. – А теперь… принеси.

Пальцы Эмилии поджимаются от холодной земли. Она не надела обувь. Но ей нужно получить то, что они оставили. Хватай, беги обратно внутрь. Задергивай шторы.

Она бежит, шлепая по тропинке, ведущей к воротам.

У забора слева, у забора слева…

Да – вот оно.

Конверт просто воткнут между ветвей туда, где еще недавно были зеленые листья. Она тянется к нему, берет своими трясущимися руками. Тонкий. Будто в нем ничего нет. Но в уголке лежит что-то маленькое. Выпуклое.

Она выглядывает на дорогу, прищуривается, чтобы разглядеть весь путь до ближайшего фонаря. Но лужайка погружена во тьму. Где они? Они могут ее сейчас видеть?

– Ты можешь возвращаться внутрь, – говорит голос.

Ноги Эмилии приходят в движение не по ее воле, тело словно пытается сбежать из-под слежки. То, что она не может их увидеть, не означает, что они не могут увидеть ее.

Она хлопает дверью, сердце грохочет, пока она выбирает место. Что, если это отвлекающий маневр?

Что, если они проскочили внутрь, пока она была снаружи?

– Будь любезна, открой конверт.

Эмилия идет на кухню и хватается за край стола, ее костяшки белеют. Она подсовывает палец под клапан конверта, и он отклеивается. Она переворачивает бумагу и трясет.

Хмурится при виде содержимого.

Снизу вверх на нее смотрит лицо. Фотография мужчины. Около тридцати пяти, если ее предположения верны, темные волосы с проседью, невысокого роста, стоит в баре, держит пиво. Он улыбается. Он выглядит… Нормальным.

А там, рядом с фотографией, – крошечный прозрачный пакетик. И внутри – белый порошок.

Что это за…

– Мужчину на фотографии зовут Харрис Китон, – говорит голос. – Сегодня он будет в баре под названием «Дэнди Фокс». Это в Сити. Его работодатель, «Лафтон и Кемп», фонд инвестирования, проводит там прощальную вечеринку этим вечером. Ты отправишься туда и уговоришь его уйти с тобой…

– Я не могу…

– Это будет несложно, Эмилия. Ты можешь захотеть выйти за сигаретами – он курит. Заставь его уйти с тобой. Нам все равно, как ты это сделаешь: будешь притворяться нетакусей или предложишь все на блюдечке с голубой каемочкой. В любом случае он не откажет. Тогда веди его в свой дом. Предложи выпить. Подсыпь в напиток этот порошок.

Капля слезы разбивается о фотографию. Харрис Китон продолжает смотреть на нее, его голова запрокинута от смеха. Он совсем ни о чем не подозревает.

– Он быстро подействует, – говорит голос.

– А… а потом?

– Ну разве не очевидно? Потом мы заберем его.

Комната снова кружится, стол раскачивается вперед и назад, лицо мужчины расплывается.

– И, Эмилия… Не натвори глупостей. Помни, что мы тебе говорили: мы не раздумывая нападем на того, кого ты любишь. И твои родители не единственные, кто тебе дорог, не так ли? Киран Джоунс, похоже, много значит для тебя.

Эмилия испуганно трясет головой, зажимает ладонью рот, чтобы сдержать вскрик.

– Мы будем следить.

Толпа снаружи «Дэнди Фокс» поражает: группы мужчин в рабочей униформе, костюмах с ослабленными галстуками и расстегнутыми воротниками; женщины, переминающиеся с одной ноги на другую, свеженанесенная помада отпечаталась на каемке их винных бокалов.

Эмилия стоит на тротуаре напротив. Она выставила перед собой руку, чтобы сравнить многочисленные лица с мужчиной на фотографии. Харрис Китон. Она проводит ладонями по боковым швам своего платья: они влажные, даже несмотря на мороз.

Его там нет. По крайней мере, она не заметила такое лицо в толпе.

«Я не могу это выполнить, – думает она. – Я не могу».

Она давно не наряжалась: облегающее черное платье ощущается чужеродно, каблуки – те самые, которые она когда-то носила годами, – неудобные. Ей даже больно. Длинное кремовое пальто перекинуто через локоть, как будто она только вышла из офиса и перебежала дорогу, чтобы перехватить шот. Эмилия сочинила целую историю в своей голове: прочему она здесь, кто такая. Он не узнает ее, верно? Определенно, она будет смотреться иначе в переполненном баре? Но ее лицо было во всех новостях, на первых страницах газет. Так что… Будет План А и План Б. По Плану А она всего лишь заинтересованная незнакомка – карьеристка из Сити, зашедшая сюда после тяжелого рабочего дня. По Плану Б ей придется быть Эмилией. Заливающей травму от того, через что она прошла. Ищущей утешения в объятиях незнакомца.

«Я не могу это сделать».

Она смотрит вниз на свой телефон, ответ от Кирана все еще открыт на экране:

Громкий смех раздается через дорогу, перекрывая весь остальной шум, и Эмилия запихивает свой телефон обратно в сумочку.

Глубоко вдохнув, она быстро смотрит налево и направо и выходит на дорогу, ее взгляд прикован к двери. Она сначала заглянет внутрь, и, если он не там, ей просто придется подождать снаружи с сигаретой.

Дверь открывается, когда она тянется к ней, и группа мужчин вываливается наружу. Каждый из них мельком осматривает ее сверху донизу, прежде чем пройти. Она ждет, нетерпеливо постукивая носком туфли по земле и обхватив себя руками. Но последний в группе, молодой парень, который выглядит здесь неуместно, – останавливается, показывает жестом, что пропускает ее внутрь.

– После вас, – говорит он, придерживая дверь открытой.

– Спасибо, – отвечает Эмилия с улыбкой.

Но как только она встречает взгляд его светло-голубых глаз, мертвое лицо Райана всплывает в памяти.

Она проскальзывает в теплое помещение бара, в котором теснятся тела посетителей.

– На здоровье, – говорит парень, оборачиваясь на нее. Но она не осмеливается еще раз взглянуть ему в лицо. На нее посмотрит Райан.

Эмилия сканирует бар, изучая расположение туалетов, пожарного выхода, лестницы в другой зал на втором этаже. Сознание автоматически выстраивает план побега. Что, если они здесь? Смотрят на нее прямо сейчас? Она в опасности?

Пространство заполняется, каждый столик занят, люди стоят во всех свободных местах между ними. Она проверяет каждое лицо, проходя сквозь толпу, проталкиваясь или проскальзывая между телами: какие-то из них ждут напитка, другие просто стоят там, где смогли найти себе место. Атмосфера напоминает электрический заряд. Год назад Эмилии бы понравилось такое. Она бы питалась этим ощущением в воздухе, окружала себя друзьями, смеющимися и поющими в ночи. А теперь? Та же атмосфера пульсирует угрозой, плотной и тяжелой, давящей.

Она добирается до бара и поворачивается, облокотившись на стойку, чтобы осматривать пространство. Ближайший к ней мужчина поворачивает голову и оценивающе глядит на нее, его глаза горят, скользя по ее телу к ногам и обратно вверх. Она бросает кроткую обезоруживающую улыбку. Он тут же отворачивается, зовет бармена и ведет себя так, как будто никогда и не смотрел в ее сторону.

Эмилия прикусывает губу, разочарованно опустив голову. Зачем она ему улыбнулась? Зачем ей это делать? Чтобы угодить? Чтобы отказать? Чтобы убедиться, что она его не разозлила? Так пыталась делать Софи? Она молчаливо потакала Райану, когда нужно было ответить возмущением? Жестоко дать отпор?

«Нет. Не думай о Софи».

«Не думай о Райане».

– Могу я вас угостить чем-нибудь? – спрашивает мужчина, наклоняясь к ней.

– Нет, спасибо, – говорит она, даже не глядя в его сторону. Вместо этого Эмилия разворачивается и наклоняется к бармену: – Можно джин с тоником, пожалуйста?

– Скоро будет! – отвечает он.

Она ждет, демонстративно не обращая внимания на мужчину. Ноги дрожат, энергия пульсирует внутри нее.

– Держите, – бармен ставит напиток прямо перед ней. Эмилия открывает свою сумочку и шлепает десятифунтовую купюру на барную стойку.

– Спасибо, – говорит она, быстро отворачиваясь, чтобы осмотреть толпу в последний раз, прежде чем направиться к выходу. Внутри его нет. А сидеть в баре – это то же самое, что напрашиваться на неприятности. Вызывать вопросы.

Холодный воздух ударяет ее, когда Эмилия выходит наружу. Она резко вдыхает, неуклюже натягивает свое пальто, держа напиток то в одной, то в другой руке.

Она неторопливо двигается от дверей через столпотворение людей на улице и направляется вправо к скамейкам, выстроенным вдоль одной стены паба. Здесь собралось больше посетителей, поэтому она проходит мимо них, методично просматривая лица. А когда доходит до последней скамейки, ее медленно угасающее воодушевление просыпается: это он?

Да.

Там, за скамейками, где несколько людей стоят отдельно от толпы – кто-то пялится в свой телефон, другие согнулись над сигаретами, – находится мужчина с фотографии. Харрис Китон. Следующая жертва.

Кто он? Почему они выбрали его? Он омерзительный, жестокий человек? Опасный? Он выглядит так же, как и любой другой мужчина, проводящий этот вечер четверга за напитком и весельем с друзьями. Но они – мужчина и женщина – поспорили бы, что именно это и делает его опасным. Вот что помогает мужчинам вроде и него, и Райана, и Грегори, и всех остальных быть незаметными у всех на виду.

Эмилия делает успокаивающий вдох, выпрямляет спину, опускает плечи.

Она может сделать это.

Ей придется сделать это.

Быстро выдохнув, она направляется к нему, затем замедляется, как будто бы естественно останавливаясь всего в нескольких шагах от него.

Она украдкой посматривает на Харриса боковым взглядом. Но он не глядит в ее сторону. Он что-то читает – пролистывает какой-то сайт.

Эмилия открывает сумочку и достает из нее сигареты, которые заранее купила в магазине на углу. Она вытаскивает одну из пачки. Та странно ощущается между пальцев, напоминая ей университетские вечера, вкус табака во рту, спешку, запах на одежде и волосах на следующее утро.

Эмилия легонько кашляет, приготовившись. Но паника начинает брать верх над ее голосом. Слова, которые были уже наготове, сформулированные, застревают в горле.

– Извините? – выдавливает она сквозь сжатые зубы.

Он поднимает голову, на мгновение встречается с ней взглядом, прежде чем оглянуться и убедиться, что она не обращается к кому-то еще.

– Да? – отвечает он, его брови вопросительно изгибаются.

– Можно одолжить зажигалку? – спрашивает Эмилия, пытаясь звучать мягко. Она поднимает свою незажженную сигарету.

– Конечно.

Но он не двигается ей навстречу. Он прочно стоит там, где и был, наклонив вперед подбородок.

Она приближается к нему в два коротких шага и ждет, пока он вытащит зажигалку из внутреннего кармана своего темно-синего костюма, сшитого на заказ. Та вспыхивает, и он машет, призывая наклониться ближе. Эмилии уже хочется сбежать, что-то в нем и его выжидающем взгляде вызывает у нее мурашки отвращения. Но она не может убраться отсюда. Она должна уйти с этим мужчиной – отвести его к себе домой. Все внутри скручивает, Эмилия встречается с ним взглядом и берет сигарету между сжатыми губами. Она медленно наклоняется к нему с легкой улыбкой, не отрывая взгляда. Сигарета загорается, и она глубоко вдыхает, сдерживая кашель, который так и рвется из нее после стольких лет, проведенных без курения. Вместо вздоха она выдыхает дым с таким видом, будто это величайшее удовольствие.

– Спасибо, – ласково говорит она, глядя на него краем глаз. – Мне это было необходимо.

– Угощайтесь, – говорит он.

Они стоят рядом друг с другом в тишине, оба рассматривают покрытое облаками ночное небо.

– Там внутри было так людно, – говорит Эмилия, прерывая молчание, пока оно не стало слишком неловким и не вызвало у него желание найти причину и уйти. – Я искала глоток свежего воздуха.

Она бросает взгляд на сигарету и изображает ироничную улыбку.

– Забавно, да, – произносит он с тихим смешком. – Хотя… И я. Нужно было сбежать от кучи дел на минутку.

– Они вам не нравятся?

Он замирает, смотрит в противоположную от нее сторону, а потом вниз, на свою ногу, которой ковыряет дорожку.

– Нет, мне нравятся… Просто… Проводишь целый день с этими людьми, а потом еще и необходимо социализироваться с ними раз-два в неделю. А уйти с подобной вечеринки не вариант, туда же практически вся компания идет. Пожалуй, для меня – перебор.

– Понятно… Жена не ждет дома?

Его подбородок мгновенно приподнимается, словно он сомневается, как трактовать ее вопрос. Но Эмилия не отворачивается, вместо этого выдавливая предлагающую, заигрывающую улыбку.

– Нет… нет жены. Уже нет.

Эмилия облизывает губы, удерживая зрительный контакт еще на одно мгновение, прежде чем снова посмотреть на небо, затягиваясь в очередной раз сигаретой.

– Как насчет тебя? – он подвигается ближе. – Парень? Муж?

– Нет, – говорит она, игнорируя образ Кирана, мгновенно всплывший в сознании. – Никого.

– Почему?

– Почему? – Она усмехается ему в ответ, и он разворачивается к ней полностью, засовывая руки в карманы костюма. – Что еще за вопрос?

– Ну, такая женщина, как ты… почему ты без партнера?

– Много причин. Кроме того… – она заправляет прядь за ухо, пальцы теребят кончики волос. – Можно лучше поразвлечься, будучи свободной от отношений.

Он громко выдыхает, его рот принял форму буквы «о». Он прикусывает губу, окидывая игривым взглядом ее лицо, и она поднимает брови. Но через секунду он прищуривается.

– Знаешь, твое лицо такое знакомое.

Душа Эмилии уходит в пятки, дыхание замирает.

– Ой, только не этот подкат «Мы где-то уже встречались»…

– Нет, правда… Я только не могу вспомнить, но я определенно видел тебя раньше… Ты, случайно, не знаменитость?

– Нет, я не знаменита…

– Погоди.

Он полностью замирает, его глаза расширяются. И вот он, момент, которого Эмилия опасалась: взгляд, который она молилась, чтобы не возник. Узнавание.

– Ты Эмилия Хайнес?

Опровержение застывает на губах Эмилии. Эмоции бурлят внутри нее: ярость и разочарование, грусть и смущение, полное бешенство от абсолютного отсутствия такта у мужчины перед ней. Но нет никакого смысла это отрицать. Он узнал ее – и любые доказательства обратного только оттолкнут его. План А больше невозможен. Ей придется перейти к Плану Б.

– Да, это я, – шепчет она.

Он выпрямляется, глаза блестят от странного выражения, которое Эмилия не может с точностью определить. Он заинтригован? Заинтересован? Нет… Это триумф. Он удовлетворен своей правотой. Мужчина совершенно не подозревает, что она чувствует, он заинтересован только тем, что перед ним – выжившая Комнаты Исповеди и что он узнал ее тогда, когда, похоже, никто другой не успел сделать это.

Ее глаза наполняются слезами. Но Эмилия не пытается спрятать их или проморгаться, как обычно делает. Она позволяет им потечь по лицу, а рту – скривиться от эмоций. Рука взлетает, чтобы прикрыть лицо.

– Ох, черт, – шепчет он. – Ты… ты в порядке?

«В порядке ли я?» – думает Эмилия с раздражением.

– Извини, – говорит она, взмахивая влажными ресницами. – Я… Я вышла прогуляться сегодня, потому что просидела взаперти с того самого момента, как все произошло, и мне просто нужно было побыть среди людей. Поговорить с кем-нибудь…

Она обнимает руками свои плечи, разрешая себе заплакать. Искренние чувства, хоть и нацеленные на конкретную цель. Намеренные. Он пододвигается еще ближе, раскрывая руки и точно сомневаясь: то ли утешить ее, то ли отойти. И Эмилия делает шаг вперед в его пространство. Он замирает, шокированный, его взгляд падает на ее губы. Живот скручивает. Его такое заводит? Беззащитная, плачущая женщина – какой-то извращенный повод возбудиться? Она хочет оттолкнуть его, но вместо этого кладет свою голову ему на плечо. И, как и ожидалось, он опускает руки ей на спину. Он тихо успокаивает ее, но это звучит неестественно, как будто он никогда не пытался утешить другого человека в своей жизни.

– Извини, – говорит он. – Я не хотел тебя расстроить. Это просто… Я наблюдал за расследованием с самого начала и узнал тебя. Прости, если тебе грустно.

Эмилия шмыгает носом, слегка отстраняясь, чтобы снова посмотреть на него. Их лица буквально в нескольких дюймах друг от друга, ее глаза широко и невинно распахнуты.

– Все в порядке. Я знаю, ты не желал плохого. Кроме того… Было мило поболтать с тобой.

Он кивает, не убирая рук с ее спины, давя пальцами на позвоночник и талию.

– Взаимно. Ты сделала мой вечер намного лучше, в этом я уверен.

Она нарочно смотрит в сторону, опускает взгляд с напускным смущением, прежде чем снова поднять его на мужчину.

– Ну… Я теперь собираюсь домой, но… Ты бы хотел пойти со мной?

Он ничего не говорит. Вместо этого он просто смотрит на нее, наклонив голову, почесывая пальцами полуторадневную щетину на челюсти.

Внезапный приступ вины ударяет Эмилию в грудь. Но у нее нет выбора. Кто знает, что они сделают, если она не последует их инструкциям? Они не простые обыватели. Это не окажется всего лишь нарушением правил. Это станет выпадом против двоих людей, которые убивают, не моргнув глазом. Двоих человек, убедивших себя в том, что они привносят в мир добро. Двух людей, знающих, где живут ее родители.

– Что ты скажешь? – настаивает она. – Мне бы пригодилась некоторая… компания.

Он медленно моргает, как будто анализируя, о чем она просит. Но затем решительно кивает.

– Конечно. Я бы хотел… Можно я глотну твой напиток?

Его щеки заливаются румянцем.

– Нужно немного Голландской смелости.

Она улыбается и протягивает напиток.

– Конечно.

Он берет его, делает громкий глоток, выпучив глаза, запрокидывая подбородок к небу.

– Допивай, я уже не хочу, – говорит Эмилия, бросив сигарету и придавив ее подошвой. – Пойдем?

Он еще раз кивает с предвкушением, ставит стакан на ближайшую скамейку и повторяет за ней бросание сигареты на землю. Та лежит, догорая. Он касается экрана телефона, проверяет время и целенаправленно приближается к Эмилии, занимая ее личное пространство.

Но она неподвижно стоит, ее взгляд прикован к телефону, на котором сквозь его пальцы еще светится фоновое изображение. Два улыбающихся лица, головы прижаты к друг другу, беззубые улыбки и взъерошенные детские волосы.

– У тебя есть дети? – с легкостью в голосе спрашивает она, хотя сгустившийся мрак стекает на нее и, подобно опускающимся жалюзи, перекрывает солнце.

Он хмурится, но потом замечает, что она смотрит вниз на телефон.

– О… Да. Джордж и Мэйзи.

– Сколько им?

– Им уже шесть и четыре… У тебя есть дети?

Эмилия встряхивает головой.

– Нет.

– А хотелось бы?

Она расплывается в вымученной улыбке, проглатывая новый комок подкативших слез. Эти слезы не помогут.

– Я всегда хотела, да. Может, когда-нибудь.

Его взгляд задержался на ней, у него смущенное выражение лица, как будто он не знает, что делать, как завершить эту тему и вернуться к предыдущей, более приятной.

– Пойдем тогда?

Он подставляет ей одну руку, а другой указывает на противоположную сторону дороги:

– Такси в той стороне.

Она кивает.

– Да… Только мне нужно быстренько отлучиться в туалет. Ладно? Пока мы не сели в такси.

– Ладно… Я подожду здесь?

– Вернусь через две минутки.

Эмилия сверкает улыбкой и поворачивается ко входу в бар, идет как можно скорее по направлению к двери. Ее ноги ноют, сердце колотится. К горлу подкатывает тошнота.

У него дети.

Две маленькие жизни, которые в той или иной степени зависят от него. Любят его. Он единственный отец, который у них есть. И его вырвут из их жизней самым жестоким образом меньше чем через день.

Она направляется прямо в туалетную комнату в конце бара. Врывается в дверь, проталкивается мимо группы из трех женщин, собравшихся возле зеркал, проскальзывает в кабинку и запирает за собой дверь.

Эмилия откидывает стульчак унитаза и приседает, сгребает руками волосы, сглатывает снова и снова, пытаясь унять ощущение, что ее вырвет в любой момент.

У него есть дети.

Если его схватят, если он закончит жизнь в лапах Комнаты Исповеди, его дети больше никогда не будут теми же людьми, какими были до этого. Люди, которыми они могли вырасти, прекратят свое существование. И она будет виновата в этом.

Она не может… Она не может это сделать.

Тошнота в животе внезапно сменяется чем-то еще. Чем-то гораздо более мощным. Яростью.

Она не сделает это. Но что насчет ее родителей? Что насчет Кирана? Как она может уберечь их?

Эмилия задерживает дыхание, крепко зажмуривается, ее мысли несутся вскачь. Она направится прямиком к родителям и скажет им, что хочет остаться с ночевкой. И будет дежурить. Она позвонит Кирану. Если заподозрит что-то, то обратится в полицию.

Даже если она последует их правилам, то не сможет предсказать, что они собираются сделать. Поэтому она может рассуждать только о том, что сделает сама.

И она не выполнит приказ.

Она не может.

Эмилия поднимает голову, впивается взглядом в дверь кабинки. Она выдыхает, прерывисто дышит, но разум чист. Осталось только одно испытание: ей нужно выбраться отсюда так, чтобы Харрис ее не увидел.

Эмилия открывает дверь и подходит к раковине рядом с тремя девушками, все еще стоящими там, смеющимися и сплетничающими, надувающими губы перед зеркалом. Одна смотрит в ее сторону, оценивая опухшие красные глаза, но тут же переключается на своих подруг. Эмилия быстро моет руки, вытирает их о спину своего пальто и подходит к двери. Но она останавливается, ладонь зависает всего в нескольких миллиметрах от ручки. Что, если он ждет ее с другой стороны двери? Как ей от него избавиться? Может, притвориться, что ее тошнит? Или что она передумала? Что, если он действительно чудовище, как заявляют те мужчина и женщина? Он будет ее преследовать? Не завела ли она себя в новую ловушку?

– Девчата, – говорит она, оборачиваясь.

Их разговор прерывается, и они все смотрят на нее.

– Ты в порядке? – говорит ближайшая девушка, ее ярко накрашенные тушью глаза широко распахнуты.

– А кто-нибудь из вас работает в «Лафтон и Кемп»?

Другая кивает – брюнетка.

– Да мы все оттуда.

– А вы… – Эмилия колеблется, сомневаясь, какое действие будет рискованнее. Открыть дверь и надеяться, что его там нет, или довериться этим троим девушкам.

«Верь женщинам, – говорит она себе. – Подумай обо всех тех случаях в прошлом, когда пьяные незнакомцы в туалете бара или ночного клуба навязывались в приятели на одну ночь».

– Вам знаком Харрис Китон?

Третья девушка закатывает глаза.

– Все знают Харриса Китона. Что этот извращенец сделал на этот раз?

– Он опять домогался? – спрашивает блондинка, уголки ее рта опускаются в гневе.

– Нет, не настолько все плохо. Просто… чтобы отвязаться от него, я придумала отмазку сходить в туалет. Я думала выскочить через заднюю дверь, но боюсь, что он может караулить меня снаружи у туалета. Может, кто-то из вас…

– Я проверю, – прерывает брюнетка.

– Не волнуйся, дорогуша. Мы тебя поняли.

– Спасибо огромное, – говорит Эмилия, отступая от выхода к безопасному месту у кабинок.

Брюнетка резко открывает дверь и выходит за нее. Дверь медленно закрывается за ней, пока она всматривается в толпу, затем разворачивается и проталкивается назад внутрь.

– Я увидела его снаружи, рядом с передним входом, – говорит она Эмилии.

– Так что, если ты выскользнешь через пожарный выход и пройдешь улицами по той стороне, он не должен тебя заметить.

– Большое спасибо вам.

– Я клянусь, этого ублюдка же уволили несколько месяцев назад, – говорит блондинка.

– Он натворил что-то плохое? – спрашивает Эмилия, не удержавшись.

– Он один из этих, как их… Один из этих чудил, которые винят женщин во всех своих бедах. Наша подруга Джорджиа как-то ходила с ним на свидание: сначала он казался ничего, но когда она его отвергла, он заявил, что она водила его за нос и теперь должна ему. Должна ему! Можешь в это поверить?

– Уже несколько женщин жаловалось на него, но с этим ничего не сделали, – говорит третья девушка, закатив глаза.

Брюнетка кивает.

– Он будет не в восторге, когда поймет, что ты удрала.

Все четверо замолкают, медленно кивая с пониманием.

– Вперед, солнце, – говорит блондинка.

– Беги сейчас, пока он не вошел в помещение.

– Спасибо еще раз, – шепчет Эмилия. Она благодарно улыбается им, открывает дверь, наклоняет голову, чтобы скрыть свое лицо, и стремительно сворачивает направо, прямо к сияющей табличке пожарного выхода.

Эмилия оглядывается, сердце колотится, пока она проверяет, что он не позади нее, что приближающиеся шаги – это только игра ее воображения. Она толкает пожарные двери, они раскрываются наружу, порыв холодного воздуха врывается внутрь, и от него дыхание перехватывает.

Прямо перед ней дорога, уходящая влево. Она может двигаться по ней, а затем свернуть по направлению к оживленной магистрали. Подождать там такси. И мигом домой.

Она выходит через двери на тротуар, заглядывает за угол на боковую улицу, где еще недавно стояла с Харрисом Китоном, готовая действовать по их приказу. Его там нет. Как девушка и сказала, должно быть, он стоит и ждет сразу возле парадной двери.

– Вперед, – бормочет она себе. – Беги.

Беги.

Она в последний раз бросает взгляд через плечо на боковую улицу, мчится через дорогу, сосредоточившись на маршруте. Каблуки стучат по асфальту, ноги болят и горят огнем, она громко и испуганно дышит.

Эмилия продолжает бежать, не оглядываясь, пока не скрывается из вида.

За ней никого нет. Никто не преследует ее.

Сколько он прождет? В какой причине будет винить себя? И будет ли вообще возлагать на себя вину? Нет. Вина полностью ляжет на ее плечи. Она будет тварью, которая охмурила его возле бара, а потом решила продинамить.

Группа мужчин и женщин идет ей навстречу, направляясь в «Дэнди Фокс». Но они не обращают внимания на ее одышку, на взволнованное выражение лица. Они просто огибают Эмилию, громко беседуя.

«Продолжай идти, Эмилия», – говорит она самой себе.

Она возобновляет шаг, ноги быстро мелькают, огни магистрали возникают на горизонте. Внутри появляется облегчение, охватывая Эмилию от самых ног до головы…

Громкий звук доносится из ее кармана. Этот резкий рингтон.

Ее телефон.

Номер абонента скрыт.

Она ахает, ноги движутся все быстрее и быстрее, пока она не долетает до фонарей. Она оглядывается – они следят за ней? Преследуют ее? Возникнет ли тот фургон из ниоткуда? Схватят ли ее, закинув внутрь?

Нет. Никого.

Она одна.

Эмилия запускает руку в свою сумку, чтобы схватить маленький пакетик, наполненный белым порошком. Она оглядывается по сторонам, смотрит на забор, тянущийся вдоль дороги, и выбрасывает его. Сердце колотится.

Колени подгибаются, и она приседает, не заботясь о том, что любой прохожий сможет ее увидеть. Ее голова падает вниз, и она упирается ладонями в грубую почву.

Телефон звонит еще раз.

Пальцы Эмилии пытаются надавить на кнопку и нажать «Отклонить звонок». Экран темнеет.

Они уже узнали, что она исчезла, что отказалась следовать их правилам?

Эмилия вздыхает, заплаканное лицо болит на морозе. Бесполезно. Она не сможет их остановить. Они не переключатся на кого-то другого. Они выбрали его. И доберутся до него.

Возможно, кому-то, кто купился на проповеди Комнаты Исповеди, может показаться, что Харрис Китон заслуживает такой кончины. И, вероятно, несмотря ни на что, таким и будет конец его истории. Однако…

Его дети. Те дети с их улыбками и беззаботностью не останутся без отца из-за ее поступка. Она не сможет смотреть новости по утрам, зная, что его упоминают в них из-за того, что она им содействовала.

Но жестокая правда заключается в том, что все, чему подвергнется и он, и тот, кто окажется вместе с ним, все еще будет на ее совести.

Даже непричастный, промолчав, тоже оказывается виновен.

Эмилия не двигалась с места всю ночь. Она просидела в одном положении на диване у окна гостиной в родительском доме, притянув колени к подбородку, всматриваясь в ночь. Выжидая. Чего именно – она не знает. Того, что они придут и нападут на ее родителей. Что они позвонят. Что за окном замелькает свет фонариков, и их лица в масках возникнут по другую сторону стекла.

Когда она примчалась в дом родителей, страх переполнял ее от предчувствия самого ужасного: вида разбитого окна, взломанной двери. Она вошла внутрь, еле дыша. Но родители спали – их грудные клетки спокойно поднимались и опускались, они лежали друг возле друга, а Мими свернулась калачиком у их ног.

Она не сомневалась, что телефон зазвонит снова. Но он хранил молчание. Два пропущенных звонка – и больше ничего.

Ноутбук ее отца рядом с ней – Комната Исповеди на экране. Всякий раз, как он впадает в спящий режим, картинка чернеет, и она нервно водит пальцем по трекпаду. Ей нельзя упустить новый пост. Если он появится, она должна его увидеть. Ей нужно знать. Есть ли вообще какой-то смысл в ее бунте?

Они схватили Эмилию в считаные минуты после выхода признания. Так что, если они планировали похитить Харриса Китона примерно в полночь, пост с его именем уже должен был появиться к этому часу. Но его нет. Форум молчит. Хотя здесь тысячи людей так же, как она, следят в ожидании. Схема всегда работала одним и тем же образом. Как только выжившего и жертву обнаруживали, менее чем через двадцать четыре часа появлялись имена следующих жертв. Так почему они еще не написали? Она правда как-то повлияла на происходящее?

Или они просто изменили правила?

Эмилия выпрямляет спину, глаза слезятся от того, что она снова всматривается в даль в попытке заметить движение. Почему она не может успокоиться? Почему адреналин все еще бурлит в ней? Он неумолим, этот уровень страха. Страха перед неизвестностью, непредсказуемостью. Страха перед двумя людьми, которые кажутся способными на что угодно.

Раздается звук удара двери.

Новый пост. Это они?

Эмилия смотрит на экран, ее плечи опускаются, она хватается дрожащими руками за голову.

Они изменили правила.

Единственный ли она человек на свете, который знает, что Харрис Китон будет следующей жертвой? Что, если уже не он? Возможно, они не смогли схватить его без ее помощи. Но кто бы ни был следующим, теперь никто не узнает, пока он не погибнет.

Следующую жертву уже убили? Они пока не признались, так что, вероятно, время еще есть.

Эмилия хватается за ноутбук, ее костяшки белеют. Может быть, это ее шанс. Ее шанс их остановить.

Напуганное, потерянное лицо Изабеллы всплывает в памяти.

Если ты сделаешь это сама, то примешь решение за нас всех. Но не тебе принимать его. И ты подвергнешь все наши семьи опасности.

Изабелла так сильно боялась того, что может случиться, если они раскроют правду. И Эмилия чувствует то же самое: ее родители для нее – весь мир. Но она в силах их уберечь. Она убедится, что полиция присмотрит за ними. Если она продолжит бездействовать сейчас, произойдут новые убийства, появятся новые жертвы. Как они и сказали: смерти не прекратятся.

Вероятно, они это заслужили… Вот что сказала Изабелла. И именно эта мысль крутилась в голове Эмилии прошлым вечером, когда она была вместе с Харрисом Китоном: может быть, он заслуживает это.

Она яростно встряхивает головой, в ней кипит злость. Никто этого не заслуживает. Да кто они такие, чтобы поступать так с людьми? Играть роли судьи, присяжных и палача? Когда она убегала прошлым вечером, то приняла решение: она не может быть причастна к этому. И не будет делать подобное.

С этим покончено.

Она резко встает, подбегает к входной двери. Смотрит сквозь маленькое окошко на свою машину, взгляд мечется по темной улице, высматривая смутные очертания фигур и теней.

Она может это сделать.

Эмилия открывает дверь и выбегает, добирается до багажника своей машины, откидывает его. Вытаскивает саквояж, который берет с собой на работу, ворчит, когда его ручка цепляется за зонтик, лежащий рядом. Она выдергивает его и мчится назад к дому, топот ног разносится эхом.

Перепрыгнув порог, она тихонько закрывает за собой дверь и отправляется в гостиную, где опускает свой саквояж на пол.

Если Эмилия сразу пойдет в полицию и признается, что знает больше, чем говорила, ее поведут в комнату для допросов. Передача всей нужной им информации займет слишком много времени. Возможно, часы. Но если она подумает сейчас, то сможет все подготовить для них заранее. Быстро, без промедлений.

Потому что ее заверения, что она ничего не помнит с того момента, как покинула Комнату Исповеди, – абсолютная ложь. Киран был прав – он слишком хорошо ее знает. У нее всегда была отличная память и умение подмечать мельчайшие детали. Ее пытливый ум не остановился бы под действие страха, талант не испарился бы под давлением. Он оживлялся. Так что, возможно… Возможно, она все выяснит. Нет, не кто они такие. Это задачка посложнее. Но где они находятся… Вот это она может попробовать решить.

Она ныряет вглубь своей сумки, вытаскивает камеру и бинокль, пока наконец не нащупывает карту. Легче будет вспомнить на бумаге. Достав ее, она пролистывает страницы в поисках нужного места.

Вот! Вот оно…

Полицейский участок. Тот самый, к которому она бежала, когда ее выпустили из фургона, а тело Райана выбросили на дорогу.

Это конечная точка. Отсюда ей нужно начинать поиск. Если она перемотает свои воспоминания назад, то это должно привести ее в Комнату Исповеди.

Эмилия достает толстый черный маркер из сумки и аккуратно ставит крест на карте над полицейским участком. Она рисует второй крестик, поменьше, немного ниже по улице, где они остановили фургон.

Они ехали приблизительно двадцать минут. Она в этом уверена. Эмилия знает наверняка, потому что считала в голове. Уверенно, ритмично, сконцентрировавшись на течении времени.

Внутри фургона не было ощущения высокой скорости. И они бы не сделали ничего такого, что могло бы привлечь внимание. Да и на городских дорогах установлены камеры с автоматическим распознаванием номеров… Нет. Они ехали через проселочные дороги. От тридцати до сорока миль в час, по ее ощущениям.

Перевернув карту, она делает быстрые подсчеты, размашисто выводит формулу.

Расстояние=скорость, помноженная на время.

Она тянется к своему телефону, открывает калькулятор. Быстро набирает, ее мозг стремительно работает, она нажимает кнопку «равно» и выписывает результат на карту, хорошенько его обводит.

13,3333 миль.

Это максимально возможное расстояние, которое они проехали в каком бы то ни было направлении. Вытащив циркуль, Эмилия измеряет масштаб карты и тут же повторно пересчитывает, чтобы затем воткнуть иглу в крест и нарисовать ровный круг, царапая карандашом по бумаге.

Она смотрит на карту, волосы на шее поднимаются дыбом.

Где-то внутри этого круга располагается Комната Исповеди.

Но сейчас ей нужно положиться на что-то не настолько надежное, как математика, не настолько прямолинейное, как равенство. Человеческая память. Она может подвести и увести не туда, подсветить определенные детали и сделать незначительными другие. Но она всю свою сознательную жизнь была внимательна к мелочам. Вплоть до каждой минуты. Бранила себя тогда, когда что-то упускала. Гордилась собой за проявленную точность. Если кто-то и может вспомнить достоверно, то это Эмилия.

Она закрывает глаза, заставив себя перенестись назад в памяти к тому моменту, которое отказывалась вспоминать. Она заблокировала произошедшее в своей голове, не желая признавать, что если достаточно усердно поищет, то найдет ответ на поверхности.

Сфокусируйся, Эмилия. Сфокусируйся.

Когда они остановились около полицейского участка, задняя часть машины смотрела на участок. Получается, они повернули налево перед тем, как припарковаться.

Перед поворотом налево они ехали прямо какое-то время… Но останавливались на минуту или около того. Она помнит, как подумала: должно быть, они стоят на светофоре. Эмилия ведет ручкой по дороге до перекрестка четырех дорог. Пересекает развязку.

Что происходило до светофора? Она быстро моргает, копаясь в воспоминаниях. Было что-то… Что-то случилось, из-за чего тело Райана съехало по фургону и его ледяные связанные руки столкнулись с ее ладонями.

Да. Вот оно. Резкий поворот направо.

Эмилия ищет на карте, ее взгляд движется по улицам, разветвляющимся от магистрали.

Вот же он – резкий поворот направо, почти возвращающий их назад, но ведущий к проселочным дорогам. И там – там есть точка, где дорога уходит влево широкой аркой.

Эмилия плавно рисует линию по дороге, ее пульс стучит – она вспоминает, она знала, что сможет вспомнить…

Эмилия останавливается так резко, что прокалывает бумагу насквозь, и ручка падает на деревянный пол.

На дороге развилка.

Одна ведет на восток. Другая на северо-восток.

Какая из них? С какой стороны они приехали?

Ладони Эмилии сжимаются и разжимаются, пока она силится вспомнить.

Она хмурится, все тело замирает. Она была так убеждена, что сможет это сделать, что все необходимое уже есть там, внутри нее. Эмилия опускает голову, потирает спинку носа.

Что там обычно говорит ей Киран? Там, где подводит память, позволь логике встать за штурвал. Ответ есть. Он всегда существует.

Она защелкивает колпачок на ручке и делает глубокий вдох. Позволь логике встать за штурвал.

Дорога разветвляется, стабильно расползаясь на восток перед резким поворотом на юг, и, наконец, вливается в улицу с двусторонним движением.

Двусторонним движением.

Вот оно. Это и есть ответ. Они не ехали по подобной большой дороге. Она убеждена в этом настолько же сильно, как и во всем до этого. Они не ехали так быстро, как требует этот путь. Движение было спокойным, не раздавались звуки других автомобилей, проносящихся мимо.

Ее взгляд тут же впивается во второй вариант: дорогу на северо-восток.

Этот путь продолжается по прямой некоторое число миль, проселочная дорога пересекает поля. Завершается он, вливаясь сразу в следующую проселочную дорогу. Плавный поворот направо или более короткий, но крутой поворот налево.

Да, это он. Этим путем они ехали.

И этот резкий поворот влево был практически в начале пути. Он произошел, когда Райан съехал из середины фургона к противоположной стороне, его тело рухнуло на металл. Эмилия тогда зажмурилась и потянулась руками к ушам, чтобы ничего не слышать. Ей пришлось напомнить себе продолжать отсчет. Следить за временем. Быть внимательной.

Отсюда ехали по прямой – лишь качание по извилистой дороге, но ни одного поворота. Ни одного, за исключением единственного, который вывел их из того места, где скрывается Комната Исповеди. И это… Это был поворот налево.

Ручка Эмилии резко останавливается. Дрожащими пальцами она отмечает место крестом.

Она смотрит на него, краски карты расплываются перед глазами, линии и пометки кружатся, будто в калейдоскопе.

Это оно? Вот где находится это место?

Она бежит к ноутбуку.

Взгляд скачет от одного места к другому, и она обводит координаты. Затем внимательно вносит их в поисковую строку.

Загружается локация, карта на мониторе в точности повторяет ту, что она разложила на полу. Задержав дыхание, Эмилия наклоняется, двигает пальцем, пока курсор не накрывает другой символ:

Панорама улицы.

Она нажимает, и подгружается изображение. Сначала оно размыто, маленький круглый значок кружится в центре. Но вдруг оно становится кристально четким. Пододвинувшись еще ближе, оставив считаные дюймы от носа до экрана, Эмилия прищуривается. Картинка показывает колючую изгородь и край дороги. Бордюра нет. Она двигает мышью, медленно щелкает по стрелке в нижнем правом углу экрана. Вид поворачивается. Появляется больше улицы, затем еще больше, пока она не натыкается на узкую проселочную дорогу, упирающуюся в тупик, вероятно, не более чем в ста метрах отсюда. Она продолжает щелкать. Щелчок – больше кустарника. Щелчок – вечнозеленое растение. Щелчок.

Эмилия задерживает дыхание. Там, между деревом и длинной цепочкой кустарников на противоположной стороне, есть железные ворота. Частично скрытые вечнозелеными растениями, будто природа пытается их захватить. Но они еще там. Она закрывает глаза, вновь мысленно переносясь в тот фургон, ее глаза под капюшоном, руки связаны.

Соберись, Эмилия.

Звук раздается в ее ушах. Такой реалистичный, будто бы он рядом с ней, в этой комнате: медленный скрип электрических ворот.

Эмилия сидит одна в маленькой комнате для допросов, подпертая дверь распахнута, звук тикающих часов взводит ее нервы до предела. Комната ощущается маленькой, чужеродной, так непохожей на ту же комнату, где она сидела с другой стороны стола, задавая острые вопросы вместо того, чтобы пытаться на них отвечать.

Эмилия позвонила в полицию без промедления, отчаяние пульсировало в ней, когда она сказала, что ей нужно поговорить с офицерами напрямую и что им необходимо прибыть на адрес ее родителей. Она не могла уйти – они были в опасности. Уайлд прибыла с другим детективом, и Эмилия с трепетом бросилась рассказывать правду. Последствия будут. Но они не могут стоять на пути истины. Они не могут стоять на пути того, что правильно.

– Я знаю, где она, – прошептала она. – Я нашла Комнату Исповеди.

Уайлд тут же с рвением приступила к делу. Эмилия поспешила объяснить, как все выяснила. И как только она показала Уайлд карту, геолокацию на экране, та пулей вылетела из комнаты, разослав срочное сообщение всем офицерам. Вооруженный отряд выслали незамедлительно.

Уайлд попросила Эмилию отправиться в полицейский участок, и после непродолжительных убеждений, что люди в форме останутся с ее родителями, та согласилась, ощутив прилив облегчения. Они в безопасности. А потом ее привели в эту комнату и сказали ждать. Она не знала, присоединится ли детектив, начнет ли задавать вопросы и пытаться разобраться, почему она скрывала эту информацию так долго. Но этого не случилось. Ее даже не взяли под арест. Все это время она сидела одна, в компании собственного воображения, мысленно гонясь за убийцами по тем закрученным дорогам, пока они не сбежали.

Она закрывает глаза и представляет разворачивающуюся операцию живо и ярко.

Полиция мчит по узким дорожкам, но окружающий деревенский пейзаж не мерцает в свете синих проблесковых маячков. Они объезжали пробку в городе с включенными сиренами, но теперь ближе и двигаются в тишине, слышен лишь звук моторов, когда они ускоряются на каждом повороте.

Автомобили останавливаются внезапно, некоторые офицеры проезжают подальше, чтобы заблокировать выезд. Другие, полностью вооруженные, идут к воротам, ржавеющий металл возвышается над ними. Одни вскарабкиваются, другие находят проход сквозь щели в изгороди рядом. Они тихо пробираются к фермерскому домику, их ботинки чавкают в грязи, рассыпанная галька скрипит под ногами. Будь у них выбор, они бы дождались покрова ночи. Но с Комнатой Исповеди нельзя тратить время впустую. Не с этими людьми.

Они добираются до дома, собираются возле разных проходов внутрь: передней двери, двери сбоку и еще одной сзади – наготове к координированному внезапному вторжению.

Три, два, один…

– Полиция! – кричат они, вламываясь одновременно.

Они врываются внутрь, отряд передней двери поднимается наверх, отряды сбоку и сзади рассредоточиваются по противоположным частям здания.

Ничего.

– Нашли лестницу в подвал? – кричит голос в центре дома.

Эмилия открывает глаза, медленно моргает от света яркой люминесцентной лампы в комнате для допросов. Ей вспоминается ощущение мужской хватки, врезавшейся в кожу. Он протащил ее вверх по лестнице, дернул за веревку на запястьях, ставя на ноги. Потом короткий путь пешком, сырой спертый воздух. Затем – холодная свежесть открытого воздуха.

Она еще раз закрывает глаза.

Его шаги грохочут, а потом спускаются по узкой лестнице в тьму комнаты, скрытой внизу. Короткий коридор, затем комната по одной стороне, мониторы на столе с черными экранами и большая рама со стеклом – обратная сторона двустороннего зеркала.

Потом, в конце коридора, тяжелая железная дверь, железный засов протянут до стены, запирая ее снаружи.

Офицер впереди берет засов и тянет, метал скрипит, сопротивляясь движению. Наконец он поддается, издав скрип, как гвоздь по школьной доске, и рывками открывается. Офицер толкает дверь одной рукой, открывая ее, а другой держит оружие наготове.

Слезы льются из закрытых глаз Эмилии сквозь ресницы, по щекам, заливают рот.

Вот она.

Комната Исповеди. Таймер обратного отсчета висит в центре потолка, цифры застыли на шестидесяти секундах. Сияющее зеркало. Открытые ящики по углам. Железные полулуны, прибитые к стенам в противоположных углах.

Эмилия открывает свои глаза. Вот здесь ее воображение завершает историю. Вот здесь она уже не может даже попытаться предугадать, что происходит внутри самой комнаты. Окажутся ли они там – мужчина и женщина? Если да, будут ли они одни? Или будут жертвы, прикованные к стенам?

И будут ли они живыми или мертвыми?

Дверь распахивается, и Эмилия поднимает голову. Ее переполняет волнение, все тело дрожит.

– Киран? – шепчет она, не веря глазам.

Но это действительно он стоит на пороге, его лицо бледное от беспокойства, глаза красные и усталые. Он спешит к ней, падает на колени и обнимает за талию, его голова наклоняется к ней, рот прижимается в теплом поцелуе к ее шее.

– Я слышал, что несколько отрядов отправились в предполагаемое расположение Комнаты Исповеди… И потом кто-то назвал твое имя, сказали, что ты тут… Что происходит, Эми?

Она избегает его пристального взгляда, вместо этого она смотрит в пол на пятно на ковре между его ступней. Как рассказать ему, что она солгала? И даже хуже – как сообщить ему, что она натворила?

– Я выяснила, куда они забирают людей… – она делает глубокий нервный вдох, ее подбородок вздрагивает. – Я соврала, когда говорила, что ничего не помню.

Дыхание Кирана замирает – всего на мгновение. На его лице читается борьба.

– Но ты заверяла… ты сказала, что не…

– Я знаю, прости меня.

Его руки отпускают ее талию, одна подлетает к голове, глаза частично спрятались за пальцами. Она тянется к нему, но, к ее ужасу, он вздрагивает от этого прикосновения.

– Я не хотела тебя обманывать, но мне было страшно.

– Страшно из-за чего? Что они нападут на твою семью? У твоих родителей дома офицеры прямо сейчас. Тебя бы защитили. Мы бы тебя защитили – они не смогут навредить тебе снова.

– Ты не понимаешь…

– Так объясни! – он падает на колени. – Вот, я здесь… Это я, Эми. Ты всегда можешь все мне рассказать. Так скажи мне.

– Я бы хотела, но…

– Но что?

Она трясет головой.

– Ты не должен быть первым, кто услышит правду, – шепчет она. – Я бы хотела суметь тебе объяснить, но не могу.

– Первым, кто услышит правду о чем?

Душа Эмилии сжимается при виде его печальных озадаченных глаз. Она проводит пальцем по его небритому подбородку и вздыхает.

– Правду о том, что происходит в этой комнате.

Лицо Кирана замирает, когда до него вдруг доходит смысл ее слов. Ураган, после которого нужна одна или две секунды, чтобы прийти в чувство.

– Киран, я…

Дверь открывается, сквозняк проносится по комнате. Они оба оборачиваются, Киран через плечо смотрит на дверь.

Это Генри. А сразу за его плечом инспектор Уайлд. Ее лицо хранит абсолютное спокойствие, ни одна эмоция не проскальзывает, когда она смотрит на Эмилию и Кирана. А вот выражение лица Генри суровое, практически ледяное.

– Эмилия, ты можешь пройти с нами, пожалуйста? – говорит Генри. – У нас есть несколько вопросов к тебе, если ты не против.

Киран вскакивает на ноги, его взгляд прыгает с Генри на Уайлд и обратно к Эмилии.

– Что происходит? – спрашивает он напряженным голосом.

– Киран, пожалуй, тебе лучше уйти. Тебе не следует присутствовать здесь.

Эмилия встает, ее рука касается рта как будто в немой молитве.

– Что случилось? – шепчет она. – Вы нашли Комнату?

– Мы объясним во время твоего допроса, Эмилия.

Уайлд отходит в сторону и указывает на дверь:

– Идем со мной.

– Погодите… – Киран вытягивает руку, блокируя выход. – Что происходит? Что вы обнаружили на этой ферме? Пенни…

– Киран, как твой руководитель, я прошу тебя уйти, – перебивает Уайлд, невозмутимо глядя на него. – Тебя сняли с этого расследования по определенным причинам, и прямо сейчас ты активно препятствуешь его осуществлению.

Киран трясет головой, подняв руки в немом вопросе. Ей бы хотелось объяснить ему все. Своими ответами избавить от недоумения. Но она не может ничего сказать.

Уайлд отстраняется, выходит из комнаты и ждет сбоку.

Эмилия делает шаг вперед, ее ноги шаркают по ковру. Они тяжелые, как будто дополнительный вес привязан к лодыжкам. Кандалы… как тогда.

Киран молча следит за тем, как она проходит мимо него. Эмилия не хочет смотреть в его сторону, но ее тянет к нему, как и всегда, будто магнитом. Он знает, что она скрывает от него свои тайны, и это читается в его взгляде. Эмилии хочется прошептать, что ей очень жаль. Но она не будет делать это. Не на глазах у подслушивающей Уайлд.

Вместо этого она отрывается от его когда-то утешающего взгляда и выходит, оставив Кирана позади одного в этой комнате.

Эмилия садится на стул, пытаясь изо всех сил оставить как можно большее расстояние между собой, Уайлд с другой стороны стола и ДС Брэннаном сбоку от нее. Но напряжение между ними все еще невыносимо.

– Ладно, – говорит Уайлд. – Давай начнем.

Брэннан наклоняется через стол за звукозаписывающим устройством. Он уверенно нажимает кнопку. Раздается громкий гудок, сигнализирующий о начале допроса.

– Это первый допрос под присягой Эмилии Хайнес. – Он на мгновение останавливается. – Я сержант уголовной полиции Брэннан, и со мной на этом допросе инспектор уголовной полиции Уайлд.

– Эмилия, – говорит Уайлд, наклоняясь вперед. – Для начала мы хотим поблагодарить тебя за ту информацию, которую ты предоставила нам этим утром. Я понимаю, это должно быть трудно для тебя, однако…

– Они обнаружили Комнату?

Эмилия с силой прикусывает нижнюю губу – ей не стоило перебивать.

– Они обнаружили Комнату, да.

– А пару?

Уайлд замолкает, ее лицо все еще спокойно. Она качает головой:

– Их там не было, Эмилия.

– Их не было?

– Нет. И они все убрали. – Уайлд вздыхает, быстро моргая. – Точнее, все, за исключением новых жертв.

Эмилия ахает, руки взлетают к ушам.

– Жертв?

– Да. Мужчина и женщина. Оба прикованы к стене.

– Живые? – шепчет Эмилия слово, полное надежды, хотя уже понимает жуткую правду.

Уайлд резко трясет головой:

– Мертвые.

Перед глазами появляется лицо Харриса Китона, паря в пространстве между ней и Уайлд.

– Тебе известно, кем они являлись?

Эмилия прикусывает язык, усмиряя вереницу неумолимых вопросов, которые она хотела задать о тех, кого нашли в этой комнате. Слова душат ее. Она совсем опоздала.

Уайлд открывает ноутбук и ставит его перед диктофоном так, чтобы все трое могли видеть экран. Там форум, его кипенно-белый фон сияет перед ними, надпись Комната Исповеди висит наверху страницы, насмехаясь над ней.

– Как только офицеры прибыли на место этим утром и обнаружили Комнату пустой, за исключением двух тел, новый пост вышел на форуме, Эмилия, – говорит Уайлд. Она начинает листать страницу, ее совершенный маникюр щелкает по трекпаду.

Она останавливается, приближает пост, и он увеличивается на экране.

Эмилия прищуривается, ее взгляд бегает по признанию. Они назвали Харриса? Кем была женщина? Она замирает, когда до нее доходит смысл слов.

Это не признание.

Взгляд Эмилии замедляется на собственном имени – от этого предложения она леденеет изнутри и снаружи.

– Как ты увидишь, – продолжает Уайлд, листая страницу дальше, – под постом есть несколько ссылок.

Эмилия пододвигается еще ближе, ее зубы стучат.

Эмилия смотрит на экран, ее сознание не готово понять, как за одним словом следует другое. Все внутри нее умолкло, комната стала немыслимо тихой – ураган закружился вокруг нее.

Уайлд нажимает на имя Эмилии, и их переносит на другой сайт с черным экраном, кнопка воспроизведения висит в центре. Видео загружается секунду, и появляется Комната. А там – Эмилия стоит всего в нескольких футах от Райана. Ее руки подняты, сжимая пистолет.

– Это ты, Эмилия? – спрашивает Уайлд. Такой мягкий голос для такого жесткого вопроса.

Но она не может ответить. Она пытается вдохнуть, но не может. Она не может смотреть на это, она не может сделать это…

Громкий выстрел раздается из динамиков ноутбука. Эмилия вскрикивает, закрывая глаза, но уже слишком поздно. Тело Райана с грохотом врезается в стену за ним, тут же падает, лишенное жизни в одно мгновение.

Уайлд ставит видео на паузу и ударяет пальцем по экрану.

– Это ты, верно, Эмилия?

Она медленно кивает, слезы струятся по ее лицу. Она не может это отрицать. Все ясно как белый день. Как она могла быть такой глупой?

– Эмилия Хайнес, мы арестовываем тебя по подозрению в убийстве, введению полиции в заблуждение и сообщничестве. Ты не обязана ничего говорить. Но это может повлиять на твою защиту, если ты не сообщишь во время допроса о чем-то, что потом упомянешь в суде. Все, что ты скажешь, может послужить свидетельством.

Весь кислород исчезает из легких Эмилии, как будто ее ударили в живот. Она остается неподвижной, так и открыв рот.

Они все знают.

Весь мир все знает.

Эмилия заканчиваем свой рассказ и откидывается назад в стуле, изможденная, эмоциональные последствия правды перемололи ее. Она чувствует себя так, как будто от нее ничего не осталось. Сейчас она не больше чем прах и кости.

После просмотра видео Уайлд и Брэннан проинформировали ее о праве на законного представителя. Теперь она посматривает на него боковым взглядом, мысленно вспоминая все допросы, которые проводила сама; когда подозреваемые демонстративно трясли головой, убежденные, что отказ от адвоката поможет выглядеть невиновно. Но от этого кажешься не невиновным. А просто-напросто глупцом. Ему, должно быть, около пятидесяти, его уставшие глаза смотрят в тетрадь, ручка наготове. Они недолго поговорили, всего несколько минут перед тем, как вместе войти обратно в комнату, и он посоветовал ей хранить молчание. Она сказала ему, что расскажет им все. Он просто покачал головой, вдох разочарования сорвался с его губ.

– Я дал тебе свой совет, – пробурчал он.

Она рассказала им все о произошедшем, мужчине и женщине, описав их, насколько было возможно с учетом того, что она не видела их лиц. Все, за исключением встречи с Изабеллой Сантос. Это бы не дало ничего, кроме понимания, что она хотела им рассказать все еще тогда, но Изабелла отказалась. Вдруг она в другой комнате дальше по коридору? Возможно, ее допрашивают прямо по соседству, вот за этой стеной. Отвечает ли она на их вопросы? Или хранит молчание, повторяя «без комментариев», как заезженная пластинка? Всякий раз, когда Эмилия что-то произносит, адвокат вздыхает, как будто выражая разочарование тем, что она выбирает говорить.

– Эмилия, – говорит Уайлд, закидывая ногу на ногу. Она все еще продолжает сидеть идеально ровно спустя почти час нахождения на холодном пластиковом стуле. – У тебя был какой-либо контакт с мужчиной и женщиной, которых ты описала, после того как они выбросили тебя на Вилхаус-авеню?

Комната начинает сжиматься, стены давят. Они знают о Харрисе Китоне? Записывали ли мужчина и женщина телефонные разговоры? Если да, то это даже лучше для нее – это будет доказательством их угроз; это может продемонстрировать, что их заставляли следовать правилам.

Она трет глаза обратной стороной ладони, кожа саднит. Вздохнув, она кивает.

– Да, – бормочет она.

– Как они связывались с тобой? – спрашивает Брэннан, его плечи согнуты, руки вытянуты на середину стола.

– Они позвонили мне со скрытого номера. Голос был замаскирован. Преломлен.

– И чего они хотели?

Эмилия сглатывает.

– Они хотели, чтобы я помогла им, – шепчет она.

– Помогла им – в чем? – спрашивает Брэннан.

– П-помогла… п-помогла им выкрасть следующую жертву.

Брэннан и Уайлд обмениваются быстрыми взглядами друг с другом; лицо Уайлд все еще нечитаемо – признак профессионала. Но щеки Брэннана налились румянцем, взгляд расфокусирован, будто он не предвидел подобных признаний из уст Эмилии.

– Кто был жертвой? – продолжает давить Уайлд.

И снова лица всплывают перед глазами Эмилии, каждое из них в мгновенном неожиданном порыве. Харрис. Его двое детей: Джордж и Мэйзи. Ее лицо морщится. Она опускает голову на руки, плечи вздрагивают в такт всхлипам, вырывающимся из груди.

– Я понимаю, что это нелегко для тебя, – говорит Брэннан. Хороший коп против плохого в лице Уайлд. – Но нам необходимо, чтобы ты успокоилась и ответила на наши вопросы. Кого они просили тебя помочь похитить?

У Эмилии режет в груди от попыток выровнять дыхание, чтобы произнести имя.

– Это Харрис Китон? – говорит Уайлд мягким голосом.

Дыхание Эмилии сбивается, щеки загораются от чувств.

– Это был он? – шепчет она. – Это был он внутри Комнаты этим утром?

Ее взгляд прыгает от Брэннана к Уайлд и обратно, молчаливо умоляя дать ответ.

– Да, – прямо отвечает Уайлд. – Это был он.

Эмилия издает надрывный вопль.

– Я пыталась. Пыталась это остановить! Кем была женщина?

– Ее имя – Люси Платт. Она работала в той же фирме, что и Харрис Китон, – были обвинения в домогательствах.

Еще два человека погибли. И она могла этому помешать. У нее была возможность их спасти.

– Почему ты не позвонила в полицию сразу? – говорит Уайлд, наклонившись вперед и упершись локтями в стол.

– Я же сказала вам. Они мне угрожали. Сказали, что будут…

– Они сказали, что нападут на ваши семьи. Но этим же последствием ты рисковала, обратившись к нам сегодня, чтобы сообщить геолокацию. Так почему же ты не сделала этого раньше, когда мы могли сохранить жизнь Харриса Китона?

– Я правда жалею, что не сделала этого тогда. Но до прошлого вечера я была слишком запугана. Я просто не могла этого сделать. Вы не понимаете, на что способны эти люди. Я была в ужасе от них. Они готовы на все, чтобы добиться своей цели…

– И ты согласилась помогать им.

Эмилия кашляет.

– Я не помогала им, – жестко говорит она, тщательно вытирая слезы костяшкой указательного пальца.

Уайлд какое-то время смотрит на Эмилию, затем водит пальцем по трекпаду, и остановленное видео загорается снова, этот кадр еще там: тело Райана на полу, рука Эмилии все еще в воздухе, пистолет взлетел вверх от отдачи.

Она сворачивает окно, открывает безымянную папку с несколькими закодированными файлами.

– Поскольку Харрис Китон был найден этим утром, офицеры достали записи с камер наблюдения, чтобы проверить его последние передвижения.

Запустив первую из них, она снова смотрит на Эмилию, подняв бровь.

– Кто это? – Она тычет пальцем в экран, ее кроваво-красный маникюр контрастирует с черно-белым изображением.

Это бар – «Дэнди Фокс». Но им не составило труда отследить, где он находился – все из «Лафтон и Кемп» знали, что он был там. Цифры в правом верхнем углу показывают, что изображение было снято в 20:23.

– Что ты там делала?

Эмилия отрывает взгляд от изображения.

– Они сказали мне идти туда.

– Что они от тебя хотели?

Уайлд слегка приподнимается на своем месте, приблизившись к столу. Она смотрит, не моргая. Эмилия шмыгает носом, все перед глазами плывет, как будто ее разум пытается заблокировать вопрос, заблокировать все, даже память о нем. Эта короткая встреча стерта навсегда. Но так не работает. Он там, его лицо такое же настоящее, как и черты людей по ту сторону стола.

– Прежде чем выпустить меня из Комнаты, они сказали мне, что позвонят. Что выжившие в Комнате обязаны помогать.

Уайлд и Брэннан снова мимолетно переглядываются, обменявшись короткими кивками. То ли они отметили для себя вопрос, который будут задавать другим, то ли кто-то уже в чем-то признался.

Они снова обращаются к Эмилии, и Уайлд кивает ей, приказывая продолжать.

Объяснения льются из Эмилии, одно слово за другим, все быстрее и быстрее, чтобы скорее покончить с ними. Но, подходя к концу, она может думать только о том, что действительно выполнила это: она следовала их инструкциям, как побитая собака, испугавшаяся своего хозяина, до самого последнего шага. Как она могла? Если бы она не увидела фотографию его детей, закончил бы Харрис Китон с передозом в ее гостиной?

Ее взгляд снова расплывается, мозг берет контроль на себя: не думай об этом. Блокируй.

– Так, здесь ты подходишь к мистеру Китону и беседуешь с ним на улице около пятнадцати минут. Не больше.

– Да.

– О чем вы говорили? – спрашивает Брэннан.

– Я попросила у него зажигалку.

– Давно ты куришь?

Эмилия, открыв рот, опускает взгляд на свои руки. Большим пальцем она ковыряет заусенец на указательном пальце.

– Нет. По телефону они сказали мне, что он курит. Поэтому я… Я купила пачку сигарет в ларьке возле участка. Это самый простой способ заговорить с кем-то.

– То есть ты немного поразмыслила над этим? Над тем, как тебе завязать с ним разговор?

– Да.

Она подцепляет заусенец и отрывает его с резкой болью. Морщится.

– Я подумала об этом. Мне пришлось.

Уайлд кивает и включает видео. Они какое-то время смотрят на него в тишине: Эмилия и Харрис сближаются, их головы наклонены. Затем Эмилия начинает отступать, наконец сворачивает и быстро направляется к бару, скрываясь внутри.

– Видите, – говорит Эмилия. – Вот здесь я захожу внутрь в попытке оторваться. Я поняла, что не могу это сделать. Я просто не могла. Сказала ему, что мне срочно нужно в туалет, прежде чем мы поедем ко мне.

– Почему же ты так резко передумала? – спрашивает Брэннан. – Ты ведь уже зашла так далеко в общении с ним.

– Я увидела заставку на его телефоне – фотографию детей. И когда я увидела их лица, то просто… Я поняла, что не справлюсь. Не смогу взять на себя непосредственную вину за то, что его похитят в то место.

Уайлд откидывается на своем стуле, ее прямая осанка сменяется новым языком тела: руки скрещены, подбородок запрокинут.

– А вот тут интересно, Эмилия… Дальше тебя нет на записях камер в этом баре. Ты скрываешься внутри, а после – ничего.

– Я побежала в туалет, а потом вышла через пожарный выход в задней части бара.

Уайлд делает паузу, тщательно изучая выражение лица Эмилии, ее гладкая кожа напрягается от сосредоточенности. Оторвав взгляд, она поворачивается к ноутбуку и еще раз нажимает на воспроизведение.

– Не могла бы ты посмотреть на мистера Китона, Эмилия, – говорит она.

Эмилия кивает, пытаясь сфокусировать уставшие глаза, сконцентрироваться на маленькой фигуре мужчины на мониторе. Он стоит на том же месте какое-то время, периодически поглядывая на часы. Но потом он идет ближе к двери, остановившись снаружи возле нее. Он посматривает в стрельчатое окно мимо охраны, частично заслоняющей обзор.

Вдруг он подрывается, толкает двери и заходит в бар.

– Он последовал за тобой, – говорит Уайлд. – Скорее всего, чтобы выяснить, куда ты подевалась.

– Я его не видела. Когда я вышла из туалета, я не проверяла, там ли он еще.

– И вот тут дело приобретает неожиданный оборот. Видишь ли, как и ты, мистер Китон входит в бар и больше из него не возвращается.

Мышцы Эмилии напрягаются.

– Что вы имеете в виду?

– Он входит внутрь, но уже не выходит.

– А внутри? Наверняка были кадры с ним внутри?

– Когда мы забрали эту видеозапись из бара, то спросили, есть ли наблюдение за задней дверью, вдруг он ушел этим путем. Но там нет камеры. Единственная камера охватывает только сам бар, – отвечает Брэннан. – Еще одна направлена на ведущий к туалетам коридор, но она уже несколько месяцев не работает, – он пожимает плечами.

– Понимаешь, что это означает?

– Тогда… что с ним случилось?

– Это ты нам расскажи, – с вызовом бурчит Уайлд.

– Я не знаю! – вскрикивает Эмилия. – Я сбежала, и на этом все! Я отправилась домой, села за руль и уехала к родителям, напуганная, что они могут преследовать меня. Просидела всю ночь в ужасе, что они собираются проникнуть в мой дом и совершить что-то чудовищное. А когда вышел их последний пост, я решила попробовать выяснить, где они, чтобы попытаться им помешать! – Она дышит рывками, ее плечи вздымаются и опускаются. – Я не в курсе, что с ним произошло!

Уайлд вздыхает, качает головой и снова тянется к ноутбуку. Снова запускается запись, но на этот раз она приближена к Харрису и Эмилии. Они стоят снаружи на улице сбоку, их тела и лица теперь размыты. Уайлд нажимает «воспроизвести» и запускает короткий ролик.

Эмилия медленно переводит взгляд от Уайлд к Брэннану.

– Я не понимаю, на что смотрю.

Уайлд кликает, и видеоряд проигрывается еще раз. Эмилия поднимает руку, и Харрис что-то принимает у нее, запрокидывая голову и возвращая обратно.

Ее напиток. Он попросил глоточек ее напитка.

У Эмилии опускается сердце, как только она осознает это. Они решили, что она отравила напиток там, в «Дэнди Фокс», и поэтому его выкрали через заднюю дверь.

– Погодите… вы же не думаете, что…

– Почему ты дала ему свой напиток?

– Он сам попросил! После того как я пригласила его к себе домой, он спросил, может ли он взять «глоток Голландской смелости» – сделал из этого шутку!

– Ладно, – говорит Уайлд, идя на уступку. – Если ты не подсыпала флунитразепам в этот напиток, где он тогда?

– Где что?

– Наркотик. Сильное успокоительное, которое ты собиралась использовать, чтобы вырубить этого мужчину, чтобы его похитили. Ты говоришь, что не использовала его. – Она поднимает руку ладонью вверх. – Так где же он?

Эмилия закрывает глаза, мысленно возвращаясь к звуку шлепающих по дороге ног, чувство ужаса разливается в груди. Она отводит руку назад, выбрасывая маленький пакетик через изгородь.

– Я выбросила его.

– Ну, это было бы очень кстати, не так ли? – Уайлд подпирает рукой подбородок. – Если планировалось, что Харрис Китон уйдет с тобой и ты используешь этот наркотик дома, то зачем тогда ты брала его с собой?

– Я… Я взяла фотографию и порошок и положила их в свою сумку. Я просто не хотела оставлять их в своем доме.

– Или, что кажется более логичным, ты и не собиралась возвращаться домой? И планировалось, что ты подсунешь ему транквилизатор там. В конце концов, почему бы им быть уверенными в том, что тебе удастся затащить его домой? Очевидно, было бы намного проще сказать тебе идти на место – то место, где он, без сомнения, окажется – и подсыпать наркотик в его напиток?

– Но это не так. И я не давала ему наркотик. Они добрались до него другим способом.

– У мистера Китона в крови был обнаружен флунитразепам при вскрытии.

Комната погружается в молчание, звук диктофона кажется ей слишком громким, белый шум поднимается подобно приливу.

– У него – что?

– Каким-то образом за несколько часов до смерти Харрис Китон все-таки принял флунитразепам.

Мысли Эмилии несутся, глаза бегают по комнате в поисках объяснения.

– Должно быть, один из них был там все это время. Но мы бы не узнали – у нас нет представления, кто они.

– Или, быть может, если мы тут играем в догадки, ты отравила его напиток, притворилась, что тебе нужно в туалет, зная, что он наверняка пойдет за тобой до задней двери бара, где нет никаких камер. И там его подобрали люди, стоящие за Комнатой Исповеди. Такой был сюжет?

– Нет! Я же сказала вам: я собиралась отправиться с ним к себе домой, но передумала. Я не могла так поступить. И зачем мне делать это? Было рискованно уже просто светить своим лицом. Зачем мне травить его на людях? А если бы что-то пошло не так?

– Зачем ты вообще ввязалась во все это, если могла просто прийти в полицию?

– Да вы не понимаете! – орет Эмилия, окончательно потеряв терпение. – И никогда не поймете! Пока вас не утащат из собственного дома и не прикуют к стене в комнате в абсолютном неведении, выберетесь ли вы оттуда живым. Вы не понимаете, что это такое, получить свободу при условии повиновения!

– Эмилия, я всего лишь выполняю свою работу, – говорит Уайлд, поднимая ладони в знак фальшивой защиты. – Мне нужно поставить тебя перед фактом того, о чем гласят доказательства. А они указывают прямо на то, что ты мотивированно убила человека, который, по твоему мнению, виноват в смерти твоей сестры, а потом работала на мужчину и женщину из Комнаты Исповеди, чтобы убить еще одного мужчину.

– Но это неправда! Я не хотела убивать Райана. Меня заставили. И я понимаю, что это выглядит так, будто я сделала неправильный выбор. С Райаном и с Харрисом. Но я не считаю, что ошиблась. Мне теперь всю жизнь с этим жить… Но я пыталась. Правда пыталась спасти их.

Эмилия прекращает говорить, не в силах вымолвить еще хоть слово. Внезапно все сдерживаемые злость, замешательство, разочарование от того, что ей не поверили, уступают место захлестывающему чувству вины. Она могла сделать больше. Она должна была сделать больше.

Она роняет голову в ладони и рыдает. Неконтролируемо, всхлипывая до самой глубины души, до самого темного места, где сожаление, позор и ненависть скрывают свои лица. Но теперь они там, их уродство ярко освещено. Они больше не скрываются.

– Ладно, Эмилия, проходи. Здесь ты будешь находиться под задержанием до вынесения приговора.

Эмилия поднимает голову, моргает от яркого белого света. Брэннан указывает на нее, но она так измождена после многочасового допроса, что ей требуется время, чтобы осознать, чего от нее хотят. Дыхание перехватывает, и земля перестает вращаться, как только Эмилия концентрируется на том, что находится прямо перед ней.

Тюрьма. Шесть на шесть футов. Выкрашенные белым бетонные стены, пожелтевшие от старости. Камера свисает в углу. Толстая железная дверь.

– Я… – Она поворачивается, чтобы взглянуть на Брэннана. Но он смотрит на нее из-под нахмуренных бровей, указывая глазами на дежурного офицера, стоящего с другой стороны от Эмилии с ключами в руках. – Разве я обязана идти туда?

Брэннан передергивает плечами, его лицо выглядит измученным.

– Учитывая, через что ты прошла, определенно…

– Нам придется держать их по отдельности, – говорит дежурный офицер. – Поэтому она отправится в камеру – приказ Уайлд.

– Может быть, мне следует поговорить с сержантом…

– Ты можешь, но она занята еще чьим-то размещением.

Дежурный офицер кладет руку на плечо Эмилии.

– Если ты сейчас зайдешь, мы сможем поговорить с сержантом. Давай же – все обойдется. Тебе ведь не впервой бывать в таких делах.

Эмилия кивает, не в силах ни согласиться, ни оспорить эти слова. Все, о чем она может думать, – о маленькой тюремной клетке всего лишь в футе от нее. Неохотно шаркая, она заходит и снимает обувь. Оказавшись внутри, Эмилия тут же направляется к кровати и садится, развернувшись лицом к двери. Она подтягивает колени к груди и крепко-накрепко их прижимает, положив подбородок сверху. Она дышит рывками, выпуская воздух сквозь зубы с тихим присвистом.

Дежурный офицер тянет дверь, и она захлопывается с грохотом. Раздается щелчок замка.

Эмилия хнычет. Стены так близко. Она не может оторвать взгляд от камеры с ее сияющим красным индикатором. Она вздрагивает, невольно вспомнив камеру из Комнаты Исповеди, это презрительное око, лицезревшее все ее деяния, записывавшее весь позор. Приливает жар, кожа покрывается каплями пота на груди под топом, ткань прилипает к телу. Она вжимается лицом в колени, крепко зажмурившись.

Ее ладони взлетают к голове, она сжимает кулаки и сдавливает свои виски.

Ей просто необходимо успокоиться. Это не Комната Исповеди. Она не в капкане. Она с полицейскими. В участке. Она в безопас…

Громкий выстрел раздается откуда-то снаружи.

Оружие.

Нет, это было не оружие. Наверное, просто дверью хлопнули. Она в безоп…

Нет. Нет, она не в безопасности. Ей нужно выбраться! Они хотят напасть на нее…

Она спрыгивает с кровати, падает на колени, прежде чем рвануть вперед, изо всех сил влететь в дверь и начать молотить кулаками по беспощадному металлу.

– Выпустите меня! – орет она.

Стены сближаются и сдавливают ее.

– Прошу! Выпустите меня! Вы не можете бросить меня здесь! Прошу!

Добро пожаловать в Комнату Исповеди.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!

Перед глазами мелькают черные точки, голова кружится, ноги ослабевают, и она теряет равновесие. И вдруг пол летит навстречу, резкий удар, боль и темнота.

– Эмилия, – зовет голос, прорываясь сквозь плотный туман. – Эмилия, ты можешь, пожалуйста, сесть? Ты меня слышишь?

Она пытается распахнуть глаза, но они налились такой тяжестью, как будто она уже никогда не сможет их снова открыть. Ее лицо кривится само собой: опущенные брови, сморщенный нос, вздрагивающий рот. Луч ослепляющего света прорывается сквозь крохотную щель между ее ресниц, и она жмурится. Но вот она начинает стремительно моргать и наконец видит серый потолок и три лица, наклонившихся над ней.

Брэннан, дежурный офицер и новое лицо. Эмилия прищуривается, пытаясь сфокусироваться на третьем человеке. Черты становятся четче.

– Дженни, – глаза Эмилии наполняются слезами. Ее лучшая подруга здесь. Но вздох облегчения сменяется уколом совести. Что она теперь о ней подумает?

– Ради всего святого, Эми, – запыхавшимся голосом отвечает она, морщинки на лице выдают беспокойство. – Ты ужасно меня напугала. – Она подсовывает ладонь под плечи Эмилии.

– А ну-ка, поднимайся.

Эмилия напрягается, частично перенеся вес на Дженни и на второго дежурного офицера, чье лицо также омрачено тревогой. Наверное, переживал, что все свалят на него.

– Как самочувствие? – спрашивает Брэннан, как только Эмилия садится. Спина ноет.

Она кивает.

– Меня немного трясет. Я ударилась головой?

– Нет, – поспешно отвечает дежурный офицер. – Ты выставила руку… Основной удар пришелся в плечо.

Эмилия кивает, оборачивается к Дженни:

– Не запирайте меня в этом помещении. Умоляю.

– Мы не собираемся запирать тебя там, Эмилия. – Она косится на офицера и на оживленный отдел задержания.

– И если кто-то считает, что я так говорю, потому что ты моя подруга, – нарочито громко произносит она, – пусть подумает еще раз. Это распоряжение Холдена.

– Я всего лишь следовал указаниям, – тихим шепотом оправдывается офицер.

– Понимаю, – отвечает Дженни. – Вы можете вернуться к своим обязанностям.

Офицер кивает и бросает взгляд на Эмилию, прежде чем уйти. Вернее, на ее ноги.

– Вы тоже можете идти, – приказывает Дженни Брэннану. – Уверена, вам есть что делать.

– Благодарю, – отвечает он. Он кивает в ответ, затем машет Эмилии, и на его лице читается странная смесь сочувствия и раздражения. Дженни следит, как он уходит, все еще придерживая спину Эмилии своей крепкой и сильной рукой.

– Киран безостановочно слал мне сообщения, – шепчет она. – Он так боится за тебя.

– Я ненавижу себя за то, как с ним обошлась. И с тобой… Мне так стыдно.

– Ни слова больше, – отвечает Дженни.

– Прости. Я не хочу, чтобы по моей вине ты влипла в неприятности…

– Я на это и не намекала, дурашка! – печально улыбается она. – Тебе не за что себя винить. Я без понятия, что произошло, но уверена, что ты – один из самых лучших людей на свете.

Эмилия вздыхает. А вот она не может так о себе сказать. Она вообще уже ни в чем не уверена. Она даже не знает, кто такая после всего этого.

Дженни встает, поправляет складки брюк, собравшиеся на коленях. Она протягивает руку, и Эмилия хватается, с тихим стоном поднимаясь на ноги.

– Когда ты последний раз спала?

– В среду. Вчера я не ложилась…

– Тогда, пожалуй, тебе стоит набраться сил. Мы разбудим тебя, если вызовут на новый допрос. И мы не будем запирать дверь, честное слово. Но мне придется посадить парня из охраны смотреть снаружи. Я знаю, ты не натворишь глупостей, но…

– Что ты, я понимаю. Это твоя работа. Спасибо, Дженни.

Эмилия возвращается в камеру. Плоский тонкий матрас поверх дрожащего железного каркаса – не самое привлекательное местечко для сна. Она лишь надеется, что, едва ляжет, переутомление тут же победит. И она повернется лицом к двери.

Дженни дарит ей свою теплую, как полуденное солнце, улыбку и быстро покидает комнату.

– Грант, – раздается ее звонкий голос так четко, будто она стоит прямо рядом с ней. – Ты можешь прийти и встать на дежурство у восьмой камеры?

Эмилия делает три медленных шага в сторону кровати. Она такая низкая, что достает только до середины ее голени. Она сворачивается на ней, зажмурившись, когда весь вес приходится на плечо. Затем быстро переворачивается, чтобы не смотреть на стену, так сильно напоминающую заточение в Комнате Исповеди. Выгоревшая белая краска подогревает бурлящие пузырьки тревоги в ее груди. Но как только она устраивается на правом боку, перед глазами оказывается широко распахнутая дверь и офицер полиции Грант, сидящий на стуле всего в нескольких футах от нее с чашечкой чая, зажатой между пальцев.

Он ловит ее взгляд и приподнимает чашку:

– Хочешь?

Она качает головой, волосы шуршат по матрасу.

– Нет, спасибо.

– Скажи, если передумаешь.

– Спасибо, – шепчет она, ее голос дрожит от этой капельки нежности.

Она хочет закрыть глаза, уснуть, но страх сковывает ее веки. Сознание постоянно проверяет, где она находится, кто рядом с ней, открыта ли дверь. До тех пор, пока измученный организм не сдается под натиском разбитого усталостью тела, а веки, потяжелев, наконец не опускаются.

Но даже во сне ужасы не покидают ее.

Ей снится Комната Исповеди.

Теплая чашечка греет руки, пальцы обхватывают потертый фарфор.

– Обалденно, – говорит Эмилия, делая еще один глоточек. – Спасибо.

– Чем я всегда могу помочь, так это чашечкой офигительного чая, – отвечает Грант, наклонив подбородок и глядя на нее из-под бровей.

Она улыбается, его тепло согревает ее до глубины души. Наконец-то Эмилия ощущает себя более-менее нормально. Хотя понятие «нормальности» сейчас весьма относительное. Самое главное, что она не чувствует ужас, нервная система не реагирует на каждый звук, каждый подозрительный запах, каждое ощущение не кажется чуждым и несущим угрозу. Это значит, что она проспала достаточно времени, прерываясь на три новых допроса на протяжении вечера и ночью. Одни и те же вопросы задавались в разной формулировке: ей по каплям, произнося их в подходящие моменты, давали новые детали истории, полученные откуда-то еще. Это значит, что с каждым новым ударом часов она приближается к окончанию двадцатичетырехчасового предварительного задержания, после которого вынесут решение. Отпустят ли ее? Предъявят ли обвинения? Она закрывает глаза, ощущая, что любой из этих исходов сейчас слишком тяжел для нее. Ни один вариант не изменит того факта, что ее жизнь уже не будет прежней: так или иначе, все уже будет совсем по-другому. Она станет другой. Пока не схватят мужчину и женщину, она будет жить в постоянном страхе. И все – от тех, кого она хорошо знала, до прохожих на улице – будут относиться к ней иначе. Прежней Эмилии больше нет.

Движение вверх по коридору привлекает внимание Эмилии, и она напрягается, предчувствуя опасность, одновременно реальную и воображаемую.

Это Дженни. А сразу за ней, все еще на каблуках, Уайлд.

– Эмилия, – говорит Уайлд. – Нам нужно, чтобы ты пошла с нами.

Странное чувство смирения накрывает Эмилию. Вот и все. Сейчас она узнает ответ. Она отставляет кружку чая на пол со звоном, а затем, бурча, поднимается. Приподнимает руку и берется за все еще ноющее плечо, кожа на котором приобрела черно-синий оттенок после удара.

Она выходит за ними из камеры, улыбается Гранту, проходя мимо него и размышляя о том, что он думает в этот самый момент. Ощущает ли он внутреннее противоречие между тем, кто она и в чем виновна? Жертва или лжец? Выжившая или убийца?

Они подходят к столу задержания, и Эмилия готова наконец выяснить свою дальнейшую судьбу, пока Дженни перемещается на свое место за столом. А Уайлд не останавливается. Вместо этого она поворачивает в коридор направо и заходит в комнату для допросов. Там еще кое-кто ждет их с тетрадью в руке. Старший уголовный инспектор – Генри.

Он выглядит не менее уставшим, чем Эмилия, – на нем лица нет, весь груз последних двадцати четырех часов повис на его плечах.

– Доброе утро, Эмилия.

Она недоуменно бросает взгляд на Уайлд, которая пристально за ней следит с хмурым выражением лица.

– Доброе утро, сэр, – отвечает Эмилия. Она протягивает руку к твердому неудобному стулу, на котором провела все допросы.

– Мне…

– Да, садись, пожалуйста.

Но Генри и Уайлд не проходят, они остаются стоять: Генри переминается с ноги на ногу, Уайлд продолжает неотрывно следить за ней. Эмилия ждет, ее сердце колотится. Что они собираются ей сказать? Почему это все так странно? Она много раз участвовала в подобных процессах со столькими людьми, итог всегда один. Назначить наказание или отпустить. Заключить под стражу или освободить под залог. Так почему сейчас все так странно?

– Эмилия, мы собираемся огласить вынесенное решение, – говорит Генри. – Но мы привели тебя в эту комнату потому, что нам нужно поговорить с тобой. Несколько вещей произошло, пока ты была в участке, и ты должна о них узнать.

– Ладно… – вздыхает Эмилия. – Сэр, правда, извините, но мне неловко, что вы стоите надо мной…

– Разумеется, – тут же отвечает он. – Уайлд, давайте присядем.

– Да, сэр, – говорит она.

Они оба опускаются на стулья напротив Эмилии. Она поджимает губы, сухая кожа трескается, терпкий вкус железа касается кончика языка. Что бы ни произошло, это что-то серьезное.

– Почему бы вам не объяснить все, что касается ее ареста, Уайлд? – говорит Генри. – И тогда я смогу…

Он обрывает себя, так и не законченное предложение повисает в воздухе.

– Конечно, – произносит Уайлд. Она пододвигается к краю стула, ее руки сложены вместе, указывая на Эмилию. – Эмилия, тебе будет предоставлена мера пресечения в виде условного освобождения под залог до завершения дополнительного расследования.

– Освобождения? – она обменивается с ними взглядами. – Меня не арестуют?

– Нет, – отвечает Уайлд. – В данном деле, учитывая все обстоятельства… Нам потребуется больше времени, чтобы сопоставить все имеющиеся улики. И Королевской прокурорской службе предстоит оценить, соответствует ли уголовное преследование общественным интересам.

Руки Эмилии леденеют, кожа покрывается мурашками. Общественные интересы. Разумеется… Чтобы продолжать любое расследование, дело должно пройти две проверки: необходимо предоставить достаточно доказательств, и дело должно отвечать общественным интересам. Но какой может быть баланс в подобном расследовании? Следует ли наказать тех, кто выбрался из Комнаты Исповеди? Или их лучше простить? Как тогда объяснить трупы, если те, кто нажимал на курок, на свободе?

– Ладно… – Эмилия отворачивается от Уайлд, фокусируясь на Генри и широко распахивая глаза в мольбе. – Так что за вторая тема?

Он вздыхает, потирает свой лоб, сжимая кожу в складки и растягивая их.

– Эмилия, поскольку эти видео были опубликованы, записи убийства каждой из жертв, последовала незамедлительная реакция. Как ты наверняка уже понимаешь, народ весьма… опечален.

– Зол, – поправляет Уайлд.

Генри бросает испепеляющий взгляд в ее сторону. Уайлд опускает глаза, прикусив нижнюю губу.

– Да, народ разочарован и… разозлен, – продолжает Генри. – Этим утром уже были протесты. Мнения разделились. Но некоторые люди – и мы примем жесткие меры в их отношении – некоторые люди проявили себя.

Эмилия нахмурилась.

– Проявили себя? Что вы имеете в виду?

– Ну, в твоем случае… Мать Райана Киркланда узнала твой адрес.

Эмилия бледнеет и быстро моргает.

– Она сделала что?

– Она с группой единомышленников разбила палатки вокруг твоего дома. Они измазали краской дверь, вход в дом… даже тротуар снаружи. Она требует, чтобы ты заплатила за убийство ее сына.

У Эмилии дрожит челюсть, зубы неконтролируемо стучат. Она сжимает ладони вместе, впиваясь ногтями в кожу, давит все сильнее и сильнее, чтобы ощутить боль – что угодно, лишь бы отвлечься от той информации, которая обрушилась на нее.

– Поэтому мы не можем отвезти тебя по твоему адресу. – Генри наклоняется вперед, вытягивает пальцы на столе в ее сторону. – Мы отпустим тебя в дом твоих родителей и убедимся, что рядом дежурит полиция. То же самое и с Изабеллой. Ее адрес тоже нашли.

Эмилия замирает.

– Изабеллой?

– Да. Ее разместят у одного из членов ее семьи. Ее мама и братья тоже переедут туда. Им нельзя оставаться в собственном доме.

– А что насчет других?

Уайлд прочищает горло.

– Извините, – говорит она, уставившись в пол. Ее глаза блестят от слез. Холодок пробегает по спине Эмилии. Уайлд плачет?

– А что насчет других? – Она повторяет свой вопрос, каждое слово будто камень, падающий в воду, каждый новый круг крупнее предыдущего.

– Роузи Джонсон, последняя выжившая, женщина, которая была украдена сразу после тебя, пропала. Мы не можем ее обнаружить. Мы надеемся, что едва видео были опубликованы, она сбежала.

Генри громко сглатывает, смотрит на Эмилию, сидящую с открытым ртом и выражением лица, на котором застыли немые вопросы. Она ничего не произносит. Отчасти Эмилия не знает, что именно спросить, а отчасти ничего не соображает из-за страха.

– Джозеф Хенли мертв. – Он легонько трясет головой, прижимает руки к груди, поверх сердца. – Он покончил с собой.

Эмилия делает нервный выдох, в голове окончательно воцаряется тишина.

– К-когда? – заикается она.

– Сразу после того, как его семья увидела ролик, – говорит Уайлд. – Он был с ними дома. Взбежал по лестнице с ножом и заперся.

– О нет… – вскрикивает Эмилия, ее лицо кривится от боли. – Боже, нет…

– Эмилия, – говорит Генри, отодвигает свой стул, обходит вокруг стола и приседает напротив нее, чтобы взять ее руки в свои. – Я не хотел рассказывать тебе это сейчас. Это слишком тяжело.

– Нет, это недостаточно! Не больше, чем я заслужила…

– Не…

– Это моя вина! По моей вине он ушел! Они все хранили молчание, и только мне нужно было явиться к вам! Мне нужно было рассказать вам всю правду, сделать то, что правильно по моему мнению! Я знала, что будут последствия, и все равно сделала это!

Голос Изабеллы звенит в голове, выпрыгивая из самой глубины.

Джозеф Хенли убил собственного брата! Ты хочешь попросить его рискнуть тем, что правда выйдет наружу?

Эмилия роняет голову в ладони, ее всхлипы из комнаты для допросов звоном разносятся по всему отделу задержания.

Что она наделала? А что она могла сделать? Этого не может быть…

Изабелла предупреждала ее о том, что может случиться. И вот это произошло. Она хотела спасти людей, сделать так, чтобы больше ничьих жизней не отняли. Но теперь Джозеф Хенли мертв. Роузи Джонсон пропала. Она даже Харриса Китона не смогла уберечь, как и ту женщину, которую похитили вместе с ним, которую могли отпустить на свободу, – она теперь тоже мертва.

А она и Изабелла? Их судьбы теперь в руках разъяренной толпы. Одни призывают к милосердию. Другие жаждут крови.

Эмилия смотрит из окна своей детской, пульс стучит в ушах. Пускай она и покинула Комнату Исповеди, а форум умолк, она не может отделаться от чувства, что ей ни в коем случае нельзя покидать свой пост. Что, если они нанесут ответный удар? Что, если это – не конец?

Она пытается выровнять дыхание, щелкает пальцами и откидывается на свою узкую кровать. Она ставит ноутбук себе на грудь и заходит в интернет в раздел новостей. Ей не следует смотреть: она понимает, что читать комментарии сейчас так же разрушительно, как принимать яд. Но Эмилия не может иначе. Ей нужно знать.

Там, на главной странице, их лица. Изабелла, Джозеф, Роузи. И она. Жирный заголовок под фотографиями: Убийцы Комнаты Исповеди?

Сжав губы, она делает медленный успокаивающий вдох и нажимает на заголовок.

Открывается статья, раскрывающая подробности. Она пролистывает ее, покусывая внутреннюю сторону щек, потом возвращается обратно наверх, собираясь выйти. Достаточно для этого раза. Но наверху страницы есть видео: репортер новостей стоит на одной из улиц Лондона – вероятно, около Вестминстера – и держит микрофон, разговаривая с прохожими.

– Что вы думаете о недавно раскрытых убийствах, совершенных в стенах Комнаты Исповеди? – спрашивает ведущий.

Пожилые мужчина и женщина подходят к микрофону, мужчина наклоняет голову поближе.

– Я считаю, что это возмутительно, – говорит он. – Все это время эти люди вели себя так, будто они непричастны ко всем этим преступлениям. И они оправдывают себя тем, что им угрожали. Они могли бы сказать хоть что-нибудь! Но они не сообщили ничего в полицию и не оказали никакого содействия, зная, что все будет продолжаться…

– И еще, – перебивает его женщина, подтягивая к себе микрофон. – Эти несчастные люди, которые были убиты, их семьи заслуживают справедливости за то, что было совершено. Правосудия.

Они исчезают, в кадре появляется другая женщина – молодая, ее длинные рыжеватые волосы собраны назад в две французские косы.

– Мне их жаль. Они не хотели оказаться в этом положении. Они не просили себя похищать. У них не было выбора. Просто оставьте их в покое и позвольте им вернуться к нормальной жизни.

– Вы не согласны, что жертвы должны понести наказание?

– Наказание за что? Разве выжившие не заслуживают справедливости уже за то, что им пришлось через это пройти? Почему никто не говорит о справедливости для них?

Ее лицо исчезает, вместо него появляется еще одна женщина. Эмилия ахает, невольно открыв рот. Мать Райана. Пиппа Киркланд. На табличке в ее руках – фотография Райана и небрежно написанный девиз: Справедливость во имя жертв Комнаты Исповеди.

– Миссис Киркланд, – говорит ведущий. – Позвольте для начала принести свои соболезнования в связи с вашей утратой.

– Спасибо, – отвечает она, ее губы дрожат.

– С самого дня публикации видео вы запустили кампанию по преследованию выживших в Комнате Исповеди.

– Да. Они должны быть наказаны. Я не могу понять, почему кто-то пытается это оспорить. Эмилия Хайнес считает, что мой сын убил ее сестру. И мне жаль каждого, кто пережил подобную потерю, но мой сын не был убийцей. И теперь, вместо того чтобы нас оставили в покое, мы имеем дело с полицией, выясняющей обстоятельства убийства, которого он не мог совершить. Он бы мухи не обидел. А она отняла его у меня!

Ее голос срывается, и она опускает взгляд в землю, ее лицо кривится от эмоций.

Уголок губ Эмилии приподнимается вверх от странного чувства удовлетворения. Она не ожидала, что полиция начнет проверять утверждение убийц Комнаты Исповеди о том, что Райан виновен в гибели Софи. Может быть, наконец-то теперь Софи будет отомщена.

– Что насчет людей, создавших Комнату Исповеди? Тех, кто и поместил туда вашего сына? Вы согласны, что именно они должны предстать перед лицом закона?

– Да, но не только они одни, – плачет она. – Именно Эмилия Хайнес нажала на курок. Именно Эмилия Хайнес убила моего мальчика. Именно Эмилия Хайнес должна быть наказана. Заприте ее и выбросите…

Эмилия выключает ноутбук, экран чернеет, голос Пиппы Киркланд резко замирает. Прижав компьютер к груди, она смотрит в потолок, мысли несутся с бешеной скоростью. Их слова скачут как попрыгунчики в ее голове, противоположные мнения сталкиваются друг с другом, одна сторона пытается поглотить другую.

– Этот парень правда убил нашу Софи? – спросил ее отец испуганным шепотом, когда она впервые оказалась дома.

– Я… Я думаю, что да, пап, – пробормотала она. – У него была ее фотография. Он сделал ее тайно. И рассказывал в интернете о том, что сделал плохо женщине по имени Фиона.

– Фиона? – перебила ее мать напряженным тоном.

– Так он называл ее. Софи, Фи… Фиона. До того момента, как она погибла и об этом рассказали в новостях, он думал, что это ее имя. Но он не собирался признаваться в правде. Я не знаю, как именно это произошло…

– Теперь мы уже никогда не узнаем.

Ответ застыл на губах Эмилии, чтобы там и исчезнуть. Чувство вины снова и снова захлестывает ее.

– Вы же понимаете, что я стреляла не потому, что они сказали, что он сделал это с Софи, да? Он это или нет… Я поступила так потому, что в ином случае они бы убили меня…

– Мы знаем, милая, – ответил ее отец. – Мы знаем…

– Я не хотела вас обманывать. Но я была вынуждена!

Они оба молча кивнули, из глаз полились слезы.

Эмилия вздыхает, захлопывает ноутбук. Она здесь всего пару дней, но напряжение чувствуется в воздухе. Родители не понимают, что делать и говорить, как управлять этой новой версией их жизни и воспринимать новую версию их дочери.

Вибрирует ее телефон, долго и тихо. Входящий звонок.

Киран.

– Привет, – шепчет она, желая найти утешение уже в самом звуке его голоса. Он часами болтал с ней, убеждая в том, что он ей верит, что в конце концов все разрешится лучшим образом. Правосудие будет на ее стороне.

– Эмилия, – кричит он полным паники голосом. – Немедленно запри все двери и окна сейчас же и не выпускай родителей…

Они здесь? Они все в опасности?

– Киран, что происходит?

– Адрес твоих родителей! Его запостили в Комнате Исповеди! Полиция уже едет…

Она спрыгивает с постели, телефон падает на пол, она сбегает вниз. Ее мама идет по коридору в направлении входной двери.

– Мам, нет!

Она слетает по лестнице, налетает на дверь и с грохотом захлопывает ее, наваливаясь всем телом.

– Эмилия, что ты делаешь? – орет мать.

– Ваш адрес – его запостили в Сети! Запри все окна. Запри дверь!

Она оборачивается, коридор расплывается перед глазами из-за нарастающей паники, вскипающей на поверхности.

– Где папа? – кричит она.

– Он… Он вышел в магазин за газетой…

– Звони ему! Немедленно, мам!

Мать бросается в кухню, ищет телефон.

– Дэвид! – Ее голос звенит эхом по коридору. – Кто-то выложил наш адрес в Сеть, вернись домой скорее!

С улицы доносится звук двигателя, и Эмилия влетает в гостиную. Она распахивает рот. Там, на тротуаре снаружи, Пиппа Киркланд в той же самой футболке с лицом Райана, его лицо перекошено. С ней еще трое: двое мужчин и одна женщина, они прищурившись оглядывают дом.

Эмилия падает на пол, сердце колотится. Они же не могут попасть внутрь? Они попытаются? Какого черта они задумали?

– Мам? – зовет она, надеясь, что та расслышит шепот. – Там люди снаружи. Мать Райана Киркланда.

Ее мама вбегает в коридор, глаза расширяются при виде Эмилии, свернувшейся на полу под подоконником. Серия громких ударов разносится по дому. Она лупит в дверь.

Эмилия смотрит на мать, медленно качая головой.

– Не шевелись, – шепчет она.

Ее мама медленно отступает в кухню, прижимая телефон к щеке.

– Дэвид, – говорит она полным ужаса шепотом. – У дома люди!

– Эмилия Хайнес! – орет голос снаружи. – Мы знаем, что ты там!

Эмилия прижимает колени к груди, опускает голову пониже, чтобы спрятать лицо. Если она не будет обращать на них внимание, они исчезнут.

Грохот раздается снова, громкий и беспощадный. Мими мчит с кухни ко входной двери с громким лаем, ее шерсть стоит дыбом.

– А ну выходи немедленно, ты, дрянь! Иди-ка сюда и скажи мне в лицо, какую ложь ты трезвонишь на весь мир!

Ярость закипает у нее внутри, но она заставляет ее утихнуть, впиваясь ногтями в лодыжки.

Стук прекращается, крики смолкают. Они уходят?

Эмилия разворачивается, переносит вес на колени, приготовившись выглянуть из-за подоконника.

Кирпич влетает сквозь стекло, и она тут же падает вниз, прикрывая лицо ладонями от разлетающихся осколков.

– Эмилия! – вскрикивает ее мать из кухни, закрыв руками рот от ужаса.

И вдруг чистейшая ярость внутри нее вырывается на свободу. Эмилия вскакивает на ноги и бежит к входной двери. Пиппа Киркланд замечает ее, перебегая от гостиной назад к дорожке, ведущей к крыльцу.

Эмилия смотрит на нее через стекло.

– У меня не было выбора – к моей голове был приставлен пистолет.

Лицо Пиппы горит от гнева.

– У тебя был выбор. У тебя был выбор не сеять слухи о том, что сделал мой сын…

– Ваш сын убил мою сестру.

– Лгунья! Ты убийца! А не мой мальчик, не мой Райан!

– Я не вру, он…

– Эмилия! – кричит ее мама. – Остановись…

– Он был убийцей. Вы можете говорить что угодно, это ничего не изменит.

– Ты будешь гнить за это в тюрьме до конца своей жизни, – рычит Пиппа, слюни вылетают из ее рта на стекло между ними. – И мой Райан – мой Райан умер ни за что!

Эмилия замечает крестик на ее шее, цепочка свисает на глаза Райана на футболке.

– Господу известно, что он натворил…

– Ах ты, дрянь! – кричит она и снова ударяет в дверь. – Ты гребаная мразь! Ты поплатишься за это! Ты дорого заплатишь!

Эмилия отворачивается, прижимаясь спиной к двери, и сползает на колени. Крики Пиппы все еще проходят дрожью сквозь нее и замолкают только тогда, когда с дороги доносится вой полицейских сирен, синий свет проблесковых маячков отражается в стекле.

Компьютер Эмилии издает писк, и она оглядывается на другую половину кровати, где лежит ноутбук, брошенный в стороне. Она открывала его каждое утро ради малейшей крохи новостей о розыске полицией мужчины и женщины, но вскоре поняла, что больше не может продолжать, не может видеть то, что мир говорит о ней самой. Как будто она больше не участник всех событий, а лишь свидетель. Который не может ничего поделать.

Она вздыхает, подтягивает колени перед собой, находя временное утешение в позе эмбриона. Она даже больше не в силах смотреть в окно: под ним припаркована полицейская машина для их защиты, но главная ее функция – напоминать ей, что она стала мишенью. Журналисты прибывают ежедневно, подкарауливают родителей, как только они выходят из дома в магазин или подышать свежим воздухом.

– Как вам живется с осознанием, что ваша дочь верит в то, что застрелила убийцу Софи?

– Как вы считаете, она желала его смерти?

– Что вы чувствуете, если это действительно был он? Вы счастливы, что его больше нет?

Ее родители пытаются не замечать их, но мама перестала выходить из дома. А когда возвращается отец, он выглядит так, будто встретил привидение: побледневший и с замученным лицом. Они пытаются говорить с ней, но беседы кажутся бессмысленными. Поверили они ей, когда она убеждала их, что нажимала на курок, чтобы сохранить собственную жизнь, а не отнять у него? А она сама вообще верит в это? Когда ее палец сдвинулся, оттягивая курок назад, до щелчка, с которым механизм отправил пулю в полет из дула стремительнее, чем она могла себе представить, мгновенно убив его. Когда все это происходило, страх ли побудил ее действовать? Инстинкт самосохранения? Или же гнев? Ярость? Может, любовь?

Она накрывает рукой лицо, свернувшись коконом в темноте. Она не понимает, что именно это было. Но разве можно сделать из этого вывод, что она заслужила наказание? Должна ли она теперь провести остаток своей жизни за решеткой или вечно оглядываясь в страхе, что кто-то решит ей отомстить? Во имя справедливости? Почему именно ей приходится пожинать все это? Почему именно ее семья вынуждена жить с полицейскими на участке перед домом на случай защиты? Где они теперь, мужчина и женщина? Комната Исповеди была только их, только их больной схемой. Вероятно, они в бегах или скрываются у всех на виду, но именно они должны предстать перед судом разгневанной толпы. Именно они должны заплатить за все, что случилось, за хаос, которым они дирижировали. Она общалась с сотрудником по связям с полицией каждый день, интересуясь: что-нибудь обнаружили? Нашли хоть что-нибудь? Но она балансирует в уникальной роли и жертвы и подозреваемой: если полиция и выяснила что-то, ей не расскажут. Эмилию переполняет чувство беспомощности.

Она вдруг садится, пристально глядя на свой ноутбук. Медленно моргает: весь прошлый год она провела в наблюдении и слежке за людьми, их розыском. Розыском.

Она хватает ноутбук и мчится к столу. Ей не нужно беспомощно ждать. Почему она вообще позволила себе валяться в ожидании исхода дела, заведенного против нее, если она сама может выяснить, кто они такие? Почему она успела сдаться? Если она поможет полиции их найти, то это будет не только правосудием для пострадавших, для их семей – но и для нее с Изабеллой тоже. И, может, тогда исчезнут и язвительные взгляды, и ядовитые вопросы.

Где-то во всем, что они говорили, в том, что они рассказывали ей, кроется разгадка. Она наверняка там. И когда она найдет ее, то разблокирует все.

Но откуда начать?

Она закрывает глаза, позволяя их фигурам возникнуть из темноты. Их тени надвигаются на нее: одна высокая, вторая поменьше. Маски закрывают их лица. Она вздрагивает, ее глаза тут же открываются, сердце колотится.

Нет. Ей нужно перестать пугаться. Они не нанесли ответный удар, они затихли, прислонив ухо к земле. Кем бы они ни были, кажется, будто они исчезли вместе с Комнатой Исповеди. Но на самом деле именно им стоит бояться, именно им приходится ходить с оглядкой. Они не смогут скрываться вечно. Она не позволит этого.

Она опять закрывает глаза, на этот раз как капкан. Снова возникают они, на этот раз ближе. Он был очень высоким – около двух метров. Широкоплечий, его черная футболка натянут на торсе. Женщина была намного ниже, едва доходила до середины его груди. Что-то около ста пятидесяти семи, ста шестидесяти сантиметров. И их голоса: эти голоса она узнает где угодно.

Их связь… Когда она впервые увидела их в Комнате, то подумала, что их ничего не связывает. Но позже они упомянули свою дочь. И когда он вытаскивал Эмилию из фургона, чтобы выпустить ее на дорогу, женщина рявкнула что-то вроде: хватит с ней играть. И за этими словами стояло не просто нетерпение. Не просто страх быть схваченными. В них звучала ревность. Легкий отблеск в ее интонации, но суть остается неизменной.

Они вместе. Команда – во всех смыслах этого слова. Партнеры. Родители. Родители дочери.

Прилив адреналина накрывает ее, кончики пальцев пританцовывают. Они упомянули свою дочь. Голос женщины изменился, стал нежным и грустным, пока ее не захватила злость и мужчина не оборвал ее разглагольствования. Так, что она говорила? Эмилия прижимает сжатые ладони к глазам, вдавливает костяшки, силясь вспомнить. В голове всплывает женское лицо в маске, ее рот, видимый сквозь открытую брешь в ткани, энергично двигается.

Тебе следует знать, как никому другому, почему мы так поступаем, Эмилия. Чудовище, которое забрало нашу дочь, совершило это без задней мысли. Прямо как с твоей Софи. А полиция не сделала ровным счетом ничего. Ничего!

Руки Эмилии падают и свисают по сторонам от тела из-за голоса женщины, эхом разносящегося в голове.

Они арестовали того мальчишку, разумеется, но потом отпустили его. Они выпустили его на свободу! За недостатком доказательств. А мы должны были просто продолжать свою жизнь? Нет. Нет! Нам самим следовало убить его…

Она хмурится, когда женщина замолкает. Именно тогда ее перебил мужчина. «Успокойся», – пробормотал он с предупреждающим взглядом.

Но… Она говорила кое-что еще, верно? Кажется, она произнесла еще одно предложение, а мужчина был вынужден повторить свой приказ молчать повышенным тоном, который эхом разнесся по комнате, разбиваясь о стены?

Да. Она говорила.

У него не должно было оставаться возможности сделать это самостоятельно!

«Вот оно», – думает Эмилия, резко открывая глаза. Холодное зимнее солнце за окном освещает лицо своим теплым лучом. Вот где разгадка.

Женщина выдала слишком много личной информации.

Если бы она не поддалась желанию манифестировать их идеи, если бы она не захотела поспорить с Эмилией, кричавшей, что они поступали ужасно и происходящее всегда будет неправильно, Эмилия бы осталась ни с чем. Но теперь, когда эти воспоминания всплыли на поверхность, ей известны факты. Она в курсе, что у них была дочь. Дочь, которую лишили жизни, и убийца, который, по их мнению, виновен в этом, не был наказан. Его поймали, но он не предстал перед судом. И покончил с собой. Она не сказала это напрямую, но что еще может скрываться за ее словами? «Мы сами должны были убить его, – говорила она. – У него не должно было оставаться возможности сделать это самостоятельно!»

Получается, вот кого нужно искать. Пару – женатых или партнеров, дочь, которой уже нет. И мужчину под подозрением в убийстве, который вскоре после этого совершил самоубийство.

Эмилия энергично двигает пальцем по трекпаду, экран загорается, она заходит в интернет. Она делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает, щелкает шеей в одну и другую сторону.

«Ладненько, – думает она, уставившись на поисковую строку. – Приступаем».

Лица на экране смотрят на нее, их щеки бледно-серые, глаза полны печали. Она пододвигается ближе, не в силах оторваться от фотографии мужа и жены, облаченных в траурные черные одежды.

Джошуа и Аманда Рейн. Мать и отец убитой четырнадцатилетней Лэйси Рейн.

Эмилия с дрожью вздыхает.

Это они?

Она пододвигается еще ближе к монитору, даже не разрешая себе моргать, изучая их лица, рты, разницу в росте. Женщина немного выше его груди, но, возможно, она на каблуках. А мужчина на этой фотографии, Джошуа, будто бы не такой накачанный, как тот человек из Комнаты Исповеди. Но это было давно. В этой статье написано, что Лэйси Рейн была убита пять лет назад – а люди могут существенно измениться за такой срок. Набрать вес. Потерять осанку. Превратиться в убийц.

Она еще раз просматривает статью в поисках зацепившего ее предложения, дыхание замирает. Она изучила так много статей о стольких несчастных родителях, потерявших своих дочерей, и легко пролистывала дальше. Но как только она увидела это предложение, то поняла, что тут что-то есть: этот случай отличается. Вот эта история может быть про них.

Ее взгляд находит нужные буквы, и внутри, чуть ниже груди, в самом центре ее тела, где собрались все эмоции, появляется резь от ощущения, что чувства вихрем поднимаются к поверхности.

Подозреваемый, которого полиция не называет в силу его возраста, был допрошен и вскоре отпущен без предъявления обвинений.

Женщина называла арестованного мальчишкой, а не мужчиной. Она бы точно этого не сделала, не будь он юным, достаточно юным для того, чтобы она воспринимала его как ребенка. А этого подозреваемого оставили анонимным как раз в силу возраста.

Эмилия осмотрела комнату в поисках телефона.

Где же он? Куда, черт возьми, она его положила…

Она подпрыгивает, чтобы поднять его с пола рядом с кроватью, разблокирует экран и быстро находит нужное имя.

– Эми, – отвечает Киран, его голос такой же согревающий, как солнышко за окном. – Как раз собирался набрать тебя после смены. Как…

– Киран, мне нужна твоя помощь кое с чем, – перебивает она его.

– В чем дело? Что-то случилось?

– Ты в офисе? Ты за компьютером?

– Да… А что? Что такое?

Эмилия вздыхает, ощущая знакомый укол совести в груди.

– Мне нужно твое одолжение.

– Да что такое?

– Я хочу, чтобы ты поискал для меня одно дело… Расследование убийства.

– Зачем?

– Ты можешь просто сделать это?

– Ты не можешь просить меня нарушить правила, не объясняя причин!

– Я искала пару, управлявшую Комнатой Исповеди.

– О нет, Эми…

– И, мне кажется, я их нашла.

– Я не могу это сделать. Если тебе кажется, что ты что-то выяснила, ты должна связаться с командой. Отправляйся к Уайлд и расскажи ей, что, как ты думаешь, тебе известно.

– Обязательно, обещаю. Я не натворю глупостей и пойду прямиком к Уайлд, чтобы они могли сделать свою работу, но мне нужно узнать для себя, сходится ли эта последняя деталь пазла. Если нет, они мне могут не поверить, и тогда во всем этом нет никакого смысла.

Он вздыхает.

– Что ты хочешь проверить?

– Был подозреваемый в деле о гибели девушки по имени Лэйси Рейн. Ты тогда работал с убийствами?

– Кажется, я помню это имя… Молодая? Подросток?

– Да! Ей было четырнадцать.

Звук клацанья по клавиатуре доносится с того конца трубки – он ищет в компьютере.

– Нет, ее дело было до меня.

– Так вот, кого-то подозревали, но отпустили без наказания. Мне нужно только, чтобы ты проверил, всплывало ли его имя где-то еще, особенно недавно.

– Как это тебе поможет?

– Просто поможет.

Она громко сглатывает.

– Я понимаю, что слишком многого от тебя прошу, и я врала тебе, и уж точно тебя не заслуживаю. Но мне нужна эта одна, последняя деталь. Пожалуйста.

Тишина. Киран никак не отвечает – по сути, он настолько притих, что Эмилия вжала телефон в ухо, ее щека горит. Он ушел? Всё? Стремительный пинок, из-за которого их дружба, их отношения, как их ни назови, рассыпятся на миллион маленьких осколков – слишком раздробленных, чтобы их можно было когда-либо снова починить?

– Киран? – спрашивает она, волнуясь. – Ты еще там?

Раздается сдавленный вдох в динамике, и она вздрагивает от облегчения.

– Я тут, – шепчет он. – И… Я сделаю это для тебя, Эми. Но мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала.

– Ладно…

– Как только я это сделаю, ты сразу же пойдешь к Уайлд, расскажешь ей, что ты там, по твоему мнению, выяснила, и дашь ей самой вести это расследование.

– Обещаю, – твердо отвечает она.

– Но правда, Эми, тебе пора отступить. Ты во всем винишь себя, берешь на себя слишком много ответственности, и если этих людей не найдут… Если их вообще никогда не найдут, я не хочу, чтобы ты решила, что это из-за тебя. А я понимаю, что ты так и подумаешь. Ровно так же, как делала до этого. С Софи.

Эмилия задерживает дыхание, не давая себе оскорбиться в ответ. Выкрикнуть, что Софи действительно на ее совести, что она могла сделать намного, намного больше. Что она должна была ее защитить, полиция должна была ее защитить. Но она молчит. Вместо этого Эмилия дает ему выговориться, выдыхая поднимающийся гнев, как будто задувая огонь на спичке, пока пламя не начало лизать пальцы.

– Я схожу. Обещаю.

– Ладно.

Он прочищает горло.

– Дай мне пару минут.

Раздается тихий стук, и Эмилия прикрывает глаза, представив, как Киран кладет телефон на стол рядом с собой. Его пальцы ритмично печатают на клавиатуре, он прерывается для того, чтобы прочитать что-то, звук движения колесика мыши, пока Киран листает вниз.

– Эми? Ты там?

– Я здесь, – шепчет она.

– Примерно через четыре месяца после того, как его заподозрили в убийстве Лэйси Рейн, этот парень получил предупреждение за преследование девушки от школы до дома. Ему сказали, что, если он продолжит вести себя подобным образом, его арестуют и ему предъявят обвинения в сталкеринге.

– Что-нибудь еще?

Он снова листает, и Эмилия ждет. Все тело, и внутри и снаружи, замерло в надежде на кусочек информации, который сможет подтвердить ее правоту. То ли это дело, которое она искала? Та ли это дочь, которую она искала? Те ли это родители, которых она искала?

– А-а, – вздыхает он. – Что ж, если ты надеялась поговорить с этим парнем, боюсь, у меня плохие новости.

Ее глаза расширяются, она тут же смотрит на фотографию, все еще висящую на открытом сайте ее ноутбука: родители Лэйси Рейн – их мрачные лица с печальными взглядами. Она дрожит.

– Почему?

– Потому что он покончил с собой через несколько дней после этого предупреждения.

– Он мертв?

– Да… Извини…

– Именно эта информация мне и требовалась. Вот он, ключ. Спасибо, мне нужно бежать…

– Эмилия! – произносит Киран строгим голосом. – Прямиком в полицию. Никаких глупостей. Поняла?

– Обещаю. Пока. Спасибо!

Она сбрасывает звонок, телефон падает из ее трясущихся рук на пол. Но эта фотография все еще перед ней, она прищуривается, злость закипает снова, обжигая глотку.

Попались.

Уайлд и Брэннан уставились на нее с противоположной стороны кухонного стола. Эмилия завершает свой рассказ и ждет их реакции, ответа. Любого подтверждения того, что они ее услышали и поняли. Но лица обоих непроницаемы.

Она тычет пальцем в листок бумаги на столе между ними – в фотографию, напечатанную в черно-белом цвете.

– Это они, – повторяет она, двигая пальцем с лица женщины к лицу мужчины и обратно. – Джошуа и Аманда Рейн.

Уайлд запрокидывает голову и смотрит в потолок с долгим вздохом.

– Эмилия, я работала над этим делом, еще когда была сержантом, до повышения. Я помню этих родителей. Помню, какими разбитыми они были из-за Лэйси. И ты говоришь, что это они создали Комнату Исповеди и начали убивать людей, потому что… А почему?

– Я же объяснила… Потому что они убеждены, что полиция сделала недостаточно и будет снова упускать преступников. Вот почему они публиковали признания еще до того, как жертвы были убиты. Помните, что они написали в финальном посте после того, как попросили моей помощи с Харрисом Китоном? «Больше никаких предупреждений»… «Удачи». Это было адресовано вам – полиции. Издевка. Потому что они не сомневались, что вы никогда их не найдете. И они решили похищать людей, подобных убийце Лэйси. Одержимых, жестоких, неуравновешенных мужчин.

– А что насчет людей, избранных убивать?

– Они выбирали тех, кто пострадал от такого типажа мужчин. Но при этом они останавливались на людях, сделавших похожее признание.

– О том, что вы бы убили, если бы представилась возможность, – заканчивает предложение Уайлд, прищурившись с видимым отвращением.

– Не надо так на меня смотреть, – отвечает Эмилия. – Это лишь оборот речи. Все его используют, и не притворяйтесь, что никогда так не говорили! Я никогда не воображала, что кто-то запрет меня в комнате и принудит действительно это сделать.

Она испепеляет их обоих взглядом, ее зрачки расширены, все тело бросило в жар.

– Значит, ты считаешь, что причиной, по которой они выбирали жертв, по которой они выбрали тебя и других в качестве убийц, стало то, что они жаждали отмщения за случившееся с их дочерью, – обобщает Уайлд.

– Да, они считают, что делают услугу обществу. Джозеф Хенли написал, что он ненавидит своего брата и его жизнь стала бы лучше, будь он мертв. Изабелла написала о жестокости Грега, его контролирующем поведении и о том, как она желает положить этому конец. А Хейли… Хейли сказала, что она мечтает о том, чтобы ее парень стал добрее. Чтобы он перестал прислушиваться к этим мнениям в Сети о том, что женщина обязана служить своему мужчине. Она хотела, чтобы он изменился.

Она упирается локтями в стол, ее дрожащие пальцы поправляют упавшие волосы.

– Как я уже сказала… Женщина говорила, что мальчик, который виновен в смерти их дочери, не должен был иметь права на самоубийство. Что именно они должны были стать теми, кто отнимет его жизнь.

Она вытягивает руки в их сторону ладонями вверх и легонько качает головой:

– Неужели вы не понимаете? Они выбирали таких людей, которые, по их мнению, испытывают те же чувства, что и они. Они выбрали нас, потому что были твердо уверены в своем представлении о справедливости: око за око. Жертва должна стать той, кто нажмет на курок.

Уайлд подпирает рукой подбородок, согнутые пальцы прикрывают губы. Она вздыхает, разглядывая фотографию.

– Почему ты не пыталась выяснить, кто они такие, раньше? – задает вопрос Брэннан. Уайлд прищуривается, поднимает глаза от фотографии к Эмилии и внимательно следит за ней.

– Я… Не знаю. Я не могла думать. Не так, как обычно анализирую любое другое дело. Я не могла позволить себе вспоминать. До сегодняшнего дня. Пока не заставила себя окунуться в воспоминания. Я не смогла найти видеоролики с их участием или что угодно еще, чтобы я сумела опознать их голоса, но уверена, что это они.

– Они никогда не говорили с прессой напрямую, – произносит Уайлд. – Все проходило через специалистов по делу.

– Это они. Мужчина и женщина, которые за всем этим стоят. Я просто уверена в этом.

Уайлд продолжает следить за ней немигающим взглядом.

– Спасибо, что донесла все это до нашего сведения, – говорит она, отодвигаясь на стуле, чтобы встать, железные ножки царапают по грубому полу.

Эмилия вскакивает на ноги.

– Вы проведете с ними допрос? То есть… Если найдете их. Они могли сбежать.

Уайлд бросает взгляд на Брэннана, делающего огромный глоток чая, и он быстро встает, опуская кружку на стол с тяжелым стуком.

Уайлд берет свою тетрадь, страницы которой испещрены торопливыми заметками. Затем она складывает фотографию, аккуратно подсунув ее под обложку.

– Мы позаботимся об этом, Эмилия.

Они разворачиваются и выходят из кухни, Эмилия провожает их по коридору до самой двери.

«Пожалуйста, позволь полиции найти их, – повторяет она в своей голове. – Пожалуйста».

Эмилия прикрывает лицо, отвернувшись от окна, даже несмотря на то, что стекло затонировано. Толпа перед участком полиции не такая огромная, как показывали по новостям, но все равно здесь полно людей с транспарантами, требующими правосудия. Мать Райана все еще тут. Киран говорит, она приходит сюда каждый день.

Автомобиль сворачивает на съезд, огибающий позади полицейский участок и упирающийся в ворота. Они распахиваются, и машина въезжает внутрь. Эмилия наклоняется, чтобы посмотреть в противоположное окно. Никто из толпы не идет в эту сторону? Что будет, если они поймут, что она здесь? Какое именно сегодня вынесут решение о том, понесут ли она и Изабелла наказание? Может быть, они уже в курсе.

Ворота закрываются за ними, и она выдыхает. Последняя пара недель выдалась странной: она была одновременно поглощена происходящим и при этом защищена от этого. Завернута в плотный кокон, сокрыта от глаз толпы, от мнений и оскорблений. До этого момента она не могла покинуть дом родителей: журналисты все еще находились снаружи, как и редкие протестующие с лицом Райана на груди, хотя им уже вынесли предупреждение не являться по этому адресу. Но внутри дома она была в безопасности. В первую неделю, когда Эмилия часами смотрела в окно, ожидая, что что-то может случиться, ужас от тревоги поселился у нее внутри. Они действительно испарились. Они остановились – предпочли скрыться вместо того, чтобы мстить, как обещали. Может быть, вся их угроза была пустышкой. Вот почему у нее появилась возможность использовать то, что ей дали – укрытие, – на максимум.

Но теперь пришло время столкнуться с последствиями. Эмилии сообщили, что ей нужно приехать в участок, и внезапно мыльный пузырь вокруг нее лопнул: снова стал ясно виден мир за пределами ее родительского дома. И он изменился.

Даже полицейский участок кажется ей теперь другим. Она распахивает дверь, выходит на яркий зимний свет. Участок возвышается над ней, серые стены нависают, закрывая собой солнце. В этом месте она провела столько лет за работой в своей прежней жизни, а теперь оно полностью преобразилось. Знает ли еще ее кто-нибудь за этими стенами? Понимают ли они ее? По их мнению, она заслуживает защиты? Или наказания?

Сержант задержания смотрит на нее поверх своего монитора. Но это не Дженни. Эмилия хмурится, сердце колотится. Дженни не здесь, потому что сегодня не ее смена? Или они специально запретили ей присутствовать, потому что она дружит с Эмилией? На нее резко накатывает тошнота, и она закрывает кулаком плотно сжатые губы, быстро сглатывает, пытаясь медленно выдыхать.

– Готовы? – спрашивает сержант задержания. Но он глядит не на нее, а на Брэннана, зависшего за правым плечом Эмилии. Она поворачивает в другую сторону в поисках камеры предварительного задержания.

– Детектив Брэннан? – шепчет Эмилия. – Что с информацией, которую я передала вам и инспектору Уайлд?

– Давай сосредоточимся сейчас на тебе, Эмилия, – говорит он, глядя вперед. Он не смотрит ей в глаза. У нее снова крутит в животе, внутри поселился ужас – его тяжесть грозится утянуть ее вниз.

– Мы готовы, – сообщает Брэннан, кивая сержанту.

Он наклоняет голову таким образом, что теперь его лицо целиком появляется на экране.

– Эмилия Хайнес, вы приговариваетесь…

Резкий белый шум заполняет голову Эмилии, вся комната погружается в хаотичную тишину. Рот сержанта двигается, его лицо не выражает никаких эмоций, он монотонно отчеканивает ее приговор, обвинения против нее, но она не понимает ни слова. Все, что она слышит, это та фраза, снова и снова, как жуткая насмешка: вы приговариваетесь.

Она провела все это время, преследуемая мыслью, что ее могут осудить за убийство Райана. Что, несмотря на все то, через что им пришлось пройти, им придется нести свое бремя. Но теперь, когда она предстала перед обвинением, стало очевидно, что глубоко внутри себя она верила, что этого никогда не произойдет. Что они смогут разглядеть в них тех, кем они были: жертв, принужденных выполнять неописуемые вещи или сталкиваться с ужасными последствиями. Но они не смогли.

Все перед ее глазами качается, стол начинает уплывать вправо. Она будет сидеть в тюрьме. Она предстанет перед судом. Но что она сможет сказать в свою защиту? Какой адвокат возьмется ее защищать?

Брэннан смотрит на нее, его взгляд выражает нетерпеливую озабоченность. Как если бы родитель переживал за своего ребенка, но испытывал раздражение от его эмоциональных вспышек.

– Эмилия, тебе понятны представленные против тебя обвинения?

Она кивает:

– Вы обвиняете меня в убийстве.

Брэннан трясет головой:

– Ты вообще слушала? Эмилия, подозрения в убийстве, которые выдвигались против тебя, сняты.

Белый шум мгновенно прекращается, остался только стук ее пульса, трепещущий в висках.

– Что?

– Тебя не обвиняют в убийстве. Тебя обвиняют в введении следствия в заблуждение, что, как ты понимаешь, все еще тоже является достаточно серьезным нарушением закона.

Он опускает взгляд на свои ноги.

– Королевская прокурорская служба приняла решение, что обвинение тебя в преднамеренном убийстве или убийстве по неосторожности не представляет собой общественного интереса. Вы оказались жертвами этой комнаты. Но то, что вы не обратились в полицию сразу же, когда вас отпустили, – это нарушение. Упорно лгать следствию и уводить расследование в заведомо ложном направлении – это введение в заблуждение.

К глазам подступают слезы, и она поднимает ладони, чтобы их спрятать, но те все равно струятся по щекам. Не обвиняется в убийстве… Не в общественных интересах… Но виновна во введении следствия в заблуждение? При том, что именно она и пришла в полицию? Именно она была той, кто выяснил, где располагается Комната Исповеди. Именно она пошла против их инструкций и предала доверие остальных, лишь бы только попытаться остановить эту череду смертей. И все равно теперь она должна понести наказание за влияние на ход расследования? Это не убийство – но тоже влечет за собой пожизненное заключение.

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – спрашивает сержант задержания. – Я должен напомнить тебе, что все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в качестве доказательства.

Она качает головой. Вместо мыслей чистый лист, слов нет, даже если бы голос мог их произнести.

– Такое решение было также принято с той целью, чтобы вернуть тебя под стражу до заседания суда, поскольку существуют серьезные основания полагать, что ты воспротивишься подчиниться суду, если мы отпустим тебя под залог.

Голова Эмилии готова взорваться. Они возвращают ее в камеру. Она не поедет к родителям и уж тем более – домой. В следующий раз она окажется снаружи только для того, чтобы переступить порог автозака.

– Это несправедливо, – шепчет она.

– Эмилия, ты уже была когда-то на нашем месте, – говорит Брэннан. – Подумай, как бы поступила ты.

Она смотрит на него, гнев закипает под кожей.

– Только если бы ты осмелился на то, что сделала я.

Звонко скрипя, открывается дверь, и Эмилия оборачивается к источнику звука. Кто-то вышел из одной из комнат для допроса сбоку, каблуки стучат по полу.

– Инспектор Уайлд, – выкрикивает ей Эмилия. Та удивленно оборачивается.

– Эмилия, давай не сейчас, – говорит Брэннан.

– Ну уж нет, – отвечает она, обходит его и делает несколько шагов в направлении Уайлд, пока он не успевает перекрыть ей путь.

– Инспектор Уайлд, можно с вами ненадолго поговорить?

Уайлд вздыхает.

– Разумеется. За мной.

Она поворачивается, немедленно возвращаясь в ту же комнату, откуда только что вышла.

– Быстрей, Эмилия, у меня не так много времени.

Эмилия ускоряется и пробегает в комнату мимо Брэннана, устало смотрящего ей вслед, а затем последовавшего за ней.

– Нет, не беспокойся, – говорит ему Уайлд, выставляя ладонь. – Мы поговорим наедине.

Эмилия смотрит ей в спину, пока та закрывает дверь. Та защелкивается, и Уайлд медленно поворачивается к ней.

– Я хочу спросить, – торопливо выпаливает Эмилия. – Мне нужно знать. Были ли зацепки? Вы допросили Рейнов? Я следила за новостями, ждала… Ничего. Ничего не объявляли о том, что есть подозреваемые.

– Эмилия, почему бы тебе не присесть? – говорит Уайлд, указывая на стул.

– Нет, – категорично отрезает она. Делает паузу, медленный успокаивающий вдох. – Что случилось с Рейнами?

Уайлд выдвигает стул, элегантно опускается на него, подогнув одну ногу под другую.

– Мы выяснили их местоположение – их домашний адрес, где они всегда и жили, и привели их на раздельный допрос.

– И что потом? – Эмилия складывает руки, обхватив пальцами свои локти.

Уайлд наклоняет голову, глядя на Эмилию сквозь ресницы.

– Их отпустили без дальнейшего следствия. Нет никаких свидетельств, подтверждающих, что Рейны стоят за всем этим. Только твои слова.

– Даже с учетом всего, что я обнаружила? Что насчет фермы? Наверняка она как-то связана с ними?

– Та ферма несколько лет стояла заброшенной. Ее оставили, весь скот зарубили. Кто угодно мог ею пользоваться. Нет никакой связи с Джошуа и Амандой Рейн.

– Ну а как же все остальное? Все прочее, что я вам показывала?

– Ты показала нам фрагменты информации, которые подтверждают твои воспоминания о произошедшем. Твою версию. А время возникновения твоей версии очень удобное.

– На что вы намекаете?

– Я имею в виду, что в то самое время, когда, как тебе было известно, полиция решала твою судьбу и публичное мнение оказалось направлено против тебя, ты внезапно вспомнила информацию о сказанном в Комнате Исповеди, которую ты прежде не упоминала. Вероятно, ты решила, что если людей, дирижировавших этим кошмаром, найдут, то с тебя снимут подозрения.

– Это нечестно. Это совсем не так!

– Мы не можем обвинить двух невинных людей – людей, которые уже достаточно пострадали, – только потому, что ты каким-то случайным образом указала на них.

– Но я не указывала случайным образом. У людей из Комнаты Исповеди была дочь, которую убили. И…

– Эмилия, мы держим Рейнов под наблюдением, но здесь нет и крошки железобетонных доказательств, которые позволили бы нам осудить их.

Уайлд встает, одной рукой упираясь в талию.

– Мы прилагаем все возможные усилия, чтобы найти того, кто все это совершил. И если в дальнейшем выяснится что-либо, что прямо укажет нам на Джошуа и Аманду Рейн, тогда, разумеется, все может поменяться, но на данный момент против них дело не ведется.

Эмилия скулит и роняет голову. У нее больше не остается сил взглянуть на Уайлд. Она не способна и дальше выдерживать ее откровенное пренебрежение, абсолютное непонимание.

– Мои… мои родители, – шепчет она, глядя на свои ладони, слезы падают ей на колени. – Что, если убийцы вернутся?

– Семьи выживших останутся под наблюдением полиции. Мы не собираемся пускать все на самотек только потому, что ты в заключении. Расследование продолжится, и ваши семьи будут под защитой. А теперь мне нужно вернуть тебя в отдел задержания и они подготовят тебя к транспортировке в Холлоууэй.

Эмилия силится кивнуть, но голова кажется слишком тяжелой ношей для ее шеи. Она прикусывает губу в отчаянной попытке не расплакаться – она не хочет, чтобы Уайлд видела ее в таком состоянии, только не снова, не сейчас. Но ей не удается. Она плачет обо всем, что с ней произошло, обо всем, что потеряла. Прошлом и будущем.

Она следует за Уайлд из комнаты, волоча ноги по полу, пока не оказывается у стойки задержания. Но она не может взглянуть ни на Брэннана, ни на сержанта. Она продолжает стоять, опустив глаза в пол, пока они объясняют дальнейший порядок действий. И пока звучит их речь, слезы стекают по ее лицу, голова раскалывается от боли. Они помещают ее в камеру ожидания. Она выходит из участка, чтобы сесть в автозак, обнаруживает, что Изабелла тоже там – ее эмоции, буквально написанными на лице, и они обе забираются внутрь в индивидуальные отсеки. Эмилия не может сделать нормальный вдох, и она зажмурилась от чувства клаустрофобии, чтобы не видеть это тесное пространство, наручники, крепко сжимающие ее запястья. Даже когда крики доносятся из толпы на улице и она вздрагивает, когда кто-то начинает бить кулаком в закрашенные окна, одна и та же мысль крутится снова и снова в ее сознании, словно волчок, все быстрее и быстрее.

Они отпускают их после всего, что они с нами сделали, а нас – сажают.

Они отпускают их после всего, что они с нами сделали.

Они отпускают их после всего содеянного.

Они отпускают их.

Восемь месяцев спустя

– Прежде чем мы огласим приговор, я хочу еще раз поблагодарить вас за вашу помощь за последние пять недель, за которые развернулось судебное дело в самом центре общественного внимания. – Судья Уотсон обращается к присяжным, ее круглые очки сползли на кончик носа, увеличивая глаза так, что они становятся похожи на совиные. Мудрые и всеведущие.

Эмилии она нравится. Она приглянулась ей с самого начала суда, когда та смотрела на них со своей скамьи, расположенной высоко над ними в Первом Суде Олд Бэйли. В ее взгляде читалась доброта, а не презрение. Она внимательно следила за ней на протяжении заседания, замечая каждую реакцию судьи: ее хмурое недовольство, когда прокуратура настаивала, что не было никаких причин ни одному из двух обвиняемых хранить молчание; ее пристальный взгляд, когда они заявили, что не может быть никаких аргументов в защиту того, что они так долго не делились информацией с полицией.

– Вы же осознаете, мисс Хайнес, что для обоснования защиты со стороны обвинения в принуждении угроза, которой вы так опасались, должна была быть неминуемой?

Прокурорский тон привел ее в бешенство. Но она сдержала себя. Ответ не произвел бы на него впечатления, но точно нанес бы вред ей самой.

– Я отдаю себе в этом отчет, да, – сказала она. – Страх перед нападением всегда был со мной. Мы понятия не имели, откуда ждать угрозы. Они похитили меня прямо из собственного дома.

– Но угроза не была неизбежной, не так ли, мисс Хайнес?

Он поднял одну бровь, теряя терпение, как будто пытался донести до маленького ребенка что-то очевидное.

– Как только вас выпустили из Комнаты Исповеди, согласитесь, уже не было пистолета, постоянно приставленного к вашей голове, чтобы заставить вас молчать?

– Был.

– Будь это правдой, мисс Хайнес, как же вам тогда удалось провести расследование, выяснить местоположение Комнаты Исповеди и доложить о результатах в полицию?

– Я…

– Если вы сумели сделать это, не подвергнувшись моментальной расплате, то, вероятно, вы могли бы обратиться в полицию и раньше?

Она не нашла в себе сил ответить, ощущение ужаса зашевелилось глубоко внутри. Она тут же посмотрела на присяжных. Некоторые из них кивали, и в их глазах зловеще сияло осуждение. Но другие, будто бы невольно, качали головами. Ужас внутри начал утихать: мнения разнятся. Чтобы вынести вердикт, они обязаны быть единогласными.

А теперь они вернулись с единодушным решением. Так или иначе, колеблющихся переубедили.

Общественность? Общественность – это отдельный разговор. Как только СМИ раскрыли, что их судят по статье о препятствовании правосудию, взгляды разделились. Одни были возмущены и настаивали, чтобы Эмилии и Изабелле позволили продолжать жить своей жизнью безнаказанно. Другие посчитали, что судебное обвинение не было слишком строго и им удалось легко отделаться. Как будто бы наказание за препятствование правосудию не серьезнее шлепка по рукам.

Однако общественное мнение совершенно неважно. Даже не так важно, что думает сам судья – голос закона. По факту, судьями выступают присяжные. Именно они решают все. Во что они поверят?

– Итак…

Судья Уотсон смотрит вниз на своего секретаря и кивает. Тот поправляет мантию, потянув ее вперед точно так же, как делал это тысячу раз в день; ткань соскользнула, показав его костюм под ней. Он встает, у Эмилии скручивает живот, она искоса бросает взгляд на Изабеллу. Та ловит его и вздыхает. Время пришло.

– Изабелла Сантос и Эмилия Хайнес, пожалуйста, встаньте.

Они обе поднимаются, их лица перед самым стеклом. Тихий гул шепота прокатывается над публикой слева над ними, затем тишина. Но Эмилия не в силах поднять глаза и посмотреть на опечаленные лица своих родителей. Или на смятение и растерянность Кирана. Если она увидит их, то расплачется. Она не может вынести даже одной мысли о том, что посторонние люди в зале, зрители, отстоявшие в очереди на эти места с самого утра, станут свидетелями ее разбитого состояния. Она не сделает им такого подарка. И уж тем более Изабелла. Она тоже ненавидит все это. С самого первого дня они договорились не поднимать глаза на места для публики.

– Председатель жюри присяжных, не могли бы вы встать, – говорит секретарь чистым звонким голосом, разносящимся под высоким потолком зала заседания.

Мужчина за дальним местом слева в переднем ряду поднимается на ноги, его движения неторопливые и уверенные. Он складывает ладони перед собой, но, похоже, ему трудно сохранять неподвижность. Все накопленное напряжение находит выход в том, что он выкручивает и заламывает пальцы.

– По обвинению Изабеллы Сантос в препятствовании правосудию достигли ли вы единогласного вердикта?

Мужчина опускает голову в твердом коротком кивке.

– Да.

– И каково ваше решение?

Эмилия поворачивается, чтобы взглянуть на подругу, – да, именно ими они стали, когда взаимные обвинения сошли на нет. Друзьями. Двумя единственными людьми на свете, способными в полной мере понять друг друга. Но Изабелла закрыла глаза, беззвучно произнося слова в пол. Она молится. Эмилия задерживает дыхание.

– Виновна, – оглашает председатель жюри.

Изабелла вскидывает голову, ее рот остается открытым. А Эмилия… Эмилия не может вдохнуть. Она не может переварить то, что только что произошло. Она не способна понять, как эти присяжные могли решить, что Изабелла по собственной воле встала на пути полицейского расследования. Она считала, что у нее нет выбора, – разве это не очевидно? Зал заседания кружится, и головная боль – ее ежедневный спутник с недавних пор – сжимает голову от висков до самого лба.

– По обвинению против Эмилии Хайнес в препятствовании правосудию достигли ли вы единогласного решения?

Он снова кивает абсолютно таким же движением головы.

– Да, мы приняли решение.

Может быть, для нее еще есть какой-нибудь шанс. Изабелла молчала все время. А Эмилия пришла сама и выложила всю правду.

– И каков ваш вердикт?

Эмилия закрывает глаза, задерживает дыхание, как будто приготовившись быть брошенной в ледяное море. Зал суда замирает, зависнув во времени…

– Виновна.

Она ахает, вердикт ошеломляет ее, бросает в озноб, лишает дыхания – так резко, словно она столкнулась с волной и не могла вынырнуть на поверхность. Все, что осталось за стеклом, плывет. До нее доносятся перешептывания, слова секретаря, председатель снова занимает свое место. Ее руки опускаются, и она хватается за деревянный поручень, обрамляющий скамью подсудимых. Ее лоб падает на стекло, голова кружится, боль закручивает болты своей зловещей хватки. Она пытается вдохнуть, силится снова найти точку опоры в пространстве вокруг, в ответе судьи, в адвокате, в Изабелле. Безнадежно. Она буквально остолбенела, и все, что она может сейчас, – это смотреть вниз, на свои пальцы с побледневшими костяшками.

– Эмилия…

Шепот раздается позади нее. Она поднимает лицо медленно, чтобы взглянуть на Изабеллу, качающую головой со все еще открытым от изумления ртом. Слезы так быстро скатываются по ее щекам, что превращаются в единую прозрачную линию, капающую к ногам девушки.

Эмилия смотрит сквозь стекло на зал суда. Все встали, судья уходит к себе для вынесения приговора. Адвокаты защиты преодолевают ряды скамей к подсудимым, чтобы попытаться предложить совет. Шум среди публики стремительно нарастает, от тишины и приглушенного шепота не осталось и следа – люди больше не сдерживаются, дотягиваясь друг до друга и обсуждая с таким оживлением на лицах, как будто они только что посмотрели финал своего любимого шоу: пять недель развлечения и долгожданная развязка.

Но люди в переднем ряду ведут себя по-другому. Слева сидит семья Изабеллы: ее мать всхлипывает, держась за голову и раскачиваясь телом вперед и назад. Младший брат Изабеллы стоит над мамой и молча смотрит на зал суда. Сестра сидит рядом с ней, и ее лицо искажено гневом. А справа – родители Эмилии. Мама быстро говорит что-то, на ее лице написано замешательство, она смотрит на отца в ожидании хоть какого-нибудь утешения. Произошла ошибка, вот и все. Но отец даже не замечает ее: вместо этого он смотрит вниз, на Эмилию. И когда наконец их взгляды встречаются, он произносит три слова, оживив ее сердце. Мы тебя любим. Она быстро моргает, вытирает слезы тыльной стороной ладони, ее лицо горит под пристальным взглядом еще одного человека.

Киран.

Она смотрит на него, и на мгновение воцаряется тишина, вся вселенная замирает в его теплых грустных глазах. Мужчина, прошедший с ней рядом через все это, даже когда она того не заслуживала. Даже когда она просила слишком многого. Даже в эти времена. Она шмыгает носом, и по его лицу словно идут трещины. Он плачет. Киран подносит дрожащую руку к своим щекам, и слезы застилают ее глаза при виде их кодового жеста: на глаз, на сердце, на нее. Я тебя люблю. Она кивает, тоже поднимает руку: глаз, сердце, он, два пальца вместе. Я тоже люблю тебя.

Она падает на свое место, скамья вздрагивает под ней. Земля уплывает из-под ног.

В стекле перегородки отражается ее собственное лицо и зал суда. Эмилия переводит взгляд между двумя картинами: свои заплаканные щеки, переговаривающиеся присяжные, злоба в ее глазах, секретарь перепроверяет документы, ее печальное лицо, прокурор оборачивается к скамье за ним, чтобы пожать руки с инспектором Уайлд.

Разве это – правосудие?

Она качает головой, ладони сжимаются в кулаки.

Это и есть правосудие.