Вальтер был добрым, не то что тетка. Он усаживался на мою постель, слушал, мало говорил. Не сердился, если я иногда забирала подушку и укладывалась спать на полу под кроватью, и тогда доски и матрас казались мне потолком в домике, построенном для меня одной. Вальтер сидел со мной, подолгу, часами. Он ждал.

А я слушала шорохи дома и потихоньку росла.

Порой брат спрашивал меня о папе. «Старик», так он его называл. Интересовался, не заходил ли он, не видела ли я его.

– Я ничего не знаю про папу. Хочешь, спрошу у земли?

– Нет, – неизменно отвечал Вальтер. – Тебе будет плохо.

Как-то раз я дождалась, когда тетка уйдет за продуктами, и выбралась наружу. Надеялась найти Вальтера в соседней комнате. Большую кровать уже успели вынести.

«Я совсем одна, – подумала я. – А вдруг тетка и Вальтер больше не вернутся?»

В кухне я раздобыла банку горошка. Я поленилась вытаскивать горошинки по одной и вывалила содержимое прямо посреди стола. От кучки в центре по сторонам побежали струйки вязкой жижи. Мне хотелось есть, но было нельзя. Нужно, чтобы живот оставался пустым. Я поискала ножик и в ящике наткнулась на открывашку, прежде принадлежавшую моему старику.

Чтобы спросить о нем у земли, мне нужен был какой-то связанный с ним предмет, а тетка и Вальтер постарались уничтожить все следы его пребывания в доме и в моей жизни. Даже кровать и ту не оставили. Я схватила открывашку и стала смотреть на нее. А потом – довольная, будто обрела сокровище, – спрятала ее в карман шортов.

Я вышла из дома: босая, с распущенными волосами, с открывашкой в кармане, с пустой банкой в одной руке и ножиком – в другой.

Усевшись на землю, я провела по ней рукой, вонзила нож и вытащила его. Мне понравилось. Я снова воткнула ножик, но теперь не сразу достала его, а попробовала им двигать, мало-помалу раскапывая землю, разрыхляя и ослабляя ее. Сама по себе земля сильная и твердая, но она мне разрешила так делать. Когда появилось отверстие, я сунула в него руку и сжала пальцы. Земля в моем кулаке. Я высыпала ее прямо на шорты. Рыхля землю, я собирала ее там в кучку. Потом вытащила из кармана открывашку старика и поместила ее в образовавшуюся ямку. Положив ее в центре, я горстями начала засыпать отверстие, пока, утрамбовав, не закрыла его целиком. Руки я обтерла о шорты и голые ноги.

Когда я сидела, мои волосы доставали до пола. И цветом они сливались с той землей, на которой жили.

Мне бы хотелось, чтобы на поверхность вылез хоть какой-нибудь червяк, чтобы составить мне компанию, но этого не случилось. Я все равно подождала, глядя на свои руки, ноги и ножик. А потом собрала все – землю и открывашку – и вспомнила тот последний раз, когда старик откупоривал пиво.

Думать про это оказалось больно. С раздражением я положила все в банку.

Помедлив, зашла в дом. Часть маринада от горошка пролилась на пол. Вытащив стул, я уселась, держа банку в одной руке и развернув другую ладонью вверх. Я собиралась вытрясти немного земли в открытую ладонь, но высыпалось все содержимое жестянки – и земля, и открывашка. Часть земли оказалась на полу. Остальное я поднесла ко рту и начала есть, изо всех сил желая снова увидеть папу. Положив землю на язык, я закрыла рот и попыталась проглотить. Чувствовалось, что земля перестала быть чем-то бездушным в моей руке и обернулась внутри меня живым существом – стала другом; я продолжала есть. Когда ничего не осталось, я взяла открывашку и дочиста облизала ее.

Мой живот отяжелел от земли, и я закрыла глаза.

– Папа жив, – объявила я Вальтеру и тетке. Они стояли передо мной и молча смотрели. Я думала, они обрадуются, но нет. Они молчали. Будто оцепенели. Я подбежала к Вальтеру и обняла его.

– Какого черта ты там натворила, идиотка? – сказала тетка, хватая меня за руку и пытаясь отцепить от брата.

– Вальтер, папа жив, – повторяла я, пока тетка оттаскивала меня в сторону.

Брат подошел ближе и за руку отвел в ванную. Оставив открытым кран, обтер мне ноги губкой. А потом Вальтер – он мыл мои плечи и руки – заставил меня пообещать, что я больше никогда не буду есть землю.

Когда я дала слово, брат погладил меня по голове. Не знаю, то ли он был выше, то ли я, ощущая его ладонь на своей голове, вдруг стала меньше ростом.

– А теперь почисти зубы, – велел он и вышел, оставив меня одну.

Я посмотрелась в зеркало и улыбнулась: мои зубы были испачканы глиной. Я вспомнила, как папа курил свои сигареты, как пахло из его темного рта, и подумала, что они хотят забыть его и, наверное, так будет лучше. Я снова открыла кран, подержала щетку под струей воды, выдавила немного пасты и начала чистить зубы.

Вернувшись на кухню, я сделала последнюю попытку:

– Твой брат жив.

Тетка обернулась и кинула на меня злобный взгляд. Она достала из кармана джинсов пачку сигарет.

– Ты засранка. Увижу еще раз, как жрешь землю, – подпалю тебе язык зажигалкой.

Я так перепугалась, что какое-то время боялась даже ступать по земле и никогда не ходила босиком. Если меня одолевало желание наглотаться земли, я накидывалась на горячую еду – тетка едва успевала снять ее с огня. Я не ждала, пока остынет. Набивала себе рот, чувствуя, как нёбо покрывается волдырями. Язык горел так, что приходилось пить воду стакан за стаканом. Если живот был полон, желание есть землю проходило. А на следующий день я не могла запихнуть в себя ни кусочка и едва разговаривала.

В школе нас со временем прекратили доставать. Больше я не находила земли в своем рюкзаке: раньше, когда я его открывала и вынимала перепачканные тетради, вокруг раздавались сдавленные смешки. А еще одноклассники подкладывали мне на парту начиненные землей обертки от сладкого печенья, которое мне очень нравилось, но оно было дорогим, и я не могла его покупать. Теперь же они лишь изредка украдкой смотрели на меня и молчали.

И все шло хорошо без этой земли.

Пока не пропала учительница, сеньорита Анна.

Сказали, ее ищут за зарослями тростника.

Я же не помогала искать.

Я смотрела в угол школьного двора, где она часто стояла и наблюдала, как Вальтер с приятелями играют в футбол. Она боялась, что какой-нибудь недоумок полезет на дерево у ограды и брякнется вниз.

Я ждала.

А когда полиция перестала рыскать среди лачуг и сорной травы на берегу ручья, я начала свои поиски – на краю двора, в земле, где она стояла в своих красивых сапогах и смотрела, как мы играем.

Без всякой охоты – да я и не знала, способна ли по-прежнему видеть – я водила руками по земле, думая о том, что она пропала. Мне не хотелось ее терять. Я думала о сеньорите Анне как о живой. Представляла себе, как она смеется. Потом я сжала кулак, надеясь, что какая-то частичка ее окажется у меня в руке, у меня во рту.

Принято считать, будто белый пыльник[1] – это красиво, мне же он всегда казался полной хренью. Он страшно пачкался. И теперь обшлага перемазались землей, а на воротник и грудь смотреть было тошно.

По пути домой я вспомнила про тетку с ее сигаретами и зажигалкой. Сняв пыльник, я скомкала его в шарик и спрятала среди растений. А тетке сказала, что потеряла в школе, когда меня заставили его снять на уроке физкультуры.

– Знаешь что, дорогуша, я от вас устала, – ответила она. – Я приехала присмотреть за вами, потому что твоя старуха померла, а мой брат исчез, но вам на меня плевать с высокой башни.

Она продолжала готовить еду на кухне, и я уже не понимала, говорит ли она со мной или сама с собой:

– Терпеть не могу детей, поэтому и своих не завела.

Я пошла за стол ждать, пока ее не отпустит, и больше не слушала. Вскоре появился Вальтер и уселся рядом. Когда Вальтер приходил усталый, он разваливался на стуле, широко расставив ноги.

Тетка вышла из кухни с кастрюлей.

– Поставь-ка тарелки, – обратилась она к Вальтеру. – А ты достань три стакана и три вилки.

Когда мы уже собирались подняться, она положила руку мне на запястье и сказала:

– Еще хоть раз замечу, что вы на меня чихать хотели, – все, финиш. Ясно вам?

– Эй ты, там у окна, та, что рисует, ну-ка иди сюда! – сказал школьный сторож на следующий день. Его отправили за мной. Я даже возражать не стала. Знала, что мало не покажется. Взяв двумя руками рисунок, я зашагала следом за сторожем в канцелярию. Все на меня пялились.

Там обнаружилась моя тетка. Она, ни о чем не подозревая, пришла выяснять насчет якобы потерянного пыльника.

– Что случилось? – спросила я. – Почему ты так на меня смотришь?

Это был последний раз, когда тетка на меня смотрела, потому что потом они с директрисой увидели рисунок и сразу про меня забыли.

Там была изображена сеньорита Анна, с таким лицом, как мне запомнилась, а не с таким, с каким ходила по школе. Я нарисовала ее так, как мне показала земля: без одежды, с раскоряченными и задранными в стороны ногами, от чего ее тело казалось меньше, как у лягушки. Ее руки были связаны за спиной и прикованы к опоре какого-то ангара с цветной вывеской «Стройматериалы Панда».

– О чем, черт подери, ты думала, когда лопала землю на глазах у всей школы? – сказала мне тетка дома, отвесив подзатыльник.

Когда на следующий день на территории «Стройматериалов Панда» нашли тело сеньориты Анны, тетка смоталась. Мы с Вальтером больше никогда о ней не слышали.

Школу я не посещала. Так и жили: Вальтер, его приятели – которые приходили и уходили – и я.

Полдня я валялась то в постели, то на диване у входа. Брат устроился на работу в автомастерской. Бывало, он уходил в свою мастерскую, я лежала на диване. И когда он возвращался, я так и торчала на том же диване, разглядывая свои ноги.

Я думала: «Ну почему же земля рассказывает именно мне?»

Вальтер никогда мне ничего не говорил. Около полудня он приносил какой-нибудь еды для нас двоих, а потом возвращался в мастерскую. Он переживал из-за того, что пришлось бросить школу, но сделать ничего не мог, так что ему осталось только переживать. Половина ребят в нашем квартале тоже бросили учебу. А я и не работала, и не была беременна. Просто валялась целыми днями и иногда проходилась с веником по дому, чтобы мы по уши не заросли уж не знаю, чем именно.

Единственные, кто у нас появлялся, – это друзья Вальтера.

Через пять месяцев работы брат купил себе игровую приставку, и с тех пор на все выходные собиралась тусовка – приятели, консоль и пицца. Телевизор у нас тоже был, но кабельное давно отключили. Мы так и не возобновили подписку, так что телевизор служил только монитором для игр.

Единственное, что их всех волновало, – это футбол. Когда транслировали матч, ребята уходили к Эрнану, и я оставалась одна. Эрнан был единственным из приятелей брата, который обращал на меня внимание. Он начал приносить мне музыку, паленые диски – их можно было слушать на той же приставке. Я говорила ему «привет» и «спасибо», больше почти ничего, а он пару раз мне бросил: «С музыкой ты никогда не будешь чувствовать себя одинокой».

Я перестала нормально спать. Поскольку я ничего не делала, то в течение дня несколько раз засыпала, а потом ночью не могла сомкнуть глаз, все ворочалась и думала.

Потихоньку я стала таскать пиво из холодильника, откупоривала его и пила. Открывашка моего старика – только она от него и осталась – всегда была при мне, спрятанная в каком-нибудь кармане. Пиво походило на уютный плед, в чьих объятиях я могла спрятаться целиком, с головы до пят.

Старика я видела только изредка во снах. Тогда я просыпалась и больше заснуть не могла, так что ставила музыку – снова и снова, пока не запиливался очередной компакт-диск. У меня их было двенадцать. У половины из них на футляре красовалась надпись «сборник» и картинка с какой-нибудь полуголой девицей в стрингах. Эти диски я подолгу рассматривала, но слушать предпочитала другие. Они мне больше нравились. Потом пиво заканчивалось, музыка продолжала играть, и я проваливалась в сон.

Вальтер ни о чем не догадывался, потому что я никогда не пила с его компанией. Но однажды утром он застукал меня на диване – я крепко спала, а рядом валялись две пустые бутылки. Брат совсем не рассердился.

– Я вечно оставляю тебя одну, – сказал он и присел рядом.

У меня раскалывалась голова.

После пробуждения меня еще мутило, поэтому пришлось аккуратно переставлять ноги, контролируя каждый шаг, чтобы дойти до туалета; от рвотных позывов судорожно сжимался желудок.

Мы немного поговорили. Он рассказал, что делал тем вечером, а мне и рассказывать-то было нечего, но я радовалась, что Вальтер рядом.

У меня не было семьи, у меня был Вальтер.

Пару часов мы так и просидели на диване, пока не услышали, как кто-то у решетчатой калитки хлопает в ладоши и зовет нас. Видно было плохо, и мы вышли вдвоем. Уже очень давно мне не доводилось выбираться из дома босиком. Ощущение холодной влажной земли под ногами подействовало лучше, чем если бы я сто раз вымыла лицо.

Когда мы подошли ближе, женщина, которая хлопала в ладоши, заговорила:

– У меня к тебе просьба.

Мы с братом переглянулись, и у меня от ее голоса, будто он был еще одним глотком алкоголя, опять заболела голова. Никто из нас двоих не шелохнулся, а женщина, похоже, вовсе не собиралась уходить. Она была очень прилично, даже элегантно одета.

– Впусти ее, – сказала я Вальтеру, и он сделал шаг вперед, чтобы открыть замок.

– Какая просьба? – спросила я женщину, когда та оказалась во дворе.

– О помощи. Хочу попросить тебя о помощи.

Мы вошли в дом. Там царил жуткий беспорядок, смотреть противно. Темная и грязная, комната напоминала логово дикого зверя, но эта тетка, казалось, видит только меня. Она уселась, не произнеся ни слова, словно чего-то ждала. Похоже, вот так сидеть рядом с нами для нее – важное дело, будто за этим она и пришла.

Когда брат отправился на кухню поставить чайник для мате, женщина спросила:

– Ты же можешь предсказывать, да?

Тихонько так спросила, вроде как по секрету.

– Нет.

– Не ври мне! Ты можешь предсказывать?!

«Вот же зануда!» – решила я. Она мне не нравилась, но ее вопрос заставил меня задуматься. Мне никогда не приходило в голову, что то, что я делаю, можно назвать этим словом. Предсказывать – это какое-то странное занятие, словно веришь, что можешь угадывать номера в лотерее. Ничего общего с тем, чтобы закрыть глаза и увидеть голое тело, лежащее на земле.

– Нет. Раньше предсказывала, а теперь нет.

– А ты пробовала?

Очень кстати вернулся Вальтер, поэтому я не ответила. Как она узнала про нас? А эта особа тем временем продолжала распинаться. Сказала, дескать, нуждается в нашей помощи, что ей говорили, будто здесь, в этом доме, живет ясновидящая; мол, у нее самой полно денег и она готова хорошо заплатить.

– Нам не нужны деньги, – ответила я.

– Но зато ты мне нужна!

Тут вошел Эрнан, ногой толкнув дверь. Мы забыли закрыть калитку на засов, и он прекрасно обошелся без нас. Принес новый диск. Я перепугалась, что он услышит эти бредни про ясновидение.

Я оцепенела, и Вальтер – наверное, он испытывал те же чувства – выставил непрошенную гостью вон.

Перед уходом женщина наклонилась, аккуратно поставила две пустые бутылки, валявшиеся около дивана, и сказала:

– Знаешь, если ты пьешь такую дрянь для собственного удовольствия, почему бы тебе не поесть земли ради кого-то, кому это действительно нужно?

Меня охватило желание вышвырнуть ее пинком, но я не двинулась с места. На Эрнана я боялась даже взглянуть. Я смотрела, как женщина идет через двор, а потом набрала в грудь воздуха и медленно его выдохнула, весь, так что внутри образовалась пустота. Когда Вальтер, заперев замок, вернулся, я смогла снова дышать.

Эрнан поставил диск в консоль. Заиграла музыка.

Она стерегла меня, ожидая, пока Вальтер уйдет, – одна, молчком. Не шелохнувшись. Женщина, разыскивающая своего сына, обернулась невидимкой, как кот, охотящийся на голубку.

Я ее понимала: она кого-то ищет.

Я уже научилась видеть в людях, которые кого-то разыскивают, особые отметины около глаз или около рта – некую застывшую в определенной форме смесь горя, злости, силы и ожидания. Словно в человеке что-то надломилось, и в образовавшейся расселине обитает тот, кто не вернулся домой.

Я открыла дверь и впустила женщину. Она уселась напротив. Поставила на стол круглую банку и уставилась на меня. Даже не моргала. Интересно, что там? Деньги? Конфеты? Мне казалось, что это вполне в духе богатеньких мажоров – запихнуть в банку кучу бабла и шоколадок и сунуть тебе под нос, чтобы ты согласилась, даже если и не хочешь.

Ну не нравилась мне эта баба.

Она заговорила. Сказала, что мужу никогда ни до чего не было дела: дескать, парень может задержаться, может застрять где-то. Это было и раньше, когда Яну исполнилось два, а он еще не научился ходить, то же происходит и теперь, когда ему стукнуло шестнадцать и он не вернулся домой.

Я не хотела ее слушать даже за все шоколадки в мире. Но она продолжала: его исчезновение сведет ее в могилу, у нее и так все тело болит, даже сильнее, чем при родах.

– Ян, – сказала она, – мой сын. Знаешь, он в жизни не причинил никому зла. Просто был неспособен.

Я боялась, что она никогда не замолчит, и перебила:

– А что в банке?

– Земля.

Я не хотела, но женщина сняла крышку и оставила банку открытой, чтобы воспоминание о земле ослабило мое сопротивление. Изнутри блеснула темная почва, и что-то во мне безмолвно отозвалось.

Сама я не хотела, хотело мое тело. Я дотронулась до банки, словно вопрос был решен, и придвинула ее к себе, не вставая из-за стола.

– Отвернись, – приказала я. – Ты не должна смотреть.

Это ей не слишком понравилось. Помедлив немного, она поднялась и развернула стул. Подглядывать она не пыталась.

Я схватила землю из банки и запихнула ее в рот.

В доме тут же потемнело, будто его затянули черным полотном. Мне захотелось зажечь свет, чтобы нас не поглотил ночной мрак, которым нас окутала земля. Так темно вокруг, такой глубокий колодец, куда никогда не доходит солнечный свет, здесь не жди добра… От страха я уже собралась было остановиться и открыть глаза, как мрак начал рассеиваться, словно кто-то одно за другим снимал полотнища, и глаза постепенно прозрели.

Я мало что видела, но могла отчетливо слышать: звучал ее голос. Голос этой женщины. Она говорила – нет, кричала: «Ян». И после того, как она несколько раз прокричала это имя, в пятне света появился мальчик лет восьми.

Он выглядел вовсе не как краснощекий бутуз. Странный ребенок: казалось, он заблудился, а свет, исходящий из его тела, был тусклым, печальным и болезненным. А тетка все твердила «Ян», не ожидая ответа. Схватив мальчика за руку, она куда-то потащила его. Мне хотелось рассмотреть ребенка, но никак не получалось. Рядом с женщиной возник мужчина и заговорил с ней:

– Нашла его?

– Да. Нельзя оставить ни на секунду, даже чтобы сходить пописать.

– И где он был?

– На заднем дворе, подальше от гостей. Один.

– И кто его туда отвел?

– Я сама и отвела – просто подумала, что уж пять минут он подождет.

Они оба замолчали, словно храня общий секрет – тот секрет, который этому мужчине был вовсе не нужен. Они долго смотрели на ребенка. Наконец мужчина спросил:

– Почему ты оставила его одного?

– Я же не могу взять его с собой в уборную! Ему уже одиннадцать.

– Ну и что, что одиннадцать. Его возраст ничего не значит, – и оба снова замолчали, словно печальный свет, исходящий от Яна, забрал и их собственные силы.

Затем мужчина начал злиться, голос его окреп:

– Не надо тут мне извиняться! Тебе что, совсем на него плевать?

Мальчик стоял между ними. Потом сдвинулся в сторонку. Казалось, он их даже не слушает, а просто смотрит то вверх, то вдаль. Я попыталась увидеть, на что он смотрит, но ничего не заметила.

Они разговаривали так, будто ребенка и не было рядом. Мне захотелось получше разглядеть его, но он стал ускользать. И голоса начали затухать. Я устала напрягаться, чтобы расслышать, чтобы увидеть, потому что земля явно не желала мне этого показывать.

Я открыла глаза.

Мой дом все еще был погружен во мрак, беспросветный, как ночь, окутавшая мальчика.

– Не срабатывает, – объявила я женщине. – Твоего сына я почти не вижу. А вот тебя вижу. Ты споришь с каким-то типом, который все время спрашивает, почему ты оставила мальчика одного.

Женщина, казалось, загрустила еще сильнее. А потом, внезапно собравшись, ответила:

– Это его отец.

– Ладно, донья, вас двоих я вижу. А вот ребенок от меня скрывается.

Женщина, опустив голову, беззвучно заплакала. Затем открыла сумку – я было подумала, что она хочет чем-нибудь вытереть глаза, – но она вытащила пачку денег и несколько фотографий. Положила снимки на купюры – их, кстати, была целая куча – и подтолкнула стопку ко мне. На фотографиях был тот молокосос. Я посмотрела пару тех, что лежали сверху: мальчишка выглядел постарше, но выражение лица было таким же потерянным.

– Донья, это не работает.

– Ладно, – произнесла она, поднимая голову. – И что нам делать, чтобы сработало?

Эрнан смеялся, сидя на мотоцикле.

– Это недалеко, – сказал он. – Ты что, ни разу там не была?

Я промолчала, ведь в последнее время я даже в магазин не выбиралась.

– Мы уже близко, доехали до шоссе.

Это я знала. Восьмое шоссе. А еще я слышала, что подобные торговые ряды появились пару лет назад, но вот побывать на них не доводилось.

– Поедем в «Мегу» или в «Ферикрейзи»?

Я расхохоталась.

– Мне-то откуда знать? Сам выбирай, где тебе больше нравится.

Огромная вывеска на шоссе гласила «Мега», и за ней проглядывалось столпотворение мотоциклов, машин, людей. Дорога окончательно испоганилась, пришлось объезжать лужи, грязь, мусор.

– Поехали туда, – сказала я Эрнану, указывая на площадку, где останавливались автобусы; из них целыми семьями выходили улыбающиеся посетители.

Эрнан остановил мотоцикл как можно ближе ко входу, и мы слезли. Он вроде что-то мне говорил, но при таком шуме было ничего не слышно.

– Давай зайдем, – предложила я, и мы зашагали вперед.

Это был огромный ангар с цементным полом. Настоящих растений там не наблюдалось, только кошмарные пластиковые цветы. Казалось, будто никогда еще я не находилась так далеко от земли. Мне это не понравилось.

Я открыла рюкзак и, будто понарошку, на секунду показала Эрнану лежащую внутри пачку купюр. У него глаза полезли на лоб:

– Откуда у тебя столько бабок?

– Они мои, и точка. Какая разница? – улыбнулась я.

– Ты что, кого-то грабанула, детка?

Мы оба заржали, как ненормальные.

– Пора пустить их на ветер, – заявила я, помахав в воздухе пачкой купюр по пятьсот песо. Эрнан рассмеялся.

– Да легко! – ответил он и подмигнул.

Мы пошли дальше. Прилавки располагались в четыре ряда, один вплотную к другому. В проходах между рядами толклись люди. Все выглядели очень довольными. На одном углу продавали сладости: засахаренный миндаль, кукурузные хлопья, арахис в шоколаде. Я взяла сахарную вату и попыталась расплатиться своей банкнотой по пятьсот. «Нет сдачи», – сказала продавщица. Тогда Эрнан вытащил бумажку в двадцать песо и заплатил за меня. А я свои деньги убрала.

– Дороговато мне обходишься, детка, – произнес он и взял меня за руку.

Мне это показалось необычным, но понравилось.

Он повел меня к пивному ларьку, где мужик разливал пиво из бутылок в одноразовые стаканы. Каждый стакан вмещал литр, и в жаждущих не было недостатка. «Два», – попросила я и расплатилась, спрятав сдачу. Мы пошли дальше: в одной руке я держала сахарную вату, в другой – литр пива. У большого развала, от края до края украшенного бахромой из кинопленки, мы задержались. Там стояли коробки с CD и DVD, и куча народа копалась в дисках. Фильмы распределялись по темам: аргентинское кино, премьеры, комедии, порнуха, ужастики.

– Для тебя я обычно покупаю что-то из этих, – Эрнан указал на две коробки, сделав огромный глоток из стакана. На первой было написано «сборники», и на обложке красовалась девица в красных стрингах и колпаке Санта-Клауса. Надпись на второй коробке гласила «латиноамериканские». С нее я и начала – переворачивала конверты и читала названия. Выбрала три штуки. Эрнан попросил показать диски – хотел посмотреть списки песен. Мы то и дело переглядывались и смеялись.

– У тебя на губах налипло что-то розовое, – сказал он, и пиво ударило мне в голову. Пришлось облизать пальцы, чтобы он не жаловался, что у меня и руки липкие.

– Ну-ка, глянем, – с этими словами он придвинулся ближе. А потом поцеловал меня, и я ощутила вкус его губ, пива, мягкого языка и пришла в полный восторг. Мне хотелось продолжения, но Эрнан резко отстранился.

– Давай лучше смотреть диски, а то твой брат меня убьет.

Мы оба покатились со смеху. Уж Вальтеру это все точно по барабану!

В конце концов, мы выбрали пять дисков, и Эрнан добавил к ним еще один триллер. Сказал, что потом, если никого не будет дома, мы посмотрим его на приставке. А я ответила, что лучше бы нам где-нибудь перекусить. Мы расплатились, нам все сложили в пакет, я убрала его в рюкзак, и мы направились к прилавкам в глубине ангара. Эрнан успел выхлебать все пиво. Я одолела только половину своего стакана и поэтому отдала ему остаток.

Мы заказали пару чизбургеров и картошку. Долго ждать не пришлось. Сидели за столиком на двоих и ели прямо руками. Поскольку пива там не продавали, только минералку, мы не стали брать никакого питья. Нам хватило и того, что оставалось в моем стакане.

– Картошка вкуснющая, – заявил Эрнан с набитым ртом. – Пойдем к тебе?

Я кивнула. Куда же еще нам идти? Но тут я вспомнила про брата. Я даже не сказала ему, что уехала с Эрнаном.

– Давай сначала купим что-нибудь для Вальтера, – предложила я, и Эрнан сразу зажегся этой идеей.

Не знаю, наши ли гамбургеры пахли так сильно или весь воздух был пропитан этим дымным ароматом. Огромный ангар, где развернулась торговля, не имел ни окон, ни вторых ворот – выходить нужно было там же, где мы и заходили. Запах еды пропитал и нас самих, и всю одежду на вешалках у прилавков. Если мы что-то купим Вальтеру, то заберем с собой и частичку самой ярмарки. Мысль мне понравилась.

– Откуда деньги взяла? – требовательно спросил брат, но тут же расплылся в широченной улыбке.

– Но тебе нравится?

Он поднял куртку и посмотрел на нее, словно не веря своим глазам, а я вспомнила, как Эрнан примерял ее на себя, и мне стало смешно. Да, фильм нам посмотреть сегодня не удастся. Придется в другой раз.

– Я работаю, Вальтер. Подвернулся шанс. – Поскольку брат молчал, я продолжила. – Помогаю той тетке, что приходила. Она мне заплатила.

На какой-то миг мне показалось, будто Вальтер не расслышал: он не говорил, не двигался, не смотрел в мою сторону и даже не сердился. Вообще ничего. А потом он поднял голову и взглянул на меня:

– Ты уверена, сестренка? Если только ради денег, то оно того не стоит.

– Да ничего не будет! – брякнула я, не думая. – Я уверена.

Брат подошел и поцеловал меня. И сказал, что куртка – супер, интересно, где я ее купила. Я засмеялась.

– Это секрет, Вальтер!

Он унес куртку в свою комнату со словами, что куртка явно не на каждый день и надо приберечь ее для особого случая.

Та же банка на столе, и женщина с серьезным видом сообщила, что на этот раз принесла нужную землю.

– Откуда мне знать? – Мне вовсе не улыбалось лопать землю каждый божий день.

Я нарезала круги по комнате. Тянула время. Пошла на кухню ставить чайник, хотя знала, что смогу пить мате только после того, как все закончится. Мне очень захотелось сказать, что сегодня ничего не выйдет.

– Хотите мате?

Женщина отрицательно покачала головой, и я уныло поплелась на кухню выключить газ.

Я вернулась в комнату. Не глядя на гостью.

– У меня болит живот.

– Вчера я к тебе не приходила, – сказала женщина, и мне стало немного ее жалко.

– Есть что-то новое про Яна?

– Полиция прекратила поиски.

Теперь я на нее посмотрела. Под глазами кошмарные синяки, обвислая шея и подбородок уже начали покрываться сеткой морщин. Но руки казались сильными. Она сидела очень прямо и ждала, пока я не возьму ее банку. Ясное дело, никуда не уйдет, пока не отыщет сына. Она даже начала мне немного нравиться.

Вальтер вышел из своей комнаты, увидел женщину за столом и молча развернулся. Он даже не поздоровался. Я разозлилась, что он так себя ведет.

Иногда мне мерещилось, что если брат вдруг исчезнет, я способна буду заглотить всю землю в доме, уничтожить ее, заставить ее дрожать.

– Давайте, – сказала я, и женщина подтолкнула банку ко мне.

«Надеюсь, на этот раз она все сделала как надо», – подумала я, но не стала говорить вслух. Дурой эта тетка точно не была.

Глотая немного земли, принесенной гостьей, вместо того, чтобы вспомнить про молокососа, я принялась размышлять о поцелуе Эрнана, о сахарной вате, о вчерашнем пиве.

Закрыв глаза, я увидела мальчика.

Я словно вернулась в какую-то давнишнюю ночь. В ночь, которая постепенно сходила на нет, ее уже не существовало, и можно было разглядеть ее только отсюда, в это мгновение, в моей голове.

И парень, казалось, тоже постепенно сходит на нет. Он выглядел обдолбанным. Мужик толкнул его. Ян не плакал, но был явно напуган. Мужчина в зеленом плаще смотрел на Яна. Я уже знала этого человека. И он мне не нравился. Он оценивающе глядел на парнишку. А Ян едва держался на ногах. Глаза его закрывались, а голова моталась из стороны в сторону. Он вздрогнул, стараясь вновь открыть глаза и сохранить равновесие. Похоже, сам воздух для него превратился в нечто странное и чужое.

Ян упал. Теперь его тело распростерлось на земле. Мужик уселся рядом с ним, повернувшись спиной, а мальчишка, раскроив при падении голову, истекал кровью.

Этот мужчина был его отцом. Раньше он пристально смотрел на сына, а теперь, когда тело лежало на земле, делал вид, что его не существует. Он достал зажигалку из кармана плаща и закурил. Бросил взгляд на сигарету, а потом уставился куда-то вдаль, за завесу дыма, но я не смогла увидеть, куда именно он смотрит. Какое-то время он спокойно курил.

А потом встал на ноги.

Затем он зашагал к машине. Я пыталась разглядеть номера, но не смогла. Открыв заднюю дверь, он вытащил несколько черных мешков. Порылся еще пару минут, но, по-видимому, не нашел того, что искал, и бросил это дело. Он вернулся к Яну, поднял его и начал удаляться, скрывшись вместе с телом мальчика и мешками в высоких зарослях. Я решила пойти за ними, но у меня не получилось. Я больше их не видела, и каждое движение давалось мне с трудом. Как я ни старалась, не могла догнать их. Меня словно парализовало. Я ощущала себя статуей, застрявшей посреди этого кошмара. Посмотрела вниз, чтобы увидеть землю, но мои кроссовки засасывал слой мусора. Посмотрела вперед, чтобы увидеть мужчину, похитившего тело своего сына, но вокруг выросли целые мусорные горы. В мой нос проникла какая-то вонь – будто разъяренные осы рвались наружу, пытаясь выбраться из моей головы и причиняя мне жуткую боль.

Я открыла глаза. В носу все еще стоял тот запах. Так смердят сбитые собаки на обочине шоссе.

Я посмотрела на женщину – она крепко вцепилась сильными руками в свою сумочку.

Она ждала, пока я заговорю. А я ждала, пока не уйдет этот мерзкий запах.

Не была уверена, что ей понравится мой рассказ.

Эрнан пришел, когда я еще умывалась. Я вновь и вновь подставляла руки под холодную воду – ведь я же никогда не плачу. Глаза резало, руки горели, но худшее – это земля Яна внутри моего тела. Он все еще хотел говорить.

Эрнан поставил музыку. «Бан-бан-бандит», повторялось в песне, и неизвестно почему от этого тоже хотелось плакать. Я вытерла лицо полотенцем и посмотрелась в зеркало. Раньше я никогда не плакала. Мне не хотелось закрывать глаза и видеть то, что земля все еще стремилась показать. Слезы текли сами по себе. Я подумала о той женщине: хоть бы она больше не приходила. Она просила меня посмотреть, а потом не сумела с этим справиться.

«Ты украла мое сердце, как бандит», – пелось в песне, я не хотела слушать. Земля у меня в желудке бунтовала. Этот нелепый мальчишка угнездился в моем животе, как ребенок впивается в тело матери, в самую его сердцевину.

Необходимо было вытащить его. Я до отказа отвернула краны, чтобы шум воды потихоньку уносил его с собой.

Затем я подошла к унитазу, засунула два пальца в рот и дождалась позыва. Запихнула пальцы еще дальше. Было больно. Наконец меня вырвало.

Я начинала забывать, потому что теперь уже могла избавиться от этой памяти. Никогда не буду матерью. Не хочу.

Не глядя, я вернулась к раковине. Подставила под струю сначала руки, потом плечи, а потом и лицо с воспаленными глазами, которые холодная вода успокаивала настолько, что уже можно было их закрыть. Вода лечит. Я пришла в себя. Вытащила голову из раковины, закрутила краны, наощупь нашла полотенце и медленно, словно лаская горящее тело, начала вытираться. Затем вышла.

С таким видом, будто узрел привидение, Эрнан спросил, что со мной происходит.

– Ничего, – ответила я, – дрыхла без задних ног.

Он замолчал. Наверняка не поверил, но больше ничего не сказал.

Песенка про «бан-бан-бандита» подошла к концу, и я решила, что на сегодня хватит с меня музыки. Жаль Эрнана, но я просто не могла. Подойдя к приставке, я выключила ее.

– Если хочешь, я уйду, – произнес он, распахнув глаза от недоумения.

Словно не обратив внимания, я порылась в стопке дисков около приставки, выбрала конверт и помахала им в воздухе.

– Сегодня лучше поучи-ка меня играть в игрушки.

Когда на экране всплыло название «Round 1 Fight»[2], я приступила к действию.

Эрнан говорил, что если я буду смеяться, то не смогу играть, и я старалась сдерживаться. Вначале с дикой скоростью жала на все кнопки подряд. Но мой герой не защищался, а только отпрыгивал назад, и Эрнан помирал со смеху.

– Ты должна изучить список приемов – фреймдату, – сказал он.

Я понятия не имела, о чем речь.

– Какой такой список?

– Заканчивай этот раунд, и я покажу.

Я сражалась против Шивы. Ее тело было темным, и она имела все шансы меня укокошить своими шестью мускулистыми ручищами. Корсет у нее, как и у всех прочих женских персонажей «Mortal Kombat», выставлял сиськи на всеобщее обозрение. В игре я для себя выбрала Саб-Зиро, потому что он мужик. Мне не хотелось беспокоиться за пару гигантских титек, даже если речь о видеоигре. Сама-то я худышка.

– Дай-ка мне, – попросил Эрнан, после того как я победила Шиву. – Смотри.

Он нажал клавишу, и на экране телевизора появился список специальных приемов. Вперед-вперед – удар кулаком. Вперед-вниз – удар ногой. И всякие подобные комбинации. А в конце списка – «фаталити» – добивающие приемы.

Я вернулась к схватке. Мне выпало биться с Рейденом. Удалось пару раз вдарить ему ногой, но этот тип тут же оклемался и набросился на меня. Тогда я вспомнила про специальные приемы. С огромным удовольствием подождала пять секунд, пока Саб-Зиро наполнит свои ладони льдом и бросит его во врага, чтобы того сковало морозом. А потом подобралась вплотную к Рейдену и врезала так сильно, что его тело отлетело прочь и ударилось о землю.

Рейден поднялся для контратаки, и я нажала на паузу.

– Если будешь все время тормозить игру, так дело не пойдет, – укорил меня Эрнан, но я тут же напомнила ему, что он сам настаивал на том, чтобы я научилась пользоваться приемами.

– Я даже еще толком не забрала у него силу, – ответила я, снова нажимая «старт» и останавливая игру.

– Ну до чего же ты хитрая, детка! – сказал он, и мы заржали.

– Последний разочек – и все! – пообещала я, хотя это было вранье.

– Ну-ну, – расхохотался Эрнан. – Тебе так хочется победить, что ты даже не учишься играть.

Я притворилась, что сержусь, чтобы не признавать, что он прав. Но тут же снова обратилась к списку приемов. Попробовала одну фишку с джойстиком, и вроде бы у меня получилось. Я была готова и нажала «старт». Приблизилась к Рейдену, вновь попыталась сделать комбо, и на этот раз успешно. Моя атака съела львиную долю его запаса энергии, и на экране появились слова: «Добей его!». Рейден, покачиваясь, торчал посреди поля, и я с ним расправилась.

Когда мама умерла, я долгое время боялась, что тетя и Вальтер тоже могут умереть. Тетка-то меня мало заботила, а вот думать про Вальтера было невыносимо. Я закрывалась в комнате и рыдала час за часом. Потом я начала размышлять о том, что и я могу умереть, и даже пыталась вообразить, как это будет, но не смогла. И поскольку у меня не вышло представить себя умирающей, я представила себе собаку, которая подволакивает лапу. У нее в позвоночнике росла опухоль, и я старалась увидеть, как этот пес хромает вдоль дороги по нашему району, мимо моего дома, и как он все сильнее обдирает эту лапу о землю. Опухоль росла, как растет грудь у девочек-подростков. Собака, совсем отощавшая, уже не хотела ни есть, ни шевелиться. И я представляла, как она бьется в агонии у нашего забора, и в ее теле переживала собственную смерть.

Рейден был уничтожен, и я запрыгала, как ненормальная. Эрнан тоже. Мы обнялись. Он только собрался поцеловать меня, как дверь открылась и вошел Вальтер.

Вот уже две недели я играла в приставку.

Вначале я не знала, что выбрать – музыку или игры. А потом стало ясно: днем – игра, а музыка – перед сном.

Было воскресенье, и Вальтер не работал. Я страшно радовалась, что меня впервые позвали играть вместе со всеми. Мысленно я повторяла список приемов. Способности Саб-Зиро, Сони и Рейдена я помнила хорошо. А вот с остальными имелись проблемы.

Каждый, кто приходил, ставил пару бутылок пива в холодильник. Это должны были сделать все гости. Только потом они заходили в комнату и искали себе место. Там уже яблоку было негде упасть. Сидели, посасывая пиво, на кровати, на полу, на банкетке – комната оказалась набита под завязку.

– Кто усядется задницей на мою подушку – убью! – пригрозил Вальтер.

Эрнан еще не пришел. Сперва я пыталась делать вид, что все нормально, но мне хотелось, чтобы он поскорей появился. Вот как так – две недели мы тренировались вместе, а именно сегодня ему взбрело в голову сачкануть?

Но Эрнан пришел. Поздоровался со всеми и показал какой-то пакет.

– Лежал у входа, – сказал он. – Жуть, какой тяжелый!

– Это наверняка журнал Вселенской церкви[3] – предположил Вальтер, сидевший на полу около двери.

Эрнан подошел к кровати, где сидела я. Для этого ему пришлось обогнуть несколько человек.

– Держи-ка, – произнес он и протянул мне пакет.

Все посмотрели на меня, и я под взглядом всех этих чуваков взяла посылку с таким видом, будто ничего особенного не происходит.

– Что за фигня? – поинтересовался Вальтер.

Я не ответила. Встала с кровати и, перешагивая через ноги сидящих на полу гостей, вышла из комнаты. Эрнан занял мое место.

Во всех помещениях в доме толпился народ, поэтому пришлось спрятаться в ванной. Брат зашел следом и посмотрел на меня. Я показала ему пакет – дескать, вон какой толстый! Вальтер велел мне его открыть, затем захлопнул дверь и прислонился к ней, чтобы нам никто не помешал.

Я держала пакет в руках. Видно было, что на дне лежит что-то тяжелое, а перетянут он очень надежно, чтобы не развязался. Веревочку я перегрызла зубами; причем не удержалась и бросила взгляд на зеркало как раз в тот момент, когда оскалилась и впилась в нитки. Тот еще видок. Я закрыла рот. Попыталась взбить волосы, чтобы хоть немного стать похожей на саму себя. Потом сняла веревку и снова посмотрелась в зеркало.

Я открыла пакет: там лежала газета. Пролистала до страницы, где красным фломастером было написано «спасибо» и этим же фломастером была обведена заметка: «Скрывающийся от правосудия ветеринар – единственный обвиняемый в деле о смерти юноши с особенностями развития». Это оказался мужчина, которого я прежде видела. На этот раз без зеленого плаща. На фотографии в газете он выглядел намного моложе: наверное, его снимали до того, как он стал отцом Яна.

А в глубине пакета обнаружилась внушительная пачка денег. Мне совершенно не улыбалось их пересчитывать, так что брату пришлось взять это на себя.

Я же продолжала смотреть на фотографию мужчины. Конечно, в газете указывалось его имя, но мне не хотелось его знать. Я поднесла снимок ближе, думала найти что-то в его глазах – но нет, это были два обычных глаза, которые ни о чем не говорили. Интересно, кто-нибудь помнит, каким он был до того, как стал отцом? После того, как он им стал, я его видела.

Вальтер не спеша пересчитывал купюры. Закончив, он объявил:

– Уфф… Целое состояние! Хватит даже на «Play Station 4», – но ни он, ни я даже не улыбнулись.

В газете была напечатана также черно-белая фотография Яна. Он тоже не улыбался и смотрел вверх. Я подумала, что если бы тогда находилась рядом с ним и попыталась проследить за его взглядом, то выяснилось бы, что парнишка смотрит в никуда или, по крайней мере, на то, что мне не дано увидеть. Надпись под фото гласила: «Тело было обнаружено в…», но я не стала читать дальше.

Я закрыла газету и отдала ее Вальтеру.

Через несколько дней после этого мы остались без телефона.

Нас это не удивило. Порой я думала, что нас уже вообще ничто не способно удивить, можно привыкнуть ко всему, пока мы вместе – мой брат и я.

Нас это не удивило, потому что мы почти никому не звонили, и нам никто не звонил. Друзья заявлялись к нам домой этак запросто, а чужие даже и близко не подходили. На следующей неделе после того, как пришла посылка, телефон звякнул несколько раз, кто-то из нас взял трубку и услышал:

– Ну все, тебе не жить, засранка!

Брат разозлился, ножиком перерезал шнур и – прощай, телефон.

В первые дни Вальтер не ходил в свою мастерскую и оставался со мной.

Плохи дела.

Брат с подозрением смотрел на мобильные телефоны, на входную дверь, на проезжающие машины и даже на тех редких бегунов трусцой, которых случайно заносило в наш квартал. Он запер все, до чего мог дотянуться. И дом, и нас в нем; мы так и сидели целыми днями в темноте.

Я хотела, чтобы приходил Эрнан, но, когда он появлялся, Вальтер сидел, как пришитый, рядом и не давал нам ни словечка произнести наедине. Так что Эрнан плел какую-то чушь, а потом под любым предлогом смывался.

В один прекрасный день обстановка накалилась до невозможности. Я открыла дверь, уселась около нее на пол, но из дома не выходила. Вальтер ничего не сказал.

Я тихонько плакала, а снаружи разразилась гроза. Брат уселся рядом со мной. Я уже и не помнила, когда последний раз мы видели дождь, если вообще когда-нибудь наблюдали его вместе. Я посмотрела на небо, потом на капли воды, стучащие по земле. Казалось, дождь смывает все проблемы.

Назавтра была пятница, и к вечеру дом наполнился гостями.

Эрнан заявился рано, он явно был не в своей тарелке, думаю, он уже с трудом выносил моего брата, и меня это очень огорчало. Мне хотелось, чтобы они по-прежнему дружили.

По мере того как подтягивались приятели, к брату потихоньку возвращалось его обычное настроение.

И на несколько часов мы забыли о внешнем мире.

Играли, как в безоблачном детстве, когда нас ничего не волновало, кроме победы.

До тех пор, пока около часа ночи не пришел один парень. Сказал, что у дверей стоит какая-то машина. Я было подумала, что Вальтер не позволит никому выходить, заставит нас сидеть здесь взаперти, но неожиданно брат с Эрнаном собрались сразу же пойти посмотреть, будто сговорились заранее. Мы бросили игру, выбрались из комнаты и потянулись за ними к двери. Не прошло и двух минут, как раздались крики. Ничего не было видно, и в конце концов мы все оказались во дворе.

– Не смей! – крикнул мне брат, когда я подошла ближе. – Вернись в дом!

И тут – прежде я видела только Вальтера и Эрнана – я повернула голову и посмотрела на машину. Это был он. Уже стемнело, но это точно был он, хоть и без зеленого плаща. Глаза. Если его сын не мог сфокусироваться на чем-то больше тридцати секунд, этот тип буквально вонзался в тебя глазами. Меня парализовал страх, и я осталась стоять на месте, прямо посреди нашего двора. Хотела убежать, но не могла.

Как же я тогда на него смотрела? Мне вспомнилось мое видение, и я спросила себя, наблюдала ли я за ним теми же глазами, которыми смотрела на него в эту минуту, или же какой-то другой частью своего тела?

Не сводя с меня взгляда, он завел двигатель и достал ружье. Времени не оставалось, только в голове билась одна мысль: не хочу смотреть, как он меня убивает. Я отвернулась. Сперва я услышала выстрелы, затем рев отъезжающей машины и свое дыхание, бешено бьющееся сердце, ощутила, как мое тело опомнилось и начало реагировать.

Одна из пуль пробила цистерну, и по крыше потекла вода. Брат коснулся меня. По-прежнему было темно, так что мы почти ничего не видели, и мне тоже захотелось немедленно его обнять. Медленно, словно оттаивая, мы все начали шевелиться.

Я повернулась в сторону улицы. Машина уже уехала, но я хотела все видеть.

Не знаю, то ли он плохо целился, то ли вообще не собирался убивать, но в нас он не попал.

Вальтер твердил, что все позади, что этот тип убрался восвояси, а он сам хорошо запомнил номер и пойдет в полицию, и чтобы я не высовывалась из дома, чтобы играла и слушала музыку, а он, дескать, со всем разберется. Эрнан же вел себя совсем не так, как мой брат. Он молчал и не приближался ко мне.

Вальтер за руку отвел меня в дом, но перед этим мы оба заметили над дверью огромную дыру от пули. Никто ничего не сказал.

Заснуть мне удалось только на рассвете. Я не слышала, как брат ушел, но мы договорились, что, хотя нам это совершенно и не нравится, с утра он пойдет в полицию и подаст заявление.

Я спала как убитая и проснулась поздно, причем с ощущением, будто меня переехал поезд. Мы остались без воды, и брат договорился с несколькими приятелями вместе сходить в строительный магазин за новой цистерной. Они закивали – да, конечно, они помогут и купить, и доставить домой, мол, не о чем беспокоиться. Но когда Вальтер попросил, чтобы кто-нибудь посидел со мной – он боялся оставлять меня одну, – никто не вызвался. Тогда брат вытащил стопку денег из кармана и отдал им, а они тут же начали повторять, что все сделают, что для этого и нужны друзья, что они быстро обернутся и сразу же помогут заменить цистерну.

Когда они ушли, Вальтер посмотрел на меня и сказал:

– Ну что, сестренка, мы с тобой опять вдвоем. Одни. И я не могу никого винить.

Я ничего не ответила. Мне тоже не на что было надеяться.

Если они не виноваты, то кто? Мое тело? Я ничего не могла поделать с тем, что мое тело умеет видеть.

Я пошла в ванную, пописала, умылась, стараясь не смотреть в зеркало.

Когда я вернулась, мы снова были вдвоем – Вальтер и я. Брат отправился ставить чайник. Он изо всех сил старался бодриться. Хоть мы и не говорили, мне казалось, что он прав: в том, что мы остались одни, виновата была моя способность видеть.

Эрнан ушел под утро. Он даже не забрал свой джойстик. Ни поцелуя, ни «чао», ничего. Пока я маялась, глядя в окно, стало ясно: глупо ждать, что его музыка когда-нибудь снова войдет в эти двери.

Солнце подсушивало грязь и лужи, оставленные вчерашним ливнем, стирая следы тех, кого с нами нет: мамы, старика, тети, Эрнана – все ушли прочь длинной вереницей, как муравьи; их жги не жги, а они все равно будут строить свои домишки под землей, где нет зелени, не светит солнышко и только тело Флоренсии истлевает, превращаясь в скелет.

Поле заросло сорняками. Лавр, вырвавшись на свободу, кустился, где ему было угодно. Он произвел на свет тысячу детей, и теперь, когда земля прогрелась, они перешли в наступление и сминали проволочную изгородь моего участка, как картон.

Какой-то побег притулился к боковой стене дома и так впился в нее, что на штукатурке осталось пятно. Это был страстоцвет – он часто растет около заброшенных железнодорожных путей. Когда он раскрывал свой цветок, слетались пчелы и, будто под гипнозом, стремились в самый центр лепестков, в гущу клейких ворсинок, в их влажность.

«Если у меня и дальше будут расти волосы, – думала я, – я тоже стану диким растением с крепким стволом, дочерью лавра».

Никто меня вовремя не разбудил, и теперь я сидела на ступеньке у входа, обхватив руками колени.

С улицы кто-то кинул через забор бумажку, и я проследила взглядом за ее полетом. Человек не отважился ни хлопнуть в ладоши, ни окликнуть – боялся даже назвать меня по имени. Ветер уволок бумажку в заросшие травой поля. «Бог любит тебя», – прочитала я и немедленно захотела, чтобы ее унесло прочь, далеко-далеко за ограду – границу, докуда я выбиралась из дома босиком. И никто уже не твердил мне: «Смотри не изгваздайся!»

«У тебя грязные руки и грязные зубы», – сказала мне когда-то мать Флоренсии, моей одноклассницы, и запретила нам видеться.

А были еще и другие – те, кто не осмеливался даже близко подойти. Они оставляли землю своих мертвецов в бутылке. И карточку, или привязанную к горлышку записку с именем. Я собирала бутылки и расставляла их среди растений во дворе. Они блестели на солнце. А когда шел сильный дождь, вода заливалась внутрь, а потом выплескивалась через край, смешивая их землю и мою.

В каждой бутылке была земля, которая могла говорить.

Но Марта, мать Флоренсии, не побоялась зайти во двор. Я ее тысячу лет не видела. Она шагнула на мой участок, как к себе домой. И сразу предложила оплату, как она сказала, «за консультацию».

– Да что ты, Марта! Не буду я с тебя брать деньги.

Пока мы заходили в дом, я не стала говорить, как скучала по ее дочке, когда Марта – а для нее это было очень важно, потому что она ходила по воскресеньям в церковь, за ручку с белокурой и умницей Флоренсией, похожей на разноцветную пчелку, – запретила той приходить ко мне.

Я просто увидела ее глаза. Она наверняка много плакала, на пол-лица залегли синие тени.

Мы прошли в маленькую гостиную, где она примостила свою тучную задницу на диван. Я взяла из ее рук землю, которую она принесла с собой, а она сказала – как всегда с жадным любопытством, как всегда торопливо:

– Что ты видишь? Что ты видишь?

Мимо проехала машина, и на полной громкости послышалось «Шелковое сердце не каждому дано», а я думала о платье Флоренсии, – оно пострадало меньше, чем ее кожа, – о самой Флоренсии там, под землей, где вьются корни растений, как у меня во дворе, и где муравьи упрямо роют свои туннели.

В тот день я разозлилась на Марту: эта женщина никогда не закрывала рта. Она считала себя выше всех, потому что в нашем квартале светлые волосы были только у Флоренсии и у гипсового младенца Иисуса в церкви.

– Что ты видишь? Что ты видишь?

Мне пришлось напрячься, чтобы разомкнуть губы и сказать:

– Успокойся, Марта, я вижу много света.

До этого я ни разу не плакала с закрытыми глазами. Я видела Флоренсию, изъеденную червями, как источенное болезнью сердце, ее волосы – иссохшую паутину, сползшую с черепа.

– Успокойся, Марта, просто когда я вижу, мне больно глазам. С ней все в порядке. Кажется, будто ее волосы пронизаны солнцем.

Марта снова задышала, причем так глубоко, что ее грудь стала даже размером больше, чем задница.

– Ну, милочка, открой глаза. Почему ты плачешь? – произнесла она, беря меня за руки. Я ощутила тепло, но нет, глаз я не открыла. Я думала: «Не холодно ли Флоренсии в земле? Ведь там совсем по-другому, не так, как когда-то прежде, когда она плавала и росла в теплом чреве этой женщины».

Мать Флоренсии не отпускала меня. На этот раз ей не было противно смотреть на землю. И даже грязи под моими ногтями она не замечала.

– Милая, наверняка она, когда вернется, захочет с тобой повидаться.

– Ступай спокойно, Марта. И не беспокойся о ней. Флоренсия всегда была прекрасна. Бог любит ее.

Я проводила ее до калитки босиком, и босиком же постояла какое-то время, глядя на спрятанные среди растений бутылки. Некоторые находились там уже давно и начали врастать в землю, а время и вода постепенно портили надписи, имена, номера телефонов, стирали все, кроме боли того, кто принес землю, и его желания – единственного оставшегося – узнать, где обретается родной человек.

Я не уверена насчет дома. А вот земля под ним совершенно точно принадлежала мне.

В ту ночь мне приснилась сеньорита Анна. Не знаю, впервые ли она мне приснилась, или же я просто забыла про другие сны, но о ней самой я не забывала никогда.

Хотя прошло уже много лет и я здорово выросла, той ночью я увидела ее высокой, намного выше меня, как прежде. Она спрашивала меня с высоты своего роста о других девочках из моего класса. Я говорила, что встретила одну из них в магазине, или пересказывала новости от Вальтера, потому что сама их не видела. Мы лузгали семечки, и сеньорита спрашивала про каждую одноклассницу, одну за другой, кроме Флоренсии. Она знала. Я рассказывала, будто бы встретила беременную Канделу или что Софи недавно переехала к пареньку, работавшему курьером.

– Брат говорит, у них скоро родится ребенок, – сказала я, и учительница надолго замолчала.

Потом она дала мне еще семечек, я сунула их в рот и сплюнула шелуху. Ей это не понравилось. И раньше тоже не нравилось: она всегда считала, что шкурки от семечек – это жуткая грязь.

– Я хотела, – произнесла затем сеньорита Анна.

– Видеть их? – не поняла я.

Она смотрела перед собой. Глубоко вздохнув, она продолжила:

– Я тоже хотела когда-нибудь забеременеть. Родить девочку. Такую, как все вы.

Она взглянула на меня. Я отвела глаза.

– А вот я бы – ни за что! Они пропадают, – сказала я и быстро набила рот семечками.

Сеньорита Анна все еще смотрела на меня. Мне показалось, что вместе с пакетиком семечек заканчивается и нечто в ней самой.

Больше мы не говорили.

Я проснулась с острым желанием немедленно выпить пива.

Анекдот был простым, но даже такие шутки я понимала с трудом.

Вальтер сказал:

– У меня вши, штук до ста точно. Придется травить их керосином.

Я задумалась: как это брат понял, что паразитов у него в волосах именно сто?

Потом приятели стали со смехом повторять то же самое про пиво, и я пересчитала принесенные ими бутылки. Может, их было пять, дюжина или пара десятков, но уж никак не сто. Наконец до меня дошло, что не «до ста точно», а «достаточно», но и теперь мне не стало смешно.

Мне вспомнился этот анекдот, когда я, открыв калитку, увидела, что на моем участке появилась новая бутылка. На плече у меня висела сумка с хлебом, парой банок пива и сосисками, которые так нравились Вальтеру. Я спешила домой из магазина – хотела приготовить обед до того, как брат вернется из мастерской.

Запирая калитку, я подумала, что мне неприятно обнаружить еще одну бутылку, и еще о том, что не могу же я оставить ее вот так, на виду у тех немногих соседей, кто еще не знает про меня; не хотелось, чтобы они представляли себе, как через прутья решетки просовывается рука и каким безнадежным отчаянием веет от этого человека. Но все равно – даже если я и подняла бы новую бутылку, в тот день я не горела желанием есть землю. Все, точка. Там уже давно скопилась куча стеклотары – «до ста точно» бутылок для меня. Так много, что и считать не хотелось, так много, что и смотреть было тошно.

Если забыть сосиски в кипящей воде, то они вздуются, сделаются размером с колбасу и лопнут, окончательно лишившись вкуса. Мы все равно их съели – с майонезом и булочками для хот-догов, но нам не понравилось – ни мне, ни брату. В то день мне казалось, что моя голова ведет себя примерно так же: вот-вот разбухнет и взорвется.

Я наклонилась над бутылкой, стараясь не смотреть на записку. Решила считать, будто бы она на китайском, а сама в душе молилась, чтобы там не оказалось фотографии. Бутылка синего стекла, довольно большая, была до половины наполнена землей. Нагнувшись еще ниже, я дотронулась до нее, и от этого прикосновения у меня заныла ладонь. Я подняла ее той же рукой, на которой где-то в районе локтя висела сумка с продуктами.

Иногда я чувствовала груз всех этих бутылок: они превращали мой дом в то, что я всегда ненавидела, – в кладбище, где похоронены незнакомые мне люди, в груду земли, рассказывающей о телах тех, кого я никогда не встречала. А мама при этом лежала одна-одинешенька там, где, как принято говорить, умершие обретают свой покой. Я никогда ее не навещала. Не знаю, ходил ли Вальтер. Порой мне хотелось пойти, но в результате я оставалась дома. Я не возвращалась туда с тех пор, как была ребенком и ее у меня отняли.

Я донесла бутылку до дома. Смотрела на нее, не зная, открою или нет, возьму ли деньги с того, кто ее принес, или сразу решу не звонить. На самом деле, мне хотелось спокойно поедать вместе с братом свои сосиски на диване в гостиной и следить только за тем, чтобы они не слишком вздулись или чтобы Вальтер не перемазался майонезом или кетчупом.

Ключ от дома я носила в кармане шортов. Нет, в тот день я не собиралась забирать бутылку домой, не собиралась никому звонить, не собиралась есть землю. Хватит, меня никто не видит. Я обошла дом, как всегда, думая, что надо бы подрезать кусты, но на самом деле, единственное, чего мне хотелось, – съесть что-нибудь вкусненькое, причем руками, чтобы не пришлось мыть посуду. А потом снова пристать к Вальтеру с разговорами.

Я наклонилась в гущу растений, отвела большие листья и оставила бутылку вместе с другими, чтобы ей не было скучно. Синих бутылок виднелось немало. И ни один синий цвет не походил на другой, ни одна земля не имела такого же вкуса, как земля из другой бутылки. Ведь каждый человек тоскует о своем сыне, брате, матери или другу по-своему. Бутылки, лежа рядком, напоминали сверкающие могилки. Поначалу я их пересчитывала, ласково укладывала на место, какую-нибудь из них гладила, пока не появлялось желание попробовать эту землю. Почти всегда я относилась к ним именно так, но сегодня я их ненавидела. Они давили на меня своим чудовищным весом сильнее, чем прежде. Я была сыта ими по горло. На миг мне показалось, будто все эти бутылки скопом громоздятся где-то внутри меня. Мир, вероятно, намного больше, чем я думала, раз пропадает такое количество народа.

Я вернулась по своим же следам и вошла в дом. Поставила музыку и направилась на кухню зажечь плиту. Нашла кастрюлю, налила воды, стараясь не думать о том, что человек, связанный с землей в бутылке, может в любой миг умереть. Со злостью я запихнула все сосиски, одну за другой, в кастрюлю так, чтобы их покрывала вода, и поставила на огонь.

Вальтер появился через несколько минут.

Заляпанными пальцами мы ели хот-доги, из которых через край капал майонез, а в другой руке держали по банке холодного пива – все так, как и должно было быть. Брат казался довольным, заразительно смеялся. Я не стала спрашивать почему. Мы болтали о всякой ерунде. Почти все время говорил Вальтер, иногда с набитым ртом, торопливо уплетая сосиски за обе щеки. Я слушала и хохотала вместе с ним.

Потом он поцеловал меня и ушел в мастерскую. Вернуться обещал только к ночи.

Когда дверь за ним захлопнулась, я рухнула на диван в нашей маленькой гостиной, где завтра, и послезавтра, и в пятьдесят последующих дней мне предстояло принимать людей, и задавать вопросы земле, жив он или нет, дышит ли, когда и почему его легкие отказали, или кто ее увел за собой. Но теперь мне хотелось только одного – спать.

Он стоял, опершись на ограду. Для такого юного возраста он казался слишком печальным. Густые волосы, элегантная одежда, как в рекламе сигарет.

Я слышала, как стучат, но еще не вставала, и поэтому открыла не сразу.

Парень уже не стучал. То ли устал, то ли потерял надежду, что кто-нибудь выйдет. Он ждал.

Увидев меня, он отлепился от ограды. Я смотрела на него молча, не могла произнести ни слова.

Он сказал, что нынешним утром сумел дойти до калитки, а раньше приезжал уже несколько раз, но не отваживался выйти из машины.

Потом парень замолчал, а я воспользовалась паузой, чтобы как следует рассмотреть его.

По его словам, он ждал меня, потому что кое-кого разыскивает.

Я не знала, что ответить. Единственное, чего мне хотелось, – это спать и спать. Я даже не знала, дома ли Вальтер или уже ушел на работу.

– Мне нужна помощь, – снова произнес парень. Как раз в это время по тротуару проходила мимо какая-то старуха. Она резко остановила свою тележку для продуктов и уставилась на меня: это была одна из местных кумушек.

Я открыла калитку, развернулась и, когда заметила, что парень следует за мной, сказала:

– Закрой.

Мне не хотелось, чтобы его увидели. Будут обо мне судачить – ну и плевать, хоть я даже не успела причесаться. Наверняка похожа на пугало.

Парень не внушал мне страха. Когда он уселся на диван в гостиной, мне даже показалось, будто это он меня боится. Похоже, он тоже плохо спал, как и я.

– Я всю ночь глаз не сомкнула, – призналась я. – Что тебе нужно?

– Я кое-кого ищу, – повторил он, опустив глаза и рассматривая свои руки.

Парнишка выглядел лет на десять старше Вальтера, но его рубашка, ботинки и одежда явно были не из дешевых.

А вот печальным выражением лица он очень походил на нас с братом. А еще тем, что говорил медленно, словно с трудом выталкивая слова из самого нутра.

– И кого ты ищешь? – спросила я, сдерживая зевоту. На глаза даже слезы навернулись.

Парень замолчал. Конечно, еще было утро, но мне неудержимо захотелось выпить пива и снова залечь в постель.

– Имя тебе ни о чем не скажет, – сказал он, глядя на меня в упор.

– Знаешь, в такое время я не принимаю посетителей, но, если ты подождешь пять минут, я тебя выслушаю.

Открыв холодильник, я убедилась, что он почти пуст. Только остатки холодного цыпленка, принесенного Вальтером накануне. Я глубоко вздохнула. Ну никак, никак я не могла есть землю. Захлопнув дверцу, нашла чайник, налила воды и поставила на огонь. Пока он грелся, я заварила мате. Интересно, этот тип пьет мате? Я сама не понимала, почему меня это волнует. Если он мне сейчас что-то расскажет, я не смогу спать спокойно целый день. Что же сделать, чтобы его остановить?

Вода вскипела, я выключила газ и принесла все – чайник и мате – в гостиную, поставив перед диваном. Парень по-прежнему казался мне усталым, словно человек, выгоревший и состарившийся раньше срока.

– Будешь?

– Конечно.

Я слегка размешала заварку бомбильей[4] и залила кипятка в середину. Передала мате гостю, и он начал пить. Закончив и не выпуская из рук пустой калабас, парень заговорил. Он рассказал, что к нему приходила его тетя, сестра матери; он давно уже ее не видел, хотя именно она его вырастила.

– Моя родная мать целыми днями работала и, приходя домой, сразу же падала в кровать. Так вот, пришла тетя. Я с трудом ее узнал.

Протянув руку, он отдал мне калабас. Я налила и себе тоже.

– Мне пришлось хорошенько приглядеться, чтобы понять, что это она. И пришла она не ко мне домой, а в полицейский участок.

Он произнес «участок», и я поперхнулась мате. Во что, черт побери, я вляпалась? Он спросил, все ли в порядке, и я кивнула. Не знаю, понял ли он, но ничего не сказал. Пришлось еще покивать, чтобы он продолжал.

– Мне с трудом удалось успокоить тетю и убедить ее все рассказать. Оказывается, шесть дней назад моя двоюродная сестра Мария пропала. Ушла на курсы медсестер и не вернулась. Я был ошарашен, не знал, что делать и что говорить.

Парень помолчал. Смотрел на меня, словно ждал ответа, но я не произнесла ни слова.

Дальше он рассказал, что тетя начала обвинять его сослуживцев: дескать, и полицейские, и комиссар даже палец о палец не ударили, чтобы найти девушку. Но он почти ее не слушал. Все думал о своей кузине Марии, о том, как мало ее знал, помнил только маленькой девочкой – подумаешь, какая-то дальняя родственница, от горшка два вершка, которую он давным-давно не видел! Но слезные мольбы тети – она во что бы то ни стало решила добиться помощи – вернули его к действительности. Теперь Мария выросла, хочет стать медсестрой. И он поможет тете.

Я слушала его рассказ, но не могла ничего ответить. Меня злило то, что только родство, голос крови, заставляют его пуститься на поиски, а не сама девушка. Любая девушка. Он легавый, это его работа.

По его словам, после ухода тети он начал розыски.

– Мне казалось, что для полицейского это не сложно, – продолжал он, – но потом много чего произошло.

Я протянула ему еще мате. По мне так он уже сказал достаточно, не хотелось больше его слушать, но парень добавил:

– В конце концов я понял, что в этом деле придется разбираться мне одному, без посторонней помощи.

Из кармана куртки он достал фотографию. Хотел отдать ее мне, но я велела ему держать снимок в руке и показать мне оттуда, где он сидел.

Увы, но дело обстояло именно так: все ищут своих близких в одиночку.

Я взглянула на фотографию у него в руках и потом посмотрела на него. Улыбка девушки и нечто в облике парня заставили меня думать, что на этот раз, возможно, удастся успеть вовремя. Мне не хотелось, чтобы вышло так же, как с Флоренсией. В тот раз я сама решила солгать: мать Флоренсии не сводила с меня требовательных глаз. И я чувствовала свою вину, это было тяжело. Может, теперь вдвоем с этим легавым мы сумеем сделать все по-другому.

Я представила себе, как другие полицейские твердят: «Наверняка сама вернется, небось, сбежала с каким-нибудь хахалем», и разозлилась на него и на его сослуживцев.

Глядя, как он теребит в руках фотографию, я подумывала запросить с него кучу бабла, чтобы он отвязался, а потом вспомнила про девчонку.

– Это будет стоить денег, – сказала я, не моргнув глазом.

Если копам платят за то, чтобы они искали и ничего не делали, почему бы им самим не заплатить мне?

Он замолчал. Посмотрел на меня. Теперь казалось, что в выражении его лица мелькнуло нечто недоброе.

– Деньги я принесу завтра, если устроит, и сразу же поедем к моей тете.

– На патрульной машине ни за что не поеду, – ответила я.

Он расхохотался. Хоть и было приятно видеть его белозубую улыбку – он напоминал обычного смазливого чувака из нашего района, – я продолжала сидеть с серьезным видом.

– Поеду на велосипеде.

Он отрицательно мотнул головой. Тогда я сказала:

– Сделаем так. Встретимся завтра, но ты будешь рассказывать только о ней. О полиции – ни слова.

Он улыбнулся, кивнул и произнес:

– Ладно, завтра я к тебе заеду, буду на своей машине. Меня зовут Эсекиель.

Когда коп убрался восвояси, я пошла в ванную. Хотя дома больше никого не было, я закрылась на защелку и посмотрелась в зеркало. Я тоже потихоньку менялась. Определенно предстояли жаркие денечки. Мне хотелось запомнить себя такой, какой я была в тот миг, на случай, если во всех грядущих передрягах мое лицо станет совершенно иным. Затем я выключила свет, вышла из ванной и улеглась спать.

«Завтра я к тебе заеду, буду на своей машине».

Вот что первым делом всплыло в голове после пробуждения. Это уже перебор – садиться в машину легавого. Я встала и по дороге в ванную наткнулась на чьи-то берцы и надела их. Накануне Вальтер привел с собой девицу. Его дверь была закрыта, и я не знала, ушел ли он уже на работу или все еще валяется в постели. Лучше бы он был занят: я не предупреждала его, что собираюсь уходить. Зашнуровав берцы, я отставила одну ногу в сторону. Они мне явно шли. Никогда у меня не было таких классных ботинок.

Босиком эта девица далеко уйти не могла, так что наверняка она так и прохлаждается в комнате моего брата.

Скинув ботинки и отпихнув их в сторону, я продолжила путь в ванную. Пока писала, посмотрела, умывался ли уже Вальтер, брился ли и вообще делал ли что-нибудь, но нет. Не хватало еще, чтобы эта парочка появилась в тот момент, когда заедет коп. Я сполоснула лицо и почистила зубы. Банного полотенца на месте не было – точно дело рук Вальтера.

Стряхнув воду с рук, я провела ими по волосам. Вернулась в свою комнату, чтобы переодеться, стараясь не шуметь. Я решила подождать этого типа снаружи, у калитки, чтобы ему не пришлось заходить во двор. Где же брюки? Шорты не годятся. Я пошарила в шкафу, но без толку: пара лосин и куча шортов. На полу громоздилась гора грязной одежды. Когда-нибудь все-таки придется взяться за стирку. Может, какие-нибудь брюки остались на диване в гостиной. Я часто засыпала там под музыку. Терпеть не могла, если Вальтер выключал приставку, но всякий раз, вернувшись домой, он ее выключал или уменьшал звук. И тогда я просыпалась – в три или четыре ночи – и не могла заснуть до самого утра. Хуже всего приходилось, если вдобавок на крыше затевали свару уличные коты. Спать я могла только при включенной музыке.

Под диваном в гостиной я обнаружила пару джинсов, на удивление даже относительно чистых. Там же валялась пустая бутылка из-под пива, но ее я оставила лежать где лежала. Подняла штаны, встряхнула их и надела. Потом поискала кроссовки, мобильник и рюкзак. Хотелось есть, но времени ни на что не хватало.

Когда я вышла во двор, солнце уже припекало. В его лучах зелень казалась более яркой и сочной. Мне это понравилось. Я даже на секунду забыла, что голодна. Благоухала не только земля, но и растения. Шагая к выходу, я глубоко вдыхала их запах, чтобы он впитался в мое тело. Это единственное, чего мне не хватало, чтобы окончательно проснуться. Я подошла к ограде. Неизвестно зачем выглянула на улицу, – ведь я даже не знала, как выглядит машина этого полицейского. Я развернулась и прислонилась к решетке. Замок впивался мне в спину, так что пришлось отодвинуться. Я так долго смотрела на свой дом, что поняла: мне не хочется уходить. Совершенно непонятно почему, ведь я же не на Луну собиралась! Всего-то дел – доехать до жилища пропавшей девушки и вернуться.

– Марии нет дома, Мария ушла, – произнесла я вслух и обернулась.

Солнце ярко освещало дорогу. Какой-то кот с разбега перескочил ограду, за ним, вывалив язык, неслись две собаки.

– Слабаки! Фу!

Псы промчались мимо, а кот, глумясь над ними, одним прыжком взмахнул на крышу. Собаки застряли на углу, копаясь в мусоре.

Должно быть, уже пора. Я вставила ключ, открыла калитку и вышла. Потом заперла замок и убрала ключи в рюкзак.

Через несколько минут он подъехал.

Я села в машину – серую, пахнущую новой кожей, и коп рванул с места. Эсекиель – так он представился; я смотрела, как он рулит, и с трудом заставляла себя не думать о его имени. Он тоже порой искоса бросал на меня взгляд, мы оба чувствовали некоторую неловкость, было заметно, что он не знает, что сказать. За окном солнце уже палило во всю мощь. На углу какой-то малыш пытался перепрыгнуть канаву, но плохо рассчитал и свалился в пахнущую гнилью воду. Мать, отставшая на несколько шагов, отвесила ему подзатыльник, и мальчонка расплакался. Смотря на них, я думала, как горит у ребенка ухо после затрещины, думала о его мокрых перепачканных ногах, о его досаде из-за неудавшегося прыжка. Примерно так же я чувствовала себя в этой машине.

– Хочешь послушать музыку? – предложил легавый, словно прочитав мои мысли.

Усевшись ровнее, я включила радио. Поискала на разных частотах, но безуспешно, ничего достойного внимания не передавали, пока я не наткнулась на Джильду[5]. Мама обожала Джильду. Часто вспоминала, что та в свое время работала воспитателем в детском саду. Я закрыла глаза и увидела свою старушку – как она, что-то напевая, хлопочет по дому. В те редкие дни, когда она казалась счастливой, у нас всегда звучала музыка, а отца не было дома. Во время поездки на машине – а мне совершенно не хотелось никуда ехать – мама явилась мне в голосе воспитательницы детского сада с широкой улыбкой и алой помадой на губах, что сделало атмосферу чуть более сносной.

Песня закончилась, и полицейский сказал «спасибо». Я открыла глаза и засмеялась.

– Тебе тоже нравится Джильда?

– Спасибо, что согласилась помочь, – уточнил он.

Он уже не казался таким официальным, таким образцовым копом. Пришлось напрячься и начать думать о нем как об Эсекиеле. Так его звали.

– Есть хочу, – произнесла я. – Но все равно сейчас нельзя.

Он не ответил. Продолжал рулить. Я решила, что он либо не расслышал, либо ему просто плевать на меня, но вскоре он остановил машину у обочины и сказал:

– Смотри!

Эсекиель показывал куда-то со своей стороны машины. Я наклонилась к нему и увидела вывеску: «Гриль, паста, картофель фри». Когда я соприкоснулась с ним плечом, мне в нос ударил какой-то аромат. Не знаю, то ли дезодорант, то ли кондиционер для волос, но он мне настолько понравился, что я улыбнулась. А затем отодвинулась на свое сиденье.

– Сделаешь работу, и мы тут поедим. Спешить некуда, – Эсекиель тоже улыбался.

Он тронулся с места, и мне перестало казаться, будто у меня болит голова и промокли ноги.

Дом Марии выглядел очень симпатичным. Во всяком случае, намного симпатичнее, чем мой. Я не знала, где мы находимся, а спрашивать не хотелось. Эсекиель и его тетя смотрели на меня, словно ожидая каких-то слов, а я, не зная, что сказать, высунулась в окошко и обозревала окрестности, землю.

Тетя Эсекиеля рассказала, что ее дочка любила пить мате на воздухе и попутно читать конспекты из своей школы медсестер. Она чуть не расплакалась. Я велела Эсекиелю оставаться с тетей и вышла из дома. Дверь была открыта, нужно было лишь толкнуть раму с москитной сеткой – она показалась мне невероятно тяжелой.

Двор оказался меньше моего, но был очень ухоженным. Подстриженная трава, ни единого сорняка, маленькие растения в горшках и вазонах, едва доходивших мне до колен. Я повернулась к дому в поисках чего-то, чего сама не понимала.

Москитная сетка открылась, а потом опять закрылась. И тут же я увидела, как подходят Эсекиель с его тетей.

– Пойдем, покажу кое-что, – сказала тетя. И потом добавила: – Вот здесь. Здесь любила сидеть моя дочка, когда пила мате и готовилась к занятиям.

Она указала на участок земли, похожий на остальной двор, только здесь лежало срубленное дерево и трава вокруг была чуть длиннее. Я пошевелила ствол, и из-под него бодро выползла пара мокриц и сороконожка. Ствол перевернулся мокрой стороной вверх, на солнышко. С этого бока на дереве тоже обнаружились живые букашки, но они застыли неподвижно, будто ошалев от неожиданно яркого света.

А под стволом, свободная от травы, лежала земля.

Я попросила хозяев оставить меня одну и подождала, когда они уйдут. Никогда в жизни больше не позволю никому смотреть, как я ем землю. Я не двинулась с места, пока не услышала, как хлопнула москитная сетка. Теперь я могла спокойно снять кроссовки, усесться, провести рукой по земле, снова почувствовать ее ногами. На какой-то миг опять объединиться с ней. Глаза я не закрывала, но стала представлять себе фотографию Марии, показанную Эсекиелем. Красивая была девушка, черноволосая. И улыбка чудесная. Я подумала о ее пациентах – наверняка, они радовались, что до них дотрагивается такая красавица!

Сперва земля всегда холодная, но в руке и потом во рту согревается. Я взяла немного и поднесла к губам. Проглотила. Прикрыла глаза, ощущая, как земля теплеет и начинает жечь изнутри, и съела еще немного. Земля была ядом, необходимым для контакта с телом Марии, а я обязательно должна до него добраться.

Я улеглась на траву, не открывая глаз. Уже давно я знала, что из этого мрака рождаются образы. Мне хотелось увидеть их и забыть обо всем остальном, даже о том, что болит живот. Сначала была пустота, потом вспыхнул огонек – я смотрела на него так пристально, что он превратился в пару блестящих черных глаз. И мало-помалу, словно сотканное ночью, передо мной проявилось лицо Марии, ее плечи и волосы, выплывшие из сгустившейся тьмы – самой глубокой, какую мне доводилось видеть.

Только земля не окутывала ее тело. Это мне понравилось. Одетая в светлое платье, она казалась совсем юной. Она где-то лежала. И была жива.

Но что-то там напоминало тюрьму. Свет не проникал в то место, где находилась Мария. Она дышала, но со страхом. Ничто в ней не улыбалось. Платье, начинавшееся на плечах, ниже терялось в ворохе одеял, которые, казалось, силой удерживают ее на месте.

Мария смотрела прямо на меня. Ее лицо взывало о жалости. А в черных глазах плескалась боль.

Смотря на нее, я вспомнила, что у меня болит живот, но мне не хотелось возвращаться к реальности. Я старалась оставаться там и разглядеть ее четче, чтобы понять, где она находится, но вокруг все было затянуто пеленой мрака. На стене в глубине помещения, сразу за кроватью, на которой лежала и смотрела на меня Мария, виднелась надпись, которую мне никак не удавалось прочесть. Могла ли я читать? В снах – никогда. Буквы казались странными и не стояли на месте. Если у меня получалось расшифровать одно слово, следующее за ним моментально менялось. Было практически невозможно прочитать что-либо во сне.

Удар о ее тело, лоб в лоб, огорчил и рассердил меня. Я была не в состоянии шевельнуться, увидеть откуда-то из-за пределов этой комнаты то место, где она лежит с широко открытыми глазами; в них стоял такой ужас, что я согнулась от муки, словно меня били ногами. Вернулась боль, мое тело снова оказалось там, где не должно было находиться. Я не могла оставаться, мне не хватало воздуха. Я стояла так близко к Марии, что от этого не было никакого толку.

А вот теперь да, теперь я хотела уйти, но снова ударилась о нее. Нужно было отдалиться, посмотреть на нее, почувствовать. Но я знала, что она жива, и от этого боль уже не казалась такой мучительной. Собрав все силы, я рванулась прочь, перестала смотреть ей в глаза и одновременно начала пятиться к стене с надписью – на этот раз я даже не стала пытаться прочитать ее. Я представила, будто фотографирую буквы на телефон, и перед глазами встали слова: «неси свой крест». В этот момент дверь начала открываться. Меня охватил леденящий ужас. Это было последним, что я видела.

Я распахнула глаза.

Вынырнула из своего видения, задыхаясь, словно сама тоже провела много дней в заточении.

Как могла, я встала и отряхнулась. Ужасно хотелось пить. В горле пересохло, во рту тоже. Меня подташнивало, голова кружилась. От лютой жажды я ничего не соображала.

– Воды, – прохрипела я, когда увидела приближающегося Эсекиеля.

Тетя стояла у него за спиной.

– Воды, – снова попросила я и добавила, с трудом шевеля полумертвыми от жажды губами: – Мария жива.

Меня отвели в ванную. Закрыв за собой дверь, я начала пить с такой неутолимой жадностью, как прежде на школьных переменах: тогда за нами присматривала сеньорита Анна, и нам казалось, будто вкуснее воды из крана нет ничего на свете.

Потом я посмотрелась в зеркало и обнаружила то, о чем уже догадывалась: «Я выгляжу совсем как она, – сказала я себе. – Я знаю ее имя и знаю, что она жива. Я хочу найти ее. И я похожа на Марию. В губы, в волосы, в мою кожу впиталась земля и впиталась она: ее глаза для меня – зияющая рана. Я не позволю ей, живой, навеки затеряться среди теней».

– Жареной картошки, побольше… И еще бифштекс.

Я заказала эти блюда, потому что очень их люблю, такое всегда готовили на мой день рождения. По утрам я вставала с постели, надевала что-то на ноги, чтобы не огрести очередную затрещину, и выходила из комнаты на поиски мамы.

Кран был открыт до отказа, струя воды с силой била в темную горку картофелин. От воды земля превращалась в грязь и мутной рекой устремлялась в слив раковины. В ту пору я уже отлично умела чистить картошку кухонным ножом, но в свой день рождения даже не пыталась предлагать помощь. «Я сама приготовлю», – говорила моя старушка и отстраняла меня рукой, но уже через мгновение я опять стояла рядом. Мне нравилось смотреть, как режут картошку, нравилось, как она жарится. Нравился запах.

Бифштексы, по штуке на каждого. Иногда старик не приходил к ужину, и тогда мама оставляла для него бифштекс в тарелке, прикрытой салфеткой. Но жареную картошку не оставляла никогда. «Обойдется», – ворчала она, и мы с Вальтером помирали со смеха. Это были лучшие дни рождения на свете.

Эсекиель заказал мясо, неизвестно какое, и салат. Салат? Это меня рассмешило. В заведении всего навалом, а парень тупо просит зеленые листья.

– Что будете пить? – спросила официантка, девица с гладкими волосами, всего на пару лет старше меня. Не глядя на нас, она делала пометки в блокноте.

Эсекиель попросил пива – неизвестный мне сорт. Темное пиво какой-то редкой марки. Его принесли моментально, причем холодное. Мне нравилось сидеть там – можно избавиться от привкуса печальной земли во рту при помощи картошки фри и пива.

– Ты же знаешь, что нам придется приехать еще раз, да? – спросил Эсекиель, выпив половину стакана.

Я утвердительно кивнула. Мне это было прекрасно известно. Мария жива, а я не понимала, как выяснить, где она находится. Не было нужды опять есть землю, чтобы почувствовать ужас в ее открытых глазах. Ее земля – все еще часть моего тела.

– Сейчас я очень устала, – сказала я, и тут нам принесли блестящий поднос с картошкой.

– Конечно, понимаю. Давай поедим, и я отвезу тебя домой.

Вытянув руку, я ухватила дольку картошки. Передо мной лежали приборы – стальные нож и вилка, завернутые в салфетку. Но мне хотелось касаться картошки руками. Запустить пальцы в хрустящую горку. Картошка была горячей, но не настолько, чтобы обжечь. Взяв ломтик, я вгрызлась в него и вспомнила вкус этих толстых долек: они были такими мягкими, что казалось, будто внутри у них пюре. Из ломтика вырвался пар, и я надкусила еще раз.

Я пребывала на вершине блаженства, когда Эсекиель произнес:

– Завтра я за тобой заеду. Буду на своей машине.

Я не хотела смотреть на него. Вытянув руку, продолжала наслаждаться картошкой фри.

Той ночью мне опять приснилась сеньорита Анна. Внутри нее что-то погасло, она даже не выглядела сердитой. Единственное, что в ней осталось, – это печаль. Я подошла к ней, и при моем приближении в ней вновь зажегся огонек.

– Я здесь совсем одна, понимаешь? Никуда не могу уйти.

Это видение резко отличалось от тех декораций, в которых передо мной предстала Мария. Учительница обреталась в каком-то бескрайнем безлюдном пространстве. Только она, в вечном одиночестве.

На ней не было плаща, может, поэтому она казалась намного более худой, чем прежде.

От омерзительного запаха меня затошнило, и сеньорита Анна сочувственно посмотрела на меня.

– Если тебе больно, – сказала она, – то виной тому не это место, а земля в твоем животе.

Я не ответила и задумалась над тем, сколько еще земли я смогу съесть, не нанеся непоправимый урон своему горлу, желудку и всему телу.

Пора было просыпаться, но мне не хотелось оставлять сеньориту Анну.

– Мне нужно идти, прости, – наконец произнесла я.

Сеньорита и теперь не рассердилась. Она распахнула мне объятия и на прощание и сказала:

– Знаю, знаю. Поторопись, Землеедка. Мария еще жива.

Я его ждала.

Солнце едва встало, а я уже его ждала.

Вальтер опять закрылся в своей комнате с той девицей в берцах. Они заявились несколько часов назад, но я не выходила. Должно быть, здорово его забрало, если он два раза подряд тащит в койку одну и ту же девчонку.

Еле заметный свет с улицы начал робко просачиваться в мою комнату, а я его уже ждала. Конечно, Эсекиель не приедет в такую рань, но я не спала и размышляла о том, что нам предстоит. Все задавалась вопросом: вот мы поедем в дом Марии, вот я наемся земли и, быть может, нам удастся найти девушку – что потом? Будем ли мы еще что-нибудь делать вместе, он и я? Это меня рассмешило. Почему вдруг в голову лезут подобные мысли?

Заснуть больше не получалось, поэтому я встала и пошла в ванную принять душ. Полотенец опять не оказалось. Чем, интересно, занимается мой брат со своей подружкой, похищая все полотенца в доме? Я решила отправиться на поиски босиком, приятно будет перед отъездом почувствовать под ногами свою землю. Что-то мне подсказывало, что я могу и не вернуться.

Белье мы обычно сушили на веревках возле дома. Я сделала несколько шагов и остановилась. Соприкосновение с утренней травой внушило мне мысль, что собственные ноги никогда не позволят мне навсегда покинуть это место. Газон под моими подошвами оказался влажным, и пальцами ноги я попыталась ворошить траву, чтобы увидеть, что прячется под ней. Почва внизу тоже пропиталась сыростью. Я дотронулась до нее. Чуть позднее мне придется есть землю другой женщины. Именно поэтому я задержалась, чтобы минутку посмотреть на землю, принадлежащую мне. Подняв глаза, я увидела его.

Эсекиель стоял на дороге, хотя не было еще и девяти. На его лице сияла улыбка, приводившая меня в восхищение, и он смотрел на меня. А я выглядела сущим пугалом – босая, растрепанная, невыспавшаяся. Забежав в дом за ключом от калитки, я было решила надеть кроссовки, но ноги уже успели испачкаться… Так что пришлось идти открывать как есть.

– Извини, – сказал он, когда я впускала его.

Эсекиель поплелся за мной к дому. По пути я вильнула в сторону, схватила первое попавшееся полотенце с веревки, и вернулась к крыльцу. Он зашел и застыл в гостиной, словно не зная, что делать дальше. Я махнула рукой в направлении дивана и спросила, готовить ли мате. Усевшись, Эсекиель, казалось, почувствовал себя менее скованно, но все равно у меня было впечатление, будто он никак не может признаться в чем-то, что гложет его изнутри. Вот таким, страдающим, он тоже совсем не походил на копа – просто обычный парень.

– Я собиралась в душ, – объявила я и ушла в ванную, оставив на соседнем стуле горячий чайник и все для мате.

Поскольку Эсекиель меня ждал, я не могла торчать под душем, пока не выльется вся цистерна. А мне нравилось именно так: смочить волосы горячей водой, потом намылить шампунем, позволить ему стекать по телу, вдыхать его аромат, прежде чем смыть. Взяв прядь волос в руку, я поднесла ее к носу. Потом понюхала плечо – мое любимое место. Через пару минут я опять встала под струю. Наклонилась за кондиционером и, подняв флакон, обнаружила, что он почти пуст. А без кондиционера мне вовек не расчесаться. Я вспомнила про девицу в ботинках, и мне захотелось убить Вальтера: сам брат в жизни не пользовался кондиционером. Вытащив пробку, я налила воды во флакон, потом закрыла, встряхнула, вышла из-под душа и опрокинула все содержимое себе на голову так, чтобы хватило до самых кончиков волос. Затем я намылилась. Вода тем временем начала остывать, и мне уже не было так приятно. Пока я водила мылом по телу, душ стал совсем прохладным, так что я постояла под струей несколько секунд и вылезла. Начала вытираться спасенным с улицы полотенцем, но оно оказалось таким маленьким, что его едва хватило на тело, а волосы остались влажными. Я засунула полотенце под кран, а потом повесила его, насквозь промокшее, на крючок около зеркала. Вытащив пробку из пустого флакона от кондиционера, я оставила его на краю раковины. Вальтер поймет намек. А потом я оделась и вышла из ванной.

Эсекиель так и сидел, как истукан. Я было подумала, что он ни разу не заварил себе мате, но он уже успел выхлебать полчайника. Брат со своей подружкой не подавали признаков жизни. Я присела, налила себе мате, но футболка липла к влажному телу, а вдобавок еще струями текло с волос, и мне стало неловко сидеть в мокрой одежде перед парнем. Поэтому я сказала:

– Поехали.

– Еще рано, но мы можем прокатиться.

Я заметила, что он смотрит на меня, прямо на мокрую футболку, но он тут же отвел глаза. Я откинулась назад, чтобы подвязать волосы – высоким узлом, на затылке. Отставив чайник и калабас, я направилась в комнату, чтобы накинуть что-нибудь поверх сырой футболки, но по пути наткнулась на валявшийся на полу черный жакетик, на пуговицах и с красными полосками – мне он сразу понравился. Надела его, застегнула пуговицы, обернулась и сказала Эсекиелю:

– Я готова.

Если предстояло есть землю, то до того я не могла проглотить ни кусочка. Мы ездили кругами, чтобы купить перекус на потом.

– Может, сладкого? – предложил Эсекиель, и я не сумела сдержать широкой улыбки.

Я мечтала о «дульсе де лече» – карамельном десерте, и у меня слюнки потекли. Сам Эсекиель с незабываемым ароматом своего одеколона производил на меня точно такое же впечатление. Пока он рулил, я старалась глубоко втягивать носом воздух. Пыталась не смотреть на него, а следить за дорогой, но запах все равно чувствовался.

– Уже скоро, – сказал он.

Я закрыла глаза и открыла их только когда машина остановилась. Я решила, что мы уже на месте, но Эсекиель затормозил на углу перед гигантской кондитерской, выкрашенной в желтый цвет. Он вышел, обогнул машину спереди и, увидев, что я продолжаю сидеть, сделал мне знак следовать за ним.

Мы вошли. Я смотрела на всю эту вкуснятину и гадала, что выберет он сам. Но когда до нас дошла очередь, Эсекиель обратился ко мне:

– Что бы ты хотела?

«Все, что угодно, лишь бы с шоколадом и карамельным кремом», – подумала я и чуть не расхохоталась.

Я взяла целую кучу пирожных и побольше с безе – от них рот делается как у клоуна. Уверена, что этого запаса мне могло хватить дня на три.

Эсекиель заплатил кассиру – крупному серьезному мужчине, который уложил покупки в пакет с нарисованными булочками.

На улице Эсекиель отдал мешок мне. Мне ужасно хотелось открыть его прямо сейчас. Когда мы сели в машину, он велел положить его назад, есть будем на обратном пути, и я аккуратно пристроила его на сиденье. Я уже не могла думать о земле, мечтала только о сладостях, как какая-нибудь наркоманка. Через пятнадцать минут мы затормозили у дома Марии.

Имени ее я не знала. Для меня она была просто матерью Марии и тетей Эсекиеля. Она сказала, что всю ночь не спала, и я ее понимала. С тех пор как я начала есть землю ради других, мне больше никогда не удавалось спать так, как прежде. Накануне я вытащила две бутылки пива из холодильника; одна из них, наполовину пустая, так и осталась стоять у дивана. Прихлебывая мелкими глотками, я старалась думать только о музыке, доносящейся из приставки. Мне хотелось, чтобы пиво очистило мой разум. Не думать о связанной Марии, не думать о запертой Марии. И о ее маме тоже не думать. В какой-то момент я заснула.

А теперь эта мама стояла передо мной, совсем близко. Я знала, что она собирается мне что-то сказать, но слышать этого не хотела. Должна была сохранить всю себя для земли. Но все равно она уселась напротив и попыталась взять меня за руки.

– Дочка… – сказала она, словно умоляя меня о чем-то скорее глазами, чем словами. – Дочка…

Я отрицательно покачала головой. Она замолчала. Говорили только ее глаза.

– Нет, так не получится, – произнесла я, стараясь не смотреть на нее, стараясь не прокручивать в голове то бесплодное время, сиротские годы, которые ранили кожу, как наждак, и уже никогда, никогда ни одна женщина не сможет обратиться ко мне словом «дочка». – Я пришла, чтобы есть землю вашей дочери, – сказала я и встала, чтобы в одиночку броситься в эпицентр бури ради спасения чьей-то жизни.

Я погладила рукой землю – она давала мне новое зрение, посылала картины, видимые лишь мне. И я знала, насколько больно получать весточку от похищенных тел.

Я погладила рукой землю, сжала кулак и подняла ключ к той двери, через которую ушла Мария, а перед ней еще многие и многие девушки – любимые дочери, плоть от плоти других женщин. Поднеся землю ко рту, я проглотила ее, а потом еще глотала и глотала, чтобы обрести новое зрение и суметь видеть.

Это была она. Багровый синяк под глазом Марии отозвался пылающей яростью в моем сердце. Этой отметины еще вчера не наблюдалось, а лицо девушки казалось воплощением печали. Я продолжала глотать, пьянея от земли. Мне необходимо было видеть. Вот она, Мария: как я и предчувствовала, девушка впала в отчаяние. Я попыталась успокоить ее. Она с силой вытягивала руки, переставшие повиноваться. Мария лежала, привязанная к постели – омерзительно склизкой и грязной для тела, появившегося на свет так недавно, лет семнадцать назад. Кровать ходила ходуном, стуча о стены, а Мария все дергала и дергала свои путы, ветхие тряпки, от которых, однако, не могла освободиться.

И вновь на стене этого склепа, служившего девушке тюрьмой, проявились черные буквы. Они перескакивали с места на место, не давая мне прочесть надпись. Я наклонилась, и земля ушла из-под моих ног. Я старалась свернуться клубком, но голова держалась прямо и в упор смотрела на Марию и на черные слова на задней стене, тонущей в темноте. Девушка уже не билась, пытаясь освободиться от пут. И, словно на фотографии, я прочла: «неси свой крест».

Сбоку от кровати открылась дверь, и ее скрип поверг нас обеих в ужас. Она лежала неподвижно, но ее глаза, свободные от оков, поведали мне о ее страхе, побоях и желании спастись. С трудом я различила мужскую фигуру, протиснувшуюся в комнату. Свет, падавший из двери, огнем жег глаза Марии и мои собственные. Но мне необходимо было разглядеть этого человека. Я боролась с ярким светом, причинявшим мне боль, и наконец сумела увидеть мужчину. Старик, на голове редкие кустики седых волос. Тощие руки казались по-прежнему сильными. Старик, обычный местный дедок. Сейчас он тряс Марию и твердил: «Угомонись, женщина!»

Я не могла видеть ее слез. Мне захотелось укусить его, но и это было невозможно. Обхватив колени руками, я наблюдала мельтешение букв: вот они отделились от стены и запорхали вокруг меня черными ночными бабочками. Старик тоже направился в мою сторону. Неужели он меня увидел? Но нет. От страха меня охватил холод, потом наступило ошеломляющее оцепенение, и я ощутила боль в животе.

Пора было уходить.

Против своей воли я вернулась в мрачном, как ночь, состоянии духа, а в голове билась черная бабочка, выписывая крыльями: неси свой крест.

Деньги в кармане не улучшили моего настроения. Хоть я и старалась изо всех сил, все равно потерпела неудачу. Мария могла умереть уже этой ночью. Ее мама сказала лишь: «Возвращайся», и, притянув меня к себе, вложила пачку денег в мои перепачканные землей руки.

Мы ехали в машине молча. Эсекиель тоже выглядел опечаленным. Никто из нас не произнес ни слова. Я посмотрела на свои пальцы: от желания побыстрее убраться оттуда я даже не успела их помыть. Мне стоило такого труда сдержать слезы, что я пулей выскочила за дверь дома. Вытащила перехваченную резинкой стопку купюр, бросила на них взгляд и вспомнила свою маму: она страшно сердилась, если мы трогали деньги перед едой: «Идите, мойте руки после этой гадости! Там полно микробов!», – говорила она.

Теперь мои руки были грязнее, чем все деньги мира. Пальцы ослабели, и пачка чуть не выпала на пол. Эсекиель посмотрел на меня:

– Купи себе что-нибудь.

Я не ответила.

– Ты их заработала, – настаивал он. – Купи то, что давно хотела. Что-нибудь для себя.

Вместо ответа я отвернулась и посмотрела в окно, словно это могло унести меня прочь из машины, из сегодняшнего дня, избавить меня от грязных рук, от собственного тела и колдовских чар земли.

«Что-нибудь для себя», – подумала я. Посмотрела на жакет подружки Вальтера. Вещи в нашем доме всегда просто были, ими пользовались – и точка. А своего собственного у меня никогда ничего не имелось.

В этот момент мы как раз проезжали перекресток, где на углу стоял магазин, торгующий полотенцами и постельным бельем.

– Притормози здесь, – тихонько попросила я, но Эсекиель проехал мимо. – Останови, – уже громче потребовала я.

Выйдя из машины, я зашагала к магазину. Дело двигалось к полудню, небо заволокло, немного похолодало. Жакетик, очень симпатичный, был сшит из тонкой ткани и совсем не согревал. Полный отстой. Я толкнула стеклянную дверь и зашла в магазин.

Девица за прилавком, казалось, не горела желанием меня обслуживать.

– Ты заметила что-то интересное в витрине?

На витрину я вообще не смотрела.

– Хочу большое полотенце.

Продавщица поглядела на меня, как на марсианина, потом потопала вглубь помещения и вернулась с целой стопкой.

– Банные простыни, – бросила она.

Она выложила на прилавок одно розовое полотенце – я даже не дотронулась – другое цвета земли – оно мне вообще не понравилось. Последним оказалось темно-бордовое, почти фиолетовое, цвета старого вина. Я провела по нему пальцами – это было отличное полотенце! Взвесила его на руке – тяжелое. Попробовала завернуться в него целиком и пришла в полнейший восторг.

Не знаю уж, что продавщице больше не понравилось – мои замаранные землей руки или перехваченная резинкой стопка денег, которую я вытащила из кармана джинсов, но она брезгливо процедила: «Ну что, берешь?» Не так чтобы мне было уж очень важно это полотенце, но я сказала: «Ага», и девица назвала мне вполне нормальную цену. Сняв резинку с купюр, я начала отсчитывать нужную сумму. Видела, что руки у меня в земле, но мне не было стыдно. Думала лишь о том, чтобы расплатиться и побыстрее свалить оттуда. Закончив считать, я отдала деньги продавщице, она опять нырнула вглубь помещения и вернулась с большим пакетом, украшенным розовым бантом. Сперва меня чуть не стошнило при виде этого пакета, но потом я подумала, что это первый подарок, который я делаю себе самой, на свои деньги, и он мне даже понравился. Мне сразу захотелось очутиться дома, принять горячий душ и смыть с тела всю грязь и тоску, а потом завернуться в это полотенце, мое собственное.

Эсекиель ждал меня у дверей на улице. Бросил взгляд на пакет, улыбнулся, но, к счастью, промолчал. Мы зашагали к машине. Я шла, опустив глаза, но тут что-то привлекло мое внимание.

Подняв голову, я прочитала слово «кузнец», потом следовало имя и номер телефона. Вывеска была выполнена из гнутой арматуры и крепилась к серой стене. И сам дом был серым, цвета цемента, но из-за железных букв отличался от своих соседей. На миг я представила себе человека со сварочным аппаратом в руках, лицо закрыто маской, чтобы пламя не опалило глаза. Над вывеской из металлических прутьев на стене висело еще одно послание, написанное тем же беспощадным железом: «неси свой крест».

Сердце бешено застучало у меня в груди. Я почувствовала, как невидимая сильная рука сжимает мою шею и душит.

Я, как вкопанная, остановилась, окинула взглядом весь фасад дома и прочла:

Слова застряли у меня в горле.

Там, где железные буквы опирались на серые стены, начала открываться деревянная дверь. Она рассохлась от старости. Чья-то рука толкнула ее изнутри, ровно настолько, чтобы можно было протиснуться. Наружу выбрался старик, он тащил какую-то металлическую штуковину в сторону гаража. Бросив там железяку, мужчина остановился, чтобы перевести дух, поднял глаза и заметил нас. Между нами и им стояла металлическая ограда, но все равно он посмотрел сначала на меня, а потом на Эсекиеля. Моему спутнику он даже слегка улыбнулся и тут же отвернулся, снова зашел в дом и закрылся на замок. Дверь он захлопнул с грохотом. На принесенной им железяке висела какая-то бумажка, может ценник, я не рассмотрела. Глаза мои были прикованы к той двери. Я боялась, что он появится снова – например, пойдет за очередным готовым заказом. От одной мысли, что я опять увижу его, меня охватила паника.

Внезапно все вокруг стало нереальным, как во сне. Я отвела взгляд от деревянной двери за оградой и посмотрела на Эсекиеля. Подняв руку, я указала на дом и только тогда обрела дар речи:

– Мария там, в этом доме.

Я даже не представляла, что у него есть оружие, но последним, что я видела, был Эсекиель: он говорил по мобильнику, держа в руке пистолет. Ничего не подозревая, я целыми днями раскатывала по городу на машине с вооруженным до зубов типом. Я так вцепилась в пакет с полотенцем, что бант оторвался и упал на землю. Я пнула его носком кроссовки, и розовая лента почернела от грязи. Попятившись назад, я посмотрела на Эсекиеля. А он даже не взглянул в мою сторону, будто теперь, дав ему желаемое, я вовсе перестала для него существовать. Тем более – перед домом старика, похитившего девушку.

Я отступила еще на несколько шагов, достаточно, чтобы убраться с дороги. Мне хотелось домой. Эсекиель еще громче говорил по телефону, держа мобильник в одной руке так же непринужденно и привычно, как и пистолет – в другой.

Поскольку мне почти никогда не приходилось покидать пределы своего района, я не знала, как вернуться домой. Угораздило же забраться так далеко, и все ради помощи незнакомой женщине и вооруженному мужику! Я развернулась и зашагала прочь, все ускоряя шаг. Услышав, как Эсекиель зовет меня, я бросилась бежать. Десять кварталов, отделявших меня от дома Марии, я преодолела на одном дыхании. Я не думала ни об Эсекиеле, ни о других полицейских, ни о том, что произойдет дальше. Мечтала только о своем доме и о том, чтобы побыстрее туда вернуться.

Мама Марии открыла дверь и, увидев меня – вспотевшую и запыхавшуюся – сделала шаг вперед, приблизившись почти вплотную. Мне стало страшно. Я открыла рот. Попыталась что-то сказать, объяснить невероятное стечение обстоятельств, но этого не потребовалось. Сирены множества патрульных машин, пронесшихся на всей скорости по улице, заглушили мой голос. Через мгновение мама Марии уже не стояла передо мной, не трясла меня, требуя сказать хоть что-нибудь, а неслась по тротуару вслед за автомобилями полиции.

Захлопали двери соседних домов. Народ выходил посмотреть, что случилось. А я шагнула через порог, благо мама Марии оставила дом нараспашку.

Эсекиель вернулся только к ночи. На лице у него красовался фингал. Наверное, поначалу шла кровь, но она уже успела подсохнуть. Я его увидела, но ничего не сказала. Он появился один, мамы Марии с ним не было. Я ждала его уже много часов. От волнения даже ни на минуту не присела. Голова трещала, а в желудке бушевал огонь. Не произнося ни слова, Эсекиель подошел ко мне, я удивилась его близости. И тогда он с силой привлек меня к себе. Я даже почувствовала толчок резкого соприкосновения наших тел.

– Спасибо, – сказал Эсекиель. – Мария жива.

Обнимал он меня еще долго. Я не могла шевельнуться, не могла промолвить ни слова. Да и не хотела. Его руки исцеляли мое тело. Перестали болеть и голова, и живот. И мне было не страшно. Ни капельки. Не знаю, сколько мы так простояли. Эсекиель еще раз поблагодарил меня, а когда отпускал, мне показалось, будто он нюхает мои волосы. Единственное, что мне пришло в голову, – это что он ненамного старше моего брата. Наверное, примерно такого же возраста.

– Поедем к тебе. Я тебя отвезу, – произнес он, и я отправилась на кухню за своим пакетом с полотенцем.

По ночам, когда мне удавалось хоть немного поспать, возвращалась сеньорита Анна.

Она разлагалась, как гниет дохлая собака на обочине, под вывеской стройматериалов, где ее нашли. Земля под ней была наэлектризована тем скудным свечением, которое испускают кости, обращаясь в прах. И кости ее не были кроткими, подобно домашним питомцам, нет, они искали меня, гневно ворочались, с неуемной жаждой взывая к справедливости.

Не знаю, почему в ту ночь я увидела ее именно такой – мертвой, в виде слабо мерцающих останков, если полиция обнаружила и увезла ее тело, когда я была еще ребенком.

Я протерла глаза.

Но сеньорита Анна по-прежнему стояла на месте:

– Ты уже меня забыла? А когда же ты, малышка, будешь есть землю ради меня?

Мне никогда не приходило в голову глотать землю из-под тела учительницы, хотя я точно знала, где оно когда-то лежало. Я предпочитала вспоминать ее безупречной, как белый пыльник, сохнущий на веревке в моем доме на солнышке в те дни, которых уже не вернуть.

Анна открыла рот. Лицо ее пострадало от времени. Ее ярость против своих убийц причиняла мне боль, тянула меня в глубину ночи, не давала мне проснуться.

– Я здесь, Землеедка, внизу. Когда ты придешь есть землю ради меня?

Прошло дней десять, и ко мне снова пришла мать Марии. Брата не было дома, не было и Эсекиеля, который частенько навещал меня с рассказами о Марии: она потихоньку поправляется, уже не так грустит и даже собирается снова ходить в свое медицинское училище. Говорил он и про старика-кузнеца: того арестовали, и соседи попытались поджечь его халупу. Со мной оставалась только подружка Вальтера – когда она не ходила на учебу, то сидела дома и валяла дурака, как я. Иногда мне хотелось позвать ее поиграть со мной в приставку, но было неудобно. Так что я просто включала музыку, а она подсаживалась ближе и слушала. Порой девушка читала какие-то бумажки из черной папки, исчирканной канцелярским корректором, негромко повторяя вслух. На папке большими белыми буквами значилось: «Больше драйва, народ!», и я решила, что у нее-то наверняка полно друзей.

Однажды я спросила, что она изучает, и она сказала, что это по истории, чтобы получше разобраться. Она почитала мне. На самом деле, читала она долго, и я слушала – мне нравилось, что она со мной разговаривает. Теперь на девушке Вальтера был новый жакет, такой же тоненький, как и предыдущий. Наверняка, она жутко мерзла, как и я, но уж очень он ей шел. Ее длинные черные волосы, падающие крупными волнами, прекрасно сочетались с темной тканью жакета, а контраст создавали алые губы: они рассказывали о том, что раньше на свете было много народов, которые срывались с мест, где жили и трудились, с единственной целью затеять войну, а там либо убивать, либо погибать.

Ее волосы на затылке начали сбиваться в колтуны. Она обнаружила их на прошлой неделе, а теперь пряди свалялись в один огромный ком. У нас не было ни шампуня, ни чего-либо подобного; уже давно мы мыли голову тем же хозяйственным мылом, которым стирали одежду.

Я представила себе, как Вальтер, закрывшись с девушкой в комнате, кувыркается с ней в постели, и от трения о матрас ее волосы лохматятся и запутываются. У меня вот никогда не было таких прекрасных волос. Я сказала, что иду за продуктами, и вышла на улицу. Подруга Вальтера осталась сидеть на диване, положив открытую папку на скрещенные ноги; она наклонила голову и опустила глаза в свои конспекты.

Вернувшись домой с упаковкой гамбургеров, булочками и бутылкой кондиционера для девушки, я наткнулась у калитки на мать Марии. Она ждала меня. Одна, без дочери. Я мысленно перекрестилась. Кивком я поздоровалась с ней, а она в ответ заморгала. Я открыла замок, толкнула калитку, и мы вошли в дом. Подруга Вальтера, свернувшись клубочком, спала на моем диване. Закрытая папка лежала рядышком.

– Возьми, – громко сказала я.

Когда она очнулась, я вручила ей кондиционер – огромную бутыль, он обошелся мне почти в двести песо. Пакет с гамбургерами и булочками я положила на стол в гостиной. Получив подарок, девушка улыбнулась, не промолвив ни слова. Из кармана жакета она достала пачку сигарет и закурила, не вставая с дивана. Мне очень понравилось, что она осталась дома со мной. Даже если бы гостья вдруг заявила, будто бы я организовала торговлю наркотой или держу подпольный бордель, девушка так и продолжала бы сидеть здесь рядом, с безразличным видом любуясь колечками сигаретного дыма.

Но женщина ничего такого говорить не собиралась, она стояла у дверей, произнеся лишь «спасибо». В таком спокойном состоянии она предстала совсем другим человеком. Что-то в выражении ее глаз подсказывало мне, что к ней вернулся нормальный сон. Она достала из кошелька пачку денег – потоньше, чем предыдущая – и протянула мне. Я вспомнила долгие часы ожидания, проведенные в ее доме, пока полиция спасала Марию. Все чистенько, все убрано, кроме стола в гостиной, где грудой лежали сотни фотографий ее дочки. На этот раз я отказалась от денег. Она не стала настаивать и убрала пачку в кошелек. Снова поблагодарила меня, словно не понимая, что ей делать дальше. Я взяла ее за руку, и тут мне показалось, что она вот-вот расплачется. Мне стало грустно. То ли из-за нее, то ли из-за того, что случилось с Марией, то ли из-за моей мамы, то ли из-за Флоренсии, то ли из-за подружки Вальтера, то ли из-за самой себя. Безумно жаль всех нас. Невыносимо печально.

Я проводила ее до забора. Неловко поцеловала на прощание, и она побрела по тротуару прочь от моего дома, как и многие другие, чтобы никогда больше не возвращаться.

Сеньорита Анна всегда казалась мне прекрасной. Я никогда не видела тела живой обнаженной женщины. Только покойницы.

Поскольку я росла, а сеньорита Анна нет, то постепенно мы становились ровесницами.

Иногда мы садились рядом и разговаривали.

Я никогда не спрашивала ее: «Кто тебя похитил?», потому что во сне Анна была жива, и я боялась, что, если заговорю об этом, то и во сне она умрет.

Но однажды, пока она что-то рассказывала, сидя рядом, я наклонилась и, взяв немного земли из-под нее, попробовала на вкус. Она испуганно посмотрела на меня. Сказала, чтобы я больше так не делала, это запрещено. Она всегда нам это твердила. «Запрещено лазать на деревья – можно упасть». «Запрещено бегать – можно споткнуться и расшибиться».

Мне стало смешно. Но потом, глотнув земли из сна и увидев то немногое, что удалось разглядеть, я поняла, что сеньорита Анна права, лучше так не делать, по какой-то причине это запрещено.

Была среди бутылок одна особенная, с запиской и номером телефона. Хотя солнце стояло в зените и палило нещадно, подняв ее, я подумала о бесконечной и непроглядной ночи. Бутылка появилась несколько дней назад у нашего забора. Прозрачная, цвета заполняющих ее воды и земли.

Мне не захотелось оставлять ее в саду, среди растений и других бутылок. Забрав ее с собой, я в конце концов нашла для нее место рядом со своей кроватью. Мне нравилось раскачивать ее, чтобы взболталось все содержимое, а потом наблюдать, как земля опускается вниз, а вода поднимается вверх. Как в игре, когда из разрозненных кусочков как по волшебству собирается картинка. Что-то очень простое. Что-то такое, чего со мной никогда не происходило.

Но в записке указывалось имя девушки, и мне было прекрасно известно, что с этим именем связана какая-то история, и она мне наверняка не понравится. Если я не оставила бутылку в саду, значит, когда-то мне придется ей заняться: откупорить, попробовать на вкус, позвонить по этому телефону – будто я подневольная кляча. А вот потом я уже смогу выкинуть ее или выставить на улицу. Ведь там написано имя девушки. Имя, которое для нее кто-то выбирал, и мне его уже не забыть.

Бутылка простояла у меня в комнате неделю, пока я не решила, что лучше покончить с ней одним махом: попробовать и посмотреть, что получится. А может, ничего и не получится. Потому что земли было мало, она лежала на дне, а все оставшееся пространство заполняла вода. С чего, интересно, они решили, что теперь я могу глотать и воду, чтобы видеть? Этого мне только не хватало!

Я слегка встряхнула бутылку, вытащила пробку, с отвращением закрыла глаза и глотнула, рассчитывая, что, как обычно, имя свяжет меня со смазанным изображением лица.

Передо мной возникла веселая девушка – она бежала к воде. Это было не море, поскольку песка не наблюдалось. Не было ни домов, ни ферм, ни летних павильонов, которые обычно встречаются на берегах рек. Вокруг кустилась пышная зелень, и я увидела, как девушка с улыбкой бросается в воду. Но тут же улыбка сползает с ее лица, как у пьяной, и она, погружаясь под воду, начинает отчаянно биться, чтобы вернуться на берег. Руки и ноги бешено колотят по воде, чтобы вырваться на волю. Но воздуха не хватает, и вот она уходит под воду, скрываясь целиком, и я теряю ее из виду. Прежде чем открыть глаза – их резало болью, – я успела подумать, что между ночью и водными глубинами есть много общего.

– Я и не надеялся, что ты позвонишь, – сказал парень на другом конце линии.

– Где это? – спросила я.

Он замолчал, словно не ждал этих слов, а потом пустился в объяснения, что живет недалеко от здания Конгресса[6], если я захочу, он за мной заедет, чтобы меня не утруждать. Я перебила:

– Эй, где именно пропала твоя подружка? – Поскольку он опять умолк, я добавила: – Кроме того, я и шагу из дому не сделаю.

Парень оказался шустрым – не прошло и двух часов, как он стоял у порога. Сидя на диване в гостиной, он начал рассказывать.

– В районе Парана-де-лас-Пальмас и Парана-Мини, в Тигре[7].

Говорил, что место им хорошо знакомо, они три лета подряд приезжали туда и считали этот уголок своим. А в этот раз она нырнула и не выплыла. Сказал, что его подруга мечтала когда-нибудь здесь обосноваться. Уж очень красивая река, такая широкая, что вода подступает прямо к деревьям. Говорил, что ее искали все: и немногие жители острова, и полиция, и военные водолазы.

По-видимому, на моем лице отразилось полнейшее непонимание, и он поспешил объяснить, что военные водолазы – это такие ребята, которые плывут прямо над дном реки и скорее наощупь, чем взглядом, ищут тело. Мне стало жалко, что чьи-то живые руки тянутся, чтобы дотронуться до того, что осталось от девушки, еще недавно так жизнерадостно смеющейся. Поэтому мне придется поехать туда, ведь я уже попробовала принесенную им землю и воду. Нет разницы, если даже он привезет еще одну бутылку.

– Мне нужно увидеть то место, где нырнула твоя невеста. У брата есть мотоцикл, он меня отвезет.

– На мотоцикле туда не добраться. Это остров, часть пути нужно проделать на лодке.

Я поудобнее устроилась на стуле, откинувшись назад, и молча посмотрела на него. Я уже жалела, что так быстро согласилась. Он, будто догадавшись, добавил:

– Там есть паром, он перевозит кучу народа, тебе не придется ехать одной.

Парень распинался еще битый час, стараясь уговорить меня. Потом он ушел, совсем пав духом, с ощущением, что приезжал напрасно.

Вскоре за какими-то инструментами заскочил мой брат и увидел, что я сижу одна, закинув ногу на подлокотник дивана и разглядывая босую пятку. Он поинтересовался, с чего это я валяюсь среди бела дня. Я ответила, что у меня дурное настроение из-за того, что не знаю, как заставить реку вернуть чужое. Земля сказала мне слишком мало. Брат быстро взглянул на меня и предложил: «Почему бы тебе не сходить к ведуньям-мае?»[8]. И отправился в свою мастерскую.

«В этом что-то есть», – подумала я. Полезно будет позадавать вопросы, поучиться новому. Я посмотрела на бутылку на полу, на лежащий рядом мобильник и закрыла глаза, чтобы снова увидеть улыбающуюся девушку.

Потом взяла телефон и позвонила Эсекиелю.

Стены дома сияли белизной.

– Смотри на вещи веселее, детка, – произнесли накрашенные помадой алые губы; казалось, ко мне босиком плывет одна из тех фигур, которые можно увидеть в ритуалах сантерии[9]. – Ты ведь тоже ведьма.

Она рассмеялась. Этой черноволосой женщине было лет пятьдесят; ее тело казалось гигантским, словно какая-то неведомая сила внутри нее нуждалась для своей защиты в мощной плоти. Бесконечная нить разноцветных бус делила надвое ее белоснежное одеяние. Волосы, почти такие же длинные, как мои, плавно раскачивались в такт ее колыхающимся бедрам.

В помещении стояла удушливая жара от пламени свечей и плавал густой дым, пахнущий, как травы, которыми окуривают дом для защиты от злых духов. Дверь за мной захлопнулась. Фреска на одной из стен изображала со спины какие-то женские фигуры: они направлялись к воде, оставляя за собой на песке золотые следы. Наверное, это богини, – решила я; они мне понравились. Я смотрела на них и почему-то подумала о себе, представила себя в подобных одеждах. И тут же мне стало смешно: я ведь тощая, как палка, в богини явно не гожусь.

Хотя больше никого не было ни слышно, ни видно, я понимала, что эта женщина не одна. Я постаралась не выказывать своего испуга. До меня донесся голос того парня:

– Я перестал искать ее, просто сдался.

Набравшись мужества, я посмотрела на женщину напротив. Она улыбнулась и сказала:

– Меня зовут мае Сандра. Зачем ты пришла?

Парень объяснил нам, как ехать. Он рассказал Эсекиелю про дорогу, упоминая кучу совершенно незнакомых названий. Когда он закончил, Эсекиель махнул мне, приглашая сесть в машину. Распрощавшись с парнем, мы тронулись в путь.

Тигре, мы ехали в Тигре, – мне так нравилось это слово! А вот слово «остров», напротив, не нравилось: чтобы выбраться с острова, всегда нужна помощь других людей.

В молчании мы пересекли город и выехали на шоссе. Эсекиель явно заметил, что я нервничаю, потому что предложил мне включить музыку, если хочется, и вообще, сегодня я могу делать все, что взбредет в голову. Мне стало смешно:

– Прямо-таки все?

Я нашла волну, где играли кумбию[10]. Хотя Эсекиель и старался не подавать виду, было понятно, что подобная музыка кажется ему сущим испытанием. Я смотрела в окно. Меня уже клонило в сон, но я не могла отвести глаз от дороги.

– Ты должна поехать туда, потому что река требует жертвы, – сказала мне ведунья-мае. – Поездка будет хорошей, прибытие – нет. Враждебные силы не хотят твоего появления. Но не переживай. У тебя все получится.

Мае посмотрела на меня: я заметила нечто в выражении ее глаз, она уже не смеялась. Она замолчала, и мне это не понравилось. Казалось, мае что-то высматривает в моей душе. Потом она положила руку мне на голову; я тут же попыталась высвободиться, но под ее ладонью ощущала себя пойманной букашкой – оцепенела и не могла шевельнуться. Прошло какое-то время – не знаю, сколько точно, – и она отпустила меня, натянуто улыбаясь. Меня одолела внезапная усталость, будто эта безмолвная пауза длилась вечность; но нет, на самом деле не так долго, и я не поняла, что именно произошло. Но что-то точно произошло.

Эсекиель рулил молча, пристально глядя вперед. Чем быстрее мы ехали, тем сильнее мне хотелось спать. Отодвинув сиденье, я откинулась назад. Теперь мне был виден только потолок машины, а еще кусочек окна и сквозь него – медленно плывущие облака на небе.

Я спросила себя, действительно ли оттуда, сверху, за нами тоже наблюдают, как мне говорила ведунья.

В какой-то момент я провалилась в сон.

Когда я проснулась, Эсекиель курил, открыв окно. Я не сразу поняла, что машина остановилась. Опустив свое стекло, я ощутила едкий запах, словно от влажной земли. Или, скорее, запах воды. Пора было пересаживаться на паром.

Мы вышли. Эсекиель закрыл машину, а я смотрела на реку. В спину задувал ледяной ветер, словно вознамерившись сбросить нас с берега. От него ломило зубы. Но все равно было невозможно отвести взгляд от воды.

Паром оказался вовсе не таким, как я себе представляла. Он походил на один из тех убитых автобусов-развалюх, которые возят покупателей на блошиный рынок, только сейчас он плыл по воде. Эсекиель окликнул меня: пора было подниматься на борт. Паром ждал. «Ну и ладно, меня не колышет, пусть себе ждет», – подумала я, но все равно мы забрались по трапу и уселись у окна, заняв места напротив друг друга. Народу было полно. Вскоре паром отчалил.

Зеленый цвет поросших деревьями берегов мне вообще-то нравился, но уже начинал потихоньку приедаться. Я старалась любоваться островами, мимо которых мы проплывали, но невольно мой взгляд все время останавливался на Эсекиеле. Он был в темных очках. Пока он рассматривал пейзаж, я рассматривала его. Волосы, очки, рот, нос, шею и даже его рубашку. Полный восторг. Я подумала, какой же дурищей была раньше. Стоило бы спросить у мае, светит ли мне что-нибудь с этим парнем. Я захихикала.

Эсекиель спросил, в чем дело. Я пожала плечами – дескать, о чем это ты? – и придвинулась ближе, увидев его глаза за темными линзами и широченную улыбку. Остаток пути мы смотрели друг на друга. Он пах тем же одеколоном, как и в тот раз, когда мы ехали в его машине. У меня аж слюнки потекли.

Через полчаса паром добрался до нужного острова.

– Мы на месте, – сказал Эсекиель, вставая.

По деревянному трапу мы сошли на берег. Я мысленно поблагодарила небеса за то, что опять ощущаю под ногами твердую землю. Паром отчалил, и мы остались одни. Эсекиель куда-то отошел, не знаю куда, а я столбом стояла на берегу и смотрела на реку в дурацкой надежде, что просто взглядом сумею выведать все необходимое. Смотрела и смотрела, но ни одной мысли не появилось. Река все время меняется.

Я услышала, что меня зовут. Эсекиель махал рукой, я отвернулась от воды и зашагала по берегу острова. Земля, такая черная, укрытая травой, проглядывала только у самой кромки воды; переплетенные корни растений походили на червей. Как ни странно, я огорчилась, что не стану ее пробовать. Не за этим я приехала. Я и так знала, что здесь произошло.

Двигаясь вперед, я пыталась представить место, откуда нырнула та девушка, но Эсекиель продолжал звать меня и махать рукой, стоя на небольшой полянке среди деревьев и каких-то растений с огромными листьями, так что я свернула в его сторону. По мере того, как я приближалась к нему, уворачиваясь от веток и кустов, начали вырисовываться хижины – они словно висели в воздухе, опираясь на высоченные столбы. Мне это напомнило домишки на берегу нашего ручья, только намного шикарнее.

Я подошла к Эсекиелю, остановилась перед ним и, не дав ему раскрыть рта, спросила:

– Плавать умеешь?

Эсекиель рассмеялся и сообщил, что в школе легавых курс плавания является обязательным. Мне понравилось, что он специально для меня сказал «легавых». И мне пришло в голову, что, когда мы вдвоем, он вовсе не похож на одного из них.

Мы уже довольно долго ждали приятеля погибшей девчонки, а он все не ехал. Мне было нужно, чтобы он показал точное место, где она утонула.

Эсекиель делал вид, что все в порядке, а сам курил одну за одной. Начинало темнеть, насекомые жужжали все громче, в воздухе похолодало.

Мы уселись на деревянном помосте около одной из хижин. Эсекиель повторял, что парень вот-вот появится. Я не отвечала, но чувствовала, что нам предстоит провести ночь здесь. Уже слишком поздно, он наверняка не успеет добраться. Мне ужасно захотелось пива. Я спросила Эсекиеля, не сможет ли он раздобыть бутылочку, и он сказал, что думает о том же, но вообще-то это плохая идея.

– При чем тут идея? Я просто хочу пива, – заявила я, и он посмотрел мне в глаза, улыбнувшись как-то по-новому, почти лукаво, и пообещал, что найдет для меня бутылку и сразу вернется.

Какое-то время я просто валялась на помосте, глядя на небо и деревья под назойливое стрекотание насекомых. Я проследила взглядом за жуком со смешными усиками – он неспешно полз по доске в сторону моей белой кроссовки. Вообще-то насекомые мне не слишком нравятся. Оттянув вырез футболки, я себя понюхала. А вот это мне понравилось. Утром я успела принять душ – как чувствовала!

Я замерзла и зашла в хижину. Посреди комнаты стояла застеленная кровать – огромная, с прекрасными простынями и одеялом цвета необожженного кирпича. Усевшись на самый краешек, я смотрела на дверь, откуда должен был появиться Эсекиель с бутылкой пива. Положив ногу на ногу, я начала развязывать шнурки кроссовок.

Вернувшись, он первым делом погладил меня по голове. Я перехватила его руку:

– Не строй из себя доброго дядюшку, – предупредила я, и мы оба расхохотались.

Эсекиель бросил свою куртку на стул рядом с кроватью и протянул мне бутылку пива. Чтобы пить, мне пришлось сесть и прикрыть наготу одеялом. Мы посмотрели друг другу в глаза. Я даже не улыбнулась, не хотела облегчать ему задачу. Сняв свитер, который был надет поверх рубашки, он снова подошел ближе. Я не стала передавать ему пиво, но он сам схватил бутылку и, сделав длинный глоток, примостил ее на тумбочку. Бутылка звякнула, столкнувшись с лампочкой, и единственный свет в комнате заморгал. В этот миг я почувствовала руку Эсекиеля на своем затылке и пахнущий пивом поцелуй на губах.

Гладя мои волосы, он притянул меня ближе и провел пальцами по моей обнаженной талии. Его рука была шершавой, а может, мне так показалось из-за тумана в голове после алкоголя и поцелуя его мягких губ. Его тело неудержимо влекло меня. Прижавшись к Эсекиелю, я ощутила прохладу его одежды. На мне-то даже трусиков не оставалось, поэтому я попыталась снять с него рубашку, но в нашей позе это никак не получалось.

Мы разомкнули губы. И рассмеялись.

Эсекиель рывком сбросил рубашку, и его рука вновь легла на мою шею у корней волос. Я слегка откинулась назад, опираясь на локти, и он опять засмеялся. Свободной рукой он расстегнул молнию на брюках и снял их. Другая рука плотно обхватила мой затылок. Я не могла шевельнуться. Эсекиель притянул меня к себе. Приспустив боксеры, достал член и поднес его к моим губам. Я поцеловала его таким долгим томительным поцелуем, словно это был язык. Потом я совсем стащила с Эсекиеля трусы. Касаться его кожи было необычайно приятно. Я сжимала губами его пенис – он плясал у меня во рту, погружаясь все глубже. Эсекиель смотрел, как я ласкаю его, а я смотрела на него. Теперь он обеими руками держал мою голову. В какой-то момент он напрягся, одним движением вытащил член из моего рта и, обняв меня за бедра, привлек к себе.

Я растянулась на постели, разведя ноги. Эсекиель поцеловал мою грудь – размером с кулачок, – а потом, не отрываясь от сосков, потянулся ниже. Он начал поглаживать меня, пальцы его горели. Я почувствовала, как между ног становится влажно. На миг Эсекиель прервал ласку, но потом его ладонь вернулась к моей промежности.

Меня крепко держали две руки – одна сухая, другая мокрая. Мне хотелось видеть, как он войдет в меня. Хотелось гладить его по спине, когда он лежит на мне. В какой-то момент Эсекиель остановился и пристально посмотрел мне в глаза. А затем его взгляд затуманился, и мой тоже. И я уже не видела, как он с силой вонзается в мое тело, как налегает всей тяжестью, как обхватывает руками мои ягодицы и входит снова и снова…

С закрытыми глазами я не поняла, в какой миг Эсекиель вытащил руку, которой ласкал меня между ног, и вложил истекающие влагой пальцы мне в рот, сотрясаясь в неподвластных разуму конвульсиях. Мое сердце бешено застучало, и я с силой прижалась к Эсекиелю. Внутри меня что-то трепыхалось и билось, и на пальцах Эсекиеля я языком ощутила вкус собственного тела.

Было рано, но солнце уже успело целиком вскарабкаться на небосвод.

Все твердили мне о красоте здешних островов, о буйной растительности и необъятной реке. По мне – так это место напоминало тюрьму. И пахло стоячей водой.

Упрямая река не хотела возвращать девушку. Прятала ее, подобно тому, как ночь скрывает насекомых от посторонних взглядов.

Мы уже знали точное место, где девушка нырнула. Ее друг появился на рассвете, приплыл на пароме. Приехал, показал место и при первой же возможности сбежал, будто ему не хотелось задерживаться здесь ни единой лишней минуты.

Мы опять остались одни – Эсекиель, река и я. Сейчас мы втроем двигались в одну сторону, настороженно следя друг за другом.

«Я люблю тебя», – шепнул мне Эсекиель прошлой ночью. Волосы закрывали мне лицо, рот был занят его пенисом, так что я ничего не ответила.

А теперь я шагала к берегу острова, думая о девушке. Эсекиель приотстал, издали глядя на меня; он молчал, словно позволяя мне действовать по своему усмотрению.

Я ускорила шаг. Не думала, что все может обернуться плохо. Не думала о том, что будет потом.

«Это просто одна вещь взамен другой», – сказала мне мае Сандра.

Я обернулась, посмотрела на Эсекиеля, и что-то заставило его сдвинуться с места и пойти за мной.

Это просто одна вещь взамен другой, конечно, но сволочная река не желала ни цветов, ни крови, ни горящих свечей. Она требовала иного.

Если бы я начала думать, то мне стало бы страшно, поэтому я не думала. Я полностью доверилась своему телу. И лишь надеялась, что Эсекиель и в самом деле умеет плавать.

Одна вещь взамен другой. Вернуть то, что осталось от девушки, – эта задача на деле сводилась к чисто технической: будто ты идешь в магазин, отдаешь пару купюр и за них что-то получаешь.

Я разозлилась.

Обернулась в последний раз, чтобы убедиться, что Эсекиель идет следом, и больше не раздумывала. Побежала, прыгнула и нырнула в реку.

Все происходило, как в трансе: что-то потащило меня за собой. Не знаю, сколько это длилось и что это было вообще, но казалось, будто я сплю в речных глубинах. Сплю и чувствую, как пресная вода наркотиком вливается в мое тело. Ощущения были приятные, но Эсекиель меня вытащил.

Проснувшись, я обнаружила, что лежу в постели. Кровать была не моя и не та, что в хижине, а совсем неизвестная. Эсекиель находился рядом. Сначала я не хотела ни смотреть на него, ни говорить с ним, но я знала, что он со мной. Я чувствовала его запах. Ощущала, как он осторожно ходит, боясь разбудить меня шорохом шагов. Это был не просто какой-то там коп, а мой собственный коп, который обо мне заботился.

Я лежала неподвижно с закрытыми глазами. Жесткие, как картон, простыни царапали кожу на ногах, еще более усталых, чем я сама. Под водой они ни капельки мне не помогли. Мне все еще не хотелось ни с кем говорить. Сквозь опущенные веки я чувствовала свет. Свет, предназначенный больным людям.

Нужно было сваливать из этого паскудного места.

Эсекиель меня вытащил. Спас меня. И теперь желал знать, что случилось с той девушкой под водой. Есть ли какая-то информация. Но мне не хотелось поднимать веки, открывать рот. В голове еще стоял шум воды, а тело пронизывал холод.

Я открыла глаза: опять этот свет. Эсекиель увидел, что я очнулась, подошел и положил мне ладонь на руку. Я хотела сказать, что все в порядке, что лучше нам побыстрее смотаться из этого жуткого места, что я хочу вернуться домой, но, в первую очередь, – что я люблю его, однако у меня никак не получалось.

– Все позади, – успокоил он. – Тело всплыло сегодня утром. Она утонула.

«Утонула», – повторила я, и вернувшийся холод снова сковал мое тело.

Говорить я больше не пыталась. Обмякла и уронила голову на подушку. Закрыла глаза. Утонула. Все ясно. Ага, как же. Я начинала злиться. Утонула.

После того, как я ела ее землю из сна, Анна повела себя как-то странно. Она перестала мне доверять. Я пыталась говорить с ней, как прежде, но что-то изменилось. Она молчала. Следила за тем, что я делаю, и мне казалось, будто она контролирует меня, чтобы я снова не стала пробовать землю.

Однажды она сказала:

– Я знаю, что ты прыгнула в реку, а это запрещено.

Она казалась раздраженной. Ждала от меня какого-то ответа, но я не знала, что сказать, и поэтому молчала, уставившись в пол.

Она набросилась на меня, схватила за руку и волоком потащила в какое-то новое место. Я не узнавала дороги, пока не увидела вывеску: «Стройтовары Панда».

Я думала, мы там и остановимся: именно в этом месте ее нашли, голую, распяленную, как лягушка на земле, – но нет. Мы проследовали дальше, до ангара, стоящего в нескольких метрах дальше.

Там была дверь, и от страха я начала молиться, чтобы она оказалась закрыта. Анна толкнула створку, и дверь распахнулась.

Мне отчаянно не хотелось заходить туда. Никогда прежде мне не доводилось испытывать во сне такого ужаса. Я старалась проснуться, но никак не могла.

Казалось, в Анну вселился дьявол. Я заклинала, чтобы она меня отпустила, но она тащила и тащила меня, пока я не оказалась у двери. Там она велела заглянуть внутрь. Я посмотрела и увидела руку с ножом. Мое сердце ухнуло в пятки. Я так дрожала, что пришлось опереться о косяк. Даже с закрытыми глазами я видела мужскую руку с набухшими венами, и эта рука целилась ножом в моего брата.

Я разрыдалась. Хотела умолять Анну, чтобы она прекратила все это, но не могла вымолвить ни слова. Мне казалось, что если мы задержимся здесь еще на миг, то Вальтера зарежут.

– Ходить во владения Тито Панды запрещено, поняла?

Когда я проснулась, запястья болели так, словно я провела всю ночь в наручниках.

Я шла по первому кварталу из семи, отделявших мой дом от вокзала. Было еще очень рано. У домов висело белье, которое хозяева с вечера забыли во дворе, и оно отсырело от утренней росы. Мама никогда не позволяла нам выходить на улицу в такую рань. Говорила, что в это время там еще шляются мужики, продолжающие ночную гулянку, и они-то самые скверные.

Накануне мне подбросили бутылку с фотографией улыбающегося мальчугана. Там значилось имя – Дипи, к снимку прилагались адрес и номер телефона, а также вопрос, не видел ли его кто-нибудь. Что-то в его улыбке подсказывало, что он еще жив, так что я не стала есть землю, вместо этого решив повидаться с его родными.

Когда я выходила из дома, ничто не предвещало дождя. А теперь, хотя еще не закапало, небо резко потемнело. Ускорив шаг, я добралась до угла. Оставалось пройти еще один квартал, а потом можно срезать путь. Был еще вариант пройти по параллельной улице, там дорога короче, но на ней все время натыкаешься на мертвых петухов[11].

Эти петухи навсегда отпечатались в моей памяти. Вначале их клали на углу, украшали красными свечами и зернами маиса – то еще зрелище, – но потом начали раскидывать их в черных пакетах; пакеты не закрывались, и хочешь не хочешь, а непременно увидишь либо высохшую лапу, либо поникший гребешок, напоминающий увядший лепесток герани.

Если пойти наискосок, то все выглядит намного веселее, а под конец попадаешь в заросли сейбы[12]. С самого детства я обожала сейбы: мы возились в грязи после грозы, и вся земля была усеяна розовыми цветами – от них грязь переливалась разноцветными огоньками, а мы с братом любовались этой красотой.

Когда я подходила к вокзалу, дождь замолотил уже в полную силу. Я заспешила, почуяв влажную землю. Прошла мимо киоска с тортильей: прилавок, столики и скамейки были привязаны цепью к фонарному столбу, потому что в дождь заведение не работало. Я торопилась изо всех сил, но ничего не получалось. И тут я догадалась: как бы я ни спешила, поезд все равно не придет.

Я остановилась на перекрестке. Струи дождя падали хрустальным занавесом. За путями я увидела парня с огромной собакой; нас разделяла стена ливня. Мы были одни: он со своим псом с одной стороны, и я – с другой. Мимо нас потянулся поезд. Я видела их в просвет между вагонами на какую-то долю секунды, не успеешь и моргнуть. Было понятно, что парень в отчаянии зовет собаку. Пес успел опередить его с очевидным намерением проскочить под поездом, парень кричал, чтобы тот вернулся, но тщетно – собака и ухом не вела.

«Он не полезет, – подумала я. – Ясно же, что этого не будет».

Проехал еще один вагон, собака продолжала попытки. Мальчишка подошел настолько близко, насколько возможно, чтобы его не затянуло под состав. Но пес не сдавался. Он ждал подходящего момента.

«Не полезет», – подумала я.

Но едва промелькнул следующий вагон, как пес увидел свободное пространство и отважился на бросок.

По-моему, он даже наполовину не успел проскочить, как поезд подмял его, оборвав жалобный вой. Воздушным потоком тело собаки откинуло на несколько метров направо от рельсов.

Дождавшись, когда состав пройдет, я перешла полотно. Паренек стоял на коленях около погибшей собаки, голова у нее оказалась вывернута, как у совы. Крови видно не было, но шерсть походила на встрепанную вату. Наверное, раньше это был красивый пес.

– Почему ты захотел умереть? – спрашивал парень.

Дождь лил как из ведра, и я боялась, что мальчишка в таком состоянии не заметит следующего поезда. А мне нужно было идти. Времени совсем не оставалось.

– Эй, все уже случилось, его переехал поезд, – сказала я, в последний раз пытаясь заставить парня встать, но он все твердил:

– Почему ты захотел умереть?

Я зашагала прочь под дождем, к тому времени промокнув до нитки. Добравшись до билетной кассы, увидела на стене рядом с окошком листок с фотографией Дипи – он так широко улыбался, что на щеках виднелись ямочки. И снова мне показалось, что он жив. Человек в окошечке за стеклом дремал, и мне не хотелось будить его. «Не буду брать билет», – решила я и направилась к перрону.

Единственное хорошее, что случилось за эту поездку, – то, что поезд пришел полупустой, и мне удалось сесть. Прислонившись к окну, я посмотрела список остановок. Прикинула, сколько поезду ехать между станциями, и таким образом рассчитала время прибытия. Потом поставила будильник на сотовом и заснула.

Но даже во сне мне не удалось обрести покоя. Мне привиделось, будто я открываю дверь дома, делаю несколько шагов и натыкаюсь на что-то в грязи на полу. Это нечто очень маленькое, и мне приходится нагнуться, чтобы разглядеть. Оказывается, там сидит выпавший из гнезда птенец. Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Хочу помочь ему, но не знаю, как. Остается лишь смотреть на него. Звонок будильника разбудил меня за пару минут до станции, где нужно было выходить.

Дождь прекратился, но небо по-прежнему затягивали тучи. На грунтовой дороге мальчишки прыгали по лужам. Машин не наблюдалось. Я прошла несколько кварталов до нужного мне адреса. Звонка на двери не оказалось, и я постучала. Открыла мне девочка, и я сказала, что ищу Элоису. Тут же вышел мужчина и предложил подождать.

– Элоисы нет дома. Должна скоро прийти.

Казалось, у этого типа глаза сами собой закрываются.

С боков участок огораживала металлическая сетка, как на футбольной площадке, а спереди, со стороны входа, его защищал только хилый забор из проволоки в три ряда, натянутой между столбами. Домик стоял посередине и хорошо просматривался. Каждую минуту я проверяла, не пришла ли хозяйка. На одном из столбиков ограды красовалась клетка с попугаем. Запертый попугай – это почти мертвый попугай. «Да уж, не повезло тебе», – подумала я. И попка, словно подслушав мои мысли, начал твердить: «Пьяная морда, пьяная морда, иди спи!»

Мужик чуть не лопнул со смеха.

Я сделала вид, что не обращаю внимания на попугая. И все время оборачивалась, чтобы посмотреть на коня золотистого цвета, пасущегося на лугу. Где-то я слышала, что для этой масти существует специальное название, но мне никак не удавалось его запомнить[13].

Вскоре заявились две женщины.

– Элоиса совсем спятила. Торчит весь день на улице, своего мальца ищет. Я тут видела, как она на себя пластиковые пакеты намотала, чтобы спрятаться от дождя. Рехнулась баба.

Золотистый конь пасся себе неподалеку как ни в чем ни бывало.

Одна из теток сказала:

– Ты должна поймать того, кто забрал пацана.

Вторая энергично закивала.

Потом они принесли скамеечки и уселись рядом с нами. Не прошло и получаса, как пришла Элоиса. Войдя, она уставилась на нас: должно быть ей показалось странным такое сборище. Она тащила несколько больших пластиковых пакетов. Я решила, что это те самые пакеты, которыми она спасалась от дождя, но оказалось, что нет: они были набиты фотокопиями портрета Дипи. Элоиса расклеивала их по городу.

Она рассказала, что мальчик пропал два дня назад. Полицейским на все плевать. Я поймала взгляд женщины и произнесла:

– Сеньора, я приехала, чтобы есть землю из вашего дома.

Тощая девчонка, которая с деланным безразличием следила за нашей беседой, метнулась в дом и принесла блюдечко с землей – наверняка заготовили заранее. Кончиками пальцев я подцепила немного земли, разровняла, поднесла к губам и положила в рот. Потом закрыла глаза.

Тут же я увидела Дипи, он сидел в тележке. Золотистый конь ровным шагом вез его, но с мальчиком что-то происходило. Он потирал ширинку – как ребенок, которому нужно в туалет, но он заигрался и терпит, пока не описается.

Дипи хотел писать и свернул с дороги к деревьям. Решил дать отдохнуть и коню: выпряг телегу, похлопал лошадь по шее и ласково погладил. Конь двинулся вперед, поближе к травке, но через несколько шагов внезапно застыл на месте. Тем временем Дипи приотстал и наконец справил нужду. Когда он собрался снова в путь, конь не послушался. Дипи начал обходить его сзади, чтобы узнать, в чем дело, и в этот момент лошадь, чего-то испугавшись, стала сдавать назад, лягаясь и выбрасывая ноги, и угодила копытом мальчику в голову.

Я открыла одурманенные глаза, все вокруг плыло. Первое, о чем я подумала, – они забьют коня до смерти. Мне не хотелось оставаться, чтобы смотреть на это.

– Сеньора, мне нужно поговорить с вами наедине.

Женщина бросила на меня взгляд и сказала:

– Давай выйдем.

На улице я рассказала Элоисе о том, что произошло. Она промолчала и лишь посмотрела на лошадь, с которой Дипи ездил на прогулку. Конь спокойно пасся, подставляя шею солнечным лучам. Я повторила: это был несчастный случай. Элоиса не хотела меня слушать. Вместо этого она заговорила:

– Скажу другим женщинам, чтобы не отпускали детей одних. Их могут украсть.

Мать Дипи говорила, и по ее лицу текли слезы.

Мне не хотелось повторять ей сказанное. Я взяла женщину за руки, а она все твердила, даже не глядя на меня:

– Там, на улице, ходит какой-то тип, он крадет детей, которые ездят одни на телеге.

– Мне пора ехать, – произнесла я.

Быстро попрощавшись со всеми, я вышла из двора. Не хотела говорить ни с дедом, ни с кем другим. Спустилась вниз по грунтовой дороге. Достала сотовый, позвонила Эсекиелю и рассказала ему историю с мальчиком. Пусть разбирается полиция. Все равно Дипи уже мертв. Я попросила Эсекиеля приехать ко мне домой. Мне необходимо было его увидеть.

К тому времени, как Эсекиель добрался, я уже около получаса ждала его. Войдя, он заговорил, но я едва его слушала.

– Что с тобой? – спросил он и продолжил что-то рассказывать, а я никак не могла включиться.

Чтобы он понял мое состояние, я погладила его через джинсы, а другой рукой схватила его ладонь и положила себе на затылок. При первом же касании Эсекиель расслабился и даже заулыбался. Он обнял меня и прижал к себе. Его запах пьянил меня. Мы были одни в доме, словно во всем мире имели значение только я, он и наши поцелуи. Я целовала его шею, но очень скоро начала лизать ее и забыла обо всем на свете. Внезапно он разомкнул руки, расстегнул пуговицу на джинсах и молнию, высвободив напрягшийся член.

Мне ужасно нравилось играть с пенисом Эсекиеля. Проводя по нему языком и целуя, я думала о мороженом. Какое-то время Эсекиель позволил мне развлекаться с его членом, а потом, схватив за волосы, одним рывком поставил на ноги. Ловкими пальцами он расстегнул на мне брюки, сорвал их, отбросив прочь, подвел к дивану и поставил на четвереньки. Он долго ласкал меня там, куда собирался войти, бесконечно долго. Я чувствовала лишь исходящий от его тела жар. Когда он вошел в меня, на миг я ощутила укол боли, но Эсекиель начал двигаться во мне, и я потеряла связь с реальностью.

Через две ночи мне приснилась Анна. Уже какое-то время она не появлялась. Я даже подумала, что она не вернется, но вот, пожалуйста, – она снова здесь, спрашивает, не злюсь ли я на нее.

Я не ответила.

По ее словам, она не приходила из-за того, что думала, будто я сержусь. Пришлось солгать, что я рада ее видеть, что ни капельки не сержусь.

Теперь и я ей не доверяла. Однажды она попросила меня есть ее землю, а потом, когда я согласилась, она словно с цепи сорвалась. И мне вовсе не улыбалось, чтобы она таскала меня за запястья, как в прошлый раз. Но Анна была моим другом, и мне ни за что не хотелось бы ее потерять.

Я сказала:

– Выпьем пива?

– Это запрещено, – ответила Анна, округлив глаза.

И мы обе расхохотались.

Хотя я почти всегда отдавала себе отчет, что это сон, мне никогда не приходило в голову спросить ее: «Кто тебя похитил?», но я начинала думать об этом все чаще.

Она тоже не поднимала эту тему, но я чувствовала, что она все понимает. Думать об этом было невероятно тяжело.

В тот раз, когда я ела землю во сне, я увидела какого-то типа: он тащил Анну за волосы, а вокруг раздавался пронзительный гогот. Все было скрыто тенями, все, кроме нее. Белизна тела, казалось, светилась в непроглядной ночи, когда темные руки тащили ее и срывали с нее одежду. Ужас пронзил меня с головы до пят, я не хотела смотреть дальше. И поскольку она в тот раз меня оборвала, я и сейчас ничего не сказала.

Мы молчали.

Во сне у Анны был с собой маленький портфельчик. Она посмотрела на него, потом взглянула на меня и сказала, что сегодня должен был быть ее день рождения. Спросила, в курсе ли я, но я отрицательно помотала головой. Тогда она открыла портфель и достала оттуда банку пива.

Я бросила взгляд на баночку – слишком мало для нас двоих, но Анна так широко улыбалась, что это было уже не важно.

– В день рождения – сказала она, – разрешено.

Когда Анна открывала банку, раздался хлопок – восхитительный звук!

В пятницу вечером Эсекиель заступил на дежурство, значит, встретиться мы могли только в воскресенье. При мысли о том, как долго осталось терпеть до его возвращения, я чувствовала себя так, будто хожу по рынку Ла-Салада с завязанными глазами. Я присаживалась на диван в гостиной, потом вскакивала, бродила кругами, снова садилась. Никак не могла успокоиться.

Вальтер позвал к себе приятелей, чтобы выпить перед походом в «Рескате»[14]. С тех пор как девица в берцах перестала у нас появляться, брат повадился ходить на танцы и где-то пропадал все выходные. В ту пятницу я не собралась оставаться в одиночестве и сидеть взаперти.

В очередной раз постучали в дверь. Я встала с дивана и пошла открывать. Некоторые приятели Вальтера казались мне инопланетянами. Приходили, не здороваясь, бросая на ходу: «Где Вальтер?» или «Выпить есть?», и прямиком топали в его комнату.

Но на этот раз, когда я открыла, один из них спросил, не хочу ли я шоколадку.

Я со смехом отказалась.

Тогда он достал что-то из кармана – я думала, конфету, но парень протянул мне сигарету со словами:

– Курить будешь?

Мы курили, сидя у входа и глядя на сорняки во дворе. Бумага пахла шоколадом и, сгорая, испускала сладковатый дымок. Я завороженно смотрела на зелень. Поскольку ни я, ни Вальтер садом не занимались, страстоцвет разросся так буйно, словно собирался поглотить весь дом. Большая часть цветов уже раскрылась. Остались только какие-то оранжевые бутоны. Дальше, за завесой из переплетенных веток, наш квартал жил своей обычной вечерней жизнью, и я тут же представила себе, как однажды – когда Эсекиель, мой брат и я сыграем в ящик – лианы страстоцвета плотоядно накинутся на нашу хибару и сожрут ее.

Дома́ тоже умирают.

Мы не сразу поднялись, а когда встали, то как будто очнулись после долгого сна. Смеясь, мы прошли через гостиную. Парень сразу отправился к Вальтеру, а я зашла в туалет ополоснуть лицо. Мне не хотелось оставаться одной. Придется немного постараться, чтобы Вальтер взял меня с собой на танцы. Я провела влажной рукой по волосам, стараясь не смеяться, но никак не могла перестать. Улыбка отпечаталась на моем лице, как татуировка.

Когда я вошла к брату, тот парень сидел на полу вместе с остальными гостями. Комната была набита битком.

– Что поделываете? – поинтересовалась я, стоя в дверях.

Вальтер не ответил.

Какой-то незнакомый тип спросил:

– Выпить есть?

– По-моему, ничего не осталось. Но можно купить пива по дороге в «Рескате». Деньги у меня есть, – невинно предложила я, глядя на брата.

Вальтер поднял глаза от приставки и посмотрел на меня.

– Даже не мечтай, – быстро выпалил он. – Я не псих, чтобы брать тебя с собой.

Я здорово разозлилась. Похоже, он вообще меня не слушал!

Выскочив из комнаты, я отправилась на кухню за выпивкой. Открыла холодильник – скорее по привычке, чем в надежде что-то обнаружить – и нашла две бутылки пива. Вытащив их, я прихватила попутно пару стаканов из шкафчика и зашагала в комнату брата, с трудом удерживая равновесие. Когда я открывала ногой дверь, одна из бутылок выскользнула у меня из рук и разбилась о пол.

Смех мне удалось сдержать, но в душе я порадовалась, увидев разлетевшиеся по сторонам осколки. Я пошла на кухню за веником и по дороге вспомнила маму. Она была без ума от стеклянных фигурок животных и на каждой ярмарке покупала целую кучу. Мой старик смотрел, как армия этих разноцветных зверьков сначала занимает верх холодильника, а потом заполоняет весь дом, и бесился по этому поводу. Выговаривал матери, что, дескать, нечего тратить деньги на такую ерунду. Однажды он будто сорвался с цепи и расколотил всю мамину коллекцию. На следующий день мама собрала осколки и склеила все фигурки «Поксиполом». Иногда мне нравилось ими любоваться. Они уже не были прозрачными, а потемнели от коричневого клея, напоминая стадо жутковатых монстров.

«Если битая бутылка так меня развеселила, то это наверняка потому, что я его дочь», – думала я, выбрасывая осколки в ведро. В кухню зашел Вальтер, один.

– Сестренка, – сказал он, кладя руку мне на плечо. – Лучше иди-ка ты с нами.

В «Рескате» отжигали по полной.

Чтобы не пролить пиво, собравшиеся передавали друг другу над головой литровые одноразовые стаканы, искрящиеся как маленькие солнышки. Стены содрогались в такт взлетающим в воздух мини-юбкам. Едва мы пришли, как Вальтер тут же с видом зомби затерялся среди девиц на танцполе. Я было подумала, что его увлекла музыка, но нет. Его глаза были прикованы к этим разноцветным юбчонкам.

Не только от любви ускоряется сердечный ритм, но и от музыки.

Все улыбались, сталкивались, все касались друг друга и танцевали. Дым от сигарет, смешанный с испарениями разгоряченных тел, поднимался вверх и таял в свете прожекторов на потолке.

Я не рассчитывала встретить кого-то знакомого. Но пока я смотрела на кучу людей, которые обнимались и ликовали, неожиданно для себя лоб в лоб столкнулась с Эрнаном.

– Я теперь женат, – он почти кричал, чтобы я могла расслышать. – Ее зовут Джессика. – И у нас дочка, ей уже два, – добавил он.

У меня аж челюсть отпала. Эрнан в роли папаши улыбался, выпятив грудь.

Мне было приятно снова его видеть.

Невольно я вспомнила об Эсекиеле. Но тут же отхлебнула из стакана, и мне сразу захотелось раскачиваться в такт музыке в компании других ребят.

– Эй, а танцевать тебе можно? Мне никто глаза не выцарапает?

Эрнан рассмеялся. Сказал, что Джессика – умница, и что да, танцевать ему можно, потому что это ничего не значит.

Мы начали двигаться. Постепенно входили в раж. Эрнан был одет в черное, я тоже. Оказалось, среди всей толпы только мы вдвоем пришли во всем черном. У него были выбриты виски, а на куртке с заклепками красовался принт в виде черепа. Сначала мы немного спотыкались, но все равно не прекращали танцевать.

«Руки вверх!» – пелось в песне, и все поднимали руки в такт, делая вид, что стреляют в потолок. И я тоже задирала руки.

Мы от души наплясались, но я вовсе не устала, мне хотелось еще и еще. Через какое-то время Эрнан заявил, что ему пора, нужно раздобыть курева, но прежде он хочет угостить меня пивом.

Он отправился за пивом и вскоре вернулся. Мы пили на краю танцпола, наблюдая за тем, как зажигают другие. Я почувствовала себя неловко, не знаю, ощутил ли он то же самое.

– Прости меня, – в какой-то момент произнес он, не поднимая глаз от стакана. – Я тогда испугался.

Потом он поцеловал меня и крепко обнял. А затем развернулся и ушел. Я смотрела, как он идет к выходу, и вспоминала ту давнишнюю ночь, мерзкого типа в машине и выстрелы. Тогда мы виделись в последний раз.

Уже почти затерявшись среди толпы, Эрнан обернулся, поднял руку, помахав мне на прощание, и исчез.

Какое-то время я сидела одна, но вскоре мне захотелось уйти. В голове роились слова песен, но не их бодрый настрой. Я слегка одурела, ноги противно дрожали.

Я зашагала к дверям. Из зала вел длинный мрачный коридор, похожий на туннель. Двигалась я медленно, будто не была уверена, стоит ли мне уходить. Когда я выбралась на улицу, стояла такая темень, что невозможно было понять – то ли накрапывает дождь, то ли выпала предрассветная роса. Я надеялась увидеть усаженную пальмами дорогу, ведущую к Восьмому шоссе, – два ряда тощих пальм, томящихся среди брусчатки и грузовиков, но фонари слепили меня, и приходилось внимательно смотреть себе под ноги.

Я прошагала несколько метров, подняла глаза и прищурилась от резкого света. Какие-то люди взволнованно метались туда-сюда, а чуть поодаль виднелась кучка народа, столпившаяся кружком, как бывает при аварии или несчастном случае. Мне это совсем не понравилось, но, так или иначе, все равно нужно было пройти мимо них. Я ускорила шаг, чтобы как можно быстрее миновать толкучку, и увидела полицейских, сдерживающих зевак, а чуть поодаль кто-то лежал на земле, и вокруг растекалась лужа крови. Я подошла ближе. Сначала я узнала черную куртку с заклепками и черепом, а потом и лицо Эрнана.

Меня схватили за руку.

– Какого черта ты тут болтаешься с этими неграми?

Это был Эсекиель. В моем мозгу навсегда отпечаталась его ошалевшая физиономия, когда он меня увидел. Но никогда прежде я не слышала, чтобы он называл нас «неграми».

Все то время, пока Эсекиель брызгал слюной от ярости, он тащил меня в сторону полицейского заграждения. Не знаю, куда он собирался меня отвести, но я потянула его за руку и встала как вкопанная, ясно давая понять, что с места не сдвинусь. Я подбежала к Эрнану и упала на колени рядом с ним.

– Ты его знаешь? – спросил Эсекиель.

Я не ответила, но и руку его не выпустила. Не выпустила даже тогда, когда потянулась другой рукой, чтобы погладить тело Эрнана и землю под ним, как единое целое. Потом я сгребла немного сухой земли и забрала ее – так смерть забирает из нашей жизни близкого друга.

Мне хотелось говорить – не то с землей, не то с телом Эрнана, но я лишь крепче сжала руку Эсекиеля и поднялась на ноги.

Я ничего не слушала. Другие полицейские разгоняли зевак, но это было непросто, они никак не хотели расходиться. И я стояла рядом, меня раздирало желание заговорить. Но если бы я поддалась ему, то не смогла бы есть землю. Хотя молчание причиняло мне боль. Все мое тело застыло от холода, все, кроме руки, которую держал Эсекиель. Я спрятала другую руку в карман, сжимая в пальцах землю, как самое ценное сокровище.

Я заметила, что люди на меня смотрят. Неужели кто-то из них действительно произнес «Землеедка»?

Я не слышала, но видела, да, все это марево вытаращенных от любопытства глаз, напоминающих звериные норы. Видела за потекшей тушью и блеклыми от бессонницы лицами смесь горя и злости, а также нечто новое – страх.

Эсекиель вытащил меня из толпы, отвел к своей машине, усадил на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу. Я все еще чувствовала на себе взгляды людей.

– Жди меня здесь.

Чего они так боялись?

Меня?

Эрнан, вовремя отстранившийся от меня в первый раз, теперь был мертв. Он так и не вернулся. Это я сама невольно двигалась ему навстречу.

Немного подождав, чтобы Эсекиель успел отойти подальше, я положила в рот твердый комок земли.

Я знала, что буду страдать.

Закрыла глаза.

На долю секунды стало темно.

А потом я начала видеть.

Наверняка виновато похмелье. В этом все дело. В моем сне Анна выглядела изможденной, под глазами залегли синие круги. Никогда ее такой не видала. Ее речь казалась совершенно безумной.

– Стройматериалы Панда, запрещено, – назойливо твердила она, как заклинание.

Чтобы успокоить ее, я сказала, что знаю. Она уже предупреждала.

Но Анна мне не поверила. Глядя на меня тоскливыми глазами, она произнесла:

– Но ты туда пойдешь. Точно пойдешь!

Анна впала в отчаяние, я ее не узнавала.

– Их было много. Один меня тащил. Другой привязал. Несколько сорвали с меня одежду.

Мне не хотелось ее слушать. Я заткнула уши и втолковывала себе, что это сон, просто сон, но виски сверлила невыносимая боль.

Анна говорила и говорила, и я даже не могла сосчитать, сколько человек она уже назвала.

Я отняла руки от ушей, и Анна замолчала.

Подождав немного и убедившись, что я снова ее слышу, она настойчиво повторила:

– Стройматериалы Панда, запрещено.

Я проснулась с единственным желанием – никогда больше не видеть снов про Анну.

Руки и ноги этого создания никогда не пребывали в покое, как и губы, которые постоянно двигались, волшебным образом приковывая к себе всеобщее внимание. Тело было ладным и гладким – точно маленькая статуэтка, обладающая магической силой только что созданных, новых вещей. По моим прикидкам, существу было лет тринадцать, но я никак не могла определить, парень он или девчонка, и мне хотелось, чтобы этот подросток говорил громче, потому что я мало спала и еще не окончательно пришла в себя. С моего места голоса было не разобрать. А вот смех доносился отчетливо. «Горемыка» – обращались к подростку, и я думала, что он станет возмущаться, но нет. По-прежнему от души хохотал, как ни в чем не бывало. Всякий раз, когда кто-то говорил «Горемыка», он откликался, как на самое обычное имя.

Я проснулась дома после полудня, и выяснилось, что Вальтер завалился с кучей приятелей, с которыми накануне мы тусовались в «Рескате». Кроме того, каждый из них притащил с собой девицу, и не знаю кто – наверное Вальтер, – привел Горемыку.

«Значит, все-таки девчонка», – подумала я, не в силах, как и все остальные, оторвать от нее глаз.

Почти все сидели на полу. Какая-то парочка угнездилась на диване в гостиной, а Горемыка – в центре комнаты – продолжала болтать без умолку.

Брат на кухне готовил «фернет»[15] и регулярно появлялся в комнате с готовыми коктейлями. Он передавал стаканы, а гости медленно подносили напиток к губам, делая паузу между глотками и вспоминая Эрнана.

Из всех присутствующих, наверное, только Горемыка не была с ним знакома. «Совсем молоденькая», – подумала я. Такая худышка, с короткими волосами, едва прикрывающими уши. Каждую минуту непослушная прядь падала ей на лицо, с которого не сходила улыбка.

Вальтер передал мне «фернет», и я уселась с ним на пол. После пары глотков коктейль ударил мне в голову. Я давно ничего не ела. Пол в нашем доме превратился в место бдения у гроба в отсутствие самого покойника. Стаканы, передаваемые из рук в руки, тихий смешок, молчание.

Что нам делать?

Мне ничего не приходило на ум. Я хотела позвонить Эсекиелю. Хотела, чтобы все ушли из моего дома. Если бы Эсекиель вдруг появился и увидел такую толпу с выпивкой, он бы вообще ничего не понял.

Сидя на полу, я скрестила ноги и обхватила руками колени. Свернувшись клубочком, я настолько ушла в себя, что с трудом услышала доносящийся из внешнего мира голос Горемыки. Девчонка стояла рядом со мной и спрашивала, не мешает ли.

Тут я осознала, что все сидят одной группой, и только я – в стороне.

– Нормально, – ответила я, и она мигом опустилась рядом.

Она рассказала, что вчера забыла свои леггинсы в гардеробе. Я не отвечала. Все думала, что так и не попрощалась с Эрнаном, а теперь уже поздно. Какая-то девушка заплакала, и сидящий рядом парень обнял ее и передал ей стакан.

– Поэтому на мне штаны твоего брата, – объяснила Горемыка и хихикнула. – Выглядит так, будто мы трахаемся.

Она напомнила мне меня саму.

– Если ты оставила леггинсы в «Рескате», то в чем, интересно, ты вышла на улицу?

Горемыка развела пальцы, расстояние, прямо скажем, было невелико.

– Вот в такусенькой юбочке, желтенькой, как в песне, – объяснила она.

В ответ я улыбнулась.

Горемыка покивала, а потом рассказала, что знакома с Эрнаном с детства. Когда у ее матери не было работы, она водила дочку в благотворительную столовку. Вот там-то ребята и окрестили ее Горемыкой.

– Погадаю тебе по руке, – предложила мне эта отчаянная девчонка.

Не дожидаясь согласия, она схватила мою ладонь. Пока она ее рассматривала, я вспоминала, что в детстве тоже ходила в общественную столовую. Все приходилось есть ложкой, потому что вилок и ножей на стол не клали. Их нужно было добывать. Тебе их выдавала донья смотрительница, впиваясь в тебя взглядом, и я всегда наклоняла голову, чтобы не видеть гадливой гримасы, червяком застывшей на ее губах. Я старалась вообще не смотреть на нее – боялась. Если она замечала, что ты ешь руками, то била по пальцам деревянной ложкой. «Мерзкие щенки», – говорила она.

Когда мама умерла, тетка водила нас с Вальтером в эту столовку, чтобы мы набили брюхо. И однажды та донья сказала мне точь-в-точь то же самое, что эта девчонка, поглядев на мою руку:

– Все у тебя будет в порядке. Ты найдешь свой путь, но заплатишь за это огромную цену.

Я невольно улыбнулась, будто меня ужалила змея любви, как в той песне, под которую мы танцевали накануне с Эрнаном[16].

Я посмотрела на Вальтера, молча спрашивая: «Где ты раскопал такое чудо?», но брат не понял. Он продолжал раздавать «фернет», словно лекарство.

Я еще немного отхлебнула из своего стакана и снова подумала: «И что же, черт побери, нам теперь делать?»

Будешь совать нос, куда не следует, тебя отдадут Але Скину.

Впервые я увидела его тысячу лет назад, но помнила так, словно это произошло вчера. Мне было шесть или семь лет, совсем малышка, и я с ума сходила, так мне хотелось новые ботиночки. Никто меня и слушать не собирался. Но однажды, в мой день рождения, мама протянула мне пакет с большим бантом. Не успела я его открыть, как она сказала:

– Смотри, только не испачкай.

Сама не своя от радости, я тут же напялила их и вышла на улицу, чтобы покрасоваться перед всеми. Одна девчонка под каким-то предлогом начала нарываться на ссору, и остальные встали на ее сторону. Делать нечего, пришлось вернуться домой. Чтобы снова выйти в новых ботиночках, – и речи быть не могло, чтобы их снять! – я пристала к Вальтеру. Сидела в его комнате и долго-долго ждала, пока он соберется гулять. В тот день Вальтер хотел пойти в салон видеоигр. Наш старик скорчил рожу и сказал «дурная компания», но брату было плевать.

Так мы и выбрались из дома в тот день, каждый со своей целью: я – похвастаться новыми ботинками, а брат нацелился на видеоигры.

Шли мы быстро, глядя перед собой в полном молчании. Вальтер решил пойти напрямую, через железнодорожные пути. Мне совершенно не хотелось перелезать через проволоку, но этот путь по заброшенным рельсам был хорош тем, что мы не рисковали с кем-нибудь столкнуться. Я попыталась было перепрыгнуть ограду, как брат, но не смогла. Так что пришлось по-пластунски поднырнуть под проволоку, причем я только потом заметила, что жирный масляный пепел от сожженной травы намертво прилип к новым ботинкам.

Я начала оттирать грязь, зажмуривалась и продолжала тереть, но жирное пятно расползалось все шире и шире. Я уселась на землю, обхватила коленки руками и горько зарыдала. Вальтер старался меня утешить, говорил, чтобы я успокоилась и встала, но я перестала плакать лишь тогда, когда открыла глаза и увидела, что по заброшенным путям к нам приближаются те четверо. Ни черная одежда, ни бритые головы не пугали так сильно, как сама их манера двигаться: ты сразу чувствовал, что эти парни запросто переломают тебе все кости. Але Скин – единственный из всех – был вооружен длинной палкой. Брат шепнул: «Это бейсбольная бита», и от страха у меня перехватило дыхание. Наш поход в видеосалон закончился, мы застыли на месте, боясь шевельнуться.

Подойдя к нам, Але Скин поднял биту и процедил:

– Хочу играть.

Остальная троица расхохоталась. Они трепались и смеялись так, словно нас не существовало. Один из дружков подхватил: «А давай-ка поиграем с ее головой!», и Але Скин замахнулся битой, словно готовясь снести мне голову. Вальтер выскочил вперед, встал передо мной и пристально посмотрел на Але Скина. Остальные трое хохотали, а я чуть не описалась от страха. Этот тип опустил биту, подошел к брату и плюнул ему в лицо. Это вызвало новую волну смеха. Вальтер не двигался с места. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. И вдруг эти гады, не знаю почему, развернулись и ушли прочь. Вальтер вытер лицо рукавом толстовки. Мы молчали.

В моем видении Але Скин снова был одет в черное, с бритой головой, как и в первый раз. Но теперь вместо биты он прятал в кармане нож. Этим ножом он без лишних слов расправился с Эрнаном. Причем он твердо знал, что делает, но я никак не могла понять, зачем.

Горемыка отпила несколько глотков коктейля и передала стакан мне. У меня тем временем участился пульс. Я ненавидела пролившийся на одежду «фернет». Ненавидела пятна. Ненавидела лужицы спиртного на полу своего дома и ненавидела капавшие на этот же пол слезы по погибшему другу.

«Это был Але Скин», – подумала я. Слова жгли мне горло, но я не хотела выпускать их наружу: слова тоже могут тебя запачкать. Я отпила из стакана, который, кажется, даже могла ровно держать в руке. Увидела своего брата: он один среди всех гостей стоял на ногах. Я подняла стакан, будто чокаясь с ним, и он поддержал меня.

Горемыка с улыбкой посмотрела в мою сторону. Наверняка подумала, что я окосела от «фернета». Потом сообщила, что у нее болит живот и ткнула пальцем себе в ребра.

– Ты ела хоть что-нибудь? – спросила я.

Сначала она пожала плечами, словно это пустяки, потом отрицательно помотала головой и расхохоталась. Но смех тут же оборвался, и она вновь схватилась за живот. Попросила у меня стакан и сделала глоток «фернета». Горемыка хотела есть, но вместо этого пила коктейль. Я бы и предложила ей какую-нибудь еду, но дома у нас было хоть шаром покати.

Нужно сгонять на улицу и купить что-нибудь поесть, подумала я, но нереально сдвинуть с места такую кучу народа. Да и мне самой не слишком-то хотелось шевелиться.

Я с трудом поднялась с пола, глядя на Вальтера – он в это время болтал с парочкой девиц и каким-то парнем. Направляясь к нему, я собиралась сказать, что мы должны купить несколько пицц, хлеба и закусок, но, подойдя ближе, я вдруг словно лишилась разума. Смогла выговорить только:

– Земля сказала, что Эрнана убил Але Скин.

Воцарилась мертвая тишина, а потом толпа взорвалась. Все совершенно осатанели и одновременно начали говорить и кричать.

Никто никого не слушал.

– Але Скин, тварь такая! – сказал один.

– Сукин сын! Мало ему не покажется! – выкрикнул второй.

– Нужно отомстить за Эрнана, – встряла какая-то незнакомая девица.

Все гомонили одновременно, раз за разом повторяя одно и то же, сильнее распаляясь. Молчал только мой брат. Он беспокойно расхаживал туда-сюда.

Я подумала, что хорошо бы позвонить Эсекиелю. А еще лучше было бы, если бы мы не ходили вчера в «Рескате», если бы я не встретила Эрнана. Мне хотелось, чтобы все ушли. Чтобы оставили меня одну в собственном доме. У меня жутко разболелась голова.

Я поискала взглядом Горемыку, но ее не было. Она обнаружилась на кухне.

Стояла, облокотившись на столешницу, и пальцами вылавливала жареную картошку из промасленного пакетика. Запах чувствовался от самой двери. Увидев меня, она протянула руку:

– Хочешь? Вот, нашла в холодильнике.

Я ответила, что не голодна, и она продолжила есть, облизывая масло с пальцев, словно ей было до лампочки, что я торчу рядом. Потом она заглянула в кулек в поисках последних ломтиков, не переставая при этом жевать.

В этот момент на пороге кухни появился Вальтер, увидел нас и, не говоря ни слова, вышел. Вид у него был совершенно отъехавший.

Горемыка посмотрела ему в спину, потом взглянула на меня, проглотила картошку и произнесла:

– Дурочка, почему ты сперва не рассказала об этом мне?

В доме не осталось ни души.

Несмотря на одурь от алкоголя, горя и усталости, ребята шагали очень быстро.

Я же никуда не спешила. Только и думала о последних снах с Анной, о Вальтере во владениях Тито Панды и о лезвии ножа, приставленного к его груди. Я знала, что это тот же нож, который убил Эрнана; знала и то, что с этим ножом нам еще предстоит встретиться. Снова подумала, не позвонить ли Эсекиелю. Или, по крайней мере, не послать ли ему сообщение. Но нет. Тогда мне пришлось бы долгие часы объяснять, что случилось.

Я посмотрела на других девчонок. Некоторые из них, цепляясь за парней, изо всех сил старались поспеть за их широким шагом. Город заканчивался, уже не было ни улиц, ни шума с шоссе. Впереди проглядывали заросли тростника, а за ними территория, всегда наводившая на меня страх: мне казалось, будто за деревьями и кустами кто-то прячется.

Мы ушли с земли, которую я знала, и вступили в другую. Эта земля мне не нравилась. Я знала: попробую ее – она покажет мне вещи, которые я совсем не хочу видеть. Она швырнет их мне в лицо. Совсем как этот ветер, который упруго бил нам в грудь, здесь сам воздух пах по-другому.

Остальная компания неслась все быстрее. Я тоже ускорила шаг. Горемыка, казалось, получала удовольствие от происходящего. Она с легкостью подстроилась под быстрый темп. И все смеялась, ни капельки не запыхавшись. Похоже, что Эрнан для нее ничего не значил. Я слегка разозлилась. Интересно, а мы с братом хоть что-то для нее значим?

Так или иначе, Горемыка шла с нами.

Она спросила, сколько нам еще осталось.

Я ответила, что скоро придем, и ее улыбка погасла.

– Ты когда-нибудь здесь бывала? – спросила я.

Она вытаращила глаза:

– Я что, с ума сошла? Да ни за что! Мать меня убила бы.

Уже показалась огромная вывеска на главном ангаре. С одного бока ее разъела ржавчина, но все равно можно было прочитать: «Стройматериалы Панда».

Мы прошли мимо. Девушка передо мной споткнулась и упала. Все заросло высокой травой, земля даже не просматривалась. Две другие девчонки помогли ей встать: закусив губу, она схватилась за лодыжку и, прихрамывая, зашагала дальше. Остальные даже не подумали подождать. И Горемыка вместе с ними. Мы все, кто шел позади, вынуждены были еще прибавить ходу, чтобы догнать основную группу. Теперь, когда мы находились совсем близко от места, никому не хотелось оставаться в одиночестве, когда появится Але Скин.

Темнело.

Вход в заведение перегораживал грузовик. Кузов под завязку был забит ящиками пива, как на праздник. Приятели, шедшие впереди, остановились, чтобы поглазеть на грузовик и заодно подождать нас. Я потрогала бутылку в кузове – горячая. Грузовик стоял уже не на земле, а на брусчатке.

Все потянулись к ярко освещенному входу в ангар.

Мы с Горемыкой украдкой переглянулись.

С такими запасами спиртного наверняка здесь позже яблоку негде будет упасть. Но пока еще не наступило время субботней вечеринки. Даже еще пиво в холодильник не загрузили.

У дверей стоял огромный мужик.

– Во что тут играют? – спросил брат.

Мужик смерил нас взглядом.

– Вы на тусовку?

Поскольку мы молчали и не собирались уходить, охранник еще немного нас поизучал, а потом молча сдвинулся в сторону и пропустил.

Заведение это было самого низкого пошиба. Внутри оказалось темнее, чем снаружи. Вечер еще не начался, но по ангару шлялись какие-то типы, явно успевшие надраться с самого утра. В полумраке они походили на привидения.

Потолок был настолько высоким, что все почувствовали себя меньше ростом, но я старалась не подавать виду, что мне страшно. Звучала какая-то совершенно незнакомая мне музыка. Стены, некогда белые, теперь казались грязно-серыми; тусклый свет прожекторов еле пробивался сквозь завесу сигаретного дыма. Дым меня озадачил. Я не помнила его в своем сне.

Из всех нас только Вальтер не съежился, не втянул голову в плечи. Мы разделились на группы по два-три человека. Горемыка направилась к столикам, я пошла с ней. Не было никакого желания поворачиваться к кому-нибудь спиной. Я пыталась найти хоть одно знакомое лицо – но нет, сплошные привидения. И все они в ответ смотрели на меня.

К губам Горемыки приклеилась улыбка, словно говорящая, что все в порядке, но это уже не было прежней улыбкой. Она тоже искала, как я, как все остальные. Я ждала первого знака из тех, что показала мне земля. С этого момента все покатится лавинообразно, с неотвратимой неизбежностью, включая нож.

На столах среди бутылок и стаканов лежали карты – разные масти, бубны, червы. Единственными женщинами в заведении были мы с Горемыкой и девушки из нашей компании. А все остальные – мужчины, и они не сводили с нас глаз.

Мы подошли к одному из столиков. Игравшие за ним типы подвинулись, расчищая нам место. Я не понимала, во что они играют, но запах от самого стола, от разгоряченных мужских тел, от стаканов и переполненных пепельниц был мне знаком: он въелся в одежду, волосы и кожу моего отца. Какой-то мужик передал мне стакан, прикоснувшись ко мне потной рукой. Я сделала глоток на пробу. Не знаю, что это было, но мне понравилось; я отпила побольше и вернула стакан владельцу.

Я увидела, как мой брат направляется к длинной стойке позади столиков. За ним шли двое наших. Вальтер двигался с такой уверенностью, что меня это насторожило. Наклонившись над стойкой, он попросил бутылку пива, расплатился и взял ее. Потом, отвернувшись, начал пить прямо из горлышка. Ни разу в жизни я не видела, чтобы он где-нибудь пил не из стакана. Мне стало не по себе. И в этом заведении никто так не делал. Он снова отхлебнул из горла, и даже игроки за столиками начали на него косо поглядывать.

Подойдя к нему, я сказала:

– Завязывай, Вальтер!

Но брат, словно не слыша, передал бутылку приятелю, и тот тоже отхлебнул, даже не потрудившись обтереть горлышко. Они рассмеялись, возбужденно переговариваясь.

Теперь уже все смотрели на моего брата и его приятелей. Те хохотали, передавая бутылки из рук в руки, пока в какой-то момент Вальтер не сделал слишком большой глоток, захлебнулся и закашлялся. Он пытался продолжать пить, но мешал кашель. Пена из бутылки выплеснулась на пол, и брат, заметив это, разжал руку. Бутылка вдребезги разбилась о плитки, а Вальтер согнулся и начал блевать.

В этот миг за моей спиной раздался резкий презрительный голос – тот же самый, который я слышала раньше, стоя в перепачканных ботиночках, голос Але Скина:

– Вы только гляньте, что тут творят эти паскудные ниггеры!

Похоже, во сне я не узнала руку Вальтера. Он в ту же секунду развернулся к Але Скину, держа факон[17], похоже, заготовленный заранее. И он ни капельки не был пьян. Вальтер, совершенно трезвый и собранный, сделал выпад, который его противник с трудом отбил.

Да, Але Скин, тоже выхватил нож из заднего кармана.

И его бритоголовые дружки стояли рядом.

Горемыка в это время сцепилась с каким-то типом, возникшим из ниоткуда. Она подцепила бутылку, на секунду исчезла из моего поля зрения, а через мгновение бутылка разлетелась на осколки, и тип лежал на полу.

Але Скин, пристально глядя на моего брата, снял куртку. Он ждал, пока Вальтер сделает выпад факоном. И Вальтер тоже ждал движения ножа в его левой руке: в лице Але Скина появилось нечто звериное. Але Скин бросился вперед, Вальтер отступил, но тот упорно теснил его, выбрасывая руку, в которой держал куртку. Вальтер снова ринулся на него с факоном, но Але Скин выбил у него нож курткой, успев лягнуть моего брата по ноге. Вальтер скорчился от боли. Он закрывался локтями, чтобы удержать лезвие ножа противника на расстоянии. В следующий момент ему тоже удалось нанести Але Скину удар ногой и выбить у того оружие. Брат, воспользовавшись ситуацией, ударил Але Скина в лицо и свалил на пол. Положение переменилось, и мой брат принялся молотить врага на полу.

Неожиданно к Вальтеру со спины подбежал тот самый громила-охранник, крепко обхватил сзади и поднял в воздух. В тот же миг Але Скин вскочил на ноги. Я понимала, что брат не сможет справиться с двоими, и взглядом обшаривала зал, чтобы позвать кого-то из наших на помощь, но к тому времени все уже дрались с завсегдатаями. Никого свободного.

Теперь уже Але Скин избивал моего брата, нанося ему удар за ударом. Вальтер не мог сопротивляться, а я была не в силах на это смотреть. Тут я заметила нож Але Скина, валявшийся неподалеку. Нужно было добраться до него во что бы то ни стало. Я попыталась подойти, но вдруг ощутила чудовищный удар ногой и рухнула на пол. Даже шевельнуться не могла.

– Давай-ка ей наваляем, – услышала я чей-то голос.

Подняв голову, я разглядела того, кто меня ударил. Горемыка с еще одной девчонкой бежали мне на помощь. Мерзавец начал пятиться и свалился на меня.

Прямо перед собой я увидела руку с ножом, его лезвие почти касалось меня. Я узнала эти пальцы, эту руку: она схватила типа, навалившегося на меня, отшвырнула прочь, как мешок с мусором, сопроводив таким ударом, что тот наверняка надолго выбыл из строя.

Это был мой старик.

Когда я это поняла, у меня перехватило дыхание.

Отец спрятал нож и подошел к тому месту, где избивали Вальтера. Навалился на Але Скина, заставив его прекратить бойню и отступить. К нашему изумлению, громила, удерживавший Вальтера, внезапно разжал захват, и брат смог освободиться.

– Вали отсюда, старый говнюк, – процедил Але Скин.

И мой старик, молниеносно, как человек, умеющий жить в тенях, выхватил нож и всадил его Але Скину в грудь.

В моей голове зияла пустота.

Казалось, серая грязь со стен проникла в нас и напитала ядом.

В ангаре творился сущий ад, мы побрели к выходу. Никому из наших не удалось остаться невредимым, но и побои оказались не такими уж страшными. Меня подталкивали вперед, и я почувствовала руку у себя на поясе. Это был отец. Даже не глядя, я знала, что это он. Позади слышалась брань, словно лаял уличный пес:

– Это вам даром не пройдет, сволочи! – кричали отставшие бритоголовые.

Их голоса звучали грозно. Но сами они не отваживались приблизиться. Оставались с Але Скином.

Почему-то я твердо знала, что Але Скин не выкарабкается. Сколько ни пытайся его спасти, он уже был мертв, как Эрнан.

Я не могла произнести ни слова. Вальтер все еще что-то кричал, и мне хотелось, чтобы он замолчал. Пусть все замолчат. Пусть уйдут и оставят нас с братом одних, как всегда.

Внезапно отец отпустил меня и остановился.

– Мы еще увидимся, – сказал ему Вальтер.

Старик не ответил, но в его глазах читалось облегчение.

Я дважды видела, как он убивает.

– Землеедка, того места, где ты научилась есть землю, уже не существует. Скоро все рухнет, – сказала Анна в моем сне.

Я огляделась. Мы находились непонятно где. Ни в городе, ни в ангаре.

– Что это за место?

– Я же говорила, что сюда нельзя возвращаться, это запрещено, – добавила Анна. – Теперь посмотри на меня. Они придут за тобой. Ты еще хочешь видеть скрытое?

– Нет.

– А как же я? Ты же мне обещала!

– Я не хочу больше видеть.

– Но ты можешь их найти. Сделай так, чтобы их посадили, ради меня. На свободе они и дальше будут убивать, понимаешь?

Ее голос звучал так жутко, что я проснулась.

– А если нам уехать?

Не знаю, спал ли мой брат, но, услышав мои слова, он отвернулся и закрыл голову подушкой. Мне нравилось, что он спит в этой кровати. На пару минут показалось, будто ничего не случилось.

Я подождала. Его дыхание было едва слышным.

Я уже собиралась уходить, когда он сказал:

– Поставь чайник.

Я зажгла конфорку, наполнила чайник, поставила на плиту и стала смотреть на пламя. Вошел Вальтер, открыл холодильник и достал бутылку воды. Налил себе стакан и встал рядом со мной, прислонясь к стене. Прихлебывая мелкими глотками, он тоже уставился на огонь.

– Помнишь, как ты забыла на плите отцовский чайник, и он весь почернел? Старик тебя чуть не убил.

Я продолжала смотреть на чайник, пока мысли не смешались в туманный ком.

Не думала я, что уезжать будет так грустно.

Вместо ответа я задала вопрос:

– А что нам делать с бутылками?

Вальтер отпил глоток воды и произнес:

– Бутылки пусть остаются.

Мы продолжали молча глядеть на пламя. Мне показалось, что чайник выкипает, но я не двинулась с места. Вальтер выключил плиту, подставил чайник под кран и налил немного холодной воды. А я взяла калабас и пакет с мате – в нем оставалось не больше половины.

Мы устроились за столом в гостиной.

Вскоре без стука, просто толкнув дверь, заявилась Горемыка.

Посмотрела на калабас и уселась рядом с нами. На ее лице блуждала какая-то необычная улыбка.

– Продам мотоцикл, и у нас будут деньги. Инструменты возьму с собой, они могут пригодиться, – сказал брат, словно мы были одни.

– Я больше не стану есть землю, – сказала я, и Вальтер не ответил.

Горемыка таращилась на меня широко открытыми глазами.

Я протянула мате брату, он отпил и передал калабас девушке. Их пальцы соприкоснулись.

– И куда мы поедем? – спросила я.

Не знаю почему, но мне хотелось, чтобы они сидели подальше друг от друга.

– Я еду с вами, – вмешалась Горемыка.

– Ты спятила, малышка! Не хотелось бы провести остаток жизни в тюрьме, – отрубил Вальтер и с такой силой стукнул калабасом о стол, будто ставил точку в споре.

Горемыка ни капли не испугалась. Напротив, казалось, это ее только раззадорило:

– Скажу мамаше, что подвернулась работенка, и поеду.

Мы с Вальтером переглянулись.

– И кем, интересно, ты станешь работать? – спросил брат.

– Без понятия, но если так скажу, она точно отпустит.

Я не проронила ни слова, но думала о том, что Горемыке чуть больше лет, чем было мне, когда убили мою маму. Мне нравилась мысль, что она поедет с нами.

Какое-то время мы сидели молча. А потом Горемыка сказала:

– Калабас возьмем с собой, – и рассмеялась.

Было видно, что Вальтер от нее в полном восторге.

Он встал и подошел ко мне. Поцеловал в лоб и сказал:

– Конечно, сестренка, мы уедем.

Вальтера с Горемыкой не было. Наверное, он отправился ее провожать. Я не заметила, когда они уходили.

Я ненадолго прилегла. Чувствовала усталость, но возбуждение не давало мне уснуть. Так себе состояние. И сердце никак не могло успокоиться. Я закрыла глаза.

– А как же Эсекиель? – спросила я себя.

– Эсекиель остается.

Мне не с кем было посоветоваться, так что пришлось самой себе задавать вопросы и самой же на них отвечать.

– А как же Эсекиель?

– Эсекиель остается.

Я открыла глаза. Нашла в тумбочке мамино зеркало. Я часто наблюдала, как она смотрится в это зеркало, и теперь старалась обнаружить в нем что-то от мамы, чтобы она помогла мне.

Увидела, как шевельнулись мои губы:

«Эсекиель остается».

Вцепившись в край одеяла, я натянула его на голову. Закрыла глаза и разрыдалась.

Когда я предложила Эсекиелю встретиться, он обрадовался.

В зеркале ванной комнаты я постаралась обнаружить нечто новое в своем лице, но либо ничего не изменилось, либо я просто не заметила. Глаза смотрели с обычным выражением.

Я почистила зубы. Подкрасила глаза. Надела рюкзак. Нашла ключи, вышла и захлопнула дверь. Я было собралась закрыть ее на замок, но остановилась. «Зачем запирать, если мы уезжаем?» – подумала я и оставила дверь как есть. Бросила ключи в рюкзак и зашагала в сторону полицейского участка.

Когда я подошла, Эсекиель уже ждал меня у входа. Я быстро поцеловала его. Он совсем не сердился, что я не звонила. Эсекиель спросил, хочу ли я поехать к нему домой, но я отказалась, мол, лучше покатаемся на машине.

– И где будем кататься?

– Без разницы. Мне нужно с тобой поговорить, – ответила я, но потом, едва мы сели в машину, я замолчала.

Он сказал, что надо купить что-нибудь попить, и я лишь кивнула. Мы остановились у лавки какой-то старухи. Эсекиель предложил мне взять все, что хочется, и я полезла в холодильник за пивом. Главное, чтобы оно было холодным. Показала пару бутылок хозяйке и попросила пакетик арахиса.

– У меня есть чищеный.

Я сказала, чтобы она взвесила сто граммов.

Эсекиелю пива не хотелось: он взял три бутылки невесть какого пойла, расплатился, и мы вышли на улицу.

Какое-то время мы просто стояли на тротуаре. Потом Эсекиель произнес:

– Пора ехать.

Мы сели в машину.

Моя бутылка уже наполовину опустела, и я поставила ее в ногах. Съела горстку арахиса, чтобы перестал болеть живот.

– Так в чем все-таки дело? – наконец спросил Эсекиель.

– Мы уезжаем, – ответила я, словно это все объясняло.

Эсекиель молча рулил. Он ждал продолжения.

– Мы уезжаем, Эсекиель, бросаем этот дом.

– Почему?

– Потому что я больше не могу выносить ни этих людей, ни эту землю.

Казалось, он меня не услышал, потому что продолжал рулить, как ни в чем не бывало, но потом сбавил ход и съехал на безлюдную темную улицу.

– Не хочу больше смертей, – сказала я.

Эсекиель прижался к тротуару и остановился рядом с каким-то деревом. Сидел, крепко вцепившись в руль. Я смотрела в окно. Снова взяла бутылку, сделала несколько глотков.

– И далеко? – спросил Эсекиель.

– Понятия не имею.

Прикончив пиво, я открыла дверцу, вышла и бросила пустую бутылку. Все старалась представить, как мы с Эсекиелем могли бы продолжить общаться, и все никак не могла. Ну, поговорим по сотовому, станем переписываться в чате… Нам нечего друг другу сказать, нет таких слов, которые способны успокоить, – ни меня, ни его.

Я села в машину, посмотрела на него.

– Что-нибудь да придумаем.

Я опустила глаза. Эсекиель, не ответив, тронулся с места, а я бросила взгляд на вторую бутылку пива.

– Отвезешь меня на кладбище?

– На кладбище?

Я кивнула, но предупредила, что до того придется заехать еще в один магазин, потому что нам понадобится куда больше выпивки.

Мы уезжали. Нас было трое, три рюкзака, три мобильника. Наши с Вальтером рюкзаки оказались набиты под завязку. Рюкзак Горемыки выглядел еще более тощим, чем она сама, будто в нем болталась только пара леггинсов.

Мы шли по обочине дороги. Время от времени темноту пронзали вспышки фар проносящихся навстречу грузовиков. Проехал один, затем еще один. На шоссе круглые сутки полно грузовиков. Свет фар был таким ярким, что слепил нам глаза.

Можно было попросить Эсекиеля, чтобы он нас куда-нибудь отвез, но я не стала. Накануне я чуть не заблевала ему всю машину. И, кроме того, мне было бы трудно начинать все по второму разу.

Я шагала вперед, но в руке крепко сжимала телефон, словно с этого момента в нем навечно сохранится частичка Эсекиеля.

Мы пересекли широкий проспект. В дождливые дни проезжая часть превращалась в бурную реку. В детстве я никогда не соглашалась туда ходить: боялась, что дренажные люки разинут пасть и сожрут меня. Я вспомнила об этом, и мне стало смешно.

Большинство домов стояли неосвещенными. Магазины закрылись навсегда. Из разбитой витрины выглянул облезлый кот, безучастно посмотрев на нас.

Фары грузовиков приближались и исчезали вдали. Другого света почти не было.

Я припомнила слова Вальтера: «Выберемся из дома – сядем на что-нибудь, автобус, поезд, без разницы».

Мы проходили мимо заброшенного автосервиса. Помещение было огромным, и я не могла вспомнить, работало ли оно когда-нибудь или всегда его заколоченные досками окна не позволяли заглянуть внутрь. Света в нем я ни разу не видела. Всякий раз, когда мне случалось идти мимо, я останавливалась, чтобы прочитать надписи на досках. Почти все я выучила на память. Сердечко, а внутри слова «Йани и Лара навечно». Под ним: «Лукас твоя песня спета». Черным баллончиком выведено: «Вперед, братва с нашего района!». А дальше по трафарету напечатано такими большими буквами, что видно издалека: «Мелина ты навсегда украла мое лесбийское сердце». А поперек крупно: «Выше нос красотка: Подеста – это твоя земля».

Я встала, как вкопанная. Попятилась на пару шагов, чтобы прочитать всю надпись целиком: «Подеста – это твоя земля».

Еще до того, как Вальтер продал мотоцикл, Горемыка просила, чтобы он научил ее водить. Вальтер сразу отказался, и Горемыка уточнила:

– Я же не говорю, чтобы прямо сейчас. Там, далеко, когда ты купишь себе другой…

«Там, далеко…» – будто мы в Китай собирались!

Горемыка с Вальтером обогнали меня на целый квартал.

Задержавшись перед автосервисом, я сняла кроссовки и босиком встала на землю. С силой прижимая ступни к влажной поверхности, я вновь и вновь перечитывала граффити. Но пора было идти дальше.

Нагнувшись, я дотронулась до земли. Она холодила, и это было приятно: земля, а не мусор и не дорожная пыль. Моя родная земля, земля этих мест. Я набрала полную горсть и сжала в кулаке. Интересно, а земля будет помнить, что когда-то здесь была я?

Выпрямившись, я высыпала землю в карман.

Потом надела кроссовки и прибавила шаг, чтобы догнать Вальтера с Горемыкой.

Мы уже были там, далеко, ждали на обочине шоссе.

Здесь ходило много дешевых автобусов, да и время стояло не позднее.

– Садимся в первый, что остановится, – сказал брат, и мы с Горемыкой дружно кивнули.

Вдалеке показались фары.

– А где остановка? – спросила я.

Горемыка улыбнулась. Пожала плечами, но потом, когда автобус подъехал ближе, подняла руку.

Колымага остановилась. Мы поднялись – автобус ехал почти пустой. Какой-то старик клевал носом на сиденье, а рядом с дверью самозабвенно целовалась парочка. Все задние места были свободны. Я взяла три билета, хотя и не могла сказать, докуда мы едем.

Вальтер с Горемыкой устроились сзади, вплотную к выходу.

– Мне нужно сесть у окна, – заявила я Горемыке.

Она посмотрела на меня, и я подумала, что сейчас она отпустит какую-нибудь шуточку, но она поняла, что я настроена серьезно, и пересела.

Мы уезжали.

Я сидела у окна, рядом со мной – Вальтер и Горемыка, которая развалилась на кресле, положив голову на плечо моего брата.

Автобус завернул за угол, и на прощание я смогла увидеть то, что мы оставляли позади. Там не было ни души, но впереди, куда мы направлялись, стояла такая тьма, хоть глаз выколи.

Я подумала, что вот, я одна и еду в незнакомое место. Оно было скрыто под покровом ночи, но редкие огни постепенно очерчивали его контуры. Я нашарила землю в своем кармане, ее оказалось совсем мало. Автобус трясся и подпрыгивал на ухабах, мы ехали по разбитым улицам. Я засунула землю в рот – запить было нечем, но и так нормально. Мне хотелось прочувствовать ее.

Прислонившись к окошку, я закрыла глаза и услышала голос, навевающий сон:

– Землеедка, того места, где ты научилась есть землю, уже не существует.

В моей голове начала вырисовываться знакомая обстановка. Словно кто-то зажег свечу, и мои глаза привыкли к свету. Вальтер, Горемыка и я сидим на диване в нашей маленькой гостиной. Вид у нас усталый. Печальный. Мы старше, чем в настоящий момент. Какой-то мальчуган бегает и суется повсюду, и я стараюсь следить за ним глазами. Он спотыкается. Дверь в комнату моего брата замурована. Ребенок проводит рукой по голому кирпичу. И кирпич, и мальчишка кажутся мне незнакомыми и чужими. Вальтер зовет его, и мальчуган подбегает к нему и карабкается ему на колени.

В гостиной – множество бутылок.

– Землеедка, того места, где ты научилась есть землю, уже не существует, – повторил голос, и я разозлилась.

Зазвонил телефон. Я старалась ответить, но не могла. Не видела кнопок, не могла разобрать ни единой буквы. Подумала, что это, наверное, Эсекиель, и пришла в отчаяние.

– Тебя ждут! – гневно выкрикнула сеньорита Анна. – Для тебя есть работа, пусть дом рухнул и от него осталась лишь гостиная. Сейчас еще одного предают земле.

Я открыла глаза.

Вспомнила вчерашний день, когда Эсекиель отвез меня к маминой могиле. Подумала о соседнем холмике, о словах на надгробном камне. Их была целая куча. А на маминой плите – только имя и две даты.

Не знаю, кто поставил маме камень. Уж точно не я и не Вальтер.

Надгробные плиты – они как письма, которые человек может послать своим мертвецам.

А у Анны плиты не было.

У мамы – только имя и даты.

Я скосила взгляд: мой брат обнимал Горемыку, оба спали.

Мне ужасно захотелось пива. Я глубоко вздохнула, все еще чувствуя вкус земли во рту, но больше я глаз не закрывала. Смотрела в лицо ночи через автобусное окошко. Я медленно выдохнула, опять думая о могиле мамы, о соседней плите, вспоминала Эсекиеля и то, как я жутко напилась, будто наступил конец света.

«Эсекиель», – сказала я вслух и подумала, что там, далеко, мне бы тоже хотелось обрести имя.