Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Кристина Ятковская

Арт-директор: Юрий Буга

Литературный редактор: Александра Самарина

Корректоры: Зоя Колеченко, Мария Стимбирис

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Изображение на обложке: Анастасия Нагирная

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© 2025, Souvankham Thammavongsa

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Все уроды. Уж я-то знаю. Я смотрю на людей целыми днями.

Они приходят ко мне с этими своими лицами. Подставляют их. Требуют, чтобы с ними что-то сделали. Чтобы я что-то сделала. Хоть что-нибудь, что угодно. «Ну пожа-а-алуйста», – говорят они.

Так вот, чудес я не творю. Не могу ни заколдовать, ни расколдовать. Что перед собой вижу, с тем и работаю.

А вижу я много чего. Перед собой-то.

Большинство хотят убрать волоски над губой или на подбородке. Хотят, чтобы я расчистила крохотный островок между бровями. Надо же держать центр, как в боксе. Волоски – если, конечно, они есть – убрать с лица проще всего. Дерг – и всё. Конечно, важно, как дергать. И чем. Угол тоже важен. Воск, нитка, пинцет. Смотришь на направление роста волосков и дергаешь.

Лицо выдает всё. Особенно чувства. Мышцы, которые работают чаще других, прорезают на лице борозды. И вот уже твои привычки у всех на виду. Поджатая губа, складка, привыкшая к улыбке или ухмылке, нахмуренный лоб – если хмуриться слишком часто, печать остается навсегда.

Большинство людей не знают, что для них полезно, а когда думают, что знают, обычно ошибаются. Я слушаю и рассказываю, какие штуки у нас есть. Умывалки, увлажнялки, тоники, сыворотки, эссенции, гели, кремы, масла, маски… Придумываю, как спастись от солнца и справиться с ущербом.

Хотя со словом «ущерб» надо осторожнее. Им нужно уметь пользоваться. Иначе дельный совет может в один момент обернуться обидой. А обид люди не прощают. Особенно если сами же и виноваты.

Потом, когда с лицом покончено – а лица стоят дорого, – мне достаются руки и пальцы ног. Бог знает, где они побывали, но лучше об этом не думать. Чищу, подпиливаю, шлифую, крашу.

Посмотришь на нас – она на кресле, надо мной, я внизу – и подумаешь, что главная тут не я. Только это не так. Мне известно о них всё – даже если они молчат. Когда долго во что-нибудь всматриваешься, начинаешь видеть каждую мелочь. Удивительно: чего только люди не рассказывают, когда считают тебя чужим человеком, которого они никогда больше не встретят!

Я живу в мире сплошных Сьюзен. Я заказала бейджики для всех, кто работает в маникюрном салоне, и на каждом одно и то же имя – Сьюзен. Девчонки постоянно приходят и уходят. Не хочу каждый раз заморачиваться с новыми бейджиками. А еще имя Сьюзен привычное, его легко выговаривать.

Клиентки ничего не замечают. Заходят – мы на месте, работаем. Им больше ничего и не нужно. У нас у всех черные волосы до плеч, черные футболки, черные штаны. И рост, в общем, одинаковый.

Да и в любом случае – клиентка не промахнется, если попросит Сьюзен. Милашка Сьюзен всегда свободна и к вашим услугам! Сьюзен работает без выходных, и у Сьюзен всегда найдется окошечко, если хотите записаться. Сьюзен, наша милашка, наша лапочка Сьюзен, уж как-нибудь выкроит для вас время.

Мы хорошо ладим – я и мои Сьюзен. Как ладят с теми, с кем работают, на кого приходится смотреть каждый день. Предпочитаю держать дистанцию. Не подпускать никого из них слишком близко. Они мне не семья. Впрочем, от семьи я тоже предпочитаю держаться подальше.

С меня уже хватит.

Ярко освещенная коробка, в которой мы трудимся, так и называется – «Сьюзен». Таких, как мы, по городу полно, а некоторые обосновались буквально по соседству. Но мы лучше всех. Это не гон, я чистую правду говорю. Мы – лучшие. Я впускаю клиентов одного за другим, одного за другим – и мои Сьюзен тоже.

Я тут главная – что хочу, то и делаю. Я умею всё. Прихожу первой, ухожу последней, выходных не беру. У меня четыре девочки – Май, Нок, Энни, и новенькая, Ной, скоро выйдет. Да, имена звучат похоже, но я-то знаю, что́ каждое из них значит на нашем языке, – так что для меня они разные. Трубку снять, записать клиентку – это может любая. Маникюр с педикюром, чистку лица или эпиляцию воском делают только те, у кого есть опыт. И кто-нибудь всегда наготове: один звонок – и она тут.

В салон много не впихнешь. Пять кресел в ряд вдоль розовой стены: четыре рабочих места и наше сокровище – белое кожаное кресло: оно откидывается и вращается. Кресло в основном для чисток лица, эпиляции воском и нитью, но и маникюр-педикюр в нем тоже можно делать. Обычно мы придерживаем его для тех, кому нужно всё и сразу. Или просто чтобы человек почувствовал себя особенным. Но вообще сесть можно где угодно – мы подойдем и всё сделаем на месте. Одновременно работать могут не больше трех девочек, каждая со своим клиентом. Лицо, руки, ноги. Если будет больше, я просто упущу из виду, кто что делает и когда.

А я не люблю упускать из виду. Не знать.

Мой день начинается в семь утра. Открываю глаза и точно знаю, что́ увижу. Потолок. На нем трещина. Похожа на черный волос с раздвоенным кончиком.

Я живу в крохотной квартирке на верхнем этаже, прямо над салоном. Деревянные полы, кухня, санузел, в котором есть и душ, и ванна. Одна комната – но мне больше и не надо. Раньше со мной жили цветы, но я за ними не следила. Так что теперь ничего такого нет.

Я одна, потому что сама так хочу. Если интересно – а там, где я работаю, всем вечно интересно, – я не замужем. И детей нет. Я – семья из одного человека. Так тоже бывает, между прочим. Семья из одного человека. Могло бы сложиться как у всех, но не сложилось. Мне скоро сорок два. Хороший возраст. Больше не за чем особо гнаться.

Середина августа.

Надо бы открыть окно, но не хочу впускать жару с улицы. И так будто у кого-то во рту сидишь. Влажно, тесно и деваться некуда, только вниз. Я ведь и правда люблю свой салон. Не помню, когда в последний раз бывала где-то еще. Я, в общем-то, там и живу – провожу внизу больше времени, чем у себя в квартирке. Я тут уже лет пять, сама по себе. Цифра солидная, чего уж там. Начинала я в чужом салоне – присматривалась, как люди ведут дела. А до этого у меня была совсем другая жизнь. Я была боксершей. Отец втянул. Он был уверен, что я попаду на Олимпиаду или еще куда. Я так высоко не забралась. Ничего не выиграла.

А однажды сильно покалечила девчонку. Уложила ее в кому на несколько недель. Мой тренер, Мёрч, сказал – ну ты сильна. Но мне такая сила на хрен не сдалась. Кто выходил на ринг, тот не забудет. Воспоминания бьют быстро и без предупреждения. Капля пота на чьем-то лбу, длина чьей-то руки, синяк. Я считываю людей мгновенно – сразу прикидываю, смогу ли их вырубить. Мне всегда вбивали в голову: защищайся, защищайся, – и я до сих пор так и живу. Просто никого к себе не подпускаю. Не скажу, что сильно убиваюсь из-за ухода из бокса. Зачем жалеть о том, что тебя прожевало и выплюнуло? Да и состарилась я для ринга слишком быстро. Потом не знала, куда себя деть, – моталась туда-сюда, перебивалась случайными заработками, жила в маленьких городишках. Но тосковала по большому городу. По трамваю, голубям, вою скорой.

Может, моему старому тренеру стало меня жаль. Увидел, как меня выплюнуло в никуда, и решил помочь. Рассказал про одного парня из зала. Мол, у того есть сестра, держит маникюрный салон, и, если мне нужна работа, она что-нибудь подыщет. Мне тогда было двадцать пять. Довольно долго я просто сидела на телефоне и выполняла самую простую работу. Жила в одной комнате с кучей девчонок из салона. А потом однажды вечером Рейчел – сестра того парня – сказала: «Ты тут самая старшая. Не знаю, что ты там себе думаешь, но стареть вместе с тобой я не планирую». Я-то себя старой никогда не считала. Чувствовала себя точно такой же, как в первый день. Но я же не видела свое лицо со стороны – а она видела. Как же она на меня смотрела… В общем, я почувствовала, что мне тут больше не рады. После этого разговора она урезала мне смены. Перевела на полставки. А потом вдруг работы для меня не осталось совсем. Двенадцать лет я на нее отпахала – и оттуда меня тоже выплюнуло.

Тогда у меня еще был палец.

Стояла зима, когда я перебралась в этот салон и заселилась наверх. Деревья в парке через дорогу казались перевернутыми. Их корни торчали в разные стороны, и деваться им было некуда. Знакомое чувство. Я увидела эту картину и поняла: это место должно быть моим.

Слышу, как внизу звонит телефон. Значит, сегодня я кому-то нужна.

Щелкаю выключателем у входа. Клац. И все оживает. Всё как я оставила. Пять кресел: четыре рабочих места и наше сокровище.

Подхожу к телефону.

Красный огонек мигает. Новое сообщение. Попозже послушаю. Сначала иду к компьютеру – глянуть записи. Кто в списке для меня новый, кто уже у нас бывал. Прикидываю, на что записаны клиенты, что еще могут попросить, когда явятся и удастся ли это втиснуть в график. Компьютер старенький, может сдохнуть в любой момент. Поэтому я держу рядом с ним журнал. Черный, в кожаном переплете, увесистый – в нем хранится все то же, что и в компьютере, только работает он без ничего. Протягиваю руку и похлопываю по обложке – как человека по спине.

Снова смотрю на экран: проверяю, какая из девочек сегодня со мной в зале.

Опытная – или придется бросать свою клиентку и бежать на подмогу? А та, что у меня в кресле, потерпит, подождет? А если девчонка будет копаться? А если они с клиенткой не сойдутся характерами и разосрутся – что делать? Она вообще умеет разговаривать с людьми?

Когда я только начинала, Рейчел спросила:

– Как ты насчет детей?

– Не хочу.

– А романы?

– Не завожу.

– Замуж?

– Только этого не хватало.

Она поржала над моими ответами и сказала:

– В нашем деле лучше сразу привыкай слушать про детей, интрижки, любовь, мужей, свадьбы. И делай заинтересованное лицо, когда об этом заходит речь.

– Зачем?

– Они приходят потрепаться. Так, как больше нигде не могут. И возвращаются уж точно не ради ногтей.

– Как ты это выдерживаешь?

– Думаешь, это все херня? Ниже твоего достоинства? Да? Ах ты ж моя говнючка, – ласково отругала меня Рейчел. – Выслушивать все это дерьмо – наша сила.

– Тебя не бесит, что всякий может зайти сюда с улицы и потребовать от нас хер пойми чего?

– Тут как на любой другой работе. Ты сама решаешь, кем для них быть.

Делаю то, что привыкла делать в это время. Звоню Май. Обсуждаем, кто сегодня записан. Ей важно знать такие вещи заранее, чтобы быть наготове. Она даже не здоровается, ничего такого. Берет трубку и сразу выдает:

– Что там у нас? Кого записала на сегодня?

Говорю, что наш бейсболист – ходит к нам тут один питчер – забронировал свое обычное время.

– Кто еще? Ну, не томи!

Говорю ей – никого, только питчер. Один клиент на первый час.

– Не надо делать ему только руки. Почему мы вечно делаем ему только руки? Давай и ноги тоже. Брови выщипаем. Побреем. И запишем его на следующий раз.

Киваю – и тут же вспоминаю, что она меня не видит.

– Ты меня слушаешь? Справишься?

– Да. Справлюсь.

Кажется, я знаю Май целую вечность. Так было всегда. Мы разговариваем. Она что-то рявкает, я принимаю к сведению. Чем-то она напоминает мне Мёрча. Когда я впервые пришла к нему в зал, я была мелкая – он даже прозвал меня «кроха». У него имелись свои любимчики – его парни, его чемпионы.

Только вот никто из них ничего собой не представлял. Им всю жизнь твердили, какие они крутые. Матери, сестры, родственницы, подружки. В их углу ринга всегда была та, кто это говорил. А стоило замолчать одной – тут же находилась другая.

У меня такого не было.

Мёрч твердил: залезай на ринг и пробуй еще раз, это и делает чемпиона чемпионом. «Я их нюхом чую», – говорил он тогда.

Но теперь у него новая «кроха». Он выкладывает видосики с ней в соцсетях. Лицо мелькает всего пять секунд. Зачем я вообще лезу это смотреть – сама не знаю. Мы уже несколько лет не разговаривали. Как-то тяжело наблюдать, как все это разворачивается в реальном времени. Новенькая, свеженькая, блестящая. Что бы она ни сделала – хоть перчатку надела, – уже готов видосик. Когда я была его «крохой», об этом мало кто знал. Все, что я делала, я делала на ринге.

– Кто еще? – спрашивает Май. – Питчер приведет друга?

– Пока не придут – не узнаем, но он не записан.

– Увидим – запишем.

Я пялюсь в экран и быстро пробегаю глазами список клиентов. Бейсболист, официантка, невеста, у которой будет девичник, – здесь понадобится лишняя девочка – Марла, Джанет (тьфу) и новенькая, Ванесса.

– Думаешь, кто-нибудь заглянет с улицы? – Я слышу, как она улыбается, хоть и не вижу ее лица.

– Всегда кто-нибудь да заглядывает.

– Запускай их и выпускай. Зашел – вышел. Двадцать минут на человека, не больше.

Я молчу.

– Ты меня слушаешь?

– Да тут я.

– И еще новенькая. Которая сегодня выходит. Просто скажи ей, что делать. Скажи, что делать, и она сделает. А не сделает – на следующей неделе возьмем другую. Дай ей пару дней, присмотрись. Просто присмотрись.

На линии тишина, и я понимаю, что разговор окончен. Май нажимает отбой так же внезапно, как отвечает на звонок.

Я представляю, как новенькая снует по залу. Тихие быстрые шажки, худые плечи. Острый подбородок. Совсем молодая.

Когда я проводила собеседования, приходили девчонки и поопытнее. У этой опыта – ноль. Но она сама в этом призналась. Сразу. В лоб. Сказала, что ей девятнадцать. Только родила. Отец ребенка женат на другой, в их жизни не участвует. Сказала, что просто хочет работать. Сказала, что у нее никого нет. Вот прямо так и сказала. На собеседовании. Тот, кто способен вывалить тебе всю свою биографию в первые пять минут знакомства, явно сможет здесь работать. Этому не научишь. Либо есть, либо нет.

Думаю отпереть дверь, но останавливаюсь.

Не хочу, чтобы кто попало заваливался прямо с утра. Слишком рано. Если кто приходит в такое время – жди проблем. Нет, лучше не отпирать. Открою, когда увижу, что новенькая стоит снаружи.

Посажу ее за стойку регистрации. Отвечать на звонки, принимать сообщения, вести запись клиентов, подносить воду. Она пока не может вкалывать наравне с нами – не знает еще, что к чему.

На улице пробка. Глухая. Машины – крошечные, как леденцы, легковушки на двоих, фургоны, грузовики, здоровенные пикапы, мотоциклы, такси: все прижаты бампер к бамперу. Ровная цепочка по обе стороны улицы. Гудки. Где-то скорая, но далеко. Где ж ей еще быть – ни одна машина ведь не сдала к обочине, не уступила дорогу. Бросаю взгляд на светофор – красный. Светофорно-красный. Неплохое название для оттенка лака, а? В каждой машине – один водитель и больше никого.

Замечаю эту пустоту.

Вижу – чья-то голова поворачивается в мою сторону. Вежливо киваю. В ответ – полный игнор. Отвернулся и уставился вперед, как будто ничего не было. Когда ты смотришь на человека – это уже что-то. Ну кивни ты, махни рукой. Покажи, что заметил. Ладно, не мне осуждать. Сама такой бываю.

А все-таки приятно, когда тебя замечают.

Может, позже вечером мы мелькнем у них в голове – как помехи на экране телевизора. Секундный сбой в ежедневной программе. Местечко, куда можно заглянуть по дороге с работы или в выходные, пока болтаешься по району. Подарочный сертификат, так сказать. Тема для разговора с друзьями.

На краю бордюра сидит голубь, причем один. Всегда как-то странно, когда видишь одного-единственного голубя. Где остальные? Где-то рядом? Голова у него дергается вперед-назад – как будто он ведет бой с тенью.

Я кормила голубей, когда начала работать в «Сьюзен». Не хочу, чтобы рядом со мной кто-то голодал. А потом заметила белые пятна птичьего дерьма у входа. Задолбаешься отскабливать его с тротуара. Делать мне больше нечего.

Поручу новенькой гонять голубей. Скажу: увидишь – выходи и шугай. Нечего им тусоваться у нашей двери. Паршиво это выглядит.

Вспоминаю про мигающий красный огонек. Проверяю голосовые. Одно. Слушаю. Кто-то тяжело дышит. Больше ничего.

Удаляю сообщение.

Нам такие постоянно приходят. Я и внимания уже не обращаю. Не туда попали, а может, кто-то сел на телефон и случайно набрал номер задницей…

Чувствую чье-то присутствие у двери, поднимаю глаза. А вот и она. Новенькая.

Я ее впускаю.

Новенькая не стучала. Вообще ничего не делала, чтобы обратить на себя внимание. Наверное, думает, что, если стучать по стеклу, будет слишком громко. Наверное, думает, что дышит слишком шумно. Просто стоит, улыбается мне, машет правой рукой. Это нехитрое движение выдает о ней всё. Торопливость, желание угодить.

Одета она так, как я велела. Черные штаны, черная футболка, черные кроссовки. Волосы тоже черные, до плеч.

Жестом зову ее за собой. Проходим мимо стойки, сворачиваем в короткий коридор, в подсобку. Велю оставить тут телефон и сумку. «Здесь бываем только мы», – говорю. Она входит в подсобку одна.

Когда она возвращается, я начинаю без раскачки. Не люблю трепотню, никаких «как делишки», никакого сюсюканья. Никаких «а теперь расскажи о себе». Сразу к делу.

Подзываю новенькую к стеллажу с лаками, рядом с нашим единственным большим окном. Проверяю ее, задаю вопрос: «Они все полные?» Показываю на четыре ряда флакончиков. Они на идеальной высоте. Не слишком высоко, не слишком низко, а то никто не выберет эти цвета. Цветов у нас – уйма. Восемьдесят три, если точно. Оранжевые, красные, розовые, фиолетовые и всё, что между ними. Смотрю на них и думаю о еде – хочется сгрести всё разом и запихнуть в рот.

Она щурится. Не спешит с ответом. Я-то парочку уже засекла, но молчу.

– Вот этот, – говорит она, поднося руку к флакончику. – Этот неполный.

И тут я замечаю, что ногти у нее накрашены красным. Показываю на них и спрашиваю:

– Это еще что?

Она смотрит туда же, куда и я, и не понимает, о чем речь.

Я ору:

– Ногти!

– Ой. Простите.

Она извиняется, но сама не знает за что.

– Они красные! – уточняю я, и глаза у меня лезут на лоб.

У нее ведь должны быть чистые ногти!

– В смысле? – Она сгибает пальцы, разглядывая цвет. – Ну красные. И что тут такого?

– Нет такого цвета – «ну красные».

Она пялится на меня пустыми глазами, будто мы говорим на разных языках.

– Есть яблочно-красный, – начинаю я, – вишневый красный, красный как чернила, сексуальный красный, скромный красный, бледно-красный, помадно-красный, робкий красный, пламенно-красный, кроваво-красный, красный как стоп-сигнал, красный как купальник, новогодний красный, клубничный красный, красный как свежая краска, мармеладный красный, розовый красный, цветочный красный – роза, конечно, тоже цветок, но у нее свой особый цвет. А еще есть оттенки: оранжево-красный, фиолетово-красный, сине-красный, желто-красный…

– Ладно, – наконец говорит Ной. – Поняла.

– Да? Поняла она! Ты уж лучше выучи все эти красные, если не выучишь – тебе тут не выжить. Когда выйдешь в зал и начнешь работать, все названия цветов должны от зубов отскакивать.

Она молчит.

Нам самим красить ногти – чистое расточительство. Мы столько раз за день моем руки, что лак сразу облезает. А красный – хуже всего. Мы ведь каждой клиентке снимаем лак. И если наш собственный хоть чуть-чуть стерся, он пачкает ей руки, забивается в бороздки на ладонях – и хрен ты его оттуда выведешь. Кожа ведь там неровная.

А представьте, что случится, если клиентка захочет прикинуть, как будет смотреться цвет, и попросит нас накрасить свой ноготь для примера…

Поверх своего лака не накрасишь. Цвет будет не тот. И что потом? Она выберет этот оттенок, решив, что он именно такой, а он другой, просто наслоился на красный. И нам потом снимать лак со всех десяти ногтей. Говорю же, расточительство.

Я приношу жидкость для снятия лака, и Ной сразу понимает, что делать. Надо двигаться дальше, так что мы возвращаемся к инструктажу, и я говорю ей: каждое утро мы начинаем с того, что проверяем, чтобы все флакончики с лаком были полными. Если нет – доливаем разбавитель.

Нет ничего позорнее, чем красить ногти из полупустого флакончика. Трясти его, переворачивать, стучать по донышку, чтобы он выплюнул остатки лака. А еще хуже – когда сухой воздух запирается внутри и лак ссыхается в твердый комок. И всё. Им уже пользоваться нельзя.

Если клиентка выбрала цвет, переубедить ее почти невозможно. Да и зачем? Мы не любим их разочаровывать. Раз сердце лежит к какому-то цвету – значит, будет он, и точка.

Ной пока не обязательно это знать. У нее большие распахнутые глаза. Когда с ней разговариваешь, они становятся еще шире – словно ими она вбирает в себя целый мир. Я стараюсь не вываливать на нее слишком много. Котелок у нее плоховато варит и вряд ли сможет с первого раза все это вместить. Пока ей достаточно знать одно: пузырьки должны выглядеть полными.

– Видишь? – спрашиваю я, и Ной кивает. – Этикетка должна смотреть вперед. Когда все флакончики выстроены на полках вот так, вид аккуратный и свежий.

Закончили красить – ставим лак на место. Не бросаем где попало. Бардак нам ни к чему. Главное – чистота и порядок. Мой указательный палец взлетает вверх и плавно скользит по воздуху, прочерчивая прямую линию.

Каждому, кто заходит, мы говорим: выберите цвет. Это надо помнить как дважды два. Подводим их к стеллажу с лаками – пусть решают. Один для рук, один для ног. Иногда берут одинаковый – ну и ладно.

– Выберите цвет, – шепчет она в пустоту.

Я веду ее к рабочему месту.

Ватные диски – тут, пилки – тут, кремы, масла. Все бутылочки, флаконы, пузырьки на столе развернуть дозатором к себе. И все время проверять, чтобы носик не забился.

Когда забивается, приходится нажимать два-три раза, чтобы пробить. Крем может застрять в носике. Нажмешь пару раз – и в ладонь шлепается здоровая клякса. Вот этого звука при клиенте быть не должно. Если тут и есть что-то мерзкое – так это он, этот звук. Не хочу его слышать.

Повторяю:

– Дозатор. Сюда.

Говорю ей, что я левша, поэтому на моем рабочем месте всё справа. Палец мой она не замечает.

Подходим к нашему сокровищу – вращающемуся креслу у стены. Говорю:

– Здесь мы делаем чистку лица.

Ной кивает.

– Видишь банку с голубой жидкостью?

– Угу.

– Там наши инструменты. Замачиваешь на ночь. Утром достаешь, протираешь. К открытию все должно лежать на рабочих местах.

Показываю на воскоплав и продолжаю:

– Воск. Включаем.

И включаю, чтобы она видела, где кнопка. К первой записи воск уже будет разогрет – неважно, записан кто-то на эпиляцию или нет. Будь готова, говорю. В процессе могут попросить как допуслугу.

Возвращаемся на стойку – она у нас лицом к двери. Открываю кассу и продолжаю:

– Обычно платят картой, но если кто захочет наличными – кладешь сюда.

Напоминаю: в кассе всегда должно быть сто долларов. Набежало больше – в конце дня несем в банк. Если ограбят, получат только сотню.

– Ограбят? – она хлопает глазами. – Тут такое бывает?

Видно, ей и в голову не приходило, что значит работать в заведении, где водится наличка.

Отвечаю ей сухо:

– Пару раз бывало. – И добавляю совершенно спокойно: – Просто отдавай им всё. Сотню мы отобьем в два счета.

Нажимаю кнопку на платежном терминале.

Выждав секунду, говорю:

– Не сразу включается. – Нам нужно, чтобы аппарат был наготове, когда клиент соберется платить. Иначе человек скажет – зайду попозже, тороплюсь. И не вернется.

– А что будет, – тревожится она, озираясь, – если бумага кончится?

Мне нравится, что ей не плевать. Это правильно. Чеки – наши свидетельства о рождении. Доказательство. Доказательство, что мы были здесь в этот день. Что работали в таком-то часу с таким-то клиентом. Что нам заплатили и что чаевые – наши. А без чека поди докажи, что там было на самом деле. Скажут – тебя тут и близко не стояло. Сделать работу без чека? Считай, тебя не существует.

– Вот.

Открываю верхний ящик стола, достаю новый рулон. Под ним – детские рисунки. В чем-то реалистичные, если хотите знать. Дети подмечают что-то одно и доводят до абсурда. Руки и ноги никогда не совпадают по длине. Все вечно стоят, никто не сидит. Всегда смотрят на тебя прямо, лицо повернуто к зрителю и никогда – вбок. На голове либо каракули из кружочков, завитушки и прямая челка, либо вообще ничего. Золотой карандаш, гляжу, никто ни разу не брал. Наверное, ничто в этом мире не заслуживает быть золотым.

Детям нравилось нас рисовать.

У одной Сьюзен на рисунке – огромная грудь. Это, наверное, Май. У другой одна ноздря больше второй. Может, это мама юного художника. А со мной всё просто. Я – та, у которой девять пальцев. Одна палочка посередине. Руки и ноги раскинуты в стороны. Буква «о» вместо рта. Точки вместо глаз. И одна ноздря примерно того же размера, что и глаза.

Волосы они всем сделали черные. Правильно.

Дети Нок подарили мне эти рисунки в конце одной из ее смен. Я сунула их сюда. Рука не поднялась выбросить. Я даже их раскраски сохранила. Когда им надоедало рисовать, они хотели раскрашивать. Раскрашивать у нас нечего, поэтому я нарисовала раскраску сама. Точнее, большой круг. А внутри – маленькие.

Я придумала для них правила. Один и тот же цвет можно использовать несколько раз, главное – чтобы между кружками одного цвета был хотя бы небольшой промежуток. Соседние кружки непременно должны быть разных цветов. Это надолго их занимало.

– Какая прелесть! – говорит Ной, заглядывая в ящик. – А кто это рисовал?

Нок перестала выходить на смены. Еще и поэтому нам пришлось искать новую девочку. Но я этого не рассказываю. Просто говорю:

– Да так, ребятишки.

Иду дальше. Кладу чековую ленту рядом с кассой – чтобы тот, кто за ней стоит, не бегал и не спрашивал, где бумага.

Проверяю ручки. Все пишут.

Показываю новенькой салон, а сама попутно составляю список того, что́ скоро может закончиться. Это для меня: удобно ездить за расходниками с готовым списком. Клиенты заходят и выходят, я хочу двигаться в том же ритме.

Новенькая хочет о чем-то спросить, но мнется. Не люблю угадывать, что у человека на уме. Есть что сказать – говори. Словно прочитав мои мысли, Ной тихо произносит:

– Вас не беспокоит ваш рейтинг? Всего одна звезда.

Я делаю вид, что смеюсь. Получается так, будто я пытаюсь высморкать что-то застрявшее в носу. Выдаю наконец:

– А, не бери в голову. Знаешь, кто они? Сраные лицемеры. Они возвращаются. Все до единого. Мы ни одного еще не потеряли. Просто говоришь им: десять долларов. Где-то дешевле, есть жалоба, долго ждать, что-то не нравится, новый салон неподалеку открылся – просто говоришь им про десять долларов.

– Десять долларов, – повторяет она.

– Мы их не теряем. Все они возвращаются.

Я внимательно за всем слежу. Девочкам это не нравится. Даже когда они знают, что делают, – взгляд со стороны заставляет их сомневаться в себе. Думать, что они криворукие. Любой занервничает, если на него смотрят. Берешь инструмент – ну что может быть проще? – и вдруг замираешь, думаешь: а тот ли взяла? Один мой взгляд говорит им: а может, вы и не знаете того, что знаете? Поэтому я слежу внимательно. Но так, чтобы они не видели.

Смотрю на часы на стене. Две золотые стрелки раздвинуты, как ноги.

– Да начнется шоу, – говорю я.

Даю новенькой ее бейджик. На нем написано: Сьюзен.

Минимум. Вот что мы предлагаем. Работаем с тем, что есть у клиента. Никаких рисунков, никакого дизайна, никаких наворотов. Все это раздувает расходы и жрет время. Нам не нужно, чтобы они торчали тут целый день. Как я уже говорила: зашел – вышел.

Начинала я с парой девчонок в зале. Кто-то должен отвечать на звонки, когда я не могу. Кто-то – принять клиента без записи. Цены держим низкие, так что нам чаще платят наличкой. Девчонки оставляют себе почасовую ставку и чаевые. Я не забираю ничего. И не сдаю им кресла в аренду, чтобы потом приходить за деньгами, как в других местах. Я о них забочусь. Я не какая-нибудь мошенница.

В такую рань тротуары забиты детьми – они спешат в школу. У всех огромные рюкзаки. Все выглядят так, будто переезжают и тащат на себе всё свое добро.

Один ребенок останавливается прямо у нашей витрины и машет мне. Я машу в ответ. Тогда он подскакивает к стеклу, шлепает по нему двумя потными ладонями и убегает со смехом.

В стекло впечатываются бороздки и линии, и оно больше не блестит, хотя должно. Я кошусь на новенькую – та тычет пальцем в телефон. Не замечает, что я на нее смотрю. Не чувствует. Не то что Май – та мой взгляд спиной ловит. Я хватаю пульверизатор и выхожу оттереть пятна. Не ототру – так и буду пялиться на них весь день.

Иду обратно – и вижу ее. Май. Имя короткое и вроде бы простое, но в нашем языке собьешь тон – получится «сожженная», или «новая», или «наказание». А так ее имя означает «дерево». «Потому что они повсюду. Вот почему», – говорит она с торжеством, когда ее спрашивают, почему ее так назвали.

Я разглядываю Май. Мне нравится, как она держится. Уверенно, спокойно. Никого не боится. Бывает, мы сцепимся на рабочем месте – так она через пять минут уже забывает. Не держит в себе обиду. Понимает: это работа, не я.

Живет на другом конце города. Сорок минут на автобусе. Но не жалуется и никогда не опаздывает. Надежная. Мать живет с ней, и они ладят. Как это у них получается – не представляю. Я бы со своей матерью жить не смогла, если честно. Мне и пары часов с ней не выдержать. Слишком громко дышит. Только ее дыхание и слышу. И чавкает еще. Она либо говорит, либо ест.

Май подходит ближе.

– Привет, – говорит она. Заглядывает через стекло, видит новенькую.

– Новая, – говорит.

– У нее первая смена. Ее зовут Ной.

– Ной. Бедняжка. По ней и видно, – говорит она, окидывая девочку взглядом.

Ной на нашем языке значит «малышка».

– Ты с ней поласковей, – предупреждает, глядя в никуда. Будто саму себя. Потом поворачивается ко мне и добавляет: – От Нок ничего не слышно? Звонила?

Ага, Май тоже о ней думала. Нам всем пришлось перекраивать графики, чтобы захватить смены Нок.

Качаю головой.

Она обдумывает новость и внимательно смотрит на меня. Ищет что-то на моем лице, но я молчу, и она уходит внутрь. Кивает новенькой, проходит в подсобку. Я иду за Май. Хочется потрогать ее волосы. Ей пора стричься. У остальных девчонок в салоне волосы короче, а у нее сильно отросли. И мне это не нравится.

– Подстригись, – говорю. – У тебя грива сантиметров на пять длиннее, чем у других.

Она оборачивается. Сверлит меня взглядом. Цокает языком.

– Ну и что? Я-то тут при чем? Пусть догоняют.

– Надо обрезать, – настаиваю я, и Май закатывает глаза. Глаза у нее темно-карие, почти черные – как у меня. Выразительные. Они за нее и говорят. Заглянешь в них – и как будто видишь ее голос, даже если она пока молчит. Я понимаю, что́ она думает, еще до того, как она откроет рот, – все читается по движениям глаз.

Я все эти движения знаю.

Она пытается казаться красивой, но это не совсем так. Когда она с кем-то разговаривает, то подается вперед и выставляет подбородок.

Так лицо не открывают – разве что перед поцелуем. Когда Май вот так придвигается, ты – если ты одинок – невольно осознаёшь, что уже давно никто не был с тобой рядом. Даже если тебе не нужна близость, Май ее навязывает. Заставляет о ней задуматься.

Хватаю ножницы, иду к ней.

Май разворачивается ко мне спиной. Я осторожно беру ее волосы и отрезаю сантиметров пять. Ножницы острые, так что много времени это не занимает.

Когда я заканчиваю, она разворачивается ко мне лицом. Смотрит на меня – и устремляется к зеркалу в туалете. Я иду следом – хочу знать, что она думает о моих действиях. Наблюдаю, как она медленно поворачивает голову чуть вправо, потом чуть влево и говорит:

– С моей внешностью все смотрится шикарно.

Потом выпячивает грудь, обхватывает обе сиськи ладонями, вздергивает их вверх и отпускает. Те подпрыгивают, как теннисные мячики.

Она спрашивает с улыбкой:

– Ну как тебе мои буфера? – Косится на мою грудь и подначивает: – Не то что твои прыщики.

Я пожимаю плечами и поправляю:

– Блинчики. Мои блинчики.

Если кому и позволено комментировать, что там у меня под одеждой, – так это мне самой. Грудная клетка у меня крепкая, и меня все устраивает. Сиськи меня не подводят.

Май выходит в зал и на этот раз здоровается с новенькой за стойкой.

– Первый день, да? – говорит она с улыбкой.

Новенькая тоже улыбается, но мимолетно. Моргнешь – и не заметишь, что тебе улыбнулись.

– Не давай ей себя запугать, – говорит Май, кивая в мою сторону. – Будут проблемы – приходи к старшей сестренке, – она тычет большим пальцем себе в грудь. – Я о тебе позабочусь.

Они какое-то время смотрят друг на друга. Их взгляды встречаются, и воздух между ними словно теплеет и делается мягче.

Не хочу ничего плохого сказать, но, если честно, не доверяю я тем, кто просит называть себя сестренкой. И тем, кто называет так меня, тоже не доверяю. Вы или родня, или нет. Слово тут ничего не меняет.

А вообще – увидишь, как эта «сестренка» тебя кинет, когда ей самой что-нибудь понадобится. Каждый сам за себя.

Возвращаю их к работе:

– Кто у нас следующий? На подходе.

Май идет к нашему главному столу. Ее неспешная походка словно зовет: ну посмотри же на меня. Меня это почему-то раздражает. Вечно ей надо быть в центре внимания.

Она хорошо знает это место, знает, где что должно стоять. Быстро скользит взглядом влево, по флакончикам с лаком на стеллаже. Все полные. Стоит спиной к улице – зал как на ладони. Часто оглядывается, с вызовом, как боксер, оценивающий публику, ощупывающий канаты. Ищет малейшие изменения. Проверяет, всё ли на своих местах.

Ной изучает журнал записей в компьютере, щурится. Растерянно говорит:

– Э-э-э… Тут написано… Дерек Джитер.

Май, стоя рядом с нашим сокровищем, спрашивает:

– Знаешь, кто это?

– Бейсболист вроде.

– Он самый. Он сюда ходит, – говорит Май с гордостью. – К нам.

– Серьезно? Не врешь?

– Написано же, – ворчит Май.

– А зачем ему сюда ходить? Он что, не может нанять кого-нибудь, чтобы с ним везде ездил?

– Жмот. Вот он кто, – говорю я от двери, глядя на поток машин, на голубя, на замок.

– А… а он разве не на пенсии?

– Все равно должен делать маникюр, когда приезжает в город.

Ной верит.

– Хватит ее разыгрывать, – говорю я Май.

– Да я просто прикалываюсь, – говорит она с ухмылкой. – И всё.

Тяжело быть новенькой. Не знаешь, кто тебя дурит. Остается верить всему, что скажут.

Я подхожу к стойке и говорю Ной:

– Начинай обзвон. – Показываю на экран. – Вот номера. Иди по списку. Оставляй сообщения.

Май меня знает. Знает, что мне нужно. Когда я подхожу к центральному столику, на нем уже есть инструменты, масла – всё, что надо. Это она принесла.

– Он по мне сохнет, ты же наверняка заметила, – шепчет она мне.

Она думает, что по ней все сохнут. И ведь чаще всего так и есть.

– Может, приведет того своего дружка, – продолжает она, чуть ли не подпрыгивая. – Он тоже меня хочет.

Сажусь, смотрю через плечо в наше окно – и вижу голубя. Того самого, что заметила раньше. Еще торчит на краю тротуара. Дергает головой – вперед-назад, вперед-назад. Спорим, Май бы сказала, что он тоже по ней сохнет.

Дверь открывается.

Входят двое, один за другим. Второго я не успеваю толком разглядеть. Тот, что впереди, – в джинсах и простой голубой футболке. Смотрит на меня и надвигает бейсболку на глаза. Сгибает три пальца, два оставшихся выставляет вперед, сует руку под футболку – так, чтобы получились очертания пистолета, – и бросается к кассе, целясь в Ной. Та вскидывает на меня глаза – испуганные, умоляющие.

Мы все замираем.

И через пару секунд взрываемся хохотом. Май начинает первой и громче всех. Я тоже смеюсь, но пусть первенство остается за Май. До Ной наконец доходит, что это был розыгрыш.

Наконец пришли наш бейсболист, которого мы записали как Джитера, и его приятель.

Он вытаскивает руку из-под футболки и показывает ей фигуру, которую сложил, с обеих сторон, раскрывает ладонь, легонько стучит по стойке, обезоруживающе улыбаясь, говорит, что просто хотел добавить немного ярких красок в наши серые будни, и подмигивает. Лицо Ной разглаживается, и она снова становится собой. Я все думаю, верно ли называть ее красивой. Может, она и не красивая. Просто молодая.

Я говорю Ной:

– Он один держит нас на плаву. Приходит после каждой тренировки, после каждой игры.

Понятное дело, Джитер – не его настоящее имя. Это для отвода глаз. Ни соперники, ни пронырливые репортеры не должны узнать, что мы тут для него делаем. Это слабое место, и если эти сведения всплывут, то могут перевернуть всю игру.

Питчер не говорит на нашем языке, поэтому спрашивает, не о нем ли речь. Май встревает и отвечает ему, что мы просто обсуждаем, какой он красавчик.

Он верит. И улыбается.

Я продолжаю объяснять Ной – чтобы знала: Джитер у нас записан всегда.

– Он приходит подпиливать ногти. Это важно, чтобы правильно держать мяч, когда подаешь. И еще от швов на мяче у него мозоли.

Травма ногтя – вроде бы пустяк, но боль такая, что из головы не выкинешь, чем бы ты ни занимался. Люди готовы отдать что угодно, лишь бы она прошла. Если повреждение глубокое, давление нарастает. Мы делаем всё, что нужно, чтобы его сбросить. Если есть трещина, мы заклеиваем место раскола. Трещина делит ноготь надвое, и по мере роста он тянет кожу под собой в двух разных направлениях. Тут никогда не знаешь наперед, что будет, пока не увидишь. Ноготь живет своей жизнью, а мы за ним приглядываем.

– Эй, эй, как думаешь, когда он скажет, сколько зарабатывает? – спрашивает меня Май.

– Через пять минут, – уверенно говорю я.

– Ставки сделаны.

И тут он вдруг сообщает, сколько зарабатывает.

– Охрене-е-еть. Он еще даже не сел.

– Спорим, он и в койке так же надрывается, – говорю я невозмутимо. – Скорострел.

– В следующий раз запишите его как Скорострела, – кричит Май в сторону стойки. – Слышите? Ха-ха. – Поворачивается ко мне. – Нет, серьезно, думаешь, он правда столько зарабатывает?

Питчер усаживается в наше сокровище. Его еще никто не приглашал, а он прет прямо к цели. Кресло и впрямь смахивает на трон. В нем кто угодно почувствует себя королем.

Снимает бейсболку. Каштановая шевелюра успела сильно примяться. Тычет в меня пальцем и говорит, что звонил, оставлял сообщение. Спрашивает: получила?

Я вспоминаю мигающий красный огонек и тяжелое дыхание на автоответчике. Наверное, это он и был.

Я поглядываю на его друга – по сути, просто тень, замершая у кассы.

У меня слабость к теням. Тот, кто не лезет под свет софитов, вызывает во мне уважение. Вспоминаю некоторых парней из зала. Я всегда думала, что бокс – это когда бьешь противника со всей силы, но оказалось, что все стоят поодиночке, боксируют воздух перед собой – и больше никого. Ныряют. Уклоняются. У каждого противник был незримый, призрачный. Это были фигуры без лиц и тел. Явленные только тому, кто дерется. Ставки в этом бою они придумывали себе сами, прямо на ходу.

И казалось, будто это вопрос жизни и смерти.

Их ноги двигались без остановки. Они кружили и кружили, вытаптывая на полу маленький пятачок, за границы которого не выходили. Своими телами они очерчивали края фантомного ринга, будто спиной чувствовали натянутые канаты. Они уклонялись от ударов, которых никто не видел. А когда наносили удар сами – невозможно было понять, достиг он цели или нет. Какой урон нанесен. Сломанная челюсть. Рассеченная бровь, разбитая губа…

Все это требовало бурного воображения.

Когда подходишь близко к тому, кто ведет бой с тенью, чувствуешь, что воздух вокруг него другой. Как будто ты оказался под крылом птицы, которая летит или пытается взлететь. Это были уже продвинутые ученики. Они знали стойку, знали тактику боя. Приятно было смотреть, как они работают. Я хотела стать одной из них – и стала. Мне это удалось.

Говорю приятелю питчера: садись куда хочешь. Он хватает кресло, устраивается у окна. Чуть повернет голову – и ему будет видно разом и улицу, и всех нас. Сидит, широко расставив ноги. Делает вид, будто у него в штанах здоровенный ствол.

Говорю Ной за стойкой: принеси питчеру и его другу воды. Негазированной. От газировки его пучит.

Думаю, что бы ему сказать.

Не люблю я разговаривать с людьми. Другие девчонки справляются с этим делом лучше, а я не против просто покивать. Можно сказать, это мой коронный прием.

Короткий кивок в знак согласия, если клиент просит о чем-то: да, мол, я вас поняла. Если спрашивают, стоит ли попробовать еще какую-то услугу, – три быстрых кивка: радостное «да-да-да». Медленный одиночный кивок – поднять подбородок, выждать секунду, потом опустить – значит, я вас внимательно слушаю.

Будь моя воля, я бы просто сидела тут и работала. Делала свое дело и отправляла клиентов восвояси. Моя работа – это их руки, ноги, лица. А не имена и истории. Я могу так сфокусироваться на детали, на том, что прямо передо мной, в моей руке, – что все вокруг меркнет. Я не вижу ничего за пределами этой картинки.

Неловко такое говорить, но большинство людей, если честно, не такие уж интересные. Для меня они одинаковые. Руки и ноги, ноги и руки. Многие из них говорят и думают одно и то же. Предсказуемо. А мне приходится делать вид, будто я слышу такое впервые.

Каждому хочется, чтобы его внимательно слушали. Каждому хочется верить, что больше никто на целом свете таких чувств, как он, не испытывал и не претерпевал в одиночку таких испытаний.

Подпиливаю ноготь.

Питчер спрашивает, смотрела ли я вчерашнюю игру, и я говорю, что нет. Он уверен, что все следят за его матчами, и когда встречает того, кто не следит, у него случается взрыв мозга.

Бейсбол – дело нехитрое, если хотите знать мое мнение. Стоишь себе на солнышке, иногда бегаешь по полю. Летит мяч – подстраиваешься под его траекторию. Тебя показывают по телевизору, даже если ты просто сидишь на скамейке запасных и жуешь жвачку, или табак, или семечки. И сплевываешь. Ты никогда не бываешь один. Можешь блеснуть. Выбить хоум-ран. Занять все базы. Оформить страйк-аут. Но ты не один.

И никто не приходит посмотреть на тебя в надежде, что ты сдохнешь.

– Этот парень – полный ноль, – говорю я ровным голосом, будто речь о его ногтях. – Бить не умеет, бегать не умеет. Потому и питчер. Даже летящий мяч поймать не может. Это кетчер его вытягивает. Тащит всё на себе.

Он просит помассировать ему большой палец. Дойдет до него очередь – и помассирую. Но ему я этого не говорю.

– Как думаешь, есть у него девушка? – спрашивает Май.

– Наверняка целая толпа, и всех он шпилит, – говорю я, потому что знаю этот типаж.

Я терлась рядом с такими парнями в зале. Они спокойно трепались при мне, потому что я была не хуже, чем они, – вернее, я была лучше. Когда ты в чем-то превосходишь мужчину, он перестает видеть в тебе девушку и забывает, как быть джентльменом. Твоя красота для него – пустое место. Ты мигом превращаешься в младшую сестру. Или в своего парня. Я была не из тех телочек, что приходят в зал и даже не знают, как бинтовать руки. Я пришла готовой. Я умела бить – и учить меня было нечему, а притворяться я не могла. Даже на тренировках парни не хотели со мной спарринговать. «Не-а, – говорили, – я на такое больше не подпишусь».

– Ничего серьезного, – добавляю я. – Молодой еще.

– А что насчет той девчонки, Элизабет, про которую он в тот раз говорил? – спрашивает Май.

У нее потрясающая память. Не знаю, как она это все запоминает, но как-то ухитряется.

– Ты это помнишь? Серьезно?

– Я просто думала… ну, знаешь… – говорит она с вызовом, будто я поймала ее на чем-то запретном. – Как она выглядит и все такое.

Я спрашиваю про Элизабет.

Он говорит нам: она была так, на один раз.

Мяч в лоб, бита в висок, сломанный палец, удар, падение, промах. Размен. Он тоже может оказаться «на один раз». Но ему это в голову не приходит. Он в том возрасте, когда о будущем не думают. Живет одним моментом. Десять минут вперед – и то слишком далекое будущее, чтобы его представить.

– Как думаешь, у него есть братья-сестры? – спрашивает Май, и ей, кажется, правда интересно.

– Не-а, – говорю я. – Ведет себя как единственный ребенок.

– Расскажи ему про Боба, – предлагает Май и тихо смеется.

Я обдумываю это предложение и решаю не рассказывать. Но тут питчер сам про него спрашивает. Нашего языка он не понимает, а вот имя Боб уловил.

Говорю, что Боб крутится как бобик. Он смеется над моей шуткой, а потом интересуется, хорошо ли этот парень со мной обращается, – ну вылитый старший брат, который решил все проконтролировать.

– Ага, – говорит Май. – Хорошо ли он с тобой обращается?

Она покачивает головой из стороны в сторону и заставляет себя улыбнуться.

Перехожу к лицу.

По старой привычке фиксирую взгляд на центре его шеи. Так хорошо видно и все остальное. На ринге я всегда смотрела именно туда. Видно голову, плечо, руки – и можно отследить движение ног. Я знала, куда бить и как часто, чтобы причинить максимальный ущерб. Я не любила выжидать, чтобы посмотреть, что будет дальше. Атаковала первой.

Питчер говорит, что сегодня хочет только руки.

Я говорю – лучше и пальцы на ногах обработать. Для профилактики. Раздевалка, все шастают босиком, куча мужиков. Кто знает, где их ноги побывали.

Он на секунду задумывается и соглашается. Май берется за его ступни.

Он не просит заняться бровями. Я придумываю повод. Говорю – одна бровь вас выдает на поле. Предательница. Как только она чуть вздергивается – все понимают, что сейчас будет крученый. Вот эта бровь – я легонько стучу пальцем по левой – сдает вас с потрохами.

Он верит, и я приступаю.

– А это правда? – спрашивает Ной. – Ну, про крученый.

– Черт его знает. Я всё на ходу сочинила, чтобы побольше набежало, когда пойдет платить.

– Обработай ему все лицо. Убери все мелкие волоски, – подбадривает Май, протягивая мне пинцет. – Скажи – это чтобы пот не затекал в глаза на поле. Все-таки токсины, кожный жир. – И добавляет: – Во, точно. Секунда-другая, чтобы проморгаться, могут стоить ему игры. Или подать кетчеру неверный сигнал.

Я предлагаю ему идею, и он говорит – о, давай и это тоже сделаем.

Бороду он уже сбрил сам, так что мне не надо, и я могу сразу пройтись нитью по всему лицу. Возвращаюсь к брови. Кажется, я убрала лишнего и нечаянно сделала правую бровь выше левой.

Боюсь, что он заметит, и начинаю его успокаивать. Говорю: так даже лучше – зато теперь, когда он выйдет на питчерскую горку, издалека правая бровь будет смотреться вровень с левой, даже если левая и выдает нюансы его техники. Не о чем волноваться. Доверься мне, говорю. И работаю еще несколько минут не торопясь – пытаюсь всё исправить.

Его приятель встает, потягивается. Руки сцеплены над головой. Раскачивается из стороны в сторону. Потом подходит к нам и нависает у меня над плечом.

Слишком близко.

Я вижу его краем глаза, но не отвлекаюсь от того, что передо мной. Он хочет, чтобы я рассказывала, что делаю. Ему тупо скучно сидеть в сторонке. Я пытаюсь вовлечь его в процесс и говорю: кто держит центр, тот ведет бой.

Мёрч мне это повторял без конца, когда мы были в зале. «Держишь центр – ведешь бой! Центр, центр, центр!» Даже когда я уже не соображала от усталости, он это орал. В тишине раздевалки перед боем. И после него. Наверное, и во сне бормотал в пустоту.

Парень, похоже, не понимает, о чем я. Пялится на меня, часто-часто моргает.

Я не собиралась вот так выбалтывать что-то о себе. О личном я предпочитаю помалкивать. Не смешивать прежнюю жизнь с нынешней. Так лучше – когда никто ничего о тебе не знает. Это вырвалось само собой, неотвратимо, как коленный рефлекс. Если знать, куда ткнуть, нога все равно дернется, как ни старайся ее удержать.

Парень кивает, будто я сообщила ему какую-то деталь о работе, и я киваю в ответ, хотя мы совершенно друг друга не поняли.

Я опускаю голову и продолжаю работу. Не вижу ничего дальше своих рук. Только Май, ее свежеостриженные волосы и клиента.

Питчер что-то говорит. Голос легкий, игривый. Следом – смешок, непринужденный такой. Значит, ему тут с нами комфортно. Мол, мы свои, нам можно и такое сказать.

– О Господи, – говорит Май. – Только не говори, что он попросил хеппи-эндинг[1].

Май слышала все это и раньше, но неизменно приходит в бешенство. Питчер шутит об этом каждый раз, когда к нам приходит. Я же говорила – парень считает себя юмористом.

Мы не одинаковые. Если какой-то салон предлагает такие услуги – их дело. Людям надо на что-то жить, вот и выкручиваются как могут. Между нами, это тоже своего рода услуга, и она тоже кому-то нужна. Но вот этот его смешок… Как будто мы тут сидим специально для него, хранимся в прохладном сухом месте вдали от прямых солнечных лучей и ждем, когда нас достанут! Чтобы он мог воспользоваться нами единственным способом, который ему интересен, – как мокрой дыркой, куда он может присунуть. Он абсолютно уверен, что мы его хотим, что мы здесь для того, чтобы всячески его обслуживать: истекая слюной, с угодливыми языками наружу и мольбами на губах. Меня бесит, как спокойно он тут себя чувствует. На нашей территории. Вообще ничего не боится. Ему и в голову не приходит, что его можно убить голыми руками. Думает, что он в полной безопасности. И что самое поганое – он прав. Он в безопасности.

– Надо бы его в подсобку отвести, – предлагаю я как бы в шутку. – Разделать его… ну, знаешь…

Май протягивает мне пилку для ногтей и уточняет:

– Расчленить.

Голос ровный, спокойный – будто она просто объясняет, что делать с его ногтями. Тут Ной включается в разговор:

– А потом избавиться от него. Разбросать ошметки тела по городу.

Это первый раз, когда она говорит что-то от себя. И звучит это комично – голос у нее такой тихий, что совершенно не вяжется с жестокостью сказанного. Меня удивляет и ее энтузиазм. Когда выглядишь как все вокруг и знаешь язык – легко влиться, почувствовать себя своей, расслабиться, подхватить игру.

– Никто и не догадается, что это мы, – продолжаю я, наблюдая за девчонками. Посмотрим, как далеко мы зайдем. – Его даже не хватятся. Найдут какого-нибудь питчера на скамейке запасных – и готово.

– Ага, – соглашается Май и косится на второго парня, – только вот дружок его… С ним тоже надо что-то решать.

– Двоих не осилим, да? Слишком много возни.

Проходит несколько минут.

– Черт. Почему хеппи-эндинг никогда не просят девушки? – спрашивает Май. – Она смотрит на стойку, ждет, пока Ной поднимет глаза, а когда та поднимает, говорит: – Девочки должны друг о друге заботиться.

Когда мы с Май заканчиваем с питчером, я смотрю, как он расплачивается у кассы. Когда дело доходит до чаевых, он долго ждет, прежде чем принять решение. И тыкает в первую опцию, ближе к верху экрана – в минимальную сумму.

Порыв воздуха. Я не оборачиваюсь.

Я знаю, Ной справится – ну или должна справиться. Клиентка с улицы, без записи. Хочет маникюр. Ной быстро вспоминает свою реплику и предлагает выбрать цвет.

Но женщина не выбирает. Просто обводит взглядом каждую из нас и останавливается на мне. Я-то свою реплику тоже знаю. Говорю ее. Потом напоминаю Ной: «Надо повторять дважды. Что-то срабатывает именно на второй раз – до них наконец доходит. С первого раза некоторые не слышат».

Женщина выбирает один цвет. Бледно-розовый. Такой же, как стены в нашем салоне.

Цвет задает эмоцию. Розовый – это юность, невинность, нежность. Мёрч настаивал, чтобы я выходила на ринг в розовом. Хотел, чтобы у меня были розовые перчатки, розовые бинты, розовые шорты.

«Вот так ты и победишь. В розовом, – говорил он. – Для этих парней нет ничего хуже, чем проиграть девчонке. Они увидят розовый и решат, что победа уже у них в кармане, что это будет проще простого. А вот хрен там. Ничего подобного. Это ты их уделаешь. Так что иди и покажи им, кто есть кто».

Розовый.

Женщина садится в одно из кресел у стены и говорит, что на вечер у нее никаких планов. Просто хочет сделать ногти. Поухаживать за собой, говорит.

Терпеть не могу это выражение. Что значит «уход за собой»? Это я тут сижу и ухаживаю за ней, за ее ногтями. Подпиливаю, полирую, покрываю лаком. Довожу до ума. Уход – мое дело.

Говорит, устала.

– И это она нам рассказывает, что такое усталость, – жалуюсь я Май.

Хорошо, что мисс Уход-за-собой ни слова не понимает.

Сразу видно – офисная сотрудница. Темно-синий костюм, натуральная ткань – значит, там, где она работает, есть кондиционер. Каблуки невысокие. Но такие, что всё равно будут звонко цокать, пока она идет по коридору. Или заворачивает за угол. Все, что на ней надето, – дорогое. От нее прямо веет чистотой.

– Ей просто маникюр, – говорит нам Ной.

– Пусть тогда телефон уберет, – велит Май.

– А ноги? – спрашивает Ной, уже соображая так, будто проработала тут пару месяцев. – Может, предложим заодно?

– Скажи ей: акция. Спецпредложение, две услуги по цене одной. Они и не почешутся, палец о палец не ударят, пока не услышат слово «акция». Им нравится думать, что они урвали выгодное предложение. А если заявит, что слишком дорого, говори: десять долларов.

Ной рассказывает ей про акцию, и мисс Уход-за-собой соглашается. Подходит к педикюрному креслу, садится, сбрасывает правую туфлю – нажимает носком на пятку, задник соскальзывает, туфля падает на пол. Левую стягивает правой рукой. Ставит обе рядышком. Поднимает глаза – а Май уже тут, с тазиком теплой мыльной воды для ног.

Я даю Май сосредоточиться. Пусть осмотрит пальцы, поймет, что нужно. Решит, сколько срезать, где потратить побольше времени на шлифовку. Когда Май доходит до крема, я чувствую – можно спросить.

Смотрю на мисс Уход-за-собой и говорю:

– Как думаешь, какая у нее история?

Май несколько секунд наблюдает за клиенткой, потом говорит:

– Ну-ка, посмотрим. – Встряхивает пузырек с лаком. Откручивает крышку. Начинает красить. – Кольца нет. Кожа отличная. Работу свою любит. На работе наверняка с кем-то шашни крутит.

Красит большой палец на левой ноге.

– С молодым. Лет на двадцать моложе. И у них там любовь, – добавляет Май, быстро переходя к четвертому пальцу. У мисс Уход-за-собой ноготки на ногах прямо крошечные. Лака на них почти не нужно. – Он сам молоденьких терпеть не может. У них каша в голове. Сами не знают, чего хотят.

Берется за большой палец на другой ноге и говорит:

– Наверняка у нее свой дом. – Наклоняется ко мне поближе: – А любовничку она тоже устраивает «уход за собой», – тут пауза, и я уже знаю, что будет дальше, – при помощи рта!

Мисс Уход-за-собой спрашивает, чего это мы тут смеемся.

Май отвечает – это, мол, наша внутренняя шутка. Ей не понять. Мисс Уход-за-собой перестает подозрительно щуриться в нашу сторону и переводит взгляд на окно. Смотрит на машины за стеклом.

Сьюзен, которые не говорят на нашем языке, нам не нужны. Но так было не всегда. Одна девчонка, помню, не знала ни одного языка, кроме английского. Нам было за нее даже как-то неловко. В смысле – как нам при ней перемывать людям косточки? А вдруг я не хочу говорить что-то по-английски? Снисходить до него, чтобы она поняла?

Она худо-бедно запомнила одно слово, которое мы часто повторяли. Мы так называли ее саму и кое-кого из клиентов. Произносили его всякий раз, когда заходила она – или кто-нибудь вроде нее.

Мы пытались выучить с ней несколько слов. Я проверяла, может ли она выговорить «собака» и «мать». В нашем языке эти слова похожи, но различаются по тону, а она не улавливала разницу. Я прямо представляла, какая вышла бы катастрофа. Она такая: «Ой, какая прелесть, вы носите с собой свою мать! Она такая крохотная, можно брать ее куда угодно. Ваша мать хочет вкусняшку? Вкусняшечку. Иди сюда, иди! Давайте угостим вашу мать».

Разумеется, нам приходилось ее подбадривать. Говорить что-то вроде: «О, да ты умеешь говорить на нашем языке!» – и улыбаться. Нельзя смеяться над тем, что люди не знают нашего языка, что выучили от силы три слова. Стоит сказать спасибо, что они вообще пытаются.

В обратную сторону это не работает. Даже прожив тут много лет и прекрасно выучив английский, мы все равно выслушиваем комплименты: люди округляют глаза и восхищаются вслух, как мы хорошо разговариваем.

Пришлось повозиться, чтобы выкрасить ей волосы в черный, как у нас. Но она была такая бледная моль. Корни вылезли почти сразу. Каждый раз, когда я указывала ей на отросшие корни, она заявляла: а это потому, что ее волосы не черные от природы, не как наши.

Ну, тут она была права. Она не была одной из нас – во многих смыслах. Теперь, когда кто-то вроде нее пытается к нам устроиться – даже если это опытная мастерица, – мы просто говорим: нет, ты нам не подходишь.

Я окликаю Май, спрашиваю, помнит ли она ту девчонку, описываю в двух словах.

Май кивает.

– С глаз долой – из сердца вон, – говорит она. – Ты чего? Зачем ты ее сейчас вообще вспомнила?

Хочу сказать что-то еще, но пожимаю плечами – мол, забей, неважно.

Май напоминает мне:

– Просто радуйся, что ее тут больше нет. А то и свою работу делай, и чужую подхватывай, пока она тут место занимает и деньги получает за то, что штаны просиживает.

– Помнишь, как ей достался тот хмырь, Кен? – спрашиваю я.

Она кивает и цедит:

– Который никогда не оставлял чаевых.

– А ей-то оставил, – говорю я, и в моем голосе проскальзывает тоска. Желание быть для кого-то той, кем мне никогда не стать. – Разве нет?

– Ага. Подошел вплотную и сунул наличку в руку. Сказал – своим надо помогать, – говорит Май с горечью. – А мы тогда что, дерьмо какое-то?

Я смотрю на полный комплект пальцев Май – как они работают. И думаю о своих девяти. О том, что у меня нет того, что есть у нее, и что мне уже не восполнить эту потерю. А вот Май может получить то, что есть у меня, в одну секунду. Хватило бы смелости. Но я не позволяю себе размышлять об этом слишком долго, потому что Май выкрикивает мультяшным голосом:

– Ой, прям не знаю, чем заняться в свободное время.

Изображает ту девчонку.

Я подыгрываю – как будто она и вправду та самая девочка, которая не понимает наш язык, – и говорю ей:

– Я тебе плачу не за то, чтобы ты тут рассиживала. Иди драить сортир.

Она смотрит на меня, потом выдает с невинным видом:

– Драить? А разве они сами не чистятся?

Мы смеемся над актерской игрой Май.

Через пару минут она зло бросает:

– А ведь это я делала ногти тому жмоту. Но меня для него как будто вообще не существовало. Он только ту девчонку и замечал. У них волосы были одного цвета. – Немного помолчав (интересно, и о чем она задумалась?), Май вдруг спрашивает: – А помнишь, что она ела на обед?

– Опарышей, – говорю я.

– Черт, – Май смеется. – Надо же быть такой злющей!

Я смотрю в окно, на дверь, на замок. Смотрю на пустое пространство между нами и говорю:

– Макароны из коробки. Этот их химозный мак-энд-чиз. – Делаю вид, что меня передергивает, и корчу брезгливую гримасу: – Поверить не могу, что кто-то пихает в себя эту дрянь. Ну, пожевать еще ладно, но как это можно проглотить?

– Гадость, – отзывается Ной, подсаживаясь к нам.

Май смотрит в одну точку.

– Все думали, что это ее салон. По умолчанию так считали. Статус достался ей на халяву, она и пальцем для этого не шевельнула. На нее просто смотрели и делали вывод: она тут главная. Эта сучка даже не сказала, кто тут хозяйка на самом деле. Просто упомянула, что не она. Не указала на тебя. А ведь ты стояла рядом.

Рейчел, моя бывшая начальница, та, что научила меня всему, – она бы такого с рук не спустила. Подошла бы к ней и процедила: «Он спросил, кто тут главная. Ну и кто же?»

И ведь она бы на этом не остановилась. Она бы вытянула из нее все жилы. Спросила бы: «Кто тебе платит?» И выждала бы немного. А потом принялась бы обстреливать ее вопросами так быстро, что дух перевести не успеешь. «Кто тебя нанял? Кто открывает салон? Кто закрывает? Кто приходит первой, раньше всех, и уходит последней? Когда что-то случается, к кому вы все бежите? Кто может тебя уволить?»

Но я не Рейчел. Мне не хватает ее смелости.

Девчонка, которая не говорила на нашем языке, в основном сидела тут и листала наши журналы.

– Как думаешь, что она сейчас делает? – спрашивает Май.

Я смотрю в окно на улицу, на проезжающие машины и говорю:

– Нашла работу, наверное.

– Думаешь, мы злые? Сплетничаем тут про нее.

– Да и по фигу. Думаешь, она бы стала переживать из-за нас? Небось всем рассказывает, что у нас у всех тут письки поперек, раз мы азиатки.

– Это ты о чем? – Май делает невинное лицо. – Я тебя вроде сто лет знаю. У тебя что, не поперек?!

Телефон вибрирует в кармане. Достаю, смотрю на экран. Пара слов и красная точка уведомления. Май замечает и спрашивает:

– Кто это?

Я ничего не отвечаю, прижимаю экран к себе и сую телефон обратно в карман.

Она знает: раз я не отвечаю – значит, надо отстать. И отстает. Говорит с тоской:

– А приятеля нашего питчера мы так и не записали.

– Сомневаюсь, что он бы согласился.

– Откуда ты знаешь? Мы даже не предложили.

– Чуйка.

– На чуйке бизнес не делают, – говорит она. – Надо спрашивать. В следующий раз спроси.

Я молчу.

Мы не на ринге. Это не бой, но Май умеет подать ситуацию так, что кажется, будто схватка вот-вот начнется и надо быть наготове. Я больше не вижусь с Мёрчем, но такое ощущение, будто в нее вселился его дух. Он иногда пишет или звонит, хочет поболтать о старых временах. Будь его воля, он бы и сейчас гонял меня на пробежки. Заставлял бы наматывать километры, стирать подошвы об асфальт.

И когда Май так говорит, я слышу голос Мёрча. Мы с Май делаем ногти, но суть та же. Он все еще рядом.

– Ты должна сама захотеть выйти. И думать надо своей головой, – настаивал он. – Когда ты на ринге, вокруг шумно. Все орут тебе, что делать. Джеб-кросс-хук, ударь так, уклонись эдак. Просто помни: они там, за канатами. А ты здесь, внутри. Не давай им сбить тебя с толку.

– У нас была всего одна клиентка с улицы, – говорит Май так, будто это полный провал.

– Забей, не парься, – отвечаю я, – до конца дня еще кто-нибудь зайдет.

Поворачиваюсь к Ной.

– Кто следующая? Кто у нас по записи?

Я и сама знаю кто, но хочу, чтобы Ной ответила мне так же быстро, как это имя всплывает у меня в голове. А она щелкает мышкой. Потом глаза у нее вспыхивают, как сигнальные лампочки. Говорит – компьютер завис. Я велю ей проверить журнал.

Она открывает страницу, ведет пальцем вниз, останавливается, поднимает глаза и сообщает:

– Алисса.

– Официантка, – уточняю я, освежая ее память, – из ресторана неподалеку.

– Из какого? – откликается Май. – На нашей улице их целая куча.

– Где лебедь на витрине.

– Там что, лебедей подают? – спрашивает Май, заканчивая наносить прозрачный закрепитель на ногти мисс Уход-за-собой. – Если нет – это тупой развод.

– У них утка вкусная.

– Утка – это не лебедь, – холодно замечает Май.

Проходит несколько минут, и Ной спрашивает:

– Ты сама-то туда ходила?

– Пару раз.

Ной и Май переглядываются. Молча. Стоит мне сказать хоть слово о себе – не о салоне, – девчонки тут же впитывают это как губка.

Я быстро добавляю:

– Чтобы их поддержать.

– Вместе с Бобом, да? – допытывается Май.

Я не отвечаю. Жду, пока Ной снова переведет взгляд на меня. Дожидаюсь – и говорю:

– Их официантки ходят к нам на маникюр. Мы записываем всё на их счет, а владелица расплачивается в конце месяца.

Ной не отводит от нас взгляда.

– И придет только она? Почему они не ходят все вместе?

– Только она, – говорю я. – У каждой свой график.

– Алисса, – повторяет Май, припоминая. – Это та девчонка, которая любит трепаться про свои знакомства в интернете?

Киваю.

Ной спрашивает:

– А вы сами пробовали?

Май медленно расплывается в улыбке, глядя на Ной, и когда улыбка становится совсем уж широкой, фиксирует ее на лице и поворачивается ко мне. Ждет.

– Зачем? – говорю я Ной таким голосом, будто только что отхлебнула воды, в которой отмокали ноги мисс Уход-за-собой. – В интернете почти все врут. Они либо женаты, либо уже с кем-то встречаются, либо держат целую скамейку запасных… И вообще – что у них за жизнь такая, если они не могут никого найти в реальности? Зачем лезть в интернет? Мне чужие объедки не нужны.

– Люди просто заняты. Может, не сложилось. Или они недавно переехали, – перечисляет Ной с надеждой в голосе.

– Или прячутся. Ты думаешь, что они свободны, потому что они тебе так сказали. Но уточнить-то не у кого, – отвечаю я.

И тут же понимаю: то, что я говорю, звучит слишком конкретно. Как будто я все это знаю на личном опыте. Но, кажется, Ной ничего такого не уловила.

– Май, а ты? – спрашивает она.

– У меня мать, – говорит та без выражения. – Она всех мигом отпугивает.

Мы смеемся.

– Да ты получила бы кучу откликов. Запросто, – подбадривает Ной, воодушевленная одними только перспективами.

– Ага, – соглашается Май. – Я бы, наверное, сломала им всю систему.

С предыдущего визита прошло две недели. Бровям официантки не помешала бы коррекция. На веке – отросшие мелкие волоски. Интересно, она их вообще замечает? Большинство людей – нет. Они не разглядывают свои лица так пристально. Если бы не начальница, она бы и облупившийся лак не заметила, а приходила бы раз в три месяца, не чаще.

Май подметает, протирает наше сокровище, убирает все инструменты. Мыло и лосьон, воду, полотенце.

Я встречаю официантку, спрашиваю, как у нее дела.

Меня передергивает, когда вспоминаю, как я раньше встречала клиентов. Просто бросала: «Вам чего?» Они застывали на месте, начинали озираться по сторонам, боясь за что-то зацепиться взглядом, и только потом осторожно смотрели на меня. Отвечали робко, с вопросительными интонациями: «Маникюр-педикюр?» или «А можно просто записаться?» Или натягивали вежливую улыбку, вжимали голову в плечи и говорили, что зайдут в другой раз. Иногда заходили. Чаще – нет.

Май сказала – когда я спрашиваю у людей, что им нужно, у меня такой голос, будто они меня бесят. Я и не подозревала. Думала, нормально говорю. Ну а что – пусть скажут, зачем пришли-то. Я мысли читать не умею. И гадать – увольте. Нельзя же просто посмотреть на человека и сказать, что ему надо то-то и то-то. Это, между прочим, невежливо.

Никогда не знаешь, как выглядишь со стороны, пока тебе не скажут правду. За это я и ценю Май. Она меня не боится. А я ведь и не хотела никому грубить. Май посоветовала встречать клиентов вопросом о них самих – пусть берут инициативу на себя. Чтобы мне не приходилось придумывать тему.

Официантка говорит, что всё хорошо.

Это может означать что угодно. Слишком размыто, не за что зацепиться. Но она и не бывает болтливой в начале сеанса. Она из тех, кого нужно разговорить. Зато потом – не остановишь. Просто работай, поглядывай на нее время от времени и кивай.

Я выжидаю немного.

Иногда люди приходят сюда за тишиной. У нас не играет ни радио, ни музыка. Мы любим тишину, любим работать в тишине. А иногда болтаем, смешим друг друга.

Хотя нет, музыку мы все-таки включаем – если хотим, чтобы клиенты ушли. Клубную. Какие-нибудь громкие бессмысленные биты – в общем, то, от чего начинает раскалываться голова. Например, если после маникюра прошел уже час (этого более чем достаточно), а клиентка, несмотря на наши заверения, что лак уже высох, говорит: ой нет, я еще посижу, на всякий случай.

А когда все идет хорошо, музыки нет. Только звонит телефон и позвякивают инструменты – как будто механизм в наручных часах. Тихо крутятся шестеренки.

Официантка протягивает мне правую руку. Я подношу кусачки к большому пальцу и щелкаю. Слежу, как срезанный ноготь падает на пол. Похож на лунный серп. Поднимаю глаза, показываю, сколько оставила. Она одобрительно кивает.

Она рассказывает мне про парня из интернета. Менеджер какой-то. Чем занимается – она сама толком не знает, но у него свой дом, двое детей. Был женат пятнадцать лет. Очень милый. Перезванивает. Час ехал, чтобы с ней увидеться. Показывает фотку на телефоне. Я вежливо улыбаюсь экрану. И говорю девочкам:

– С волосами у него негусто.

Май отвечает первой:

– А с деньжатами как?

Она полирует наши инструменты, поворачивает кусачки обратной стороной и пытается разглядеть в них свое отражение.

Готова поспорить, официантка умеет мастерски изображать интерес – есть он или нет. Наверняка она повторяет за человеком то, что он ей только что сказал, наклоняется ближе… Нетрудно это представить. Она подается вперед, вся такая заинтересованная, – а за этим ничего. Глаза распахнуты, рот растянут в улыбке, зубы один к одному, ровные, как клавиши пианино. Я видела, как она это делает, когда в салон однажды зашел курьер.

Май вдруг говорит:

– Необязательно много болтать. Можно просто хихикать – чем не флирт.

Причем говорит это так, будто считает, что мне позарез нужен этот урок. Не сомневаюсь, официантка тоже это умеет – на своей работе научилась. Она хихикает ободряюще, потому что хочет проявить интерес, а не потому что ей правда смешно.

По-моему, это фальшь. Нет, ну серьезно – как человек научится смешно шутить, если ты смеешься и над дурацкой шуткой?

– С твоим лицом это не прокатит, – подмечает Май, оценивающе глядя на меня. – Ты так смотришь, будто люди еще должны заслужить твой смех.

Я, наверное, слишком привыкла быть одна. Мне просто плевать. Хотя это приятно. Ну, когда на всё плевать. Может, людям стоит взять с меня пример? Глядишь, станут счастливее.

Я спрашиваю официантку, есть ли у этих отношений будущее.

– И деньги тебя не впечатляют, – продолжает Май, склонив голову набок. – Потому что у тебя свои есть.

Официантка что-то говорит, но я не слушаю.

Потому что она уже рассказывала ровно то же самое. И через пару месяцев будет рассказывать ровно то же самое. Она считает себя интересной, потому что ходит на свидания, затаскивает мужиков в постель, они начинают с ней встречаться, а потом все обрывается. Резко. Она вечно недоумевает, почему так происходит. И снова садится ко мне в кресло – с подробностями, которые я вытягиваю из нее, как зубы из десны.

– Так-так! – говорю я девочкам. – И… Дальше… Что же было дальше?

Официантка и не догадывается, что я ее передразниваю. Копирую ее манеру общаться с людьми. Иногда показываешь человеку, как он выглядит со стороны, – а он себя даже не узнает. Еще и посмеивается.

Я хочу, чтобы она болтала побольше, – тогда мне не придется. Пусть думает, что мне интересно, чем все закончилось. Хотя я все равно не могу уговорить ее на дополнительные услуги – сверх того, что оплачивает начальство. Того, кто приходит сам, можно раскрутить на большее. Но мы же не можем ей сказать: давай сделаем красные ногти или округлую форму – и тебя точно пригласят на свидание. У нее и так вечно кто-нибудь на примете.

Я поворачиваюсь к Май. Она обрабатывает мои инструменты – достает их из голубой жидкости, раскладывает на столе один за другим, вытирает насухо. Говорю, изображая участие:

– Надо бы ее с кем-нибудь свести.

– Хорошо, что у меня такой проблемы нет, – подмечает Май и приосанивается. – Меня все хотят.

– А чего тогда одна ходишь, – подкалываю я, – раз все тебя хотят?

Она тут же выпаливает:

– У меня есть для нее мужик на примете.

Как будто держит их где-то наготове специально для такого случая.

– Что за мужик?

– Мой папа, – отвечает она. – Он свободен.

Мы ржем, потому что мужик этот старый, как изюмина, которая завалилась под холодильник лет восемьдесят назад.

– Только вот он не умеет пользоваться мессенджерами, – напоминаю я. – Так что вряд ли у них сложится.

Я поворачиваюсь к официантке.

– Представляешь эту девочку на свиданиях? – спрашиваю я Май. – Ей же нечего сказать. Как заезженная пластинка. Но знаешь, может, все дело в предвкушении?

– В смысле? – подает голос Ной.

– Ну она же все время рассказывает про самое начало отношений. Когда они еще друг друга не знают. Одно и то же, раз за разом. А потом, когда все складывается и она его затаскивает в постель, выходит, что ей на самом деле нужно было именно предвкушение секса.

– Если мы ей кого-нибудь найдем, – задумчиво произносит Май, – она просто не поймет, что с ним делать. Это наверняка будет хороший парень. А в хорошем парне никакой драмы. Еще и пожалуется, что он скучный.

Добираюсь до пальца на левой руке официантки. Безымянного – того, на котором носят обручальное кольцо. Если есть что носить. А мне и не на чем – пальца-то нет. И я задерживаюсь, массирую ей сустав, вспоминаю, каково это – когда палец есть. Прижимаю свой большой палец к ее безымянному, очерчиваю круг. Как будто наколдовываю ей кольцо на это место.

Она опускает взгляд на мою руку. И замечает.

Я не скрываю то, чего нет. Наоборот – показываю то, что осталось. Мизинец и средний расходятся в разные стороны. Я знаю: ей хочется меня расспросить. Узнать про недостающий палец. Но она слишком воспитанная. А шрам-то не свежий. Я сама иногда забываю, что пальца нет. Живу так, будто он на месте. На работе это оказалось чем-то вроде суперспособности: он хотя бы не мешается. Больше места, чтобы пристроить палец клиентки – на руке или ноге – и аккуратно накрасить. Мы не путаемся друг у друга под руками.

Официантка что-то говорит.

Прошу повторить. Когда отключаешься от человека, не сразу возвращаешься обратно. Чувство такое, будто ты глубоко под водой: сперва слышишь только тихий гул – а потом всплываешь на поверхность. Заново учишься впускать в себя звуки, привыкаешь к тому, что вокруг.

Она говорит, у нее месячные и от вида крови ей грустно. Потому что кровь означает, что жизнь внутри нее так и не зародилась. И напоминает, что серьезных отношений у нее нет.

К этому мне нечего добавить.

Она говорит, что на работе постоянно видит влюбленные парочки на свиданиях. Лица у них светятся. Они тихо перешептываются. Она умеет отличать влюбленных от невлюбленных.

Я спрашиваю как.

Влюбленные ее не замечают. Когда она приносит еду и напитки или когда подходит узнать, не нужно ли им еще чего-нибудь. Иногда приходится уточнять по нескольку раз.

Она спрашивает, могу ли я это определить. Прямо здесь, в маникюрном салоне. Ну, что человек влюблен. Я на секунду задумываюсь.

Ну да, такие тут часто бывают. Прихорашиваются, наводят красоту и ждут, чтобы я сказала, как замечательно они выглядят. Иногда сами рассказывают о себе – стоит усадить их в кресло. Просто берут и с ходу всё вываливают.

Влюбленные – скучные, если честно. Но ей я этого не говорю.

Они все одинаковые. Все истории любви – как под копирку. Встретились – и всё. А вот разбитое сердце – это на годы, оно трещит по швам, вспыхивает и гаснет. Внутри зарождаются мириады вопросов, которые сперва изводят тебя, а потом разлетаются во все стороны, а ты всё пытаешься понять, почему и как все так вышло. У любви объяснения нет. А разбитое сердце не нужно доказывать. Ни у кого больше такого нет, и оно принадлежит только тебе. Оно навеки твое. Любовь, по правде говоря, штука ненадежная. Ты зависишь от другого человека – скажет ли он, что твои чувства взаимны? И даже если скажет – нельзя же залезть к нему в душу и проверить, правда ли это.

Официантка объявляет, что сегодня среда. Смотрит на меня пустым взглядом – нет, сквозь меня. Или я для нее просто стенка, от которой можно отбить мысль.

Хочу сказать: «Я знаю, как называется этот день недели», – но она вкладывает в это слово столько смысла, как будто других дней просто не существует.

Мне кажется, ей хочется рассказать еще что-то, и я спрашиваю про толпу в ресторане по средам вечером.

Думаю, не перейти ли к пальцам на ногах.

Потом вспоминаю, что ее начальница за педикюр не платит – можно ведь просто носить закрытую обувь. Руки – вот что важно, вот за что мне отстегивают деньги.

Поднимаю глаза и спрашиваю, выйдет ли она замуж, если этот парень – тот самый. Стараюсь, чтобы вопрос прозвучал так, будто я впервые его задаю.

Она отвечает, что все мечтают о двадцатилетних девчонках. Мужчины в двадцать, мужчины в сорок и мужчины в шестьдесят. Всем подавай двадцатилетних.

Я не спорю. И не поддакиваю. Давно усвоила: мое мнение никого не интересует. И чем меньше я скажу, тем приятнее ей будет вспоминать сегодняшний визит.

Она рассказывает, что он забрасывает ее сообщениями. Рассказывает и сияет, как ребенок, которому вот-вот разрешат задуть свечи на праздничном торте.

Я приношу лак, который она выбрала на нашей стойке. Прозрачный. В ресторане не любят, когда официантки красят ногти ярким. Только нейтральный – таково правило.

Она рассказывает про своего бывшего. Он тоже ей написывает. Вернее, прислал в чат ее имя. Три раза подряд. Официантка не знает, как это понимать и что с этим делать. Гадает – может, он все еще ее любит? Или думает о ней? Или скучает? Хочет вернуться? Или уже нашел себе кого-то.

Наверное, всё сразу, говорю я.

Я смотрю на палец, которого у меня нет. На самом деле я им даже горжусь и хочу поднимать его каждый раз, когда кто-то садится в мое кресло. Если у моего тела и есть свое сокровище, пусть им будет вот это пустое место, где раньше что-то было.

Отсюда, из подсобки, я слышу, как в салон вливается компания женщин. Зал наполняется хихиканьем и голосами. Лиц мне не видно, и сколько их – я не знаю, но по звуку понятно: точно больше трех. Когда заходят двое, бывает тише – одна говорит, а другая слушает. А тут явно есть третья, потому что каждая реплика сопровождается чьим-то одобрительным «ага» и смешками. Я выхожу в зал и сразу паникую, потому что с этой компанией у меня мгновенно возникает проблема.

Я не могу их различить.

У меня всё хорошо со зрительным восприятием, я же все-таки профессионал – но, черт возьми, на них на всех надето одно и то же. Белые трикотажные платья и кремовые шлепанцы. Они не родственницы. Подруги. Вернее, подружки. Невеста и подружки невесты.

Одна говорит – она Лизи, с одной «з».

Другая говорит – она Лиззи, с двумя «з».

Лили.

Лу.

Май спрашивает:

– Слушай, может, это только мне кажется… но ты их вообще различаешь? – Я никак не реагирую, и она рявкает: – Эй, я с кем говорю!

Отвечаю:

– А не надо их различать. Просто делаем работу и выпроваживаем. Им нужно всё. Руки, ноги, лицо, волосы.

Окидываю их взглядом – руки, ноги, лицо, волосы – и пытаюсь на лету уловить хоть какие-то различия. Овал лица, состояние кожи. Походка, голос, повадки.

А ведь я знала, что нам нужна еще одна девочка в зал. На эту смену у меня стоит Нок, но уже полчаса прошло, а ее все нет. Не выходит по расписанию. Вообще не выходит.

Новенькая делать ногти пока не умеет. Словно подслушав мои мысли, Май кричит от стойки:

– Уже полчаса прошло, а Нок нет. Зачем ставить в расписание человека, который тупо не приходит? – Она делает паузу. – Если бы это была я, ты бы давно мне велела проваливать и не возвращаться.

– Просто поговори с ними, пусть выберут цвет. Пока определятся – минут пятнадцать пройдет.

Набираю Энни. Прошу быть через десять минут.

Май болтает с девичником, но при этом ухитряется бросить мне через зал:

– Ты еще ждешь Нок или всё – списала ее?

– У нее сейчас не лучший период, – говорю я, глядя на подружек невесты. Всё еще пытаюсь найти между ними различия.

– Хочешь, я заскочу к ней после смены? – спрашивает Май. – Просто проведать.

– Я сама.

– Не надо всё тащить на себе.

– Я сама.

Я вспоминаю то, что случилось недели две назад.

«Может, выдашь мне зарплату за пару месяцев вперед?» – попросила Нок тогда.

«Многовато за раз», – ответила я, помедлив.

«Да понимаю, – кивнула она. – Просто у меня сейчас туго с деньгами. Не тяну счета».

Ее бывший перестал платить алименты. Грозился объявить себя банкротом. Если доведет дело до конца – всё, пиши пропало. Денег не будет вообще. Так что я выдала ей зарплату. Выписала чек. И с тех пор она здесь не появлялась.

Я помню ее первый день.

Нок пришла с детьми. Двое малышей. Семь и пять лет, девочка и мальчик. Ей некуда было их деть. Ни родни, ни знакомых, чтобы присмотрели. Это только на один раз, сказала она.

Мы предложили усадить их в подсобке – с карандашами и бумагой, – но через две минуты они выскочили в зал.

Хотели быть рядом с матерью.

Дети умеют привлекать внимание. Из-за того, что они просто сидели у окна, прохожие заглядывали внутрь, махали. Мальчишка подходил к стеклу, прижимал к нему обе ладошки. Кто-нибудь постоянно останавливался, чтобы дать ему пять. А потом он начинал крутиться из стороны в сторону. Девочка пристраивалась рядом и делала то же самое.

Я так и не выбросила их рисунки.

А потом Нок стала приводить их с собой на каждую смену. Это как-то само собой вошло у нее в привычку, и я ничего ей не говорила. Им и правда некуда было деваться. Да и мне нравилось, что они тут крутятся. Семьи у меня нет. Хотя если подумать – у меня есть всё, что мне нужно. Правда, легче от этого не становится.

Я рассказала детям про океанариум. Там можно потрогать ската. «Страшно!» – сказал мальчишка. «А он не ударит током?» – спросила девочка. «Я не боюсь! – храбро ответила я. – Им удаляют жало, так что это безопасно».

«А не надо удалять, – возразил мальчик. – Надо изобрести такое устройство и… и… и приделать его к жалу… на самый кончик… чтобы скат не бил током».

Дети! Выдумывают идеи на ходу. Им еще никто не успел сказать: «Так не бывает», «Это невозможно», «С чего ты взял?». Я тоже так подумала, но промолчала. Не хотела становиться одним из таких голосов.

Когда работы не было, им нравилось нас красить – меня и девочек. Мы выстраивались в ряд, а они брали кисточку и раскрашивали нам веки, рисовали круги на щеках, обводили губы.

– Эй, она тут, – говорит мне Май.

Это наша резервная девочка, Энни. Добралась минут за десять. Тянет на себя стеклянную дверь, заходит в салон. Машет всем разом. На ней розовое летнее платье, и я многозначительно на него смотрю. Она понимает, о чем я думаю, и говорит:

– Да-да, форма у меня с собой.

Хлопает по сумке и исчезает.

Имя этой девочки – Энни – на нашем языке ничего не значит. Ее можно было бы назвать красивой, но она сутулится. Она чуть выше остальных в салоне, но рядом с нами ее рост совсем не бросается в глаза – из-за осанки. И еще: стоит мне на нее взглянуть, она тут же находит, за чем спрятаться. За мной, за другими девочками, за клиенткой, за стойкой, за букетом на столе.

– Сьюзен, – говорит мне Энни, косится на бейджик и ухмыляется. Переводит взгляд на Май и повторяет: – Сьюзен.

– Сьюзен, – эхом отзывается Май.

– Девочки, девочки, девочки. У нас полная запись, я правильно понимаю? – восторженно провозглашаю я всем, кто на смене. – Дела идут в гору!

Ору, как цирковой конферансье.

Мы смеемся. Наши имена лопаются, как пузыри в пластиковой ванночке, которую мы подставляем клиенткам.

Лиззи, Лизи, Лили, Лу. Невеста – та, которая Лиззи, а не Лизи. И, чтобы нам стало совсем уж весело, Лили и Лу – близнецы. Я первая срываюсь с места и веду Лиззи к стеллажу с лаками, показываю на воду для ног. Она знает, что делать.

Май берет Лизи.

Лу и Лили наперебой уступают друг другу – давай ты первая, нет, ты. После всех этих препирательств Энни берет одну из них.

Первой заговаривает Лиззи.

Спрашивает, кто тут выходит замуж. Она прекрасно знает кто, но хочет, чтобы ответ прозвучал во всеуслышанье. Ей нужна группа поддержки. Подружки невесты выкрикивают ее имя, и наши Сьюзен подхватывают.

Не знаю, почему я к ним не присоединяюсь.

Смотрю на Лизи и думаю – вдруг она на секунду решит, что это про нее: ведь ее имя звучит почти как имя невесты. Но она и бровью не ведет, и я понимаю: они без труда различают друг друга, потому что все между собой давно знакомы.

Лиззи решила, что у всех будет лак одного цвета. Светло-розовый. Начнем с ног – лак на ногах сохнет дольше, и испортить его проще простого. Потом перейдем к рукам. После этого – нитка и пинцет.

Лиззи заявляет, что не хочет воск – коже неприятно. Да и нитка, по ее мнению, точнее – ниткой лучше чувствуешь нужный угол. Я с ней согласна, но мне нужно, чтобы она осознала: это я даю ей то, чего она хочет.

Когда сразу соглашаешься, тебя не замечают. Я немного рассказываю про воск: как тепло приятно ложится на кожу, раскрывает поры у корня волоса, расслабляет естественным образом, так что когда выдергиваешь волосок, раздражение меньше. Я специально слегка упираюсь – чтобы ей показалось, будто я не хочу браться за нитку. И вот когда я все-таки соглашаюсь, она чувствует облегчение – и уверена, что я на ее стороне.

Когда закончу красить, передам флакончик Май. Та передаст Энни. К тому моменту, как Май вернет мне флакончик, ногти Лиззи будут готовы к покрытию.

Раз уж мы рассадили клиенток по креслам, больше мы их не гоняем туда-сюда. Им нужно всё и сразу, так что мы делаем всё на месте. Пересаживать – слишком долго. Любое движение – риск. Можно споткнуться, когда лак еще не успел высохнуть, – и начинай всё сначала. Зашли-вышли, зашли-вышли – вот всё, о чем я сейчас думаю.

Покрытие требует полной сосредоточенности. Лак кладем с крохотным отступом от кутикулы. Этот зазор необходим – чтобы ноготь отрастал аккуратно и красиво. Без зазора получается халтура. А халтурить я не собираюсь. Смотрю на ноготь, на его форму. На то, какую часть пальца он занимает. Нельзя просто шлепнуть жирную каплю. Так дольше сохнет, а снизу может просочиться воздух. Через пару дней вздуется пузырем. И вообще лить лак от души я не люблю. Расточительство.

У Лиззи, замечаю я, под большим пальцем ноги родинка – с мелкий камешек. Меня это слегка успокаивает. Как будто видишь берег вдалеке. Место, куда можно причалить. Деталь, по которой понимаешь: эта нога – ее и ничья больше.

Я всегда ищу то, чем люди отличаются друг от друга. Большинство предпочитает вписываться в стандарты, быть как все, походить на кого-то. Но только не я. Мне нравится дистанция. И то, что я оттуда вижу.

Бросаю взгляд на ее подруг – Лизи, Лили, Лу – и снова возвращаюсь к Лиззи. Ищу, что еще в ней не как у других.

Возле запястья – кожный нарост. На больших пальцах ног – пучки волосков. По-хорошему, их бы убрать, но она, похоже, их даже не замечает. Мало кто вообще задумывается об этой зоне. А может, она просто близорука. Третий палец на левой ноге длиннее большого. Совсем чуть-чуть. Хм. И, похоже, был одиннадцатый палец. Нащупываю какой-то бугорок – будто чего-то не хватает – и вижу заживший шрам. Некоторым людям дано больше, чем им реально нужно.

Я о шраме не спрашиваю.

Мой палец она не замечает. Чтобы его заметить, нужно смотреть на меня. А она с того самого момента, как вошла, толком на меня и не взглянула. Она знает, что я здесь, знает, чем я занимаюсь. Про остальных девочек тоже знает. Знает, какой цвет лака ей нужен, знает, что нужно ее подругам, знает, где сесть, где платить. Она замечает улицу за окном. Время на часах.

Но не меня.

Меня это не задевает. Иначе пришлось бы рассказывать о себе, о том, какая у меня жизнь за стенами салона. Семья, друзья. Не хочу об этом говорить. Хочу просто работать. Я крашу ей ногти, а когда она смотрит на мою макушку, просто опускаю голову ниже. Стоит поднять глаза – и она попытается втянуть меня в разговор. А так ее потребность поболтать закрывают подруги – те, кого она знает.

Я касаюсь ее пятки, и она дергает ногой. Значит, щекотно. Раздается смех, но смеется не Лиззи.

Я определяю источник смеха на слух.

Это Лизи. Ее смешит собственный большой палец на ноге. Когда Май тянется к нему, Лизи рефлекторно отдергивает ногу и извиняется. Потом ставит ее обратно, сжав зубы.

У Лу веснушки на ногах. Ей нравится желтый лак, но она хочет быть как все в компании. С тоской смотрит на флакончик с желтым лаком. Выбрать его не выберет, но просит Энни накрасить ноготь на пробу – взглянуть, как смотрится.

Когда Энни заканчивает с ее левым мизинцем – я тоже люблю показывать на мизинце, он маленький, лака уходит меньше, – Лу говорит, что, может, попросит этот цвет в следующий раз.

Переходим к нити.

У Лиззи две родинки на одной брови. Совсем крохотные. Вряд ли она сама их замечает. И вряд ли кто-то другой заметит. Еще одна – на подбородке, тоже маленькая.

Для нас, для Сьюзен, родинки – это важно. Мы читаем их как карты Таро. Возле губы – значит, болтушка. На веке – значит, проспишь полжизни: чтобы ее увидеть, глаз должен быть закрыт. Возле слезного канала – либо ты заставишь других плакать из-за тебя, либо сама будешь плакать из-за других. Иногда родинка есть с рождения, иногда появляется вдруг, ниоткуда. Я знаю одну женщину, которая свою-то родинку удалила, а через несколько лет у ее сына на лице, на том же месте, выскочила такая же. От них не сбежишь. Они выдают нам всё о тебе – хочешь ты того или нет. И мы знаем, что предначертано тебе судьбой.

Справа от меня Май работает в унисон со мной. Как будто мы – одно целое. Выбираем и дергаем волоски на одних и тех же участках. Интересно, что замечает она? Какие детали бросаются ей в глаза? Хочется подойти, встать рядом, увидеть то, что видит она, прочувствовать ее работу. Но передо мной – моя собственная задача.

Бросаю быстрый взгляд на Энни – она отстает на несколько шагов. Всё еще возится с пальцами ног. Давно пора перейти к рукам и, как мы, заняться лицом – убрать пушок. Может, придется подключиться, помочь ей ускориться.

С Лили я разделаюсь в два счета. Или это Лу? Не знаю. Решаю, что Лили – та, что сидит на моем рабочем месте. Бросаю на нее взгляд: большие пальцы рук выплясывают по экрану телефона. Смотрю на ее ноги – ногти отросли прилично. Не буду спрашивать, чего она хочет – подстричь или подпилить. Просто предложу подстричь.

Все они получают то, что просят, но это я проделываю всю работу: задаю наводящие вопросы – такие, чтобы они сами попросили то, что им действительно нужно. Я четко знаю их потребности – как те адвокаты из телевизора, одетые в дорогущие костюмы, заранее знают ответы свидетеля на трибуне. Я вытягиваю то, что мне и так известно. Вытягиваю.

Спрашиваю Лили, не подстричь ли ей ногти на ногах.

Лили сидит надо мной, разглядывает свои пальцы – сверху вниз. Ей кажется, они и так короткие.

Оттуда, где ты восседаешь, конечно, кажется, хочу сказать я, но сдерживаюсь. Пальцы как пальцы. Вместо этого предлагаю все-таки подстричь. Свожу кончик большого пальца левой руки с кончиком указательного и показываю ей, сколько хочу срезать – совсем чуть-чуть.

Лили не замечает недостающий палец. Видит только пространство, которое я создаю теми, что у меня есть.

Она кивает.

Я тоже киваю и срезаю ноготь. Смотрю, как срезанный кусочек падает на пол. Срезаю с нее еще девять таких же полумесяцев.

Пристраиваю ее пальцы – один за другим – туда, где раньше был мой. Хорошо, когда есть свободное место. Можно работать быстро, как на конвейере. А клиенты даже не понимают, как мне это удается.

У Лили на правом колене – участок сухой кожи. Она расчесала его до красноты. Я достаю из корзинки мазь и втираю.

На левой ноге, с внутренней стороны, – полоска волос, которую она пропустила. Значит, бреется сама, бритвой, и торопилась. Может, мыло попало в глаз и сквозь потоки воды из душа она просто ничего не разглядела.

Она не боится щекотки.

Руки у нее сильные – будто она работает ими целый день. Спрашиваю, чем она занимается. Говорит – на ресепшене сидит.

У того, кто целый день стучит по клавишам, сидя за столом, между пальцами скапливается жуткое напряжение. Я задерживаюсь подольше, массирую эти места, потом – костяшки и ту мягкую область, которая позволяет большому пальцу двигаться. Каждый раз, когда я перехожу к следующему пальцу, чтобы нанести лак, она напрягается, и я напоминаю ей, что надо расслабиться.

Ной, которая пока что лишь наблюдает за процессом, выносит бутылки с водой и раздает клиенткам. Я говорю Лили, что поставила ее бутылку на кресло.

Перехожу к Лу, которой все еще занимается Энни, и начинаю подпиливать ей ноготь на большом пальце. Ноготь короткий. Пилка вскрывает кожу, кожа лопается. Выступает кровь.

Я прошу прощения.

Энни смотрит с удивлением – не ожидала от меня такой детской ошибки. Делаю вид, что ничего страшного не случилось, хватаю спирт и ватный диск.

Лу морщится.

Краем глаза замечаю – Лиззи смотрит на парк через дорогу. Поворачиваю голову к ней, а она, похоже, видит не парк, а что-то за ним. Чувствуется, как шестеренки у нее в мозгу вертятся, крутятся, мысль бежит вперед – а взгляд намертво прикован к этой дали.

Так выглядит человек, который думает о будущем. Обо всей своей оставшейся жизни. Я вижу, как меняются ее глаза. Кажется, они стали больше, но нет. Это слезы. Когда такое происходит, ты не спрашиваешь, что стряслось. Ждешь, что человек сам скажет. Я отвожу взгляд и поворачиваюсь к Лу.

Я думала, в салоне будет шумно, как перед важным боем. Все орут, накручивают себя в преддверии главного момента. Мёрч мне говорил: «Бояться нечего. Когда ты выходишь туда, на ринг, – ты уже победила. Победила, потому что вышла». Я думаю – может, сказать что-то такое, выдать какую-нибудь жизненную мудрость, – но это не имело бы смысла ни для кого, кроме меня самой. Странная тишина. Слышно, что происходит снаружи. Трамвай. Протяжный и теплый гудок – так гудят только грузовики.

Звонит телефон.

Я чувствую, как сердце бьется в груди, словно изнутри меня клюет голубь. Значит, сегодня я кому-то нужна.

Энни начинала в салоне «Птичка-SPA». Это заведение Рейчел, я там раньше работала.

Ну и название – «Птичка-SPA»! Я бы ни за что не догадалась, что там делают ногти. Решила бы, что это для попугаев или что туда зачем-то приносят птичек и зверушек. Что это груминг-салон какой-нибудь. Впрочем, если честно, это не так уж далеко от истины.

Моя бывшая начальница больше всего ценила тех, кто умел быть попугаем. Правила были просты: смотри, что она делает, говори, что она говорит, повторяй раз за разом. Не вздумай проявлять характер. А не то она выбьет из тебя эту дурь в два счета.

У Рейчел есть брат Реймонд. Ее саму, кстати, называют Рей. И вместе они – Рей-Рей. Они всегда были неразлучной парочкой. Рейчел умела поставить себя так, что тебе хотелось быть на нее похожей. Заслужить ее уважение, ее любовь. Такая, в общем, старшая сестра – если она за тебя горой, ты чувствуешь себя в этом мире под защитой.

Реймонд тоже был окружен этой защитой. Даже если он ее не хотел – она у него была. По праву крови. Реймонду не нужно было ее заслуживать, как всем нам. Даже если Рейчел подпускала нас близко, мы не получали того же, что он. Конечно, она умела создать ощущение, что ты – член ее семьи. Но как только ты устраивалась работать в другое место, уходила в свободное плавание, она тут же выбрасывала тебя из головы. Ты переставала для нее существовать.

Май говорит – это всё в прошлом. Прости и забудь. Ей легко рассуждать. Она там никогда не работала.

– Они тебе не нужны, – напоминала она мне не раз.

Ненавижу чего-то хотеть. А хотеть, чтобы тебя любили, – хуже всего. Зависеть от чужой доброты, от чужой щедрости.

– У тебя теперь свое место.

– Ага, только мне приходится всё тянуть самой.

Я понимаю, что это неправда, но не извиняюсь, хотя Май и не ждет извинений.

– Так даже лучше, – говорит она.

Семья. Кровь – вот что такое семья. Всё еще связаны, всё еще вместе. Ты должна уйти из дома. Должна выплыть сама, без семьи.

Я и выплыла.

У меня яйца побольше, чем у Реймонда, если уж по правде. Как он сжимается рядом с сестрой, как прячет мягкое брюшко – прямо мокрица, не человек. Делает всё, что сестра ему скажет. Без вопросов. Вот же тряпка.

Но вот руки у него золотые, черт возьми. Такие узоры выводит на ногтях – залюбуешься. У нас тут ничего такого. Только база. Зашли-вышли, зашли-вышли.

Так вот, многие из девочек, которых я взяла к себе, начинали у Рейчел. Все они поначалу немного дерганые, вздрагивают от малейшего шума. Кто-то заходит в салон – и они на секунду замирают, потом встряхиваются, приходят в себя.

Приходится напоминать: вы больше не там. Здесь безопасно. Звонит телефон. Они подскакивают. Таращатся на него, будто он живой и вот-вот взорвется, осторожно тянут к нему руку – и вдруг понимают, что ничего не случилось, можно просто ответить. Им приходится каждый раз заново вытаскивать себя из того ада, в котором им пришлось работать.

Это Рейчел так выдрессировала моих девочек. Вечно плевалась замечаниями, швыряла вещи, когда злилась. Устраивала сцены. Со мной было точно так же. Она не умеет просто сказать, как правильно что-то делается. Ей непременно надо наорать на человека и перейти на личности. Ткнуть. Поддеть.

Если я копалась, она вопила: «Да что с тобой сегодня? Тебе что, все мозги отбили?» Если я слегка опаздывала на смену, говорила: «Что с ногами-то? Так раскорячилась ночью, что утром ходить не можешь?» И ей обязательно нужно было это еще и показать – она садилась на пол и раздвигала ноги. Прямо при клиентах. Те смотрели, не зная, куда деваться, а кое-кто и посмеивался.

Ну и что с того, если даже и так? Мое дело. Ей-то какая разница? Но я, конечно, молчала. Начнешь огрызаться, оправдываться – только раззадоришь. Рейчел обожает зрителей, и я не собиралась ей подыгрывать.

Как-то раз она мне выдала: «Что у тебя сегодня с лицом? Мне что, тебе нос выправить?» Вот тебе и женская солидарность. Носы у нас, между прочим, одинаковой формы. Но то, что мы похожи или приехали из одной страны, не делает нас родней. Мы далеко не все ладим друг с другом.

«Меня заботит только один человек, – говорила Рейчел. – Я сама. Я тебе не сестра. Не мать. Не родственница. Чем раньше ты это усвоишь, тем лучше для нас обеих. Ты работаешь тут, в этом зале, и ты сама по себе. Спасать тебя в случае чего я не собираюсь. Клиент недоволен? Твоя проблема. Сама разбирайся. Не знаешь, что делать? Я не прибегу и не сделаю за тебя. Показывать, как надо, тоже не стану».

Конечно, все это не касалось ее брата Реймонда.

Он вечно строит из себя беспомощного, прикидывается, будто всё ему дается с огромным трудом, – но если знаешь, какие у него чаевые, то ни на секунду не купишься на этот спектакль. И тратить время на жалость к нему тебе и в голову не придет. Он прекрасно знает, что делает. Прекрасно. Он всех разводит.

А уж если ты случайно бросала взгляд на ее брата, Рейчел тут же вскидывалась: «Нет-нет. Не пялься. Реймонд – дорогое удовольствие», – и шла поправлять ему рубашку. Рубашку она ему, кстати, велела носить на размер меньше, чтобы она обтягивала тело. А эта тупая груда мышц еще и скалилась.

Я ее знаю. Рейчел.

Она все это говорит и делает, чтобы мы запоминали, что к чему. Можно подумать, я когда-нибудь смогу забыть все то, что усвоила в дни, когда она бросала мне в лицо эти фразы. До сих пор щеки горят, стоит лишь вспомнить ее слова.

Когда я вожусь в салоне, ее голос звенит у меня в голове, подгоняет. «Чего сегодня так копаешься? Ночью тебя так умотали, что до сих пор еле ползаешь?» Еще и бедрами этак поводит для наглядности. Показывает в лицах, если до тебя вдруг не дошло, в каком смысле «умотали».

Я слышу этот голос, когда сама ору на девчонок. Знаю, что так неправильно. Это вообще на меня не похоже – орать на людей. Просто само собой вылетает. Штука в том, что это заразно, что ли. Меня прямо тянет обращаться с девчонками в стиле Рейчел, но это не мое. Вот, например, когда девчонки часто бегают в туалет. Случись такое в салоне «Птичка-SPA», Рейчел бы сказала: «Ты там что, говнобомбу сбросила? Подотрись нормально! А то я прямо отсюда вонь чую, подруга». А потом еще и демонстративно обмахивалась бы рукой.

Эта девка умела заставить тебя сгорать со стыда.

Она считывала тебя так, будто знала всю жизнь. Посмотрит, помолчит, усмехнется – и выдаст один из своих каверзных вопросов. Редко когда длиннее двух предложений.

Но, черт возьми… Хоть ненавидь ее, хоть люби – эта девка умела рассмешить. Пародии у нее были гениальные. Подмечала пару характерных черт клиентки и показывала ее, когда выдавалось затишье.

«Кто это? Ну-ка, угадайте, кто это?» – вопрошала она, садилась в клиентское кресло, выставляла палец ноги и выдавала что-нибудь вроде: «Так, милая моя! Займись вот этим вросшим ногтем. Сама-то я не могу, ты ж понимаешь. Ой, ну не парься насчет этой желтой хрени у меня на пятках. Просто срежь сухую кожу, как масло режешь. Ты ж без ума от моих ножек. Я их сроду не мыла, но ты от них тащишься, я знаю».

Мы и без подсказки знали, кого она показывает.

«Ох, бо-о-ожечки, – выдавала она, плюхаясь на рабочее место и прикладывая руку ко лбу, будто у нее жар, и жеманно растягивая гласные, – я просто не знаю, как мы все это вынесем. Частная школа, балет, фортепиано, домик на побережье, Гавайи, няня, три машины… – Она прижимала ладонь к груди и завершала патетически: – Мы прямо-таки с хлеба на воду перебиваемся».

И в этот раз угадать было не трудно. Все они – более или менее похожие на эти пародии – сидели перед нами. Платили за наш труд – за маникюр и педикюр, за наши лаки, за наше время.

Реймонд очень похож на сестру. Они из одного теста. Я знаю, что некоторые из моих Сьюзен с ним спали. Кто-то в этом признаётся, кто-то – ни в жизнь. У меня вообще такое чувство, что Реймонд перепробовал их всех. Но, как я уже сказала, это не мое дело.

Я смотрю на улицу.

Штендер не на месте. А он для нас – всё. Рассказывает людям, кто мы такие и чем тут занимаемся, – так что нам нет нужды выходить и представляться. Он объясняет, что же мы предлагаем и почему у нас всё лучше, чем у других. Не выставить его наружу – это провал. Без него мы вне игры. Без него нас все равно что нет.

Хватаю штендер одной рукой, выношу сама, раскрываю на тротуаре. Пихаю сбоку – проверяю, не завалится ли. Сама не знаю, почему не додумалась сделать это раньше. Я служанка собственных привычек. Может, сбилась с ритма, пока говорила с новенькой и объясняла ей, как у нас что устроено.

Нельзя просто так взять и выставить штендер на улицу просто потому, что тебе захотелось. Пару недель назад пришлось продлевать разрешение на эту штуку. Смотрю на розовые буквы: это я сама всё нацарапала мелом. Может, они кого-нибудь зацепят – и люди зайдут и запишутся. Может, приведут нам больше клиентов с улицы. Надо, чтобы процесс не останавливался: зашли-вышли, зашли-вышли. На всё про всё максимум двадцать минут.

Возвращаюсь внутрь.

Мне не нужно выходить на улицу или слушать прогноз погоды, чтобы понять – наступило лето. Особого уведомления мне не требуется. Всё и так ясно, когда подходишь к окну. Или заглядываешь в журнал записей: график жутко плотный. Лето – самый загруженный сезон. Все хотят показать свои ногти. Навести красоту перед отпуском. Подмечаю и обувь – у клиенток пальцы торчат из босоножек. Пока делаю педикюр, обращаю внимание на стопы. Месяцами ноги были упакованы в теплую обувь. Ногти потрескавшиеся, тусклые, пятки сухие.

Скоро обед.

Когда у нас появляется время на обед, я обычно отправляю девочек первыми, а сама сижу за стойкой. Когда они возвращаются, мы продолжаем работать по записи. Я обедаю в конце дня. Для всех остальных это уже ужин.

Смотрю на часы.

Парковочное место перед нашим окном освободилось какое-то время назад. Я и не заметила, как предыдущая машина уехала. Но замечаю ту, что паркуется сейчас. Пикап песочного цвета.

У Мёрча такой же.

Мёрчу давно пора на пенсию. А он всё мнит себя крутым – натаскивает очередную «кроху» для Олимпиады. Мёрч. Какое-то свинячье хрюканье. Думаю, сейчас он весит не больше восьмидесяти кило. Кожа обвисла, сам весь оплыл – как старая свеча с потеками воска по бокам.

Я до сих пор помню свои бои. Один особенно. У девчонки-соперницы были длинные руки. Мёрч сказал – я уложу ее за четыре раунда. Сказал: «Четыре, не больше. Она выдохнется. Длиннорукие сами до тебя достают, а к себе не подпускают. Найди способ пролезть. Поднырни быстро и врежь по ребрам с одного бока, а когда она его прикроет, бей с другого. Бац-бац». Рубанул воздух с одной стороны, потом с другой. Показал мне. Как будто я забыла, как это делается.

Я разглядела девчонку. Шаг у нее тоже широкий. Ноги длинные. И стоит у самых канатов. Обе перчатки далеко от лица. Этим надо воспользоваться. Джеб вплотную – и ее собственные перчатки прилетят ей в лицо. Джеб. Пум-пум. Мёрч сказал, у нее часто идет кровь.

Подберись вплотную. Не давай ей вздохнуть. Она начнет двигаться, уйдет от канатов. Когда попадешь – бей с оттяжкой. Хорошо, если у нее пойдет кровь.

Прошло совсем немного времени, а она уже задыхалась. От нервов и не такое бывает.

Я пробила три джеба. Первый – в висок. Потом в шею. Потом в ухо. Ухо у нее было чистое. Идеальной формы. Когда она сама пробивала джеб, плечо не шло вверх, не прикрывало. Сразу видно – слабачка. Я запросто могла бы придать ее уху новую форму.

Потом я пробила левый хук. Бац. Она пошла вперед. Я оттеснила ее от канатов. Она дышала прерывисто – три коротких вдоха. Пот стекал по лицу. Джеб. С оттяжкой. Я не сводила глаз с центра ее шеи. Сделала шаг в сторону.

Она посмотрела мне на ноги, когда я шагнула. Я выждала. Дала ей ударить – и нырнула.

У нее была привычка. Она смотрела на точку, куда целилась, раньше, чем туда прилетал кулак. Глаза ее выдавали. Я встречала каждый удар. Отбивала их все. И пока она не успела вернуться в стойку, я послала ей джеб в висок. Пум. У правого глаза рассечение. Выступила кровь.

Все это было давно. А теперь у меня есть «Сьюзен». И мои девочки. Когда ты хорошо делаешь свое дело – неважно, какое именно, – у тебя на душе радостно и спокойно, ты чувствуешь, что нашел свое место в этом мире. У меня тоже есть такое место, и я прихожу туда каждый день.

Если бы Мёрч сюда заглянул, он наверняка был бы в шортах – хотя ему не стоит их носить. Потому что у него не те ноги. Лягушачьи лапки, тощие палочки. Как будто вся еда, которую он в себя запихивает, застревает в брюхе, а до ног так и не доходит.

А еще он, конечно, был бы в сандалиях. Он их круглый год носит. На липучках. Ну разве взрослый мужик купит себе обувь на липучках? Это же для детей, которые еще не научились шнурки завязывать.

Я как-то его прямо спросила: на хрена носить обувь на липучках? Он заржал, аж живот затрясся, и говорит: «У меня не больно-то много времени осталось – еще не хватало сидеть и со шнурками сто лет возиться. А тут – раз, и готово. Жизнь делается проще. Разве не к этому стоит стремиться? Отцепись ты от меня, а!»

Я возвращаюсь мыслями в салон и спрашиваю Ной:

– У тебя список готов?

Она не понимает, о чем я, и Май объясняет:

– Список расходников. Верхний ящик.

Ной протягивает мне листок, и я пробегаю глазами по пунктам.

– Я же вроде только что закупила кучу красных. Мы же договорились – двадцать оттенков. А что это за новый «оранжево-красный» тут у вас записан? – наседаю я.

Ной начинает беззвучно шевелить губами – будто пытается объяснить мне то, в чем сама ни бум-бум.

– Клиентки просят, – встревает Май, приходя ей на помощь. – Лето же. Смотрится хорошо.

Я иду дальше по списку.

– А это что за серо-голубой? С таким цветом выглядишь как ходячий трупак.

– Попробуй им это скажи.

Мы смеемся, прекрасно зная, что никогда не говорим клиентам то, что думаем. Потом Май подходит ближе и спрашивает тихо:

– Как плечо?

Тянется к нему, но я делаю шаг назад и быстро отвечаю:

– Нормально.

Не хочу, чтобы Ной узнала о моем плече. Иначе тоже начнет спрашивать. Не люблю, когда они за меня тревожатся. Нечего подпускать их слишком близко.

Но Май не отстает:

– Еще беспокоит?

– Сказала же, всё нормально.

– Не долечилась и вышла на работу, ясно.

– Всё хорошо.

Она возится со мной, как с подбитым голубем. Причем породистым. Телефон в кармане вибрирует, я достаю его – посмотреть, кто там меня домогается. На экране выскакивают слова. Не читая, сую телефон в задний карман.

Да мне и не надо читать то, что пишет Мёрч, – я и так слышу его голос у себя в голове.

«Ты умеешь держать удар. Просто иди на него. Надо выдержать. Они сами обосрутся от страха, когда увидят, что ты еще на ногах. Ты справишься, Нинг».

Нинг.

Так меня зовут, когда я не в салоне «Сьюзен». Я работаю здесь так давно, что старое имя кажется чужим – будто оно принадлежит кому-то другому. На нашем языке оно значит «щекотка». Один-единственный слог. Первый звук похож на последний, но все же не такой, потому что как бы «захлопывает» слово. Намертво. Почти не нужно открывать рот, чтобы его произнести. Можно выговорить, даже если твоя челюсть стянута проволокой.

Я уже много лет не слышала, чтобы меня так называли. Май обычно говорит: «Эй!» – и сразу переходит к делу. Она почти никогда не упоминает моего имени. А я и не хочу быть никем иным, кроме Сьюзен.

В салоне наступает затишье, а я этого не люблю. Появляется слишком много времени на мысли и безделье. Стою у двери, смотрю на улицу. Краем глаза замечаю – Май идет ко мне от нашего сокровища. Спрашивает:

– Всё нормально?

Пожимаю плечами.

– У тебя телефон все время жужжит. Кто названивает?

– Никто.

– Мне-то хоть не звезди, – произносит она тоном оскорбленного доверия. – Кто это?

– Мама, – быстро говорю я. Объяснять не надо. Она в курсе. – Денег хочет. Я же для нее только кошелек.

Май не лезет с расспросами. У нее свои заморочки с матерью. Той некуда деваться. Большинство детей вырастают, съезжают, встают на ноги – и у них это получается, потому что их родители могут позаботиться о себе сами. Но мать Май не такая. Май ухаживает за ней, потому что так положено.

Некоторые люди заводят детей, чтобы было кому за ними потом присматривать. Это проще, чем работать до последнего или нанимать сиделку. Пожизненная служба, оплаченная чувством вины. Пока ты пищишь и срыгиваешь – всё нормально, но стоит повзрослеть – и вот он, твой звездный час: пора обеспечивать родителей. Май и обеспечивает. А я – нет. Моей матери сколько ни давай – всё мало. Она всегда возвращается и высасывает всё до последней капли.

На этом мы закрываем тему. Я перевожу разговор в другое русло. Спрашиваю:

– Кто следующая?

– Марла.

Наша постоянная клиентка. Иду к своему рабочему месту – ближайшему к двери, – чтобы подготовиться, но делать уже ничего не нужно. Май обо всем позаботилась. Корзинка там, лосьоны и масла повернуты дозаторами ко мне.

Снова смотрю на часы.

Марла наверняка кружит в поисках парковки. Она заканчивает рано. Май напоминает:

– Не забудь рассказать ей что-нибудь про Боба. Ты в прошлый раз так и сделала. – Задумывается на секунду и добавляет: – А этим, с девичника, про Боба и слова не сказала. А мне интересно было, что ты выдумаешь.

И легонько дотрагивается до моей руки.

И я позволяю.

Чувствую, как черные волоски расступаются там, куда опустилась ее ладонь, а когда она убирает руку, на коже остается слабое тепло. Я вспоминаю, что жива и что у меня есть тело. И что у тела есть голос.

– Да нет смысла, – говорю я и касаюсь того же места. – Зачем постоянно его приплетать?

– Что-что? – голос Ной вклинивается между нами. – Кто такой Боб?

– Инструмент, – говорю я.

Любопытное, настороженное лицо Ной обмякает, будто я запустила в нее чем-то. Она захотела узнать меня поближе, а я не подпускаю к себе. Мне неловко, и я подбрасываю ей еще одну интригующую подробность.

– У меня проблем – выше крыши. Боб – тот еще гондон, но в их число он не входит.

Ной переводит взгляд на Май – вдруг та выдаст то, о чем молчу я.

Май говорит:

– Это ее мужик.

– Ух ты, не знала, что у тебя кто-то есть.

– Что тебя так удивляет?

– Просто она выглядит… – Ной косится на меня и тут же переводит взгляд на Май. – Так, как будто ей никто не нужен.

Май смеется и говорит мне:

– А ведь девчонка-то права. Один день с тобой проработала – и уже раскусила.

Поворачивается к Ной.

– Боб – свой. Он один из нас.

– А как вы с Бобом познакомились? – спрашивает меня Ной.

– Да, – подхватывает Май, – как познакомились? Расскажешь нам? А?

Я задумываюсь и говорю, глядя через дорогу на скамейку в парке:

– Это было там. – Вздергиваю подбородок, указываю в нужном направлении. – На той скамейке.

– Он босиком был, да? – Май многозначительно поигрывает бровями – подначивает меня.

– Ага, – подхватываю я, – а пальцы на ногах у него – просто загляденье.

– А зубы? Как тебе его зубы? – допытывается Май. Она уже у стойки, наклоняется поближе к Ной. – У нее пунктик насчет зубов. Обожает их.

– Прямо как подушечки жвачки.

– А, и еще… ха-ха-ха… – заливается Май. – У него на спине такая хреновина странная! Шишка такая с волосками, он ее братом-близнецом называет. Малыш Боб всегда при нем!

Мы смеемся.

Ной смотрит на Май, потом на меня и просит обиженно:

– Не издевайтесь надо мной.

Поворачивается к компьютеру и говорит в монитор:

– Здорово ведь, когда люди не одиноки. Если они сами этого хотят.

Когда она это произносит, я вдруг чувствую свой возраст. На меня еще смотрят, и я умею притягивать взгляды, но от прежней открытости мало что осталось.

Я выслушала, кажется, все мыслимые истории обо всех мыслимых проблемах. Необязательно переживать их самой. Клиентки каждый день садятся в мое кресло. В наше сокровище. На места вдоль стены. Рассказывают о том, через что я сама не проходила. И все это – правда. Вселенная, говорю я мысленно, я слышу твой голос в этих историях и усвоила урок.

– Мы не издеваемся над тобой, – мягко говорит Май, обращаясь к Ной. – Мы просто дурачимся.

Я пожимаю плечами.

– Боб ненастоящий. Это просто имя, которое я вворачиваю время от времени, чтобы поддержать разговор.

Ной смотрит мне в лицо, потом опускает взгляд куда-то в пол – в пустое место между нами. Кажется, хочет что-то сказать. Она молодая, еще верит в людей. Верит, что они в большинстве своем хорошие. Но попробуй скажи такое вслух тому, кого толком не знаешь.

Боб.

Ну и имечко, а? Сплошные кружочки, замкнутые в самих себе. Имя, которое легко запомнить и так же легко забыть. Буквы похожи на сиськи, или на глаза, или на открытый рот. На торопливый детский рисунок, который еще не успели раскрасить.

Я говорю Ной:

– Я про Боба чего только не выдумываю. Смотря какое настроение. То я замечаю у него в телефоне сообщения от каких-то людей, которых я в глаза не видела. То он поздно приходит домой. То выпивает лишнего. Боб развозит еду. Работает уборщиком. Водит грузовик. Клиенткам нравится, когда есть мужик, на которого можно пожаловаться.

– И что, это помогает?

– Да, они от меня отстают.

– Столько всего приходится запоминать.

– А что делать. Они не знают, как реагировать на одинокую женщину, которую всё устраивает. Говорят, это странно. Так уж люди устроены.

Я подношу руку к уху, прикладываю к нему кончики пальцев – чуть ниже мочки – и спрашиваю:

– Слышите?

Все молчат.

– Во-от. – Я довольно киваю. – Это называется душевный покой.

Продолжаю:

– Боб. Ну и херотень.

Отвожу взгляд от Ной. Она ловит каждое мое слово, и мне неловко за нее, за то, что ей так хочется узнать меня поближе. Смотрю на проезжающие мимо машины и говорю:

– Выбирайте уже цвет, черт вас дери. Вы на моей территории.

Если смотреть на нас снаружи, может показаться, что в салоне стоит полная тишина.

– Я безнадежный случай, да? – спрашиваю я Май. И, кажется, выдаю ей о себе больше, чем собиралась. – Разговорилась тут про этого Боба. Он интереснее и веселее любого живого человека.

– Ты просто боишься любви, – подмечает она. Мягко, без осуждения и без попытки что-то исправить. – Вот и всё.

Помолчав, Май добавляет:

– Так, у меня есть история про Боба, можешь пользоваться. – В ее голосе звучит предвкушение веселья. – Он взял и обрюхатил другую бабу, хотя тебе годами твердил, что не хочет детей.

– Не, не тянет на трагедию, – говорю я.

Ной предлагает свой вариант:

– Он обрюхатил другую, и у нее случился выкидыш. И вместо того, чтобы смыть плод в унитаз, он засунул его в стеклянную банку.

Понятия не имею, откуда у Ной такие фантазии.

– Ну ты даешь, – говорит Май. Она в восторге от того, что Ной придумала для Боба что-то небанальное. – Но это слишком уж нестандартно. А что, если…

– Это мерзко, – встреваю я, сама в ужасе от того, как легко это у меня выскочило.

– А что, если, – не унимается Май, подхватывая идею Ной, – он просто хранит его в банке у тебя на кухне?

– С чего бы? – спрашиваю я. – Чтобы каждый день на него смотреть?

– Слишком дико. Никто не поверит.

– А если он закопает его у тебя во дворе? Прямо в стеклянной банке?

– И что дальше?

– И каждый год вы вдвоем выкапываете его на день рождения, покупаете тортик и задуваете свечки.

– Это уже перебор. Нужно, чтобы было узнаваемо, – поучаю я. – А не чтобы людей тошнило от твоих выдумок.

– А что такого? Вы с Бобом сами по себе странненькие. Бывают же странные люди! Я к тому, что выдирать волоски, растущие на чужих лицах, – это тоже странно. Или салон, в котором только красят ногти. И всех зовут Сьюзен.

– Напомни-ка, – говорю я Май, – что я ей в прошлый раз про него задвигала?

– Про Гавайи, – коротко отвечает она, немного подумав. – Его там медуза ужалила.

– А я говорила, кем он работает?

– Преподавателем.

– И что преподает?

– Математику. Ты же всегда рассказываешь, что он преподает математику.

А, точно. Математику. Цифры и уравнения. В местной школе. Работает там давно. Обожает свое дело. Ученики от него без ума.

– Я говорила что-нибудь про детей?

– Нет.

– Уверена?

– Я помню. Ты признавалась, что боишься – вдруг он уйдет к какой-нибудь училке из школы. К кому-нибудь помоложе.

– Правда? – спрашиваю я, довольная своим умением сочинять на ходу – подстраиваться под ситуацию и разговор.

– Ага. По-моему, это было ржачно, – Май заливается смехом. – Ты еще такую серьезную мину состроила!

– Хорошо, что у меня нет таких проблем. В реальной жизни.

– Да забей, выбросишь все это из головы, как только она уйдет.

– А что говорить, если она про него спросит? Захочет узнать, переживаю ли я из-за него…

– Ну, можешь сказать, что он и правда свалил с кем-то, только нужен какой-нибудь неожиданный поворот.

– Типа… с ученицей?

– Не, неубедительно.

– С уборщицей…

– Вообще не парься насчет историй. Она все равно не спросит. Слишком зациклена на себе. Просто поддерживай разговор. Она с легкостью переведет тему на себя, дай только повод. Думает, что она жутко интересная.

– Нет, – обрываю я. – Она просто привыкла, что ее слушают.

Проходит еще десять минут.

В большинстве салонов тебя не станут ждать, если ты опаздываешь к своему времени. Возьмут кого-то с улицы. Или спишут с тебя полную стоимость за неявку. Но я люблю давать людям шанс.

Вода в пластиковом тазу остывает. А ведь я настроила идеальную, комфортную температуру. Пена оседает. Почти все пузырьки уже полопались. Перемешиваю воду рукой, взбиваю новые. Когда она придет, все должно быть пышным и свежим.

Марла.

Пытаюсь вспомнить, о чем мы разговаривали в прошлый раз. Лезть в журнал, проверять, не оставила ли я себе какие-нибудь пометки, неохота.

Слышу голос Марлы.

Он громкий и раздражающий. Меня слегка передергивает. Что бы Марла ни сказала, всегда кажется, будто она на тебя орет.

Марла входит. Ступает на наш пол и здоровается.

– Всё, что она говорит, как будто написано огроменными буквами, – заявляет Энни, закрывая за собой дверь уборной.

Я и не заметила, как она туда уходила.

Ной подхватывает:

– Спорим, мисс Капслок уверена, что говорит тихо.

– Ноль саморефлексии. Хотя зачем ей саморефлексия, – говорю я, пожимая плечами.

Прошу Марлу выбрать цвет. Повторяю просьбу еще раз – и она идет к стеллажу. Смотрю: пена получилась отличная. Опускаю правую руку в воду – проверяю. Не слишком холодная.

Спрашиваю Марлу, как дела.

Она отвечает, не оборачиваясь, что всё в порядке. И выбирает цвета. Оранжевый на ноги, бледно-розовый на руки. Подходит, скидывает туфли на каблуках, забирается в кресло. Ее ступни оказываются передо мной, и я замечаю кое-что на большом пальце ее левой ноги, сбоку.

Мозоль.

На прошлой неделе к нам заходил мужчина, записанный под именем Роджер. Вошел и принялся расхаживать по салону. Походка у него была странная. Он как-то по-дурацки выкидывал ноги в стороны – я решила, что он просто из тех, кто не умеет ходить быстро.

«Это что за чудо?» – спросила тогда Май.

«Склоните головы, – сказала я. – К нам пожаловал король».

Мы так говорим, когда заходит мужчина, которого раньше здесь не видели.

Он хотел спортивный педикюр. То есть без лака. Просто подстричь ногти, снять ороговевшую кожу, нанести масло для кутикулы, увлажнить. Нельзя просто сказать «педикюр без покрытия» – нужно обязательно добавить слово «спортивный». Потому что спорт – это для мужиков. Даже в собственном салоне, где я главная, мне приходится бить вполсилы. Сам факт, что я женщина, – это для них уже нокаут.

Я тогда подумала, что Энни управится минут за двадцать. Мы любим спортивные маникюры-педикюры. С ними проще – зашли-вышли, зашли-вышли. Никакого закрепителя, не надо выбирать цвет, не надо ждать, пока высохнет. И болтовни почти никакой.

Но вышло иначе.

Роджер принадлежит к тому типу людей, которые, что бы вы для них ни делали, обязательно найдут время влепить вам одну звезду в гугле. Ненавижу эту систему рейтингов. Можно годами работать на совесть, а потом одна подлая единица – и все летит к чертям. Лучше уж быть середнячком.

Довольные клиенты никогда не пишут отзывы. Пишут недовольные. Их вечно слышнее всего. Им до одури хочется высказаться. Пытаются зажать даже единственную жалкую звездочку – просто потому что могут. «Я бы поставила пятерку, но атмосфера как-то не зашла».

– Ай! – воскликнул вдруг Роджер. – Какого черта!

Я глянула на Энни – справляется ли. Она нервничала, руки у нее дрожали. Потом она посмотрела на меня и сказала: «У него тут мозоль». Я посоветовала: «Обходи ее». Согнула ладонь и нарисовала дугу в воздухе, показывая, как именно обогнуть волдырь.

Видимо, она только-только начала скрести ему ступни. Это я еще могла понять. Но сначала нужно прощупать – нет ли бугорков. Волдыри не всегда видно, зато на ощупь они чувствуются сразу.

Энни должна была спросить Роджера, нет ли у него проблемных мест, прежде чем браться за дело. Мол, колись, а то поздно будет! Но она не спросила.

Я подошла помочь Энни. Объяснила про волдырь, сказала, что ему стоило предупредить мастера, когда мы только начали.

Он решил, что я пытаюсь выставить его виноватым. Я объяснила еще раз.

Слушать он не стал. Выбрался из кресла, натянул сандалии. Поднялся, рванул дверь. Вышел, повернул налево, встал прямо перед нашим окном и показал нам два средних пальца – левой рукой и правой. Я представила, как эти его пальцы ломаются. Точь-в-точь скрюченные веточки. Хрустят в каждом суставе. Впрочем, смысл жеста от этого бы не изменился.

Мы все ответили тем же. Нас в салоне было трое – итого шесть средних пальцев. Численный перевес был явно не на его стороне. Он раздраженно вскинул руки и удалился.

Как только он вышел, я уставилась на замок. Подумала – может, подойти и запереть дверь? Всего на час. Этого времени хватит, наверное, чтобы он остыл.

Я боялась, что он вернется. Чтобы оставить последнее слово за собой.

Спрашиваю Марлу, есть ли у ее ног особенности, о которых мне стоит знать заранее. Она кивает, а я думаю о двух средних пальцах Роджера, которые тыкались в наше окно – как птицы, не понимающие, что перед ними стекло.

Бросаю быстрый взгляд на замок, потом смотрю на улицу – не идет ли кто к нашей двери. Три прыжка – и я до нее доберусь. Всего три прыжка.

Смотрю на часы.

Марла показывает мне большой палец на ноге. Левой. Ноготь врос и цепляет кожу под собой.

Марла ничего не говорит про мозоль. А она у нее не одна – по соседству еще две. Иногда люди просто не замечают, что у них появились мозоли. Особенно если они еще не лопнули. Выглядят они так, как будто чей-то крошечный рот надул маленький пузырь, но если присмотреться – никакого рта, конечно, нет. На вид они какие-то жалкие, кажется, ткни их разок – и сразу лопнут. Но на самом деле это довольно живучие твари. Присматриваюсь получше – внутри пузыря жидкость. Значит, появились всего несколько часов назад. Ловко обхожу мозоли и осторожно сдвигаю кутикулу.

Марла разворачивает телефон экраном ко мне и показывает младенца. На видео. Ребенку всего несколько дней от роду, а он уже, кажется, сыт этим миром по горло. Лежит, крепко сжав под подбородком крошечные кулачки, смотрит на людей вокруг, закатывает глаза и зажмуривается – будто больше не хочет никого видеть.

Марла понижает голос, чтобы слышала только я. Рассказывает, что это чей-то чужой ребенок. Люди часто фотографируют и снимают на видео своих младенцев, а потом выкладывают в сеть. Снимают совсем вплотную. Можно смотреть, как их одевают или как они просыпаются по утрам. Ее любимые – те, где малыша распеленывают, а он сладко потягивается после сна.

Она с нежностью улыбается, глядя в телефон. Листает дальше, находит еще одно видео, показывает мне. А я поддакиваю – мол, какой очаровательный ребенок.

У Марлы был выкидыш. Точнее, целых пять. Несколько месяцев назад она призналась, что последняя потеря далась ей тяжелее всего. Она проходила беременной три месяца. Дольше, чем в предыдущие разы. Врачи сказали, больше и пробовать не стоит.

Я никогда не мечтала о материнстве, но это не значит, что я не задумываюсь на эту тему и не пытаюсь представить, какая мать из меня бы получилась. Да отличная. Я всю жизнь была матерью самой себе. Говорила себе – все будет хорошо, ты справишься, ты все сможешь, нужно только рискнуть. Как-то раз я увидела на тротуаре детский велосипед. С тремя колесиками. Кто-то его выкинул. Мне захотелось забрать его домой, но зачем? Все равно на нем некому кататься.

И вдруг меня накрыла тоска. От того, что жизнь у нас одна и иногда в ней просто не суждено успеть всё. И в моей жизни, я это уже поняла, материнства не случится. Я горевала, как горюешь по тому, чего у тебя никогда не было и что ты даже не успела захотеть. Вот в чем разница между мной и Марлой. Она хотела детей, а ей говорили – перестань. Но желание от этого никуда не девается. Оно остается.

Сама не знаю, что на меня нашло. Может, расчувствовалась – Марла столько раз тут бывала, столько про себя рассказывала, что мне хочется как-то ей помочь. Обнадежить. Мне хочется, чтобы она и дальше хотела того, чего хочет. Пересказываю ей одну статью из журнала. Герой статьи – мужик. Ему пятьдесят один. Он всю жизнь считал так: ребенок появится, когда придет его время. И он появился.

Марла уточняет: а кому пятьдесят один, жене или ему?

Я мысленно возвращаюсь к той статье. На самом деле там было написано, что ему пятьдесят, а жене – пятьдесят один. И еще упоминалось, что они разводятся. И было неясно, кому он сделал ребенка – жене или какой-то другой женщине. Ребенок родился, но не факт, что у жены, поэтому пара развелась. Все трое – муж, жена, ребенок – существуют. Не факт, что они живут вместе, но какая разница? Что я тут вообще устроила? Подробный пересказ прочитанного, как на уроке литературы? Суть в том, что мужику пятьдесят, и у него появился ребенок.

Повторяю: ей пятьдесят один.

Май вечно прислушивается к моей болтовне с клиентками и подключается, когда чувствует, что я буксую. Подсказывает:

– Задвинь ей про мистера Пиклза. Ну, помнишь, ему было девяносто лет, когда он впервые стал папашей.

Я поворачиваюсь к Май и говорю:

– Но он же черепаха, – и смотрю на Марлу. Слушает ли она? Марла листает что-то в телефоне. Я добавляю: – А она – не черепаха.

– Ну, это как сказать. Ты посмотри, что на ней надето. – Май указывает подбородком на ее прикид. – Пекло на улице, середина лета, а она в кофте с длинными рукавами. Прямо панцирь. – Май слегка ухмыляется, довольная собственным остроумием. – И кожа на шее обвисшая.

– Она решит, что я чудовище, – предсказываю я, почему-то вдруг забеспокоившись о чувствах Марлы, – если сравню ее ситуацию с черепахой.

– Ну да. Но это же просто история. – Май поднимается из-за стойки. Подходит к стеллажу с лаками и говорит флакончикам: – Преподнеси ей это так: если она скажет – «Ну, это же черепаха», – ответь, что видишь в этом знак от Вселенной. Она решит, что это очень глубокомысленно. Людям вообще часто кажется, что мы тут изрекаем великие мудрости. Мы можем посоветовать им жрать дерьмо, и они поверят, что это полезно.

Она снимает с полки флакончик лака и прихватывает еще несколько. Тоже заметила, что они почти пустые, и сейчас пойдет доливать.

– Не знаю, – говорю я, прикидывая, как бы подбодрить Марлу. – Мистер Пиклз – самец. Мне кажется, ей хочется услышать то, что ей близко. Что-то про женский опыт. И яйца-то отложил не мистер Пиклз. А миссис Пиклз. Ей тоже девяносто лет?

– Нет. Но около того. Пятьдесят три.

– Ничего себе. – Хочется рассмеяться, но я держу лицо. Не хватало еще, чтобы Марла решила, что мы обсуждаем ее. Хотя именно это мы и делаем. – Даже черепахи – и те выбирают себе пару вдвое моложе!

Я соскребаю кожу с подошв Марлы. Аккуратно, стараясь не задеть мозоль. Пальцы на ногах у нее подергиваются. Под таким углом они похожи на шляпки маленьких грибов.

Смотрю на ее руки. Четыре пальца подпирают телефон снизу. Большой палец скользит по экрану снизу вверх – и так раза три, – а потом Марла кладет телефон себе на колени так, чтобы не было видно дисплей.

Смотрит на людную улицу. Там много всего, но я вижу – она замечает семьи. Мы всегда обращаем внимание на то, чего у нас нет. Марла смотрит на матерей с маленькими детьми на руках, в слингах, в колясках. И на молодую женщину, которая идет по улице совсем одна. У нее впереди еще столько возможностей. У нее еще есть выбор.

Мне становится грустно и вдруг хочется спрятать их всех от Марлы. Она говорит – то, что она этих детей не рожала, вовсе не значит, что они не ее. Это всё – ее дети. Каждый раз, видя младенца, она думает: он родился у хороших людей. Его любят. Все у него сложится. Пусть и не она его мать.

Иногда, когда люди рассказывают тебе что-то, не нужно ничего им отвечать. Не надо пытаться помочь. Важно просто дать им выговориться.

Сейчас как раз такой момент. А потом Марла вдруг спрашивает про Боба.

– Выкидыш, – подсказывает Май. – Банка на кухне. – И тут же отмахивается: – Нет, нет. Он тебя бросил. Сбежал с уборщицей. «Сбежал с уборщицей» – это нам на хорошие чаевые. Это клиентов разжалобит. А вот странности нам ни к чему. На них чаевых не заработаешь.

Я бормочу, что он преподаватель.

Марла смотрит на меня так, будто раскусила и все понимает про Боба. Я похлопываю ее по ноге – мол, давай вторую ступню. И она дает.

Марла замечает мой палец. Она не сводит с него глаз, и, хотя не пытается до меня дотронуться, чувство у меня такое, будто это случилось только что.

Запах лака слабеет. Запах говорит мне, где я. Как компас, указывающий на север. А когда я его не чувствую, я по нему скучаю. Если к чему-то слишком сильно привыкаешь, оно словно бы мертвеет. И ты начинаешь тосковать по прежнему ощущению новизны – потому что его больше нет. Единственный способ унять эту тоску – выйти на улицу и вернуться обратно.

Я стою у нашего окна. Чувствую солнце на лице и подставляю ему нос. Хотя не стоило бы. Нельзя портить лицо. У меня много веснушек на носу и щеках – они как пятнышки на перезрелом банане. Они возникают сами собой, буквально за ночь. Их всего двадцать пять. Я считала. Люблю вести учет.

Вокруг меня три голубя. Клюют что-то. Я не обращаю на них внимания. Корма у меня нет. Скоро они и сами это поймут.

Лезу в карман, листаю посты Мёрча. Опять эта его новенькая. Еще ни о чем не догадывается. Пока сияет улыбкой – все зубы видать, – но и ее выплюнут, когда придет время. Может, продержится долго – но чем дольше, тем больнее будет бросать. Если долго заниматься чем-то одним, забудешь, что ты еще умеешь. Сперва все тебя любят. А потом вдруг перестают.

Голубь подходит ближе, я поднимаю ногу, как для пинка, но пинать не собираюсь. Он не знает, что я не опасна. Просто видит движение – и инстинкт решает всё за него.

Он выпрыгивает на проезжую часть. Уворачивается от пары машин, замирает на трамвайных рельсах. Смотрю налево – трамвай летит прямо на него.

Дрянь такая. Даже не шелохнулся.

Моргаю – а серый комок перьев всё там же. Так я понимаю, что всё кончено.

Потом по нему проезжает машина. Еще одна. Голубь становится совсем плоским. Крови отсюда не разглядеть.

Еще машина.

Не знаю зачем, но я выбегаю на дорогу. Если мне и сигналят – не слышу. Стою и смотрю на голубя. Один бок рассечен. Рядом красный сгусток – будто он раздавил собой горсть малины. Перья бордово-серые. Лапки поджаты. Двумя пальцами беру его за лапку. Так и несу к бордюру. Но оставлять его тут – у нашей двери, на виду у клиентов, – не хочу. Снова поднимаю и кладу в просвет между нашим домом и соседним.

Не шевелится.

Она тоже не шевелилась. Та девчонка.

Я проверила канаты, пол. Моя соперница была широкоплечей и мощной, как каменная стена. Я оглядела зал – зрителей почти не было. На автобусной остановке и то больше народу наберется.

Рефери напомнил по традиции: всегда защищайтесь.

Я блокировала все удары. Вымотала ее. Она делала шесть шагов на мои три. Я прочитала все книги, которые дал мне Мёрч. Пересмотрела записи. Пробила. Она ушла от удара. Пробила снова. Она не ответила. Джеб, джеб, джеб. Бой можно выиграть одним джебом. Главное – контролируй дистанцию. Джеб.

Я попала. В голову.

Она упала на пол. И замерла. Я стояла над ней. Наготове. Она могла вскочить. Контратаковать. Но она не шевелилась. Что-то было не так. Тело скрючилось в неестественной позе, словно его сбросили с высоты.

Она не шевелилась.

Я глубоко вздыхаю.

Чувство такое, будто меня огрели по голове. Будто я на ринге и кто-то мне вмазал. Говорю себе: кто-нибудь другой разберется с этой дохлятиной. Мне надо возвращаться. Девочкам на корабле нужен капитан.

Воздух раскаленный. Выхлопы заполняют легкие. И я иду обратно к девочкам. Делаю еще один вдох. И радуюсь, что чувствую запах лака, – будто открыла флакончик и сунула в него нос.

Иду мыть руки. Беру мыло.

Ищу глазами привычные предметы, за которые можно уцепиться. Пересчитываю их. Пять кресел: четыре рабочих места и наше сокровище. Лосьоны, полотенца, воск, антисептик. Лаки – всё на месте.

Смотрю на девчонок и думаю: видели ли они, как я тащила голубя? Вряд ли. Они не таращатся на улицу так часто, как я, пока сидят тут. Работают или болтают друг с другом. Я не даю им скучать.

– Кто у нас следующий по записи? – спрашиваю я.

Надо двигаться дальше. Поглядывать на часы и не забывать про расписание.

– Никого не будет до двух, – говорит Май, стоя у нашего сокровища. У нее перед глазами нет ни журнала, ни компьютера – всё запомнила с одного взгляда.

– Надо заманить кого-нибудь с улицы, – командую я.

– И как это сделать? – спрашивает Ной.

Она уже сидит в кресле. Энни устроилась на столе спиной ко мне.

– Раздадим флаеры, – говорю я Ной. – Пройдемся по кофейням. Скажем, что у нас акция. Два по цене одного. Маникюр-педикюр. Если начнут мяться или отнекиваться – скажи: десять долларов. Спецпредложение.

Май – она уже рядом со мной – ноет:

– Жа-а-арко. А я в черном. Не хочу торчать на улице.

Снова поворачиваюсь к Ной.

– А ты? Что там с записями? Подтвердили? Сообщения оставила? Так мы тоже случайных клиенток цепляем. Они подруг приводят.

Перевожу взгляд на Май – надо же отреагировать на ее скулеж.

– На улице жарко. Ты права. Постой хоть десять минут, потом тебя кто-нибудь сменит.

Проверяю, включен ли воскоплав.

Сую Май пачку флаеров.

Слышу, как звонит телефон.

Через пару минут заходит женщина с коляской. Ей нужен только педикюр.

Девочки предлагают выбрать цвет. Ной говорит первой – один раз. Я уже собираюсь напомнить ей, что надо повторить просьбу, но меня опережает Энни. Только тогда женщина подходит к стеллажу с лаками. Я смотрю на Ной и показываю ей два пальца. Напоминаю: говорить надо дважды. Ну не слышат они с первого раза, не слышат.

Веду женщину к креслу.

Она представляется. Ее зовут Мэри. Под глазами – мешки и темные круги. Надо бы предложить ей процедуру для лица, но я ограничусь педикюром. Сколько лет прошло, а у меня в голове до сих пор звучит голос Рейчел: «Нельзя просто заглянуть человеку в лицо и сказать, какие ему нужны процедуры! Вот если клиентка сама об этом просит – тогда можешь что-нибудь предложить».

Прежде чем сесть, она достает ребенка из коляски и берет на руки. Говорит, его зовут Майкл. Садится в кресло, расстегивает кофточку и кормит его.

Бросаю взгляд на Май – она уже на улице. Ноет, но делает всё, что нужно. С ней всегда так.

Говорю Мэри, что надо отмочить ноги в ванночке.

Мэри погружает ступни в теплую воду. Вздыхает. Спрашивает, есть ли у меня дети.

И не дает мне и рта раскрыть.

Болтает дальше сама. Говорит, даже если бы и были, не факт, что ты бы их любила. Ребенок ведь вылезает из тебя и начинает свою жизнь. Это отдельный человек. Кажется, говорит она, что ты его непременно полюбишь, но бывает, что не чувствуешь ничего.

Она мне сразу нравится. Я ее понимаю.

Смотрю на ребенка – как он ест, как сосет ее грудь. Рот как ненасытная бездна. Наверняка орет без конца. И ты весь день пытаешься разобраться почему.

Руки, говорит Мэри, прямо отваливаются. Она совсем не высыпается. С подругами не видится. И по работе скучает.

Матерью может стать кто угодно, думаю я. Матерей полно, и никто им за это не платит. Похоже на пожизненную стажировку. Никогда не знаешь, правильно ли ты всё делаешь, зато всегда найдется тот, кто расскажет, где ты косячишь.

Здесь, в салоне, я делаю что хочу и зарабатываю сколько сама пожелаю. Всем, кто сюда приходит, я нужна, а когда мне становится слишком тошно, я выпроваживаю клиентов. Рабочий день заканчивается – и все они возвращаются туда, откуда пришли. А если кто не хочет уходить, могу и вытолкать.

Мэри рассказывает, что зарабатывала шестизначные суммы. И обожала свою работу.

Наверняка ребенок и такие деньжищи проест. В обеспеченных семьях дети часто вырастают лентяями. Еще и грохнуть тебя ради страховки могут. Или сдадут в дом престарелых в ожидании, когда же ты сам подохнешь и оставишь наследство, и ты будешь лежать там в луже дерьма и ссанья.

Я разминаю ей лодыжки и говорю, что детей у меня нет.

Повезло, отвечает Мэри. Я понимаю, о чем она, но не хочу сыпать ей соль на рану.

Проходит несколько минут, и она говорит, что ее муж, кажется, ей изменяет. Крутит шашни с няней. Они, наверное, развлекаются, пока она спит или когда вместе идут с ребенком в парк.

Мэри и не догадывается, что речь о ней, когда я говорю Ной на нашем языке:

– Скорее всего, так и есть.

Тон у меня такой, будто я просто прошу ее обзвонить клиентов и записать всех, кто откликнется.

Я выковыриваю грязь из-под ногтей на ногах Мэри и размазываю ее по ватному диску – как арахисовую пасту из банки.

Ной поднимает на меня глаза. Слушает. Потом отворачивается обратно к экрану. Ей не хочется в это лезть – у нее тоже ребенок, и тоже от чужого мужика. Не то чтобы тут было чего стыдиться – что заварила, то и расхлебывай. Кто знает, что он ей наговорил, что наобещал. Может, уверял, что никогда раньше такого не чувствовал. Или что его брак давно развалился.

Но так не бывает, правда.

Я зачерпываю скраб для тела пластиковой ложечкой и наношу Мэри на ноги. Купила его для салона, потому что баночка сулила «запах рая круглый год». Большинство скрабов обещают гладкую кожу – но рай, да еще круглый год? Вот что я точно подарила бы своим клиенткам.

Я не утешаю Мэри, хотя понимаю, что именно это ей и нужно. Наверняка у нее есть подруги, с которыми можно поболтать за ланчем, может, даже психотерапевт, – но подругам о таком не расскажешь. Не захочешь портить красивую картинку – общепринятое представление о счастье. Тем более что со временем твои подруги становятся и его подругами тоже. Значит, они уже не совсем твои. А психотерапевт просто строчит в блокноте. Лучше уж рассказать мне. Я ей никто. Так проще.

Кто я такая, чтобы рассуждать о ее муже и этой няне? Я никого из них не знаю.

Но я знаю людей.

И у них, как по мне, хорошо развито чутье. Если они чувствуют что-то неладное, скорее всего, это неспроста. Понимаю, фантазия тоже может разыграться. Но для Мэри ее чувства реальны. Даже банальны. А банальным становится то, что происходит слишком уж часто.

А еще я думаю: если в реальности что-то случается не так, как ты представляешь, значит, события, которые засели у тебя в голове, разворачиваются в какой-то другой вселенной. Вряд ли картинки, которые вспыхивают у нас в сознании, берутся ниоткуда. Они описывают то, что и впрямь происходит. Прямо сейчас. Либо в другой жизни, в другой вселенной, где-то еще. Мы никогда не ошибаемся.

Я спрашиваю Мэри, что она будет делать, если выяснится, что это правда.

Говорит, что почувствует облегчение. Просто от того, что она оказалась права.

Я беру цвет, который захотела Мэри. Тот, что она выбрала на стеллаже. Синий с блестками.

Май заходит с улицы. Я далеко, но все равно чувствую, как от нее разит летом – теплым, потным, липким.

Наклоняюсь, чтобы накрасить Мэри большой палец на ноге, и спрашиваю девчонок:

– Это только мне кажется или у нее пальцы на ногах прямо как на руках?

Поворачиваюсь к Ной и Энни, которые сидят за стойкой и о чем-то перешептываются, глядя в экран, – и они оценивающе смотрят на ступни Мэри.

Май подходит, встает у меня за спиной, делает вид, что дает указания, наклоняется к самому моему уху и говорит:

– Мать моя. Она ими, наверное, на пианино играть может.

– Леди и джентльмены. Леди и джентльмены. Сюда, сюда. Все смотрим на меня, – говорю я нарочито монотонным и скучным голосом, чтобы со стороны казалось, будто я тоже даю указания. – Прошу внимания. Знаете, что у меня тут?

Беру следующий палец – соседний с большим.

Ной и Энни улыбаются мне, глаза блестят – будто я сейчас достану кролика из шляпы.

– Ногоруки! – говорю я, сохраняя невозмутимый вид.

А вот Ной не выдерживает и хихикает.

Увы, Мэри не понимает нашего языка. Мало кто понимает. Мне ее жалко, если честно. Похоже, ей не хватает подруги. А ведь мы бы могли подружиться.

Мэри спрашивает, что я сейчас про нее сказала. Одергивает кофту, чтобы ребенок больше не присасывался. Ведет себя так, будто я подсмотрела что-то лишнее. Ее лицо захлопывается, словно дверь, вот только я уже вошла и осмотрелась.

Она думает, что я говорю о ней. Уверена в этом.

Отвечаю, что мы как раз обсуждали, как красиво смотрится цвет, который она выбрала. Просто идеально.

И мой взгляд скользит дальше.

Я всегда чувствую время – и мне для этого не обязательно смотреть на часы. Достаточно взглянуть на улицу. Поток машин схлынул было, а теперь снова густеет. Перевожу взгляд на стену – на две стрелки. Одна поверх другой, слились в едином жесте. Похоже на средний палец.

Советую девчонкам перекусить, пока не начался наплыв.

– Давай, собирайся, – говорит Май, обращаясь к Ной. – Сестренка поведет тебя обедать. Праздновать. Первый рабочий день как-никак. – Она замечает, как у Энни вытягивается лицо. – И ты тоже, Энни. Вместе ее поведем.

Наверняка потащит их в забегаловку, где готовят тако, – она тут недалеко. Там миленько. Два столика у входа, еще несколько внутри. Но главное – маленький дворик, весь в цветах. Порции там крошечные – специально, чтобы люди просили добавку.

– Тебе что-нибудь принести? – спрашивает Май.

– У меня с собой, – отвечаю я.

Открываю журнал – делаю вид, что дико занята. Не хочу, чтобы они догадались, что меня тянет пойти с ними. Сама не знаю почему. А еще не знаю, почему не могу сказать такие простые слова: «я хочу с вами». Я так долго держала дистанцию, что не могу просто взять и отказаться от нее.

Они уходят.

Смотрю на следующую запись. Джанет.

Эта дамочка без ума от того салона в паре кварталов от нас – «Птичка-SPA». Там еще работают брат и сестра, семейный подряд. У Джанет лицо будто со страниц глянцевого журнала. Или из кино. Многие считают Джанет красоткой, но я бы с этим поспорила. Она не красивая, а привычная. Когда видишь чье-то лицо слишком часто, перестаешь в него всматриваться. Взгляду не за что зацепиться, он не задерживается ни на деталях, ни на их совокупности. Нечего впитывать, нечего сохранять в памяти, чтобы потом вспомнить: я видела такое, что аж дыхание перехватило.

Джанет привыкла притягивать внимание и удерживать его. Когда она говорит, у нее не кончаются слова. Фразы начинаются неспешно, петляют, кружат – и никогда не касаются сути. Она думает, что ей есть что сказать, поэтому-то на нее и смотрят, но через какое-то время собеседники начинают разглядывать что-то у нее за спиной или у себя под ногами. Они не слушают. Они просто пялятся. Она не видит разницы и принимает взгляды за внимание.

Джанет заполняет собой все пространство. Занимает место легко, не задумываясь. Заявляется к нам, носится по залу, учит меня, как улучшить заведение, где искать клиентов, что переделать.

Это она так помогает. «Помогать» – ее любимое слово. «Я просто хочу помочь». Больше похоже на тычки. Тык, тык, тык. Тыкай дальше, милая. Дотыкаешься.

Она вечно рассказывает, как здорово у них все устроено – там, в другом салоне. Как трудно там поймать окошко, поэтому она приходит к нам. Мы для нее запасной аэродром. Место, где нет очередей. Ай, пусть говорит что хочет. Может, там и рай на земле, но возвращается-то она к нам. И мы ее принимаем.

За окном кто-то стоит.

Смотрю на него. Он замер к нам спиной. Одежда рваная, грязная. Но держится с достоинством. Похож на профессора, честное слово. В тренче. Но вот кожа… Кожа на шее сзади вся обожжена солнцем. Спрятаться-то некуда.

Я как-то вынесла ему контейнер с остатками обеда. Он открыл, заглянул внутрь и сморщил нос: «Нет, пожалуй, не надо». В другой раз дала ему свежие фрукты в бумажном пакете. Он заглянул, увидел два яблока и банан и сказал: «Я ему передам», – будто работал секретарем на ресепшене собственного сознания.

Он оборачивается. Смотрит мне прямо в глаза. Я ничего не знаю о его жизни, но вижу неподдельную тоску. Достаю бутылку воды из нашего холодильника и несу ему.

Он откручивает крышку и пьет. Сама не знаю почему, но мне хочется сделать для него еще что-то.

Спрашиваю, не хочет ли он зайти. Говорю – у нас акция. Бесплатное бритье, бесплатный маникюр-педикюр.

Он мне верит. И заходит.

Велю ему сесть в белое кожаное кресло – наше сокровище. Цвет выбрать не предлагаю. Ногти у него длинные, желтые. Приношу пластиковый таз, он снимает ботинки и носки. Помыть, вытереть, подстричь, подпилить.

Потом он откидывается назад – как будто уже не в первый раз в салоне, – и я стригу ему бороду. Прохожусь по лицу бритвой.

Когда мы заканчиваем, он идет к двери. Оборачивается. Кланяется мне.

Один поклон.

Потом замечает мой недостающий палец. Улыбается и говорит, что у меня, видать, жесткий бизнес. Не спрашивает, что случилось, почему пальца нет. Просто принимает как есть, отмечает его отсутствие – и идет дальше.

Расскажи я девчонкам – ни за что бы не поверили. Май узнает – взбесится, скажет, что меня развели. И наверняка добавит: «Не, я тоже за то, чтобы брать клиентов с улицы, но таких, которые платят».

Резкие громкие хлопки бьют по ушам. Бах-бах-бах.

Не понимаю, что это и откуда, и думаю: ну вот и всё, да? Вот так все и кончится. Я одна. В салоне.

Смотрю на свое тело. Ищу дырки. Проверяю – не зацепило ли. Вроде бы стекла в окне и двери целы. Говорю себе: ты в безопасности. Всё нормально.

Ерунда.

Я выглядываю в окно – туда, откуда шел звук. Машина. Медленно ползет по улице. Видимо, пробило колесо. Останавливается на нашем углу, водитель в панике. Это девчонка, почти подросток. Выходит, видит спущенное колесо, озирается – ищет помощь.

Я смотрю на нее – и она, поймав мой взгляд, идет прямо к салону. Спрашивает, могу ли я ей помочь. Телефон она забыла дома.

Я подхожу к компьютеру, нахожу номера, предлагаю вызвать эвакуатор.

Она садится в кресло у моего столика. Грызет ногти, нервно смотрит по сторонам, нижняя губа дрожит.

Спрашиваю – может, кому-то позвонить? Папе, говорит. Они разговаривают по телефону. Сейчас он приедет, сообщает она.

Вспоминаю про бутылки с водой в холодильнике. Предлагаю ей – она берет. Выпивает залпом. Эту бутылку я отдавать не планировала. Она не клиентка. Но могла бы ей стать.

И в ответ ни слова благодарности. Она привыкла, что ей предлагают помощь. Это для нее само собой разумеется.

Мне не нравится, что она тут торчит, но не могу ее выгнать. Вот в чем минус работы в салоне. Любой может зайти к тебе с улицы – и ты обязана дать ему осмотреться. Даже если человека сюда занесло по ошибке. Это уже не тебе решать.

Иду к своему месту, перекладываю инструменты – делаю вид, что занята.

Слышу голос.

– Приветик!

Я уже знаю, кто это. Так здоровается только Джанет.

Докладывает мне о погоде. Пекло, пот ручьем. Я молчу.

Джанет косится на девицу с пробитым колесом, потом на меня. Она недовольна. Ей кажется, что я выбилась из графика и ей придется ждать еще час. Она всегда думает обо мне худшее. Таких людей трудно переубедить. Они видят тебя в черном цвете – и тут уж хрен отмоешься.

Показываю на кресло.

Едва Джанет садится, ее уже тянет высказаться о моем бизнесе и о том, как тут все устроено. Оглядывает меня с макушки до пят и спрашивает, не приходило ли нам в голову носить не только черное. Этот цвет, видите ли, какой-то безрадостный.

Мы носим черное, потому что сами так хотим. Я люблю одежду, которую можно просто натянуть и забыть о ней. Если где-то посадишь пятно, тебя это не парит.

Включаю наш плейлист под кодовым названием «Вали отсюда».

Прошу Джанет опустить ноги в пластиковую ванночку. Спрашиваю, устраивает ли температура. Похлопываю ее по левой ноге, и она подставляет ее мне для работы.

Джанет заливается соловьем про Реймонда. Сообщает, что это парень, который работает в том распрекрасном салоне. Тоже мне, открыла Америку. Советует заглянуть туда. Говорит, там хорошие люди. Ну да, как же.

Хочу, чтобы она уже заткнулась про них. Или хотя бы перестала нас сравнивать. Надоело слушать, как у них там всё классно. Шла бы тогда к ним и записывалась. Такое чувство, что она приходит сюда только затем, чтобы рассказывать мне, какая я плохая и неправильная, нахваливая других. Так часто ведут себя родители со своими детьми. Говорят об одном из них с гордостью и восторгом. Со стороны кажется, что в этом сплошной позитив и любовь, но на деле это хитрый способ унизить того, о ком молчат.

Я прикидываю, что сказать Джанет. Хочу, чтобы ее порвало. Потом улыбаюсь – потому что придумала. Говорю ей, что в салоне «Птичка-SPA» грибок, а хозяева молчат.

Она ахает, прижимает руку к груди. Ну прямо трагическая актриса.

Смотрю на ее пальцы. Надо признать – красивые, и работы тут будет мало, только лак нанести. Постукиваю по ногтю на большом пальце левой руки. Два раза. Легонько. Стукнешь один раз – человек не поймет, что ты хочешь сообщить что-то важное. Стукнешь три и больше – получится перебор: тебе перестанут доверять. С этим ногтем всё в полном порядке. Но я наклоняюсь к нему вплотную, щурюсь, затем отстраняюсь. Свожу брови вместе, но они не сходятся, и между ними собирается складка. Сжимаю губы, потом вытягиваю их в трубочку. И говорю ей, что вижу какой-то странный оттенок, которого я раньше не замечала.

Тебе бы провериться, добавляю.

Когда мы заканчиваем, я провожаю Джанет до двери и думаю – может, запереть? Потом вспоминаю про девчонку с пробитым колесом и ее отца, который должен скоро приехать. Оставляю как есть.

Смотрю сквозь стекло.

В паре шагов от салона – голубь, которого я утром подобрала на улице. Комок серых перьев у входа никуда не делся. Он мертв. Тут без вариантов. А рядом с ним наворачивает круги второй, живой голубь.

Голубиного языка я не знаю, но по этим кругам догадываюсь: тот, мертвый, что-то для него значил. Он чувствует, что между ними есть родство. Май вот так же кружит вокруг меня по полу каждый день.

Так я понимаю, что живая.

Когда мои Сьюзен возвращаются, девчонка с пробитым колесом еще сидит у нас.

Май беззастенчиво пялится на нее, но девчонка не ощущает ее взгляда. Она не из тех, кто привык чувствовать себя лишней, а если вдруг и почувствует – ждет, что другие тут же бросятся это исправлять.

Я объясняю Май, что произошло.

– И что? Чего она тут торчит? – раздраженно спрашивает Май.

Прежде чем я успеваю ответить, она бросает нашей гостье:

– Мы не автомеханики. – Голова Май ходит туда-сюда при каждом слове, как будто она клюет девчонку. Та смотрит на нее пустыми глазами – потому что не понимает нашего языка – и отворачивается.

– За ней папа приедет, – говорю я.

Май все еще разглядывает девчонку – сверху вниз, снизу вверх, – но та не чувствует ее гнева. Потом Май отстраняется и небрежно машет рукой. Уходит в подсобку, с горечью бросив напоследок:

– Хорошо устроилась. Папочка всегда примчится на выручку.

Ной и Энни заходят следом и сталкиваются в коридоре с Май. Она и не думает ужиматься в узком проходе. Занимает столько места, сколько ей надо, а обе Сьюзен впечатываются в стенку.

Май выходит в зал, замечает бутылку воды в руке у девчонки и говорит:

– Еще и воду ей дала? – Все это ей не нравится. Она подходит к нашему сокровищу, поворачивается ко мне спиной, смотрит на улицу. – И долго нам ждать ее папашу? Она потом еще и в наш туалет пойдет. Может, покормим ее заодно? О, и кроватку на ночь постелем. Красную дорожку ей еще раскатай, чего мелочиться.

Разворачивается ко мне, руки скрещены на груди.

Она не выносит, когда кто-то заходит в салон и занимает место, ни за что не заплатив. Иногда забывает, что не она тут главная. А мне это даже нравится. Она принимает всё близко к сердцу, а я могу расслабиться. Не нужно тащить всё на себе и высказывать свое мнение по любому вопросу. Она и так его знает. Говорят, чужие мысли читать невозможно. Май – почти исключение. По крайней мере, со мной.

Я смутно помню, кто записан на два, и открываю журнал. Май выпаливает, словно видит страницу моими глазами:

– Новенькая.

Мне нравится, что она думает наперед. Знает, что будет дальше. У нее отличная память. Поэтому я ей доверяю. Вообще, я мало кому доверяю. Всегда так было. Так проще.

Ной и Энни выходят из подсобки и идут к стойке. Энни показывает Ной, как менять чековую ленту в платежном терминале.

Я смотрю на имя в журнале – она права.

Новые клиенты выматывают. Их сложнее прогнать через конвейер. Их не выставишь в два счета. Скажешь им выбрать цвет – копаются дольше, чем надо бы. И потом, мне же нужно их раскусить. Понять, чего они хотят. Зачем пришли, на что рассчитывают. И сделать так, чтобы они вернулись, – и привели друзей, само собой. Всех новеньких мы расспрашиваем про жизнь. Чем они занимаются, с кем живут, с кем хотят жить, есть ли семья, счастливы ли они.

Для бизнеса полезно знать такие вещи.

Если клиент при деньгах – предлагаем побольше услуг. Людям неловко выглядеть перед нами скупыми. Если они одиноки – давим на это. Внушаем: вот нанесешь эту сыворотку, накрасишь ногти вот этим цветом, подкорректируешь брови – и жизнь изменится в один миг. Вселенная встанет на твою сторону.

Легче всего делать деньги на одиноких. Они ни на кого не тратятся, так что на себя остается чуть больше. И они готовы на всё – на всё, уж поверьте, – если сумеешь помочь им вообразить, что они больше не одни.

Ванесса. Брови.

Не указано – нить или воск. Нить лучше. Ну, в каком смысле «лучше» – никакой химии. От воска может пойти раздражение. Клиенту иногда без разницы, но я-то должна знать, потому что для воска нужен разогретый воскоплав.

И еще: она хочет, чтобы ее называли Ванессой? Или это просто имя с кредитки, которая привязана к учетной записи? Может, ей привычнее Несс, или Несса, или Вэн. Увидим.

Первые брови – это всегда сложно.

Чего хочет клиент? Естественный объем? Выразительный изгиб? Тонирование? Надо попросить ее заполнить анкету – узнать, чем она мажет лицо. И убедиться, что наша косметика не смешается с этим средством в термоядерный коктейль.

Вспоминаю про воскоплав. Он должен быть включен… и он включен.

Как-то раз одна из Сьюзен решила посмотреть, как я буду выкручиваться, и вырубила воскоплав – ха-ха-ха, очень смешно, – когда клиентка уже лежала на кушетке. Пришлось задвинуть речь о преимуществах нитевой эпиляции, но клиентка встала и ушла. Не люблю, когда они уходят. В этом случае нет чека. Нет доказательства, что я тут была и делала свое дело. Нет следа от моей работы.

Но штука вот в чем – как я уже говорила Ной, они всегда возвращаются. Даже те, кто на нас жалуется. Возвращаются. Достаточно сказать два слова: десять долларов. Маникюр-педикюр за десять долларов. Воск за десять долларов. Так мы их и гоняем – зашли-вышли, зашли-вышли, – и они приходят снова.

Входная дверь открывается.

Не знаю, кто это. Наверное, Ванесса. Придется много объяснять – она у нас впервые.

Женщина называет свое имя.

Да, Ванесса. Говорю: о, вам ко мне. Не забываю улыбнуться. Обычно я не улыбаюсь, но она новая клиентка, а первое впечатление – оно такое, прилипчивое.

Она идет к центральному креслу, и я спрашиваю, есть ли у нее макияж и не делала ли она химический пилинг в последние три дня.

Макияж есть. Пилинг не делала.

Я решаю проверить Ной. Окликаю ее и спрашиваю:

– Когда наносим тонер на лицо?

– После очищения, – тут же отвечает она.

– У нее макияж. Значит, двойное очищение перед тонером?

– Да. Двойное очищение, потом тонер.

Вижу, Май хочет, чтобы я была с Ной помягче. У нее первый день, а я в первые дни не церемонюсь. Я так считаю: если Сьюзен вернулась после первого дня – значит, останется. Не обязана я лизать девчонкам задницы, чтобы они выходили на смены. Это не детская площадка, где все друг за другом бегают и набиваются в подружки. Это бизнес. Зашли-вышли, зашли-вышли. И к девчонкам это тоже относится, если работу не тянут.

Энни подходит ближе к Ной и шепчет:

– Ей нужно время, чтобы подобреть. – Гладит ее по волосам. – Она не такая злюка, как кажется.

Я не хочу в это встревать. Меняю тему:

– У нее брови редкие. – Провожу пальцем по своей брови, будто приглаживаю волоски. – Она сама их подрисовывает.

Май все так же стоит спиной к окну, скрестив руки. Она оценивающе смотрит на клиентку и добавляет:

– Я отсюда вижу. Ну и форма. – Отклячивает зад в сторону девчонки с пробитым колесом, будто хочет этим движением вытолкнуть ее за дверь, прямо на улицу. – Скажи ей, что надо всё сделать по-человечески.

– Она же в первый раз.

– Предложи тонирование. Сэкономишь время. Не придется потом закрашивать. Почему бы и нет? Все равно ведь уже пришла.

Я выдавливаю средство для снятия макияжа на ватный диск. Жидкость без запаха и без цвета. На вид – вода, на ощупь – вода, пахнет как вода, но это не вода. Начинаю протирать клиентке брови, а голова у нее запрокидывается – прямо болванчик на пружинке. Она не понимает, что нужно наклониться ко мне. Вот зачем надо с ними разговаривать. Чтобы они помогали тебе работать.

Ванесса подстраивается и подается навстречу нажиму. Говорит, что предпочитает, чтобы ее называли Вана.

Я думаю: ну надо же, не ожидала. Обычно люди выхватывают кусок из середины имени или от конца. В голове не укладывается, как можно назваться так по-дурацки. Вана. Ванна.

– А чего не унитаз? – Май вторит моим мыслям. – И вот зачем портить такое хорошее имя?

Энни встревает со своего места за столом:

– Спроси, чугунная она или акриловая!

– И часто ли забивается волосами слив! – добавляет Ной.

Я говорю:

– Какая пена ей нравится?

– А ножки по высоте регулируются?

– Противно, когда занавеска прилипает?

– А гидромассаж у нее есть?

Вскоре у нас заканчивается фантазия. Приходится остановиться. Вана и не догадывается, что мы шутим над ее именем. Звучит так, будто мы просто болтаем между собой. Так и есть, просто предмет разговора – она.

Говорю клиентке, что сейчас буду смешивать краску.

Наношу краску на брови. Жду двадцать секунд, проверяю – достаточно ли темный оттенок. Вроде взялся.

Смываю краску.

Убираю мелкие волоски на веке восковыми полосками, корректирую форму брови пинцетом. Замечаю, что кожа вокруг брови розовеет. Это нормально. После воска кожа чувствительная.

Вана говорит, что у нее беда со сном.

Соседи у нее слишком громко трахаются. Каждую ночь, где-то в половине одиннадцатого. Как по расписанию.

– Наверное, ребенка делают, – подмечает Энни, не отходя от стойки.

Вана тоже так думает. И надеется, что у них все получится. И они угомонятся уже наконец.

– Это еще не факт. Иногда во время беременности, наоборот, еще больше хочется, – говорит Ной, набирая что-то на компьютере. Энни заглядывает в экран и записывает что-то в журнал.

Интересно, у Ной тоже так было? Она же была беременна, рожала.

– Интересно, сколько времени надо, чтобы все там встало на место? – спрашиваю я девочек.

– Не один месяц.

Май протирает мои инструменты, протягивает мне. Говорит:

– Это если женщина сама родила. И если на ней все заживает как на собаке. А могут быть и осложнения. Тут никогда не угадаешь.

– После этого ты уже не будешь прежней, – продолжает Ной. – Меняется и тело, и то, как ты сама его воспринимаешь.

Вана говорит, что сама все понимает. Что они у себя дома, и шум вроде как не должен мешать ей спать. Просто ощущение такое, будто они у нее в комнате. Слишком близко.

Я молчу.

Она рассказывает, что парня у нее нет, так что никак не получится издавать такие же звуки, чтобы соседи сами почувствовали, каково это.

– Они же этого не знают, – замечаю я.

Вана смеется. Смотрит на свои руки. Все пять пальцев на каждой сведены вместе, все вытянулись, как по команде «смирно». Кожа сухая, тусклая. Ногти голые.

Я спрашиваю, не хочет ли она маникюр.

– В другой раз, – отвечает Вана.

Меня это немного огорчает. Она не увидит, что у меня нет пальца – когда работаешь с лицом, они закрывают глаза.

Мне нравится, когда кто-нибудь замечает, что его не хватает.

Вана рассказывает, что бывший парень вечно ей говорил: ты слишком многого требуешь. А она всего-то хотела видеться с ним чаще раза в неделю… а соседка – та развлекается каждый вечер. И никто ее не упрекает в том, что она хочет слишком многого.

– Ну не знаю, не знаю, – сомневается Май. – Может, ей тоже говорят такое, но ее это не останавливает. Так тоже можно, между прочим. Когда он заводит это свое: «Мне завтра рано встава-а-ать», – просто бери и трахай его. – Она подходит к креслу, широко раздвигает ноги и опускается на сиденье. – Никуда он не денется, пока я с ним не закончу.

Вана ничего этого не видит. Глаза у нее по-прежнему закрыты. Девочки за стойкой давятся от смеха, и Энни говорит Май:

– Так и надо – пока он рядом, бери и трахай. Все равно потом смоется. Какая разница, многого ты требуешь или нет.

– Просто выжми из него всё, – поддакивает Май.

Ванесса не верит, что ее сосед любит свою девушку. Они вместе всего две недели. Может, скоро она его бросит.

– А кто сказал, что это его девушка? – спрашивает Май. – Может, просто подруга.

– Ну да, они же всегда так говорят, – подхватывает Энни. – Что они просто друзья. Просто общаются. «Она свой парень». Вы бы поверили? Ну, в эту херню про «своего парня». Я обычно так думаю: а чего она тогда тусуется не со мной?

– Потому что у тебя члена нет, – холодно замечает Май. – А ей нужен именно он.

Я спрашиваю Ванессу, откуда она знает, что сосед не любит свою девушку. Она говорит – потому что больше они ничем не занимаются.

– Сраный спектакль, – с горечью бросает Май. – Ну вот чего орать-то? Да еще так долго. Это шоу. Для него. Все эти стоны… Мол, ну кончай уже, у меня дела.

И тут все девчонки разом смотрят на вход. Там мужик. Тянет дверь на себя. Я подскакиваю к нему с инструментами в руках, и он отшатывается.

– Эй, эй, полегче.

Поднимает обе ладони и медленно пятится. Переводит взгляд мне за спину. Кивает на девчонку с пробитым колесом. Та быстро идет к нему, проскользнув мимо меня.

Я про нее почти забыла. Чека ведь не будет. Оборачиваюсь – все девчонки смотрят на меня.

Май нарушает тишину первой. Говорит:

– Всё думаешь про Роджера?

Я молчу, но она и так всё знает.

– Боишься, что он вернется и что-нибудь нам сделает? – Она не дает мне ответить. Смотрит на девчонку с пробитым колесом – они с отцом уже за окном – и продолжает: – Вот ведь дрянь. Привела сюда хрен знает кого и напугала тебя до чертиков. После всего, что мы для нее сделали.

Я так не рвалась в бой со времен бокса. Мёрч учил меня храбрости. Бывало, сожмет руку и скажет: «Ты сильнее, чем кажется со стороны. Нечего тут бояться».

Я смотрю на замок. На дверь. На тротуар. На парк по ту сторону улицы.

Я снова снаружи.

Стою у штендера. Девочек оставила внутри – подметать, прибираться. Пусть поболтают, если хотят, пока я не слышу.

Поднимаю глаза на провода через дорогу. На одном сидит птица. Не голубь. Поменьше. Провода выглядят так, как будто ребенок взял черный карандаш и попытался провести прямую линию. Два раза, три. Даже когда я думаю о совершенно другом, мне часто вспоминаются дети Нок. Вот как сейчас. Я тревожусь за них – где они, как у них дела. Потом вспоминаю, что у меня своя жизнь. И что бы там ни было – их мать рядом.

Делаю глубокий вдох, продуваю легкие. Чувствую, что уже соскучилась по запаху лака, возвращаюсь внутрь.

Только переступаю порог, как одна из девчонок начинает паясничать:

– Выбери цвет! Выбери цвет!

Все знают: нам нельзя брать лаки для себя. Но вот они – на стеллаже. Ждут. И я все равно подхожу. Смотрю, какой цвет поманит меня к себе.

Мне нравится вот этот, лавандовый. Было бы можно – взяла бы его. Опускаю глаза на собственные руки. Сухие, морщинистые. Ногти – некрасивые. Но я не пытаюсь это исправить. Я всегда по другую сторону – делаю свою работу, чтобы хорошо выглядели другие.

И меня это вполне устраивает.

– Повтори два раза! – требует Энни. Пытается сдвинуть брови, но они никак не встретятся на переносице. – Они не слышат с первого раза.

Не успеваю опомниться – а Энни уже рядом, подхватывает меня под руку. Ной пристраивается с другой стороны, и мы втроем становимся похожи на браслет с подвесками. Они волокут меня к нашему сокровищу, а там уже Май, наготове. Натягивает нить в руке – ни дать ни взять профессиональный киллер из фильма, примеривающийся к горлу жертвы.

– Мущина, – с ходу лепит Май, утрируя собственный же акцент. – У тебя ест мущина?

Я смеюсь.

– Что смешной? – строго спрашивает она, а потом не выдерживает и тоже хохочет.

– У него ест деньга? – уточняет Энни, тоже с нарочитым акцентом. Подносит лицо к моему и выдает: – И этот, как его, э-э-э, м-м-м, – правая рука описывает в воздухе немыслимые кренделя, будто помогает подобрать нужную формулировку, – хороший работа?

Май снова входит в роль – как будто меня задержали и привели на допрос, – нависает надо мной и чеканит:

– Он жени тебя?

Я слегка теряюсь от ее серьезности, и мой смех становится тише.

– Почему, он не люби тебя? – спрашивает Энни с участием, словно я и правда клиентка. – Он не жени. Значит, не люби тебя, – мгновенно резюмирует она.

Май осторожно скользит пальцем по моей верхней губе, по дуге Купидона, будто там что-то есть и она хочет это убрать. Говорит:

– Нет, нет. Слишком много. Мущины это не люби, – грозит мне указательным пальцем. – Нехорошо. Вот почему у тебя нет мущина.

На самом деле у нас у всех нормальный английский. Но сейчас мы говорим так, как должны в представлении наших клиенток.

– Нет дет! – продолжает Энни с таким видом, будто это само собой разумеется. Всплескивает руками. – Как он жени на тебе? И-и-их! – Она разворачивается, словно ей некогда объяснять очевидное, и смотрит в окно, как генерал, обозревающий войска с готовой тактикой в голове. – Ты дай ему дет – он жени. Буди с тобой на-все-гда.

Последнее слово она произносит как фокусник, который только что распилил деревянный ящик надвое: ни капли крови, тело целое и шевелится. Вот, смотрите. НА-ВСЕ-ГДА.

Ной все это время бережно приглаживает мне волосы. Не расчесывает, приглаживает. Зубцы гребня едва касаются выбившихся на макушке прядей.

– Красивая, такая красивая, – приговаривает она. И в том, как она это произносит, нет ни притворства, ни игры.

Меня в жизни как только не называли. «Крепкая», «сильная», «смелая», «буйная». Но не красивая. Этого мне еще никто не говорил. Никому еще так не казалось.

Я восседаю в нашем сокровище и вижу нас – всех четверых – в боковом зеркале над раковиной. Как мы похожи. И занимаемся одним и тем же. Не знаю, нравится ли девчонкам эта работа. Может, Май она и нравится. А я просто не хочу ничего другого. Пытаюсь представить, что я где-то в другом месте, занимаюсь чем-то другим, что я оказалась без этого салона, без девчонок, с которыми можно скоротать время, – и кажется, будто меня не существует.

– Эй, пока не забыла, – Май прерывает работу и машет в сторону подсобки освободившейся рукой. – Мы тебе обед купили. В холодильнике лежит.

– О, спасибо.

– Я знаю, ты любишь все контролировать, за всем следить, но ты бы хоть разок пообедала с нами. Тебе понравится.

– Да. Конечно, – отвечаю я.

Иногда хочется к ним присоединиться, но я не хочу с ними сближаться. Тогда делать дело станет сложнее. Они начнут опаздывать, лениться, просить о чем-нибудь. Когда ты главная, приходится держать дистанцию, чтобы заведение продолжало работать.

Я поднимаюсь с нашего сокровища, и мы расходимся по своим местам в салоне.

Подхожу к Ной и Энни за стойкой, бросаю взгляд на экран – записей нет. Может, кто-то заглянет с улицы, но, похоже, самое время перекусить.

На заднем столике – миска риса с брокколи и глазунья. Желток идеально круглый. Я не просила ничего мне приносить. Рядом банка газировки, еще прохладная. Соломинка подсунута под металлический язычок.

Я не хочу, чтобы они знали, что мне это было нужно. И не говорю спасибо. Не говорю, что чего-то хочу. Я была голодная. А они обо мне подумали.

Мёрч назвал бы это слабостью. «Никогда не показывай, что тебе что-то надо. Не вздумай выпрашивать жалость. Жалость денег не приносит».

Думаю, девчонки перемывают мне кости за спиной. Но наверняка не знаю. Я бы на их месте перемывала. Я прямо вижу: Май заводит разговор первая и как бы дает остальным отмашку. За тарелкой с тако говорит: «А видели, как она схватила меня за волосы и чикнула? Это вообще что было?»

«Почему мы должны выглядеть одинаково? Жуть какая-то».

«И зачем повторять “Выберите цвет” по два раза? Люди и с первого раза всё прекрасно слышат».

«Кто-нибудь знает, что у нее с пальцем?»

«Небось сама себе и оттяпала».

«Да, встала однажды и такая: “Да пошло оно всё!” – и херак по пальцу. Чтоб вопросов больше не задавали».

«А если кто-то захочет на ней жениться? Куда кольцо-то надевать?»

«Она замужем за салоном. Больше у нее ничего нет».

«Да она не поймет, что с ним делать, с этим кольцом, даже если ей под нос его сунуть».

«Получили зарплату, девочки, и по домам».

«Во-во».

«Вот и Нок, наверное, так решила. Только она умнее оказалась – выбила побольше и смылась».

«Выставила ее дурой».

«А мы теперь расхлебывай. Вкалывай за нее».

Качаю головой и напоминаю себе: пусть шепчутся втихаря – это нормально. Пока они это делают у меня за спиной. Мне совершенно не нужно об этом знать. Так они сближаются между собой. Пока перемывают мне кости. Это у них общая тема для разговора.

Поднимаю глаза – в туалете горит свет. Когда никого нет, его надо выключать.

Щелк. Темно.

Чувствую движение воздуха. Кто-то вошел. Выбегаю в зал – посмотреть. Никого.

Май спрашивает:

– Эй, ты ела?

Не отвечаю. Подхожу к ней, говорю тихо:

– Наверное, уволю Энни. Думаю вот.

Она не пытается меня отговорить. Спрашивает:

– Думаешь, стоит в этот раз парня взять?

– Возможно. Мы бы начали зашибать кучу чаевых.

– Нам нужен Реймонд.

– Сытый парень – худший работник. Хуже нет того, кто не голодный.

Мёрч часто говорил, что девчонки в боксе всегда голодные, и это делает их чище. Вот его слова, если я правильно помню:

«Ненавижу признавать, но это правда. Стоит тебе притащить с собой большие мечты – гонорары, телевидение, контракты, кино, – и ты мараешь спорт. Да, он может дать тебе все это, но ты забываешь про сам бокс. Про уважение, которое ты оказываешь противнику. Про то, как заставить противника уважать тебя – одним движением ноги или руки. Бац – в лицо. Вот так прямо и просто. Уважение. Если иногда я бываю жестким, так это потому, что я лучше всех знаю, как тяжело вам тут придется.

Если я не подготовлю тебя как надо, ты же первая на меня набросишься – скажешь, я плохо делаю свою работу. А даже если и хорошо – все равно может показаться, что я слишком грубый, слишком жестокий. Но это не я жестокий. А система. Я просто говорю тебе, как оно есть и как будет. Я гоняю тебя до седьмого пота и разбиваю твои мечты, потому что не хочу, чтобы мои бойцы грезили о большой славе. Они должны любить сам спорт, часы за пределами ринга – изнурительные тренировки, которые и приводят на ринг. Вот это они должны полюбить. А иначе и любить-то нечего».

– Хочу на что-нибудь посмотреть, – говорит Май, – кроме вас, девочки.

Проходит минут десять, она оборачивается ко мне:

– Пойду покурю. Составишь компанию?

На улице мы стоим, привалившись спинами к витрине. Я смотрю на Май – разглядываю ее так, будто она красивая. Она стряхивает пепел с сигареты, и хлопья летят вниз, как стайка птиц. Глаза у нее карие, как у меня, и на солнце они становятся медовыми. Мне не надо искать зеркало, чтобы узнать, как выглядят мои собственные глаза. Я вижу в ее глазах свои. Не проходит и минуты, как один голубь подваливает ко мне. За ним еще парочка. Голуби решили, что у меня есть корм, крошка какая-нибудь, которую я им брошу. А мне они у входа даром не нужны. Стоит собраться двум-трем – и вот уже толпа. А дальше – их дерьмище будет повсюду.

– Смена Энни закончилась, – говорю я.

– Она сегодня пришла, когда была нужна. И за десять минут уложилась, – напоминает Май. – На прошлой неделе не ее косяк был. У клиента мозоль.

– А что, так сложно заметить мозоль до того, как начнешь работать?

Теперь мне весь день придется пялиться на эту дверь и думать, не запереть ли ее. Дергаться на каждый звук. Даже когда просто тень шевельнется.

Я обычно девчонок не увольняю.

Работа реально тяжелая. И сколько им всего нужно знать. Как тут все устроено, что нужно делать. Раз уж ты здесь – трудись, а мы сделаем всё, чтобы тебя удержать. Но ничто не подготовит тебя к реальности. К настоящему лицу. К настоящим пальцам на ногах и руках. Все они разные. А наша задача – сделать так, чтобы выглядели они одинаково.

С одними возни больше, с другими меньше, а дальше – просто поддерживай результат. Но наша работа – не просто работа. Это еще и забота друг о друге. Иногда видишь, как человек творит глупости, – и понимаешь, что из-за этого под удар попадают все.

– Может, сокращу ей часы ближе к концу недели.

– Она не готова работать по выходным и в часы, когда у нас наплыв клиентов. Пусть лучше выходит по утрам. Народу меньше, и работать проще.

– Так и сделаю. Увольнять не буду.

– Дай ей шанс. Пусть войдет в ритм.

– И к тому же мне надо помнить про Нок.

– Ага. Энни берет смены, и только поэтому у Нок вообще есть куда возвращаться. Не удивлена. С таким-то именем. Прямо судьба.

Нок на нашем языке значит «птица».

Май продолжает:

– Она к тебе привязалась, да. И дети, наверное, тоже.

– Не больно-то похоже на нее.

– Бывает. Люди есть люди. Пропадают – и всё. Не бери в голову. Найдем новую.

Я молчу, а она будто слышит мои мысли.

– Вы общались сколько, пару месяцев? За это время человека толком-то и не узнать.

Я распугиваю голубей.

При этом стараюсь никого из них не задеть. Вовремя отдергиваю ногу, так, чтобы они просто почувствовали движение воздуха. Это все равно что работать с боксерской грушей. Не надо по ней колотить, достаточно прикоснуться. Будешь лупить в полную силу – убьешь себе плечо. Силу надо беречь для ринга.

Я разглядываю голубей. Тут их три. У этого по всему брюшку узор как на мраморе. У того – глубокий лиловый отлив у шеи. Почти аметистовый. А третий – светло-серый, и перья темнеют ближе к хвосту.

У меня появляется какое-то предчувствие, и я поднимаю глаза.

Первое, что я замечаю, – круг черной ткани, мелькнувший рядом. Она меня не видит, но я уже отступила в сторону, чтобы ей не пришлось обходить. Я беру всех подряд. Иду за ней, и Май шагает следом.

Слышу, как клиентка – левая, с улицы – здоровается со всеми. Со стойкой регистрации, с пустым креслом, со мной.

– Она такая громкая, – подмечает Май.

– Да уж, – говорю я сухо. Смотрю на ее маленький рот. Удивительно, как из него вылетает такой мощный звук. – Причем сама не в курсе насколько.

– Наверняка родственница мисс Капслок, – продолжаю я уверенно. – Сестра Капслок.

– Ха-ха. Неплохо, – одобряет Май и повторяет: – Сестра Капслок.

Ной подхватывает это прозвище – такое чувство, будто эту женщину всегда так и звали. Говорит:

– Сестра Капслок хочет сделать ногти.

Напоминаю Ной, что она должна сказать. «Выберите цвет». Два раза. И тут замечаю что-то в руке сестры Капслок. Та показывает нам флакончик – она держит его за крышечку и крутит им в воздухе, будто помешивает что-то ложкой в большой кастрюле.

Смотрю на цвет, который она выбрала. Мутный серый.

Ровным и деловитым тоном – таким, словно я прошу подать мне инструмент, – говорю:

– Она хочет себе ногти как у покойницы?

Появляется Энни – она уже переоделась, готова уходить. У двери оборачивается ко всем и небрежно бросает:

– Ну всё, это больше не моя забота. Смена кончилась. Я сваливаю, – и прикладывает ладонь к виску, отдавая честь.

Ной благодарит Энни за помощь, возвращается ко мне и говорит:

– Может, предложить ей другой цвет?

Май смотрит на меня и меняет бутылочку с увлажняющим кремом на моем столике – ставит полную. Усмехается.

– Зачем? Девушка знает, чего хочет.

Я смотрю на новую бутылочку и радуюсь. Наверное, так чувствует себя машина, когда ехала-ехала с пустым баком и ее наконец заправили.

Женщина плюхается в кресло и с ходу заводит разговорчики – будто знает нас сто лет. Вода еще даже не запузырилась, а она уже болтает вовсю.

Рассказывает нам про мужчину. Женатого. Ей кажется, он хочет уйти от жены.

Я слушаю, потом говорю девочкам:

– Не понимаю, чего люди ждут от женатиков. Они же женаты. Зачем брать чужое?

– Синдром спасателя, – выдает Май. – Нам кажется, что мы можем их спасти. – Она замолкает, потом говорит скучным голосом: – Пусть сами справляются.

Женатики так и вьются вокруг нее. Приходят сюда с супругами и подсовывают ей свои номера, когда расплачиваются. А кто-то заявляется через пару дней – якобы за подарочным сертификатом – и подсовывает номер тогда.

– Как вы думаете, зачем сейчас люди вообще женятся? – спрашиваю я.

И девочки вразнобой вываливают кучу причин:

– Боятся, что не смогут добиться женщину, которую искренне любят. И потом такие: а, ну эта тоже сойдет.

– Потому что он ее маме понравился, а когда мама не против – жить проще.

– Долго крутился рядом. Надо же было с ним что-то делать.

У нас в салоне все незамужние.

– Наверное, неплохо, – говорю я. – Бегать на свидания, когда ты уже замужем. Есть к кому вернуться домой, когда тебя отшили или бросили. Ну кто от такого откажется?

Бросаю быстрый взгляд на Ной – она на меня не смотрит. Она была с женатиком. Не хочу ставить ее в неловкое положение.

Показываю на пузырьки, пенящиеся в воде, и женщина опускает босые пальцы. Спрашиваю, устраивает ли температура.

Думаю, она уже бывала здесь.

Сужу по тому, что она сразу направилась к стеллажу – еще до того, как мы предложили ей выбрать цвет. А потом прошла прямо к креслу. Думаю, она постоянно приходит без записи. Никогда не записывается. Заявляется когда ей вздумается. По собственному графику. Хочет, чтобы ее втиснули.

Думаю о ее вопросе про женатиков. Что ей ответить?

Хочу сказать этой женщине – не лезь ты в эту историю. Но она сидит рядом, опустив ноги в ванночку, и надеется.

Спрашиваю: допустим, вы заполучите этого своего женатика – но как после всего этого ему доверять?

Молчит. Думает.

Мой опыт с клиентками, которые все-таки ввязываются в такое, гласит: женатые возвращаются к женам. Всегда. А бывает и так: ты нужна только для того, чтобы человек понял – ему ни к чему этот брак. Но когда он наконец уходит из семьи, он выбирает другую.

Ну и, конечно, многое зависит от того, как долго мужик женат и есть ли дети. Если десять лет и больше, да еще и наследники имеются, – ты берешь в нагрузку всех. Ничего по-настоящему твоего тут не будет.

Женатые хотят, чтобы ты говорила им, что делать. На этом ваши отношения и строятся. Ты вечно будешь давать им инструкции, пытаться их убедить. А потом, когда они уйдут из семьи – если, конечно, уйдут, – они и тебя бросят. Ради той, кто не будет указывать.

Мне кажется, те, кто приходит на маникюр, полны надежд. Они искренне верят, что могут на что-то повлиять. Что все еще может измениться. Стоит только постараться…

Пытаюсь разузнать побольше.

Она говорит мне, что измена иногда даже сближает. Что роман на стороне идет браку на пользу.

– Ну-ну, рассказывай, – бросает Май клиентке. Подходит к стеллажу с лаками и поправляет флакончики. – Нет, ну правда: если он может гулять налево, развлекаться и при этом семья не рушится – зачем что-то менять?

Спиливаю небольшой нарост на среднем пальце клиентки. Он у нее самый маленький. Вырос каким-то не таким, да так и не догнал остальные. Отстал навсегда.

Наношу сыворотку туда, где прошлась пилкой.

Клиентка с улицы рассуждает: может, ты только для того и нужна, чтобы два идиота наконец поняли, что любят друг друга. Ну, может быть. Говорит, этот мужик тратит кучу времени и денег, чтобы хорошо выглядеть. А жена его – просто туша. И он все равно с ней.

– Черт, – тихо говорит Май. – Если это не любовь, то что же?

Я спрашиваю женщину – может, это и есть настоящая любовь? Когда знаешь, что мог бы быть где-то еще, с кем-то еще, хочешь этого и… и все-таки остаешься?

Она пожимает плечами.

Я наклоняюсь и беру с полки цвет, который она выбрала.

Кто-то из девчонок говорит:

– Уйти – вот это настоящая любовь. Ты освобождаешься. Освобождаешь и себя, и вторую половинку, и подруг, которым вечно жалуешься на одно и то же. И можешь чувствовать всё что захочешь.

Это Ной. Узнаю по голосу. Он испуганный и чуть робкий, но твердый – опыт научил.

Я встряхиваю флакончик в руке и начинаю красить.

По-моему, страдание – штука более интимная. Ты несчастна, но хотя бы знаешь это. И тот, другой, тоже знает. Вы остаетесь вместе – и никто больше не может влезть в это страдание. Только вы двое, оно ваше общее.

Голос клиентки с улицы обрывает мои мысли.

Она говорит, что тратит на уход за кожей целое состояние. На всю эту косметику. Плюс куча денег уходит на одежду – а могла бы просто ходить в трениках. И не париться насчет мешков под глазами.

Я присматриваюсь к лицу. Никаких мешков. Ничего не обвисло. Поры не видны. Брови чистые, форма хорошая.

Она говорит, его жена – туша. И ей бы тоже хотелось быть тушей, чтобы кто-нибудь полюбил ее такой. Опять это слово – туша. Я на секунду задумываюсь и не очень понимаю, что она имеет в виду. Мы все, в сущности, туши. Киваю.

Она заходит на новый круг нытья. Говорит, что ничего не получится. Все ведет к тому, что он вернется к жене.

– Переспал с другой разок, – деловито рассуждает Май. – И ему так стыдно, что он возвращается к супруге. Неловко. А потом в нем просыпается благодарность, что его приняли обратно.

– Жены всегда их принимают, – вставляет Ной. – У тебя с ним будет от силы год. А то и пара месяцев. Пока он не наиграется. И даже если история затянется, разве ему можно верить? Раз он так поступает с ней, тебя ждет то же самое.

Клиентка с улицы говорит, что у ее женатика еще и дети. Смотрит на свои руки, переворачивает их ладонями вверх – словно пытается прочесть по ним судьбу.

– У них есть общие воспоминания, которых у нее никогда не будет, – говорит мне Май.

Клиентка добавляет, что мужику пятьдесят два.

– Да ну. Лучшие годы позади. В таком возрасте ему и предложить-то нечего, – говорю я Май, будто это она у меня совета спрашивала. Помолчав, добавляю: – Разве что мудрость. Но мудрость у меня и у самой есть.

Май смотрит в окно, переводит взгляд на дверь, на замок. И говорит:

– Не мальчик уже. Через пару лет обмякнет, если раньше не облысеет. А тем временем, – она прикидывает в уме, – жена-то забрала себе лучшие годы. Все закончилось, не успев начаться.

Я спрашиваю, богатая ли у него жена.

Клиентка говорит – о да, она из семьи потомственных богатеев. Есть свой большой дом в городе и квартира, которую они сдают. И еще у нее постоянная ставка в университете.

– А, тогда он никуда не денется. Кто ж уйдет от богатой стервы. Баблом кого угодно к себе привяжешь, – говорит мне Май. – Лучше быть богатой, чем красивой. Богатая – это, считай, навсегда. А красивую всегда можно найти на стороне.

Клиентка с улицы спрашивает, что говорит Май. Я отвечаю – мы считаем, ей надо делать то, что хочется. Это не вранье, кстати.

Смотрю на ее лицо. Квадратное, с низким лбом, маленький острый нос. Губы тонкие-тонкие – будто кто-то провел по лицу одну прямую линию. Выражение печальное и неуверенное, точно она вечно ищет чужого одобрения. Потому женатик и вертит ею как хочет.

Эту клиентку с улицы зовут Линда. Я называю ее про себя «Линза» и сразу вспоминаю про своего офтальмолога. Давно пора заказать новые линзы. Он что-то закапывает мне в глаза, и я не моргаю, когда он придвигает аппарат вплотную. Каждый раз он просит упереться подбородком в подставку.

Я стараюсь не смотреть ему в лицо, не встречаться с ним взглядом, но его глаза так внимательно всматриваются в мои. Я всегда пытаюсь разговорить его, узнать поближе. Спрашиваю, как прошли выходные, но он всякий раз переводит тему. Просит назвать буквы.

Сначала буквы похожи на точки, и я угадываю их по форме. Когда ошибаюсь, он не поправляет. Подкручивает что-то, щелкает – и всё передо мной проясняется. Мне хочется познакомиться с ним как следует, хочется, чтобы он сказал что-нибудь такое, с чем можно согласиться, хочется понять, как он смотрит на жизнь, что чувствует. Но он не в моем кресле.

Всё наоборот.

Когда он говорит, что осмотр окончен, я не знаю, куда девать глаза, и смотрю на его руки. На то, как рубашка обтягивает плечи. Этот человек явно ходит в тренажерку, работает над собой. Такие мышцы не отрастить, сидя на диване. Наверняка у него стандартный вкус – высокие, длинноногие блондинки. Наверняка он думает, что я похожа на одну из его сестер – у него тоже блестящие черные волосы.

Какое, если вдуматься, счастье – ни для кого ничего не значить. Не обратит на меня внимания – значит, так и надо. Он не мой. Никто никому ничего не обещал. Он вернется домой не ко мне, и не я буду гадать, где он пропадал и с кем. Назовет кого-то красивой – и мне не надо будет выпрашивать: а я? Могу выглядеть как хочу. И любить себя за это.

Линза. Линда. Так ее зовут.

Она спрашивает – что лучше, встречаться с кем-нибудь или просто быть счастливой? Мы хором отвечаем: просто быть счастливой.

Она говорит, что он после стольких лет в браке наверняка хочет сексуальный марафон, а не «отношения».

Я говорю – так поучаствуй в марафоне, делов-то. Но она не хочет ни с кем делить мужика. Ей нужен он один, и точка.

– Скажи ей – пусть собирает гарем, должен же там в итоге попасться кто-то приличный! – говорит Май, и мы обе покатываемся со смеху.

Женщина смотрит на нас, не понимая, что́ мы сказали. Я уступаю и пересказываю ей шутку.

Линда. Да, ее точно зовут Линда. Линда откидывается назад и хохочет. Сначала она смеется одна, потом ее смех, точно густая пена, расползается по всей комнате, докатывается до нас, и мы его подхватываем.

Я смотрю на ее самый маленький палец у себя в руке. Он подергивается, будто тоже смеется. Интересно, она знает, что он иногда так делает? Перевожу взгляд на ее лицо и думаю: что же с ней случилось, если она до сих пор не понимает, что уже счастлива.

Май уходит первой.

Я чувствую это еще до того, как она начинает собираться. Я не смотрю на часы, и мы не говорим друг другу ни слова. Все звуки в салоне кажутся замедленными, приглушенными. На наших рабочих местах нет флакончиков с лаком, нет их и у кресел вдоль стены. Инструменты блестят ярче обычного.

Май протирает наше сокровище, подметает вокруг него и уходит в подсобку за вещами. Когда возвращается, замечает, что я стою у окна и смотрю на нее, и грустно улыбается. Тянет на себя дверь и выходит.

Она не переоделась в уличную одежду. Так и ушла в рабочем. Я смотрю ей вслед, на ее волосы, и вдруг вспоминаю, что подстригла их сегодня утром. И она позволила. Хочется выбежать за ней, заставить ее вернуться. Но девчонок важно отпускать вовремя. Пусть уходят подальше от этого места. Они не такие, как я. И я не хочу, чтобы это менялось. По мне, так для них лучше.

Я знаю, что Май живет с матерью, и начинаю думать об этой женщине. Похожи ли они? Ладят ли друг с другом? Или ее мать настолько же реальна, как и мой Боб? Это лишь легенда, которую скармливаешь другим, чтобы о тебе думали определенным образом.

Интересно, рассказывает ли Май матери про работу, когда приходит домой? Говорит ли обо мне? Что она скажет про сегодняшних клиенток с девичника? Удалось ли ей разглядеть в ногтях, руках и лице Лизи то, чего я не увидела издалека? Вспомнит ли, как питчер опять спрашивал про хеппи-эндинг, или про Роджера? Упомянет ли, о чем они с Ной болтали за обедом, что ели?

Мне это все интересно, но я понимаю – есть вещи, которые мне знать не обязательно. Я была в салоне. Я всё видела сама. В ящике лежат чеки, они всё подтвердят. Глаза у Май не хуже моих. Мы смотрим на одно и то же, работаем с одним и тем же. Когда я сдаюсь и становлюсь просто фоновым шумом в салоне, с ней происходит то же самое.

Смотрю на Ной и думаю: надо ведь сказать ей, что можно уходить.

Новеньким нужно это специально говорить. Она занята – набирает что-то на компьютере, переносит в журнал. Сортирует чеки.

Сообщаю ей:

– Можешь идти домой.

Она переводит взгляд на меня, потом на часы. Кивает, убирает чеки в ящик. Уходит в подсобку за вещами и уже у двери, прежде чем толкнуть ее, оборачивается и говорит:

– Твой палец… – кивком указывает на мою руку. – Можешь не рассказывать, что случилось.

Я наблюдала за ней весь день и не заметила, чтобы она хоть раз на него взглянула. Я молчу, потому что знаю: не надо посвящать ее в подробности. Это неважно. Случилось – и случилось. Точка.

Ной говорит:

– Так даже интереснее. Не знать.

А мне и правда неинтересно рассказывать. Мне просто нравится ждать, пока кто-нибудь сам заметит. Это многое говорит о людях, о том, что у них внутри, – больше, чем поведала бы обо мне моя история. Интересно, она вернется? С новенькими никогда не угадаешь. Стараюсь не сближаться с ними и ничего от них не ждать. Хотя, кажется, Ной поладила с девчонками и очень легко влилась в коллектив, когда сама этого захотела.

Она говорила, что у нее ребенок. Но сегодня не обмолвилась о нем ни словом. Матери всегда порываются рассказать тебе про своего ребенка. Как он спит, как пищит, когда ему меняешь подгузник. Раз он такой маленький, интересно, кто с ним сидел, пока она тут работала целый день. Фотографию она не показала. Может, ребенок – это ее Боб. Выдумка, чтобы получить работу и сразу на нее выйти. Когда нанимаешься, обычно ждешь несколько недель, прежде чем начнешь. У меня можно выйти в тот же день. Кто от такого откажется, если нужны деньги?

С людьми вообще сложная история. Кем они себя называют – это одно, а вот кто они на самом деле – это порой совсем другое. Со временем люди меняются – и не потому что раньше врали о себе. Просто меняются, и всё: они больше не те, кем были.

Я смотрю, как Ной уходит – не туда, куда ушла Май, в противоположную сторону. Слежу за ее мелкими шажками – так же она ходит и по салону. Не меняет походку на улице. А Май меняет. Вся ее легкость вмиг исчезает, она ускоряется. Влившись в толпу, она перенимает общий темп. Не рвется вперед, но и не отстает, чтобы не затянуло.

Я протягиваю руку и касаюсь окна.

Слабое тепло. Значит, день на исходе и пора закругляться.

Большинство любят это время суток, ждут его. Я – нет. Похожее чувство бывает, когда смотришь салют – в какой-то момент, когда ты уже насладилась всеми этими хлопками и вспышками, в темноте повисает пауза, и ты понимаешь: похоже, шоу почти закончилось.

Я не люблю жить в этой паузе.

Заполняю время работой. А если работы нет – начинаю обзванивать клиентов. Расставляю флакончики с лаком на полках стеллажа. Достаю инструменты из голубого раствора, протираю. Выношу мусор, мою туалет. Заменяю рулон туалетной бумаги. Мне нравится, когда рулон выглядит новым, – неприятно смотреть на три последних квадратика.

Кто-то проходит мимо, и я вижу ноги. Пальцы торчат наружу. Длинные желтые ногти. Растрескавшаяся пятка. Я не могу выйти и помочь, но хочу. Так хочу! Это желание поднимается во мне с такой силой, что даже похоже на панику.

Я забываю, что некоторым людям ничем не поможешь. Что они так и ходят по улице. С этими своими ногтями. Обломанными. Кривыми. Нестрижеными. Или обрезанными под корень. Без полировки, без покрытия. И никто не просит тебя что-то с этим сделать – «хоть что-нибудь, что угодно». Они даже не замечают, что нужно что-то исправить! Хочется ткнуть пальцем, хочется схватить каждого из них за грудки, встряхнуть – запишитесь ко мне! Ну пожа-а-алуйста.

Надо бы выйти на улицу с флаерами. Раздавать прохожим: нате, нате, и вам тоже, берите, берите. Нате. Приходите ко мне. Составим расписание, план. Вместе всё исправим. Нате. Так жить нельзя. Вы что, не понимаете?

Выберите цвет! Выберите цвет!

Люди разгуливают по улицам вот так – и хоть бы что. Хочется взять стеллаж с лаками и таскать его за собой повсюду. В полной боевой готовности. Помогать всем этим болванам вокруг. Выберите цвет, выберите цвет. Пожалуйста. Выберите цвет.

Я стараюсь не смотреть на лица.

У них поры – наверное, с монету. И волосы. Повсюду. Лезут из каждой дырки. Выщипать. Выдернуть. Воском. Я хочу сделать всё. Убрать каждую волосинку. Вырвать с корнем. А брови? Эти ковры на лицах. Эти за́росли. У них что, никакого стыда нет?! Между бровями должен быть просвет. Приходите ко мне. Пожалуйста. Я помогу. Да я бесплатно всё сделаю! Так жить нельзя. Говорю вам: так жить нельзя!

Я снова смотрю в окно.

Компания. Пятки в трещинах. Масло, скорее. Дайте втереть. Всё будет хорошо. Температура. Температура нормальная? Не слишком горячо? Я хочу усадить их всех на наше сокровище. Крутить конвейер – зашли-вышли, зашли-вышли, – пока всё перед глазами не сольется в одно пятно.

По одному. Мы запускаем по одному. Всех сразу не обслужишь.

У двери какое-то движение, и я рефлекторно поворачиваюсь.

Тревога не отпускает: а вдруг Роджер вернется? И это чувство не ослабевает.

Любой резкий звук, любой упавший предмет, каждый раз, когда открывается дверь, даже когда звонит телефон… Снова выглядываю в окно и иду к двери. Не свожу глаз с замка. Поворачиваю ключ. Проверяю. Чтобы точно защелкнулось. Чтобы не заело. В экстренных ситуациях такое случается. Ключ не проворачивается. Замки не защелкиваются, когда это нужнее всего. Я просто проверяю. Думаю отпереть, но я тут одна.

Оставляю дверь запертой. Замок дергается.

С другой стороны кто-то есть.

Я фокусирую взгляд. Это лицо знакомо мне много лет. Его ни с чьим больше не спутаешь. Она пришла. Рейчел.

Я ее впускаю.

Рейчел тянет на себя дверь и протискивается в щель сразу же, как та становится достаточно широкой. Я отступаю на пару шагов – даю ей оглядеться, охватить взглядом всё, что я тут выстроила. Жду, что она что-нибудь скажет. Хоть что-нибудь. Но она молчит. Мой салон меньше, чем у нее, и мы делаем только базу. Когда клиенткам нужны накладные ногти, роспись или что-то замороченное часа на три – мы отправляем их к ней. Когда клиентки нам не нравятся – тоже.

Я напоминаю себе, что в зале я одна. Девочки разошлись по домам. Пусто. Пытаюсь посмотреть на это место чужими глазами, глазами Рейчел – так, словно вижу его впервые, – и не замечаю ничего, чем стоило бы гордиться. Не могу попросить ее зайти в другой раз. Нет повода заявить: «Я занята!» – или сказать, что от клиентов отбоя нет. Рядом ни одной Сьюзен, которой можно было бы ее скинуть.

Не знаю, зачем она пришла. Раньше она сюда не наведывалась. Может, пронюхала, что я рассказываю клиенткам, которые так обожают ее салон, про грибок.

Она оглядывает меня с головы до ног. И я не возражаю.

Рейчел меня удивляет. Чеканит ровно и медленно:

– Десять долларов.

Это наш секрет – мой и девчонок. Мы предлагаем такую цену клиентам, которые к нам не вернутся. Тем, кто вечно привередничает и ноет, кто жалуется, что у нас плохо или дорого. Мы никого не теряем, я уже рассказывала.

Я киваю и говорю:

– Выбирай цвет.

Думаю, не повторить ли дважды, как я всегда учу девчонок, но чувствую – в этом нет нужды. Она услышала и с первого раза.

И сама приносит мне флакон.

Цвет красивый. Что-то между лавандовым, розовым и жемчужным. Приглушенный, но притягивает взгляд не хуже ярких.

Рейчел выбрала кресло у стены, а не наше сокровище – хотя я уже представила, как она в него плюхнется. Впрочем, неважно, где она сядет, – она везде выглядит по-королевски. Я наполняю пластиковую ванночку теплой водой с мылом и несу к своему рабочему месту. Ставлю ее у ног Рейчел, которая уже устроилась в кресле, и показываю – стопы туда.

Всё это время мы молчим. Потому что знаем друг друга. А когда знаете друг друга, особо и не о чем говорить.

Рейчел закатывает штанины до колен, поднимает ногу, стягивает туфлю. Потом то же самое делает с другой ногой. Я вдруг начинаю нервничать – потому что сейчас впервые увижу ее ступни. Есть в этом что-то интимное. Даже когда ты раздеваешься перед кем-то, ступни словно бы остаются невидимыми. Это самая откровенная нагота на свете.

Я смотрю на ее пальцы.

Вот большой палец, вот остальные – ни один из них не длиннее и не крупнее большого. Я смотрю и на ее руки. Хорошее ногтевое ложе. Ногти выглядят отлично сами по себе. Квадрат, овал – без разницы, ей пойдет любая форма. Такое редко у кого встретишь. Она из тех женщин, кто прекрасно знает, чем наделена от природы, и напоминать ей об этом не надо.

Я быстро перевожу взгляд на лицо и ищу родинку на губе. Я ее помню. Она на месте. Когда она выплевывала распоряжения, обучая меня нашему делу, я все время смотрела на эту родинку. И сейчас, когда она молчит, – тоже смотрю.

Возвращаюсь к тому, что у меня в руках. Держу ее ступни и прощупываю – ищу мозоли, бугорки. То, над чем надо поработать, что обойти стороной, о чем предупредить. Ничего такого – о чем ей следовало бы знать – я у нее не вижу.

Стричь и подпиливать не нужно. Только вымыть, отшлифовать и покрыть лаком. Зачерпываю воду из ванночки и поливаю ей голени. Спрашивать, нормальная ли температура, не нужно. Она сама выбирает эту температуру для всех своих клиенток.

Втираю скраб между пальцами. Кожа там выглядит чуть тусклой. Она человек занятой – на себя время не тратит. Наверняка в душе моется по принципу «зашла-вышла». Не из тех, кто нежится в ванне.

Замечаю волоски у нее на пальцах ног.

Быстро поднимаю взгляд – глаза у Рейчел закрыты. Решаю сбрить волоски. Она вообще не смотрит, что я делаю. А рука у меня такая легкая, что она ничего не чувствует.

Понемногу расслабляюсь.

Когда работаешь с человеком, который знает всю подноготную твоего ремесла, начинаешь нервничать. Перебирать все нюансы в голове – как бы чего не упустить. У тебя свои мысли, свои инстинкты, а рядом теснятся догадки: а что думает она? Так легко начать не с того шага, сбиться с ритма, выронить инструмент, что-то упустить. Удивительно: Рейчел доверяет мне настолько, что не следит за моими руками. Даже закрыла глаза.

Раньше я не обращала на это внимания, но ступни у нее совсем крошечные. Когда держу их в ладонях, пятки ложатся мне на кончики пальцев, а ее пальцы едва доходят до моих запястий. Осторожно опускаю ступни перед собой, чтобы промокнуть влагу.

Наношу увлажняющий крем, задерживаюсь у лодыжек. Когда я на нее работала, Рейчел вечно жаловалась, что они у нее болят. Сейчас она молчит, но я точно знаю, что услышала бы, заикнись я про массаж стоп: «Ну рискни, сучка». А я уже разминаю ей суставы, выдавливаю из них напряжение.

Раз уж мы не разговариваем, слух сам собой обостряется. Улавливаю ее ровное дыхание. Гудение кондиционера. Ворчание компьютера. Дальше – шум машин, едущих по асфальту. Причем быстро, это слышно. Трамвай. По нашим стенам мазнуло красным – это скорая без сирены. Я слышу свое сердце: громко стучит в груди. Как будто там внутри скачет мячик для пинг-понга.

У нее возле лодыжки родимое пятно – размером с сосок и такой же формы. И маленький шрам чуть ниже колена. Упала в детстве с велосипеда? Может, когда училась ездить на двухколесном. Или кто-то ее треснул? Подралась с братом, допустим. Хочу, чтобы она рассказала про этот шрам, но она не из тех, кто легко открывается. Не то что клиентки.

Между пальцами на ногах у нее почти нет места. Скатываю туалетную бумагу и прокладываю между ними. Мы не пользуемся губками, которые продаются в магазинах. Это халтура, если хотите знать мое мнение. Можно ведь просто вот так. Меньше мусора, меньше расходов.

Мое тело на взводе – я готова отскочить, если она вдруг дернется. Если встанет и начнет пихать меня в грудь. Она всегда так делала, когда я на нее работала. Ты ее сотрудница, ты на ее территории – значит, можно тебя пихать.

Я думала, она скажет: «Это ты обо мне всем растрезвонила, да? Думаешь, я дура? Думаешь, я не узна́ю, что ты про меня рассказываешь?»

Но я услышала другое – то, что мне твердили всегда.

Защищайся. Каждую секунду. Сколько лет прошло, а тело помнит. И пусть Мёрча нет в салоне – я слышу его голос прямо над ухом:

«Не гладь ее. Хлещи. Хлещи джебами. Толчок идет от ноги. Нога – вот где сила удара. Если гладишь, никто тебя не запомнит. Размажь ее».

Неважно, кто стоял на ринге. Я просто смотрела в точку, где сходятся ключицы. На эту ямочку между ними. Не отводила глаз. Нельзя ей показывать, что ты размышляешь или что-то просчитываешь. Не думай. Двигайся. Шаг в сторону, дыхание ровное, локти вверх.

Я смотрю на это место на шее Рейчел.

Мое тело всегда готово к бою, даже если никакого боя нет. Я не говорю об этом, но помню каждый поединок на ринге. Все до единого. В мельчайших деталях.

Я попадала легко. Ждала, пока под ноздрями проступит красное. Пока заплывет глаз. Мёрч всегда был рядом. Отвернется. Отойдет. Помню, на меня однажды прикрикнули: «Эй, ты там поласковее! От девочек мы этого ждем. Ха-ха-ха». Это был Тони, второй тренер. Мёрч не засмеялся. «Вали на хрен, Тони. Не лезь к моей девочке, не забивай ей голову. Она получше тех чучел, которые у тебя тренируются. Сам увидишь».

Мёрч рванул к двери и выпихнул лицо Тони наружу. Вернее, сначала лицо, а за ним кое-как вывалилось и всё остальное. Один толчок. Второй.

Мне была видна спина Мёрча. Тони вдруг вынырнул из его тени – так, чтобы я могла разглядеть его как следует. Выпятил свой тощий грудак. Ткнул пальцем в мою сторону. И сказал: «Я пришел посмотреть, как тебя вынесут на носилках. Рано или поздно так и будет. То-то я полюбуюсь. Ха-ха-ха».

Мёрч схватил его за шиворот и пришпилил к стене, как букашку. Руки-ноги задергались, затрепыхались. Ему было не вырваться. Центр тяжести внизу.

Мёрч орал.

«Глаза – сюда. – Он указал двумя пальцами, чуть согнутыми, почти как когти, на точку чуть ниже шеи, в самый центр, прямо под подбородком. – Смотри сюда. Так будет видно всё. Увидишь его ноги. Как двигается. Откуда пойдет на тебя. Смотри сюда. Всегда».

Хорошо, что я одна и Энни здесь нет. Девчонка до сих пор ее боится. Рейчел могла бы подойти, зажать ее в угол и выдать что-нибудь вроде: «Что, не вырвалась, да? Могла бы ту же хрень делать у меня. А, хотя нет. Я же тебя вышвырнула, не забыла?»

Перехожу к рукам Рейчел.

Пальцы у нее гибкие, отгибаются далеко назад. Особенно большие. Почти под прямым углом.

И она левша. На указательном пальце правой руки – шрам. Чтобы так порезаться, надо было держать штуку левой. Не помешал бы шов-другой, но она упрямая. Из тех, кто стиснет зубы и вытерпит всё что угодно.

Тут мы похожи. Больше, чем нам обеим хотелось бы.

Рейчел с тех пор, как зашла, не сказала мне и пары слов, но я знаю, как звучит ее голос. Отрывисто, жестко, ничего лишнего. Будь она боксером – вырубала бы тебя в первом раунде. «А чего тянуть?» – вот что она бы сказала.

Кожа на внутренней стороне запястья у нее очень нежная и красивая. Не знаю, почему я говорю о запястье так, будто это лицо – «красивое», – но когда смотришь на него, возникает то же чувство, что и при взгляде на лицо. Что-то в твоем глазу само так решает. Касаешься ее запястья – и хочется быть осторожной. И не понимаешь почему.

Никогда не видела у нее таких ногтей. Хочу спросить – зачем она здесь, к чему все это. Ее жизнь – собственный салон и брат. Впервые вижу ее за пределами салона. Она и выглядит как-то по-другому, но я не могу понять, в чем дело.

Ждем, пока ногти высохнут.

Не нужно ничего говорить. Не нужно заводить светскую беседу или изображать интерес. Не нужно пытаться ее расшевелить. Так хорошо, когда рядом человек, которому от тебя ничего не нужно.

Она открывает глаза. Моргает несколько раз. Скользит взглядом мимо меня и смотрит через дорогу, на парк. Люди могут смотреть на что-то во все глаза – и не видеть сути. Ее мысли где-то далеко – похожее случается и со мной, когда слух начинает фокусироваться на далеких звуках, а не на том, о чем говорят в салоне. Интересно, о ком она думает? Какие голоса слышит? И не орут ли они на нее?

Я не говорю, что мы закончили. Она и так в курсе.

Она идет со мной к стойке и сует мне десятку. Знает: наличные не оставляют следов. Мне не нужно никуда их вносить, не нужно ничего записывать. Никаких чеков.

Она могла бы сказать, что ничего не было. Что она здесь вообще никогда не появлялась.

Я тянусь за деньгами – и мне стыдно за то, как я это делаю. Жадный жест. Голодный. Я вся потная и мокрая.

Потом происходит странное. Я отвожу руку – а она вдруг протягивает свою, проводит по ней ладонью и касается моего пальца. Того, которого нет. Большим пальцем накрывает пустое место. Обхватывает то, что осталось – маленький круглый обрубок, – с нежностью, какой я в ней и заподозрить не могла, и улыбается мне. Мягко. По-доброму.

А потом уходит.

Не знаю почему, но я иду к двери и запираю ее, решив больше никого сегодня не впускать. Я подхожу к витрине и смотрю на улицу, на всё, что там есть. Чувствую, как губы расплываются в улыбке и где-то внутри меня разливается тепло. Как будто отпустило тугую пружину. Я понимаю: теперь я в безопасности. Я тянусь к своему пальцу, к месту, до которого она дотронулась. Сейчас так светло. Пожалуй, даже слишком. И я жду. Жду, когда ко мне придет темнота.

Спасибо Саре Чалфант из The Wylie Agency. Джессике Буллок. Бонни Маккирнан. Джин Гарнетт. Лиз Майер из Little, Brown. Салли Ким. Анжелике Чан Ван Санг. Эмме Хердман из Bloomsbury UK. Спасибо Кьяре Кент из Knopf Canada за то, что помогла этой книге стать такой, какой она и должна была быть. Марте Канья-Форстнер. Кристин Кокрейн. Спасибо Киту Хейсу за дизайн обложки, которая абсолютно точно передает голод и радость героини. Лауре Джейн Вей. Бани де ла Рее. Винь Нгуену. Гёкбёрю Сарпу Таньылдызу. Доретте Лау. Александру Маклауду. Саре Боулин. Крессиде Лейшон. Моим тренерам по боксу Микаэлю Албану и Аллану Эрнандесу из United Boxing Club в Торонто. Эмбер Мехбуб. Салону Sekai Nail. Совету по делам искусств Торонто. Совету по делам искусств Онтарио, который поддержал меня грантом. Совету по делам искусств Канады. Программе «Писатель-резидент» колледжа Мэсси при Университете Торонто. Программе «Писатель-резидент имени Кэрол Шилдс» Уиннипегского университета. Программе «Писатель-резидент» Университета Святой Марии в Галифаксе, Новая Шотландия. Коллективу солидарности Юго-Восточной Азии при Сети диаспоры американцев вьетнамского происхождения (Diasporic Vietnamese American Network).

Суванкхам Тхаммавонгса – автор четырех поэтических сборников и сборника рассказов «Как произносится слово “нож”» (How to Pronounce Knife), получившего премию Гиллера в 2020 году и книжную премию «Триллиум» в 2021 году. Ее рассказы были удостоены премии О. Генри и публиковались в журналах The New Yorker, Harper’s Magazine, The Atlantic, The Paris Review и Granta. Это ее первый роман.

От англ. happy ending (счастливый конец) – сленговое выражение, обозначающее интимную услугу в конце сеанса. В англоязычных странах этот оскорбительный стереотип часто связывают с дешевыми салонами, где работают женщины-иммигрантки из Азии. – Прим. пер.