Jeanette Winterson

WHY BE HAPPY WHEN YOU COULD BE NORMAL?

Jonathan Cape

Copyright © Jeanette Winterson 2011

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd through The Van Lear Agency LLC

© Елена Троян, перевод на русский язык, 2023

© Gary Calton, фотография на обложке

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2023

Когда моя мать сердилась на меня, а бывало это часто, то говорила: «Дьявол подсунул нам чужую колыбель».

Так и вижу: 1960 год, Сатана отвлекается от своих насущных дел (холодной войны и маккартизма), чтобы навестить Манчестер. Цель визита – обмануть миссис Уинтерсон. Отдает откровенной театральностью. Эта женщина откровенно страдает от депрессии; она хранит револьвер в ящике с тряпками и щетками, а патроны держит в коробке из-под мастики. Ночи напролет печет пироги, чтобы не ложиться спать в одну постель с моим отцом. Еще у нее опущение матки, больная щитовидка, увеличенное сердце, незаживающие язвы на ноге и два съемных зубных протеза: матовый на каждый день и блестящий, с перламутровым отливом – на выход.

Я не знаю, почему у нее не было / не могло быть своих детей. Знаю, что она удочерила меня, потому что нуждалась в друге (друзей у нее не было). Я должна была стать чем-то вроде светового сигнала для всего остального мира: раз у нее есть я, то и она существует. Этаким крестиком на карте, надписью «Я была здесь».

Моя приемная мать выходила из себя при мысли о том, что она никто. Как и всем детям, приемным или нет, мне было предназначено прожить ту часть жизни, которую ей самой прожить не удалось. Мы все делаем это ради наших родителей – в сущности, выбирать нам и не приходится.

Когда моя первая книга, «Не только апельсины», вышла из печати в 1985 году, миссис Уинтерсон еще была жива. В этом полуавтобиографическом романе рассказывается история молодой девушки, которую в младенчестве удочерила семейная пара христиан-пятидесятников. Девочка должна была вырасти и стать миссионеркой. Вместо этого она влюбляется в женщину. Катастрофа. Девушка уходит из дома, самостоятельно поступает в Оксфордский университет, а когда приезжает навестить мать, обнаруживает, что та устроила дома частную радиостанцию и транслирует Евангелие неверующим. Радиослушателям она представляется как «Свет доброты», такой у нее позывной.

Моя первая книга начинается так: «Как и большинство людей, я долгое время жила с отцом и матерью. Отец любил смотреть борьбу, а мама любила бороться – неважно за что»[1].

Большую часть жизни я была готова размахивать кулаками. Ведь побеждает тот, кто ударит сильнее. В детстве меня били, и я рано научилась не показывать слез. Если на ночь меня выгоняли на улицу и запирали дверь, я оставалась сидеть на крыльце и дожидалась молочника. Затем выпивала обе пинты молока, оставляла у двери пустые бутылки, чтобы позлить мать, и шла в школу.

Мы везде ходили пешком. У нас не было ни автомобиля, ни денег на автобус. За день я в среднем наматывала по пять миль: до школы и обратно – две мили, в церковь и домой – еще три.

В церковь мы ходили каждый вечер, кроме четверга.

Кое-что из этого я описала в «Апельсинах», и, когда книгу опубликовали, мать прислала мне гневную записку, написанную безупречным каллиграфическим почерком. Она требовала, чтобы я позвонила.

К тому времени мы не виделись несколько лет. Я бросила Оксфорд, с трудом пыталась наладить собственную жизнь и написала «Апельсины» совсем юной – когда книгу опубликовали, мне было двадцать пять.

Я пошла к телефону-автомату – домашнего телефона у меня не было. И она пошла к телефону-автомату – домашнего телефона у нее тоже не было.

Я набрала код Аккрингтона и номер, строго следуя инструкции, – и вот, пожалуйста, в трубке раздался знакомый голос. Кому, спрашивается, нужен скайп? Она говорила и говорила, и ее образ, обретая привычную форму, вырастал перед моими глазами.

Миссис Уинтерсон была крупной, весьма высокой женщиной и весила около двухсот восьмидесяти фунтов. Компрессионные чулки, сандалии на плоской подошве, кримпленовое платье и нейлоновый платок. Она пользовалась пудрой (за собой нужно следить), но не помадой (это от лукавого).

Она заполняла собой телефонную будку. Она была несоразмерна ничему, колоссальная фигура, как в сказке, где размер – вещь приблизительная и изменчивая. Она возвышалась. Она выпирала. И только позже, намного позже, слишком поздно, я всё-таки поняла, какой маленькой она себя чувствовала. Ребенок, которого никто так и не взял на руки. Этот недолюбленный ребенок навсегда остался у нее внутри.

Но в тот день она определенно неслась впереди собственного гнева. «Впервые в жизни, – выпалила она, – мне пришлось заказать книгу на вымышленное имя!»

Я попыталась объяснить, чего стремилась достичь в своей работе. Я амбициозная писательница – не вижу смысла что-то из себя изображать, да и вообще делать что угодно, если не ставишь перед собой больших целей. В 1985 году мемуарный жанр был не в почете, но в любом случае я не мемуары писала. Я пыталась избавиться от бытовавшей в обществе идеи, что женщины всегда пишут о «пережитом» – они, дескать, ограничены собственным опытом, в то время как мужчины пишут широко и дерзко, свободными мазками, экспериментируя с формой. Генри Джеймс напрасно сказал, что Джейн Остин писала на маленьких кусочках слоновой кости, то есть о крохотных тонко подмеченных мелочах. Что-то похожее говорили об Эмили Дикинсон и Вирджинии Вулф. Меня это приводило в бешенство. Да почему же нельзя объединить опыт с экспериментом? Разве невозможно одновременно наблюдать и творить? С чего вдруг женщину будет что-то или кто-то ограничивать? Отчего бы женщине не стремиться к успеху в литературе? А в жизни?

Миссис Уинтерсон категорически не желала меня слышать. Она была уверена, что писатели – это богемные распутники, у которых нет ни приличной профессии, ни уважения к правилам. В нашем доме книги были под запретом (я позже объясню, почему) – и вот мало того, что меня угораздило написать книгу, так ее еще и опубликовали, и даже вручили за нее премию… И теперь я стою в телефонной будке, читаю матери лекцию о литературе и спорю с ней о феминизме…

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике. Ее голос накатывает и отступает, словно морская волна, а я думаю: «Почему ты мной не гордишься?»

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике. И вот меня снова выгнали из дома, я на ступеньках крыльца. Жутко холодно, я подложила под попу газетку и съежилась в коротком пальтишке из шерстяной байки.

Мимо проходит соседка. Оставляет мне пакетик жареной картошки. Она знает, что за человек моя мать.

В доме горит свет. Папа работает в ночную смену, она могла бы лечь спать. Но она, конечно, будет всю ночь читать Библию. Когда отец вернется, он впустит меня в дом и промолчит. Она тоже ничего мне не скажет, и мы будем вести себя так, будто это нормально – выгонять ребенка из дома на всю ночь, будто это нормально – никогда не спать с мужем в одной постели. Будто нормально иметь два съемных зубных протеза и держать револьвер в ящике с тряпками и щетками…

Мы всё еще стоим каждая в своей телефонной будке. Она сообщает, что мой успех – происки дьявола, хозяина «чужой колыбели». Она швыряет мне в лицо тот факт, что я использовала в романе собственное имя: «Скажи на милость, если это всё выдуманная история, то почему главную героиню зовут Джанет?»

Почему?

Не было времени, когда я бы не выдумывала свои истории в пику ей. Такой уж у меня был способ выживать с самого начала. Приемные дети любят присочинить о себе: нам приходится это делать, поскольку в самом начале нашей жизни зияет провал, отсутствие, знак вопроса. Важнейшая часть нашей истории исчезла, стерта насильно, будто в утробе матери взорвалась бомба.

Этот взрыв выносит ребенка в полностью неизведанный мир, познать который можно единственным способом – через историю, которую мы рассказываем о мире и себе. Все мы так живем, наша жизнь и есть рассказ, но усыновление забрасывает тебя в историю, которая уже началась. Это как читать книгу, в которой не хватает первых страниц, как угодить на представление, когда занавес уже поднят. Чего-то недостает, и это чувство никогда, никогда не покинет тебя – да оно и не может, не должно уйти, потому что чего-то действительно недостает.

Кстати, это не обязательно плохо. Утраченное прошлое, утраченная часть истории может стать открытием, а не провалом. Может оказаться как входом, так и выходом. Это древние окаменелости, отпечаток другой жизни, которую ты никогда не сможешь прожить. Наощупь ты познаёшь пространство, где она могла располагаться, и учишься считывать своего рода шрифт Брайля твоей жизни.

Эти отметины выступают над поверхностью, словно рубцы. Рассмотри их. Рассмотри обиду и боль. Перепиши их. Перепиши обиду и боль.

Именно поэтому я – писательница. Я не говорю «решила стать» или «стала» писательницей. Это не было волевым решением или даже свободным выбором. Чтобы не угодить в тесные сети истории миссис Уинтерсон, мне пришлось научиться рассказывать собственную историю.

Наполовину реальность, а наполовину вымысел – вот что такое жизнь. Она всегда служит прикрытием. Я сама написала путь, по которому смогла выбраться.

– Но это же неправда… – сказала миссис Уинтерсон.

Неправда? Это говорила женщина, которая объясняла мне, что в периодических набегах мышей на нашу кухню виновата эктоплазма.

В Аккрингтоне, что в графстве Ланкашир, стоял типовой дом из тех, которые мы называли «два на два»: две комнаты на первом этаже, две комнаты на втором. Втроем мы прожили в этом доме шестнадцать лет. Я рассказала свою версию: достоверную и выдуманную, точную и приукрашенную, изложенную не по порядку. Я сделала героиней себя, как в любой истории о кораблекрушении. Это и было кораблекрушение, меня выбросило на дальний берег человечества, правда, со временем я поняла, что не так уж оно и человечно.

Очень грустно думать об альтернативной истории, которую я описала в «Апельсинах», и понимать, что рассказала версию, с которой могла смириться. Другая, настоящая, была слишком болезненной. Я бы ее не пережила.

Меня часто спрашивают (мимоходом, для галочки): что в «Апельсинах» правда, а что нет? Работала ли я в похоронном бюро? Правда ли водила фургончик с мороженым? Существовал ли шатер Благой вести? Миссис Уинтерсон действительно собрала собственную радиостанцию? Она в самом деле глушила мартовских котов из рогатки?

На эти вопросы ответить я не могу. Но могу сказать, что в «Апельсинах» есть персонаж по имени Глаголющая Элси: она приглядывает за маленькой Джанет и действует как буфер, защита от обид и карающей силы Матери.

Я вписала ее в книгу, потому что не могла от нее отказаться. Я вписала ее, потому что изо всех сил хотела, чтобы она была. Одинокие дети находят себе воображаемого друга.

Никакой Элси не было. И не было никого, кто был бы на нее похож. В действительности мой мир был куда более одиноким.

Перемены я проводила сидя на перилах в школьном дворе. Я не была популярной или симпатичной девочкой – слишком колючая, слишком взрывная, слишком чувствительная, слишком странная. Хождение в церковь не способствовало дружбе с одноклассниками, а в школе издевались над теми, кто отличался от большинства. Вышитую на моей сумке фразу «ПРОШЛА ЖАТВА, КОНЧИЛОСЬ ЛЕТО, А МЫ НЕ СПАСЕНЫ»[2] было видно издалека.

Но даже когда мне удавалось завести друзей, я сама всё нарочно портила…

Если какая-нибудь девочка проявляла ко мне интерес, я дожидалась удобного момента и застигала ее врасплох заявлением, что больше не хочу с ней дружить. Наблюдала за ее замешательством и горем. Смотрела, как она плакала. А потом убегала, торжествуя, что держу всё под контролем, но торжество и ощущение власти над ситуацией быстро улетучивались, и тогда рыдала уже я – ведь я сама выгоняла себя из дома, снова оказываясь на ступеньках крыльца, где вовсе не хотела находиться.

Приемный ребенок – всегда чужак. Ты не чувствуешь принадлежности к группе и ведешь себя соответственно. В результате ты поступаешь с другими так, как другие поступали с тобой. Невозможно поверить, что тебя любят просто за то, что ты – это ты.

Я никогда не верила, что приемные родители любят меня. Я попыталась любить их, но у меня ничего не вышло. Понадобилось много времени, чтобы научиться любить – и отдавать любовь, и принимать ее. Я одержимо писала о любви, разбирала ее по косточкам, осознавала и по-прежнему осознаю ее как высшую ценность. Конечно, я любила Бога, когда была совсем маленькой, и Бог любил меня. Это было уже что-то. А еще я любила животных и природу. И поэзию. Но с людьми возникали сложности. Как любить другого человека? Как поверить, что другой человек любит тебя?

Я понятия не имела.

Я считала, что любовь – это утрата.

Почему мы измеряем любовь утратой?

Такими словами начинается моя книга «Письмена на теле» (1992). Я преследовала любовь, расставляла на нее капканы, теряла любовь, тосковала по ней и стремилась к любви…

Правда – штука очень сложная для кого угодно. Для писательницы то, о чем она решила умолчать, так же красноречиво, как и то, что она включила в книгу. Что лежит за пределами текста? Фотографы компонуют кадр, писатели компонуют свой мир.

Миссис Уинтерсон возражала против того, о чем я написала в «Апельсинах», но я убеждена: то, о чем я умолчала, осталось безмолвным близнецом рассказанного. Некоторые события приносят нам такую боль, что мы и заикнуться о них не можем, и таких событий много. Мы надеемся, что высказанное облегчит или хоть как-то смягчит ту часть, что так и не обрела голоса. Акт повествования – это своего рода компенсаторная реакция. Мир нечестен, несправедлив, непознаваем, им невозможно управлять.

Когда мы рассказываем истории, мы берем власть в свои руки, но неминуемо оставляем зазор, открытую дверь. Рассказ – это одна из версий, которая, однако, никогда не становится окончательной. Может быть, мы надеемся, что кто-то расслышит эти паузы, история обретет продолжение, будет рассказана заново.

Когда мы пишем, мы излагаем не только историю, но и паузы. Слова – произносимая часть молчания.

Миссис Уинтерсон предпочла бы, чтобы я молчала.

Помните легенду о Филомеле? Ее изнасиловали, а потом насильник вырвал ей язык, чтобы она не смогла рассказать о произошедшем.

Я верю в силу литературы и в силу историй, потому что благодаря им мы обретаем дар речи. Нас не заставить молчать. Все мы, проживая травму, обнаруживаем, что запинаемся и заикаемся, в нашей речи появляются долгие паузы. Слова застревают в горле. Через язык других мы возвращаем себе способность говорить. Мы можем обратиться к стихотворению. Мы открываем книгу. Кто-то готов прийти нам на помощь и уже подобрал слова.

Мне были нужны слова, потому что в несчастливых семьях существует заговор молчания. И нет прощения тем, кто однажды нарушит тишину. Ему или ей придется научиться себя прощать.

Бог есть прощение – по меньшей мере так его описывают в одной конкретной книге. В нашем же доме Бог был ветхозаветным, так что прощение не приходило без огромной жертвы. Миссис Уинтерсон была несчастлива, и нам приходилось быть несчастными вместе с ней. Она ждала апокалипсиса.

Ее любимой песней был гимн «Господь изверг их прочь» – подразумевалось, что это о грехах, но в действительности речь шла о каждом, кто когда-либо докучал ей, то есть обо всех окружающих. Ей не нравился никто, ей в целом не нравилась жизнь. Жизнь была бременем, которое нужно влачить до самой могилы, а там сбросить. Жизнь была юдолью слез. Жизнь была подготовкой к смерти.

Каждый день миссис Уинтерсон молила: «Господи, ниспошли мне смерть». Наблюдать за этим нам с папой было тяжело.

Ее собственная мать была благовоспитанной женщиной, которая вышла замуж за привлекательного мерзавца, отдала ему приданое и дальше беспомощно наблюдала, как он просаживает его на женщин. Какое-то время, примерно с моих трех до пяти лет, нам пришлось жить у дедушки, чтобы миссис Уинтерсон могла ухаживать за матерью, умиравшей от рака гортани.

И хотя миссис У. была глубоко религиозна, она к тому же верила в духов. Поэтому ее ужасно злило, что дедушкина спутница – стареющая буфетчица с крашеными волосами – была медиумом и проводила спиритические сеансы в нашей гостиной.

После сеансов мать жаловалась на засилье в доме мужчин в военной форме. Если я приходила в кухню за хлебом с тушенкой, мне запрещалось есть, пока мертвецы не разойдутся. Это могло занять несколько часов, а терпеть довольно трудно, когда тебе четыре года.

Тогда я завела привычку бродить по улице и просить еду у прохожих. Миссис Уинтерсон меня застукала, и я впервые услышала мрачную историю о дьяволе и чужой колыбели…

Соседнюю с моей колыбель занимал маленький мальчик по имени Пол. Он был моим призрачным двойником: его безгрешный образ приходил на помощь, когда я не слушалась. Пол никогда бы не уронил новую куклу в пруд (ничтожно малую вероятность того, что у Пола вообще могла появиться кукла, мы не обсуждали). Пол ни за что бы не набил помидорами чехол от пижамы в виде пуделя, чтобы поиграть в операцию на желудке с похожим на настоящую кровь месивом. Пол не стал бы прятать дедушкин противогаз (по необъяснимой причине он завалялся у деда еще со времен войны и очень мне нравился). Пол не заявился бы в этом самом противогазе на милый праздник по случаю дня рождения, на который его не приглашали.

Если бы вместо меня они взяли Пола, всё было бы иначе, лучше. Предполагалось, что я должна была стать для своей матери подругой… какой она была для своей мамы.

А потом ее мать умерла, и она замкнулась в собственном горе. А я заперлась в кладовке, поскольку научилась пользоваться ключиком для открывания банок с тушенкой.

Есть у меня одно воспоминание. Но так ли всё было на самом деле?

Воспоминание это начинается с роз, что удивительно для такого грубого и неприятного случая, но мой дед был заядлым садовником и особенно любил розы. Мне нравилось заставать его за работой в саду: в вязаном жилете и рубашке с закатанными рукавами, он опрыскивал цветы из блестящей медной лейки с помпой. Он любил меня – по-своему, конечно. Мою мать дед недолюбливал, она его тоже терпеть не могла – не злобно, скорее с ядовитым и покорным недовольством.

На мне любимый ковбойский наряд – костюм и шляпа с бахромой. Мое тельце опоясано ремнем, с которого свисают стреляющие пистонами кольты.

В сад входит женщина, и дедушка велит мне бежать в дом. Нужно позвать маму, которая, как обычно, готовит гору бутербродов.

Я вбегаю в дом – миссис Уинтерсон снимает фартук и идет к двери.

Я подглядываю из коридора. Женщины, знакомая и незнакомая, яростно ругаются, и я не понимаю, в чем дело, но чувствую, как от них исходит что-то отчаянное и пугающее, какой-то животный страх. Миссис Уинтерсон захлопывает дверь и на мгновение прислоняется к ней. Я выползаю из своего укрытия. Она оборачивается. И видит меня – в ковбойском наряде.

– Это была моя мама?

Миссис Уинтерсон отвешивает мне пощечину, я падаю на спину. Она убегает наверх.

Я выхожу в сад. Дедушка опрыскивает розы. Он не обращает на меня внимания. И никого больше нет.

Я родилась в Манчестере в 1959 году. Хорошее место, чтобы родиться.

Манчестер расположен на юге северной части Англии.

В городе царит своенравный дух – Север и Юг здесь сплелись воедино, – неукротимый и совсем не столичный, и в то же время практичный и приземленный.

Манчестер стал первым в мире промышленным центром, его ткацкие фабрики и заводы изменили до неузнаваемости как сам город, так и финансовые возможности британских промышленников. Манчестерские каналы открыли легкий доступ к огромному порту Ливерпуля, а железные дороги переносили мыслителей и деятелей в Лондон и обратно. Этот город оказал влияние на весь мир.

В Манчестере смешалось всё и вся. Манчестер был радикальным: здесь жили Маркс и Энгельс. Манчестер был репрессивным: здесь случилась бойня при Петерлоо[3] и началась борьба с «хлебными законами». Фабрики Манчестера пряли несметные богатства, одновременно вплетая отчаяние и упадок в ткань человечества. Манчестер был утилитаристским, здесь всё рассматривалось с точки зрения «Хорошо ли это работает?» Манчестер был утопическим: с его квакерством, феминизмом, движением против рабства, социализмом и коммунизмом.

Манчестерский сплав алхимии и географии невозможно разделить на исходные элементы. Что там было, откуда взялось… Задолго до того, как в 79 году нашей эры римляне основали здесь форт, кельты уже поклонялись богине реки Медлок. Это место называлось Мам-честер[4], поскольку «мам» – это мать, это материнское молоко, жизненная сила… энергия.

К югу от Манчестера лежит Чеширская равнина. Поселения в Чешире едва ли не самые древние из обнаруженных на Британских островах. Тут располагались деревни и странные, но прямые дороги к тому месту на широкой и глубокой реке Мерси, которое со временем назвали Ливерпулем.

К северу и востоку от Манчестера раскинулись Пеннинские горы – дикие, грубые, невысокие горные хребты тянутся через север Англии, где разбросаны редкие первые поселения, в которых мужчины и женщины жили уединенной, часто неустроенной жизнью. Гладкая Чеширская равнина, цивилизованная, обустроенная, и резкий рельеф Пеннинских гор в Ланкашире – подходящие места для размышления, места, где можно укрыться.

До окончательного межевания территорий Манчестер частично находился в графстве Чешир, а частично – в Ланкашире, и эта двойственность наделяет город беспокойной энергией и противоречивостью.

Текстильный бум в самом начале девятнадцатого века собрал все окрестные деревеньки и близлежащие поселения в одну огромную машину по производству денег. До Первой мировой войны шестьдесят пять процентов мирового объема хлопка перерабатывалось в Манчестере. Его называли Хлопкополисом.

Представьте огромные освещенные газовыми лампами заводы. Машины, приводимые в действие силой пара. Меж фабричных зданий теснятся многоквартирные дома. Грязь, дым, вонь красителей и аммиака, серы и угля. Звон монет, днем и ночью непрестанное движение, оглушительный шум ткацких станков, поездов и трамваев, грохот телег по булыжной мостовой, очевидная беспощадность человеческой жизни, адский Нибельхейм и триумфальное шествие труда и целеустремленности.

Манчестер восхищает и в то же время приводит в ужас всякого, кто приезжает сюда. Чарльз Диккенс вдохновился им при написании «Тяжелых времен»: здесь бывали и лучшие, и худшие времена – и невероятные достижения техники, и страшная цена, которую платили работники.

Плохо одетые, измученные, пьяные и больные мужчины и женщины отрабатывали двенадцатичасовые смены по шесть дней в неделю, теряли слух, гробили легкие, не видели дневного света, тащили на работу детей, которые ползали под оглушительно грохочущими ткацкими станками, подбирая очесы хлопка, подметая, рискуя потерять кисти рук, руки, ноги, – совсем еще малыши, слабенькие, неграмотные и часто нежеланные. Женщины, на которых сваливались все домашние дела, работали так же упорно, как и мужчины.

Неприкрытая реальность манчестерской жизни, в которой всё было на виду, где успехи и провалы новой, неуправляемой реальности проявлялись повсюду, швырнула город в объятия радикализма, что в долгосрочной перспективе оказалось важнее, чем торговля хлопком.

Манчестер бурлил. Семейство Панкхёрст устало от тупиковых разговоров об избирательном праве и в 1903 году вышло на путь сопротивления, организовав Женский социально-политический союз.

В 1868 году в Манчестере прошел первый съезд Британского конгресса тред-юнионов. Его целью было добиться перемен, а не говорить о них.

Двадцатью годами ранее, в 1848 году, Карл Маркс опубликовал «Манифест коммунистической партии», большую часть которого он написал в Манчестере вместе со своим другом Фридрихом Энгельсом. Город, не оставлявший времени на размышления, город, захваченный жаждой деятельности, превратил теоретиков в активистов, и Маркс хотел использовать эту безграничную лихую энергию во благо…

В Манчестере Энгельс работал на предприятии отца и открыл для себя жестокую реальность жизни рабочего класса. «Положение рабочего класса в Англии» интересно читать и сегодня – пугающий, неутешительный текст о том, чем обернулась промышленная революция для простых людей, – что происходит, когда люди смотрят друг на друга «только как на объект для использования».

Обстоятельства твоего рождения – семья, история места и то, как эта история переплетается с твоей собственной, – определяют тебя, что бы ни вещали адепты глобализации. Моя родная мать стояла у станка на заводе. Мой приемный отец сначала был дорожным рабочим, а потом посменно выгружал уголь на электростанции. Он отрабатывал смены по десять часов, когда мог – оставался сверхурочно, экономил на автобусных билетах и каждый день проезжал на велосипеде по шесть миль в один конец. Мясо у нас на столе появлялось всего дважды в неделю, а у отца никогда не хватало денег на что-нибудь более выдающееся, чем раз в год на неделю вывезти семью к морю.

Отец зарабатывал не больше и не меньше, чем другие мужчины округи. Мы все были рабочим классом, толпой у заводских ворот.

Я не хотела угодить в этот пчелиный рой рабочего класса. Я хотела работать, но не так, как отец. Я не хотела исчезнуть. Я не хотела родиться и умереть в одном и том же месте, выехав разве что на неделю к морю. Я мечтала о побеге – если и есть что-то ужасное в индустриализации, так это то, что она делает побег необходимостью. В системе, порождающей безликие толпы, индивидуализм – единственный способ спастись. Но что тогда станет с общиной – и с обществом?

В бытность премьер-министром Маргарет Тэтчер выразилась в духе своего дружка Рональда Рейгана, отдавая должное восьмидесятым, которые называли «десятилетие Я»: «Общества как такового не существует…»

Но пока я росла, мне до этого не было дела – и всех этих тонкостей я не улавливала.

Я просто хотела выбраться.

Моя родная мать, как мне рассказывали, была невысокой рыженькой девчушкой из района ткацких фабрик в Ланкашире, которая в семнадцать лет легко, будто кошка, вытолкнула меня на свет.

Она была родом из деревеньки Блэкли, той самой, где шили свадебное платье для королевы Виктории. Хотя к тому времени, когда родилась моя мать, Блэкли уже не был деревней. Деревню поглотил город – такова история индустриализации, в которой есть место и отчаянию, и волнению, и жестокости, и поэзии – и всё это живет теперь во мне.

Когда родилась я, ткацкие фабрики уже ушли в прошлое, но низкие, стоящие встык длинными рядами дома остались – и каменные, и кирпичные – под пологими крышами из сланцевой черепицы. Скат сланцевой черепичной крыши должен быть не больше 33 градусов – с каменной же черепицей придется выдержать угол в 45, а то и в 54 градуса. Облик места полностью определялся тем, какие материалы были под рукой. По более крутым крышам с каменной черепицей дождевая вода стекает медленнее, задерживаемая неровностями и щербинками камня. А вот сланец более быстрый и гладкий, и, если такая крыша будет слишком крутой, вода обрушится с нее в водосточные желоба сплошной стеной. Наклон замедляет поток.

Типичные плоские серые неприглядные крыши северных рабочих районов выполняли нешуточную практическую задачу – как и промышленность, которую они снабжали рабочей силой. К ним привыкаешь, ведь, занимаясь тяжелым трудом, не отвлекаешься на красоту и прочие фантазии. Не ради красивого вида из окна строились эти дома. Мощеные толстенным песчаником полы, невзрачные крошечные комнатки, унылые задворки.

И даже выбравшись на крышу дома, увидишь лишь приземистые ряды дымоходов, изрыгающие клубы угольного дыма в туман, за которым прячется небо.

И всё-таки…

Пеннинские горы в Ланкашире – зачарованный край. Низкие, широко раскинувшиеся, массивные, твердые, с четко прорисованными гребнями холмов; словно грубоватые стражи, которые любят то, что не в силах защитить, и потому остаются на месте, склоняясь над уродливыми человеческими творениями. Испещренные шрамами и рытвинами – но всё-таки остаются.

Двигаясь по трассе М62 из Манчестера в направлении Аккрингтона, где я выросла, вы увидите Пеннинские горы – оглушительные в своей внезапности и тишине. Это пейзаж немногословный, неразговорчивый и упрямый. Не простая красота.

Но как же они прекрасны.

Где-то между шестью неделями и шестью месяцами от роду меня забрали из Манчестера и привезли в Аккрингтон. Отношения между мной и женщиной, которая меня родила, закончились.

Она исчезла. Исчезла и я.

Меня удочерили.

21 января 1960 года Джон Уильям Уинтерсон (рабочий) и Констанция Уинтерсон (госслужащая) получили ребенка, которого, как им казалось, они хотели, и отвезли его домой, в Аккрингтон, графство Ланкашир, по адресу Уотер-стрит, дом 200.

Этот дом они купили в 1947 году за двести фунтов.

В 1947 году зима в Британии выдалась самой холодной за всё двадцатое столетие. Снега намело столько, что когда в дом заносили пианино, его едва было видно из-за сугробов.

В 1947 году война уже закончилась, мой отец демобилизовался и изо всех сил старался заработать на жизнь. Его жена в тот год выбросила обручальное кольцо в сточную канаву и полностью отказалась от сексуальных отношений.

Я не знаю (и никогда не узнаю), действительно ли она не могла иметь детей или отказалась проходить через этот процесс по другим причинам.

Я знаю, что, прежде чем уверовать, оба они немного выпивали и курили. Не думаю, что у моей матери в те дни была депрессия. После палаточного похода, в котором они стали евангельскими христианами-пятидесятниками, оба отказались от алкоголя (кроме вишневой наливки на Новый год), а отец сменил сигареты «Вудбайнз» на мятные конфеты «Поло». Мать продолжала курить, утверждая, что сигареты помогают контролировать вес. Предполагалось, что курение – это ее секрет: она носила в сумочке освежитель воздуха и говорила всем, что это средство от мух.

Словно это самое обычное дело – держать в дамской сумочке средство от мух.

Она была истово убеждена в том, что Господь ниспошлет ей дитя, и, видимо, в том, что раз за появление ребенка отвечает Бог, секс можно смело вычеркнуть из списка дел. Не знаю, как к этому относился отец. Миссис Уинтерсон всегда говорила: «Он не такой, как другие мужчины…»

Каждую пятницу он приносил домой конверт с зарплатой, а она выдавала ему горсть мелочи, которой как раз должно было хватить на три пачки мятных конфет.

– Это его единственное удовольствие… – говорила она.

Бедный папа.

Он снова женился в семьдесят два года. Его новая жена Лилиан, на десять лет моложе и с весьма бурным прошлым, говорила, что спать с ним в одной постели – всё равно что лежать рядом с раскаленной докрасна кочергой.

До двух лет я орала как резаная. Это служило очевидным свидетельством моей одержимости дьяволом. О детской психологии в Аккрингтоне слыхом не слыхивали, и вопреки важным научным работам Винникотта, Боулби и Балинта о привязанности и травме из-за ранней утраты объекта любви, которым является мать, кричащий ребенок считался не крохой с разбитым сердцем, а отродьем дьявола.

Это наделило меня странной властью, но в то же время сделало очень уязвимой. Думаю, мои новые родители меня боялись.

Младенцы вообще пугающие создания – неприкрытые тираны, чья единственная вотчина – это их собственное тело. У моей новой матери была масса проблем с телом – своим собственным, отцовским, их телами вместе, а теперь еще и с моим. Она кутала свое тело в плоть и одежду, заглушала его потребности внушающей ужас смесью никотина и религии, травилась слабительными, от которых ее тошнило, сдавала свое тело врачам, которые мучали его клизмами и маточными кольцами. Она полностью подавила стремления тела к удобству и повседневным прикосновениям – и тут внезапно, не от плоти своей, не подозревая, с чем столкнется, она заполучила существо, которое было сплошным телом.

Это существо срыгивало, брызгалось, растопыривалось, исторгало фекалии, и оно буквально взорвало дом нагой жизнью.

Я появилась, когда ей было тридцать семь, а отцу сорок. В наши дни это обычное дело, но в шестидесятые люди женились рано и обзаводились детьми лет в двадцать. К этому времени они с отцом были женаты уже пятнадцать лет.

Это был старомодный брак: отец никогда не готовил, а мать с моим появлением перестала ходить на работу. Это очень плохо на ней сказалось: она и до того была довольно замкнутой, а теперь, в четырех стенах, и вовсе погрузилась в депрессию. Ссорились мы часто и по разным поводам, но в действительности это всегда была битва между счастьем и несчастьем.

Меня очень часто переполняли гнев и отчаяние. Мне всегда было одиноко. Но вопреки всему я любила и по сей день продолжаю любить жизнь. В моменты уныния я уходила на весь день в горы, прихватив с собой бутерброд с джемом и бутылку молока. Когда меня выгоняли из дома или – еще одно любимое наказание – запирали в подвале с углем, я сочиняла истории и забывала о холоде и темноте. Я знаю, что всё это способы выжить, но что если отказ, любой отказ ломаться впускает в жизнь достаточно света и воздуха, чтобы мы могли продолжать верить в мир и возможность побега?

Недавно я нашла у себя несколько исписанных листков с обычной подростковой поэтической белибердой, где обнаружила строчку, которую позже незаметно для себя использовала в «Апельсинах»: «То, что я ищу, непременно существует, нужно только набраться смелости и искать…»

Да, звучит как подростковая мелодрама, но, похоже, у такого подхода была защитная функция.

Больше всего я любила истории о спрятанных сокровищах, потерянных детях и принцессах в заточении. Сокровища находились, дети возвращались домой, принцесс кто-то освобождал – и это давало мне надежду.

А еще Библия гласила, что даже если никто на всей земле меня не любит, то на небесах есть Бог, любящий меня так, как будто я для него избранная и единственно важная.

Я в это верила. Мне помогало.

Моя мать, миссис Уинтерсон, жизнь не любила. Она не верила, что ее хоть что-то может сделать лучше. Однажды она сказала мне, что вселенная – это корзина с мусором, космическая помойка. Я обдумала услышанное и спросила, открыта или закрыта крышка этой помойки.

– Закрыта, – ответила она. – Никому не спастись.

Единственным спасением был Армагеддон – последняя битва, в которой небеса и земля свернутся, как свиток книжный, а спасенные обретут вечную жизнь во Христе.

У нее по-прежнему был военный буфет. Каждую неделю она добавляла туда новую банку консервов – некоторые стояли там с 1947 года, – и я думала, что, когда разразится последняя битва, нам придется жить под лестницей, где хранилась вакса, и уничтожать одну банку консервов за другой. Мои ранние успехи в обращении с мясными консервами внушали мне уверенность в завтрашнем дне. Мы будем есть наш паек и ждать Иисуса.

Я спросила, освободит ли нас Иисус лично, но миссис Уинтерсон считала, что нет. «Он пришлет за нами ангела».

Ну, значит, так тому и быть – дождемся ангела в чулане под лестницей.

Дальше я спросила, поместятся ли в чулан его крылья, но миссис Уинтерсон сказала, что ангел туда не полезет, только распахнет дверь и скажет, что пора выходить. Что наша обитель на небесах готова.

Эти подробные рассуждения о жизни после апокалипсиса постоянно занимали ее ум. Иногда она казалась счастливой и играла на пианино, но несчастье всегда было где-то рядом. Какие-то другие мысли омрачали ее разум, она резко прекращала играть, хлопала крышкой инструмента, принималась бродить взад и вперед по улочке за домами, под развешанным на веревках бельем, всё ходила и ходила, будто что-то потеряла.

Она и вправду что-то утратила. Что-то очень большое. Она (по)теряла саму жизнь.

В наших лишениях мы были друг другу под стать. Я лишилась теплого, безопасного места, пускай и не слишком надежного, но доставшегося мне от первого близкого человека, которого я любила. Я утратила собственное имя и собственную личность. Приемные дети теряют ориентиры. А моей матери казалось, что вся ее жизнь – это полная утрата ориентира. Мы обе хотели вернуться Домой.

И всё же перспектива апокалипсиса воодушевляла меня, потому что в изложении миссис Уинтерсон она звучала воодушевляюще. Я, однако, втайне надеялась, что жизнь будет продолжаться до тех пор, пока я не вырасту и не смогу получше во всем разобраться.

В том, что тебя запирают в угольном погребе, есть только один плюс: много времени для размышлений.

Прочтите эту фразу, когда она вырвана из контекста, и вы поразитесь ее абсурдности. Но в попытках понять, как устроена жизнь и почему некоторые люди лучше других справляются с невзгодами, я возвращаюсь к идее, что нужно говорить жизни «да». Это и есть любовь к жизни, какой бы сложной она временами ни была, и любовь к самим себе, обретенная несмотря ни на что. Не эгоизм, который есть полная противоположность жизни и любви, но упрямая решимость плыть против течения реки, подобно тому, как это делает лосось, каким бы неспокойным течение ни было, потому что это твоя река…

Что возвращает меня к вопросу о счастье – давайте кратко рассмотрим само это слово.

Современное значение английского слова «happiness», счастье, – чувство удовольствия и удовлетворения; кайф, что-то яркое, животное, ленивое ощущение того, что всё хорошо и правильно, спокойно и на своих местах… ну, вы поняли…

Но более древнее значение этого слова заключено в корне «hap» (в средневековом английском он писался «happ», в староанглийском – «gehapp») – это удача или случайность, хорошая или плохая, любая, доставшаяся вам на долю. «Hap» – это ваша участь в жизни, карты, которые выпали вам в этой игре.

И от того, как вы встретите свою участь, будет зависеть, сможете вы быть «счастливыми» или нет.

То, что американцы в своей конституции называют «правом на стремление к счастью» (заметьте – не правом на само счастье), – это право плыть против течения, подобно упрямому лососю.

Стремиться к счастью – что я делала и продолжаю делать – это совсем не то же самое, что быть счастливой. Последнее, на мой взгляд, мимолетно, зависит от обстоятельств и немного глупо.

Если солнце светит, встаньте под его лучи – да, да и еще раз да. Счастливые времена – это здорово, но они проходят – никак иначе – просто потому, что проходит время.

Стремление к счастью трудноуловимо, это дело всей жизни, и успех его не зависит от достижения цели.

Вы стремитесь обрести смысл – наполненную смыслом жизнь. Это и есть «hap», или участь, ваш жребий, и он не окончателен, однако чтобы направить поток в новое русло или получить новый расклад – как хотите, так и называйте – потребуется много сил. Будут дни, когда всё пойдет настолько плохо, что хоть ложись да помирай, но будут и другие, когда вы осознаете, что помирать на своих условиях лучше, чем жить напыщенной недожизнью на чужих.

Это стремление не означает «всё или ничего», оно – всё и ничего одновременно. Как и в любой приключенческой истории.

Когда я родилась, я стала видимым уголком сложенной во много раз карты.

На этой карте был проложен не один маршрут. Отмечен не один пункт назначения. Но никуда конкретно эта карта – становление личности – вас не ведет. Стрелка с надписью «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ» – ваша первая координата. В детстве многое находится вне вашей власти. Но вы можете собирать рюкзак, готовясь к предстоящему путешествию…

Мама учила меня читать по библейской книге Второзакония, потому что там описывается множество животных (преимущественно нечистых). Всякий раз, когда мы читали «только сих не ешьте из жующих жвачку и имеющих раздвоенные копыта с глубоким разрезом», она рисовала всех упомянутых существ. Лошадки, зайчики и утята представлялись мне неведомыми сказочными существами – зато я много знала про пеликанов, даманов, ленивцев и летучих мышей…. Мама рисовала крылатых насекомых и птиц воздушных, но я предпочитала тех, кто жил на морском дне, – то есть моллюсков. У меня имелась отличная коллекция с пляжа в Блэкпуле. Мама использовала синие чернила для волн и коричневые для чешуйчатого краба. Омаров она рисовала красной шариковой ручкой… У Второзакония, впрочем, имелись свои недостатки: оно было полно Мерзостей и Невыразимостей. Всякий раз, когда упоминались «сын блудницы», «ятры» или «детородный уд», мама переворачивала страницу и говорила: «Оставь это Всевышнему». Однако как только она уходила, я заглядывала тайком – и была очень рада, что у меня нет ятр или уда. Это были вроде как кишки, только снаружи, и у мужчин в Библии их вечно отрезали, и они не могли ходить в общество Господне, то есть в церковь. Брр-рр…

Из книги «Не только апельсины»

Вопросами языка в семье заведовала мать. Отец толком так и не научился читать – он делал это медленно, водя пальцем по строке, поскольку бросил школу в двенадцать лет и пошел работать в доки Ливерпуля. А до того, как ему исполнилось двенадцать, никому даже не приходило в голову читать ему вслух. Его отец-пьянчуга брал маленького сына с собой в паб, причем оставлял его снаружи, а через несколько часов вываливался из дверей и неровной походкой плелся домой. О ребенке, уснувшем на ступеньках, он частенько так и не вспоминал.

Папа очень любил, когда миссис Уинтерсон читала вслух, да и я тоже. Мы усаживались, она вставала перед нами – такая близкая и пугающая одновременно.

Каждый вечер в течение получаса она читала Библию вслух, начиная с первой главы и день за днем неукоснительно продвигаясь вперед, пока не заканчивались все шестьдесят шесть книг Ветхого и Нового Заветов. Когда она добиралась до своей любимой части – Откровения Иоанна Богослова и Апокалипсиса, где всё взрывалось, а Дьявола низвергали в бездну, – то давала нам и себе неделю передохнуть и обдумать услышанное. А затем начинала заново: Бытие, глава первая. «В начале сотворил Бог небо и землю…»

Звучало как огромная работа впустую: сотворить целую планету, целую вселенную – только для того, чтобы потом разнести всё в клочья. Это, впрочем, одна из проблем буквального восприятия христианства: зачем ухаживать за планетой, если в итоге всё разлетится на куски?

Моя мать была хорошей чтицей, она читала уверенно и выразительно. Она декламировала Библию так, будто та была написана только что – может быть, так ей и казалось. У меня с детства сложилось ощущение, что заключенная в тексте сила не имеет срока давности. Слова продолжают выполнять свое предназначение.

Рабочие семьи с севера Англии привыкли постоянно слышать в церкви Библию 1611 года и по-прежнему употребляли в повседневной речи архаичные формы местоимений, так что язык этот совсем не казался нам трудным. Мне особенно нравилось выражение «Мне отмщение, Аз воздам»[5] – живущие в доме с мышами и мышеловками понимают, о чем идет речь.

В шестидесятых многие мужчины – только мужчины, не женщины – посещали вечерние школы при Мужском рабочем институте, или Институте механики, – еще одна прогрессивная инициатива родом из Манчестера. Идею «улучшения себя» тогда не считали развлечением для богатых. В то время не считалось, что все ценности относительны или все культурные произведения более или менее одинаково важны, будь то ужастики студии «Хаммер фильм» или Шекспир.

На занятиях в вечерних школах преподавали Шекспира, и никто не жаловался, что текст сложен для понимания. Да и с чего бы? Это был привычный язык Библии 1611 года. Библия короля Якова появилась в том же году, что и первая известная постановка шекспировской «Бури». В том же году Шекспир написал «Зимнюю сказку».

Полезная преемственность поколений была разрушена благими намерениями образованных чиновников, не подумавших о последствиях внедрения в массовую культуру современного, выхолощенного перевода Библии. В результате необразованные люди – мужчины вроде моего отца и дети вроде меня из обычных школ – утратили ежедневную связь с четырьмя веками истории английского языка.

Я знала многих людей старшего возраста из поколения моих родителей, которые сыпали цитатами из Шекспира, Библии и поэтов-метафизиков, вроде Джона Донна, не зная источника, переиначивая и перемешивая их между собой.

Моя мать, вечно жившая в ожидании конца света, любила встречать каждую новость, бедствие или даже удачу фразой «Не спрашивай, по ком звонит колокол…» Произносила она ее весьма подходящим замогильным тоном. Поскольку в евангелических церквях колоколов нет, я и понятия не имела, что речь идет о смерти, – до тех пор, пока не попала в Оксфорд и не обнаружила, что это искаженный отрывок из стихотворения в прозе Джона Донна, того самого, что начинается словами: «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…» и заканчивается: «…а потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол…»

Однажды папа выиграл в лотерею на работе и вернулся домой очень довольный собой. Мать спросила, какой же приз ему достался.

– Пятьдесят фунтов и две коробки «Вагон вилз».

(Огромные паршивые шоколадные печенья с фургоном и ковбоем на обертке.)

Мама ничего не ответила, так что отец поднажал: «Это же здорово. Конни, разве ты не рада?»

И она традиционно изрекла: «Не спрашивай, по ком звонит колокол…»

Так что мы не спрашивали.

У нее были и другие любимые присказки. Когда в кухне взорвалась газовая плита, пришедший мастер сообщил, что ему не нравится, как она выглядит: неудивительно, поскольку и сама плита, и стена за ней были черного цвета. Миссис Уинтерсон ответила: «Это грех пред небом, грех пред умершим, грех пред естеством»[6]. Ну какая газовая плита такое вынесет?

Ей нравилась эта фраза, она не раз применяла ее ко мне: когда какой-нибудь досужий доброжелатель спрашивал, как я поживаю, миссис У. опускала взгляд и вздыхала: «Она есть грех пред небом, грех пред умершим, грех пред естеством».

На меня это действовало даже хуже, чем на газовую плиту. Меня особенно беспокоила та часть, где говорилось об «умершем» – какого же лежащего в могиле несчастного родственника я так обидела?

Позже я выяснила, что это были строки из «Гамлета».

Или, когда возникала ситуация, требующая нелестного сравнения, моя мать и все вокруг использовали расхожую фразу: «Похожи друг на друга, как дикое яблоко на садовое».

Это реплика Шута из «Короля Лира». Есть в ней, впрочем, что-то очень северное, в том числе потому, что традиции рабочего класса – устные, а не книжные. Богатство языка закладывалось в школе, где мы механически заучивали строки, а затем творчески использовали язык, чтобы обогатить речь, сделать ее красивой и образной. Вспоминая те времена, я вижу, что наш словарный запас вовсе не был скудным. А еще мы любили образы.

Вплоть до восьмидесятых визуальная культура, телевизионная культура, массовая культура не оказывали особого влияния на северную часть страны, где сохранялись особенный диалект и оригинальный местный уклад жизни. Я уехала в 1979-м, который мало чем отличался от 1959-го. Зато когда в 1990 году мы вернулись с командой «Би-би-си», чтобы снять фильм по «Апельсинам», всё обстояло совсем иначе.

Для тех, кого я знала, книги были редкостью, а вот истории звучали повсюду, так что умение их рассказывать высоко ценилось. Даже обычный обмен репликами в автобусе неминуемо обрастал сюжетом:

– Денег у них нету, пришлось справлять медовый месяц в Моркаме.

– Вот досада! В этом Моркаме делать нечего. Разве что искупнуться разок.

– Жалко их.

– А то! Им еще свезло – медового месяца всего неделя, а вот одна моя знакомая всю замужнюю жизнь в Моркаме прожила!

Не спрашивай, по ком звонит колокол…

Моя мать тоже рассказывала истории: как они жили во время войны, как она играла на аккордеоне в бомбоубежище и как благодаря этому они избавились от крыс. Похоже, крысам нравилось звучание скрипок и пианино, но они терпеть не могли аккордеон…

О том, как она шила парашюты – все девушки воровали шелк на платья.

О том, как славно она однажды заживет, когда у нее будет свой собственный особняк – и никаких соседей. Единственное, чего она хотела от этой жизни – чтобы все оставили ее в покое. Но когда я так и сделала, она меня не простила.

Она любила истории о чудесах, быть может, потому, что ее жизнь была так же далека от чуда, как Юпитер от Земли. Она верила в чудеса несмотря на то, что ни одного ей так и не досталось. Ну разве что одно и досталось, но это была я. А она не знала, что чудеса не всегда то, чем кажутся на первый взгляд.

Я была чудом в том смысле, что могла бы вытащить ее из этой жизни и перенести в другую, которая пришлась бы ей очень по душе. Ничего подобного так и не произошло, однако это вовсе не значит, что произойти не могло. Я усвоила жестокий урок: следует видеть, чем ты обладаешь, осознавать, что ты в буквальном смысле слова держишь в руках сейчас. Мы всегда думаем, что заветное чудо, которое всё изменит, где-то там, далеко, но зачастую оно рядом с нами. А иногда чудо – это мы. Мы сами.

Ее любимыми историями о чудесах были библейские истории наподобие насыщения народа пятью хлебами и двумя рыбами – возможно, потому, что у нас никогда не было достаточно еды, – и библейские рассказы из иллюстрированных журналов.

А мне особенно нравилась история про Великана Аллилуйя: в нем было восемь футов роста, но благодаря молитвам верующих он съежился до шести.

И еще были истории про появление из ниоткуда мешков с углем или лишнего фунта в вашем кошельке, как раз когда он вам позарез нужен.

А вот истории о воскрешении из мертвых она не жаловала. И напоминала: когда она умрет, чтоб мы не смели молитвами возвращать ее на этот свет.

Свои похоронные деньги она зашила в занавеску – по крайней мере, там они были, пока я их не стащила. В распоротом подвороте нашлась написанная ее рукой записка (она так гордилась своим красивым почерком): «Не плачьте, Джек и Джанет. Вы знаете, где я теперь».

Я тогда расплакалась. Почему мы измеряем любовь утратой?

В нашем доме было всего шесть книг.

В первую очередь, Библия. Еще две – комментарии к ней. В маме погибла писательница памфлетов: она твердо знала, что печатное слово порождает разлад и смуту. Наш дом жил не по светским законам, и мать была убеждена, что влияние светских источников знаний мне навредит.

Я спрашивала, почему нам нельзя заводить новые книги, и она отвечала: «Беда с книгами в том, что ты не поймешь, что в них, пока не станет слишком поздно».

«Поздно для чего?» – думала я.

Я начала читать книги втайне – по-другому было никак. Всякий раз, перелистывая страницы, я задавалась вопросом, тот ли самый это раз, когда станет слишком поздно. Преобразит ли меня навсегда последний глоток, словно питье из пузырька Алисы, словно волшебное зелье доктора Джекила и мистера Хайда, или таинственная жидкость, навек связавшая судьбы Тристана и Изольды?

В мифах, легендах, сказках (и всех производных от них историях) как форма, так и размер приблизительны и могут меняться. Скажем, форма и размер сердца, в котором доселе возлюбленный может стать презираемым, а ненавистный – любимым. Поглядите, что происходит в шекспировском «Сне в летнюю ночь», когда волшебные капли Пака превращают Лизандра из беспринципного бабника в преданного супруга. В шекспировском мире магическое зелье изменяет не объект желания – женщины какими были, такими и остаются, – а вот мужчина вынужден увидеть их новыми глазами.

В той же пьесе Титания ненадолго влюбляется в дурня-ткача, ради шутки награжденного ослиной головой – но шутка эта ставит под сомнение саму реальность. Правда ли мы видим то, что нам кажется? Правда ли мы любим так, как нам кажется?

Расти сложно. Странным образом, даже вырастая физически, мы, кажется, продолжаем расти эмоционально – где-то становимся больше, а где-то сжимаемся: одни части нашей личности развиваются, другие же нужно отпустить… Стоит только потерять гибкость, как мы становимся неподходящего размера для того мира, в котором живем.

Раньше во мне было столько злости, что ее бы хватило, чтобы заполнить собой целый дом. Я испытывала невыразимое отчаяние, словно Мальчик-с-пальчик, вынужденный прятаться под стулом, чтобы его не затоптали.

Помните, как Синдбаду удалось одурачить джинна? Он открывает бутылку, откуда вылетает гигантский джинн и грозится его убить. Тогда Синдбад, играя на тщеславии соперника, заключает пари: такой огромный джинн никак не сможет влезть обратно в бутылку! Но стоит только джинну вернуться в бутылку, как Синдбад затыкает горлышко пробкой, и джинн остается в заточении до тех пор, пока не научится хорошим манерам.

Юнг, в отличие от Фрейда, любил сказки за то, что они рассказывают нам кое-что о природе человека. Порой – и нередко – мы обнаруживаем в себе часть переменчивую и мощную: колоссальная волна гнева может погубить и нас, и остальных, этот гнев угрожает разрушить всё вокруг. Мы не можем договориться с этой мощной, неистовой частью самих себя до тех пор, пока не обучим ее хорошим манерам – что означает загнать ярость обратно в бутылку и показать, кто здесь на самом деле у руля. Не подавить, но отыскать вместилище. В психотерапии функцию вместилища, контейнера для всего, что мы не осмеливались выпустить наружу (потому что оно вселяет ужас или вырывается наружу слишком часто, оставляя нашу жизнь в руинах), выполняет терапевт.

Сказки учат тому, что стандартного размера не существует: это иллюзия промышленной эпохи, доставляющая немало хлопот фермерам, которые пытаются поставлять в супермаркеты овощи одинаковой формы и веса… Нет, размер, конечно, штука точная, но в то же время подверженная изменениям.

Легенды о богах, что являются в человеческом обличье – масштабированные в своей божественной силе до размеров человека, – это еще и рассказы о том, что нельзя судить по внешности – ведь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Мне кажется, что быть собственному миру по размеру и осознавать, что и ты, и твой мир – величины отнюдь не постоянные – ценный ключ к пониманию того, как следует жить.

Миссис Уинтерсон, слишком большая для собственного мира, угрюмо и неуклюже забивалась под самые нижние его полки. Лишь изредка она взрывалась, и тогда над нами нависала ее исполинская фигура. А затем – поскольку это было бессмысленно, никому не нужно и разрушительно (по крайней мере, так казалось) – она снова поверженно съеживалась.

Я небольшого роста, поэтому люблю истории о маленьких людях, недооцененных простаках – но речь в них идет не только о противостоянии размеров. Вспомните, например, сказку «Джек и бобовый стебель» – вроде бы о глупом, большом, уродливом великане и хитром, шустром малыше Джеке. Нестабильным элементом сказки оказывается стебель, выросший из боба в гигантское дерево, по которому Джек вскарабкался, чтобы попасть в замок. Стебель – это мост между мирами, непредсказуемый и удивительный. А позже, когда великан гонится за Джеком, мост, то есть бобовый стебель, приходится срочно срубить. Всё это приводит меня к мысли о том, что стремление к счастью, которое также можно назвать жизнью, наполнено удивительными временными составляющими – мы оказываемся там, куда и думать не могли добраться, обогатившись по пути, но оставаться там мы не можем, ведь мир этот нам не принадлежит, и мы не должны допустить, чтобы он столкнулся с тем миром, в котором для нас есть место. Бобовый стебель придется срубить. Но значительные богатства из «другого мира» можно пронести в наш: так, Джек захватил с собой волшебную арфу и гусыню, несущую золотые яйца. Все «приобретения» подстроятся под наши форму и размер – в точности так же, как принцы-лягушки и крохотные принцессы принимают более подходящую для нашего мира форму, чтобы жить здесь с нами.

Так что размер имеет значение.

В романе «Какого пола вишня» (1989) я вывела героиню, которую назвала Женщиной-собакой: это великанша, которая живет на Темзе. Она страдает, потому что слишком велика для своего мира, – еще одна отсылка к моей матери.

Шесть книг… Моя мать не хотела, чтобы книги попали ко мне в руки. Ей никогда не приходило в голову, что это я попаду в их объятия, спрячусь в них для большей сохранности.

Раз в неделю миссис Уинтерсон отправляла меня в Аккрингтонскую публичную библиотеку за новой стопкой детективов. Да, нелогично, но кто и когда замечал отсутствие логики в собственных поступках? Ей нравилось, как пишут Эллери Куин и Реймонд Чандлер, – а когда я осмеливалась напомнить ей о том, что «вся беда с книгами (рифмуется с „интригами“) в том, что ты не поймешь, что в них, пока не станет слишком поздно», она отвечала: «Если заранее знать, что скоро появится труп, то не очень страшно».

Мне разрешали читать биографии королей и королев, исторические книги, но ни за что и никогда – художественную литературу. В этих-то книгах и крылась беда…

Каменное здание Аккрингтонской публичной библиотеки с ее прекрасным книжным фондом опиралось на фундамент из ценностей века саморазвития и достижений. Помещение достроили только в 1908 году на средства фонда Карнеги. Снаружи здание украсили барельефными портретами Шекспира и Мильтона, Чосера и Данте. Внутри положили плитку в стиле модерн и установили огромные витражи, которые радовали глаз назидательными изречениями типа «Бережливость и труд к успеху ведут».

В библиотеке было много классической английской литературы, среди которой иногда попадались сюрпризы – например Гертруда Стайн. Я понятия не имела, что из этих книг стоит читать и в какой очередности это следует делать, поэтому двигалась в алфавитном порядке. Слава богу, на английском фамилия Джейн Остин начинается с первой буквы алфавита.

Одной из шести домашних книг неожиданно оказалась «Смерть Артура» Томаса Мэлори. Этим красивым изданием с иллюстрациями раньше владел мамин дядя – богемный и образованный человек, брат ее матери. Поэтому книга сохранилась в семье, а я ее прочла.

Легенды об Артуре, Ланселоте и Гиневре, о Мерлине, Камелоте и Граале встроились в меня подобно недостающей молекуле в химическом соединении.

Легенды о Граале я использую в своей работе и по сей день. Это истории утраты, верности, поражения, узнавания, второго шанса. Сначала я откладывала книгу и пропускала страницы о том, как Персивалю, отправившемуся на поиски Грааля, однажды является искомое видение, но, поскольку он не способен задать единственно верный вопрос, Грааль исчезает. Персиваль проводит двадцать лет в странствиях по лесам, разыскивая то, что однажды уже нашел и почти держал в руках – простая на первый взгляд задача обернулась совсем непростой.

Позже, когда было тяжко в работе, когда я думала, что сбилась с пути, утратила что-то, чему даже не знала названия, именно легенда о Персивале вернула мне надежду. А вдруг и у меня будет второй шанс…

На самом деле шансов больше, чем два, намного больше. Теперь, спустя пятьдесят лет, я твердо знаю: мы никогда не прекращаем обретать и терять, забывать и вспоминать, уходить и возвращаться. Вся жизнь – это обещание второго шанса, и пока мы живы, он у нас есть – до самых последних минут.

И, конечно же, я влюбилась в легенду о Ланселоте, в историю о страстном желании и безответной любви.

Истории – штука опасная, мать была права. Книга – это волшебный ковер-самолет, уносящий в иные дали. Книга – это дверь. Ты ее откроешь. Ты в нее войдешь. Вернешься ли?

Мне было шестнадцать, когда мать почти вышвырнула меня из дома за то, что я нарушила важное правило – даже более важное, чем запрет на книги. Не просто «НИКАКОГО СЕКСА», а конкретнее: «НИКАКОГО СЕКСА С ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦАМИ СВОЕГО ПОЛА».

Мне было страшно и плохо.

Я помню, как пошла в библиотеку забирать очередные детективы. Одной из заказанных матерью книг оказалось «Убийство в соборе» Т. С. Элиота. Она почему-то решила, что это кровавая история о гадких монахах, – ей нравилось, когда в книгах писали что-то плохое о папе римском.

Книга выглядела подозрительно тонкой – детективы обычно куда объемистей, а когда я заглянула внутрь, выяснилось, что она вдобавок написана стихами. Определенно что-то не то… Я никогда не слышала о Томасе Стернзе Элиоте и подумала, что он может приходиться родственником Джордж Элиот. Библиотекарь рассказала, что это американский поэт, проживший большую часть своей жизни в Англии. Он умер в 1964 году и был лауреатом Нобелевской премии.

До сих пор я не читала поэзии – моей целью в библиотеке было пройти весь раздел «АНГЛИЙСКАЯ ПРОЗА ОТ А ДО Я».

Но сейчас…

Я прочла: «…таково мгновенье, / Но будет и другое – и оно / Пронзит вас жгучим и нежданным счастьем…»[7]

Я разрыдалась.

Читатели поглядели на меня неодобрительно, а библиотекарша устроила выволочку: в те времена в библиотеке даже чихнуть нельзя было, не то что плакать. Я вынесла книгу наружу и прочла ее целиком, сидя на ступеньках на привычном пронизывающем северном ветру.

Непривычная и очень красивая пьеса в тот день превратила мою жизнь в почти сносную. Она примирила меня с тем, что я разочаровала и эту семью, – в случае с первой моей вины не было, но приемные дети всегда винят себя. А вот вторая неудача целиком лежала на моей совести.

Я совершенно запуталась в вопросах секса и сексуальности, вдобавок была озабочена банальными жизненными проблемами: где мне жить, что я буду есть и как успешно сдать школьные экзамены.

Не было никого, кто мог бы мне помочь, но Т. С. Элиоту это удалось.

Так что когда я слышу, что поэзия – это роскошь, поэзия – это необязательный пункт, или что она нужна только представителям образованного среднего класса, или что ее не нужно преподавать в школе, поскольку в ней нет практического смысла, или что угодно столь же странное и глупое, что говорят о поэзии и ее роли в нашей жизни, я начинаю подозревать, что тем, кто это говорит, всё в жизни доставалось слишком легко. Трудная жизнь требует трудного языка – а это и есть поэзия. Вот что предлагает литература: язык, достаточно мощный, чтобы выразить всё как есть, без прикрас.

Не укрытие, а открытие.

Во многих смыслах для меня настало время уходить. Книги захватили меня, а мать захватила книги.

Я тогда работала упаковщицей на рынке: целый день в субботу и после школы по четвергам и пятницам. На заработанные деньги покупала книги, тайком проносила их в дом и прятала под матрасом.

Всякому, у кого есть стандартного размера односпальная кровать и коллекция книжек в мягких обложках, будет известно, что под матрасом умещается в один слой семьдесят две книги. Со временем кровать становилась всё выше, как у принцессы на горошине, так что я спала ближе к потолку, чем к полу.

Моя мать была по природе своей подозрительна, но и без этого было ясно, что ее дочь собирается достичь больших высот.

Однажды ночью, заглянув ко мне в комнату, она заметила краешек торчавшей из-под матраса книги. Она вытащила ее и при свете фонарика прочла название. Не повезло – это оказались «Влюбленные женщины» Дэвида Герберта Лоуренса.

Миссис Уинтерсон знала, что Лоуренс был сатанистом и порнографом, так что она вышвырнула книгу в окно и принялась обшаривать кровать, столкнув с нее меня. В окно, выходившее на задний двор, она выбрасывала одну книгу за другой. Я ловила летающие по комнате книги и пыталась их спрятать, собака норовила схватить упавший томик и сбежать, а отец в пижаме беспомощно стоял и смотрел.

Она выбросила их все, а затем взяла небольшой керосиновый обогреватель, которым мы грели ванную комнату, вышла во двор, облила книги керосином и подожгла.

Я смотрела, как они горят и полыхают. Помню, каким теплом и светом они озарили мрачную январскую ночь. Книги всегда были для меня теплом и светом.

На каждую я надевала пластиковую обложку, потому что для меня они были ценностью. А теперь они погибли.

Утром по всему двору и в переулке валялись обгоревшие кусочки страниц. Обожженные фрагменты книжной мозаики. Некоторые я подобрала.

Может, именно поэтому я пишу так, как пишу, собираю клочки, избегая непрерывного повествования. Как там у Элиота? «Эти обрывки я выудил из-под обломков…»[8]

На некоторое время я затаилась, но сделала важный вывод: всё, что находится вовне, у тебя могут отобрать в любой момент. В безопасности остается лишь то, что внутри.

Я принялась заучивать книги наизусть. Мы всегда заучивали длинные отрывки из Библии; кажется, у тех, кто живет в культуре устных преданий, память развита лучше, чем у тех, кто полагается на письменные тексты.

Когда-то ведение летописей было не бюрократической практикой, а формой искусства. Самые первые стихи нужно было запоминать и передавать из поколения в поколение, говорилось ли в них о победе в битве или о жизни племени. «Одиссея» и «Беовульф» – это поэмы, да, но их форма имеет практический смысл. Если вы не можете их записать, то как передадите дальше? Вы выучите их наизусть. И приметесь декламировать.

Благодаря ритму и поэтическим образам стихи легче запомнить, чем прозу, легче напеть. Но мне была нужна и проза, так что я производила на свет собственные краткие версии романов девятнадцатого века – они служили мне оберегами, и я не особо беспокоилась о сюжете.

Внутри меня жили строки, цепочки путеводных огней. У меня был язык.

Художественная литература и поэзия – это зелье, лекарство. Они лечат раны на теле воображения, оставленные столкновением с жестокой реальностью.

Я была ранена, важная часть меня была разрушена – такова была моя реальность, фактическая сторона жизни. Но по ту сторону фактов обнаруживалось то, кем я могла бы быть, как еще я умела чувствовать, и до тех пор, пока у меня находились подходящие слова, образы и истории, всё было не напрасно.

Боль. И радость. Болезненная радость, о которой писал Элиот. Впервые я испытала ее по дороге к холму за нашим домом. Длинные улицы тянулись от центра города к подножию холма. Мощенные брусчаткой улицы вели прямо к задворкам заводов.

Я огляделась: окружающая действительность не походила ни на зеркало, ни на мир. Это было место, где я находилась, но не то место, где я представляла себя. Книги погибли, но они были всего лишь предметами; то, что хранилось в них, не так-то просто было уничтожить. То, что хранилось в них, теперь было во мне, и вместе мы могли выбраться отсюда.

Стоя над грудой тлеющей бумаги и букв, от которой и на следующее утро исходило тепло, я поняла, что мне есть чем заняться.

«К черту, – подумала я. – Напишу свои собственные».

Наш узкий дом стоял в длинной череде таких же. Улица была вымощена брусчаткой – твердыми плитами из йоркского песчаника. Мы жили почти в самом конце улицы, в доме под номером двести.

Внутри дом начинался с тесной и темной прихожей – вешалки для одежды в ряд и газовый счетчик, работавший от монетки. Справа от прихожей располагалась лучшая комната – гостиная, примечательная тем, что в ней стояли торшер, радиола, диван с двумя креслами из искусственной кожи и сервант.

Пройдя мимо двери гостиной, вы попадали на крутую лестницу на второй этаж. Прямо же по коридору располагались общая комната, кухня, двор, угольный подвал и туалет во дворе, который почему-то называли «Бетти».

Наверху были две спальни – одна по левую руку, другая по правую. Когда мне исполнилось четырнадцать, сырую комнатку слева, в которой вечно капало с потолка, разделили на две: спаленку для меня и уборную для всей семьи. До тех пор туалетом на втором этаже нам служило ведро. И до тех пор мы все ночевали в одной комнате: там стояла широкая кровать, на которой спал отец, и в той же кровати спала мать, когда отца не было. На узкой кровати у стены спала я. Спать я всегда умела хорошо.

Между кроватями стоял столик. С моей стороны на нем размещалась лампа в виде глобуса, а с маминой – электрические часы-будильник с танцующей балериной и ночником.

Миссис Уинтерсон любила уродливые многофункциональные электроприборы. Она одной из первых в городе приобрела корсет с электроподогревом. К несчастью, когда он перегревался, то пищал, предупреждая об этом хозяйку. А поскольку корсет очевидным образом находился под комбинацией, платьем, фартуком и пальто, мать мало что могла предпринять, чтобы остудить его – разве что снять верхнюю одежду и выйти постоять во дворе. Когда шел дождь, ей приходилось укрываться в «Бетти».

Это был хороший туалет: беленый, уютный. Внутри, за дверью, висел фонарик. Я тайком приносила туда книги и тихонько читала, объясняясь тем, что у меня запор. Это было рискованно, потому как миссис У. была большой поклонницей суппозиториев и клизм. На что только не пойдешь ради искусства…

А вот угольный погреб был паршивым местом: сырым, грязным, холодным. Я терпеть не могла, когда меня там запирали, – еще хуже, чем оставаться на крыльце. Я кричала и билась в дверь, но это не помогало. Однажды умудрилась выбить ее, и меня поколотили. Мать никогда не била меня сама. Она ждала возвращения отца и сообщала, сколько раз и чем он должен меня ударить (пластмассовой палкой, ремнем или просто ладонью).

Иногда до вынесения приговора проходил целый день, поэтому проступок и наказание теряли связь друг с другом, а сами наказания казались чересчур жестокими и бессмысленными. Из-за этого я перестала уважать родителей. А через некоторое время перестала бояться и наказаний. Поведение мое от них лучше не становилось, зато к родителям я стала испытывать – приступами – ненависть беспомощной жертвы: жгучую, тупую, со временем ставшую основой наших отношений. Ненавистью, замешанной на угле, тлеющей тихо, словно угли, и вспыхивающей с очередным преступлением и очередным наказанием.

Рабочий люд на севере Англии обитал в привычно жестоком мире. Мужчины били женщин – или, как называл это Д. Г. Лоуренс, «выписывали им оплеуху», чтобы те знали свое место. Намного реже, но бывало, что женщины били мужчин, и если это укладывалось в рамки общественной нравственности («Поделом!» – за пьянство, распутство, проигранные в карты деньги на хозяйство), то мужчины сносили побои.

Детей обычно просто шлепали – порка была делом нечастым. Дети и сами постоянно дрались – и девочки, и мальчики, – так что я с детства привыкла не обращать особого внимания на физическую боль. Я колотила своих подружек, пока однажды не поняла, что так нельзя. Даже сейчас в моменты ярости меня подмывает врезать тому, кто меня разозлил, да так, чтобы он рухнул и не встал.

Я понимаю, что это ничего не решит, и я потратила много времени, чтобы осмыслить свою склонность к насилию. Я не мягкая и не пушистая. Есть на свете люди, которые ни при каких обстоятельствах не способны совершить убийство. Я не из их числа.

Лучше это осознавать. Лучше знать, кто ты, что прячется в тебе, на что ты способна и на что могла бы пойти, если тебя серьезно спровоцировать.

Отец начал бить вторую жену через пару лет после свадьбы. Лилиан позвонила мне в Котсуолд и сказала: «Твой папаша начал швыряться вещами. Я запулила парочку в ответ».

Они к тому времени уже обживались в доме гостиничного типа для престарелых – не слишком подходящее место для домашнего насилия, и отцу было уже семьдесят семь. Я не восприняла ее слова всерьез. Чем они могли швыряться? Зубными протезами?

Я знала, что он распускал руки еще в браке с моей матерью, пока они не уверовали; знала, что и саму мать, и бабушку частенько поколачивал дед, но, пока я росла, папа бил меня только по указке матери.

На следующий день я поехала в Аккрингтон. Четыре часа за рулем. Мы отправили отца за жареной рыбой с картошкой, Лилиан приготовила чай и подала его мне в пластиковой чашке. По всему дому валялись осколки битой посуды.

– Мой чайный сервиз, – сказала Лилиан, – вот что от него осталось… Между прочим, покупала я его на свои собственные деньги.

Ее негодование было тем сильнее, что миссис Уинтерсон всю свою жизнь собирала фарфоровую посуду «Роял Альберт» и держала эту весьма уродливую сентиментальную коллекцию в серванте за стеклянными дверцами. Лилиан убедила папу продать ее и начать заново.

Лилиан была вся в синяках. Папа выглядел сконфуженным.

Я усадила его в машину и отвезла в долину Боуленд. Он любил холмы и долины Ланкашира, да и я тоже. Когда он был молод и полон сил, то усаживал меня на багажник велосипеда и крутил педали десять миль до Пендл-Хилла, где мы целый день гуляли пешком. Это были самые счастливые времена.

Папа никогда не отличался разговорчивостью, высказывался неловко и косноязычно, тогда как мы с матерью за словом в карман не лезли и яростно обменивались репликами. Возможно, именно присущая миссис Уинтерсон манера общения в стиле ветхозаветного Бога – воистину всю жизнь не прекращавшийся разговор с самой собой – и сделала отца молчаливым сверх его собственной природы.

Я спросила его, что приключилось с посудой, и где-то с полчаса он молчал, а потом заплакал. Мы выпили чаю из термоса. Он вдруг заговорил о войне.

Отец участвовал в высадке десанта союзников в Нормандии. Шел в первой волне штурмующих. У них не было боеприпасов, только штыки. Он заколол шестерых.

Вернувшись на побывку домой, в Ливерпуль, он так вымотался, что зашел в какой-то брошенный жильцами дом, устроился на кушетке и укрылся сорванными с окон занавесками. На рассвете его разбудил полицейский, который тряс его за плечо: он что, не понимает, что произошло?

Полусонный отец огляделся по сторонам. Он лежал на кушетке, укрытый занавесками, а дом исчез. Его разбомбили прошлой ночью.

Он рассказал о своем отце, который в Великую депрессию таскал его с собой по докам Ливерпуля в поисках работы. Папа родился в 1919-м, его зачали в порыве празднования окончания Первой мировой, но появление на свет отпраздновать забыли. И о том, что за ним следует присматривать, тоже забыли напрочь. Он был из поколения, подросшего аккурат к новой войне.

В двадцать его призвали на фронт. Он знал всё о беспризорности и нищете и знал, что в жизни либо первым бьешь ты, либо побьют тебя.

Каким-то образом все эти части папиной личности, на долгие годы подавленные, снова выплыли на поверхность. А вместе с ними пришли кошмары о миссис Уинтерсон и первых годах их брака.

– Я правда ее любил… – повторял он.

– Да, любил, а теперь любишь Лилиан, и швыряться в нее чайником никак нельзя.

– Конни никогда не простит, что я снова женился.

– Всё хорошо, папа. Она бы порадовалась, что ты счастлив.

– Вот уж нет.

Я подумала, что если небеса – не больше, чем просто место, если только личность там не меняется полностью, то нет, конечно же, она бы не обрадовалась. Но промолчала. Мы грызли шоколад и шли дальше. А потом он признался:

– Мне бывало страшно.

– Не нужно бояться, пап.

– Да, да, – закивал он, словно маленький мальчик, которого утешили и успокоили. Он навсегда остался маленьким мальчиком, и мне грустно, что я не заботилась о нем. Мне грустно оттого, что на свете так много детей, о которых никто не позаботился, и они так и не смогли вырасти. Постарели, но так и не выросли. Для этого нужна любовь. Если тебе повезет, любовь придет позже. Если тебе повезет, ты не станешь бить любовь по лицу.

Он сказал, что такого больше не повторится. Я отвела Лилиан в магазин за новой посудой.

– Нравятся мне эти носогрейки… – показала она. А мне нравится, что она называет кружки «носогрейками». Подходящее словечко: суешь туда свой нос, чтобы согреться.

– Это Конни во всем виновата, – сказала она. – Надо было ее в психушку сдать за то, что она сделала с тобой и твоим отцом. Ты же понимаешь, что она была чокнутая, да? Все эти дела с Иисусом, эти ее бдения и то, что она тебя из дому выгнала, револьвер, корсеты эти, цитаты из чертовой Библии везде понаклеены… Я его заставила их отскребать от стен, знаешь? Он тебя всегда любил, но она его к тебе не подпускала. А ведь он не хотел тебя выгонять.

– Он ни разу не заступился за меня, Лилиан.

– Да знаю, знаю, я ему говорила… и дом этот жуткий… и «Роял Альберт».

Моя мать вышла замуж за человека ниже по статусу. Мезальянс сулил ей безденежье и отсутствие перспектив. Мезальянс означал, что придется доказывать соседям, что вы лучше них, даже если дела у вас идут не слишком хорошо. А быть лучше означало завести сервант.

Каждый сэкономленный пенни отправлялся в жестяную коробку с надписью «РОЯЛ АЛЬБЕРТ», а каждый купленный предмет отправлялся в сервант.

Фарфоровая посуда «Роял Альберт» расписана розами, а по краешку идет золотой ободок. Нет нужды упоминать, что мы доставали ее только на Рождество и на день рождения матери в январе. В остальное время на нее можно было только смотреть.

Мы все помешались на «Роял Альберте». Я экономила на чем только могла, отец работал сверхурочно – и делали мы это лишь потому, что водружение на полку новой тарелки или соусника настолько приближало мать к ощущению счастья, насколько это вообще было возможно. Счастье по-прежнему обитало по ту сторону стеклянной дверцы, но она, по крайней мере, могла смотреть на него через это стекло, словно заключенный, которого навестил горячо любимый и желанный человек.

Она хотела быть счастливой. Полагаю, во многом поэтому я и приводила ее в такую ярость. Я просто не могла жить в космической помойке с наглухо закрытой крышкой. Ее любимым хоралом был «Господь изверг их прочь», а моим – «Возрадуйтесь, святые Божьи».

Свой я пою до сих пор и научила ему всех друзей и крестников. Он абсолютно нелепый, но в то же время – замечательный. Вот о чем там поется:

Так мы и жили: мать за пианино пела «Господь изверг их прочь», а я в угольном погребе – «Возрадуйтесь, святые Божьи».

Беда с приемными детьми в том, что вы никогда не знаете, что вам достанется.

Жизнь у нас в доме была странноватая.

До пяти лет в школу я не ходила[9]: мы жили в дедушкином доме и ухаживали за умирающей бабушкой. Учеба в такую жизнь не вписывалась.

Бабушка всё болела, а я привычно взбиралась к ней на высокую кровать, стоявшую в гостиной. Окнами комната выходила в розовый сад, в ней было светло и красиво. Я всегда просыпалась первой в доме.

Дети часто хорошо ладят со стариками. Я любила пробираться на кухню, залезать на стул и сооружать разляпистые бутерброды с джемом и сливками. Из-за рака горла бабушка только их и могла есть. Мне они тоже нравились, а впрочем, мне нравилась любая еда, к тому же в это время дня по кухне не слонялись мертвецы. Хотя, быть может, их видела только моя мать.

Готовые бутерброды я тащила на высокую кровать – мне было года четыре, наверное, – а потом будила бабушку, и мы ели, пачкая всё джемом. И читали. Она читала мне, а я ей. Я уже умела читать и читала бегло – ничего удивительного, если учесть, что моей первой книгой была Библия… но слова я любила всегда.

Она скупила для меня все книги Кэтлин Хейл про мармеладного кота Орландо. Он был чрезвычайно галантен и рыж.

Славное было время. Однажды в гости пришла мать моего отца, и мне представили ее как мою бабушку.

– У меня уже есть бабушка, – ответила я. – Мне больше не надо.

Я очень обидела этим и ее, и папу и в очередной раз доказала испорченность своей натуры. Но никто не потрудился понять мои простые математические выкладки: у меня было две мамы, потому что первая ушла навсегда. Разве две бабушки не означают того же самого?

Я так боялась потерь.

Когда бабушка умерла, первой ее обнаружила я. Я не поняла, что она мертва. Я лишь поняла, что она больше не читает рассказы про кота и не ест бутерброды с джемом и сливками.

Мы собрали чемоданы и уехали из дедушкиного дома, стоявшего в окружении трех садов у подножия покрытого лесом холма.

Снова Уотер-стрит. Дом «два на два».

Думаю, тогда-то моя мать и впала в депрессию.

Все те шестнадцать лет, что я прожила дома, отец либо отрабатывал смену на заводе, либо был в церкви. Такая у него была жизнь.

Моя мать по ночам не спала, а днем пребывала в депрессии. Такая у нее была жизнь.

Я ходила в школу, в церковь, гуляла по холмам или тайком читала. Такая у меня была жизнь.

Я рано научилась прятаться. Не показывать, что у меня на душе. Скрывать свои мысли. Единожды решив, что я из чужой колыбели, моя мать только укреплялась в этом убеждении, что бы я ни делала. Она высматривала во мне признаки одержимости демонами.

Когда я оглохла, она не повела меня к врачу, зная: либо Иисус замкнул мой слух от соблазнов мира в попытке исцелить мою надломленную душу, либо Сатана нашептывал так громко, что барабанные перепонки не выдержали и лопнули.

Мне не повезло, что глухота приключилась как раз в ту пору, когда я обнаружила у себя клитор.

Миссис У. была крайне старомодна. Она знала, что от мастурбации можно ослепнуть, так что легко сделала вывод, что и оглохнуть тоже можно.

Я подумала, что это несправедливо: многие наши знакомые носили слуховые аппараты и очки.

В городской библиотеке был целый раздел с книгами, напечатанными крупным шрифтом. Я заметила, что он находится возле кабинок для индивидуальной работы. Предположительно, одно вело к другому.

В конце концов выяснилось, что ни Иисус, ни Сатана не затыкали мне уши: мне было необходимо удалить аденоиды. Винить приходилось лишь мою низменную натуру.

Мать привела меня в больницу и устроила в детской палате, а я тут же вылезла из кровати с высоким бортиком и побежала за ней.

Она шествовала впереди – в кримпленовом пальто, высокая, грузная, от всех обособленная, и я до сих пор помню блестящий линолеум и как на нем разъезжались босые ноги.

Паника. Я и сейчас чувствую ее в теле. Должно быть, я решила, что она отдала меня обратно, чтобы меня удочерил кто-то другой.

Я помню этот день в больнице и как мне дали обезболивающее, а я начала сочинять историю о зайчике, у которого не было меха. Мама укутала его в расшитую бисером шубку, но ее стащила ласка, а на дворе стояла зима…

Надо будет как-нибудь дописать эту сказку…

Лишь спустя долгое время я узнала, что есть два вида письма: одно пишешь ты, другое пишет тебя. И второе – опасно. Ты попадаешь туда, куда не собиралась заходить. Ты всматриваешься в то, на что смотреть не хотела.

После случая с аденоидами и зайчиком я наконец пошла в школу – на год позже, чем следовало. Я очень беспокоилась, потому что мать называла школу Рассадником Заразы – и когда я спросила ее, что такое «рассадник», она ответила, что так бы выглядела наша сточная труба, если бы она не заливала туда хлорку.

Она запретила мне водиться с другими детьми, которые, по-видимому, выжили после хлорки – такие они были бледные.

Я умела читать, писать и складывать – а больше в школе мы ничем и не занимались. Но несмотря на свои знания, оценки я получала дурные: детям, которые дурно себя ведут, ставят дурные оценки. На меня наклеили ярлык дурного ребенка, и я смирилась с этим. Лучше быть хоть кем-то, чем совсем никем.

Чаще всего я рисовала ад и приносила рисунки домой, чтобы мама могла полюбоваться. Вот очень хороший способ изобразить ад: раскрасьте лист бумаги всеми цветами радуги, а сверху затрите всё черным восковым мелком. Затем возьмите булавку и рисуйте, процарапывая верхний слой. Из-под черного проступят остальные цвета. Впечатляюще и эффективно. В особенности для потерянных душ.

Когда я спалила игрушечную кухню и меня с позором выгнали из подготовительной школы, директриса – она всегда была в черном твидовом костюме, потому что носила траур по Шотландии[10], – сказала матери, что у меня есть склонность к доминированию и агрессии.

Так и было. Я колотила других детей – без разницы, мальчиков или девочек. А когда не понимала, что мне говорят на уроке, вставала и выходила из класса, и если учителя пытались уговорить меня вернуться, то начинала кусаться.

Я понимаю, что мое поведение нельзя назвать идеальным, но моя мать считала, что я одержима демонами, а директриса носила траур по Шотландии. В такой обстановке трудно быть нормальной.

Каждое утро я сама просыпалась, чтобы пойти в школу. Мать оставляла мне миску хлопьев и молоко в термосе. Холодильника у нас не было, и большую часть года он нам не был нужен: в доме было холодно, на Севере в принципе холодно, а купленную еду мы сразу съедали.

Миссис Уинтерсон рассказывала страшилки о холодильниках: они испускали газ, от которого кружится голова; мыши забирались в мотор и гибли там, а крысы, привлеченные дохлыми мышами, следовали за ними; дети залезали внутрь холодильника, дверца захлопывалась, и они не могли выбраться – она лично была знакома с семьей, чей младший отпрыск, играя в прятки, залез в холодильник и замерз насмерть. Пришлось размораживать агрегат, чтобы вызволить его тело. После этого муниципальные власти отобрали у них остальных детей… а я всё думала, почему власти вместо этого не отобрали холодильник.

Каждое утро я спускалась вниз, раздувала огонь и читала записку – она всегда оставляла мне записку. Начинался текст с общего напоминания умыться: «РУКИ, ЛИЦО, ШЕЯ И УШИ», – а потом шло назидание из Библии, например: «Взыскуй Господа своего» или «Бодрствуйте и молитесь».

Назидание каждый день было разным. Части тела, которые следовало вымыть, не менялись.

Когда мне исполнилось семь, у нас появилась собака: перед школой нужно было выгулять ее по кварталу и накормить. Список дел стал таким: «УМОЙСЯ, ПОГУЛЯЙ, НАКОРМИ, ПОЧИТАЙ».

В начальных классах на обед, как на Севере называют ланч, я возвращалась домой, потому что школа была буквально за углом. К тому времени мать уже была на ногах, мы ели пирог, зеленый горошек и читали Библию.

Позже, когда я перешла в среднюю школу, которая располагалась дальше, я перестала приходить домой на обед, поэтому перестала обедать вовсе. Мама не желала, чтобы к нам приходили проверять материальное положение, потому бесплатные школьные обеды мне не полагались, а денег на платные у нас не было. Обычно я кидала в сумку пару ломтиков белого хлеба и кусочек сыра.

Никто не считал это странным – всё было в порядке вещей. Вокруг было полно детей, которые не ели досыта.

Досыта мы ели по вечерам: у нас был небольшой огород, и овощи оттуда были очень вкусные. Мне нравилось выращивать овощи – и нравится до сих пор, я нахожу в этом тихое, неспешное удовольствие. Еще у нас были куры, а значит, и яйца. Правда, мясо мы могли себе позволить лишь дважды в неделю, поэтому нам не хватало белка.

Вечером по четвергам мы ели вареный лук или вареную картошку с огорода: папа получал зарплату по пятницам, и к четвергу в доме не оставалось денег. Зимой к четвергу счетчики электричества и газа замирали, и нам приходилось есть недоваренные лук и картошку при свете керосиновой лампы.

На нашей улице все так жили. Голодные и холодные четверги были обычным делом.

У нас не было ни машины, ни телефона, ни центрального отопления. Зимой окна покрывались наледью изнутри.

Мы всё время мерзли, но я не помню, чтобы меня это когда-то расстраивало. У отца в детстве даже носков не было, так что прогресс дошел хотя бы до наших ног.

У нас была угольная печь, которую я научилась растапливать в пять лет – сразу же после того, как мы вернулись из дедушкиного дома с центральным отоплением в продуваемый ветрами сырой домик. Отец научил меня разводить огонь, и я ужасно гордилась собой, обожженными пальцами и опаленными волосами.

Моей задачей было скручивать жгуты из бумаги, вымачивать их в керосине и складывать в жестяную коробку с плотной крышкой. Отец приносил лучину и щепал ее топориком. Угольщик бесплатно оставлял маме мешки с мелким углем, почти пылью, потому что когда-то был не прочь на ней жениться. Она воспринимала это как оскорбление собственного нравственного облика, но уголь брала.

Когда мать ложилась спать – около шести утра, – она подбрасывала в печь угольной пыли, чтобы пламя тлело тихо и ровно, и тогда жара как раз хватало до семи тридцати, когда вставала я и раздувала огонь. Ночами напролет мать слушала радио, тайно транслировавшее Евангелие за железный занавес, на Советскую Россию. Она пекла, шила, вязала, штопала, читала Библию.

Она была одиночкой до мозга костей. Одиночкой, которая страстно хотела, чтобы хоть кто-нибудь увидел и принял ее настоящую. Думаю, теперь у меня это получилось, но уже поздно.

Или нет?

Фрейд, один из величайших рассказчиков, знал: прошлое не застыло в том виде, какой предполагает линейное течение времени. Мы можем вернуться. Мы можем подобрать то, что обронили. Мы можем починить то, что другие сломали. Мы можем поговорить с умершими.

Миссис Уинтерсон оставила после себя то, что сделать не смогла.

Например, у нее так и не получилось сделать наше жилище домом.

Румынский философ Мирча Элиаде замечательно называет дом – в онтологическом и географическом смысле – «сердцем реального».

Дом, пишет он, есть пересечение двух линий – вертикальной и горизонтальной. С одной стороны вертикальной плоскости расположено небо или мир горний, с другой – мир мертвых. В горизонтальной плоскости происходит движение этого мира, неустанно перемещаемся мы и многочисленные другие его обитатели.

Дом есть место упорядочения. Место, где порядок вещей складывается воедино, где живые и мертвые, духи предков и нынешние обитатели собираются вместе, где неустанное движение замирает.

Покинуть дом можно лишь в том случае, если он у вас до этого был. Уйти из дома означает не только географически или пространственно отделиться, нет, это также значит отделиться эмоционально, хотите вы того или нет. Навсегда или с возможностью вернуться.

Для беженцев и бездомных отсутствие этой критически важной координаты в пространстве имеет серьезные последствия. В лучшем случае можно каким-то образом решить проблему, компенсировать ее. В худшем – перемещенное лицо оказывается совершенно дезориентировано. Нет ни севера, ни стрелки компаса. Дом – это намного больше, чем место, где можно укрыться; дом – это наш центр притяжения.

Кочевые народы привыкают перевозить свои дома с собой: расставляют или возводят знакомые конструкции заново на каждом новом месте. Когда мы переезжаем, мы перевозим с собой невидимую идею дома, и идея эта заключает в себе очень много смыслов. Вовсе не обязательно находиться в одном и том же доме или на одном и том же месте, чтобы сохранять психическое здоровье и эмоциональную стабильность, но прочный внутренний стержень иметь обязательно – и он отчасти опирается на происходящее во внешнем мире. Внутренняя и внешняя стороны нашей жизни образуют кокон, в котором мы учимся жить.

С домом мне было сложно. Там не было ни порядка, ни чувства безопасности. Я ушла из дома в шестнадцать и с тех пор постоянно переезжала. А потом вдруг, по чистой случайности, нашла и сохранила за собой два домика, весьма скромных, один в Лондоне, другой в деревне. В этих домах я жила только в одиночестве.

Не очень приятно признавать, но тринадцать лет я справлялась с жизнью в паре только потому, что у меня было много отдельного пространства. Я не люблю беспорядок, с радостью готовлю и убираю, у меня всё лежит по полочкам, но мне трудно выдерживать присутствие другого. Очень хотелось бы, чтобы было иначе, – я бы с радостью жила вместе с кем-то, кого люблю.

Но не уверена, что у меня получится.

Так что придется смириться с моей не слишком проработанной потребностью в уединении и личном пространстве.

Миссис Уинтерсон считала, что у меня не может быть от нее секретов. Она копалась в моих вещах, читала мои дневники, блокноты, рассказы и письма. В ее доме я никогда не ощущала себя в безопасности, а когда она вынудила меня уйти, я восприняла это как предательство. Ужасное, тошнотворное осознание, что я всегда была и буду там чужой, смягчается тем, что теперь все мои дома принадлежат мне одной и я могу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится.

У меня никогда не было ключа от дома на Уотер-стрит, так что меня или пускали внутрь, или нет. Странно, что я до сих пор так люблю крылечки – какой-то мазохизм, учитывая, сколько времени я провела сидя на нашем крыльце; но есть две части дома, которые много значили для меня в детстве и без которых я по-прежнему не могу обойтись.

Это порог и очаг.

Друзья шутят, что моя дверь открыта настежь, пока не наступает время идти спать или в кухню не начинает залетать снег. Первое, что я делаю, когда просыпаюсь, – открываю заднюю дверь. Уже потом, если на дворе зима, развожу огонь.

Долгие часы, которые я просиживала на пороге, научили меня распознавать пограничные пространства. Мне нравится манера кошек быть наполовину внутри и наполовину снаружи, дикими и домашними одновременно. Я тоже и дикая, и домашняя. Я домашний зверь, но только пока дверь открыта.

Я полагаю, в этом и кроется разгадка – никто и никогда больше не запрет меня в доме, не заставит сидеть под дверью снаружи. Моя дверь открыта, и открываю ее я.

Порог и очаг – пространства мифа. В нашей культуре они наделены священными, ритуальными смыслами. Пересечь порог значит попасть в другой мир – внешний или внутренний, – и мы не можем знать наверняка, что скрывается за дверью, пока не откроем ее.

Каждый хоть раз видел сон, как открывает знакомую дверь и попадает в незнакомое помещение. Один из входов в Нарнию скрывался в шкафу. В сказке о Синей Бороде запрещено открывать одну особенную дверь. Вампир не может переступить порог, на котором разбросан чеснок. Стоит только открыть дверь будки – машины времени из сериала «Доктор Кто», – и вы окажетесь в огромном, изменчивом пространстве.

Традиция вносить невесту в новый дом на руках – это обряд перехода: один мир она оставляет позади, в другой входит. Даже сейчас, покидая отчий дом, мы совершаем символическое действие, а не просто уходим с чемоданом.

Наша собственная входная дверь может выглядеть симпатично или ужасать одним своим видом; очень редко это всего лишь дверь.

Пересечения внутреннего и внешнего, разные миры, символические пространства – всё это мои частные координаты, из которых я в своих текстах пытаюсь вывести общие истины.

Личные истории интересны другим, если они делают окружающий мир чуточку понятнее и предлагают нравственный ориентир. Насыщенная история – например сюжет «Апельсинов» – захватывает большее пространство, чем то, в котором события развернулись в действительности. История переступает порог, отделяющий мой мир от вашего. Мы встречаемся с вами на крыльце истории.

Для меня книги стали домом. Они не делают жилище домом, они и есть дом – вы открываете книгу, словно дверь, и заходите внутрь. А там – иное пространство, иное время.

А еще там тепло – очаг. Я сажусь с книгой, и мне становится теплее. Я знаю это по холодным ночам, проведенным на ступеньках.

Миссис Уинтерсон жила в одном и том же доме на Уотер-стрит с 1947 по 1990 год, до самой смерти. Был ли он для нее святилищем? Не думаю. Был ли он местом, где она хотела находиться? Нет…

Она терпеть не могла всё мелкое и дешевое, но в конечном счете оно-то ей и досталось. Я же купила, между прочим, пару больших домов, – лишь потому, что по инерции пыталась сделать то, что не удалось ей. У меня куда более умеренные предпочтения – но понять это можно, лишь закрыв сделки купли-продажи в угоду призраку собственной матери.

«Как и большинство людей, я долгое время жила с отцом и матерью…» – так начинаются «Апельсины». А заканчиваются они тем, как молодая женщина, назовем ее Джанет, возвращается домой и обнаруживает, что там всё по-прежнему, разве что появился электронный орган, поэтому в рождественских гимнах больше басов и ударных, но в остальном жизнь ничуть не изменилась. Гигантская фигура матери, скрючившейся в тесном домишке; она всё так же тащит в дом бесконечный «Роял Альберт» и электроприборы, подбивает приходскую бухгалтерию в учетной книге, курит по ночам в облаке средства от мух и прячет сигареты в коробке с надписью «КАНЦЕЛЯРСКИЕ РЕЗИНКИ».

Как и большинство людей, оглядываясь, я вижу отчий дом застывшим во времени или, вернее будет сказать, стоящим вне времени, потому что он виден так ясно и не меняется, а войти в него можно, только переступив через порог собственных воспоминаний.

Мне нравится, что и по сей день в доиндустриальных обществах и религиозных культурах различают два вида времени: линейное (оно же циклическое, потому что история повторяет саму себя, даже если кажется, что она идет поступательно) и истинное время, неподвластное часам и календарю, – время, по которому живет душа. Истинное время обратимо и поправимо. Именно поэтому во всевозможных религиозных обрядах то, что произошло однажды, регулярно воспроизводится: исход евреев из Египта, Рождество, Пасха, в языческой культуре – день летнего солнцестояния или гибель божества. Участвуя в ритуале, мы выходим за пределы линейного времени и вступаем во владения времени истинного.

Время можно точно определить и зафиксировать лишь в механизированном мире. В нем мы превращаемся в тех, кто вечно глядит на часы, кто считает минуты. И тогда время, как и вся остальная жизнь, становится однородным и упорядоченным.

Когда в шестнадцать лет я ушла из дома, я купила маленький коврик. Это был мой компактный переносной мир.

В какой бы комнате, в каком бы временном пристанище я ни оказывалась, я раскатывала коврик. Карту моих скитаний. Невидимые для других, в коврике жили все места, где я когда-либо останавливалась – на несколько недель, на несколько месяцев. Когда я впервые ночевала на новом месте, мне нравилось лежать в постели и разглядывать коврик, напоминая себе: у меня есть всё, что мне нужно, пусть и совсем немного.

Иногда нам приходится жить в ненадежных и временных местах. В неподходящих местах. В неправильных местах. А иногда и безопасное место не помогает.

Почему я ушла из дома в шестнадцать? Это было одно из тех судьбоносных решений, которые меняют жизнь. Сейчас мне кажется, что тогда я находилась на грани здравого смысла: разумнее было бы притихнуть, потерпеть, научиться врать поискуснее и уйти попозже.

Но я заметила, что разумный подход хорош, только когда решения не слишком значительные. Когда же на кону вся жизнь, приходится рисковать.

А затем наступает шок: рискуя, совершая верный поступок, приближаясь к границам здравого смысла, пересекая их и вступая на неизведанную территорию, оставляя позади все привычные запахи и огни, вы не ощущаете ни великой радости, ни огромного прилива энергии.

Вы по-прежнему несчастливы. Вам становится только хуже.

Это время скорби. Утрат. Страха. Мы изводим себя вопросами, доходя до полного изнеможения и бессилия.

А дальше выползают трусливые доброжелатели: «Видишь, а мы предупреждали!»

На самом деле ни о чем они вас не предупреждали.

– Разве это церковь? Слепили вместе два домика и радуются.

Шестнадцать лет подряд центром моей жизни была пятидесятническая церковь Елим на Блэкбёрн-роуд в Аккрингтоне. В ней не было ни скамеек, ни алтаря, ни нефа, ни пресвитерия, ни витражей, свечей или органа.

Зато были деревянные складные стулья и длинный низкий амвон (больше похожий на сцену, чем на традиционную кафедру), пианино из паба и купель.

Купель наполняли водой для таинства крещения. Подобно тому, как Иисус крестил своих последователей в реке Иордан, мы полностью окунали новообращенных в небольшой, но глубокий бассейн. Чтобы вода была теплой, накануне ее начинали медленно подогревать.

Тем, кому предстояло пройти обряд крещения, выдавались небольшие коробочки для зубных протезов и очков. Сначала туда складывали только очки, но однажды миссис Смолли открыла под водой рот, чтобы вознести хвалу Господу, и потеряла верхнюю вставную челюсть. Пастор плавать не умел, так что пришлось прихожанам нырять в купель и выуживать челюсть со дна, а мы тем временем в качестве ободрения распевали «Я сделаю вас ловцами человеков». Стало ясно: первую потерю зубного протеза можно списать на досадную случайность, но если такое произойдет снова, небрежение превратится в халатность. Поэтому с тех пор крещение проходило без вставных челюстей – если они у вас в принципе были, а у большинства они действительно были.

По поводу того, как хоронить или кремировать покойников – с зубными протезами или без, – также велись жаркие дебаты.

Как и большинство пятидесятнических объединений, церковь Елим проповедовала веру в воскрешение тел в Судный день. Миссис Уинтерсон с этим не соглашалась, но помалкивала. Дискуссионный вопрос состоял вот в чем: если вам удалили зубы (а это было обычное дело в те времена), получите ли вы их назад, когда раздастся трубный глас? Если да, то не помешают ли зубные протезы? А если нет, то что же вам, вечность без зубов маяться?

Некоторые говорили, что это неважно, потому что в загробной жизни жевать нам не придется, другие возражали, что очень даже важно, ведь всем хочется предстать пред Иисусом в самом лучшем виде…

Споры не затихали…

Миссис Уинтерсон не желала, чтобы ее тело воскресло, потому что она никогда его не любила, ни единой минутки за всю свою жизнь. И хотя она верила в конец времен, воскрешение тела казалось ей делом ненаучным. На мои вопросы она отвечала, что видела кинохроники французской студии «Пате», снятые в Хиросиме и Нагасаки, и знала всё о Роберте Оппенгеймере и проекте «Манхэттен». Она пережила войну. Ее брат служил в авиации, мой отец – в армии. Война была их жизнью, а не страницами учебника истории. По ее словам, после атомной бомбардировки верить в массу больше невозможно, остается верить только в энергию. «Пока мы живем, мы – масса. Настанет час, и мы превратимся в энергию, вот и всё».

Я долго размышляла об этом. Она подметила нечто бесконечно сложное и в то же время совершенно простое. Вычитав в книге Откровения, что «вещи мира сего прейдут», «земля и небеса скроются, свившись как свиток книжный», она уверилась в неизбежности превращения массы в энергию. Ее дядюшка, любимый брат любимой ею матери, был ученым. Она и сама была умной женщиной. Где-то между одержимостью словом Божьим и жесткими рамками поведения, откровенной депрессией и отвержением книг, знаний, жизни – она увидела, как взрывается атомная бомба, и осознала: истинная природа мира заключается в энергии, а не в массе.

Но она так и не поняла, что энергия могла быть ее истинной природой и при жизни. Что ей не обязательно было попадаться в ловушку массы.

Те, кому предстояло пройти обряд крещения, облачались в белые покрывала – одни надевали наряд с гордостью, другие стеснялись, – и пастор задавал один простой вопрос: «Принимаешь ли ты Господа Иисуса Христа как своего спасителя?»

Отвечать полагалось: «Принимаю». В этот момент принимающий крещение вступал в воду, двое крепких мужчин поддерживали его с обеих сторон, а пастор опрокидывал его на спину и полностью окунал – символ окончания старой жизни и начала новой. Когда промокшие до нитки новообращенные выходили из воды, им возвращали вставные зубы и очки, а потом отправляли в кухню – обсыхать.

Крестильные службы имели большой успех и сопровождались ужином, на котором подавали картофельный пирог с мясным фаршем.

Младенцев в церкви Елим не крестили. Крещение предназначалось исключительно взрослым или хотя бы тем, кто вот-вот должен был вступить во взрослую жизнь, – мне, например, было тринадцать. Никто не мог пройти этот обряд в церкви Елим до тех пор, пока не примет Христа как спасителя, а главное – пока не будет в состоянии понять, что это означает. Христос заповедовал, что его последователи должны быть рождены дважды: от плоти и от духа святого – отголосок языческих и племенных церемоний инициации. Требуется обряд посвящения, осознанный переход от жизни, доставшейся вам по воле случая и обстоятельств, к жизни, которую вы выбираете сами.

Психологически гораздо комфортнее выбирать жизнь и образ жизни осознанно, чем считать ее животным даром, доставшимся тебе по прихоти природы и случая. «Второе рождение» защищает психику, пробуждая самосознание и осмысленность.

Я знаю, что этот процесс легко превращается в механическое заучивание, когда выбирать не приходится и когда искренним вопросам предпочитают ответы, какими бы бессмысленными они ни были. Однако же сам принцип сознательного выбора пути я считаю благом. Я видела много обычных работяг, как мужчин, так и женщин (включая меня саму), чья жизнь благодаря церкви стала более глубокой и содержательной. Этим людям не довелось получить образование, но изучение Библии давало пищу их уму. После работы они собирались в церкви и шумно спорили на религиозные темы. Принадлежность к чему-то большому и важному давала им ощущение единства и осмысленности бытия.

Человеку не годится жить одними естественными потребностями, это пристало лишь животным. Мы не можем просто есть, спать, охотиться и размножаться, мы во всем ищем смысл. Западный мир разделался с религией, но не с нашими религиозными порывами. Кажется, нам необходима высшая цель, жизненная задача – одних лишь денег, отдыха или социального прогресса недостаточно.

Нам еще придется отыскать новые способы наполнить жизнь смыслом, хоть и неясно, как это сделать.

А для прихожан пятидесятнической церкви Елим в Аккрингтоне жизнь была наполнена чудесами, знамениями, благоговением и практической пользой.

Движение пятидесятников зародилось в 1915 году в Монахане, в Ирландии, хотя его основатель Джордж Джеффрис был родом из Уэльса. Название Елим можно найти в стихе 27 главы 15 книги Исхода: Моисей вел несчастных, уставших и жадных до божьего знамения израильтян сквозь пустыню, и вот они «пришли в Елим, оазис, где было двенадцать источников воды и семьдесят финиковых дерев, и расположились там станом при водах».

Если курица ваша больше не несется – помолитесь над ней, и яйца воспоследуют. На пасхальных службах мы всегда благословляли кур, ведь у многих прихожан они были: наши обитали в специальном загончике на огороде, у большинства людей куры жили на задних дворах. Рутинный визит лисицы превращался в притчу о воровских замашках Сатаны. А курица, которая не желала нестись, несмотря на возносимые над нею молитвы, была подобна душе, отвратившейся от Иисуса, – гордой и бесплодной.

Если вы вывесили постиранное белье, а его намочил дождь, нужно было собрать несколько верующих и помолиться о хорошем ветре, чтобы вещи просохли. Поскольку телефонов ни у кого не было, мы часто заходили к соседям с просьбой о помощи. Миссис Уинтерсон, разумеется, никуда не ходила: она молилась в одиночестве, стоя, словно ветхозаветный пророк, а вовсе не грешник, преклоняющий колени.

Ее страдания служили ей защитным доспехом. Мало-помалу он стал второй кожей. Тогда она уже не могла его снять. Она умерла в муках и без болеутоляющих.

Остальных же, включая меня, уверенность в том, что Бог где-то рядом, примиряла с неуверенностью в будущем. У нас не было банковских счетов, телефонов, автомобилей, не было туалетов в доме, а нередко и ковров, не было стабильной работы и почти не было денег. Церковь была местом взаимопомощи, местом, где можно было мечтать. Прихожане, и я в том числе, не отчаивались и не падали духом. Ну и что с того, что у нас была всего одна пара туфель и не оставалось еды к четвергу? «Ищите же прежде Царства Божия, и это всё приложится вам…»

Это хороший совет, если Царство Божье – место по-настоящему значимое, место, где бытовые факты и цифры не важны, если вы любите его ради него самого…

В мире, ставшем утилитарным и механическим, Царство Божье – не место, но символ – восстает, словно вызов, который любовь бросает властному высокомерию и упоению богатством.

Вечер понедельника – собрание сестер.

Вечер вторника – изучение Библии.

Вечер среды – молитвенное собрание.

Вечер четверга – собрание братьев «Сделай сам».

Вечер пятницы – молодежная группа.

Вечер субботы – религиозное бдение (выездное).

Воскресенье – весь день.

Вечера братства «Сделай сам» были посвящены практическим делам: мелкому ремонту в церкви или помощи кому-то из братьев по дому. Субботние религиозные бдения были самым захватывающим событием недели – обыкновенно ради них мы отправлялись в другую церковь, а летом даже в евангельский палаточный поход.

В приходе был огромный шатер, так что каждое лето мы снаряжали Поход во Славу Божью. Мои родители обновили брачные клятвы во время такого похода: в шатре, установленном на клочке ничейной земли под Аккрингтонгским виадуком.

Моя мать любила Походы во Славу Божью. Едва ли она верила хотя бы в половину того, во что полагалось, и зачастую предлагала свои собственные богословские толкования. Но, думается мне, не будь того вечера в шатре Славы Божьей, когда они с отцом обрели Господа, она бы ушла из дома с маленьким чемоданчиком и никогда больше не вернулась.

Так что каждый год, завидев в поле шатер и услышав, как фисгармония играет гимн «Пребудь со мною», миссис Уинтерсон хватала меня за руку и произносила: «Я чую Иисуса!»

Запах брезента (летом на севере Англии постоянно идут дожди), запах супа для участников похода и запах отсыревших листовок со словами гимнов – вот как пах Иисус.

Если вы хотите спасать души (а кто не хочет?), шатер – это самая подходящая временная конструкция. Это метафора нашей непостоянной жизни, лишенной фундамента и открытой всем ветрам. Это заигрывание со стихией. Ветер дует, шатер вздувается, но разве кто-то чувствует себя потерянным и одиноким? Ну-ка, все дружно отвечаем! Фисгармония играет «Обрети в Иисусе друга».

Внутри шатра вы на одной волне с окружающими, пусть даже и не со всеми знакомы. Уже то, что вы вместе под брезентом, делает вас едва ли не кровными родственниками, и когда вы видите улыбающиеся лица, чуете запах супа, а стоящий рядом спрашивает, как вас зовут, – уж наверное, вы захотите спасения. Здорово всё-таки пахнет Иисус.

Шатер стал тем, чем для поколения моих родителей была война. Жизнь не обыденная, но та, в которой обычные правила не работают. Когда можно забыть о долгах и заботах. Когда у всех одна общая цель.

Я так и вижу их: отец в вязаной кофте и вязаном галстуке стоит у полога, входят люди, он всякому пожимает руку, а мать посередине прохода помогает людям рассесться.

Там есть и я – раздаю листовки со словами гимнов или запеваю хоралы – в евангельских церквях поют много хоралов: коротких, остроумных, веселых, с зажигательным ритмом, их легко запомнить. Например, «Возрадуйтесь, святые Божьи».

Противоречия непросто заметить, пока не почувствуешь их на своей шкуре: чувство товарищества, простые радости, доброта, щедрость, удовольствие от того, что тебе есть чем заняться по вечерам в городишке, где заняться вообще-то абсолютно нечем, – и всё это на фоне жесткости догм, жалкой косности: ни выпивки, ни курева, ни секса не дозволялось (если вы состояли в браке, то занятия сексом следовало свести к необходимому минимуму). Кино тоже было под запретом (исключение сделали для «Десяти заповедей» с Чарлтоном Хестоном в роли Моисея), читать было позволено исключительно религиозную литературу, красиво одеваться было нельзя (мы, впрочем, и так не могли себе этого позволить), никаких танцев (разве что в церкви – что-то вроде ирландской джиги в божественном экстазе), никакой поп-музыки, никаких карточных игр, никаких походов в паб – даже за апельсиновым соком. Телевизор смотреть было можно, но только не по воскресеньям. По воскресеньям его накрывали салфеткой.

Но мне нравилось, когда в каникулы наступал сезон Походов во Славу Божью. Можно было сесть на велосипед и катить тридцать, а то и сорок миль до места, где стоял шатер. Там кто-нибудь угощал тебя колбасой или пирогом, а потом была служба, и много часов спустя те, кто приехал издалека, забирались в спальные мешки и укладывались спать на полу. Мы же возвращались на велосипедах домой.

Миссис Уинтерсон приезжала на автобусе, отдельно от всех, чтобы спокойно покурить.

Как-то раз она привезла с собой тетушку Нелли. Они обе курили, но условились держать это в секрете. Тетушка Нелли когда-то была прихожанкой методистской церкви, но передумала. Все вокруг звали ее тетушкой, хоть своей семьи у нее не было. Думаю, она с этим именем и родилась.

Тетушка Нелли снимала квартирку в каменном заводском доме в городских трущобах. Комнатка внизу, комнатка наверху. Туалет на три дома стоял во дворе. Он был очень чистый – все уличные туалеты надлежало держать в чистоте – а в этом еще и висело изображение юной королевы Елизаветы Второй в военной форме. Кто-то приписал на стене «БЛАГОСЛОВИ ЕЕ ГОСПОДЬ».

Уборная у тетушки Нелли была общая, зато кран с холодной водой на улице у нее был свой собственный, в комнате стояла угольная печка, а на ней – большой жестяной чайник и тяжеленный утюг. Мы считали, что тетушка гладит им вещи, а на ночь кладет его в постель, чтобы согреться.

Незамужняя тетушка Нелли – ноги колесом, волосы как пакля – была очень худой, как человек, который постоянно недоедает. А еще ее никто никогда не видел без пальто.

Когда наши женщины пришли, чтобы обмыть ее тело и положить его в гроб, им пришлось срезать с пальто пуговицы, иначе его было никак не снять. Они потом рассказывали, что материал больше походил на рифленое железо, чем на твид.

Тогда и выяснилось, что она носила шерстяное белье: свободного кроя лиф, шерстяные чулки и некое подобие нижней юбки из кусочков и лоскутков – должно быть, она латала ее в течение многих лет. Вокруг шеи у нее был повязан плотный мужской шелковый шарф, незаметный под пальто, и этот довольно роскошный аксессуар стал предметом домыслов: неужто у нее был кавалер?

Если и был, то, должно быть, во время войны. Ее подруга сказала, что во время войны у каждой женщины был возлюбленный, а уж женатый или нет – неважно.

Как бы то ни было, теперь на ней был шарф, нижнее белье, пальто – и ничего больше. Ни платья, ни юбки, ни блузки.

Мы подумали, может, она в последнее время так плохо себя чувствовала, что не находила сил одеваться, хоть и по-прежнему ходила в церковь и на рынок? Сколько ей было лет, никто точно не знал.

До сих пор никто из нас не поднимался на второй этаж ее дома.

В маленькой комнатке было почти пусто. Крохотное окно заклеено газетой для тепла, на дощатом полу прикорнул вязаный крючком коврик, какие делают из обрезков хлопка: шероховатые на ощупь, они лежат на полу, словно понурые собаки.

В углу стоял железный каркас кровати, на который были навалены жиденькие перины – едва ли на набивку каждой из них пустили больше одной утки.

На стуле лежала пыльная шляпа. Имелось ведро для ночных надобностей. На стене – фотография молодой тетушки Нелли в белом платье в черный горошек.

Рядом стоял шкаф, в котором обнаружились два комплекта чистых штопаных трусов и две пары чистых плотных шерстяных чулок. А еще в нем висело обернутое в упаковочную бумагу то самое черно-белое платье в горошек. Подмышками у него были нашиты накладные подушечки, чтобы уберечь ткань от пота, – так делали до появления дезодорантов. Вечером их стирали вместе с чулками.

Мы всё обыскали, но вскоре стало ясно, что искать попросту нечего. Тетушка Нелли не снимала пальто, потому что у нее не было другой одежды.

Женщины обмыли ее и обрядили в платье в горошек. Показали мне, как придают телу приличный вид. Это была не первая моя встреча с покойником, ведь я ела бутерброды с джемом, сидя подле умершей бабушки, а в шестидесятые на Севере и вовсе полагалось три дня держать дома открытый гроб, и это никого не беспокоило.

Но прикасаться к мертвому телу так странно – мне и сейчас это кажется странным, – кожа быстро меняется и будто усыхает. И всё же я бы не доверила обмывать и обряжать любимое тело постороннему человеку. Это последнее, что можно сделать для человека, и это последнее, что вы можете сделать совместно, твое и его тело, как прежде. Нет, посторонних к этому допускать нельзя…

У тетушки Нелли лишних денег не водилось. Но дважды в неделю она собирала столько соседских детей, сколько могло втиснуться в ее комнатку, и готовила луковый или картофельный суп, дети приходили с мисками, и она наполняла их варевом прямо с плиты.

Она разучивала с ними песенки и рассказывала библейские истории. Тридцать или сорок тощих голодных детишек толпились во дворе, а иногда приносили гостинцы от своих матерей – булочки или ириски – и делили на всех. У всех были вши. Дети любили тетушку Нелли, а она любила их. Свой промозглый темный домик с единственным окошком и закопченными стенами она называла Солнечным уголком.

Это был мой первый урок любви.

Я нуждалась в уроках любви. Я нуждаюсь в них до сих пор, ибо нет ничего проще и ничего сложнее, чем любовь.

Ребенок вправе ожидать от родителя безусловной любви, пусть даже в действительности это редко складывается именно так. Мне такой любви не досталось, поэтому я росла очень нервным и недоверчивым ребенком. Вдобавок немного хулиганистым, потому что никто не должен был одолеть меня в драке или увидеть, как я плачу. Дома мне было не расслабиться, не окружить себя невидимым гулким куполом, чтобы остаться наедине с собой, пусть и в присутствии других. Все эти неупокоенные мертвецы, бродившие по кухне, мыши, маскирующиеся под эктоплазму, внезапные приступы игры на пианино, то и дело возникающий револьвер, мать, горной цепью неумолимо нависающая надо мной, и кошмар отхождения ко сну – ведь если папа работал в ночную смену, а она всё-таки ложилась, это значило, что всю ночь в доме будет гореть свет, а она будет читать о Судном дне – да и сам апокалипсис вечно маячил на горизонте. Словом, дома едва ли можно было расслабиться.

Под Рождество дети обыкновенно оставляют Санта-Клаусу какой-нибудь гостинец, чтобы он порадовался, спустившись с подарками по дымоходу. Я же готовила гостинцы для четырех всадников Апокалипсиса.

– Мамочка, это будет сегодня?

– Не спрашивай, по ком звонит колокол.

Миссис Уинтерсон не умела успокаивать. Придите к ней за утешением – и вам его не видать. Я никогда не спрашивала, любит ли она меня. Она любила меня в те дни, когда была на это способна. Я искренне верю, что большего она дать не могла.

Когда в детстве на любовь нельзя положиться, свыкаешься с мыслью, что такова природа самой любви, ее неотъемлемое свойство – ненадежность. Лишь намного позже дети начинают понимать, что их родители делали что-то не так. Любовь, которая достается нам в самом начале жизни, становится эталоном.

Я не знала, что любовь может быть постоянной. Не знала, что на любовь другого человека можно положиться. Миссис Уинтерсон поклонялась ветхозаветному Богу, но, быть может, любви не пристало уподобляться божеству, которое требует абсолютной покорности от своих «чад» и при этом готово без лишних раздумий их утопить (Ноев ковчег), убить тех, кто его раздражает (Моисей), или позволить Сатане разрушить жизнь самого безобидного из них (Иов).

Бог меняется и совершенствуется благодаря взаимодействию с людьми – это так, но миссис Уинтерсон к взаимодействию склонности не имела, людей не любила – а потому никогда не менялась и к улучшениям не стремилась. Она одним ударом сбивала меня с ног, а потом пекла кекс, чтобы наладить отношения. И очень часто на следующий вечер после того, как она выгоняла меня на крыльцо и запирала за мной дверь, мы спускались к закусочной, покупали там рыбу с жареной картошкой, садились на лавочку и ели прямо с газеты, глазея на прохожих.

Большую часть собственной жизни я поступала так же, потому что лишь такая любовь была мне знакома.

Добавьте к этому мою непокорность и горячность – и любовь станет довольно опасной затеей. Меня никогда не тянуло к наркотикам, меня затягивало в любовь – любовь безумную, отчаянную, скорее вредоносную, чем целительную, скорее болезненную, чем здоровую. Я затевала ссоры, махала кулаками, а на следующий день пыталась всё наладить. Я, не говоря ни слова, уходила, и мне было наплевать.

Любовь полна жизни. Я не была согласна на бледную ее версию. Любовь исполнена силы. Я не была согласна на выхолощенную ее разновидность. Я никогда не уклонялась от грандиозности любви, но в то же время понятия не имела, что любовь может быть такой же надежной, как солнце. Восходить, словно солнце, каждый день.

Тетушка Нелли выражала свою любовь через суп. Ей не нужны были благодарности, она не стремилась «творить добро». По вторникам и четвергам она кормила любовью всех детишек, которых только могла найти, и даже если бы в ее дверь постучали четыре всадника Апокалипсиса, только что в щепки разнесшие туалет во дворе, им бы тоже налили суп.

Я иногда проходила мимо ее крошечного домика, но никогда не задумывалась о том, что она делала. И только позже, много позже, пытаясь научиться любить, я задумалась о важности банального постоянства. Возможно, будь у меня собственные дети, я бы дошла до этого быстрее, а может, искалечила бы их так же, как искалечили меня.

Учиться любить никогда не поздно.

Но страшно.

В церкви мы слышали о любви каждый день, и однажды после молитвенного собрания меня поцеловала девочка постарше. Впервые в жизни меня заметили и меня желали. Мне было пятнадцать лет.

В ответ я влюбилась – а что еще мне оставалось?

Как любая парочка подростков, мы вели себя в духе Ромео и Джульетты: глядели друг на друга, тайно встречались, обменивались записочками в школе, обсуждали, как сбежим вместе и откроем книжный магазин. Я оставалась у нее на ночь, потому что ее мама работала в ночные смены. В один из вечеров она даже пришла на Уотер-стрит, чтобы заночевать у меня, что было очень необычно, ведь миссис Уинтерсон терпеть не могла гостей.

Но Хелен пришла, ночью мы забрались в одну постель. Уснули. В комнату зашла моя мать с фонариком. Я помню, как проснулась от света в лицо. Она переводила луч фонарика, яркого, как автомобильные фары, с лица Хелен на мое. Свет скользнул вниз по узкой кровати и вырвался в окно, словно сигнал.

Это и был сигнал. Он возвещал конец света.

Миссис Уинтерсон увлекалась эсхатологией. Она всерьез ожидала Судного дня и готовилась к нему. Дома мы всегда пребывали на грани нервного срыва. Решения пересмотру не подлежали. Отменить случившееся было нельзя. Когда она поймала меня на краже денег, то сказала: «Я больше никогда не буду тебе доверять». И с тех пор действительно не доверяла. Когда она узнала, что я веду дневник, то изрекла: «У меня никогда не было секретов от моей матери… но я же тебе не мать, правда?» И это стало правдой. Когда я захотела научиться играть на ее пианино, она заявила: «Я продам его раньше, чем ты вернешься из школы». И выполнила свое обещание.

Но лежа в кровати и делая вид, что не замечаю света фонарика, притворяясь спящей, а потом снова погружаясь в запах Хелен, я смогла поверить, что ничего страшного не произошло, – и это было действительно так. До поры до времени.

Я не знала, что она позволила Хелен остаться, потому что искала улики. Она перехватила одно из наших писем. Она уже видела, что мы держимся за руки. Она заметила, как мы друг на друга смотрим. Ее разум был порочен, она и представить себе не могла чистое и свободное чувство, которым мы были охвачены.

На следующее утро она ничего не сказала. Молчала еще некоторое время. Она едва заговаривала со мной, впрочем, она и прежде часто замыкалась в себе… Дома было тихо и спокойно, как перед бомбежкой.

А потом началось.

Шла обычная воскресная служба. Я немного на нее опоздала и заметила, что все на меня посматривают. Мы пели и молились, а потом пастор перешел к новостям: выяснилось, что две прихожанки отвратительно согрешили. Он зачитал отрывок из Послания к Римлянам 1:26: «…женщины их заменили естественное употребление противоестественным…»

Не успел он начать, как я уже всё поняла. Хелен залилась слезами и выскочила из церкви. Мне было велено идти с пастором. Он был терпелив. Он был молод. Думаю, он не хотел шумных разбирательств. Но разбирательств жаждала миссис Уинтерсон, и на ее стороне была старая гвардия. Было решено устроить сеанс изгнания бесов.

Никто поверить не мог, что столь благочестивая девушка, как я, могла заняться сексом, да еще и с другой женщиной. Не может быть! Наверняка мною завладел демон.

Я ответила, что никакого демона не было. Сказала, что люблю Хелен.

Мое упрямство только ухудшило ситуацию. Я понятия не имела, что во мне сидит бес, тогда как Хелен мгновенно распознала своего и сказала: «Да, да, да!» Я ужасно на нее разозлилась. Неужели любовь совсем ничего не стоит, раз от нее так легко отказаться?

Ответ был положительный. Но они напрасно забыли, с чего началась моя маленькая жизнь: я была готова к тому, что от меня откажутся. Любовь рассыпалась на части вскоре после моего рождения и сейчас снова трещала по швам. Но я не хотела верить, что любовь – такая хлипкая штука. Поэтому, когда Хелен разжала руки, я вцепилась в нее еще крепче.

Отец не желал участвовать в изгнании бесов, но даже не попытался его предотвратить. Он ушел на внеочередную смену, а мать впустила в дом церковных старейшин, чтобы те провели молебен и службу отречения. Они должны были молиться, я – отрекаться. Они свою часть выполнили. А я – нет.

Выскочив из человеческого тела, бес может поджечь занавески или вселиться в собаку: та начнет пускать пену из пасти, и ее придется удавить. Были известны случаи, когда бесы вселялись в предметы мебели. Один бес обитал в радиоле: всякий раз, когда ее бедная хозяйка пыталась настроиться на волну «Хвалебная песнь», она только и слышала, что одержимый трескучий гогот. Пришлось отослать радиолампы в церковь, чтобы их благословили, и, когда лампы вернули на место, бес исчез. Возможно, дело было в плохой пайке, но об этом предпочли не упоминать.

Бесы напускали гниль на продукты, таились в зеркалах, стаями обитали в Гнездах Порока – питейных заведениях и букмекерских конторах. Им нравились лавки мясников. Их притягивала кровь…

Пока меня три дня держали в гостиной с наглухо зашторенными окнами в холоде и голоде, никакого беса я в себе по-прежнему не видела. Но после того, как надо мной трое суток посменно читали молитвы, не давая поспать дольше пары часов кряду, я смогла поверить, что сердце мое вмещает весь ад целиком.

Под конец этой пытки, поскольку я всё еще упрямилась, один старейшина начал меня избивать. Разве я не понимаю, что извращаю замысел божий о нормальных сексуальных отношениях?

Я отвечала, что моя мать не спит в одной постели с моим отцом. Это считается нормальными сексуальными отношениями?

Он силой опустил меня на колени, чтобы я раскаялась в произнесенном, и я заметила, как встопорщились в промежности его брюки. Он попытался меня поцеловать. Бормотал, что это будет лучше, чем с девочкой, куда лучше. Засунул язык мне в рот. Я его укусила. Кровь. Море крови. И темнота.

Я очнулась в собственной постели в маленькой спальне, которую мать отгородила для меня, получив субсидию на устройство уборной. Мне нравилась моя спаленка, но в безопасности я себя в ней не чувствовала. Разум работал быстро и ясно. Должно быть, его обострил голод. Я точно знала, как следует поступить. Я сделаю всё, что они захотят, но только для виду. Внутри я буду выращивать другую личность, которую им ни за что не разглядеть. Так же, как после сожжения книг.

Я поднялась. Нашла еду и съела ее. Мать дала мне аспирин.

Я попросила прощения. Она ответила: «Яблочко от яблони недалеко падает».

– Ты имеешь в виду мою маму?

– Ей было шестнадцать, когда она стала путаться с мужчинами.

– Откуда ты знаешь?

Она не ответила. А потом сказала:

– Ты не выйдешь из этого дома, пока не пообещаешь больше никогда не видеться с этой девушкой.

– Я обещаю больше никогда не видеться с этой девушкой, – повторила я.

Тем же вечером я отправилась прямиком к Хелен. Свет в ее доме не горел. Я постучала в дверь. Тишина. Я подождала, и через некоторое время она вышла через заднюю дверь. Облокотилась на беленую стену. На меня она не смотрела.

– Тебя били? – спросила она.

– Да. А тебя?

– Нет… Я им всё рассказала… Что мы с тобой делали…

– Но это не их дело.

– Мне пришлось им рассказать.

– Поцелуй меня.

– Не могу.

– Поцелуй меня.

– Не приходи больше. Пожалуйста, больше не приходи.

Я вернулась домой кружным путем, чтобы никто случайно не увидел, что я ходила к Хелен. Закусочная работала, а у меня хватало денег. Я взяла порцию жареной картошки и присела на ограду.

Вот оно как… Не Хитклифф и Кэти из «Грозового перевала», не Ромео с Джульеттой, не любовь, что расстилается через весь мир, словно дорога, от края до края. Мне казалось, что мы можем отправиться куда угодно. Казалось, мы будем словно карта и глобус, маршрут и компас. Казалось, что мы были друг для друга целым миром. Мне казалось…

Мы были не любовницами, а самой любовью.

Я так и сказала миссис Уинтерсон – не тогда, позже. Она поняла. Ей было очень неприятно это слышать. Именно поэтому я ей сказала.

Но в ту ночь был только Аккрингтон: уличные фонари, жареная картошка, автобусы и медленное возвращение домой. Автобусы в Аккрингтоне выкрашены красным, синим и золотым – в цвета ополчения Восточного Ланкашира. Это цвета «друзей из Аккрингтона», батальона добровольцев, известных своей немногочисленностью, отвагой и обреченностью, – их выкосили в битве на Сомме. Брызговики автобусов в Аккрингтоне до сих пор красят в черный, в знак траура по этим парням.

Мы должны помнить. Мы не можем забыть.

– Ты мне напишешь?

– Я тебя не знаю. Мне нельзя. Пожалуйста, не приходи сюда.

Я не знаю точно, как сложилась дальнейшая судьба Хелен. Вроде бы она уехала учиться богословию и вышла замуж за отставного военного, ушедшего в миссионеры. Я встретила их позже – однажды. Она выглядела чопорно и нервно. Он смахивал на живодера и был не слишком привлекателен. С другой стороны, что еще я могла бы сказать о ее муже?

После изгнания бесов я замкнулась в молчаливой тоске. Выносила палатку на газон и спала там. Я не хотела находиться рядом с моей так называемой семьей. Отец ходил мрачный. Мать в полном раздрае. Жизнь шла своим чередом, но мы в ней ощущали себя беженцами.

Я жила на бесконечно длинной улице, протянувшейся от центра города к холму.

Первое упоминание Аккрингтона мы находим в земельной описи Вильгельма Завоевателя, так называемой «Книге Судного дня»: если верить тексту, это место со всех сторон окружено дубами. Почва здесь глинистая и тяжелая – дубам подходит. Земля больше пригодна для пастбищ, чем для пахоты… но подобно всем прочим районам Ланкашира, Аккрингтон разбогател на хлопке.

Джеймс Харгривс, простолюдин из Ланкашира, придумавший в 1764 году знаменитую прялку «Дженни», был крещен и венчан в Аккрингтоне, хотя родился в Освальдтуисле (произносится «Оззл-твизл»). Прялка «Дженни» заменяла восемь обычных прялок, именно с нее началось производство ткацких станков, прочно закрепившее за Ланкаширом место на мировом рынке хлопка.

Поселок Освальдтуисл располагался чуть южнее Аккрингтона по Юнион-роуд и слыл пристанищем тормозов и отморозков. Мы называли его Отстойником. Во времена моего детства там работала фабрика по производству собачьих галет, вокруг которой слонялись голодные дети бедняков в ожидании, когда на помойку вынесут мешки с браком. Если на собачью галету поплевать, а потом макнуть ее в сахарную пудру, на вкус выйдет как настоящее печенье.

В моей средней школе для девочек нас постоянно стращали: будете плохо учиться – окончите свои дни на фабрике в Отстойнике. Что не мешало ученицам победнее приносить в школу собачьи галеты. Выдавала их форма печенья – в виде косточки, поэтому в школе некоторое время существовало правило: «СОБАЧЬИ ГАЛЕТЫ ЗАПРЕЩЕНЫ».

Моя мать была снобкой и не одобряла дружбу с поедательницами собачьих галет из Освальдтуисла. По правде сказать, она в принципе не хотела, чтобы я с кем-то водилась, и часто повторяла: «Держись особняком. Много званых, но мало избранных». Казалось, что особняком нужно держаться от всех и каждого, кроме прихожан нашей церкви. В маленьком северном городке, где все друг друга знают, держаться особняком – изнурительный ежедневный труд. Но моей матери нужно было чем-то занять время.

Супермаркет «Вулвортс» она называла «гнездом порока». Проходя мимо магазина одежды «Маркс энд Спенсер», цедила: «Христопродавцы еврейские»; мимо похоронного бюро и пирожковой: «Печь у них общая»; мимо кондитерской с ее луноликими владельцами: «Жертвы инцеста». Зоомагазин держали «скотоложцы», банк – «ростовщики», бюро финансовых и юридических консультаций – «коммунисты». В яслях оставляли детей «безмужние мамаши», а парикмахерская была «рассадником тщеславия». Так мы и шли – мимо ростовщика, которому мать однажды пыталась заложить свой единственный оставшийся золотой зуб, – в закусочную под названием «Палатин», чтобы поесть гренки с фасолью.

Мама обожала гренки с фасолью в «Палатине». Это была доступная ей роскошь, и она откладывала деньги, чтобы мы могли сходить туда в базарный день.

Аккрингтонский рынок был большим и шумным. Одни ряды были крытые, в других же торговля велась под открытым небом с лотков, заваленных немытым картофелем и крупными кочанами капусты. Рядом продавалась бытовая химия прямо из бочек – никакой упаковки, бутылки для отбеливателя и ведерки для каустической соды следовало приносить с собой. С одного лотка торговали только морскими улитками, крабами и угрями, с другого – шоколадными печеньями в бумажных пакетах.

На рынке можно было сделать татуировку, купить золотую рыбку, подстричься за полцены. Торговцы надрывались, предлагая выгодные сделки: «Раз, два, три! Даю три по цене одного! Что говорите, хозяйка? Платите за две, берете семь? А детишек у вас сколько? Семеро? А муженек-то ваш про всех в курсе? Чего-чего? Он сам виноват? Вот везунчик! Ну вот, держите, да не забудьте помолиться за меня, как помру…»

А как они демонстрировали товар! «Эта МЕТЕ-ЕТ! А эта ПЫЛЕСО-ОСИТ! А этой можно почистить шторы сверху… и заднюю часть духовки… тут всё дело в насадках. Чего вы, хозяюшка? Насадка моя вам не глянулась?»

Когда в Аккрингтоне открыли первый супермаркет, туда никто не пошел. Может, там и было дешевле, но цены были установлены раз и навсегда. На рынке же данностей не было, нужно было яростно торговаться, чтобы совершить выгодную покупку. Участвовать в этом ежедневном, почти театральном действе было отдельным удовольствием. У каждого лотка разворачивалось свое представление. Даже если по бедности вам приходилось дожидаться конца базарного дня, чтобы купить остатки подешевле, отлично провести время на рынке вам никто не мешал. Здесь было с кем повидаться и на что поглазеть.

Я не любительница супермаркетов: терпеть не могу туда ходить, пусть даже кое-что, вроде корма для котов и мешков для мусора, только там и купишь. Моя главная претензия – магазины растеряли яркость жизни. Глухая апатия современности – это не просто скучная работа и нудное телевидение, это еще и утраченная яркая жизнь улиц: сплетни, встречи, бурлящий беспорядочный шумный день, в котором хватало места для всех, водились у вас деньги или нет. Если денег на отопление не было, можно было погреться под сводами рынка. Рано или поздно кто-то непременно угощал вас чашкой чая. Вот какова была жизнь.

Миссис Уинтерсон не желала, чтобы кто-то видел, как она торгуется, так что она поручала это дело папе, а сама шла в закусочную «Палатин». Сидя напротив меня на фоне мутной витрины, она курила и обдумывала мое будущее.

– Вот вырастешь и станешь миссионеркой.

– И куда я поеду?

– Куда подальше от Аккрингтона.

Я не знаю, почему она с такой яростью ненавидела Аккрингтон, но продолжала там жить.

Уехав из города, я одновременно и освободила ее, и предала. Она искренне желала, чтобы я обрела свободу, и при этом делала всё от нее зависящее, чтобы эта свобода мне не досталась.

Аккрингтон едва ли чем-то знаменит. В нем, конечно, есть худшая в мире футбольная команда – «Аккрингтон Стэнли» – и большая коллекция цветного стекла Тиффани, пожертвованная Джозефом Бриггсом – уроженцем Аккрингтона, которому удалось отсюда вырваться. Он нажил себе имя и богатство, работая в компании Тиффани в Нью-Йорке.

Но если Аккрингтону от Нью-Йорка перепали лишь крупицы, то Нью-Йорк от Аккрингтона получил значительно больше. В Аккрингтоне, вдобавок ко всем его странностям, производились самые твердые в мире кирпичи: в местной тяжелой глине есть примесь железной руды, придающая кирпичу характерный ярко-красный цвет и весьма высокую прочность.

Эти кирпичи стали известны под названием «Nori», потому что кто-то когда-то сказал, что они крепкие, как железо, но слово «железо» – «iron» – по ошибке оттиснули задом наперед. Так на свет появился кирпич Nori.

Тысячи таких кирпичей отправили в Нью-Йорк, чтобы заложить фундамент для Эмпайр-стейт-билдинг, небоскреба высотой 1453 фута. Теперь, стоит вам вспомнить Кинг-Конга, вы вспомните и Аккрингтон. Именно благодаря кирпичам Nori гигантская горилла могла так долго размахивать зажатой в лапах Фэй Рэй. Специальные показы «Кинг-Конга» в маленьком кинотеатре в Аккрингтоне всегда сопровождал документальный ролик о судьбе местных кирпичей. Никто из нас в Нью-Йорке не бывал, но все чувствовали причастность к успехам самого современного города в мире, где на аккрингтонских кирпичах стоит самое высокое здание на свете.

Знаменитые кирпичи пригодились и на родине. Вальтер Гропиус, учредитель Баухауса, использовал Nori для единственного построенного им в Великобритании жилого дома – по адресу: Лондон, Челси, Олд-Чёрч-стрит, дом 66.

В отличие от Эмпайр-стейт-билдинг, зданием Гропиуса никто не восхищался, но все о нем, конечно, знали. Да, нам в Аккрингтоне было чем гордиться.

На доходы от фабрик и хлопкового производства были построены: крытый рынок, здание муниципалитета, больница королевы Виктории, Институт механики и позже, хотя и с привлечением сторонних средств – городская библиотека.

Кажется, сегодня уничтожить библиотеки легче легкого – достаточно убрать книги, – ведь так просто сказать, что современному человеку библиотеки и книги больше не нужны. Мы много говорим о распаде общества и всеобщем отчуждении, но разве причина не в том, что мы сами во имя собственных представлений о прогрессе уничтожаем места, которые прежде объединяли людей?

На севере Англии люди собирались в церквях, в пабах, на рынках и в общественных учреждениях, где могли продолжать учиться и проводить время за интересующими их занятиями. Теперь кое-где остались лишь пабы, а по большому счету не осталось почти ничего.

Библиотека открыла для меня дверь в новый мир. Но туда вели и другие двери, низенькие и неприметные, к которым городские власти не имели никакого отношения.

Под Аккрингтонгским виадуком располагался магазин подержанных вещей и всякого барахла – последний оставшийся в живых наследник лавок старьевщиков из прошлого века. Почти каждую неделю хозяин объезжал улицы на тележке: люди сбрасывали в нее ненужные вещи, выгодно обменивая их на нужные. Я так и не выяснила имени хозяина, но маленького джек-рассел-терьера точно звали Нип. Он забирался на тележку, лаял и охранял собранное барахло.

В магазинчик под виадуком вела захлопывающаяся стальная дверь, сделавшая бы честь любой тюрьме. Попав внутрь, вы проходили по тесному коридору, увешанному полудохлыми матрасами на конском волосе. Старьевщик развешивал их на мясных крюках, и они безжизненными тушами болтались там, а из-под стальных пружин торчали острия крючьев.

Шагните дальше – и коридор превращался в маленькую комнатку, а ваше лицо обдавало чадными испарениями. Для обогрева Старьевщик держал старую печку – она громко сопела, отчаянно разбрасывая по сторонам искры и струи газа.

В его пристанище продавались еще довоенного фасона детские коляски с колесами размером с мельничный жернов и брезентовыми чехлами на стальных рамах. Брезент был заплесневелый и рваный, иногда из-под него выглядывала фарфоровая кукольная голова, и в остекленевших глазах ее мелькали настороженность и злоба. Здесь толпились сотни стульев, большинство хромали на одну ножку, словно им довелось пережить перестрелку. У Старьевщика водились ржавые клетки для канареек и лысеющие чучела животных, вязаные пледы и сервировочные столики на колесиках. Здесь были жестяные корыта и стиральные доски, валики для отжима белья и медицинские утки.

Если вы пробирались дальше, сквозь заросли викторианских торшеров с бахромой и залежи осиротевших лоскутных одеял, если вы протискивались мимо полурассохшихся церковных скамеек и буфетов орехового дерева с вырванными дверцами, если вам удавалось проскользнуть не дыша вдоль горячих стопок свежевысушенного, но всё еще заразного постельного белья, уложенного словно надгробные плиты, среди свисающих подобно привидениям простыней, некогда принадлежавших тем, кто потерял работу, продал всё, что только можно, и ночевал теперь в спальном мешке, сквозь всё это барахло, пропитанное потом и нищетой, – тогда, если вам удавалось миновать загон детских велосипедов, у которых из трех колес осталось одно, табун лошадок-качалок без грив и груду дырявых кожаных футбольных мячей с грязной шнуровкой, – тогда вы попадали к книгам.

Годовая подшивка журнала «Балабол» за 1923 год. «Новости Голливуда», 1915 год. «Энциклопедия для мальчиков», 1911-й. «Энциклопедия для девочек»… «Астральный план», 1913-й. «Разведение коров». «Свиноводство». «Домоводство».

Это мне нравилось – жизнь выглядела такой простой, – вы решали, кого хотите завести: домашний скот, поместье, жену или пчел, – а книги предлагали вам подробную инструкцию. Приятная уверенность…

И среди всех этих книг, словно неопалимая купина, стояли полные собрания сочинений Диккенса, сестер Бронте, сэра Вальтера Скотта. Они недорого стоили, и я приходила сюда после работы, протискивалась сквозь лабиринт комнатушек и покупала – зная, что лавка Старьевщика будет открыта допоздна, а сам он будет слушать старые оперные записи, сидя возле одной из радиол с бакелитовыми ручками, и рука его будет сонно сползать на черную вращающуюся поверхность виниловой пластинки…

Так пела Кэтлин Ферриер – обладательница прекрасного контральто, родившаяся в Блэкбёрне, километрах в восьми от Аккрингтона. Телефонистка, которая выиграла конкурс песенных талантов и добилась славы Марии Каллас.

Миссис Уинтерсон слышала выступление Кэтлин в муниципалитете Блэкбёрна и любила наигрывать ее песни на пианино, а порой напевала в своей манере ту самую знаменитую арию из «Орфея» Глюка: «Что жизнь мне, если рядом нет тебя?»

Нам было не до смерти. Война, грядущий апокалипсис и последующая вечная жизнь – смерть на их фоне выглядела просто нелепо. Смерть/жизнь. Какая разница, если ты заботился о душе?

– Папа, скольких человек ты убил?

– Трудно сказать. Двадцать. Шестерых заколол штыком. Патронов нам не выдавали, только офицерам. Скомандовали: «Патронов не будет, пристегнуть штыки!»

Высадка союзных войск в Нормандии. Папа выжил. Его друзья – нет.

Во время предыдущей войны, Первой мировой, лорд Китченер решил, что из группы приятелей получатся более надежные солдаты, чем из одиночек. Аккрингтон смог мобилизовать семьсот двадцать человек – батальон «друзей из Аккрингтона», – их отправили во Францию, в Серр. Их тренировки проходили на холме в конце моей улицы, ребята планировали вернуться домой героями. 1 июля 1916 года в сражении на Сомме они оказались в первых рядах, а когда немецкие пулеметы принялись выкашивать одного за другим, не дрогнули и не отступили ни на шаг. Пятьсот восемьдесят шесть из них были убиты или ранены.

Мы сидели со Старьевщиком у радиолы. Он показал мне стихотворение о мертвом солдате: его написал Уилфред Оуэн, молодой поэт, погибший в 1918 году. Теперь мне известны начальные строки, а тогда я их не знала, в мою память врезался только конец: «…В глазах его холодный звездный блеск / Бесцветный, древний / Свет иных небес».

Я часто оказывалась на улице по ночам – когда возвращалась домой или когда меня выгоняли на крыльцо – и подолгу смотрела на звезды, размышляя, так ли выглядит небо в других местах, не в Аккрингтоне.

В глазах моей матери мерцал холодный звездный блеск. Она обитала под иным небом.

Порой она так и не ложилась спать. Дожидалась, пока откроется магазинчик на углу, и готовила заварной крем. Такие утра предвещали неладное. Я знала, что, когда вернусь в этот день из школы, мне никто не откроет: папа будет на работе, а она разыграет очередное Исчезновение. Поэтому обходила дом по переулку и перелезала через забор, проверяя, оставила ли она открытой заднюю дверь. Обычно во время Исчезновений так и было: задняя дверь открыта, заварной крем стоит на столе под полотенцем, а рядом немного денег, чтобы пойти в магазин и купить пирогов.

Единственная проблема заключалась в запертой передней двери: на обратном пути приходилось снова перелезать через забор с пирогами наперевес и надеяться, что они это переживут. С картошкой и луком для меня, с мясом и луком для вернувшегося с работы отца.

В магазинчике на углу всегда знали, что она Исчезла.

– Да вернется ваша Конни завтра, никуда не денется. Она всегда возвращается.

Так и было. Она всегда возвращалась. Я никогда не спрашивала, куда она уходила, и до сих пор не знаю. И заварной крем больше не ем.

В Аккрингтоне было так много угловых магазинчиков. Люди выделяли под них первый этаж дома, а жили наверху. Здесь было всё: булочные, пирожковые, овощные лавки и даже лавки, торговавшие сладостями из жестяных банок.

Лучшим магазином сладостей заправляли две женщины. Может, они были любовницами, а может, и нет. Одна была совсем молоденькой, а та, что постарше, всегда носила шерстяную балаклаву – пусть не такую, которая полностью закрывает лицо, но всё же балаклаву. А еще у нее были усики. В те времена, впрочем, у многих женщин они были. Я не знала никого, кто бы брился, мне и в голову не приходило удалять волосы на теле, пока этаким оборотнем я не заявилась в Оксфорд.

Я подозреваю, что мать смотрела фильм «Убийство сестры Джордж» 1968 года, в котором Берил Рид играет шумную и наглую буч-лесбиянку, изводящую придирками свою юную любовницу-блондинку по прозвищу Малышка. Сюжет этой великолепной ленты никого не оставляет равнодушным, но он едва ли мог сделать миссис У. сторонницей прав лесбиянок и геев.

Она любила ходить в кино, хотя церковь этого не одобряла, да и денег лишних у нее не водилось. Всякий раз, когда мы проходили мимо кинотеатра «Одеон», она внимательно рассматривала афиши. Подозреваю, что некоторые периоды Исчезновений она проводила в «Одеоне».

Как бы то ни было, настал день, когда мне запретили ходить в лавку сладостей. Это был тяжелый удар, потому что там меня всегда угощали мармеладными человечками. Когда я пристала к миссис Уинтерсон с вопросами, она ответила, что хозяйки магазина погрязли в противоестественных страстях. «Наверное, – подумала я тогда, – они подмешивают в сладости какую-то химию».

Еще одной запретной радостью для меня были забегаловки, торговавшие спиртным на вынос, откуда женщины в платках тащили авоськи с бутылками стаута.

Несмотря на запрет, миссис У. покупала там сигареты и нередко отправляла за ними меня: «Скажешь, что для отца».

Все бутылки из-под алкоголя в те времена были залоговой тарой, и я вскоре сообразила, что сданные экземпляры хранились в ящиках за магазином. Совсем нетрудно было стащить оттуда парочку и снова сдать.

В забегаловках толпились как мужчины, так и женщины, – и все они сквернословили, обсуждали секс и ставки на собачьих бегах, что вкупе с запретом и легкими деньгами превращало мои походы туда в очень увлекательное мероприятие.

Вспоминая об этом сейчас, я не могу понять, почему мне было можно ходить в забегаловку за сигаретами, но нельзя брать лишний леденец у пары женщин, которые были счастливы вместе, пусть даже одна из них всё время и ходила в балаклаве?

Думаю, миссис Уинтерсон боялась счастья. Предполагалось, что счастливыми вас сделает Иисус, но он не справлялся с этой задачей, а если вы еще и ждали апокалипсиса, который никак не наступал, разочарование умножалось.

Она считала, что счастье – это что-то плохое, неправильное, греховное. Или глупое. Несчастье, казалось, шло для нее в комплекте с добродетелью.

Но были и исключения. Церковные походы, «Роял Альберт», а еще – Рождество. Она обожала Рождество.

В Аккрингтоне у здания рынка ставили огромную елку, и Армия спасения почти весь декабрь исполняла под ней рождественские гимны.

На Рождество процветал взаимный обмен. Мы приносили брюссельскую капусту с собственного огорода, завернутые в газеты яблоки для соуса и самую лучшую вишневую настойку (удовольствие, доступное только раз в год) – ее мы делали из вишни сорта морель, которая росла во дворе, и полгода хранили в недрах буфета где-то на полпути к Нарнии.

Мы меняли наши припасы на копченых угрей, хрустевших, как толченое стекло, и на пудинг, сваренный в полотенце – единственно верный способ приготовления пудинга с сухофруктами, – твердый, словно пушечное ядро, и пятнистый, как гигантское птичье яйцо. Мы нарезали пудинг на крепкие ломти, заливали его вишневой настойкой и поджигали. Папа выключал свет, а мама несла его в гостиную.

Отблески пламени освещали ее лицо. Свет тлеющего в камине угля выхватывал из темноты меня и папу. Мы были счастливы.

Каждый год 21 декабря мать надевала пальто и шляпу и уходила – она не говорила куда, – пока мы с папой тянули сделанные мной бумажные гирлянды от углов гостиной к потолочной лампе. Мама возвращалась, будто бы окруженная каким-то вихрем, хотя, может быть, это была ее личная атмосфера. Она приносила гуся – тот не помещался в сумке и торчал наружу, а голова болталась из стороны в сторону, неприкаянная, словно сон, который не вспомнить. Она вручала мне гуся и грезы, я ощипывала перья и складывала в ведерко. Перья мы позже использовали, чтобы набить прохудившиеся подушки и перины, а на густом гусином жире, вытопленном из птицы, всю зиму жарили картошку. Кроме миссис У., у которой была больная щитовидка, все вокруг были тощими, как хорьки. Так что гусиный жир нас очень выручал.

Раз в году, на Рождество, моя мать выходила в свет одетая так, словно мир не был одной лишь юдолью слез.

Она наряжалась и приходила на мой школьный концерт – в шубе своей покойной матери и полушляпке из черных перьев. И шляпка, и шуба появились на свет где-то около сорокового года, но, хотя на дворе стояли уже семидесятые, мама выглядела в них щегольски: у нее была хорошая осанка, а поскольку Север до восьмидесятых годов отставал на пару десятилетий, никто ничего не замечал.

Концерты были с претензией: первая часть состояла из устрашающих произведений, вроде «Реквиема» Форе или гайдновского «Хорала святого Антония», требовавших от хора и оркестра полной самоотдачи. При этом солиста, а то и двух обычно приглашали из манчестерского оркестра Халле.

Наша учительница музыки играла в этом оркестре на виолончели. Это была одна из тех энергичных женщин, наполовину сумасшедших, наполовину гениальных, что угодили в ловушку своего поколения, родившись не в то время. Она хотела, чтобы ее ученицы были с музыкой на ты: умели и петь, и играть, и никогда не шли на компромиссы.

Мы боялись ее до дрожи. На школьных мероприятиях она непременно исполняла Рахманинова, и ее темные волосы нависали над «Стейнвеем», а ногти всегда были покрыты красным лаком.

Гимном Аккрингтонской средней школы для девочек была песня «Давайте восхвалим известных мужей» – ужасный выбор для девчачьей школы, тем не менее именно он сделал меня феминисткой. Название заставляло задуматься: где же были известные женщины – да и в принципе женщины – и почему мы не восхваляем их? Я поклялась, что непременно прославлюсь, а затем вернусь в школу, и тогда уже восхвалять будут меня.

Дерзкий план, поскольку ученицей я была ужасной – невнимательной и хулиганистой – и из года в год получала стабильно низкие оценки. Мне было трудно сосредоточиться, и я понимала далеко не всё из того, чему меня учили.

Одно мне давалось легко – слова. Я читала намного, неизмеримо больше, чем все остальные, и понимала, как устроен текст, – точно так же, как некоторые мальчики понимают, как устроен двигатель.

Но на дворе стояло Рождество, школа сияла огнями, миссис Уинтерсон надела шубу и шляпку, а папа вымылся и побрился, и я шла между ними, и всё было как будто в порядке.

– Это твоя мама? – спросил кто-то.

– По большей части да, – ответила я.

Годы спустя, отучившись первый семестр в Оксфорде, я вернулась в Аккрингтон. Шел снег, я поднималась от вокзала по бесконечно длинной улице, пересчитывая фонарные столбы. Около двухсотого дома по Уотер-стрит я сначала услышала, а потом и увидела ее: одетая в черное, она сидела спиной к выходившему на улицу окну – застывшая, очень большая, – и играла на новом электронном органе «Посреди зимы студеной» с джазовыми риффами и тарелками.

Я посмотрела на нее сквозь окно. Между нами всегда стояла преграда, прозрачная, но ощутимая, – но разве не сказано в Библии: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло»?

Вот сидит моя мать. Не моя мать.

Я позвонила в дверь. Она посмотрела через плечо.

– Заходи, заходи. Открыто.

Миссис Уинтерсон гостей не жаловала. Если кто-нибудь стучался к нам в дом, она шустро спускалась в прихожую и тыкала кочергой в прорезь для писем на двери.

Я напоминала ей, что ангелы часто приходят в чужом обличье, а она парировала – ну не в кримплене же.

Отчасти причиной такого недружелюбия к гостям было отсутствие уборной в доме, чего она стыдилась. Удобствами в помещении вообще мало кто мог похвастаться, но мне не дозволялось приводить домой школьных друзей именно по этой причине. Они могут захотеть в туалет, для этого им придется выйти во двор, тогда и станет понятно, что у нас в доме нет уборной.

Но это еще цветочки. Куда большее испытание, не чета обычному походу в продуваемый уличный сортир, ожидало неверующих посетителей за его дверью.

Книги были у нас под запретом, но мы жили в мире печатного слова. Миссис Уинтерсон выписывала из Библии поучительные отрывки и развешивала их по всему дому.

Под моим крючком для пальто висела табличка: «ДУМАЙ О ГОСПОДЕ, А НЕ О ПОГОДЕ».

Над газовой плитой на хлебнице значилось: «НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ ЖИВ ЧЕЛОВЕК».

А в сортире красовались два плаката. Вставая, можно было прочесть: «СПЕШИ ИСПОЛНИТЬ ДЕЛО БОЖЬЕ».

Усаживаясь, вы читали: «ОН РАСТОПИТ ВНУТРЕННОСТИ ТВОИ СЛОВНО ВОСК».

Попытка выдать желаемое за действительное: у матери были проблемы с пищеварением. Дело было, вероятно, в белом нарезном хлебе, которым мы никак не могли быть живы.

Когда я пошла в школу, мать начала совать цитаты из Писания мне в кроссовки. Во время обеда возле каждой тарелки лежал маленький свиток из Ларца обетований. Ларец обетований – это коробка со скрученными в рулончики бумажками с отрывками из Библии, напоминавшими предсказания из рождественских печенек, только серьезными. Рулончики стоят в коробке вертикально, надо зажмуриться и наудачу вытащить один. Предсказание может оказаться поддерживающим: «ДА НЕ СМУЩАЕТСЯ СЕРДЦЕ ВАШЕ И ДА НЕ УСТРАШАЕТСЯ» или пугающим: «БЕЗЗАКОНИЯ ОТЦОВ ПАДУТ НА ДЕТЕЙ ИХ».

Но бодрящее ли, угнетающее ли, а всё-таки это было чтение. Именно к чтению я и стремилась. Когда слова сопровождают вас повсюду, они превращаются в подсказки. Мало-помалу я поняла, что они выведут меня отсюда.

Миссис Уинтерсон открывала свою дверь с радостью лишь в том случае, когда в округе появлялись мормоны. Она застывала в прихожей, и не успевали они постучать, как она резко распахивала дверь, принималась потрясать Библией и грозить им вечным проклятьем. Это сильно сбивало с толку мормонов – они-то думали, что вечным проклятием заправляют они. Но у миссис Уинтерсон выходило куда лучше.

Время от времени, если мать была не прочь пообщаться, а в дверь кто-то стучал, она не хваталась за кочергу, а велела мне обежать дом по переулку, юркнув через заднюю дверь, выглянуть из-за угла и выяснить, кто пришел. Я бегом возвращалась назад с новостями, и она решала, стоит ли впускать гостей. Положительный ответ требовал обработки коридора освежителем воздуха, то бишь, средством от мух, пока я шла открывать дверь. К тому времени обескураженные отсутствием ответа посетители успевали отойти на полквартала, так что мне приходилось их догонять и приводить обратно, а мать изображала радость и удивление.

Ну и ладно, зато я могла пойти наверх и почитать запрещенную книгу.

Думаю, раньше миссис Уинтерсон и сама много читала. Когда мне было лет семь, она читала мне вслух «Джейн Эйр». Книга считалась подходящей, потому что в ней был священник, Сент-Джон Риверс, страстно увлеченный миссионерской работой.

Миссис Уинтерсон читала вслух, переворачивая страницы. В Торнфилде бушевал ужасный пожар, мистер Рочестер терял зрение, но в версии миссис Уинтерсон Джейн не было дела до ослепшего возлюбленного; она выходила замуж за Сент-Джона Риверса, и они вместе отправлялись нести слово Христово язычникам. Только потом, прочитав «Джейн Эйр» самостоятельно, я обнаружила, что натворила моя мать.

И она проделала это весьма талантливо, перелистывая страницы и на ходу сочиняя текст в стиле Шарлотты Бронте.

Книга исчезла из дома, когда я подросла, – быть может, она не хотела, чтобы я прочла ее самостоятельно.

Я решила, что она прятала книги, как прятала всё остальное, в том числе свое сердце. Домик у нас был совсем маленький, и я весь его обыскала. Может, мы обе бесконечно обшаривали дом в поисках доказательств существования друг друга? Похоже на то. Она – поскольку я оставалась для нее полной загадкой, и она меня опасалась. Я – потому что понятия не имела, чего мне не хватает, но чувствовала эту нехватку.

Так мы и ходили кругами – настороженные, отвергнутые, полные тоски. Сближались, но недостаточно, а затем отталкивали друг друга навсегда.

Я всё-таки нашла одну книжку, но лучше бы я этого не делала. В комоде под стопкой полотенец лежало изданное в пятидесятые годы руководство по улучшению сексуальной жизни «Как угодить вашему мужу».

Этот жуткий томик мог бы ответить на вопрос о том, почему у миссис Уинтерсон не было детей. Он был полон черно-белых рисунков и списков полезных советов, а большинство поз выглядели как реклама напоминающей пытки детской игры «Твистер».

Размышляя об ужасах гетеросексуальной жизни, я поняла, что ни мать, ни отец в моем сочувствии не нуждаются. Мама эту книгу не читала, может быть, разок открыла, осознала масштаб задачи и отложила прочь. Книга была новенькой, девственно чистой, нетронутой. Чего бы ни был лишен мой отец – думаю, секса у них никогда и не было, – по меньшей мере ему не пришлось проводить ночи с миссис У., держа в одной руке пенис, а в другой – раскрытый справочник, чтобы она могла следовать инструкциям.

Она рассказывала, как вскоре после свадьбы папа заявился домой пьяным и она заперлась в спальне. Он выбил дверь, а она выбросила свое обручальное кольцо из окна прямо в сточную канаву. Он пошел его искать, а она укатила в Блэкбёрн на ночном автобусе. Всё это приводилось в качестве примера того, как Иисус укрепляет брак.

Единственное наставление в вопросах секса, полученное мной от матери, звучало так: «Не позволяй мальчикам трогать себя там, внизу». Я не поняла, что она хотела этим сказать. Кажется, она имела в виду коленки.

Было бы лучше, если бы я влюбилась в мальчика, а не в девочку? Вряд ли. Я затронула ее больное место – ее ужас перед собственным телом, сомнения в состоятельности брака, унижение ее собственной матери, грубость и распутство ее отца. Секс для нее был отвратителен. И теперь, глядя на меня, она видела секс.

Я, конечно, дала все требуемые обещания. Да и Хелен была для меня потеряна. Но теперь я хотела оказаться голой в постели с кем-то еще. Мне нравилось ощущать прикосновение кожи к коже, запах и вкус пота, нравилось целоваться и кончать. Я хотела секса и желала близости.

У меня неизбежно появилась бы другая любовница. Она понимала это. Она следила за мной. Но этим лишь ускорила неминуемое.

С экзаменами по программе средней школы я справилась кое-как. Провалила четыре экзамена, одолела пять, к тому же моя школа закрылась, точнее, в рамках реформ лейбористского правительства ее перепрофилировали в общеобразовательную без старших классов. Я могла поступить в технический колледж, чтобы получить аттестат о полном среднем образовании, и миссис Уинтерсон с некоторой неохотой на это согласилась при условии, что я буду работать на рынке по вечерам и субботам, чтобы вкладываться в семейный бюджет.

Я была счастлива вырваться из школы и начать всё заново. Никто и не думал, что я на что-то способна. Полыхавший внутри меня огонь окружающие воспринимали как дурной нрав и потенциальный источник неприятностей. Они не знали, сколько книг я прочла. Они и не подозревали, что все дни напролет среди холмов я писала. Стоя на вершине холма и глядя на город, я хотела увидеть то, чего до меня никто не видел. Самонадеянность? Нет, жажда. Я была преисполнена желанием, жаждой жизни.

И мне было одиноко.

В этом миссис Уинтерсон преуспела – ее собственное одиночество, сквозь которое невозможно было пробиться, начинало окутывать и нас.

Стояло лето, приближался ежегодный отпуск в Блэкпуле.

Отпуск этот состоял из поездки на автобусе до знаменитого приморского городка и недели в пансионате на задворках, поскольку на жилье с видом на море денег не было. Большую часть дня мать читала в шезлонге эзотерическую литературу про ад, а отец гулял. Он любил ходить пешком.

По вечерам мы направлялись к игровым автоматам. Это не считалось азартными играми. Выигрыш, если он был, мы тратили на рыбу с жареной картошкой.

В детстве мне всё это нравилось, и я думаю, родители тоже бывали счастливы во время этого краткого и беззаботного ежегодного отдыха. Но с тех пор наша жизнь стала мрачнее. Никто из нас так и не оправился после прошлогоднего изгнания бесов.

Мама привыкла проводить дни в постели, из-за чего отцу приходилось спать внизу: она жаловалась, что ее постоянно тошнит.

Порой наступали периоды бурной деятельности, когда она совсем не спала: дни и ночи напролет вязала, пекла и слушала радио. Отец ходил на работу – у него не было другого выбора, – но ремесло забросил. Раньше он лепил из глины фигурки животных, носил на работу и обжигал в печи. Теперь он едва с нами разговаривал. Никто ни с кем не разговаривал. И вот пришло время собираться в отпуск.

У меня пропали месячные. Я переболела лимфоидной ангиной и была очень слаба. Мне нравилось в техническом колледже, да и работать на рынке тоже, но я спала по десять часов кряду каждую ночь, и в первый, но далеко не в последний раз стала слышать голоса – они были довольно четкими и при этом звучали не у меня в голове, а явно доносились снаружи.

Я попросила разрешения остаться дома.

Мать ничего не ответила.

Утром в день отъезда она собрала два чемодана – один отцу, один себе, – и они вышли из дома. Я проводила их до автобусной станции и попросила ключ от дома.

Она ответила, что не может доверить мне дом. Я могу жить у пастора. Он в курсе дела.

– Ты мне об этом не говорила.

– Говорю сейчас.

Подъехал автобус. Люди начали рассаживаться.

– Дай мне ключ. Я же там живу.

– Мы вернемся в следующую субботу.

– Папа…

– Ты слышала, что сказала Конни…

Они сели в автобус.

Тогда я встречалась с девушкой, которая еще училась в школе, – мой день рождения в конце августа, и я вечно оказывалась самой младшей в классе, а у Джейни день рождения был в октябре, и в своем классе она была одной из старших. Так что между нами была всего пара месяцев – и целый школьный год разницы. Она собиралась в колледж осенью. Она мне жутко нравилась, но я боялась ее поцеловать: Джейни пользовалась популярностью у мальчиков и у нее был парень. Но нравилась ей только я.

Я пришла к ней домой и рассказала, что случилось. Ее мама, весьма милая женщина, разрешила мне ночевать в домике-прицепе, припаркованном у дома.

Меня переполняла ярость. Мы пошли прогуляться, я сорвала с петель ворота изгороди и зашвырнула их в реку. Джейни обняла меня за плечи. «А давай вломимся в дом? Это же твой дом всё-таки!»

Ночью мы перелезли через забор и оказались на заднем дворе. Отец держал кое-какие инструменты в сарайчике, и я нашла там ломик и молоток с гвоздодером, а потом вскрыла дверь кухни.

Мы вошли.

Мы вели себя словно дети. Мы и были детьми. Разогрели мясной пирог – их тогда продавали в плоских формочках из фольги – и открыли банку консервированного горошка. В нашем городе работал консервный завод, так что консервы стоили дешево.

Глотнули разлитой в бутылки сладкой воды, которую у нас называли сарсапарилья, – на вкус смесь лакрицы и патоки, газированная, черного цвета. Она продавалась на рынке, в бутылках без наклеек. Я всегда покупала ее, если у меня водились деньги, и для себя, и для миссис Уинтерсон.

Дома было симпатично. Обустройством занималась миссис Уинтерсон. Она мастерски отмеряла и клеила обои. На папу же возлагалась обязанность разводить клей, нарезать под ее руководством обои, а потом подавать полотнища наверх, на стремянку, чтобы мать могла приладить их, приклеить и выгнать пузыри воздуха большой щеткой.

Само собой, это предприятие несло отпечаток ее неподражаемого стиля. Из-за болезненного стремления всё контролировать она должна была любой ценой довести дело до конца.

Как-то я вернулась домой, она стояла на стремянке и распевала «Удержит якорь твой меня в житейских бурях».

Отец хотел поужинать, ему пора было идти на работу, но у матери всё было схвачено: ужин был готов и ждал в духовке.

– Ты спустишься, Конни?

– Нет, пока всё не доделаю.

Мы с папой сидели в гостиной и молча ели картошку с мясным фаршем. Сверху доносилось шуршание щетки по обойной бумаге.

– Хочешь чего-нибудь поесть, Конни?

– Обо мне не беспокойтесь. Я перекушу бутербродом прямо здесь, на стремянке.

Пришлось сделать бутерброд, отнести ей и протянуть наверх, словно опасному зверю в сафари-парке. Она сидела, почти упираясь головой в потолок, в косынке, чтобы не испортить химическую завивку, и смотрела на нас свысока.

Отец ушел на работу. Стремянка оказывалась то в одном, то в другом углу комнаты, а мама всё не слезала. Я пошла спать, а когда на следующее утро встала, чтобы идти в колледж, мать по-прежнему была там, на верхней ступеньке, с чашкой чая в руках.

Она что, всю ночь там просидела? Или забралась снова, услышав, что я проснулась?

Впрочем, обои в гостиной были поклеены.

Мы с Джейни обе были темноглазыми и глубоко чувствующими натурами, хотя смеялась она чаще, чем я. У ее отца была хорошая работа, но начали поговаривать, что он может ее потерять. Мать тоже работала. В семье было четверо детей. Джейни была старшей. Если отец потеряет работу, ей придется отказаться от планов на колледж и начать работать самой.

Все наши знакомые пользовались только наличными: не иметь наличных было всё равно что не иметь денег. Занимать деньги считалось первым шагом к погибели. Папа умер в 2008-м, ни разу за всю жизнь не воспользовавшись ни кредитной, ни дебетовой банковской карточкой. У него был счет в строительной сберегательной кассе, который он использовал исключительно для накоплений.

Джейни знала, что ее отец взял кредит: каждую пятницу к ним приходил за деньгами мужчина. Она его боялась.

Я сказала ей, что бояться не нужно. Что настанет время, когда мы больше ничего не будем бояться.

Мы взялись за руки. Я всё думала, каково это, когда у тебя есть собственный дом, куда ты можешь приходить, когда вздумается, где рады гостям, где можно не бояться…

Мы услышали, как открывается входная дверь. Раздался лай собак. Кто-то пинком распахнул дверь гостиной, и к нам ворвались два рычащих добермана. Они приседали и царапали пол когтями. Джейни закричала.

Вслед за доберманами показался брат моей матери – дядя Алек.

Миссис Уинтерсон предвидела мою попытку вернуться в дом. Она знала, что я перелезу через забор, и заплатила соседу, чтобы он в таком случае позвонил ей в пансионат в Блэкпуле. Сосед засек меня, метнулся к телефонной будке, связался с Блэкпулом и рассказал маме. Моя мать позвонила брату.

Она его не выносила. Единственным чувством, которое они друг к другу испытывали, было отвращение. Он унаследовал семейное дело по починке двигателей, а ей не досталось ничего. Она ухаживала за матерью, годами приглядывала за дедушкой, готовила еду, обстирывала его – ей достался лишь жалкий дом и никаких денег, в то время как у брата была автомастерская и заправочная станция и дела шли прекрасно.

Он велел мне выметаться. Я сказала, что никуда не пойду. Он сказал, что мне придется, иначе он спустит собак. И он не шутил. Сообщил мне, что я неблагодарная.

– Говорил я Конни, чтоб она не связывалась с приемышами. Никогда не знаешь, что тебе достанется.

– Чтоб ты сдох!

– Чего?

– Чтоб ты сдох!

Бац! Прямо по лицу. Теперь Джейни разрыдалась ни на шутку. У меня была разбита губа. Дядя Алек весь раскраснелся и кипел от ярости.

– Пять минут. И чтоб духу твоего здесь не было, не то пожалеешь, что на свет родилась!

Но я об этом никогда не жалела и не собиралась начинать, тем более из-за него.

Он вышел, и я услышала, как он садится в машину и заводит двигатель. Был слышен гул. Я побежала наверх, прихватила кое-какую одежду, залезла в Военный буфет и достала оттуда груду консервов. Джейни сложила их к себе в сумку.

Мы ушли так же, как и пришли: через забор, чтобы он нас не заметил. Пусть себе врывается в дом, когда пять минут пройдут, пусть покричит в пустоту.

Я чувствовала холод внутри. Я не чувствовала ничего. Я могла бы его убить. Я бы убила – и ничего не почувствовала.

Родители Джейни куда-то уехали, бабушка тоже ушла – она подрабатывала няней. Дома были только братья, они уже спали. Я сидела на полу в домике-прицепе. Джейни пришла, обняла меня, а потом поцеловала меня, по-настоящему поцеловала.

Я расплакалась, тоже стала ее целовать, мы разделись, улеглись в крохотную кровать в фургончике, и я вспомнила, мое тело вспомнило, каково это – быть целиком в одном месте, не оглядываясь, не беспокоясь, не думая ни о чем больше.

Должно быть, мы уснули? Ничего удивительного. По фургончику метнулся свет фар. Ее родители вернулись домой. Я почувствовала, как заколотилось мое сердце, но свет этих фар нам не угрожал. Мы были в безопасности. Мы были вместе.

У нее была красивая грудь. Она вся была прекрасна, с треугольником густых темных волос внизу живота, темным пушком на руках и линией волосков от живота к лобку.

Утром, когда мы проснулись, она сказала:

– Я люблю тебя. Уже целую вечность люблю.

– Я очень боялась, – ответила я.

– Не надо, – сказала она. – Больше не надо.

Она была чистой, как вода: холодная, глубокая и прозрачная, видно всё до самого дна. Никакой вины. Никакого страха.

Она рассказала своей матери о нас, та велела ей ничего не говорить отцу и попросила вести себя так, чтобы он не догадался.

Мы сели на велосипеды, отъехали на двадцать миль и занялись любовью под изгородью в поле. Пальцы Джейни были в крови. Ко мне вернулись месячные.

На следующий день мы поехали на велосипедах в Блэкпул. Я подошла к матери и спросила, зачем она так поступила. Зачем выгнала меня из дома? Почему мне не доверяла? Я не спрашивала, почему она меня больше не любит. Слово «любовь» в наших разговорах теперь было неуместно. Простой вопрос «любишь – не любишь?» утратил смысл. Любовь перестала быть чувством, превратилась в тикающую между нами бомбу.

Она посмотрела на Джейни. Посмотрела на меня. И сказала: «Ты мне не дочь».

Ну и ладно. Время для таких заявлений прошло. У меня появился свой собственный язык, и с ней он не имел ничего общего.

Мы с Джейни были счастливы. Ходили в колледж. Виделись каждый день. Я стала учиться водить потрепанный «мини» на пустыре. Я поселилась в своем собственном мире книг и любви, ярком и незапятнанном. Я снова чувствовала себя свободной – думаю, потому что ощущала себя любимой. Я даже принесла миссис Уинтерсон цветы.

Когда я вернулась в тот вечер, цветы были в вазе на столе. Точнее… в вазе стояли только стебли. Она отрезала бутоны и выбросила их в незажженный камин. Там всё было готово для растопки: на аккуратной черной подушке угля белели бутоны маленьких гвоздик.

Мать молча сидела на стуле. Я ничего не сказала. Обвела взглядом комнату, маленькую и чистую, посмотрела на летящих над каминной полкой уток, на латунные щипцы в виде крокодильчика для колки орехов рядом с каминными часами, на одежду на вешалке (механизм позволял поднимать и опускать ее над огнем) и на буфет, в котором стояли наши фотографии. Я жила тут.

Она произнесла:

– Бесполезно. Я тебя насквозь вижу.

– Это вряд ли.

– Ты ее трогаешь. Целуешь. Голые. Вместе в постели. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь?

Вот как… значит, на этот раз никаких пряток. Никакого притворства. Никаких тайн.

– Мам… я люблю Джейни.

– Втрескалась по уши… потные тела, руки шарят повсюду…

– Я люблю ее.

– Я давала тебе шанс. Но ты вернулась к дьяволу. Так что теперь выбирать тебе: либо ты выметаешься из этого дома и больше не возвращаешься, либо ты больше не видишься с этой девкой. И я всё расскажу ее матери.

– Она знает.

– Она что?

– Ее мать знает. Она не такая, как ты.

Миссис Уинтерсон долго молчала, а потом заплакала.

– Это грех. Ты попадешь в ад. Слабость плоти – прямая туда дорога!

Я пошла наверх, чтобы собрать вещи. Что делать дальше – было неясно.

Когда я спустилась, мать сидела неподвижно, вглядываясь в пространство.

– Я пошла… – сказала я.

Она не ответила. Я вышла из комнаты. Прошла по темному узкому коридору. Пальто висели на своих местах. Сказать было нечего. Уже на самом выходе я услышала за спиной ее голос и обернулась.

– Джанет, ты объяснишь мне почему?

– Что почему?

– Ты знаешь, что почему…

Но я не знала, что почему… почему я такая, какая есть… почему не могу ей угодить. Чего она хочет. И почему я – не то, чего она хочет. Чего и почему хочу я. Но одно я знала точно.

– Когда я с ней, я счастлива. Счастлива и всё тут.

Она кивнула. Она, казалось, поняла меня, и я даже подумала в это мгновение, что она передумает, мы поговорим и окажемся по одну сторону стеклянной стены. Я замерла.

А она произнесла:

– Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?

В Аккрингтонской городской библиотеке можно было отыскать практически любую книгу. Например, изданную в 1932 году «Автобиографию Элис Б. Токлас» Гертруды Стайн.

Мне было шестнадцать, и я только дошла до буквы «М» – не считая Шекспира, который не относился к алфавиту примерно потому же, почему черный – больше, чем просто цвет. Черный – это все цвета вместе взятые, а Шекспир – весь алфавит сразу. Я читала его пьесы и сонеты, как люди одеваются по утрам. Вы ведь не сомневаетесь: «Нужно ли мне сегодня одеться?» (А в те дни, когда сомневаетесь, вы явно не в себе, физически или психологически, и не способны задавать вопросы – но до этого мы доберемся позже.)

Буква «М» начиналась с Эндрю Марвелла, поэта семнадцатого века. Ознакомившись однажды на ступеньках библиотеки с творчеством Т. С. Элиота, я решила добавить в свой список литературы поэзию. Стихи учить легче, чем прозу. А единожды заученные стихи превращались в световой меч. Они освещали истинное положение вещей и помогали проложить путь.

Марвелл написал одно из самых чудесных стихотворений в истории английской поэзии – «К стыдливой возлюбленной». Вот как оно начинается: «Когда б владели мы и временем, и миром…»[11]

«Временем и миром»… Я была молода, поэтому времени у меня было достаточно. Оставалось завоевать мир. Забавно, ведь у меня тогда даже комнаты своей не было.

Великую надежду дарили мне последние строки. Это стихотворение о соблазнении, и в этом его очарование, но в то же время это стихотворение о жизни, оно прославляет любовь и желание, воспевает желание как вызов, брошенный самой смерти.

«Мы не можем задержать время, – говорит Марвелл, – но можем бежать с ним наперегонки. Мы способны пустить его вскачь. Вспомните песочные часы – заезженный штамп, символ медленно утекающего времени, и жажду бессмертия в духе Фауста – о, если бы время можно было остановить, если бы мы только могли жить вечно…»

«Нет, – отрезает Марвелл, забудьте об этом, зайдите с другой стороны, проживите отпущенное вам время взахлеб, так неистово, как только сможете». Впрочем, он сказал об этом лучше меня:

Прочтите эти строки вслух. И посмотрите, как Марвелл обрывает строку на «не сдержать» – в этом самом месте возникает микропауза, будто солнце действительно остановилось, – а потом строка пускается вскачь.

Я подумала: «Если оставаться там, где я есть, я не могу – а я совершенно точно не могу, – тогда направлю все усилия на то, чтобы выбраться».

Оказалось, я попала в хорошую компанию. Писатели часто бывают изгнанниками, отверженными, изгоями и беглецами. Такие писатели стали моими друзьями. Каждая книга – словно послание в бутылке. Открывай!

Буква «М». Кэтрин Мэнсфилд – единственная писательница, которой завидовала сама Вирджиния Вулф… Но Вирджинию Вулф я тогда еще не читала.

Так или иначе, в те времена я не мыслила в категориях гендера или феминизма: мои политические взгляды исчерпывались осознанием того, что я принадлежу к рабочему классу. Но я всё-таки замечала, что женские фамилии встречаются реже и стоят друг от друга на полках дальше, чем мужские. Когда я пыталась читать книги «о» литературе (большая ошибка), то не могла не заметить, что все они написаны мужчинами о писателях-мужчинах.

Меня это не беспокоило; я тонула, а в открытом море совершенно не важно, из какой древесины сделана доска, удерживающая тебя на плаву.

Кэтрин Мэнсфилд – еще одна писательница, страдавшая туберкулезом, как Лоуренс или Китс. Благодаря им всем я меньше тревожилась из-за постоянно мучившего меня кашля. Кэтрин Мэнсфилд – писательница, чьи рассказы были так далеки от моего жизненного опыта шестнадцатилетней девушки.

Но в этом и был весь смысл. Читать о чем-то имеющем отношение к реальности вашей жизни не слишком полезно. Если уж на то пошло, реальность есть реальность и не более того, страстные томления души ей не удовлетворишь. Вот почему, соединяя в книге собственной жизни вымысел и реальность, мы становимся свободнее. Чем шире круг нашего чтения, тем мы свободнее. Эмили Дикинсон едва ли выезжала за пределы своего поместья в Массачусетсе, но, когда мы читаем: «Стояла жизнь моя в углу заряженным ружьем…»[12], мы понимаем, что перед нами сила воображения, способная не расцветить жизнь, но разнести ее в клочья.

Так что я безостановочно читала. Читала о том, что выходило за пределы моей истории и географии, за пределы случаев с подкидышами и кирпичами Nori, за пределы истории о дьяволе и чужой колыбели. Великие писатели и писательницы находились не за тридевять земель, они были здесь, в Аккрингтоне.

В Аккрингтонской городской библиотеке книги расставляли в соответствии с десятичной классификацией Дьюи – каждый том вносили в каталог с большой тщательностью (за исключением всеми презираемых бульварных романов). Любовные романы помечали розовой полосой на корешке и в случайном порядке раскидывали по полкам в секции «Романтика». Истории о морских приключениях ждала та же судьба, но помечали их полосой зеленого цвета. На обложках ужастиков красовалась черная полоса. На низкосортных детективах – белая, но библиотекарша ни за что бы не поставила Рэймонда Чандлера или Патрицию Хайсмит в детективную секцию – это была настоящая литература. По той же причине «Моби Дик» не попадал в морские приключения, а «Джейн Эйр» не считали любовным романом.

У юмора была отдельная секция с игривой волнистой оранжевой полосой. Как и почему на этих полках оказалась Гертруда Стайн, я так и не выяснила. Могу только предположить, что кому-то написанное ею показалось бессмыслицей…

Что ж, может быть, так оно и было, по меньшей мере в отдельных случаях, но «Автобиография Элис Б. Токлас» – восхитительная книга, задавшая новый путь развития английской литературы в том же смысле, в каком новое направление задал роман «Орландо» (1928) Вирджинии Вулф.

Вулф назвала свой роман биографией, а Стайн написала чужую автобиографию. Обе женщины стерли границу между реальностью и вымыслом: прообразом героини «Орландо» была действительно существовавшая Вита Сэквилл-Уэст, а Стайн писала от лица своей возлюбленной, Элис Б. Токлас.

Конечно, Дефо тоже называл «Робинзона Крузо» автобиографией (Стайн на это ссылается), а Шарлотта Бронте вынуждена была назвать историю Джейн Эйр биографией, потому что женщинам в те времена не полагалось писать выдуманные истории – в особенности со слишком смелой, если не сомнительной, моралью.

Но радикальность Вулф и Стайн состояла в том, что они использовали реально существовавших людей в своих вымышленных текстах и спутали все факты: издание «Орландо» сопровождалось фотографией Виты Сэквилл-Уэст, а Элис Токлас была названа автором книги, будучи на деле любовницей Гертруды Стайн, но никак не писательницей…

Для меня, захваченной идеей идентичности и самопрезентации, эти книги стали откровением. Соединить в книге собственной жизни вымысел и реальность – единственный способ оставить повествование открытым, шанс удержать контроль над историей: пусти ее на самотек, и конец не понравится никому.

В тот вечер, когда я ушла из дома, мне казалось, будто меня вынудили уйти хитростью или силой – и не сама миссис Уинтерсон, но то тягостное отношение к миру, отравлявшее нашу совместную жизнь.

Ее фатализм был всеобъемлющ. Она всасывала свет, словно черная дыра. Она состояла из темной материи: сила ее была незаметной, невидимой и проявлялась лишь в последствиях ее поступков.

Как бы всё обернулось, будь мы счастливы? Как бы всё сложилось, будь чувства между нами светлыми, чистыми, искренними?

Проблема была не в кровном родстве, не в природе и не в воспитании. Теперь я знаю: мы исцеляемся, когда любят нас и когда мы любим сами. Нельзя исцелиться, замкнувшись в тайном обществе из одного человека, зацикливаясь на единственном другом, которого, возможно, мы были бы готовы однажды принять. Эта дорога неизбежно ведет к разочарованию. Миссис Уинтерсон была сама себе тайным обществом и надеялась, что я к нему присоединюсь. Этот навязанный мне принцип я еще долго тащила сквозь свою жизнь. Конечно, в его основе лежит идея романтической любви: ты и я вместе против остального мира. В нашем личном мире существуем только мы двое. Этого мира не существует без нас. А уж если один из нас подведет другого…

Беда в том, что один всегда подводит другого.

Покидая тем вечером дом, я стремилась к любви и верности. Мое страстное желание было вынуждено протискиваться через узенькое горлышко – и в итоге превратилось в идею о «другом», почти близнеце, который будет рядом, но всё же не будет мной. Как у Платона – утерянная половинка целого совершенного существа. Настанет день, мы отыщем друг друга – и тогда всё будет хорошо.

Мне нужно было верить в это – как иначе я могла бы выжить? И всё же меня несло прямиком к опасным жертвам ради любви, которая требует «всё или ничего».

Но – и это важно – в шестнадцать лет у вас нет особого выбора. Вы остаетесь с тем, что унаследовали.

И всё же…

В колоде карт всегда есть джокер. Моим стали книги. Прежде всего, язык, который они предлагали. Способ говорить о сложном. Способ «сердце сохранить живым к любви и красоте», как писал Кольридж.

Большую часть той ночи я бродила по улицам. Ночь тянулась очень долго, хотя ночи и так медленнее дней. Время неравномерно, у каждой минуты своя долгота.

Та ночь растянулась на всю мою жизнь. Я ушла прочь в попытке сойти с темной орбиты материнской депрессии. Я пыталась выйти из тени, которую она отбрасывала. Но не очень-то продвигалась. Казалось, я стремилась вырваться, освободиться, но от себя не убежать. Покинуть физическое пространство не очень сложно. Куда больше времени требуется, чтобы покинуть пространство эмоциональное.

Я проспала под навесом на лужайке для игры в шары с четырех до шести утра. Когда я проснулась, замерзшая и окостеневшая, сквозь облака пробивался стылый октябрьский рассвет. Я дошла до рынка, заказала яичницу и крепкого чая, а потом отправилась со своими немногочисленными пожитками в колледж.

Следующие несколько дней дались мне тяжело. Папаша Джейни наконец решил, что я ему не очень-то нравлюсь – я часто производила плохое впечатление на родителей своих друзей, – и мне запретили ночевать в фургончике. Вместо этого я поселилась в помятом старом «мини», который училась тогда водить.

Автомобильчик был очень хорошим и принадлежал одному чокнутому парню из нашей церкви. Его пожилые родители были не шибко религиозными, зато относились к нему с заботой. Они хотели, чтобы у него был свой автомобиль, а он очень боялся садиться за руль и разрешил мне пользоваться машиной. Сговорившись, мы с ним отогнали «мини» к дому Джейни и припарковали за углом.

Чтобы жить в машине, нужно соблюдать правила. Мои выглядели так: на переднем сиденье я ем и читаю, а на заднем сплю. Так всё было как будто под контролем. Пожитки я держала в багажнике, а через несколько дней решила, что буду всё-таки ездить на «мини» по городу, пусть даже и без прав.

Три вечера в неделю я работала на рынке, упаковывала свитера. По субботам с восьми утра до шести вечера помогала на лотке с овощами и фруктами, так что у меня были деньги на еду, бензин и прачечную.

По субботам мы с Джейни ходили в кино, ели рыбу с жареной картошкой и занимались любовью на заднем сиденье «мини». Потом она уходила домой, а я укладывалась спать и читала Набокова при свете фонарика. Я дошла до буквы «Н», и это меня не радовало.

Я не понимала, почему тело зрелой женщины казалось мужчине таким отвратительным. Больше всего ходить в общественные бани я любила за возможность разглядывать женщин. Они все казались мне прекрасными. Так я давала отпор своей матери, всегда воспринимавшей тело как нечто греховное и уродливое.

Я смотрела на женщин не потому, что желала их. Я любила Джейни, она была для меня желанной, а женщин в бане я разглядывала так же, как разглядывала бы себя, – полагаю, это был мой способ полюбить собственное тело. Не знаю, как бы всё сложилось, если бы мне нравились мальчики, но они мне не нравились. Некоторые из них были симпатичными, но желания во мне не пробуждал ни один. Ни тогда, ни сейчас.

В мой первый год в колледже, когда мы проходили Уилфрида Оуэна и «Мидлмарч», я пожаловалась на Набокова. Призналась, что «Лолита» меня разочаровала. Впервые в жизни оказалось, что на литературу нельзя положиться. Я задала вопрос библиотекарше – как правило, ее суждениям можно было доверять, – и она ответила, что тоже недолюбливает Набокова, как и многие женщины, но рекомендовала об этом в смешанных компаниях не упоминать.

«Мужчины обзовут тебя провинциалкой», – сказала она, а когда я спросила, что это значит, она объяснила, что так называют человека, приехавшего из провинции. Я спросила, считается ли провинцией Аккрингтон, она ответила, что нет, Аккрингтон больше, чем провинция.

Тогда я решила обратиться к учителям.

Английский в колледже вели двое. Главный учитель был эдаким героем-любовником и в итоге женился на одной из моих одноклассниц, едва той стукнуло восемнадцать. Он сказал, что Набоков воистину велик и что однажды я это пойму. «Но ведь он ненавидит женщин», – сказала я, даже не осознавая, что с этого начнется мой феминизм.

– Он ненавидит то, во что женщины превращаются, – ответил герой-любовник. – В этом разница. Он любит женщин до тех пор, пока они не станут такими, какими неизбежно становятся.

Позже в классе возник спор о Доротее Брук из «Мидлмарча» и об отвратительной Розамунд, которая нравилась мужчинам, – видимо, ей удалось не стать тем, во что превращаются остальные женщины…

Спор ничем не разрешился, и я пошла попрыгать на батуте с парой девчонок, которым было плевать на Доротею Брук и Лолиту. Им просто нравилось прыгать на батуте.

Мы до того расшумелись, что потревожили заведующую английской кафедрой миссис Рэтлоу.

Миссис Рэтлоу – женщина средних лет, округлая, словно пушистый кот. У нее была пышная прическа, а глаза она красила фиолетовыми тенями. Носила красные костюмы из полиэстера и зеленые блузки в оборку. Она была самодовольной, нелепой и страшной одновременно, и мы над ней хихикали, хотя предпочитали не попадаться ей на глаза. Но литературу она любила. Всякий раз произнося имя Шекспира, она склоняла голову, а в 1970 году она даже ездила в Стратфорд-на-Эйвоне на автобусе, чтобы своими глазами увидеть легендарную постановку «Сна в летнюю ночь» Питера Брука в белых декорациях. Она была кем-то вроде мисс Джин Броуди, как мне кажется, хотя точно сказать не могу, потому что на тот момент я еще не добралась до литеры «С», а когда добралась, Мюриэл Спарк там не оказалось. Слишком современная это была писательница для «Английской прозы от А до Я».

Была у миссис Рэтлоу и другая ипостась – вдова, мать двоих сыновей-подростков, которые вымахали на голову ее выше. Семейка всегда появлялась в колледже в вихре ругательств, которые миссис Рэтлоу отпускала, въезжая на парковку и выпихивая своих громадных, неуклюжих мальчишек из крохотного автомобильчика «Райли Эльф». Она постоянно орала. Глотала валиум прямо на уроках. Швыряла книги, целясь нам в голову, и грозилась убить. В те времена всё это было в порядке вещей.

Миссис Рэтлоу выскочила из кабинета английского языка и литературы, как назло расположенного рядом с классом, в котором стоял батут. Когда она прооралась и умолкла, я объяснила, что во всем виноват Набоков, а мне нужно одолеть авторов на букву «Н».

– Но у вас по программе уже Уилфрид Оуэн!

– Я знаю, но это поэзия. А я читаю «Английскую прозу от А до Я». Есть такая писательница, миссис Олифант…[13]

Миссис Рэтлоу раздулась, как голубь.

– Миссис Олифант – это не литература. Не следует ее читать!

– Выбирать не приходится – она же стоит на полке в библиотеке.

– А ну-ка, объяснись, девочка, – сказала миссис Рэтлоу, которой вдруг стало интересно, несмотря на то, что ей страсть как хотелось проверить двадцать сочинений по «Гордости и предубеждению».

Так я ей все и вывалила: про маму, про «мини», библиотеку и книги. Миссис Рэтлоу слушала молча, что было весьма необычно. А потом проговорила: «То есть, ты живешь в машине, зарабатываешь на жизнь на рынке, учишься здесь, в колледже, а в остальное время сидишь в Аккрингтонской городской библиотеке и читаешь английскую прозу от А до Я?»

Вообще говоря, это было довольно точное описание моей тогдашней жизни, за исключением секса.

– Мне теперь пришлось включить в список поэзию, – добавила я и объяснила насчет Т. С. Элиота.

Она посмотрела на меня, как в сцене из фильма ужасов, когда хорошо знакомый предмет вдруг превращается в нечто непонятное прямо у вас на глазах. А потом сообщила: «В моем доме есть свободная комната. За еду будешь платить сама, после десяти вечера не шуметь. Я дам тебе ключ».

– Ключ?

– Да, ключ. Металлический предмет, которым открывают дверь.

В ее глазах я вновь стремительно приобретала статус тупицы, но меня это не волновало. Я выдавила: «У меня никогда не было своего ключа. Разве что от машины».

– Я пойду и побеседую с этой твоей мамашей.

– Не надо, – отказалась я. – Прошу, не надо.

Она вручила мне ключ. «В колледж я тебя подвозить не собираюсь, и не рассчитывай. Сзади сидят мальчики, а рядом со мной – моя сумка, – тут она приумолкла, а потом добавила: Может, Набоков и великий писатель, а может, и нет. Я не знаю точно, мне всё равно».

– Мне обязательно дочитывать «Лолиту»?

– Да. Но миссис Олифант не трогай. Я непременно поговорю на выходных с библиотекаршей. В любом случае, читать книги в алфавитном порядке необязательно.

Я начала было объяснять, что мне нужен определенный порядок: например на переднем сиденье «мини» читать и есть, а на заднем только спать, но мне пришлось замолчать на полуслове, потому что девчонки снова принялись прыгать на батуте, и миссис Рэтлоу устремилась к пропотевшему пружинистому брезенту, выкрикивая что-то о Джейн Остин.

Я спустилась в библиотеку, а в кармане у меня лежал маленький серебристый ключ.

Мне очень нравилось помогать библиотекарше расставлять книги. Нравилось ощущать их вес и то, как они встают на свои места на полках.

Она вручила мне стопку книг с оранжевыми полосками на обложках для раздела «Юмор», и тут я впервые заприметила Гертруду Стайн.

– Я думала, ты еще на букве «Н»? – спросила библиотекарша, которая в силу своей профессии верила в алфавитный порядок.

– Да, но я решила себя не ограничивать, – ответила я. – Учительница английского посоветовала. Она говорит, что миссис Олифант – это не настоящая литература. Сказала, что зайдет к вам поговорить о ней.

Библиотекарша вскинула бровь.

– Да ну? Пожалуй, я с ней согласна. Но ведь не можем же мы перепрыгнуть от «Н» сразу к «П»? Хотя, конечно, с писателями на букву «О» есть некоторые сложности.

– Некоторые сложности были и с писателями на букву «Н».

– Да. Английская литература – а может, и вся литература – это всегда неожиданность. И не всегда мы получаем от нее то, что нам нравится. У меня лично были большие сложности с буквой «К». Льюис Кэрролл. Джозеф Конрад. Кольридж.

С библиотекарями спорить не полагается, но я не удержалась и процитировала:

Библиотекарша внимательно посмотрела на меня.

– Очень красиво.

– Кольридж. Ода «Уныние».

– Что ж, возможно, мне стоит пересмотреть отношение к букве «К».

– Придется ли мне пересмотреть отношение к букве «Н»?

– Я считаю так: если в юности читаешь книгу, которая тебе совсем не нравится, отложи ее и попробуй вернуться к ней через три года. Если она тебе не понравится, возьми ее в руки еще через три года. А когда юность пройдет – скажем, когда тебе стукнет пятьдесят, как мне сейчас, – перечитай то, что тебе не нравилось сильнее всего.

– Это точно будет «Лолита».

Она неожиданно улыбнулась в ответ, и я рискнула спросить:

– Ничего, если я пропущу миссис Олифант?

– Думаю, ничего дурного в этом не будет… Хотя она и написала очень хороший рассказ «У открытой двери».

Я подхватила стопку книг и принялась расставлять по местам. В зале было людно, но тихо, очень тихо, и мне подумалось, что такая же атмосфера царит в монастыре, где, несмотря на общность и участие, твои мысли остаются только твоими. Я посмотрела вверх, на огромный витраж и красивую дубовую лестницу. Мне так нравилось это здание.

Библиотекарша объясняла преимущества десятичной системы учета книг Дьюи своей помощнице – оказывается, они распространялись на любую сферу жизни. Эта система упорядочена, словно Вселенная. Она логична. Она надежна. Пользуясь ею, получаешь своего рода моральную поддержку, поскольку твой собственный хаос становится управляемым.

– Всякий раз, когда у меня неприятности, – произнесла библиотекарша, – я вспоминаю десятичную систему Дьюи.

– И что тогда? – восторженно спросила помощница.

– Тогда я вижу проблему как нечто, оказавшееся не на своем месте. Юнг говорил о том же: хаос нашего бессознательного стремится отыскать надлежащее место в рамках сознания.

Помощница молчала.

– Юнг – это кто? – спросила я.

– Это долгий разговор, – ответила библиотекарша. – В любом случае, к «Английской прозе от А до Я» он отношения не имеет. Ты можешь найти его работы в секции «Психоанализ» – вон там, возле «Психологии» и «Религии».

Я глянула в ту сторону. Единственными, кто когда-либо забредал в «Психологию» и «Религию», были две женщины, которые считали себя ведьмами и писали научные работы по современной магии, и длинноволосый мужчина с хвостиком, одетый в футболку – очень грязную – с надписью «ЭГО» спереди и «ИД» сзади. Сейчас все трое находились там и обменивались записочками, как будто им было запрещено говорить. Юнг подождет.

– А Гертруда Стайн?

– Модернистка. Писала, не обращая внимания на смысл.

– Поэтому она попала в секцию «Юмор» в компанию к Спайку Миллигану?

– Десятичная система Дьюи предоставляет некоторую свободу действий. И это еще одно ее достоинство. Она уберегает нас от путаницы, разрешая мыслить свободно. Мой предшественник, должно быть, решил, что модернизм Гертруды Стайн – это чересчур даже для модернистов «Английской прозы от А до Я». Хоть она и писала по-английски, если это можно так назвать, она всё же была американкой и жила в Париже. А сейчас уже умерла.

Я унесла «Автобиографию Элис Б. Токлас» с собой в «мини» и двинулась к дому миссис Рэтлоу. Некоторое время я не решалась зайти. Было слышно, как она орет на сыновей.

Я заглянула в кухонное окно маленького аккуратного домика – не подпирающего соседние, как на Уотер-стрит, а почти коттеджа, – задний двор которого смотрел на поля. Громадные неуклюжие мальчишки ужинали, миссис Рэтлоу гладила белье и читала Шекспира, стоявшего на нотном пюпитре у гладильной доски. Она сняла синтетический пиджак и осталась в нейлоновой блузке с короткими рукавами. Руки у нее были толстые, с ямочками у локтей. Мясистая сморщенная кожа в вырезе блузки обвисла и раскраснелась. Эта женщина воплощала собой всё, что так ненавидел Набоков.

Она читала Шекспира, и ее глаза сияли. Всякий раз заканчивая гладить одну из громадных неуклюжих рубашек, она переворачивала страницу, вешала рубашку и вытаскивала из стопки новую.

На ногах у нее были пушистые тапочки: розовые на черно-белом линолеуме.

Она подарила мне драгоценную возможность. Наступала зима, в машине было холодно спать. К утру я успевала так надышать, что просыпалась вся в каплях воды, словно лист, покрытый утренней росой.

Я понятия не имела, правильно ли поступаю. Я всё время разговаривала вслух сама с собой, обсуждала сложившуюся ситуацию. В некотором смысле, мне повезло: наша церковь подчеркивала, как важно сосредоточиться на хорошем, видеть во всем светлую, а не только мрачную сторону. Именно так я и делала, скрючившись по ночам в спальном мешке и пытаясь уснуть. Из хорошего: у меня была Джейни и книги. Уход из дома позволил мне не бояться их потерять.

Я достала ключ, но всё-таки позвонила в дверь – из вежливости. Один из громадных увальней открыл дверь. Подошла миссис Рэтлоу.

– Эй вы, помогите ей занести вещи! Снова мне самой все делать?

Мне выделили крохотную комнатку, окно которой выходило на поля. Я разложила стопками книги и разобрала одежду: три пары джинсов, две пары обуви, четыре джемпера, четыре рубашки, недельный запас носков и трусов. Пальтишко из шерстяной байки.

– Больше ничего нет?

– Консервный нож, кое-какая посуда, походная печка, полотенце и спальный мешок. Но они могут полежать в машине.

– Тебе понадобится грелка.

– Есть. И фонарик, и шампунь.

– Порядок. Пойди, поешь хлеба с джемом и ложись спать.

Она увидела, как я достаю Гертруду Стайн.

– «С», – сказала она.

Гертруда и Элис живут в Париже. Во время Первой мировой помогают «Красному Кресту». Разъезжают на двухместном «форде», пригнанном из США. Гертруда любит водить, но отказывается сдавать задним ходом. Она движется исключительно вперед и утверждает, что весь смысл двадцатого века – в прогрессе.

Чего еще Гертруда не умеет делать, так это читать карту. Карту изучает Элис Токлас, а Гертруда иногда принимает к сведению ее указания, а иногда нет.

Темнеет. Вокруг взрываются бомбы. Элис теряет терпение. Она бросает карту и кричит на Гертруду: «ЭТО НЕ ТА ДОРОГА!»

Гертруда продолжает ехать вперед. И отвечает: «Та или не та – но это дорога, и мы с нее не свернем».

Я решилась подать документы в Оксфорд на отделение английского языка и литературы только потому, что это было самое невероятное, что я вообще могла сделать. Среди моих знакомых не было никого, кто закончил университет, и, хотя общество поощряло желание умных девочек продолжить образование в педагогическом колледже или сдать экзамен на бухгалтера, учеба в Оксфорде или Кембридже явно не входила в список жизненных приоритетов.

Закон о равной оплате труда вступил в силу в Британии в 1970 году, но ни одна из знакомых мне женщин не получала зарплату, хоть сколько-нибудь приближавшуюся к равной, – да и не считала, что заслуживает этого.

На промышленном севере Англии были распространены традиционные виды занятости «синих воротничков» – работа на фабриках, мануфактурах и в шахтах – тяжелый и квалифицированный труд. Экономикой по-прежнему заправляли мужчины.

Женщины обеспечивали сохранность семей и общин, но их вклад был невидимым, не поддавался измерению, не оплачивался и не ценился обществом. А потому мой мир был полон сильных и деятельных женщин, которые именовались «домохозяйками» и были вынуждены полагаться на мужей. Мать так же поступала с отцом. Она его не уважала (что было несправедливо), но называла главой семьи (что было неправдой). Такая модель семейной и домашней жизни воспроизводилась повсюду, куда ни глянь.

Лишь несколько моих знакомых женщин работали там, где требовалось образование или предполагался высокий уровень ответственности, – и все они были не замужем. Большинство школьных учительниц были не замужем. Миссис Рэтлоу была вдовой и возглавляла английскую кафедру, но по-прежнему готовила и убирала в доме за своими сыновьями, а также никогда не брала отпуск. Она считала – вот ее слова, которые я никогда не забуду: «Если женщина сама по себе больше не представляет интереса для противоположного пола, ее замечают лишь тогда, когда она приносит практическую пользу».

Отлично сказано – и высказывание это должно было бы сделать ее феминисткой, но на идеологическую борьбу у нее времени не было. Она обожала мужчин, несмотря на то, что отсутствие супруга делало ее невидимой в собственных глазах – самое грустное из всех невидимых мест, занятых женщинами. Жермен Грир опубликовала свою «Женщину-евнуха» в 1970 году, но никто из нас ее не читал.

Мы не были интеллектуалками. Мы были северянками. Город, в котором мы жили, был невелик, не чета Манчестеру, и феминизм, казалось, до нас еще не добрался.

«Бой-бабы» – так, с одобрением и осуждением одновременно, у нас на Севере называли женщин из рабочего класса. Этот хлесткий образ не давал нам почувствовать собственную цельность. Женщины у нас были с характером, именно так их воспринимали и дома, и в обществе: открытки с морских курортов пестрели картинками худосочных коротышек-мужчин и властных женщин. На попойках в рабочих клубах разыгрывались сценки, в которых переодетые в платки и фартуки мужчины пародировали и в то же время прославляли грозных женщин, которых они любили, побаивались и от которых зависели. Между тем, эти женщины, которые якобы должны были поджидать своих мужей у порога, готовые огреть их скалкой, сами никакой финансовой автономией не обладали. А если и обладали, то тщательно это скрывали.

Знакомые мне женщины, заправлявшие собственным маленьким бизнесом, – хозяйки лотков на рынке, на одном из которых я и работала, или забегаловки, торговавшей рыбой и жареной картошкой, где я не раз обедала, – притворялись, что предприятие принадлежит их мужьям, а они там просто работают.

На первом и единственном школьном уроке полового просвещения нам рассказали вовсе не о сексе, а о межполовых экономических отношениях. Девочки должны были платить за себя сами, потому что так полагалось в современном обществе, но деньги следовало заранее незаметно отдать мальчику, чтобы все видели, что расплачивается он. Билеты на автобус или в кино можно было купить самой, но позже, на этапе семейного бюджета, следовало делать вид, что всё принадлежит ему. «Мужская гордость» – кажется, учительница назвала это так. Я подумала тогда, что глупее и не придумаешь; попытка сделать вид, что земля плоская, только применительно к социальным отношениям.

И только две женщины с удовольствием жили так, как хотели, ничего не изображая перед обществом, – пара, державшая магазинчик сладостей. Им, однако, приходилось скрывать свою сексуальность, открыто признать себя парой они не могли. Люди над ними посмеивались, а одна из них носила балаклаву.

Я была женщиной. Женщиной из рабочего класса. Женщиной, которая хотела любить женщин без чувства вины и насмешек. Именно эти три фактора, а не профсоюзы или классовая борьба в понимании леваков-мужчин, и сформировали мои политические взгляды.

Левым понадобилось много времени, чтобы увидеть женщину как независимую и равную себе и осознать, что ее сексуальность не ограничивается реакцией на мужское желание. То, что я знала о политике левых, меня не устраивало – я чувствовала себя не у дел. И я вовсе не стремилась улучшить жизненные условия. Я стремилась изменить свою жизнь до неузнаваемости.

В конце семидесятых на политическую арену вышла Маргарет Тэтчер. Она заговорила о новой культуре риска и вознаграждения: о том, что достичь можно чего угодно и каждый может стать тем, кем захочет, если только сильно постарается и откажется от таких привычных, но таких тесных рамок традиций.

К тому времени я уже ушла из дома. Работала по вечерам и выходным, чтобы закончить учебу. Никакие рамки традиций меня не сдерживали.

Мужчины среднего класса, агитировавшие за партию лейбористов, меня не убедили. Мужчины рабочего класса, ратовавшие за повышение заработной платы, чтобы их жены сидели дома, тоже. Тэтчер же, как мне казалось, могла предложить кое-что получше.

Семейная жизнь не вызывала у меня уважения. Дома у меня не было. Зато храбрости и гнева – хоть отбавляй. Я была умна. Ни к кому не привязана эмоционально. Я ничего не смыслила в гендерной политике. Образцовый субъект рейгановско-тэтчеровской революции.

Миссис Рэтлоу помогла мне подготовиться к вступительному экзамену в Оксфордский университет. Мне назначили дату собеседования, и я купила билет на автобус до Оксфорда.

Я подала документы в колледж Святой Екатерины, потому что он казался мне современным и прогрессивным, к тому же парни и девушки там учились вместе. И еще потому, что он был сформирован на базе общества Святой Екатерины – жалкий спутник именитых оксфордских колледжей, как раз для бедных студентов, которые не могли позволить себе Оксфорд.

Но теперь это был настоящий Оксфорд. Может быть, я смогу там учиться.

Я вышла из автобуса в Оксфорде и спросила, как пройти к колледжу Святой Екатерины. Я чувствовала себя Джудом Незаметным из романа Томаса Харди и была твердо намерена не повеситься.

Я и понятия не имела, что на свете есть такой красивый город, такие колледжи с внутренними дворами и лужайками, полные спокойной силы, которая и сейчас чарует меня.

Мне предоставили жилье на одну ночь и питание за счет колледжа, но другие абитуриенты держались так уверенно, что я постеснялась есть вместе с ними.

Внятно изложить свои мысли на собеседованиях у меня не вышло, потому что впервые в жизни мне казалось, что я как-то не так выгляжу, как-то не так говорю. Все вокруг выглядели расслабленно, хотя я подозреваю, что в действительности это было не так. Допустим, одеты они и вправду были лучше, и речь их звучала иначе. А я была сама не своя – и не понимала, как могла бы в тот момент оставаться собой. Я постаралась спрятаться, скрыть себя, но притвориться кем-то другим так и не сумела. Через несколько недель прислали отказ.

Я пришла в отчаяние. Миссис Рэтлоу предложила рассмотреть другие варианты, но для меня других вариантов не существовало. Другие варианты меня не интересовали, мне был интересен Оксфорд.

Тогда я разработала план.

Я наконец-то получила права. Продала «мини», который вообще-то мне не принадлежал, и за 40 фунтов купила «хиллман имп», оборудованный для езды на государственных дорогах[15]. Двери у автомобиля не открывались, но двигатель работал хорошо. Если вы были готовы залезать в машину через откидное стекло на заднем сиденье, уехать можно было далеко.

Джейни сказала, что поедет со мной, так что мы взяли мою палатку и отправились в Оксфорд со скоростью 50 миль в час – максимум, на который был способен «имп». По дороге приходилось часто останавливаться, чтобы долить бензин, масло, воду и тормозную жидкость. У нас с собой было два яйца – на случай, если радиатор даст течь. В те времена радиатор можно было запросто починить, разбив в него яйцо. Ремень вентилятора заменяли нейлоновым чулком, а порванный тросик сцепления чинили с помощью двух болтов и банки от газировки (банку пробить по бокам, к концам оборванного тросика прикрутить болты и просунуть их в отверстия банки – будет греметь, конечно, но сцепление выжать можно).

У Джейни дома обнаружился туристический справочник, в котором мы заранее присмотрели дешевый кемпинг у гольф-клуба под Оксфордом.

Дорога заняла часов девять, но мы прихватили бекон с фасолью и были счастливы.

На следующий день у меня было назначено собеседование со старшим преподавателем и одним из научных сотрудников кафедры английского языка. На встрече должен был присутствовать еще один научный сотрудник, но он, к счастью для меня, куда-то уехал.

Я снова столкнулась с той же проблемой, что и в прошлый раз, – попросту потеряла дар речи и от волнения начала лепетать, словно… когда я волнуюсь, я превращаюсь в нечто среднее между Билли Баддом и Ослом из «Шрека».

В отчаянии я всплеснула руками и тогда только заметила на ладонях масляные пятна. «Имп» подтекал.

Мне ничего не оставалось, кроме как объяснить скороговоркой, как в «Шреке», про «хиллман имп», палатку, лоток на рынке, где я работала, чуточку про апокалипсис, миссис Уинтерсон и английскую прозу от А до Я…

На столе лежал вскрытый конверт с письмом от миссис Рэтлоу. Я не знаю, что она там написала, но мне задали вопрос о миссис Олифант.

– Я хочу писать лучше, чем она.

– Это не очень сложно, хотя у нее есть прекрасный рассказ о привидениях, который называется…

– «У открытой двери». Я его читала. Страшный.

По какой-то причине миссис Олифант оказалась на моей стороне.

Старший преподаватель рассказал, что колледж Святой Екатерины – заведение прогрессивное и что основали его совсем недавно, в 1962 году. Сюда принимали выпускников государственных школ, а еще это был один из немногих колледжей, где поддерживали смешанное обучение.

– У нас учится Беназир Бхутто. А Маргарет Тэтчер, как вам известно, изучала химию в Сомервиль-колледже.

Мне это не было известно. И кто такая Беназир Бхутто, я тоже понятия не имела.

– Вам бы хотелось, чтобы премьер-министром стала женщина?

Да… В Аккрингтоне женщины могли стать разве что женами или учительницами, или парикмахершами, или секретаршами, или продавщицами.

– Женщины точно могут работать в библиотеке, и я рассматривала такой вариант, но вообще-то я хочу писать книги сама.

– В каком жанре?

– Я не знаю. Я постоянно пишу.

– Многие девушки и юноши этим заняты.

– Нет, только не в Аккрингтоне.

Повисла пауза. Научный сотрудник спросил, считаю ли я, что женщины могут быть великими писательницами. Вопрос меня ошеломил. Я об этом никогда не задумывалась.

– Конечно. И почти все они собрались ближе к началу алфавита: Остин, Бронте, Элиот…[16]

– Мы, разумеется, изучаем этих писательниц. Вирджиния Вулф в программу не входит, однако же вам она непременно покажется занимательной, но в сравнении с Джеймсом Джойсом…

Эта беседа позволила мне получить исчерпывающее представление о предрассудках и прелестях обучения в Оксфордском университете.

Я вышла из колледжа и спустилась по Холивелл-стрит к книжному магазину Блэквелла. Пять этажей книг – такого я раньше никогда не видела. У меня закружилась голова, как если бы я вдохнула слишком много кислорода. Я подумала о женщинах. Целое море книг, сколько из них написано женщинами и сколько же времени у них на это ушло? Почему до сих пор так мало писательниц и поэтесс, а тех, кого считают великими, – и того меньше?

Я была одновременно взвинчена, полна надежд и в то же время обеспокоена услышанным. Я тоже женщина – и что же, мне суждено лишь наблюдать, как другие пишут книги? Смогла бы я изучать то, чего мне никогда не достичь? Получится у меня чего-то достичь или нет, я не знала, но твердо решила попробовать.

Позже, когда я добилась успеха, собрав по дороге урожай обвинений в самонадеянности, мне хотелось притащить каждого неверно истолковавшего мои слова журналиста на это самое место, чтобы они увидели: для женщины, а в особенности для женщины из рабочего класса, хотеть быть писательницей, причем хорошей писательницей, и верить в то, что ты этого достойна, – не самонадеянность. Это политическое высказывание.

Как бы то ни было, в тот день звезды были на моей стороне. Я получила место в университете, меня приняли с отсрочкой, на следующий год.

Это привело меня к кандидатуре Маргарет Тэтчер на выборах 1979 года. Она была энергична, умела убеждать и действительно знала цену куску хлеба. Она была женщиной – а значит, возможно, и я смогу добиться успеха. Если дочь бакалейщика смогла стать премьер-министром, значит, и девушка вроде меня способна написать книгу, которая попадет на полки раздела «Английская проза от A до Я».

Я проголосовала за нее.

Сейчас принято говорить, что Маргарет Тэтчер оказала решающее влияние на две политические партии: ее поддерживала и собственная партия, и левая лейбористская оппозиция. Куда реже упоминается, что Рейган в Соединенных Штатах и Тэтчер в Соединенном Королевстве навсегда разрушили послевоенный мировой уклад – общественный договор, просуществовавший более тридцати лет.

Отправимся в 1945 год. В Великобритании и Западной Европе и левые, и правые – все понимали, что послевоенное восстановление не может опираться на устаревшие и дискредитировавшие себя принципы неолиберальной экономики и свободного рынка: нерегулируемый рынок труда, прыгающие цены, отсутствие социальных гарантий для больных, пожилых и безработных. Нам требовались жилье, рабочие места, система поддержки безработных, государственный контроль над коммунальными службами и транспортом.

Это был настоящий прогресс в человеческом сознании, переход к коллективной ответственности, понимание, что мы должны что-то не только своей стране, собственным детям и семьям, но и друг другу. Обществу. Цивилизации. Культуре.

Почвой для этого переворота стали не викторианские ценности и филантропические идеи, не политика правых сил, нет, он стал результатом печальных уроков войны и – что важно – признания весомых преимуществ социализма.

В семидесятые рост британской экономики замедлился. Мы задолжали МВФ, цены на нефть росли. Никсон отпустил курс доллара в свободное плавание. Профсоюзы вели бесконечные дебаты, идеи социализма потускнели – всё это позволило Рейгану и Тэтчер в начале восьмидесятых отбросить прочь докучливые аргументы об обществе справедливости и равенства. План заключался в том, чтобы последовать за Милтоном Фридманом и его соратниками из Чикагской школы экономики: вернуться к старому доброму свободному рынку, а заодно преподнести это общественности как новую панацею.

Добро пожаловать, TINA[17] – альтернативы нет.

В 1988 году Найджел Лоусон, канцлер казначейства в правительстве Тэтчер, назвал сложившийся после войны общественный уклад «послевоенным заблуждением».

Я не осознавала следующего: когда деньги становятся основной ценностью, образование начинают рассматривать исключительно с утилитарной точки зрения, а отвлеченная умственная деятельность, результат которой нельзя измерить и взвесить, перестает считаться полезной. Общественные блага теряют смысл. Выбраться из порочного круга «заработал – проел» очень сложно, когда исчезает дешевое жилье. А на руинах разрушенного общества остаются лишь нищета и нетерпимость.

Я не знала, что Тэтчер будет финансировать свое экономическое чудо за счет продажи национализированных активов и предприятий.

Я не осознавала последствий приватизации общества.

Я проезжаю под виадуком, мимо заводского района. Вот церковь пятидесятников Елим, из нее выходит мой отец в комбинезоне. Он помогал красить. Моя нога приподнимается над педалью газа, я готова притормозить. Хочу с ним попрощаться, но не делаю этого, потому что не могу. Заметил ли он меня? Я не знаю. Смотрю в зеркало заднего вида. Он уходит домой. А я уезжаю прочь.

Я уже выехала из города и проезжаю Освальдтуисл. Вот фабрика собачьих галет. Несколько детишек караулят у задней двери в ожидании кусочков бракованного зеленого и розового печенья в форме косточки. Только один привел с собой собаку.

Я за рулем фургончика-малолитражки «моррис майнор», пришедшего на смену «импу». В багажнике велосипед, книги, чемоданчик с одеждой, пакет бутербродов с сардинами и двадцать галлонов бензина в канистрах, потому что никто меня не предупредил, что на шоссе есть заправки. Автомобильный генератор барахлит, и я боюсь глушить двигатель. Мне приходится сворачивать на обочину, выскакивать, заливать горючее в бак и снова трогаться с места. Но мне наплевать.

Я еду в Оксфорд.

В первый же вечер нашей студенческой жизни руководитель группы повернулся ко мне и сказал: «Вы наш пролетарский эксперимент». Затем он повернулся к женщине, с которой мы впоследствии очень сдружились и продолжаем дружить до сих пор, и произнес: «А вы – наш черный эксперимент».

Вскоре мы поняли, что наш наставник – гей и ненавидит женщин. Стало очевидно, что ни на какую помощь пяти студенткам нашего курса рассчитывать не стоит. Мы были вынуждены заниматься собственным образованием самостоятельно.

Ну и ладно. Книги были повсюду, всё, что от нас требовалось, – это их читать, начиная с «Беовульфа» и заканчивая Беккетом. Некогда было беспокоиться, что писательниц оказалось всего четыре: сестры Бронте, выступавшие единой командой, Джордж Элиот, Джейн Остин и одна поэтесса, Кристина Россетти. Последняя не относилась к числу великих поэтов, в отличие от Эмили Дикинсон, но нам никто и не стремился рассказывать о выдающихся женщинах. В Оксфорде вокруг женского вопроса не было заговора молчания – то был заговор невежества. Мы сами собрали книжный клуб и вскоре включили в программу современных писательниц и писателей, а также феминизм. И вот я уже читала Дорис Лессинг и Тони Моррисон, Кейт Миллет и Адриенну Рич. Они стали моей новой библией.

Несмотря на сексизм, снобизм, засилье патриархальных взглядов и безразличие к благополучию студентов, Оксфорд дал нам бесценный навык упорно идти к своей цели и привил уверенность в том, что в основе цивилизованной жизни лежит умственный труд.

И пусть наш наставник нас обесценивал и всерьез не воспринимал – по той лишь причине, что мы были женщинами, – но сам университетский уклад молчаливо укреплял в нас страсть к чтению, познанию и обсуждению.

Это изменило мою жизнь. Учеба была похожа на жизнь в библиотеке, а ведь именно там я бывала счастливее всего.

Чем больше я читала, тем сильнее сопротивлялась предубеждению, что литература – это удел меньшинства, что читатель должен иметь определенное образование или принадлежать к нужному классу. Книги принадлежали мне по праву рождения. Никогда не забуду, какое волнение охватило меня, когда я узнала: первое стихотворение, записанное на древнеанглийском языке – «Гимн Кэдмона», – сочинил пастух из Уитби примерно в 680 году нашей эры, когда настоятельницей местного монастыря была святая Хильда.

Только представьте… женщина возглавляет аббатство, а неграмотный пастух пишет стихотворение такой удивительной красоты, что образованные монахи записывают его и потом читают гостям и паломникам.

Вот как всё было: Кэдмон проводил больше времени с коровами, чем с людьми, и не знал ни стихов, ни песен. Когда в аббатстве проходили праздники и под конец каждый желающий мог что-то спеть или продекламировать, Кэдмон обычно сбегал к своим коровам, где никто ему не докучал. Но в ту ночь ему явился ангел и велел петь – ведь если он мог спеть коровам, то может спеть и ангелу. Кэдмон грустно ответил, что не знает ни одной песни, но ангел всё же велел ему петь – о сотворении мира. Тогда Кэдмон разомкнул уста, и из них полилась песня (самое раннее упоминание этой легенды вы можете найти в «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного).

Чем больше я читала, тем глубже училась чувствовать, тем крепче становилась моя связь с жизнями других людей. Я больше не была сама по себе. Больше не дрейфовала на своей маленькой шлюпке в настоящем, теперь у меня были мосты, ведущие на твердую почву. Пусть прошлое – это чужестранные земли, мы всегда можем вывезти оттуда всё необходимое.

Литература – это наш общий язык. Язык, который не подчиняется коммерческим интересам. Выжать как лимон и пойти дальше – так относятся к популярной культуре, но с литературой так поступить нельзя.

Говорят, что в процессе покорения дикой природы мы потеряли что-то важное. Но ведь нам, людям, нужна не только неосвоенная природа, нам нужны буйные просторы воображения.

Чтение – это пространство, где обитают чудовища.

Первый оксфордский семестр мы завершили чтением «Четырех квартетов» Т. С. Элиота.

Я думала о беге из века в век. О том, как сложно изменить прошлое. Оно, словно бдительная компаньонка, тащится следом, каждый раз заслоняя от нас новизну настоящего – возможность поступить иначе.

Я размышляла над тем, можно ли искупить прошлое, примириться с ним, возможно ли остановить давние войны, усмирить старых врагов, способны ли вепрь и гончий пес заключить пусть шаткое, но подобие перемирия?

Я размышляла об этом, потому что подумывала навестить миссис Уинтерсон.

Мысль о том, что мы могли бы попробовать выйти за пределы бытового конфликта, была очень привлекательной. Юнг утверждал, что конфликт нельзя разрешить на том уровне, на котором он возник – здесь существуют только победитель и побежденный, нет никакого шанса на примирение. Нужно вознестись над конфликтом, взглянуть на бурю с высоты.

У Чосера в финале «Троила и Крессиды» есть изумительный отрывок: поверженный в битве Троил гибнет и возносится на седьмое небо. Оттуда он окидывает взглядом подлунный мир – наш мир – и начинает смеяться, потому что видит теперь, насколько всё бессмысленно – всё, что казалось таким важным, все наши распри и неразрешимые противоречия.

В средневековом сознании легко уживалась идея изменчивости: всё в подлунном мире происходит по воле случая и кажется не тем, чем является на самом деле. Поднимая глаза к небу и звездам, мы считаем, что смотрим наружу и видим вселенную. Средневековый человек полагал, что смотрит внутрь: Земля – захудалый наблюдательный пункт, космическая помойка, пользуясь выражением миссис Уинтерсон, а центр всего, вернее, в центре всего – ядро божественного миропорядка, основа которого – любовь.

Мне нравится, что порядок строится на любви.

Я поняла – пусть и довольно смутно, – что мне необходимо отыскать место, где моя жизнь могла бы найти успокоение. Я также поняла, что без любви на этом пути не обойтись.

Я написала миссис Уинтерсон с вопросом: не будет ли она против, если я приеду на рождественские каникулы, и можно ли пригласить подругу? Она согласилась. Удивительное дело.

Она не поинтересовалась тем, как я жила всё это время, – не вспоминала о счастье или нормальности, о том, что я ушла из дома и уехала в Оксфорд. И я не пробовала объяснить. Такое положение дел никому из нас странным не казалось – в мире Уинтерсонов это было в порядке вещей.

Вот она – со своим новым электронным орга́ном, самодельной домашней радиостанцией и огромными, как радары для обнаружения инопланетных форм жизни, наушниками.

А вот я и моя подруга Вики Ликориш. Я заранее предупредила миссис У., что Вики – черная.

Удачный шаг, потому что миссис Уинтерсон обожала миссионерский труд и, похоже, решила, что раз моя лучшая подруга – черная, это хороший повод заняться спасением душ. Она отправилась прямиком к вернувшимся из Африки проповедникам и спросила: «Что они там едят?»

Ей ответили – ананасы. Непонятно почему. В Африке вообще есть ананасы? А впрочем, это и не важно, семья Вики была родом из Сент-Люсии[19].

Миссис Уинтерсон не была расисткой. Она исповедовала своего рода миссионерскую толерантность, пускай несколько снисходительную. Но оскорбительных высказываний о цвете кожи или национальном происхождении в своем присутствии она не позволяла.

Поразительно прогрессивный подход для ее времени: как раз тогда в городки, где проживали белые работяги, которым и без того не хватало рабочих мест, потянулись потоки пакистанцев. Тогда, как и сейчас, никто не вспоминал об имперском наследии. Великобритания часто вмешивалась во внутренние дела других государств: колонизировала, оккупировала и завоевала половину земного шара. Мы распиливали одни страны на части и создавали другие. Когда кто-то из насильно выстроенного нами мира просил что-то взамен, мы приходили в негодование.

Но церковь Елим привечала всех и каждого. Нас учили принимать «наших заморских друзей».

Когда мы с Вики прибыли в Аккрингтон, миссис Уинтерсон вручила ей собственноручно связанный плед, чтобы та не мерзла, и сообщила мне: «Они очень чувствительны к холоду».

Интересы миссис Уинтерсон часто превращались в навязчивую идею. Вот уже почти год она вязала во славу Иисуса. С рождественской елки свисали вязаные украшения, собака маялась в новогодней курточке из красной шерсти с белыми снежинками. Был связан рождественский вертеп: каждому пастуху полагался вязаный шарфик, потому что наш Вифлеем находился в нескольких автобусных остановках от Аккрингтона[20].

Папа открыл мне дверь в новой вязаной жилетке и вязаном галстуке в тон. Весь дом был обвязан и перевязан.

Ну да ладно. Зато нигде не было и следа револьвера, а миссис У. надела праздничный зубной протез.

– Вики, – сказала она, – присаживайся. Я приготовила тебе сырный тост с ананасами.

Вики решила, что это какой-то местный ланкаширский деликатес.

На следующий день нас ждал окорок с ананасом, а после – консервированные ананасы кусочками. Затем подавали оладьи с ананасами и перевернутый пирог – снова с ананасами. Курицу по-китайски – понятно, с ананасами, а потом – коктейльные шпажки с кубиками чеддера и кусочками ананаса, воткнутые в половинку обернутого фольгой капустного кочана.

В конце концов Вики сказала: «Я не люблю ананасы».

Этого делать не стоило. Настроение миссис Уинтерсон мгновенно изменилось. Она объявила, что на ужин будут котлеты. Мы не возражали, но в тот вечер вообще-то собирались в паб за креветками с жареной картошкой.

Вернувшись домой часов в десять вечера, мы обнаружили угрюмую миссис Уинтерсон у газовой плиты. В доме стоял чудовищный запах горелого масла, мяса и жира.

В небольшой пристроенной к дому кухоньке миссис Уинтерсон механически переворачивала на сковороде нечто черное размером с пуговицу.

– Я с шести вечера эти котлеты готовлю, – сказала она.

– Но ты же знала, что мы собирались уйти.

– Но вы же знали, что я обещала котлеты.

Мы не знали, как поступить, так что пошли спать – Вики наверх, а я на надувной матрас в гостиную. На следующее утро к завтраку нас ждал накрытый стол. В центре высилась пирамида ждущих своего часа консервных банок с ананасами, а рядом открытка в викторианском стиле с котом и кошкой, стоящими на задних лапах в костюмчиках жениха и невесты. Подпись гласила: «Никто нас не любит».

Пока мы прикидывали, стоит ли сбежать на работу сразу или можно рискнуть и приготовить себе тост, в комнату ворвалась миссис Уинтерсон, схватила открытку и швырнула ее обратно на стол. «Это мы с твоим отцом», – сказала она.

На Рождество мы с Вики подрядились работать в психиатрической больнице. В этом огромном здании викторианской эпохи я жила и работала целый год перед Оксфордом; у них была обширная прилегающая территория, своя пожарная машина и клуб. Пристанище для буйных, опасных, больных и обреченных. Кое-кто из старожилов оказался здесь, потому что решил завести ребенка, кое-кто – потому что решил убить ребенка, а некоторые обитали здесь вместе с детьми. Странный мир – одинокий и оживленный одновременно.

Мне нравилось там работать, вычищать за подопечными дерьмо и блевотину, разносить еду на огромных подносах. Я работала сменами по двенадцать часов. Быть может, окружающее безумие заглушало мои собственные страхи. Я испытывала сострадание к пациентам. И думала о том, как мне повезло: ведь сойти с ума может каждый.

Единственное, что мне там не нравилось – тележки с успокоительными. Пациентов накачивали седативными и транквилизаторами. Шприцы, пожалуй, гуманнее, чем обитые матами изоляторы и смирительные рубашки, но, впрочем, я в этом не уверена. Палаты и коридоры пропахли валиумом и аминазином – от последнего у пациентов портились зубы.

Мы с Вики уходили на работу и возвращались, стараясь не замечать, что дома, на Уотер-стрит, обстановка была даже безумнее, чем на работе. Дом на глазах становился всё мрачнее и готов был рассыпаться – прямо как в рассказах Эдгара Аллана По. Рождественские украшения висели, гирлянды светились, но от этого делалось только страшнее.

Примерно неделю миссис Уинтерсон с нами не разговаривала. Однажды вечером мы вернулись с работы, шел снег, на улице славильщики распевали святочные песни. И тут я поняла, что у нас дома проходит церковное собрание.

Миссис Уинтерсон была в приподнятом настроении. Она нарядилась в красивое платье и, когда мы с Вики вошли в дом, встретила нас тепло.

– Я как раз иду за каталкой, хотите пирога?

– Что такое «каталка»? – спросила Вики. Ей на ум явно пришли больница и медицинская каталка для перевозки лежачих пациентов.

– На Севере так называют сервировочный столик, – ответила я, а миссис Уинтерсон резво вкатила в гостиную тележку с подогретыми пирогами.

В этот момент ко входной двери подошла группа славильщиков-конкурентов – возможно, из Армии спасения, но миссис У. и слышать об этом не хотела. Она распахнула дверь и заорала:

– Иисус уже здесь! А ну, пошли вон!

– Это было чересчур, мам.

– Мне и так многое приходится терпеть, – она многозначительно на меня посмотрела. – Знаю, что Библия учит нас подставлять другую щеку, но на всех желающих щек не напасешься!

Вики было нелегко. Перед самым Рождеством она пошла спать и обнаружила, что ее наволочку кто-то стянул с подушки и набил религиозными брошюрами о конце света. Ей стало понятнее, каково это – жить в Конце Времен.

– Там, откуда ты родом, жить, наверное, тяжко, – сказала миссис Уинтерсон.

– Я родилась в Лутоне, – ответила Вики.

Но ей и правда было тяжко. Всем было тяжко. Свисавшие с потолка бумажные цепочки стали походить на смирительные кандалы.

Папа проводил большую часть времени в сарайчике на заднем дворе: готовил для церкви скульптурную композицию. Я полагаю, что-то вроде алтарного образа в евангелическом духе. Пастор хотел украсить воскресную школу, но важно было избежать сходства с католическими истуканами, прямой запрет на которые был в книге Исхода.

Папа любил лепить глиняные фигурки и раскрашивать их. Сидел и красил шестую.

– Что это? – спросила Вики.

Это были Семь гномов, обретших спасение. Белоснежка отсутствовала – видимо, потому что почти полностью воплощала еретический католический образ Девы Марии. У каждого гнома была именная табличка: Питающий Надежду, Исполненный Веры, Исполненный Духа, Благочестивый, Достойный, Бдящий и Исполненный Рвения.

Отец тихонько водил кисточкой.

– Твоя мать не в духе, – проговорил он.

Мы оба понимали, что это значит.

Миссис Уинтерсон готовила заварной крем на кухне. Она судорожно вращала ложкой в кастрюле так, словно там плескались темные воды бездны. Когда мы прошли мимо, по дороге из сарайчика отца, она, не отрывая взгляда от кастрюли, сообщила: «Грех. В нем корень всех зол».

Вики не привыкла к такой манере общения: то молчать целыми днями, то вдруг изрекать обрывки роковых предсказаний, которые мы все должны были бы разделить и понять, чего, впрочем, никогда не случалось. Я видела, что Вики напряжена, а отец пытается подать мне знак. Я заглянула в ящик с тряпками и щетками. Револьвера там не было.

– Думаю, нам пора, – сказала я Вики.

На следующее утро я сообщила матери, что мы уезжаем. «Ну, еще бы», – ответила она.

Домик «два на два». Длинный темный коридор, убогие комнатки. Туалет во дворе, угольный погреб, мусорки и собачья конура.

– Пока, мам.

Она не ответила. Ни тогда, ни потом. Больше я не возвращалась. Больше я ее не видела.

В своих текстах я шла наперекор времени, календарю и линейному развитию событий. Возможно, время упорядочивает события, чтобы они происходили последовательно, а не разом, но удел времени – это жизнь внешняя. Внутри себя мы можем проживать события, происходившие в разное время так, будто они происходят одновременно. Наше «я» нелинейно и его совершенно не интересует вопрос «когда». Ему куда интереснее «почему» и «зачем».

Середину своего жизненного пути я уже оставила позади и подбираюсь к середине творческого. Я отмечаю бег времени, как и все мы, я наблюдаю за увяданием своего тела. Но бросая вызов линейному времени, я стараюсь жить во времени тотальном. Признаю, что у жизни есть внутренняя и внешняя стороны: события, отстоящие друг от друга на годы, с точки зрения чувств и воображения могут оказаться соседями.

Творчество перебрасывает мосты между событиями разных лет, ведь сила искусства неподвластна времени. Иначе культура прошлого представляла бы интерес исключительно в историческом или документальном отношении. Однако же наш интерес к искусству – это интерес к самим себе, сиюминутный и вечный. Сейчас и всегда. В каком-то смысле душа человека вечна: эта идея помогает смириться с мыслью о нашей неизбежной смерти. Жизнь и искусство как оживленная встреча и чувство сопричастности с мертвыми. Боксерская схватка с временем.

Мне нравится строчка из «Четырех квартетов» Элиота: «…то, что живет, / Может только исчезнуть»[21]. Это стрела времени, пущенная из чрева матери в чрево земли. Но жизнь больше, чем стрела.

А если жизнь еще и интересная… Увы, описать свою собственную у меня так и не получилось. Ни в «Апельсинах», ни сейчас. Я бы предпочла, чтобы в книге моей жизни вымысла было больше, чем реальности.

Реальность в том, что я собираюсь одним махом перескочить двадцать пять лет. Быть может, вернусь к ним когда-нибудь потом…

[22]

Когда я была маленькой – подходящего размера, чтобы прятаться под столами и залезать в шкафы, – я как-то залезла в выдвижной ящик, воображая, что это корабль, а ковер – море.

Там я нашла послание в бутылке. Свидетельство о рождении. В котором были указаны имена моих родных отца и матери.

Я никогда никому об этом не рассказывала.

Я никогда не хотела найти биологических родителей: мне и с одними-то не повезло, а две пары точно бы меня доконали. Я не понимала, что такое семья. Я не представляла, что родители могут нравиться или что они могут любить тебя настолько, что позволят тебе быть собой.

Я была одиночкой. Я сама себя выдумала. Я не верила ни в наследственность, ни в родословную – я верила в себя. Родители? А зачем они? Разве только для того, чтобы сделать тебе больно.

Но когда я в тридцать лет писала телевизионный сценарий по книге «Не только апельсины», то назвала главную героиню Джесс. В книге она Джанет, но телевидение воспринимается буквально, к тому же отстоять право на неоднозначность и игривый тон и выступить от собственного имени, пусть даже в литературном произведении, задача не из легких. Стоит обозначить историю как телесериал, и от «реальных событий» уже не отделаться.

Так и случилось… Но я хотя бы попыталась.

Мне нужно было выбрать имя, и я позаимствовала его из того самого свидетельства о рождении. Судя по всему, мою мать звали Джессикой, так что я назвала героиню Джесс.

«Апельсины» выиграли всё на свете: премию Британской академии кино и телевизионных искусств, премию Королевского телевизионного общества, я получила награду Каннского кинофестиваля за сценарий и несколько иностранных премий. Фильм много обсуждали в девяностых – не только из-за содержания, но и из-за того, как мы это содержание подали. «Апельсины» стали заметным событием для гей-культуры и, смею надеяться, для культуры вообще. Думаю, так и было. В опросе «Лучший художественный фильм „Би-би-си“» 2008 года «Апельсины» заняли восьмое место.

Мне казалось, что со всей этой шумихой – особенно негодовали таблоиды (пощечина общественной морали и т. п.) – моя родная мать, Джессика, услышит о фильме и сообразит, что к чему.

Но нет.

Вернемся в 2007 год – до тех пор я не предпринимала ничего, чтобы разобраться в своем прошлом. Да и было ли оно «моим»? Я переписала свою историю. Записывала новое поверх старья. Я его хорошенько перекрасила. Жизнь – явление многослойное, она состоит из непостоянных, неустойчивых фрагментов. Я так и не смогла создать классическую историю, в которой легко выделить начало, середину и конец, потому что мне это кажется фальшивкой. Вот почему я пишу так, как пишу, и почему я пишу именно так, а не иначе. Это не метод, я просто не умею по-другому.

Помню, как писала роман «Каменные боги». Его действие в основном разворачивается в будущем, впрочем, во второй части мы заглядываем и в прошлое. Там описывается, как наш многообразный мир обнаруживает продвинутая, но опасная цивилизация, чья собственная планета гибнет. На Голубую планету отправляют экспедицию. Она не возвращается.

Всякий раз, когда я пишу книгу, у меня в голове вертится фраза-лейтмотив. Она возвышается, словно отмель над водой. И фразы эти похожи на плакаты миссис Уинтерсон из тех времен, когда мы жили в доме номер 200 по Уотер-стрит: поучения, заветы, изречения, сигнальные огни, вспыхивающие словно напоминание и предостережение.

«Страсть»: «Я рассказываю вам байки. Верьте мне»[23].

«Письмена на теле»: «Почему мы измеряем любовь утратой?»[24]

«Книга силы»: «Я всё время бегу, чтобы меня не обнаружили, я всё время бегу, чтобы обнаружить что-то новое».

«Бремя»: «Свободный человек никогда не думает о побеге»[25].

«Каменные боги»: «Всё произошедшее запечатлевается навек».

В предыдущем романе, «Хозяйство света», я исследовала то, как история отпечатывается в окаменелостях, и тут эта идея снова всплыла, как бывает, когда из-под свежей надписи проступает первоначальная, слабая, но вполне различимая. Цвета и контуры проявляются в ультрафиолетовом свете. Призрачный голос разрывает новую звуковую дорожку.

Что же запечатлелось там изначально?

Жизнь меня не баловала. Мои шестилетние отношения с режиссеркой Деборой Уорнер были неровными и делали несчастными нас обеих.

Я пыталась писать. Книга просилась наружу. Творчество – это детектор лжи. Я же пыталась обмануть саму себя, если рассматривать ложь как утешение и прикрытие.

Весной 2007 года скоропостижно умерла Лилиан, вторая жена моего отца. Десятью годами младше его, такая веселая и жизнерадостная. Неудачная операция по замене тазобедренного сустава привела к гангрене, гангрена обездвижила ее, без движения начался диабет, который, в свою очередь, привел к госпитализации, всего на три дня, как убеждали врачи. Через три недели ее вынесли из больницы в гробу.

И к папе, и к Лилиан приходили сиделки из аккрингтонского дома престарелых, которым руководила удивительная женщина по имени Неста. Когда-то она выступала с комедийной шоу-программой на круизном судне – что ж, для управления домом престарелых чувство юмора очень даже нужная вещь. Затем она перестала шутить за деньги и возглавила семейное дело – пансионат для пожилых людей. Мы с Нестой всё обговорили и решили переселить папу туда, как только освободится место. Он сможет ходить в церковь по воскресеньям, в середине недели его будут вывозить на прогулку в город, все будут его навещать, а раз в месяц я буду проделывать 350 миль туда и обратно, чтобы с ним повидаться.

Я отправилась в Аккрингтон, разобрала вещи в папином одноэтажном домике и принялась наводить порядок в его документах – ох уж эта нескончаемая бюрократия смерти.

Все фотографии исчезли, их забрал мерзкий дядя Алек (тот самый, с доберманами). Понятия не имею, зачем они ему понадобились. От прежних дней не осталось ничего, кроме запертого сундука.

Сокровище? Я всегда верила, что оно действительно существует.

Я сбегала к машине, принесла отвертку и молоток, загнала жало отвертки в замочную скважину висячего замка. Он распахнулся.

К моему ужасу, сундук был набит «Роял Альбертом», включая трехъярусную подставку для тортов. Зачем отец спрятал остатки былой фарфоровой роскоши в пиратский сундук Долговязого Джона Сильвера?

Там лежала и другая старая посуда, при виде которой мне живо вспомнились вкусы детства. Тарелки миссис Уинтерсон в «деревенском стиле» – расписанные вручную, с золотым ободком, а в центре – маленький домик, одиноко стоящий в лесу… (Примерно в таком я и живу сейчас.)

Там же лежали отцовские военные медали, кое-какие записки и письма от миссис У., кое-какие жалкие личные вещи и ужасные предметы, касавшиеся меня, которые я тут же выбросила. Старые списки покупок на неделю и подробные семейные бюджеты, а также самое печальное: письмо к отцу, написанное неверным, но по-прежнему каллиграфическим почерком, в котором она шаг за шагом разъясняла, как ему поступить в случае ее смерти: похоронная страховка… пенсионные документы… документы о праве собственности на дом.

Бедный папа – думал ли он, что переживет обеих жен? В отличие от миссис Уинтерсон, Лилиан не оставила никаких инструкций, но это было не страшно, потому что на этот раз я была рядом.

Я вытащила из сундука фарфоровое блюдо для рыбы. Под ним нашлась небольшая шкатулка. Шкатулка в сундуке… Незапертая… Какие-то драгоценности, пара конвертов и несколько аккуратно сложенных бумаг.

Первый документ оказался постановлением суда от 1960 года: официальное свидетельство о моем удочерении. Второй документ был чем-то вроде медицинской выписки о здоровье младенца: он подтверждал, что я не умственно отсталая. Состояние моего здоровья было удовлетворительным, меня можно было передавать в приемную семью. Я находилась на грудном вскармливании…

А еще у меня было имя – яростно вымаранное. Верхнюю часть документа оторвали, так что я не могла узнать ни фамилию врача, ни название выдавшей документ организации. Нижняя часть листа с подписями также отсутствовала.

Я посмотрела на постановление суда. Там было вписано имя – мое другое имя – теперь тоже вымаранное.

Шрифт печатной машинки на пожелтевшей бумаге. Такой старый. Казалось, этому документу лет сто. Тогда и мне тоже сто лет. Время – это бездна.

Стемнело. Я сижу на полу в пустом отцовском домике, прямо в пальто. Меня опустошили, словно лишили всей привычной обстановки. Я открыла дверь в комнату, обстановку которой не узнаю. Прошлое догнало меня – и неважно, сколько раз я его переписывала.

Подобно имени на документах – где его сначала написали, а потом вымарали – мое прошлое никуда не делось, оно существует здесь и сейчас. Бездна схлопывается вокруг меня. Я будто угодила в ловушку.

Я не знаю, почему это важно. Почему мне так плохо. Почему они не рассказали, не показали мне? С другой стороны, зачем бы им это делать? Ребенок есть ребенок. Он начинает с нуля. Ни биографии, ни биологии.

А потом в голове у меня начинают мелькать строки – строки из моих собственных книг: «Я пишу затем, чтобы однажды она это прочла», «В поисках тебя, в поисках себя – думаю, всю свою жизнь я провела в поисках нас обеих».

Я писала о любви и об утрате: о страстном стремлении быть с кем-то и о чувстве сопричастности. Сейчас это кажется таким очевидным – вот она, наша семейная одержимость любовью, утратой и желанием. Это о моей матери. Это о моей матери. Это о моей матери.

Ведь мать – это наша первая любовь. Ее руки. Ее глаза. Ее грудь. Ее тело.

И если позже мы принимаемся ненавидеть ее, то переносим этот гнев на других возлюбленных. А если мы ее потеряем, где же отыскать ее вновь?

Я одержимо работаю с чужими текстами, вплетая их в свои истории. Так вышло и с легендой о Граале: показавшись на миг, драгоценнейший в мире предмет исчезает навеки, и тогда рыцарь вновь отправляется на его поиски.

«Зимняя сказка». Моя любимая шекспировская пьеса. Покинутое дитя. Искаженный, больной мир, который нельзя выправить, «покуда не найдется утраченное»[26].

Прочтите эту строчку. «That which is lost be not found», – пишет Шекспир. Двойное настоящее время демонстрирует нам, как велика утрата. Это случилось давно, но не осталось в прошлом. Это состарившееся настоящее, давнишняя утрата, которая саднит и сегодня.

Вскоре после этого я начала сходить с ума. Иначе и не назовешь.

Дебора бросила меня. Напоследок мы ужасно поссорились – моя уязвимость нашла на ее отстраненность, и на следующий день мы расстались. Конец.

Дебора сделала правильный выбор. То, что началось с огромных надежд, превратилось в медленную пытку. Я ни в чем ее не виню. Мы пережили немало замечательных мгновений вместе. Но постепенно стало понятно, что идея дома вызывает у меня большие сложности: и с тем, чтобы обустраивать дом, и с тем, чтобы обустраиваться в нем с кем-то. Дебора любит быть вдалеке от дома, для нее это естественно. Она кукушка.

Я люблю возвращаться домой, для меня счастье – это возвращаться домой к любимому человеку. Мы так и не смогли преодолеть это противоречие, и я даже не подозревала, что такая простая штука, как несовпадение, может привести к такой сложной штуке, как разрыв. Внезапное чувство покинутости, усиленное горькими мыслями о невозможности обрести дом, подожгло фитиль, который с шипением и треском принялся выжигать путь к замурованному проему где-то на задворках моего сознания. Там, за стеной, замершая во времени, словно ископаемое, пребывала моя мать.

Дебора не имела ни малейшего намерения ворошить мою «утраченную утрату», я и сама – по меньшей мере сознательно – о ней не подозревала, хотя мои повторяющиеся из раза в раз поступки могли бы стать подсказкой.

Судорожные звонки Деборе – только затем, чтобы понять: она не перезвонит; мое недоумение и ярость – всё вело меня прямиком к запечатанной двери, к которой я не хотела приближаться.

Звучит так, словно я сознательно начала разбираться с этой темой. Психика намного мудрее сознания. Мы прячем воспоминания так глубоко, что уже и не помним, что они вообще были. Тело помнит. Нервная система помнит. А мы – нет.

Я просыпалась по ночам на четвереньках с криками: «Мамочка, мамочка!» Мокрая от пота.

Прибывали поезда. Открывались двери. Я не могла войти. Бессильная перед этим унижением, я отменяла встречи и мероприятия без объяснения причин. Иногда по многу дней не выходила на улицу и не могла одеться. Иногда бродила по большому саду в пижаме, иногда ела, а порой забывала поесть вовсе, а то меня можно было найти на траве с банкой холодной тушеной фасоли. Привычное зрелище отчаяния.

Живи я в Лондоне или другом большом городе, я бы уже давно по неосторожности угробила себя – врезалась бы в кого или сама попала под машину. Я задумывалась о самоубийстве, потому что мне нужен был выбор. Мне нужно было иметь возможность выбирать, в хорошие дни это возвращало мне ощущение, что я управляю своей жизнью – и что в последний раз командовать тоже буду я.

В плохие дни я просто цеплялась за веревку, которая становилась всё тоньше.

Веревкой была поэзия. Все стихотворения, что я выучила, покуда свою библиотеку мне приходилось держать в голове, стали для меня спасательным концом.

Прямо перед моим домом начинается поле – защищенное каменными стенами, оно тянется вверх, открывая вид на длинную цепочку холмов. В самые плохие дни я выходила в поле и сидела у каменной стены, уставившись на холмы.

Сельская местность, природа, мои кошки и «Английская литература от А до Я» стали моей опорой и поддержкой.

Друзья никогда не подводили меня, и, когда я могла говорить, я говорила с ними.

Но часто говорить я не могла. Язык оставлял меня. Я погружалась в то время, когда языком еще не владела. Время покинутости.

Где ты?

Невозможно потерять то, что действительно принадлежит тебе. Описать словами, без посредников, то, что со мной тогда происходило, я не могла, но время от времени у меня появлялась способность писать, и я писала – короткими вспышками – и тогда замечала, что существует прежний мир, правильный и прекрасный. Я становилась сама себе факелом, свет которого помогал мне оглядеться. Но затем огонь снова гас.

К тому времени я написала две детские книги: «Король Капри», книжку с картинками, и повесть для детей постарше под названием «Хитрокрушение» – о воображаемом мире, в котором время, подобно маслу, воде или любому другому товару, постоянно заканчивается.

Я написала эти книги для своих крестников. Дети и книги были для меня источником незамысловатого удовольствия.

В декабре 2007 года я вернулась из Нидерландов, потратив все силы на то, чтобы прочесть важную публичную лекцию и произвести на окружающих впечатление нормального человека. Я снова обливалась потом, а вернувшись домой, не смогла даже разжечь огонь в камине. Так и осталась сидеть в пальто с банкой тушеной фасоли в руках, а на коленях у меня расположились кошки.

Я сочинила историю – рождественский рассказ, в котором повествование ведется от имени ослика, – и назвала ее «Лев, единорог и я». Нос ослика становится золотым, когда он поднимает голову, чтобы зареветь, и сидящий над ним на трухлявых стропилах хлева Ангел случайно задевает его ногой.

Осликом была я, это мне был нужен золотой нос.

Сказку я написала за ночь – сидела почти до пяти утра, а потом рухнула в кровать и проспала едва ли не сутки.

Ее напечатали в «Таймс». В канун Рождества незнакомая милая дама прислала мне по электронной почте письмо, в котором говорилось, что сказка растрогала ее до слез, а ее маленькая дочка смеялась и плакала над ней. Не буду ли я против, если принадлежащее ей издательство проиллюстрирует и напечатает ее?

Так и произошло.

Впоследствии книги еще не раз спасали меня. Если поэзия была веревкой, то сами книги были спасательными шлюпками. В свои самые шаткие моменты я хваталась за книги – и они помогали одолевать волны накатывавших на меня чувств, которые оставляли меня без сил, вымокшую и разбитую.

Чувства. Я не хотела чувствовать.

В то время лучшей передышкой для меня стали поездки в Париж: я нашла укрытие в книжном магазине «Шекспир и компания».

Я подружилась с его молодой хозяйкой, Сильвией Уитмен, чья неуемная энергия и энтузиазм помогают ей многое пережить. Ее отец по имени Джордж открыл магазин в 1951 году на этом самом месте, рядом с Нотр-Дамом, – и до сих пор живет[27] в комнатах наверху, приглядывая за всем, как старый орел.

Сильвия помогла мне устроиться в старомодной, давно не реставрированной гостинице «Эсмеральда» в соседнем с магазином здании. В комнате на верхнем этаже, без телефона, без телевизора – только кровать, стол и вид на церковь – я обнаружила, что могу спать и даже работать.

Я просиживала в букинистическом отделе магазина весь день и большую часть ночи, читала, а собака Сильвии лежала рядом. Когда мне хотелось пройтись, собака, Колетт, шла со мной. Простое и надежное убежище.

Кроме того, в магазине от меня никто ничего не ждал и обо мне заботились. Однажды я приехала больная, с бронхитом, и Сильвия не пустила меня домой в таком состоянии. Вместо этого она приготовила суп, поменяла мои билеты, купила пижаму и уложила меня в кровать.

Я словно вновь перенеслась в Аккрингтонскую городскую библиотеку в старые добрые времена. Я была в безопасности. Меня окружали книги. Дыхание мое стало ровнее и глубже, я больше не чувствовала себя загнанным зверем. Те времена, пускай недолгие, были бесценны.

Лучше мне не становилось. Мне становилось только хуже.

Я не пошла к врачу, потому что не хотела таблеток. Если мое состояние меня доконает, значит, так тому и быть. А если затянется, то я не стану так жить.

Я понимала, что не смогу отстроить свою жизнь или хоть как-то собрать ее воедино. Я понятия не имела, что ждет меня по ту сторону. Знала лишь, что прежний мир исчез навсегда.

Я чувствовала себя домом с привидениями. Нельзя было предсказать, когда невидимая сущность нанесет удар, – но когда это случалось, то было похоже на пинок, будто в груди или в животе затягивался узел. В такие моменты я кричала в голос.

Временами я сворачивалась калачиком на полу. Временами опускалась на колени, вцепившись в мебель.

«Таково мгновенье… будет и другое…»

Держись, держись, держись.

Я люблю природу и, что бы ни случилось, сохраняю свою к ней восприимчивость. Красота деревьев и полей, холмов и ручьев, такие разные цвета, крошечные существа, вечно занятые и куда-то спешащие. Долгие прогулки и часы, проведенные у каменной стены в наблюдениях за облаками и погодой, – в них я черпала хоть какую-то устойчивость. Я верила, что могу уйти, потому что знала: всё это будет здесь даже тогда, когда меня не станет. Мир был прекрасен. Я была в нем лишь крупинкой.

На моем пути лежал мертвый лис. Ни ранки на сильном рыжем теле. Я перенесла его в кусты. Пожалуй, с меня тоже хватит.

Я чувствовала, что сделала много хорошего. Не растратила жизнь даром. Можно было и уйти.

Я написала письма друзьям и крестникам. Помню, подумала, что теперь не придется заполнять годовую налоговую отчетность. Потом еще задумалась: «Интересно, штрафуют ли тех, кто умер не своей смертью? Решит ли налоговая служба Ее Величества, что я решила покончить с собой, чтобы не заполнять налоговую отчетность? Наверняка за это предусмотрена какая-то пеня».

На некоторое время я даже успокоилась и, казалось, отложила расплату по счетам, взглянув смерти в лицо.

До пятидесятых годов половина самоубийств в Англии совершалась с помощью газа. В те времена в домах использовали светильный газ, который получали из угля, с высоким содержанием угарного газа. Он не имеет цвета и запаха, это злейший враг всех существ, живущих на кислороде. Вызывает галлюцинации и депрессию. Может стать причиной видений – существует даже версия, что дома с привидениями на самом деле полны не призраков, а химических испарений. Звучит правдоподобно. Девятнадцатый век был веком пугающих привидений и призрачных видений. Век сверхъестественного и в литературе, и в коллективном воображении.

«Дракула», «Женщина в белом», «Поворот винта», «Доктор Джекил и мистер Хайд», видения М. Р. Джеймса и Эдгара Аллана По. Рост популярности еженедельных спиритических сеансов.

Век газовых ламп и привидений. Быть может, это было одно и то же. Классический образ – мужчина или женщина засиживается допоздна при свете газовой лампы и видит призрака – вполне мог быть порождением легкого бреда, вызванного отравлением угарным газом.

В шестидесятых годах появился природный газ, и количество самоубийств в Великобритании сократилось на треть – может, поэтому и ряды привидений тоже поредели, а мы больше не галлюцинируем дома.

Теперь отравиться газом не так-то легко. Газовые плиты незажженный газ не пропускают, а в современных автомобилях установлены каталитические нейтрализаторы.

Но у меня был старый «Порше 911».

Герман Гессе называл самоубийство образом мышления: в мире полно людей, номинально живых, но совершивших самоубийство гораздо худшее, чем физическая смерть. Они покинули жизнь.

Вообще-то я не хотела покидать жизнь. Я любила жить. Я жить люблю. Я слишком ценю жизнь, чтобы не наслаждаться ею в полную силу. Я подумала: «Если у меня не получается жить, придется умереть».

Мое время вышло. Самое отчетливое ощущение за всю мою жизнь. Джанет, которая ушла из дома в шестнадцать, пробила все стены на своем пути, ничего не боялась, никогда не оглядывалась, Джанет, которая стала известной писательницей, хоть и получала противоречивые отзывы (от «блестяще пишет» до «что за ерунда»), заработала денег, заработала репутацию, Джанет, которая была хорошей подругой, непостоянной и сложной любовницей, схлопотавшей пару небольших нервных срывов и длительное психическое расстройство, которая сумела собраться, всё превозмочь и продолжать двигаться вперед, – той Джанет Уинтерсон больше не было.

В феврале 2008-го я попыталась убить себя. Со мной в гараже оказалась кошка. Я не знала об этом, когда плотно закрывала двери и запускала двигатель. Кошка царапала, царапала и царапала меня по лицу.

Той ночью, позже, лежа на посыпанной гравием дорожке и глядя в звездное небо – звезды были чудесны, а под ними в темноте проступали контуры леса, – я услышала голос. Галлюцинация, понимаю, но именно она мне и была нужна.

«Тебе должно родиться снова. Тебе должно родиться снова» (Иоанн 3:7).

Но ведь я уже была рождена дважды, разве нет? Потерянная мать и моя новая мать, миссис Уинтерсон, – эта двойная идентичность сама по себе сродни шизофрении. А еще я ощущала себя девочкой, которая на самом деле мальчик, но этот мальчик, в свою очередь, ощущал себя девочкой. Двойственность как она есть.

Но затем я кое-что поняла. Родиться дважды значит не просто жить, но выбрать жизнь. Жить сознательно, принимая на себя все сопутствующие жизни обязательства со всем присущим ей оглушительным хаосом и со всей болью.

Мне была дана жизнь, и я сделала, что могла, из того, что мне досталось. Но больше здесь делать было нечего. Было ли это совпадением или знаком судьбы, – но уход Деборы и обретение бумаг об удочерении подарили мне единственную возможность получить еще один шанс.

Мне был протянут конец спасательной веревки. Эта возможность могла и погубить, и спасти – думаю, вероятность была одинаковая. Утратить всё и отчаянным невиданным образом восполнить утраченную утрату. Дверь в темную комнату распахнулась настежь. Дверь у подножия лестницы наших кошмаров. Дверь Синей Бороды с ржавым от крови ключом.

Дверь распахнулась настежь, и я вошла. В комнате не было пола, и я падала, и падала, и падала.

Но осталась жива.

И в ту ночь холодные звезды сложились в созвездие моего разбитого сознания.

Логики тут не найдешь. Да вы и сами уже это заметили. Я стараюсь рассказать, каково это, когда сознание скачет по обломкам.

В марте 2008 года я лежала в постели, выздоравливала и читала «Собачьи годы» Марка Доути.

Это мемуары о жизни с собаками – или скорее даже о том, как жить со своей жизнью. Это, кстати, очень трудно. Обычно мы делаем всё, чтобы заглушить в себе жизнь, – повинуемся или бунтуем. Подавляем чувства или беснуемся. Крайности дают тот же эффект: ограждают от глубины жизни.

А еще крайности, будь то скука или ярость, успешно защищают нас от необходимости чувствовать. Чувства наши могут быть настолько невыносимыми, что мы разрабатываем хитроумные стратегии – бессознательно, конечно, – чтобы держать их на расстоянии. Мы подменяем одно чувство другим, избегаем грусти, одиночества, страха или ущербности, и вместо них злимся. Бывает и наоборот: иногда нужно разозлиться, а не чувствовать свою ущербность, иногда действительно нужно принять любовь и одобрение, а не пережевывать трагические события прошлого.

Чтобы осмелиться и почувствовать, нужна отвага – и при этом важно не заменять одно чувство на другое, не переносить их скопом на другого человека. Знаете, так бывает в парах: один всегда то хнычет, то злится, тогда как второй кажется оплотом спокойствия и рассудительности.

Я поняла, что мне трудно испытывать эмоции, хоть они меня и переполняют.

Я часто слышу голоса. Я понимаю, что это звучит безумно, ну и ладно. Если вы, как и я, верите, что разум стремится к самоисцелению, что психика стремится к согласованности, а не к распаду, тогда несложно прийти к выводу, что разум будет подавать сигналы о том, что ему необходимо для выполнения задачи.

Принято считать, что люди, которые слышат голоса, склонны к ужасным поступкам. Голоса слышат убийцы и психопаты, религиозные фанатики и террористы-смертники. Но в прошлом голоса были почтенными, если не сказать – желанными. Они помогали провидцам и пророкам, шаманам и ведьмам. И, конечно же, поэтам. Слышать голоса может быть полезно.

Сумасшествие – это начало процесса. Оно не должно становиться результатом.

Ронни Лэйнг, врач и психотерапевт, ставший популярным гуру в шестидесятых и семидесятых, ввел безумие в моду и утверждал, что сумасшествие – это процесс, который может к чему-то привести. Но в большинстве случаев оно так пугает и самого человека, который переживает его изнутри, и тех, кто наблюдает извне, что единственным выходом становятся психотропные препараты или лечебница.

Мера нашего сумасшествия постоянно меняется. Возможно, сейчас мы менее толерантны к безумию, чем во все предыдущие эпохи. Ему нет места в нашей жизни. И что особенно важно – у нас на него нет времени.

На то, чтобы сойти с ума, требуется время. И на то, чтобы вернуть себе ясность разума, тоже требуется время.

Во мне существовала субличность, часть меня – или как вам будет угодно ее описать – настолько искалеченная, что ей проще было смириться со смертью, чем примириться со мной.

Эта моя часть – одинокая, скрытая в грязном заброшенном логове, всегда была способна устроить набег на остальную территорию. Вот откуда вспышки яростного гнева, деструктивное поведение, моя потребность разрушить любовь и доверие, как когда-то их разрушили для меня. Вот откуда мое безрассудство – не свобода – в сексе. Я никогда себя не ценила и всегда готова была броситься вниз с крыши собственной жизни. Ну разве не романтично? Чем не бунт свободного творческого духа?

Нет.

Творчество находится на стороне здоровья – оно не сводит нас с ума, это способность, которая пытается уберечь нас от безумия.

Злобное, потерянное, дурное дитя, в одиночестве обитающее на дне болота, не было творческой частью Джанет – оно стало жертвой военных действий. Жертвоприношением. Оно ненавидело меня. Оно ненавидело жизнь.

Во многих сказках – вы точно их читали – герой в безнадежной ситуации заключает сделку с нечистой силой и получает то, в чем нуждается, действительно нуждается, чтобы продолжить путь. Но вот принцесса спасена, дракон повержен, сокровища покоятся в сокровищнице и замок празднично украшен, как тут на сцене появляется нечистая сила и крадет новорожденного наследника, или превращает его в кошку, или, подобно тринадцатой фее, которую никто не пригласил, вручает смертоносный дар, убивающий счастье.

Это ущербное смертоносное существо, обладающее сверхъестественными способностями, непременно нужно пригласить – но на определенных условиях.

Помните, как принцесса целует лягушонка – и раз! вот он, принц? Покрытое слизью, омерзительное создание, которое обычно водится в колодце или пруду и питается слизнями, жаждет, чтобы его увидели и полюбили. Вернуть уродливой больной части человеческий облик – это задачка не для вежливого внутреннего соцработника.

Это самое опасное дело на свете. Будто бомбу обезвреживать, только в роли бомбы – вы сами. Проблема в том, что этот уродец – это вы. Пусть он отделился, живет и пакостит в нижней части сада, но вы одной крови, он питается с вашего стола. Не справитесь – покатитесь в пропасть вместе с ним.

Добавлю лишь, что это создание обожает самоубийства. Со смертью оно на короткой ноге.

В моем безумии мне стало ясно, что пора начать разговаривать с этим существом.

Я лежала в постели, читая «Собачьи годы». Голос, прозвучавший снаружи, а не внутри меня, произнес: «Вставай и принимайся за работу».

Я без промедления оделась. Отправилась в мастерскую. Растопила дровяную печь, уселась, не снимая пальто, потому что комната промерзла насквозь, и написала: «Началось всё так, как начинается самое важное – совершенно случайно».

С того момента я каждый день садилась за детскую книгу, которую назвала «Битва солнца».

Каждый день я принималась за работу, без всякого плана, без сюжета, чтобы самой узнать, что мне нужно высказать.

Именно поэтому я уверена, что творчество – это проявление здоровья. Я хотела выздороветь, и шансом на выздоровление для меня стала возможность писать.

Ничего удивительного в том, что книга оказалась детской. Полоумное существо, угнездившееся во мне, было потерявшимся ребенком. Ему хотелось услышать сказку. И рассказать ее должна была моя взрослая часть.

Одним из первых в новой книге само собой появилось нечто по имени Существо из двух половинок.

«Вошедшее в комнату Существо было расщеплено пополам ровно посередине тела, так что у одной его половины был один глаз и одна бровь, одна ноздря, одно ухо, одна рука, одна нога и одна ступня. Другая половина была точно такой же.

Ну, почти точно такой же, потому что если Существо вас еще недостаточно впечатлило, то следует добавить, что одна его половина была мужской, а другая – женской. И у женской части была грудь. По меньшей мере одна.

Оно казалось состоящим из плоти и крови, как человек, но где это видано, чтобы человеческое существо родилось разделенным надвое?

Одето Существо было тоже очень странно. Мужская половина носила рубашку с одним рукавом и бриджи с одной штаниной, а там, где полагалось быть второму рукаву и второй брючине, одежда была обрезана и подшита. Поверх рубахи на Существе болталась целая кожаная жилетка; казалось, что вторая ее половина не заполнена ничем, так, впрочем, оно и было.

Из-под бриджей, или, может быть, бриджа – как назвать предмет одежды, у которого одна штанина, а не две? – виднелся высокий чулок, подвязанный под коленом и оканчивавшийся внизу большим кожаным полуботинком.

У Существа не было бороды, в своем единственном ухе оно носило золотую серьгу.

Другая половина выглядела не менее странно. На даме было пол-юбки и полблузки, а на ее половине их общей головы красовалось полшляпки.

Выражение на обеих половинках лиц было крайне неприветливым».

Моей собственной дурной неприветливой части нравилось, что я пишу «Битву солнца». Мы принялись разговаривать. Она сказала: «Ничего удивительного, что Деб от тебя ушла, – а с чего бы ей хотеть с тобой быть? Тебя даже собственная мать бросила. Ты же ни на что не годишься. Я единственная, кто об этом знает: ты абсолютно никчемное создание».

Я записала это в блокнот. Решила, что готова беседовать с моей злобной психопаткой всего час в день – и только на прогулке. Она не любила гулять, но я ее заставляла.

Она всегда нападала: упрекала, укоряла, обвиняла, чего-то требовала, предъявляла претензии, пытаясь вызвать чувство вины. Смесь миссис Уинтерсон и Калибана. Ее любимые ответы не имели ничего общего с логикой. Если я говорила: «Я хочу поговорить об угольном погребе», она отвечала: «Да ты с первой встречной переспишь, правда?» Если я спрашивала: «Почему мы были такими бестолковыми в школе?», она говорила: «Это все нейлоновые трусы виноваты».

Напоминало диалог, в котором обе стороны используют иностранные разговорники, не понимая смысла произносимых слов: ты думаешь, что спрашиваешь, как пройти в церковь, но в переводе выходит «мне нужна английская булавка для моего хомячка».

Существо было безумным – как я уже говорила выше, – но я упорно продолжала его выслушивать. Это было возможно потому, что по утрам я писала книгу – она привносила в жизнь здравый смысл, – а по вечерам весной и летом регулярно возилась в саду. Выращивать капусту и фасоль очень полезно. Творчеством заниматься тоже очень полезно.

Наши послеобеденные сеансы помогли сдержать безумие, которое буквально сочилось отовсюду. Я заметила, что больше не чувствую себя жертвой и не жду удара в спину. Панические атаки и приступы безымянного страха прекратились.

Почему я не отвела нас с существом к психотерапевту? Я пробовала, но это не сработало. Сеансы казались фальшивкой. Я не могла озвучить правду, а моя дурная часть отказывалась посещать встречи.

– Садись в машину.

– НЕТ.

– Сядь в машину!

– НЕТ.

Хуже, чем с маленьким ребенком. Она и была ребенком, только возраст всякий раз менялся: внутри время течет не так, как снаружи. Иногда она была младенцем. Иногда – семилетней, одиннадцатилетней или пятнадцатилетней девчонкой.

Но какого бы возраста она ни была, к психотерапевту она идти не собиралась. «Это всё фигня, это фигня, это фигня всё!»

Я хлопнула дверью.

– Ты хочешь научиться есть ножом и вилкой?

Я не знаю, почему я так сказала. Наверное, потому что она была дикаркой.

В общем, я отправилась к психотерапевту без нее. Без толку.

Хотя, наверное, какой-то толк всё-таки был: после каждого сеанса, а они проходили в Оксфорде, я чувствовала себя настолько измученной, что приходила в книжный магазин Блэквелла и спускалась прямиком в комнату Норрингтона, к полкам с книгами по психоанализу. Комната Норрингтона – серьезное место, предназначенное для университетских нужд, здесь есть всё, что когда-либо было написано о мозге, сознании, психике и душе.

Я добралась до Юнга еще в 1995 году: приобрела полное собрание сочинений. К тому моменту у меня уже было полное собрание работ Фрейда, а еще я всегда читала выпуски журнала «Сознание, тело и дух» (потому что если вы выросли на Библии, это не проходит бесследно, что бы кто ни говорил).

Теперь же мне попался ещё и Невилл Симингтон, священник, ставший психотерапевтом. Он излагал мысли ясно и просто, не боясь говорить о духе и душе – не с религиозной точки зрения, но с человеческой, – о том, что мы представляем собой нечто большее, чем тело и разум, и я с этим согласна.

Симингтон помог: я неплохо справлялась с ситуацией, и мне захотелось поместить происходящее в какой-то контекст. До тех пор я цеплялась за борт открытой лодки, которую представляла собой моя жизнь, и надеялась не захлебнуться, когда накатит следующая волна.

Иногда жившее во мне существо выглядывало, пока я читала, чтобы поиздеваться и сделать мне больно, но теперь я могла попросить его уйти и подождать до завтрашней встречи. Удивительно, но оно слушалось.

Настало лето. Я почти дописала «Битву солнца». Мне было одиноко, я была совсем одна, но пребывала в куда более спокойном состоянии и здравом рассудке, чем когда-либо раньше, – при этом четко осознавая, что часть меня по-прежнему погружена в безумие.

Симингтон пишет о том, как безумная часть пытается сокрушить разум. Я через это прошла. Теперь я могла ее сдерживать.

Через несколько месяцев, во время послеобеденной прогулки я сказала что-то насчет того, что нас никто не обнимал, когда мы были маленькими. Я сказала «нас», а не «тебя». И она взяла меня за руку. До сих пор она так никогда не делала; чаще всего шла сзади и бросалась обвинениями.

Мы сели рядом и заплакали.

Я пообещала: «Мы научимся любить».

«Уважаемый заявитель!

В ответ на ваш запрос относительно вышеупомянутого документа имеем сообщить, что окружной судья рассмотрел ваше обращение и вынес следующие решения:

Копия свидетельства о рождении не является копией записи в Реестре усыновленных детей.

Согласно требованиям части 8В, раздела 1.3 Правил досудебного производства необходимо, чтобы заявление и документы, удостоверяющие личность, были в обязательном порядке представлены в суд, о чем судом на бланке заявления делается соответствующая пометка. К рассмотрению принимается исключительно оригинал документа, удостоверяющего личность (не копия).

Далее обезличенная копия искомых документов может быть представлена к рассмотрению в соответствии с правилами ведения досудебного производства. Внимание: доступ к упомянутым документам не может быть предоставлен в полном объеме, материалы не допускается перенаправлять в Министерство внутренних дел.

Ввиду вышеперечисленного, вам необходимо обратиться в суд и представить оригинал удостоверения личности, а также заверенную копию выписки из Реестра усыновленных детей, содержащую связанные с вашим случаем записи».

Это всего лишь одна из страниц моей многотомной переписки с судом, в чьих архивах хранилось дело о моем удочерении.

Я умная женщина, у меня масса связей и возможностей, но судебная тяжба меня доконала. Я не знала, что такое «выписка из Реестра усыновленных детей», и мне понадобилось четыре электронных письма, чтобы это выяснить. Я понимала, что означает «обезличенная копия», но не была уверена, что это понимают другие. Неужели нельзя было написать проще – «отредактированный вариант»? А еще я задавалась вопросом: как настолько холодное и официальное письмо должны читать люди, которые с болью и волнением ищут следы своей прежней жизни?

С точки зрения суда, записи об усыновлении считаются всего лишь одним из архивов, в которых содержится информация, имеющая правовое значение. Сведения изложены мертвым и отстраненным языком закона, доступ осуществляется в соответствии с протоколом, который очень трудно соблюсти. Это не повод нанимать хорошего адвоката; это повод сделать процесс понятнее и человечнее.

Я хотела всё бросить. Я не была уверена, что вообще хотела всё это затевать.

Но мне повезло: я влюбилась в Сьюзи Орбах. У нас всё только начиналось, но ей было важно дать мне понять: я в безопасности и могу рассчитывать на ее поддержку, ведь она на моей стороне. «Мы вместе, – сказала она, – значит, у тебя есть все права». И рассмеялась открыто и громко, как смеется только она.

Я познакомилась с Сьюзи после того, как отменилось наше интервью о ее книге «Тела», в которой рассматривается, какое влияние реклама и порнография оказывают на женские тела и самооценку.

У меня тогда умер отец, так что пришлось на время отложить работу. В итоге я всё-таки написала Сьюзи – просто ради того, чтобы сказать, как мне понравилась ее книга – все ее книги. Я прочла «Жир – это феминистская проблема», когда мне было девятнадцать. Несколько раз перечитывала «Невозможность секса», обдумывала затею написать своего рода ответ – в самом широком смысле – и назвать его «Возможность любви».

Меня всегда интересовала любовь.

Сьюзи пригласила меня на ужин. За пару лет до того она разошлась с мужем – их брак продлился тридцать четыре года. У меня же после расставания с Деборой и срыва никого не было. Мне снова начинало нравиться одиночество. Но большие перемены всегда приходят внезапно. Мы провели очень хороший вечер: еда, беседа, солнце садилось в ветви букового дерева за ее спиной. Я подумала: «Грустная она какая-то». И поймала себя на мысли: а я разве нет?

Следующие несколько недель мы флиртовали с помощью букв и пикселей. Это соблазнение через электронную почту казалось мне немыслимым, ведь Сьюзи гетеросексуалка, а я давно решила не заниматься миссионерской работой среди гетеросексуальных женщин. Но что-то происходило, и я не понимала, как быть.

Я завтракала с подругой, писательницей Али Смит. Она сказала: «Поцелуй ее».

Сьюзи поехала к дочери в Нью-Йорк и обсудила ситуацию. Лианна сказала: «Поцелуй ее, мамочка».

Так мы и поступили.

Доверившись ей, я почувствовала, что могу продолжить поиски. Путь приемного ребенка всегда начинается в одиночестве. Младенец чувствует, что от него отказались, я в этом уверена. Именно поэтому не стоит возвращаться к истокам в одиночку. Кошмары и страхи возникают неожиданно и не поддаются контролю. Необходим кто-то, на кого можно опереться. Кто-то, кто будет удерживать вас в реальности. Именно это Сьюзи для меня и делала – день за днем. Друзья тоже не отставали. Если я чему и научилась в эти трудные времена безумия и розысков родителей, так это обращаться за помощью, а не строить из себя Чудо-женщину.

Я поделилась страхами с Рут Ренделл, моей подругой. Она знает меня с тех пор, как мне исполнилось двадцать шесть, – тогда она пустила меня пожить и поработать над текстами в ее коттедже. «Страсть» я написала именно там. В тот момент Рут сыграла роль матери, которой у меня не было: никогда не осуждала, безусловно поддерживала, давала выговориться, не учила и не мешала жить.

Рут – пожизненный член Палаты лордов от лейбористской партии. У нее широкий круг знакомств, и она решила мне помочь. Побеседовала от моего лица с несколькими баронессами – все они рекомендовали действовать как можно более осмотрительно.

В Великобритании меня хорошо знают, и если уж я собралась встретиться со своей родной матерью, я хотела, чтобы она встретилась со мной, а не с тем, что про меня пишут в газетах. Я приходила в ужас от мысли о том, что о моих поисках могут прознать газетчики. «Апельсины» – это рассказ от лица приемного ребенка, и все уверены, что это рассказ обо мне.

Пускай это паранойя, я считаю, что она оправдана. Однажды журналисты уже стояли лагерем у меня в саду, чтобы «разоблачить» моих любовниц: ясно, что они с удовольствием «разоблачат» еще и историю с потерянной матерью.

Так что мне не слишком хотелось действовать стандартным способом: заполнять бланк, отправлять его по почте, пересказывать свою историю сотруднику соцслужбы – обязательное требование для желающих получить доступ к закрытым записям об усыновлении в Великобритании.

Поиски усложнялись еще и тем, что до 1976 года в Великобритании соблюдалась тайна усыновления. И детям, и матерям гарантировалась пожизненная анонимность. Когда закон изменился, люди вроде меня получили возможность обратиться за оригинальным свидетельством о рождении – а может, даже и связаться с утраченными родственниками. Но публичность процедуры и необходимость придерживаться формальностей меня тяготили.

Рут свела меня с Энтони Дугласом, главой Службы поддержки и консультации при судебном отделении по вопросам семьи и детства. Он – сам приемный ребенок – выслушал меня и предложил взять поиски моей матери на себя, чтобы не привлекать внимания прессы, пока я не буду к этому готова.

Я сообщила ему имена моих родителей, которые держала в голове сорок два года – Джессика и Джон, – а также их фамилии, которые не стану здесь упоминать.

Пару недель спустя раздался звонок: мое дело об удочерении найдено! И это притом, что архивное управление Саутпорта, включая интересующий меня подвал, где хранились документы, пострадало во время наводнения. Многие бумаги были безнадежно повреждены. Я подняла глаза к небу. Миссис Уинтерсон явно прослышала, что я веду поиски, и наслала на архивный подвал наводнение.

Через неделю Энтони снова позвонил: мое дело открыли, но имена, которые я ему дала, не совпали с указанными в официальных записях.

Чье же свидетельство о рождении я нашла в ящике?

И кто тогда я?

Я решила рискнуть и, несмотря на сомнения, официально обратиться в службу Министерства внутренних дел: записаться на прием к сотруднику соцслужбы Управления записи актов гражданского состояния Саутпорта, в Ланкашире.

Сьюзи взяла отгул, чтобы поехать со мной. Мы договорились, что в назначенный день я прибуду в Лондон и встречусь с ней там, ведь перед столь важными событиями лучше провести ночь в собственной постели.

В то утро поезд, которым я хотела добраться до Лондона, отменили, а следующий еле тащился из-за неполадок с двигателем. Но если поезд замедлялся, то пульс мой частил. Вдобавок на соседнем месте расположился полузнакомый попутчик, сыпавший словами тем быстрее, чем медленнее мы ехали.

Наконец мой поезд прибыл на вокзал Паддингтон, у меня оставалось всего четырнадцать минут, чтобы попасть на вокзал Кингс-Кросс. Невозможно. Это же Лондон! Даже на такси дорога займет как минимум двадцать минут. Оставалась единственная надежда – «Вёрджин Лимобайкс», привычная мне служба мототакси.

Я выбежала из здания вокзала, большой мотоцикл уже ждал меня с заведенным двигателем. Я вскочила на заднее сиденье, мотор взревел, и мы принялись петлять по запруженным лондонским улицам. Хоть я не робкого десятка, но пришлось зажмуриться.

Восемью минутами позже я оказалась на нужной платформе, до отхода поезда оставалось три минуты. Меня встречала Сьюзи – ростом пять футов два дюйма, в замшевых ковбойских сапогах, бусах, короткой юбке, с взлохмаченными волосами и в плаще оттенка «золотой металлик» от Кельвина Кляйна. Очаровательно улыбаясь, она высовывалась из тамбура, не давая закрыться двери, слегка покровительственно флиртуя с растерявшимся проводником. Нет, она бы не позволила поезду отправиться без меня.

Я ввалилась в вагон. Раздался свисток.

И вот мы мчимся в Главное управление записи актов гражданского состояния с моим паспортом и двумя смятыми исписанными клочками бумаги: постановлением суда и справкой о состоянии здоровья младенца. Я весила шесть фунтов девять унций.

Мы со Сьюзи сидим в кабинете соцслужбы – типичный конторский интерьер, узнаваемый в любой точке мира: стол из ламинированного ДСП на металлических ножках, низкий журнальный столик, вокруг которого сгрудились уродливые стулья с ядовито-зеленой и кислотно-оранжевой обивкой на сиденьях. Шашечки ковролина на полу. Канцелярский шкаф и доска для объявлений. Большой обогреватель. Окно без занавесок.

Сьюзи – одна из самых опытных и умелых психоаналитикесс мира. Она молча улыбается мне. Пора начинать! Она на моей стороне и защитит меня, если потребуется. Я отчетливо ощущаю поддержку в ее взгляде.

Соцработница, разбирающая мое дело, оказывается дружелюбной и бойкой женщиной по имени Риа Хейворд.

Она рассказывает мне о методах защиты информации, о постановлениях, регулирующих вопросы усыновления в Великобритании, и о стандартных процедурах. Если я хочу продолжать поиски родных, понадобится соблюдать формальный протокол. Как же иначе.

Она просматривает мои бумаги, постановление суда и справку о состоянии здоровья младенца и подмечает, что мать кормила меня грудью.

– Единственное, что она смогла вам дать. Понимаете, она отдала вам то, что могла. Она была вовсе не обязана, ей было бы намного легче эмоционально, если бы она отказалась. Грудное вскармливание формирует прочную связь. Когда вам было шесть недель и она вас отдала, она простилась с частью своего тела.

Я не хочу плакать. Я плачу.

Риа протягивает мне документ с наклейкой поверх текста.

– Здесь имя вашей родной матери и имя, данное вам при рождении. Я туда не заглядывала, поскольку считаю, что усыновленная персона должна увидеть его первой.

Я поднимаюсь на ноги. Мне трудно дышать.

– Что ж, вот и всё?

Сьюзи и Риа улыбаются мне. Я беру документ и отхожу к окну. Читаю имена. А потом приходят слезы.

Я не знаю почему. Почему мы плачем? Имена на бумаге – как выбитые в камне руны.

Письмена на теле – это секретный код, видимый только при определенном освещении.

Я слышу голос Риа.

– Я консультировала сотни матерей перед передачей новорожденных на усыновление. Точно говорю, Джанет, ни одна из них не хотела этого делать. Вы были желанным ребенком, понимаете?

Нет. Я никогда не чувствовала себя желанной. Я же из чужой колыбели.

– Понимаете, Джанет?

Нет. Всю свою жизнь я ходила по одному и тому же кругу отвержения. Вышедшие книги приносили успех, но я всё равно чувствовала себя самозванкой. Пресса и критики ополчались на меня, я же отвечала на это яростным рычанием. Нет, я не верила тому, что они говорят обо мне или моей работе, потому что мои тексты всегда оставались для меня ясными, прозрачными и чистыми. Но я всегда знала, что была нежеланной.

Безрассуднее всего я любила, когда не могла рассчитывать на здоровую и устойчивую взаимность – это были романы с замужними и запутанные, сложные отношения. У меня не получалось любить, когда это того стоило, и не получалось уйти вовремя – ведь я не хотела быть слабачкой, которая не умеет любить.

Я и правда не умела любить. Если бы я смогла признаться в этом самой себе, если бы осознала, что любой человек с моей историей (точнее, моими историями: и вымышленной, и реальной) неминуемо столкнется со сложностями в любви, что тогда?

Послушайте, мы все люди. Послушайте, мы ведь предрасположены к любви. Любовь нетрудно найти, но нужно, чтобы нас ей обучили. Нам хочется встать на ноги и сделать самостоятельные шаги, но рядом непременно должен быть кто-то, кто возьмет за руку, поможет устоять, направит нас и поддержит, если мы упадем.

Послушайте, падения неизбежны. Любовь нетрудно найти, но ее нужно освоить – во всем разнообразии ее вариантов и форм. Стоять на двух ногах я научилась сама, но научиться любить не сумела.

В нас заложена способность говорить. В нас заложена способность любить. Но чтобы дать этим способностям выход, нам нужны другие люди.

В своих текстах я нашла способ говорить о любви – по-настоящему. Но способа любить я там не находила. И вот настало время перемен.

Мы со Сьюзи сидим в кабинете Риа. Сьюзи любит меня. Я хочу принять это. Хочу, чтобы у меня получалось любить. Я думаю о последней паре лет и о том, как изо всех сил пытаюсь избавиться от каменных отложений, сковавших мое сердце.

Риа улыбается, ее голос доносится откуда-то издалека. Всё кажется слишком реальным, потому что мне ужасно неловко, и в то же время слишком далеким, потому что я не могу прийти в себя. Риа улыбается.

Вы были желанным ребенком, Джанет.

В поезде по дороге домой мы со Сьюзи открываем маленькую бутылку бурбона «Джим Бим». «Эмоциональная регуляция», – говорит она. И, как всегда, уточняет: «Как ты себя чувствуешь?»

На карте нашего тела лимбическое шоссе появилось прежде тропинок нейронных связей, и за ним преимущество. Мы задуманы и созданы, чтобы чувствовать, поэтому нет на свете ни мысли, ни состояния ума, которые не сопровождались бы чувствами.

Чувств не бывает слишком много, хотя многие из нас стараются изо всех сил, чтобы чувствовать как можно меньше.

Чувствовать – страшно.

Ну, по крайней мере, мне так кажется.

В поезде стояла тишина, какая бывает в вагоне, полном измотанных за день пассажиров, которые поздним вечером возвращаются домой. Сьюзи сидит напротив меня и читает, мои ступни покоятся между ее ступней. У меня в голове вертится стихотворение Томаса Харди.

Это стихотворение я выучила, когда меня оставила Дебора, но вообще-то «навсегда всё изменивший» уход случился, когда мне было шесть недель от роду.

Так стихотворение находит слова, а слова ведут за собой чувства.

Риа выяснила, в каком суде могло до сих пор храниться дело о моем удочерении. В 1960 году жизнь протекала на местах – я думала, что придется отправиться на розыски как минимум в Манчестер, но оказалось, что мои бумаги лежали в Аккрингтоне. Пока я не уехала из города, я изо дня в день ходила мимо них.

Я написала простое письмо с вопросом, сохранилось ли дело.

Через пару недель пришел ответ: дело найдено в архиве, мой запрос о доступе к нему будет направлен на рассмотрение судьи.

Мне это не понравилось. Риа считала, что у меня есть право увидеть эти документы, хоть никто и не знает, что в них может оказаться. Иногда материалов очень много, иногда – совсем мало. Мной двигала надежда узнать хотя бы название организации, передавшей меня Уинтерсонам на удочерение, – то самое название, что было жестоко оторвано от пожелтевшей справки о состоянии здоровья младенца.

Я хотела увидеть документы. При чем тут судья, этот никому не известный, но облеченный властью мужчина? Я была в ярости, но знала уже достаточно, чтобы понять: я добралась до очень старого, радиоактивного пласта гнева.

Сьюзи улетела в Нью-Йорк и теперь околачивалась там – из-за облака вулканического пепла все полеты над Европой и Атлантикой были отменены.

Очередное письмо из суда застало меня в одиночестве. Судья постановил: «Заявителю следует заполнить стандартный бланк и подать его для нового рассмотрения».

В письме также содержался совет обратиться к адвокату.

Я присела на ступеньку заднего крыльца, снова и снова пробегая глазами письмо, как будто не умела читать. Меня потряхивало, как бывает, если случайно коснешься электрической изгороди.

Я пошла в кухню, взяла со стола тарелку и швырнула об стену. «Заявитель… стандартный бланк… повторное рассмотрение…» Я же не кредитную карточку заказываю, бессердечная ты тварь!

За то, что произошло дальше, мне ужасно стыдно, но я всё же заставлю себя об этом написать: я обмочилась.

Не знаю, почему или как это произошло. Знаю только, что потеряла контроль над мочевым пузырем. Опустилась на ступеньку, грязная и мокрая, и не могла встать, чтобы вымыться, и плакала так, как это делают те, кому ничего больше не остается.

Мне было не за что уцепиться. Я перестала быть той Джанет Уинтерсон, у которой есть свой дом, книги на полках и счет в банке; я снова стала младенцем, мне было холодно и мокро, а мамочку у меня отнял судья.

Вот я уже в сухой и чистой одежде. Я немного выпила. Звоню Риа. Она говорит: «Стандартных бланков для таких запросов не существует. И адвокат не нужен. Ерунда какая-то! Я займусь этим, Джанет. Я тебе помогу».

Той ночью, лежа в кровати, я размышляла о случившемся.

Этому судье – должно быть, опытному – неужели ему и в голову не приходило представить на минутку, каково это: стоять на краю своей жизни и заглядывать в пропасть?

Неужели так сложно было прислать мне этот «стандартный бланк» или сообщить, где его можно скачать? Неужели судья не мог поручить своему помощнику расшифровать для меня эту юридическую заумь?

Меня снова затрясло.

«Утраченная утрата» действует по своим законам, морально-этические нормы ей не указ. Меня отбросило в беспомощность, бессилие и отчаяние – и мое тело отреагировало быстрее разума. В обычной ситуации я бы смогла посмеяться над ходульными и туманными формулировками письма из мира юридического крючкотворства. А потом смогла бы разобраться с проблемой. Я не боюсь юристов и документов. Я знаю, что законы специально формулируют грозно, чтобы навести страху, даже когда для этого нет повода. Они устроены так, чтобы обычный человек почувствовал себя ущербным. Я себя ущербной не чувствую, но кто же знал, что мне доведется вновь почувствовать себя младенцем шести недель от роду?

Риа принялась наводить справки: оказалось, что за установочными встречами в ее кабинете – простыми и вселявшими уверенность – следовала столь обременительная судебная волокита, что у людей опускались руки.

Мы решили: к чему бы ни привело мое расследование, в процессе мы попробуем составить некоторые рекомендации для судов и опишем последовательность действий для клиентов, чтобы упростить для всех эту кошмарную процедуру.

Сотрудница Главного управления записи актов гражданского состояния, которая согласилась мне помочь, написала напрямую в суд, что моя личность установлена Министерством внутренних дел, что она готова засвидетельствовать это во время слушания и лично получить мое дело.

– Нет, – ответил судья. – Не по протоколу.

Я задумалась, как бы выглядел процесс, живи я за границей? Мне пришлось бы всякий раз за свой счет приобретать билет на самолет и участвовать в этой волоките на чужой земле, в гордом одиночестве? Ну, разве что я купила бы два билета? А как же, например, дети, которых после войны отправили в сиротские приюты Австралии?

Протокол куда важнее, чем жизнь человеческая…

Нам со Сьюзи назначили прием в Аккрингтонском суде.

В зале ожидания рядком сидели горестные юноши в костюмах с чужого плеча, полные надежд отмазаться от обвинений в вождении в нетрезвом виде. Девушки были при полном параде и выглядели одновременно вызывающе и испуганно. Они попали сюда по обвинению в магазинных кражах и нарушении общественного порядка.

Нас вызвали в переговорную, где адвокаты обычно беседуют со своими клиентами. Через некоторое время к нам прибыл чиновник, затюканный и несчастный. Я ему даже немного посочувствовала.

В одной руке он держал старую папку, а в другой – большой и толстый сборник судебной практики. Чиновник явно подготовился к тому, что я без боя не сдамся.

А я настолько разволновалась, увидев папку на другом конце стола – папку, в которой скрывались подробности моего происхождения, – что с трудом могла говорить. Необходимость снова и снова проживать чувства ребенка, помещенного в приемную семью, столкновение с бесстрастной и сухой буквой закона – и вот я начинаю запинаться, с трудом подбираю слова, нервничаю, делаю паузы и наконец умолкаю совсем. Я ощущаю «утраченную утрату» как физическую боль, настолько глубинную, что в моем восприятии для нее не существует ни языка, ни слов. Утрата случилась до того, как я научилась говорить, и, прикасаясь к этому опыту, я снова теряю дар речи.

Сьюзи была очаровательна, настойчива, неумолима. Растерянный чиновник сам не понимал, что он вправе нам рассказать, а что нет. Я столько всего хотела узнать – но судья, оказывается, еще не утвердил «обезличенную копию». Предполагалось, что я подпишу несколько документов и уйду, а бумаги они пришлют мне позже.

Но вот она, папка, лежит на столе… Зачем позже… Давайте сейчас.

Чиновник всё-таки согласился сообщить хотя бы название службы, передавшей меня на удочерение. Это была ценная информация. Он написал его на листе бумаги и вдобавок сделал копию оригинала, заполненного от руки чьим-то каллиграфическим почерком. Документ чуть ли не разваливался на кусочки. Всё, что чиновник вынимал из папки, было заполнено от руки и пожелтело с годами.

Есть ли там дата рождения моей матери? Это помогло бы мне ее отыскать. Он качает головой. Этого он мне сказать не может.

Ну хорошо, слушайте, моя приемная мать, миссис Уинтерсон, повторяла, что мать родила меня в семнадцать. Зная дату рождения, я могла бы начать поиски на генеалогическом сайте – но имя у нее распространенное, и, хотя я уже сузила круг вариантов до двух, мне нужно решить, какой из них выбрать. А может, они оба неверные. Это развилка. Вселенная здесь разделяется надвое. Помогите же мне!

Его бросает в пот. Он листает сборник судебной практики. Сьюзи велит мне выйти.

Я вываливаюсь через двустворчатую дверь на улицу вместе с остатками молодежи – некоторые из них выглядят дерзко и расслабленно, другие – мрачно, все курят, говорят одновременно и друг друга не слушают.

Зря я сюда пришла. Зря всё это затеяла. Зачем было это затевать?

Я снова оказываюсь перед закрытым сундуком, где лежит «Роял Альберт», под которым спрятаны бумаги, а еще глубже – чужое свидетельство о рождении. Кем же была та женщина, что однажды постучала в нашу дверь и до того перепугала миссис Уинтерсон, что та потом и плакала, и злилась?

Когда я возвращаюсь в переговорную, Сьюзи уже вытянула из чиновника обещание узнать у дежурного судьи, какие документы из папки он имеет право нам показывать, а какие нет. Придется вернуться через сорок пять минут.

Мы усаживаемся за столик открытого кафе, где чай наливают в большие кружки, и я вдруг понимаю, что раньше на месте этого заведения с бургерами и жареной картошкой был «Палатин», любимое пристанище миссис У. Гренки с фасолью и смутные картинки моих будущих миссионерских подвигов.

– Мне пришлось тебя выгнать, чтобы ты помолчала, – говорит Сьюзи. Я смотрю на нее с изумлением. Мне казалось, что за всё время я не проронила ни слова.

– Не помнишь, что ты несла? Какую-то бессвязную ерунду. Бедняга совсем запутался!

Что значит «несла»? В голове у меня пусто – не просто пусто, а абсолютно пусто. Очевидно, я снова схожу с ума. Нужно остановиться – сейчас же. Терпеть не могу Аккрингтон. Не хочу ничего вспоминать.

Я не приезжала сюда со дня похорон отца.

Даже в самые безумные/смутные времена я непременно приезжала в Ланкашир раз в месяц, чтобы навестить папу, а иногда и он приезжал погостить ко мне в деревню. С каждым разом он становился всё слабее, но ему нравилось бывать у меня, и в 2008 году он собирался снова приехать на Рождество.

Я договорилась, чтобы его подвезли на машине. Он сидел у огня и смотрел в окно. Путешествовать ему не рекомендовали, но папа был настроен на приезд, а я была настроена его принять. Я поговорила с врачом: оказалось, что отец почти не ест.

Когда мы приехали, я очень аккуратно спросила его, не решил ли он умереть часом, а он улыбнулся и ответил: «После Рождества».

Он говорил и в шутку, и всерьез. В рождественскую ночь я поняла, что не смогу дотащить его до кровати, – так что разложила диванные подушки на полу у камина и кое-как перекантовала его с кресла на это собранное на скорую руку, но удобное ложе, попутно раздевая его и натягивая на него пижаму. Он быстро уснул, огонь в камине догорал, а я сидела рядом и говорила с ним: рассказывала, что очень хотела бы, чтобы мы с ним поладили раньше, и что очень хорошо и правильно, что мы вообще поладили, пускай только сейчас.

Я пошла спать, но вскочила в четыре утра и сразу спустилась в гостиную. На отцовском ложе спокойно развалились кошки, а сам он всё еще дышал – неглубоко, но дышал.

Небо было усеяно звездами – в этот час между ночью и днем они ниже и ближе. Я раздвинула занавески, чтобы впустить в комнату звездный свет на тот случай, если папа проснется – в этом мире или уже в ином.

В ту ночь он не умер, и через два дня Стив, прихожанин нашей церкви, приехал, чтобы отвезти его обратно в Аккрингтон. Когда они отъехали, я вдруг сообразила, что за всей суетой с чемоданами, рождественскими пирогами и подарками я с ним так и не попрощалась. Я запрыгнула в свой «лендровер» и пустилась за ними. Я почти догнала их у холма, но они успели проскочить на зеленый сигнал светофора, а мне включился красный. На следующий день папа умер.

Я приехала в аккрингтонский дом престарелых. Папа лежал в своей комнате, красиво выбритый и причесанный. Неста, хозяйка, сама об этом позаботилась. «Мне нравится это делать, – сказала она. – Такое уж у меня призвание. Посидите с ним, а я схожу за чаем».

Раньше на севере Англии бытовала традиция: в знак уважения к гостю чай подавали в маленьких чашечках. Неста – настоящая великанша – вернулась с чаем и поистине кукольным сервизом. Даже щипцы для сахара были размером с пинцет для бровей. Она уселась на единственный в комнате стул, а я – на диван рядом с мертвым папой.

– Вам надо будет повидаться с коронером, – сказала она. – А то вдруг это вы его отравили.

– Я? Отравила папу?

– Например, пирогом с мясом. Доктор не велел ему никуда ездить, к вам он приехал живым, а потом вернулся и рухнул замертво. Всё из-за Гарольда Шипмана.

Гарольд Шипман был у всех на слуху, он замыкал череду врачей-убийц, отправлявших на тот свет пожилых пациентов. Но папу он не убивал.

– Это я к чему, – сказала Неста, – они теперь всё проверяют. Коронер должен обязательно осмотреть тело и убедиться, что всё произошло само, – и тогда мы сможем похоронить вашего отца. Говорю вам, Гарольд Шипман нам всем свинью подложил.

Она налила мне еще чаю и улыбнулась папе. «Только поглядите на него. Он здесь, с нами. Уж вы мне поверьте».

Коронер дал разрешение на похороны, но черная комедия на этом не закончилась. У отца было выкуплено место на кладбище, но когда мы после заупокойной службы прибыли на место, оказалось, что мой платеж за услуги по выкапыванию могилы еще не пришел. Могила была готова, но кладбищенская контора требовала оплату наличными. Я спросила, что мне теперь делать. Один из сотрудников стал объяснять, где находится ближайший банкомат. Я сказала: «Вы понимаете, что у меня на улице отец в гробу? Я не могу идти в банкомат».

– Видите ли, мы обычно настаиваем на предоплате, потому как не выкапывать же покойного, если родственники дадут деру?

Я попыталась убедить их, что не собираюсь давать деру. К счастью, у меня с собой в сумке был экземпляр «Апельсинов» – хотела положить его отцу в гроб, но передумала. Кладбищенских служащих книга весьма впечатлила, а один из них даже видел фильм по телевизору… Они немного помялись и согласились, чтобы я выписала им новый чек прямо на месте. Наконец мой отец в плетеном гробу из ивовых прутьев был опущен в могилу рядом со своей второй женой. Такова была его воля.

Миссис Уинтерсон лежит поодаль от них. Одна.

Пришло время возвращаться в суд. «Держи язык за зубами», – сказала Сьюзи.

На этот раз чиновник выглядел бодрее. Судья уполномочил его подтвердить возраст моей матери, но дату рождения разглашать запретил. Она действительно родила меня в семнадцать, здесь миссис Уинтерсон не соврала.

Я показала Сьюзи свой дом на Уотер-стрит, 200. И церковь Елим на Блэкбёрн-роуд. И библиотеку, которая теперь, к великому моему сожалению, лишилась многих книг, включая всю «Английскую прозу от А до Я».

Как и в большинстве библиотек Великобритании, в читальном зале теперь стоят компьютеры, а компакт-дисков выдают больше, чем книг.

Возвращаясь в Манчестер, мы проехали через Блэкли, где когда-то жила моя мать. Может, она и сейчас там? Может, вон та женщина на автобусной остановке – это она?

Миссис Уинтерсон говорила, что моя мать умерла. Правда? Или нет?

Службу по делам приемных детей давно реорганизовали, а мне нужно было отыскать еще одну рассыпающуюся от времени папку. Я позвонила в новую службу и, запинаясь и бормоча, изложила им проблему.

– Назовите ваше имя.

– Джанет Уинтерсон.

– Нет, имя, данное при рождении. В наших записях вы не будете указаны как Уинтерсон. Ой, а это же вы написали книгу «Не только апельсины»?

Кошмар, кошмар, кошмар.

Я оставила их копаться в архивах и погрузилась в исследование генеалогического сайта.

Я решительно не заинтересована в ведении личного архива. Жгу черновики и дневники, уничтожаю письма. Не желаю продавать рабочие материалы в Техасские архивы и не хочу, чтобы по моим заметкам писали докторские диссертации. Мне никогда не была понятна одержимость людей собственным генеалогическим древом. С другой стороны, с чего бы мне понимать, верно?

Раскопанная мной информация позволяла предположить, что моя мать вышла замуж после того, как отдала меня на удочерение. Имя отца не значилось в свидетельстве о рождении, так что я понятия не имела, начали ли они новую жизнь вдвоем с чистого листа или жизнь толкнула ее в объятия кого-то другого.

В любом случае, у меня тут же возникла иррациональная неприязнь к мужчине, за которого она вышла замуж, и я взмолилась, чтобы он не оказался моим отцом. Его звали, конечно, не Пьер К. Кинг, но очень похоже – такое же нелепо офранцуженное имя.

Затем, к своему великому облегчению, я обнаружила, что они с мамой довольно быстро развелись, а в 2009-м Пьер умер.

Попутно выяснилось, что у меня есть родной брат или как минимум брат по матери. Стоило поумерить недобрые чувства к человеку, который вполне мог оказаться отцом и мне.

Почему от меня отказались? Наверное, это было на его совести, ведь я не могла допустить, что дело было в маме. Мне нужно было верить, что она любила меня. А что если нет? Это могло оказаться иллюзией. Если я была желанным ребенком, то почему стала нежеланной шесть недель спустя?

И я задумалась: может ли моя нелюбовь к мужчинам в целом быть связана с потерей корней?

Я больше не думаю о мужчинах плохо – еще одна значительная перемена, совершившаяся во мне в период безумия. Знакомые мужчины проявляли ко мне участие. Выяснилось, что на них можно положиться. Но перемена коснулась не только мужчин – я стала проявлять большую терпимость и сочувствие к страданиям и странному поведению всех человеческих существ, мужчин и женщин.

Но даже переродившись, я была очень зла на мужа моей родной матери. Мне хотелось убить его, несмотря на то, что он уже умер.

Ни весточки от службы по делам приемных детей. Мне приходится рявкнуть на себя, чтобы решиться им перезвонить. Набирая номер, я не могу усидеть на месте и не могу вздохнуть.

Они весьма милы – ах, простите, потеряли ваш номер телефона. Дело о своем удочерении мне увидеть нельзя, но можно соцработнику при условии, что она ничего не расскажет мне про Уинтерсонов. Странное требование, учитывая что оба они уже умерли.

Риа отправляет запрос на получение доступа к делу. Тем временем наступает мой день рождения. Тем временем я потеряла след своей матери на генеалогическом сайте, потому что женщины меняют фамилии. Вышла ли она снова замуж? Жива ли она?

Я не нахожу себе места. Столько усилий – и вообще, может, она уже умерла. Я всегда считала, что она умерла… Так говорила миссис У.

На мой день рождения мы со Сьюзи полетели в Нью-Йорк. Она сказала: «Я думаю, что ты прекрасно умеешь любить».

– Правда?

– Но думаю, что ты не умеешь быть любимой.

– Ты это о чем?

– Большинство женщин умеют отдавать – нас этому учат с детства, – но у большинства женщин сложности с тем, чтобы принимать. Ты щедрый и добрый человек, иначе мы бы с тобой не сошлись, какой бы умной и харизматичной ты ни была, – но наши конфликты и трудности вертятся вокруг любви. Кажется, ты не доверяешь мне заботиться о тебе.

Нет… Я ведь из чужой колыбели… ничего не получится, как и раньше. В самой глубине души я до сих пор в этом уверена.

Я учусь любить, и сейчас для меня главная задача – поверить, что у меня всё получится. Мне не нужно быть одной. Не нужно за всё в мире бороться. Не нужно бороться со всем миром. И убегать не нужно. Я могу остаться, потому что у меня есть здоровая, устойчивая и постоянная любовь.

– И даже если мы однажды расстанемся, – говорит Сьюзи, – ты сможешь опереться на опыт хороших отношений.

Ты была желанным ребенком, ты понимаешь это, Джанет?

Мы с Риа встречаемся в Ливерпуле – она там живет. Риа появляется в моем отеле с очередным конвертом, и у меня привычно пересыхает во рту и учащается сердцебиение.

Мы заказываем выпить. На свет извлекается еще один древний бланк.

– С какой стороны ни глянь, – говорит Риа, – у тебя в роду одни пролетарии: отец был шахтером! Всего пять футов два дюйма ростом – видишь, кто-то приписал карандашом на обороте. Он увлекался спортом, ему был двадцать один год, и у него были темные волосы.

И это вовсе не Пьер К. Кинг. Радуйся!

Я думаю о собственном теле. Во мне пять футов роста – а ведь существует закон генетики, согласно которому девочки не перерастают своих отцов, так что я сделала лучшее из возможного, по меньшей мере в том, что касается размера.

У меня сильная верхняя часть тела – будто нарочно для того, чтобы передвигаться, согнувшись, по низким туннелям, толкать груженные углем вагонетки и управляться с тяжелыми ручными инструментами. Я легко могу поднять Сьюзи – отчасти потому, что хожу в спортзал, но еще и потому, что моя сила сосредоточена в руках и спине. А еще у меня слабые легкие… тоже шахтерское наследство.

Я вспоминаю, что в 1985 году, когда вышли «Апельсины», Маргарет Тэтчер навсегда уничтожила Национальный профсоюз шахтеров. Участвовал ли мой отец в пикетах?

На бланке наконец обнаруживается дата рождения моей матери – по гороскопу она Стрелец, как и папа.

В графе «причина усыновления» мама написала от руки: «Для Дженет будет лучше, если у нее будут мать и отец».

Из своих генеалогических изысканий в интернете я знаю, что ее собственный отец умер, когда ей было восемь лет. В семье было десять детей.

Для Дженет будет лучше, если у нее будут мать и отец.

Так значит, я была Дженет – очень похоже на Джанет, но на французский лад мое имя переделала именно миссис Уинтерсон[29]. Да, это вполне в ее духе.

– Мне запрещено подробно рассказывать тебе о Уинтерсонах, – говорит Риа. – Это конфиденциальные данные, но есть еще письма миссис Уинтерсон, в которых она выражает надежду, что сможет усыновить ребенка. А вот запись социального работника, который приходил с осмотром: уличный туалет содержится в чистоте и порядке… а в короткой приписке говорится, что твоих будущих маму и папу «трудно назвать идущими в ногу со временем».

Мы с Риа покатываемся со смеху – эта запись датирована 1959 годом. Если они уже тогда отстали от жизни, каково же им пришлось в шестидесятых?

– Есть еще кое-что, – произносит Риа. – Ты готова?

Нет. Я ни к чему из происходящего не готова. Надо выпить еще. В этот момент входит театральная режиссерка, с которой я немного знакома, – она остановилась в том же отеле – и вскоре мы уже выпиваем и болтаем втроем, а мне хочется оказаться одним из тех персонажей мультфильмов, что сидит на стульчике, пол под которым по кругу выпиливают пилой.

Проходит время.

Готова?

– Был еще один ребенок… до тебя… мальчик по имени Пол.

Пол? Мой безгрешный невидимый братец Пол? Мальчик, которого они могли бы взять. Который никогда не утопил бы куклу в пруду и не набил чехол от пижамы помидорами. Дьявол подсунул нам чужую колыбель. Мы что, возвращаемся к истокам? Быть может, найденное мной свидетельство о рождении принадлежало Полу?

Риа не знает, что случилось с Полом, но в деле хранится письмо от миссис Уинтерсон, которое мне увидеть не позволяют. В нем она выражает величайшее разочарование и объясняет, что уже приобрела детские вещи для Пола, а на новый комплект у нее денег нет.

До меня медленно начинает доходить, что миссис Уинтерсон собиралась усыновить мальчика, и, поскольку разбрасываться одеждой было непозволительно, меня, должно быть, одевали на первых порах как мальчика… Значит, я начала жизнь не как Дженет и даже не как Джанет, но как Пол.

О нет-нет-нет, а я-то думала, что я в первую очередь феминистка и сама выбираю, кого желать, и, и… оказывается, я начинала как мальчик.

Не спрашивай, по ком звонит колокол.

Всё это нагромождение настолько абсурдно, что становится смешно. Наблюдая за переменами моего отношения к матерям и собственной идентичности, я ловлю себя на мысли: мне больше не страшно, но весело. Жизнь – сплошная нелепость. Суматошная, безумная жизнь. В голове у меня звучит стихотворение Энн Секстон, последнее из ее цикла «Безумная гонка навстречу Богу», написанного в 1975 году. Оно называется «Гонка окончена». Энн садится рядом с Богом и…

И счастье любви. Да. Всегда.

Сьюзи говорит, что с младенцами-мальчиками матери ведут себя по-другому – иначе держат, иначе разговаривают. Она уверена, что миссис У. морально готовилась воспитывать мальчика, пока проходила через долгий процесс усыновления, а потом не смогла переключиться, когда ей досталась девочка. А я, сверхчувствительная ко всем реакциям в попытке пережить утрату, наверное, принялась подстраиваться ко всему, что мне предлагали и чего от меня требовали.

Я, разумеется, не считаю, что идентичность или сексуальная идентичность следуют из воспитания, но в моем случае стоит учесть и этот аспект. Миссис Уинтерсон нас обеих порядком запутала.

Она всегда причитала, что я даже спать готова в шортах, – но кто, как не она сама, их на меня натянула?

Новые данные принесли мне чувство освобождения, но ни на шаг не продвинули в поисках матери.

Мне повезло, что один мой друг любит загадки и компьютеры. Он твердо решил отыскать сведения о моих предках и провел много часов на генеалогическом сайте в поисках разгадки. Он сфокусировался на поиске моих родственников-мужчин, потому что мужчины не меняют фамилии.

В итоге он сумел однозначно выделить моего дядю и нашел его адрес через реестр избирателей, а потом вычислил и номер телефона. Три недели я репетировала сценарий звонка. Мне нужно было придумать прикрытие.

Одним субботним утром, с колотящимся, как у пойманной птички, сердцем, я набрала номер. Ответил мужской голос.

Я произнесла: «Добрый день, мы с вами не знакомы, но ваша сестра одно время была очень близка с моей матерью».

Даже не то чтобы неправда.

– Которая сестра? – уточнил он. – Энн или Линда?

– Энн.

– Ах, Энн… А как, вы сказали, вас зовут? Вам нужно с ней связаться?

Моя мать жива.

Положив трубку, я ощутила смесь восторга и страха. Миссис Уинтерсон солгала, моя мать вовсе не умерла. Значит, у меня действительно есть мать. До того вся моя идентичность строилась на том, что я – сирота и единственный ребенок в семье. Теперь у меня оказался целый набор дядюшек и тетушек… и кто знает, сколько братьев и сестер?

Я решила написать Энн письмо и отправила его на имя дяди.

Примерно через неделю мне пришло сообщение с незнакомого номера. Оно начиналось со слов «Дорогая девочка…» Я подумала, что это спам от русского эскортного агентства и собралась было его удалить. У моего коллеги недавно украли компьютер, и с тех пор я регулярно получала дикие сообщения от балтийских красоток в поисках мужа.

Сьюзи выхватила у меня из рук телефон: «А вдруг это от Энн?»

– Конечно нет! – я открыла сообщение. Проблема заключалась в том, что балтийские красотки все, как одна, писали: «Поверить не могу, что это ты…» Вступление выглядело так же.

– Хочешь, я перезвоню и проверю? – спросила Сьюзи.

Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет. Да.

Сьюзи спустилась вниз с моим телефоном, а я – как обычно, когда чувства переполняют меня, – провалилась в сон.

Сьюзи вернулась и обнаружила, что я похрапываю. Она меня разбудила. «Это твоя мать».

Через пару дней пришло письмо, в которое была вложена фотография. На ней мне три недели от роду. Лицо встревоженное. Но Сьюзи сказала, что все дети выглядят встревоженно – и разве можно нас в этом упрекнуть?

В письме рассказывалось, что маме было шестнадцать, когда она забеременела, а у моего отца были черные, как смоль, волосы. Шесть недель она провела со мной в доме матери и ребенка, а потом отдала на усыновление. «Это было очень трудно. Но у меня не было денег, и мне некуда было податься».

Она написала, что никогда меня не скрывала, – а ведь миссис Уинтерсон приучила меня к тому, что в секрете нужно держать всё: книги и любовниц, настоящие имена и настоящие жизни.

А потом она написала: «Ты всегда была желанным ребенком».

Понимаешь, Джанет? Ты всегда была желанным ребенком.

…мать бежала по улице ко мне. Посмотрите на нее – словно ангел, словно луч света, скользящий по детской коляске. Я протянула руки, чтобы поймать ее, но мне остался лишь отблеск, лишь очертания, а она исчезла, как исчезают ангелы, как исчезает свет.

Она ли это – в конце улицы, уносится всё дальше и дальше, словно звезда на расстоянии сотен световых лет?

Я беседовала с подругой, режиссеркой Бибан Кидрон. Она сняла фильм по «Апельсинам», мы знаем друг друга очень давно. Мы обе славились непостоянством, от которого доставалось и окружающим, и нам самим, – но с годами мы всё-таки решились на что-то вроде мирового соглашения с жизнью; не компромисс, а именно соглашение.

Мы со смехом обсуждали миссис Уинтерсон и то, какой чудовищной и невыносимой она была, но как она при этом мне подходила: мы обе ни за что не смогли бы смириться с урезанной версией жизни. Только она обратилась внутрь себя, а я наружу.

– Каким человеком ты бы стала без нее? – спросила Бибан. – Ты, конечно, была несносной девчонкой, но у тебя был стимул измениться. А представь, что ты бы осталась несносной навсегда!

Да уж… Однажды в Манчестере со мной случилось нечто странное. Я открыла выставку художниц-сюрреалисток в картинной галерее, а поздно вечером оказалась в баре в компании спонсоров.

Это был один из тех баров в подвале, где раньше стояли мусорные баки. Но распухший от денег Манчестер знал толк в алхимии и умел превращать свои отбросы в золото. Зачем хранить в подвале мешки с мусором, если можно залить его голубоватым светом, нагромоздить пирамиды из хромированных стульев, завесить страшненькие стены кривыми зеркалами и брать по двадцать фунтов за порцию «водки-мартини»?

Разумеется, это был уникальный коктейль на основе картофельной водки из дымчато-синей стеклянной бутылки, который специально для вас смешивал и ловкими движениями наливал вам лощеный гей за барной стойкой.

В тот вечер я надела пиджак и юбку от Армани в тонкую полоску, розовый жилет, туфли от Джимми Чу, кроме того – по причинам, в которые мы не станем углубляться, – кожа моя была смуглой от автозагара.

Внезапно я осознала, что жизнь в любом случае привела бы меня в этот бар. Не пиши я книг, не сумей превратить свою эксцентричность в поэзию, а гнев – в прозу, я всё равно не осталась бы неизвестно кем без денег и связей. Так или иначе я бы поставила чары Манчестера на службу собственной алхимии.

Занялась бы торговлей недвижимостью и сколотила состояние. Увеличила бы грудь, второй или третий раз вышла замуж – и жила бы в просторном приземистом доме в американском стиле: на гравийной дорожке «рэйндж ровер», на заднем дворе джакузи. Мои дети со мной бы не разговаривали.

И даже тогда я всё равно надела бы костюм от Армани и, смуглая от автозагара, пила бы бессчетные коктейли в бессчетных подвальных барах, залитых голубым светом.

Я из тех, кто скорее пойдет пешком, чем станет дожидаться автобуса. Из тех, кто поедет кружным путем, но не будет торчать в пробке. Из тех, кто считает, что любая проблема дается для того, чтобы ее решить. Я не умею стоять в очереди – скорее откажусь от того, за чем нужно стоять, – и не люблю отказы. Что значит «нет»? Либо вы задали не тот вопрос, либо спросили не того человека. Всегда можно добиться ответа «да».

– Тебе нужно услышать «да», – сказала Бибан. – В том или ином виде. Принять ту, кем ты была, примириться с предысторией. Я не знаю, почему ты до сих пор этого ждешь, но ждешь, это факт.

Я думаю, это из-за развилок. Я вижу свою жизнь как массу разветвляющихся вероятностей: вот всё, что могло бы случиться, если бы случай и обстоятельства, желание и темперамент открыли передо мной какие-то другие двери, траектории и пути.

И всё же я – это всё равно я, как среди всех небесных тел вселенной у нас только один дом: голубая планета Земля.

Можно сказать, что за последние пару лет я наконец-то добралась домой. Я так долго старалась обустроить себе дом, но с самой собой мне всегда было неуютно. Я много работала, чтобы стать главной героиней своей истории, но всякий раз, заглядывая в список перемещенных лиц, обнаруживала, что всё еще числюсь в нем. Чувство сопричастности было мне незнакомо.

Жаждать счастья? Да. Быть сопричастной? Нет.

Звонок от Рут Ренделл.

– Думаю, тебе нужно собраться и довести дело до конца. Раз ты отыскала свою мать, пора с ней повидаться. Ты уже звонила ей?

– Нет.

– Да почему же нет?

– Я боюсь.

– Было бы странно, если бы ты не боялась!

Рут и её муж Дон – два человека, на которых я всегда могу опереться. Они заботились обо мне даже тогда, когда я была шальной и неуправляемой сумасбродкой. Я доверяю Рут и (почти) всегда следую ее советам. Не в ее характере звонить и устраивать мне допрос, но она подозревала, что я уклоняюсь. Так и было. Я целый год делала всё, чтобы приблизить этот миг, а теперь тянула время.

– Так каким поездом ты поедешь?

– Ну ладно… Ладно.

Ладно. Несмотря на снегопад и на то, что в новостях рекомендовали оставаться дома, я села в поезд до Манчестера. Ночь я решила провести в гостинице, а утром приехать к Энн на такси.

Гостиница эта мне нравится, я часто там останавливалась. Провела там ночь перед похоронами отца.

Наутро, когда гроб с телом отца внесли в церковь, я сорвалась. Я не была в здании церкви тридцать пять лет – и вдруг всё вернулось и ожило. Прошлое ожило.

Когда я встала, чтобы произнести поминальную речь, то сказала: «Я сожалею не о том, какие решения принимала, а о том, что не позволяла себе чувствовать».

Именно об этом я размышляла, когда тихонько ужинала в номере.

Существует распространенная фантазия, давно опровергнутая как психоанализом, так и наукой – а поэты и мистики в нее никогда и не верили, – что мысль может существовать отдельно от чувства. Не может.

Даже когда мы объективны, мы субъективны. Даже когда мы нейтральны – мы вовлечены в процесс. Когда мы произносим: «Я думаю», – мы не выставляем чувства за дверь. Велеть кому-то не испытывать чувств – всё равно что велеть ему умереть.

Мои неудачи в области чувств были следствием того, что я намеренно подавляла их, когда они становились чересчур болезненными. Я помню, как мы с крестником смотрели «Историю игрушек 3»: я расплакалась, когда брошенный хозяйкой медведь установил в игровой комнате диктатуру и так сформулировал собственную философию выживания: «Когда ты ничей, тебе не больно».

Но мне хотелось быть чьей-то.

Когда-то я решила, что буду одиноким рейнджером, а не преданной собакой Лесси. Но мне предстояло понять, что можно быть одиночкой и в то же время хотеть кому-то принадлежать. Мы возвращаемся к тому, что жизнь неоднозначна: нельзя выбрать исключительно одно или другое, скучные бинарные оппозиции – иллюзия. Нет, приходится принимать обе стороны и держать равновесие. Так просто это написать. Так сложно воплотить.

Обиды, которые я нанесла людям, ошибки, которые совершила, ущерб, который причинила себе и окружающим, – всё это не было следствием недальновидных решений; нет, это любовь черствела и становилась утратой.

Я сижу в такси, которое выезжает из Манчестера. Я купила букет цветов. Я знаю адрес. Чувствую себя ужасно.

Звонит Сьюзи.

– Ты где?

– Сьюзи, я понятия не имею.

– Давно села в такси?

– Лет пятьдесят назад.

Манчестер утопает в роскоши и нищете. Склады и городские здания превратились в гостиницы, бары или модные жилые комплексы. Центр города шумит, блестит и сверкает – похваляясь успехом, щеголяя деньгами, – так повелось с тех пор, как он стал заводским сердцем Англии.

Но стоит проехать чуть дальше, и непостоянство манчестерской фортуны станет очевидно. Скромные ряды прочных кирпичных домов снесены, на их месте выросли обнесенные заборами многоквартирные комплексы, протянулись тупиковые улицы, вереницы гипермаркетов и залов с игровыми автоматами. Индийские продуктовые магазинчики, кажется, еще сводят концы с концами, но большинство мелких лавок заколочены, едва заметны на быстрых враждебных дорогах.

То тут то там взгляду предстают покинутые и бесхозные основательные каменные здания с вывесками «Институт механики» или «Кооперативное общество». А дальше – виадук, несколько берез, потемневшая от времени каменная стена. Остатки прошлого. Склад шин, гигантский супермаркет, реклама такси, букмекерская контора, подростки на скейтах, не знавшие другой жизни. Старики с потерянными лицами. Как мы дошли до этого?

Меня охватывает знакомый гнев – так же я чувствую себя, возвращаясь в свой родной городок в двадцати милях отсюда. Кто выделяет деньги на это издевательство над городом и зачем? Почему приличные люди не могут жить в приличных условиях? Зачем нам асфальтобетон, металлические перила, уродливые жилые здания и кластеры торговых комплексов?

Я люблю промышленный север Англии и ненавижу то, во что его превратили.

Но я знаю, что все эти мысли для меня лишь способ отвлечься. Такси притормаживает. Ну вот, Джей У., мы на месте.

Выбираюсь из машины. Ноги не идут, я в отчаянии, мне отчаянно страшно, меня подташнивает. Но Сьюзи советует проживать чувства, как бы трудно это ни было, а не игнорировать их.

Во мне поднимается истерическое желание запеть «Возрадуйтесь, святые Божьи». Но нет, это из другого детства, это о другой матери.

Дверь отворяется прежде, чем я успеваю постучаться. Передо мной стоит похожий на меня мужчина. Я знаю, что у меня есть брат по матери – должно быть, это он.

– Гэри? – спрашиваю я.

– Привет, сестренка, – отвечает Гэри.

Слышатся звуки возни, из кухни выскакивают две крохотные собачки, прыгучие, как пушистые йо-йо. С мотком бельевой веревки в руках (при температуре ниже нуля это говорит о неиссякаемом оптимизме) появляется моя мама.

Маленькая, с яркими, блестящими глазами и открытой улыбкой.

Я очень рада ее видеть.

– Думала, управлюсь со стиркой до твоего приезда, – вот ее первые слова.

Именно так выразилась бы и я сама.

Энн знает, как я живу. Я прислала ей диск с фильмом по «Апельсинам» как своего рода объяснение: «Вот что произошло, пока тебя не было». Тяготы жизни в мире Уинтерсонов вызывают в ней сострадание, а откровенное сумасшествие другой моей матери ее расстраивает. «Мне так жаль, что я тебя бросила. Я не хотела, ты же понимаешь, правда? Но мне некуда было податься без денег, а Пьер не стал бы растить ребенка от другого мужчины».

Так я и думала… но промолчала, потому что это было бы нечестно по отношению к Гэри: представьте, не успела его новообретенная сестра явиться в дом, как уже набросилась на его покойного отца.

Я не хочу расстраивать маму.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

Позже, когда я рассказываю об этом Сьюзи, она заходится смехом, а затем сообщает, что это самый неподходящий ответ на свете.

– «Ничего страшного?» Положите меня на крылечке, мимо будет ехать церковный фургончик, он меня подберет. Ничего страшного!

Но это правда… Ничего страшного. Я правда ее не виню. Она сделала единственно возможное в сложившихся обстоятельствах. Я стала посланием в бутылке, которую она бросила за борт.

И я знаю, наверняка знаю, что миссис У. тоже отдала мне всё, что могла, – пусть это был мрачный дар, но небесполезный.

Моя мама – открытая и добрая женщина. Это кажется мне странным. Родительница должна быть запутанной, как лабиринт, и злопамятной. Я не знала, как объявить, что у меня есть девушка, ведь Энн уже спрашивала меня о муже и детях. Но о девушке промолчать никак нельзя.

– То есть ты не гуляешь с парнями? – спрашивает она.

Сформулировано довольно точно.

– Не вижу в этом проблемы, – добавляет Энн.

– Я тоже, – говорит Гэри.

Стойте… всё должно быть совсем не так… вот как это бывает:

Я решительно настроена сообщить миссис Уинтерсон, что влюблена. Я больше не живу дома, но хочу поделиться с ней тем, что у меня происходит. Скоро уезжать в Оксфорд, с момента разговора о счастье и нормальности прошло много времени. Вроде прошло, но я уже начинаю понимать, что время – штука ненадежная. Все эти старые поговорки о том, что «всему свое время» и «время – лучший лекарь» меняют смысл в зависимости от того, о чьем времени идет речь. Поскольку миссис Уинтерсон живет в Конце Времен, обычное время для нее почти ничего не значит. Она до сих пор негодует из-за чужой колыбели.

Она натирает ведерко для угля салфеткой с чистящим средством «Брассо». Уже начищены утки, летящие над каминной полкой, и латунные щипцы в виде крокодильчика для колки орехов. Я не знаю, с чего лучше начать, так что открываю рот и произношу: «Думаю, я всегда буду любить женщин, ну, ты понимаешь, в каком смысле…»

В этот момент варикозная вена на ее бедре лопается. Кровь хлещет вверх с силой гейзера и ударяет в потолок, оставляя там алое пятно. Я хватаю салфетки и пытаюсь остановить кровотечение… «Прости. Я не хотела тебя расстраивать…» Ее нога снова взрывается.

Она полулежит, откинувшись на спинку стула, нога покоится на недочищенном ведерке для угля. Она смотрит в потолок и молчит.

– Мам… ты как, нормально?

– Мы ведь только-только потолок побелили.

Как обернулась бы моя жизнь, если бы она ответила: «Ну, мы с твоим папой не видим в этом проблемы»?

Какой была бы моя жизнь в семье Энн? У меня бы появилась девушка? Как была бы устроена жизнь, в которой мне не нужно сражаться за право иметь девушку, за право быть собой? Я не очень-то верю в существование гена, ответственного за гомосексуальность. А вдруг я бы вышла замуж, родила детей, пользовалась бы средством для автозагара и далее по списку…

Я, должно быть, надолго умолкла, обдумывая все это.

– Может, миссис Уинтерсон была латентной лесбиянкой? – спрашивает Энн.

Я захлебываюсь чаем. Что за кощунство! Некоторые вещи нельзя допускать даже гипотетически. Но теперь, когда предположение прозвучало вслух, эта ужасная мысль ошеломляет меня. Трудно поверить в латентность миссис У. хоть в чем-нибудь: было бы здорово, если бы некоторые свои качества она могла держать в узде. Можно предположить, что она была латентной убийцей (вспомнить только ее револьвер в ящике с тряпками и щетками), но, впрочем, думаю, что всё в ней лежало на поверхности, только в надежно зашифрованном виде. Она была секретным кодом, а мы с папой так и не смогли подобрать к нему ключ.

– Я просто вспомнила, – говорит Энн, – это ее выражение: «Не позволяй мальчикам трогать себя там, внизу».

– Она боялась, что я забеременею.

Ой-ой. Зря я, наверное, это говорю, но ведь миссис Уинтерсон действительно была убежденнейшей противницей «внебрачных связей», как это тогда называли. К женщине, благодаря которой я появилась на свет, а у миссис Уинтерсон появилась я, моя приемная мать не испытывала ничего, кроме презрения.

– У меня было четверо мужей, – говорит Энн.

– Четверо?

Она улыбается. Она не осуждает ни себя, ни окружающих. Принимает жизнь такой, какая она есть.

Мой отец, шахтер небольшого роста из Манчестера, в число четырех мужей не входит.

– Ты фигурой в него, узкобедрая, а у нас всех бедра широкие, и волосы у тебя похожие, у него были чернее ночи. Очень красивый. Настоящий щеголь с модной картинки.

Мне нужно всё обдумать. У моей матери было четверо мужей. Моя вторая мать могла оказаться латентной лесбиянкой. Мой отец был щеголем с модной картинки. Многовато новостей.

– Я мужчин люблю, но без них не пропаду. Сама могу электрику развести, умею штукатурить и полку на стену повесить могу. Ни на кого, кроме себя, я не рассчитываю.

В этом мы похожи. Оптимизм и самостоятельность. Непринужденность, с которой мы относимся к собственным телам. Я всегда удивлялась, как так вышло, что я всегда любила и принимала свое тело. А теперь смотрю на нее и мне кажется, что это наследственное.

Гэри хорошо сложен, но невысокого роста. Он любит ходить пешком. Выйти в субботу после обеда прогуляться и отмахать четырнадцать миль – это для него в порядке вещей. А еще он занимается боксом. Моя семья из рабочего класса: они гордятся тем, кто они и на что способны. Они любят друг друга. Я наблюдаю за ними. Они разговаривают. Я слушаю их. Значит, я могла бы вырасти в такой семье?

Но Энн пришлось много работать, потому что Пьер бросил ее, когда мальчики были еще маленькими. Наверное, мне пришлось бы за ними присматривать. И я была бы этим недовольна.

Я вспоминаю ее запись в документах на удочерение. «Для Дженет будет лучше, если у нее будут мать и отец».

Но ее сыновья росли, считай, без отца. Да и она тоже: ее отец умер в пятидесятых.

– Нас в семье было десятеро, – рассказывает Энн. – Как мы только помещались в две спальни? И мы всегда давали деру, когда не могли заплатить за жилье. Папа приходил с тачкой и вопил: «Собирайтесь, мы уезжаем!» Мы складывали все пожитки в тачку и снимались с места. В те времена много где можно было поселиться задешево.

Я узнаю, что моя бабушка по материнской линии родила десятерых детей, двое умерли в младенчестве, четверо дожили до зрелых лет. Она всю жизнь работала, в свободное время танцевала, была чемпионкой по бальным танцам.

– И дожила до девяносто семи, – говорит Энн.

Я выхожу в ванную. Всю свою жизнь я была сиротой и единственным ребенком. А теперь выясняется, что я родом из большой шумной семьи, где танцуют бальные танцы и живут вечно.

Приезжает Линда, младшая сестра Энн. Технически она приходится мне тетей, но ей столько же лет, сколько и моей девушке, и потом, в моем возрасте обзаводиться тетками уже как-то нелепо.

– Все хотят с тобой познакомиться, – говорит Линда. – Я видела «Апельсины» по телевизору, но не знала, что это ты. Моя дочка скупила все твои книги.

Это жест доброй воли. Нам всем предстоит ко многому привыкнуть.

Мне нравится Линда. Она живет в Испании, проводит встречи независимых женских объединений и среди всего прочего преподает танцы.

– Я тихоня, – смеется она, – а вот когда мы все соберемся, тебе и слова не дадут вставить.

– Надо устроить вечеринку, – предлагает Энн. А затем внезапно, почти в стиле миссис У., произносит: «Каждое утро я открываю глаза и спрашиваю себя: „Почему я здесь?“»

Это означает не «О нет, я всё еще здесь», она всё-таки не миссис У. Нет, она спрашивает, чтобы найти ответ.

– Должен быть какой-то смысл, но нам он неведом, – отвечает Гэри. – Я люблю читать про космос.

А Линда вспоминает «Тибетскую книгу жизни и смерти» и советует Гэри ее прочесть.

Это обычный подход манчестерских рабочих: думать, читать, осмыслять. Мы могли бы оказаться в Институте механики, на общеобразовательных лекциях для рабочих, в читальном зале городской библиотеки. Я горжусь – ими, собой, нашим прошлым, нашим наследием. И мне очень грустно. Так случилось, что я здесь единственный человек с высшим образованием. Но в этой комнате все умные. Все склонны размышлять о глобальных вопросах. Подите, расскажите об этом тем, кто считает, что рабочим отвлеченные знания не нужны.

Я тоже не знаю, почему мы здесь, но как бы ни звучал правильный ответ, я возвращаюсь к тому, что сказал Энгельс в 1844 году. Мы здесь не для того, чтобы на нас смотрели «только как на объект для использования».

С ними легко говорить, пять часов пролетают незаметно. Мне пора. Нужно возвращаться в Лондон, где меня встретит Сьюзи. Я поднимаюсь, чтобы попрощаться, и чувствую слабость в ногах. Я ужасно устала.

Энн обнимает меня.

– Я всё думала, попробуешь ли ты меня отыскать. Надеялась, что захочешь найти. Я тоже хотела, но мне казалось, что инициатива в таком деле должна быть твоя.

Хочу что-то ответить, но не могу. Мысли путаются. Я едва помню поездку в такси к станции. Покупаю какую-то еду для себя и Сьюзи, ведь она целый день работала, себе беру полбутылки красного вина. Пытаюсь позвонить Сьюзи, но слова не идут.

– Почитай газету. Успокойся. Ты в шоковом состоянии.

Приходит сообщение от Энн: «Надеюсь, мы тебя не разочаровали».

Моей матери пришлось отсечь часть себя, чтобы отпустить меня. С тех пор моя рана так и не зажила.

Миссис Уинтерсон искусно смешивала правду и обман. Она выдумала для меня множество дурных матерей: падших женщин, наркоманок и алкоголичек, охочих до мужчин. Моей родной матери досталась тяжелая ноша, и я взвалила ее на себя, желая защитить ее и в то же время стыдясь.

Хуже всего было не знать правды.

Меня всегда интересовали истории с переодеваниями, с персонажами, которых принимают за кого-то другого, истории обретения имен и узнавания. Как тебя узнают? Как ты узнаешь сам себя?

Главного героя «Одиссеи» во всех приключениях и дальних странствиях призывают помнить о возвращении. Возвращение домой – это и есть настоящее путешествие.

Когда Одиссей добирается до Итаки, на острове беспокойно: буйные женихи не дают прохода его жене. Происходят два события: Одиссея узнает по запаху пес, а жена – по шраму на бедре.

Она чует рану.

На свете есть много историй о ранах.

Кентавр Хирон, наполовину человек, наполовину конь, ранен отравленной стрелой, наконечник которой смазан кровью Лернейской гидры. Поскольку он бессмертен, то не может умереть, яд обрекает его на вечную агонию. Но боль, которую причиняет ему рана, становится источником исцеления для других. Рана порождает лекарство.

Прометей, укравший у богов огонь, в наказание вынужден жестоко страдать: каждое утро орел садится ему на бедро и выклевывает печень; каждую ночь раны исцеляются, но лишь затем, чтобы мучение повторилось назавтра. Я представляю его себе – обожженный солнцем, прикованный к Кавказским горам, а кожа на животе нежная и бледная, как у ребенка.

Неверующий апостол Фома должен вложить свои персты в рану, пробитую копьем в боку Иисуса, прежде чем сможет поверить, что Иисус – тот, за кого себя выдает.

Гулливер ранен стрелой под колено, когда, завершая свои путешествия, покидает страну гуигнгнмов – добрых и умных лошадей, намного превосходящих человечество по развитию.

Вернувшись домой, Гулливер переселяется в собственную конюшню, а рана на его ноге так и не заживает. Это напоминание об иной жизни.

Одна из самых загадочных ран описана в истории Короля-Рыбака. Король – хранитель Грааля, он черпает в нем силы, но у него есть незаживающая рана. Пока она не затянется, королевство не сможет объединиться. В итоге является Галахад и исцеляет Короля наложением рук. В других версиях легенды это делает Персиваль.

Рана – это символ, однозначно истолковать его невозможно. Она может оказаться ключом к пониманию того, что означает быть человеком. Это мучительно, но в то же время ценно.

Отметим, что рана очень близка к дару: раненый получает отметину, буквальную и символическую. Рана – это знак отличия. Даже у Гарри Поттера есть шрам.

Фрейд присвоил миф об Эдипе и превратил его в историю о сыне, убившем отца и возжелавшем мать. Но это еще и история приемного ребенка, а также история про рану. Мать Эдипа, Иокаста, проткнула ему лодыжки гвоздями, сбив их вместе, чтобы он не мог уползти, а потом оставила умирать[31]. Он спасся и вернулся, чтобы убить отца и жениться на матери, не узнанный никем, кроме слепого пророка Тиресия, – тот случай, когда одна рана признает другую.

Отречься от того, что принадлежит тебе, невозможно. Даже если и попытаться, оно всегда возвращается с жаждой расплаты, мести, а может быть – и примирения.

Возвращения не избежать. Рана поведет тебя по следу. Следу крови.

Такси подъезжает к дому, и тотчас начинает идти снег. В период безумия мне снилось, что я лежу ничком на льду, а подо мной, рука к руке, губы к губам, лежу другая я, пойманная в ледяную ловушку.

Я хочу разбить лед, но готова ли я себя ранить?

Стоя под снегом, я перебираю в голове все развилки моего прошлого. Мне было суждено оказаться здесь.

Рождение – это рана, с какой стороны ни взгляни. Ежемесячное кровотечение наделялось магическим смыслом. Младенец протискивается на свет, разрывая тело матери, его крошечный череп податлив, незамкнут. Ребенок – это исцеление и открытая рана одновременно. Утрата и обретение.

Падает снег. Вот она я. Утраченная и обретенная.

Кажется, я узнаю ту, что сейчас стоит рядом со мной, словно незнакомка. Это любовь. Возврат или, вернее сказать, возвращение, имя которому – «утраченная утрата». Я не смогла разбить лед, отделявший меня от меня самой, но сумела растопить его, пусть мне и пришлось утратить твердую опору и чувство земли под ногами. Пережить неконтролируемое слияние с тем, что казалось полным безумием.

Всю жизнь рана была для меня точкой отсчета. Исцелиться означает распрощаться с определяющей меня идентичностью. Но исцеленная рана не исчезнет: шрам останется навсегда. По шраму меня всегда можно будет узнать.

Точно так же, как и мою мать: она тоже была ранена и ей точно так же пришлось строить свою жизнь вокруг выбора, совершать который она не хотела. И сейчас, вот с этого самого момента, – кто мы друг для друга? Как мы связаны? Мы – мать и дочь? Или нет?

Миссис Уинтерсон победоносно несла свою рану. Подобно средневековым мученикам, с выколотыми глазами, истекая кровью во имя Иисуса, она тащила свой крест всем напоказ. Страдание было смыслом ее жизни. Если бы вы спросили: «Зачем мы здесь?» – она бы ответила: «Чтобы страдать».

В Конце Времен жизнь может быть лишь чередой утрат.

Но другая моя мать потеряла меня, а я потеряла ее, и другая наша жизнь превратилась в ракушку на морском берегу, хранящую эхо морского прибоя.

Кем же тогда была женщина, что пришла в наш сад много лет назад, обидела и разозлила миссис Уинтерсон, а меня отправила в полет через весь коридор так, что я приземлилась уже в другой жизни?

Может, это была мама Пола, безгрешного невидимого Пола. А может, я всё выдумала, но мне так не кажется. Что бы ни случилось в тот жестокий день, события эти связаны со свидетельством о рождении, которое оказалось не моим, связаны с целой чередой последующих лет, которые привели к тому, что я открыла шкатулку – тоже своего рода судьба, – где лежали документы, подтвердившие, что у меня было другое имя, и оно было вымарано.

Я научилась читать между строк. Научилась видеть то, что скрывается по ту сторону образа.

Вспоминаю еще один эпизод из жизни в мире Уинтерсонов: на стенах у нас висела коллекция акварелей в викторианском стиле. Миссис У. унаследовала ее от матери и хотела украсить дом, как делают в обычных семьях. Но поскольку она была категорически против «кумиров и идолов» (см. книги Исход, Левит, Второзаконие и пр.), то вышла из ситуации, развесив картины лицом к стене. Нам досталась коричневая бумага, клейкая лента, стальные шляпки мебельных гвоздиков, пятна акварельной краски и бечевка. Так видела жизнь миссис Уинтерсон.

– Я взяла твою книгу в библиотеке, – сказала Энн, – еще до того, как ты мне прислала экземпляр, и призналась библиотекарше: «Это моя дочка». – «Что-что? – переспросила она, – это для вашей дочки?» – «Нет! Джанет Уинтерсон – это моя дочь». Я тобой так горжусь.

1985 год. Телефонная будка. Миссис Уинтерсон в головном платке и в ярости.

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике – и я думаю: «Почему ты мной не гордишься?»

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике – «Впервые в жизни мне пришлось заказать книгу на вымышленное имя!»

Счастливый конец – не более чем пауза. Есть три вида больших финалов: месть, трагедия и прощение. Месть и трагедия зачастую идут рука об руку. Прощение искупает прошлое. Прощение дает возможность шагнуть в будущее.

Моя мать попыталась отбросить меня подальше от собственных бед, но я приземлилась в таком невероятном месте, какое она себе и вообразить не могла.

Покинув ее тело, оставив позади единственное, что было мне знакомо, я продолжила уходить снова и снова до тех пор, пока не оказалось, что последний побег, который мне осталось совершить, – это побег из собственного тела. Но на свете существует прощение.

Вот она я.

Больше никуда не ухожу.

Я дома.

Садясь за эту книгу, я понятия не имела, что у меня получится. Я писала ее здесь и сейчас, рассказывала о прошлом и двигалась в будущее.

Я не знала, что почувствую, когда отыщу свою мать. Я до сих пор не могу это описать. Но совершенно точно могу сказать, что воссоединение в стиле телевизионной мелодрамы, овеянное розовой дымкой счастья, – неправда. Нашему обществу следует писать истории об усыновлениях иначе.

Зачастую, найдя свою биологическую семью, люди испытывают разочарование. Некоторые жалеют, что начали поиски. Другие и вовсе не ищут, потому что боятся того, что может открыться. Они боятся того, что могут почувствовать – или, что еще хуже, – того, чего они почувствовать не смогут.

Мы снова встретились с Энн за ланчем в Манчестере – на этот раз вдвоем. Я была рада с ней повидаться. У нее, как и у меня, быстрая походка, и она всё время поглядывает по сторонам, словно собака – бодро, настороженно и внимательно. У меня та же привычка.

Она немного рассказала мне об отце. Он хотел забрать меня к себе.

– Я бы ему тебя не отдала. Уж на что мы бедствовали, но у нас в доме хоть полы были деревянные.

Мне это нравится, и я смеюсь.

Потом она рассказала, как работала на фабрике «Раффлз» неподалеку отсюда. Владельцами фабрики были евреи, на ней производили сукно и габардин для «Маркс энд Спенсер».

– В то время всё делали здесь, в Британии, и качество было что надо.

Она рассказывает, что все и каждый – богач и бедняк, были у них дома деревянные полы или нет, – носили одежду, сшитую на заказ, потому что вокруг было полно швейных мастерских, пошив стоил недорого, а с тканями в Манчестере проблем не было.

Ее начальник, старик Раффлз, подыскал для нее дом матери и ребенка и обещал сохранить рабочее место, пока она не вернется.

Очень любопытно, я всегда легко сходилась с евреями, и у меня полно еврейских друзей.

– Когда тебе было три недели, я привезла тебя в Манчестер, чтобы показать город, и заказала фотографию. Ту самую, что прислала тебе.

Тот младенец, у которого на лице написано: «Пожалуйста, не надо».

Я этого не помню, но на каком-то уровне мы, наверное, помним всё.

Многого не помнит и сама Энн. Забыть – один из способов справиться с травмой. А я в трудные моменты проваливаюсь в сон. Когда я расстроена, могу уснуть практически мгновенно. Должно быть, я научилась этому, вырабатывая стратегию выживания с миссис Уинтерсон. Я спала и на крыльце, и в подвале для угля. А Энн говорит, что спит всегда плохо.

Ланч заканчивается, и я тороплюсь уйти, чтобы не уснуть на этом самом месте, прямо за столом. И не потому, что мне скучно. Я сажусь в поезд и тут же засыпаю. Значит, происходит много событий, которые я пока не в силах осмыслить.

Думаю, Энн непросто понять меня.

Думаю, она бы хотела, чтобы я позволила ей быть мне матерью. Думаю, ей бы хотелось регулярно быть со мной на связи. Но чем бы ни было удочерение, это никакое не мгновенное воссоединение семьи – ни с приемными родителями, ни с вновь обретенными.

Я выросла на романах Диккенса, в которых настоящие семьи оказываются фальшивыми, а люди становятся друг другу родными не сразу, а с течением времени, когда глубокая привязанность перерастает в любовь.

Она пристально смотрит на меня, когда мы прощаемся.

Мне тепло, но в то же время тревожно.

Что меня тревожит? О чем я тревожусь? Не знаю.

Между нашими жизнями зияет пропасть. Она всё еще расстроена тем, что узнала о мире Уинтерсонов. Она винит себя, но мне нравится быть собой нынешней – той, кем я стала, – и я бы не хотела быть кем-то другим, без книг, образования и всех тех событий, которые произошли со мной на жизненном пути. Я думаю, что мне повезло.

Как мне сказать всё это, не отвергая и не обесценивая ее чувства?

А еще я не понимаю, что я к ней испытываю. Я ударяюсь в панику, когда мои чувства неясны. Примерно как смотреться в пруд со взбаламученной водой – вместо того, чтобы подождать, пока муть уляжется, я осушаю пруд.

Это не конфликт между сердцем и разумом, не противоречие между мыслями и чувствами. Это эмоциональная матрица. И хотя я с легкостью могу жонглировать разными, часто взаимоисключающими идеями и реальностями, я терпеть не могу, когда приходится одновременно испытывать разные чувства.

Приемное детство – странная штука. Это всё и ничего сразу. Энн – моя мать. И в то же время я ее совсем не знаю.

Я пытаюсь избежать унизительных метаний между «нет ничего важнее» и «это совсем неважно». Я стараюсь уважительно относиться к своей многогранности. Мне нужно было узнать, как начиналась моя история, но теперь придется признать, что это всего лишь версия. Это правдивая история, и тем не менее она остается всего лишь одной из версий.

Я знаю, что Энн и Линда хотят принять меня в семью. Я не хочу, чтобы меня принимали, – а им с этим трудно смириться. Должно быть, я кажусь им черствой и отстраненной.

Я счастлива, что Энн не умерла, мне нравится представлять ее в окружении любящих людей. Но я не хочу входить в их круг. И я не чувствую никакой природной связи. Нет у меня ощущения: «Ух ты, это моя мама!»

Я прочла много оглушительно эмоциональных историй о воссоединении семей. Ни в одной из них я не узнала себя. Всё, что я могу сказать, это то, что я удовлетворена – вот оно, правильное слово, – удовлетворена тем, что у моей родной матери всё благополучно.

Я не смогу быть дочерью, о которой она мечтает.

Я не смогла быть дочерью, о которой мечтала миссис Уинтерсон.

Мои друзья, которых никто не усыновлял, поддерживают меня: они тоже не чувствуют, что родители были ими довольны.

Меня интересуют вопросы природы и воспитания. Я замечаю, что мне неприятно, когда Энн нелестно отзывается о миссис Уинтерсон. Да, она была чудовищем, но это было мое чудовище.

Энн приезжает в Лондон. Этого делать не стоило. На третьей встрече мы ругаемся. Я кричу на нее: «По крайней мере, миссис Уинтерсон была рядом. А где была ты?!»

Я ни в чем не виню ее и уверена, что она правильно поступила. В то же время я ужасно на нее злюсь.

Мне нужно научиться видеть и удерживать обе части одновременно. Чувствовать и то, и другое. Чувствовать всё.

В детстве Энн досталось мало любви. «У мамы не было времени на заботу. Она кормила нас и покупала одежду – так она выражала свою любовь».

Когда ее мама уже совсем состарилась, Энн осмелилась задать ей вопрос.

– Мам, а ты меня любила?

И ее мать высказалась предельно ясно:

– Да. Я тебя люблю. Больше не спрашивай.

Любовь. Трудное слово. То, чем всё начинается, и к чему мы всегда возвращаемся. Любовь. Нехватка любви. Возможность любви.

Я понятия не имею, что ждет меня дальше.

Цит. по изданию: Уинтерсон Дж. Не только апельсины / пер. А. Комаринец. М.: АСТ, 2019. – Здесь и далее приводятся примечания переводчицы и редакторок.

Иеремия 8:20.

Битва при Петерлоо, также известная как Манчестерская бойня, – жестоко подавленный митинг за всеобщее избирательное право, состоявшийся 16 августа 1819 года на площади Святого Петра. Название содержит игру слов – в столкновении участвовали гусары, сражавшиеся в битве при Ватерлоо.

Манчестер упоминается на римской карте дорог как Мамуций. Название представляет собой латинизированную форму предположительно кельтского слова со значением «грудь», что объясняют расположением селения на округлом холме.

Библейские цитаты приводятся в соответствии с Синодальным переводом, что в некоторых эпизодах могло привести к потере связности и юмора оригинального текста. Для их сохранения нам пришлось отойти от принципа буквальности и использовать более подходящие цитаты из других разделов Библии. Там же, где Джанет Уинтерсон приводит не точные цитаты, а стилизует собственный текст, мы постарались наиболее точно передать дух и смысл оригинала.

Здесь и далее, если не указано иное, цитаты из Уильяма Шекспира приводятся в переводе Бориса Пастернака.

Перевод Виктора Топорова.

Перевод Яна Пробштейна.

Большинство детей в Великобритании идут в подготовительную школу в ближайшем сентябре после того, как им исполняется четыре года. Таким образом, их пятый день рождения приходится на первый школьный год. День рождения Джанет Уинтерсон в августе, и в школу она пошла пятилетней.

Шотландия была независимым государством с 843 по 1707 год. В 1707 году был подписан «Акт об унии», образовавший Королевство Великобритании. Очевидно, директриса была сторонницей независимости Шотландии.

Для сохранения связности текста начальная строка приводится в переводе Елены Троян. Далее стихотворение приводится в переводе Дмитрия Бройтмана.

Перевод Аркадия Гаврилова.

Маргарет Олифант Уилсон Олифант (1828–1897) – шотландская писательница Викторианской эпохи, работавшая в жанрах исторического романа и мистики.

Перевод Елены Троян.

В некоторых странах существуют особые требования к автомобилям, мотоциклам, а иногда и велосипедам, при езде по городским дорогам и трассам. Требования эти предполагают наличие определенного вида фар, сигнального освещения и защитной экипировки.

Austen, Brontës, Eliot – в оригинальной орфографии все эти фамилии расположены ближе к началу английского алфавита.

TINA, There is no alternative (англ. «Альтернативы нет») – слоган, который ввела Маргарет Тэтчер. Она утверждала, что глобализация должна опираться на свободный рынок и свободу торговли, поскольку альтернативы глобальному капитализму не существует. Слоган завоевал популярность среди сторонников неолиберальной модели глобализации, включая бывшего президента США Рональда Рейгана.

Перевод Елены Троян.

Государство, расположенное на Антильских островах в Карибском море.

Обыгрывается название расположенного неподалеку от Аккрингтона поселка Бедлам (англ. Bedlam, искаженное Bethlehem – Вифлеем).

Перевод Андрея Сергеева.

«Путешествие по ночному морю» (нем. Nachtmeerschwiemmen) – архетипический мотив, использующийся в юнгианском психоанализе: метафорическое изображение человека, находящегося в состоянии неопределенности, аморфности жизненных целей и устремлений, нередко свидетельствует о депрессивном настроении и недовольстве собой.

Перевод Евгения Каца.

Перевод Дианы Огановой.

Перевод Алексея Осипова.

Перевод Вильгельма Левика.

Джордж Уитмен скончался в 2011 году в возрасте 98 лет.

Перевод Елены Троян.

В русском языке родное имя писательницы, Janet, мы передали как Дженет, а приемное Jeanette – как Джанет, постаравшись с помощью гласной подчеркнуть фонетические различия двух имен.

Перевод Елены Троян.

В классическом мифе об Эдипе ноги ему калечит не мать, а отец, царь Фив по имени Лай, которому было предсказано, что он умрет от руки своего сына. Лай оставляет беспомощного младенца в лесу на горе Киферон. Там его находит пастух, затем бездетная царская чета, правившая в Коринфе, берет его на воспитание и называет Эдип – «с распухшими ногами».