Вы знаете, я раньше читал про попаданцев. Мне нравились истории, когда наш современник попадает в альтернативную вселенную с иными законами и иной логикой событий. Не было у меня особых предпочтений и к форме повествования, мне просто нравилось что-то необычное. Красивые миры, красивые отношения, веселье и прочее тру-ляля. Хорошо, например, позировать в чудесном доспехе, приручить дракона и аккуратно отпинывать стаи принцесс, непременно жаждущих прильнуть к груди героя пышными формами и заглянуть ему в глаза чудесными фиолетовыми, золотыми, зелёными, ну на крайний случай — синими глазами, и выдохнуть нечто похожее на: «О, Эдвард, вы так прекрасны в этом доспехе, что я вся мок… Моё сердце пылает».

Ещё прекрасно попасть в тело аристократа, желательно с волевой челюстью, серебряными волосами и кровью настолько древней, что драконы уважительно бы цокали языками. Желательно получить бонусом: меч, замок, слуг, коня, родовую магию и пару розовощёких сестричек… (не совсем родных, но это уже премиум-лухури). Замечательно, когда попадаешь в юнца и с порога удивляешь местных мудрецов разумением своим, стальным хладнокровием и врождёнными способностями к учёбе и магии. Хрен с ним, хотя бы попасть в школу или академию! Пусть и избитым в кровь в туалете, однако имеющим внутри неимоверно жёсткого, но справедливого спецназовца, киллера, чемпиона ММА (нужное подчеркнуть) — и как начать разбрасывать врагов и собирать девичьи души пронзительным взглядом! Ладно, пусть бы просто дали личного демона, призрака, архимага в голове, связь с суперкомпьютером, ИИ! Нельзя? Совсем-совсем? Хорошо. Можно хотя бы зверя-хранителя? Меч-кладенец? Кошкодевочку? Нет? Ладно, дайте хоть знание языка! Хотя бы одежду! Сссука…

Так я сидел и думал, глядя на отражение своей голозадой тушки в не очень чистой луже. Как я сюда попал? О, это просто! Меня сбил грузовик, потом я попал к синеволосой богине, и тут она… Шучу. Ни хрена я не помню. Помню, пришёл домой, открыл дверь и… Больше ничего. Бум! Голая жопа, лес.

Я задумчиво написал слово «жопа» в грязи.

Нет, если так посудить, мне кое в чём повезло. Я цел. Мне пока не угрожают никакие родовые враги. Выпал я летом, или тут всегда тепло. Что ещё? Ну, меня никто не ест. Над ухом тоненько запищал комар. Я отмахнулся. О! Значит, здесь есть комары! Тут я решил оглядеться. Лес как лес. Я напряг память. Это, кажется, дуб. Видел веники в бане. Это, эмм… Ясень? Липа? Осина? Хрен его знает. Не ботаник я. Ёлку от сосны смогу отличить. Светило солнышко. Я почесал задницу. Чего делать-то? Голышом через лес идти? А куда? Надо, значит, найти ручей. И обязательно идти вдоль него. Вверх или вниз по течению? Не помню. Вздохнув, я поднялся и пошёл к краю поляны. Блин! Дубы-то они дубы, но что-то слишком здоровые! Я задумчиво обошёл вокруг дерева. Обхвата четыре будет. Нет, я видел таких исполинов раньше, но они как-то наособицу росли. А тут — весь лес. Странно как-то. Под дубами рос мох и лежали кучи листвы. Цепляя босыми пальцами мелкие веточки, я осторожно побрёл куда глаза глядят. Попутно вспоминал скудные крохи навыков ориентирования в дикой лесистой местности. Вспомнилось: «Если вы заблудились в лесу, смотрите на мох! Он — успокаивает». Мох, кстати, рос на дубах сплошным кольцом. Под листвой оказался камень. Я ударился об него мизинцем. Попрыгал, пошипел. Взял каменюку — какое-никакое, а всё ж оружие. Ладно. Где там ручей?

Спустя час блужданий я присел передохнуть. Ноги болели, набитые ещё десятком-другим каменюк, спина чесалась как собака, хотелось кушать и немножечко плакать. Ручья всё не было. «Обидно», — подумал я. — «Этак мне всё выживание накроется». Зачахну… Ну, или замёрзну. Я посмотрел на солнце. Оно куда-то клонилось. Возможно, на запад. Как, зная запад, найти север? Вспомнить бы… Слева он или справа? Спиной на север надо стоять или мордою? Хм… Хрен его знает. Нужно какую-то обувь придумать, что ли… Куски коры, которые я привязал травой к ступням, благополучно развалились через десяток шагов, и я снова побрёл босиком. На юг. Наверное. Спустя ещё десять минут я услышал звуки, похожие на журчание ручья. Обрадовался и поспешил на звук. Раздвинул листву и оторопел. На маленькой поляне сидела жаба высотой в метр и, забавно шевеля горлом, побулькивала. Я попытался осторожно вдвинуть свой зад обратно, как вдруг жаба открыла глаза.

— Надеюсь, ты травоядная, — глупо произнёс я.

А жаба посидела, подумала и ответила:

— Хуй.

— Чего? — опешил я.

— Хуй. — сказала жаба. — Хуй-хуй-хуй.

И тут я заметил, что низменное животное начало незаметно сдвигаться ко мне.

— Э! — предостерегающе сказал я.

Существо продолжало материться и ползти ко мне. Недолго думая, я размахнулся и запустил ему камнем в лоб. Судя по всему, это жабе не понравилось. Земноводное подняло передние лапы и начало тереть морду.

— То-то же! — сказал я и принялся искать новый камень.

Лягух закончил протирать морду и злобно уставился на меня.

— Чего пыришься?

Он заклокотал, а потом прыгнул на меня. Я не растерялся и ударил ногой в брюхо. «Контакт с местными почти налажен», — думал я на бегу. Сзади шлёпал мой слизистый друг и задумчиво хуйкал. «Надо переводить разговор в плоскость дипломатии» — камни неожиданно кончились, а подходящей палки, как назло, не попадалось. «Вдруг он разумен? Вона как ловко матерится! Боцмана моего напоминает».

Боцман заливисто хрюкнул. Я обернулся. Сук, под которым я пробежал секунду назад, превратился в огромную коричневую змеюку и ловко обвил моего визави. Мелькнула было мысль спасти своего собеседника, но, прикинув объём и длину змеюки, я решил за благо оставить их наедине и двинулся прочь спокойным шагом. Осторожненько отойдя от них шагов на сорок, я снова промониторил окрестности. Жаба уже торчала из пасти змеи наполовину и бессмысленно дёргала в воздухе лапами. «Какой эмоционально враждебный, чёрствый, отвратительный лес. Прям Химмаш какой-то», — подумал я и перешёл на бег, старательно вглядываясь в ветви.

Стоило мне отвлечься от земли под ногами, как я нашёл ручей. Нашёл быстро и незамысловато — проскочив под подозрительной веткой, я поставил ногу на мох, поскользнулся и въехал прям в воду на заднице. Ручей был холодным и чистым. С кряхтением поднявшись на ноги, я обнаружил, что нахожусь в довольно глубоком овражке с песчаным дном. Ручеёк раскинулся довольно широко, пожалуй, его можно было считать неглубокой речкой. Судя по высоте и ширине овражка, речка эта разливалась весьма бурно, возможно, сезонно, возможно, когда в горах шли ливни. Дно желтело песком, по берегу валялась мелкая галька, а ближе к краям оврага встречались и крупные валуны. «Точно, горная», — подумал я. Обмылся, чуть уняв зуд в спине и руках, а затем зашагал вниз по течению, временами обходя крупные каменюки. Змея с матюкливой жабой остались за спиной. Спустя некоторое время я увидел отличную сухую палку длиной эдак с полметра и отлично подходящую по руке. С огромной радостью поднял. Теперь я чувствовал себя более защищённым.

«Вот бы ещё с одеждой вопрос решить!» — подумал я, приближаясь к большой заводи. В этом месте песочек уступал место глубокой скальной промоине. Стены её были почти отвесными, а вода настолько сияла чистотой, что просматривалась до самого дна. На песчаном дне лежали ровные брёвна. Вдруг одно из них пошевелилось, и движение передалось остальным. «Ни хрена себе рыбка». Желудок предательски забурчал, и я сглотнул слюну. «Как бы её поймать?» — задумался я и застыл в поисках решения. До дна было метра два-два с половиной, требовалась какая-нибудь острога или что-то похожее. Я внимательно осмотрел окрестности. Овражек в этом месте значительно расширялся, кругом были красивые слоистые скалы, проточенные бурным потоком воды. Палок не наблюдалось. Разве что выбеленное гигантское бревно, лежащее у правого края промоины. Принял решение спуститься дальше вдоль заводи. Излучина реки делала крутой поворот приблизительно в двух сотнях шагов от меня. Шагать было не очень удобно. Ребристый скальник вздымался узкими каменными горбами на протяжении всего пути к повороту. Ступать приходилось крайне осторожно, благо скалы были сухими и гладкими; те, что находились в воде, были покрыты водорослями и наверняка становились очень скользкими. Спустя почти полчаса осторожного ковыляния я сумел добраться до поворота. Рельеф русла здесь менялся, промоина осталась посередине, но более плоский берег позволял идти чуть быстрее. Ничего подходящего под орудие пропитания попаданца видно не было. С тоской я поднял глаза на края оврага. Они поросли мелким кустарником, а за ним виднелись исполинские стволы, которые и бензопилой не вдруг возьмёшь. «Печалька», — подумал я. — «Может, ну её, эту рыбу? К людям бы выйти поскорей». Надежда на разумную жизнь пока оставалась. Хотя пока никаких следов жизнедеятельности цивилизации встречено не было. Вздохнув, я отправился дальше. «А с чего я вообще решил, что здесь живут люди?» — вдруг пробилась подленькая мыслишка. «Вдруг здесь вообще не зародился разум?» Представив себе одинокое существование на протяжении многих лет, где из собеседников присутствуют лишь нецензурные жабы, я приуныл. Не хотелось бы. Очень не хотелось. На сердце даже похолодело от такой перспективы. Овражек меж тем широко раздался, речка значительно расширилась, и где-то вдали я увидел бескрайнюю синюю гладь воды. «Море!» — ликующе возопил внутренний голос. — «Морюшко!»

Море — это жизнь. Море прекрасно. Люблю море всей душой. Если есть море, найдётся и пища, которую достать значительно проще, чем гоняясь с палкой по лесам, например, за жабами и гигантскими змеюками. Настроение моё резко улучшилось, и я весело зашагал навстречу прибою. В голове заиграло красками и образами океанических устриц с тарелку величиной, повеяло ароматом жареных крабов и почему-то морской капустой. Я остановился и напился из реки, чтоб чуть унять играющий бравурные марши желудок.

Подойдя к берегу, я ощутил терпкий солёный запах сохнущих на песке водорослей. Пахло вполне по-земному. Ничто не настораживало подсознание. Я на секунду представил кислотные озёра в пустыне Эфиопии и поёжился. Море ласково накатывало на берег, вода чуть плескалась, а солнце светило нормальным жёлтым светом, ничуть не отличавшимся от солнца Черноморского побережья. Я зашёл в воду. Ступни окатила тёплая волна. Задумчиво пошевелил пальцами ног и отбросил палку на песок. Зашёл чуть глубже и уселся в воду. Красота какая…

Я прищурился и оглядел ландшафт. Пляж был совершенно пуст на многие километры вокруг. Ни следов, ни привычных бутылок и пакетов. «Ладно, — подумал я. — Это ещё не означает отсутствия цивилизации. Может быть, они эко-френдли. Или нефть пока не обнаружили». Откинулся спиной на песок и немножко погрелся в лучах солнца. Судя по его положению, я б сказал, что сейчас приблизительно часа два пополудни. Шёл я часа три. Может, чуть больше. Если суточный цикл здесь такой же, как на родной планете, до заката ещё далеко. Поваляюсь немного и двину на поиски разумной жизни. Искупаюсь слегка, да пошарю на предмет чего б закинуть в желудок.

Лежалось удивительно легко и спокойно. Море мягко накатывало, обнимая тело. Вода, щедро напитанная солнцем, была очень комфортной и тёплой. Дул лёгкий ветерок. Единственное, чего не хватало для полной курортной картины, — криков чаек. Птиц не было. Ни одной. Странно. Я вновь оглядел пляж. Кучи водорослей присутствуют. Должны быть птицы. Чайки просто обязаны ходить среди куч и переворачивать их в поисках пропитания.

Чаек не было. Может, тут море безжизненно? В кучах водорослей лежат одни водоросли и ничего, что могло бы показаться вкусным местным падальщикам? Это было бы крайне неприятно. Если живность не находит ничего, человек тоже не найдёт. Я встал, подхватил палку и направился к ближайшей куче. В нос пахнуло йодом и неповторимым коктейлем запахов разлагающихся моллюсков. Прикрыв нос рукой, я пошевелил кучу палкой. «Так, морские блохи присутствуют». Да, по песку и по ногам заскакали вечные спутники любых скоплений мусора на побережье абсолютно любого земного пляжа. Я попытался поймать парочку на предмет сравнения анатомии с земной морской блохой. Ловил пару раз этих тварюшек на побережье Анапы и помнил, что они похожи на маленьких креветок. А ещё эти заразы больно кусаются. Меня укусили, и я расцвёл благодушной улыбкой. Будто старого знакомого встретил. Затем меня укусили ещё пару раз — в большой палец ноги, под коленку и в задницу. Благодушная улыбка сползла, и я отскочил на пару метров, пережидая, пока рачки перепрыгнут на влажные места и успокоятся. Тут передо мной на чистый песок упала одна блоха, и я ловко прижал её босой ступнёй. Аккуратно убрав ногу, придавил существо ладонью. Раздавить её не боялся: эти создания очень непросто давятся. Сжав горсть песка, я поднял руку и, медленно просыпая песчинки сквозь пальцы, попытался её ухватить двумя перстами. Получилось! В щепоти был зажат рачок совершенно земного вида, разве что расцветка была немного необычной. Земные блохи обычно белёсые или зеленоватые, а эта штуковина отдавала в голубизну и была покрыта тонкими тёмными полосками.

— Надеюсь, ты не ядовитая! — сообщил в воздух я.

Блоха молчала и шевелила лапками. Выбросив рачка на песок, я вновь отправился к куче и старательно разбросал её палкой, вызвав новый фейерверк прыжков, странное копошение и волну вони. Отошёл подальше и переждал, пока куча успокоится. Из водорослей выскочили две странного вида ящерицы и, смешно косолапя, стремительно убежали в другую кучу. «Ага, вот и местные падальщики, — констатировал я. — Это хорошо. Есть падальщики — значит, в море есть что жрать. Возможно, крупнее блох». Прыжки блох утихли, и не слишком юный натуралист отправился в новую экспедицию на предмет изучения биосферы.

Среди гниющих водорослей я внезапно обнаружил нечто знакомое по Черноморскому побережью — небольшую косматую травку ржавого цвета и две двустворчатые ракушки размером с четверть ладони. Вспомнив, что даже самая безобидная на вид морская тварь может быть смертельно опасной, я потыкал их палкой. Одна из них безвольно раскрылась — обитатель раковины давно испустил дух. Вторая не шевелилась. Ухватив покойничка за край, я заглянул внутрь. Воняло, не дай Бог. Внутренняя поверхность ракухи была покрыта блестящим перламутром, а тело обитателя выглядело точь-в-точь похожим на земную песчанку. «Очень хорошо. Значит, можно съесть. Наверное. Но не эту», — я вернул местного обитателя в кучу и продолжил поиски.

Всего мною было обнаружено и примерно опознано: тридцать шесть штук разнокалиберных двустворчатых моллюсков, без счёта мелких креветок, пара маленьких осьминогов, одна большая морская улитка, похожая на рапану, двенадцать небольших улиток размером со сливу, маленькие крабики, водоросль, похожая на морской виноград, водоросль, похожая на северную морскую капусту, но гораздо скромнее размерами, предположительно морские огурцы, старые знакомые ржавые водоросли и… дырявый башмак, поросший мелкими белыми ракушками.

Обнаружено, но неопознанно: синие водоросли, фиолетовые водоросли, какие-то кожистые мешки с щупальцами, странные морские слизни кричащих цветов, куча мелкой рыбы странных форм и расцветок, непонятные ракообразные синего цвета, довольно крупные, больше ладони, совершенно непонятный кракозябр, имеющий и щупальца, и клешни, две крупных непонятных хрени, напоминающих красных мокриц, странная палка с привязанной губкой, что-то, напоминающее открывалку без упора, будто клешня краба, сильно ржавое, с не слишком удобной рукоятью.

Выложив находки перед собой несколькими рядками, я в первую очередь начал осматривать явно рукотворные предметы. Башмак был не слишком привычного вида, будто шился под обе ноги сразу, но при этом был стоптан на одну сторону. Отчётливо были заметны строчки ниток — его явно шили из нескольких кусков кожи. Подошва была с каблуком, толстенная, составленная из нескольких слоёв крайне толстой кожи, прошитой насквозь и клееной смолой. Каблук был прибит гвоздями с квадратной шляпкой. Если это носил не человек, то явно что-то человекоподобное, со ступнями, похожими на человеческие. Во всяком случае, заломы кожи ботинка приходились на те же места, что и в человеческой обуви. На душе заметно потеплело. То, что здесь есть разумная жизнь, практически доказано!

Я перешёл к странному орудию из губки и палки. Ни разу в жизни раньше не видел морскую губку, но всё указывало на то, что это именно она. Зачем её привязывать к палке? Как говорят археологи, когда неспособны опознать предназначение предмета, — «использовался в ритуальных целях». Я внимательно посмотрел на рукоять. Это была именно рукоять. В верхней её части было проделано отверстие, в которое раньше наверняка вставлялась верёвка. Так. Угу. Губка к древку была присобачена весьма оригинальным способом: палка была расщеплена, в неё засунули губку и скрепили верёвочной петлёй. Вся конструкция вместе была длиной сантиметров пятьдесят. Для чего оно могло использоваться? Кроме унитазного ёршика, на ум ничего не пришло. Отложив загадочный пипидастр в сторону, я принялся изучать последний артефакт.

Оно было похоже на нож и открывашку одновременно: из толстенной деревянной рукояти с расширением в тыльной части торчали два железных рога, обильно покрытых ржавчиной. Верхний, крюкообразный, когда-то имел острый кончик, сейчас обломанный; нижний, длиной сантиметров десять, представлял собой плавно загибающееся к центральной оси лезвие, имеющее явно выраженную одностороннюю внутреннюю заточку. Нижняя часть лезвия была абсолютно тупой. Для чего используется сей продукт сумрачного гения, было совершенно непонятно. Я взял инструмент за рукоять и помахал в воздухе. Вряд ли это оружие. Сомневаюсь, что его использовали для неспешного вскрытия одоспешенных рыцарей. Рыбу ей тоже не разделяешь. Пыточный инструмент? Не думаю.

— Сиреневенькая глазовыколупывательница с полувыломанными ножками! — гордо провозгласил я. — Именую тебя Глазотыком! Чтоб не ломать мозг.

Взяв Глазотык в руку, я принялся трогать им тушки дохлых морских гадов. Естественно, начал с кракозябра. Жуткая хрень имела щупальца с когтями на кончиках и ярко выраженные клешни. Она напоминала крупного морского рака, но вместо лап были мягкие щупальца, а вместо хвоста — два упругих кожаных отверстия, оснащённых по бокам плавниками. «Гидротурбины, — решил я. — Принцип движения, как у осьминога». На морде кракозябра присутствовали два чёрных глаза, хитиновый панцирь и ротовой аппарат, напоминающий рот краба. Все эти жвальца-перетиральца. Мандибулы, короче. Кракозябр был белёсо-розового цвета. Гламурный подонок, не иначе. Вскрывать его побоялся. Вдруг ядовитый? Может, он и был вкусным, но выглядел как-то не слишком аппетитно. Придвинул к себе мокриц. Одна поменьше, другая — побольше. С ладонь размером. Обе одинаковые. Обе красные. Я постучал пальцем по панцирю. Твёрдые. Двенадцать лап. Я попробовал вскрыть одну. Ковырятор вошёл весьма трудно, но это лучше, чем вскрывать панцирь пальцами. Внутри существо оказалось бело-прозрачным с жёлтой центральной кишкой. В принципе, это можно считать креветкой. Закончив, я оглядел синих ракообразных. Выглядели они как мегакреветки с огромными усищами. Такого я в Чёрном море не встречал. Повертев ракообразное в руке, я внезапно вспомнил глубокое детство, передачу с товарищем Кусто и бесконечную цепочку ракообразных на дне. Да это же лангусты! Точно! Только синие. Те, вроде, красными были… с белыми пятнышками. Примерно определившись с составом местной фауны, я поднялся и решительно отправился нырять за свежатиной.

Вода, поначалу казавшаяся весьма тёплой, при нырянии менялась на ощутимо прохладную. Первый раз нырнув, я тут же вынырнул и стал греться на солнышке в верхнем слое. Потом нырнул ещё разок. Где-то на пятом погружении вода перестала казаться ледяной, и я наконец смог осмотреться. Всегда, когда нырял ещё на Земле, испытывал это ощущение перехода из обычной жизни в чудо тишины и спокойствия. А здесь подводный мир смог меня буквально ошарашить. Никогда ещё не встречал подобного многоцветия. На дне, буквально в тридцати метрах от берега, кишела жизнь. Плавали различные рыбы невероятных форм и цветов. Виднелись колонии настоящих кораллов, из песчаного дна вырастали загадочные мохнатые цветы. Лежали яркие, красочные губки и фантастически прекрасные морские звёзды. Всплыл я, только ощутив горящие огнём лёгкие. Подводный мир буквально завораживал. Но мне всё ещё нужно было найти пищу. Подумав, я решил не трогать разноцветных рыб, а поискать пару двустворчатых моллюсков. Они самые безопасные, их можно есть сырыми, а как добыть огонь, я пока не определился. Возможно, использую старый добрый метод трения палки о палку. Сумки, чтоб сложить добычу, у меня не было, два моллюска — как раз то, что надо. Осталось их найти. Я снова нырнул и медленно поплыл над самым дном. Вода была прозрачная, точно слеза, и, будь у меня под рукой маска, найти обед не составило бы проблем, просто плавая на поверхности. Но плыть с открытыми глазами и с маской, как говорили в Одессе, — две большие разницы. В глазах всё немножко размывалось, и чтобы чётко уловить очертания предметов, необходимо было плыть над самым дном.

Ловля двустворчатых моллюсков — пожалуй, самая простая добыча пищи в море при умении плавать. Они не стремятся укусить или ужалить, не убегают, словно мыши, не прячутся в траве, а спокойно сидят на скалах и фильтруют воду. Но если скал нет, а дно песчаное, всё становится немножечко сложнее. Единственная защита у ракух, кроме раковины, — зарыться поглубже в песок и время от времени открывать створки, чтоб профильтровать воду. Заметить его становится го-о-раздо сложнее — только по узким, время от времени появляющимся щелям. Потому смотреть нужно очень внимательно. Вот появилось что-то похожее. Я осторожно сунул руку в песок и, нашарив твёрдую раковину, расслабился. Иногда таким образом можно нарваться на ската и получить шипастым хвостом от испуганной рыбы. Всплыв, я рассмотрел свою находку. Большая, полукруглая раковина с ребристыми краями. Классическая скафарка, только крупнее. Отлично! Ещё одну такую — и можно на берег. Продышавшись, снова нырнул. Ага! Похоже, снова повезло! Вторая ракушка вышла ещё объёмнее! Можно возвращаться. Руки были заняты, так что я поплыл к берегу боком, время от времени загребая ракухами. Воткнутая в берег палка служила мне ориентиром, так что выбрался я прямиком к своим нехитрым пожиткам. Отряхнулся и улёгся на солнышке, подставляя ему спину.

Взял ковырятор и стал тереть его о песок, стараясь избавиться от ржавчины. Не. Так не пойдёт. Я нашёл пучок сухих водорослей, макнул в воду, затем в песок и стал оттирать лезвие. Основательно взмокнув, я всё же привёл инструмент в божеский вид. Обмыл ракуху от песка и воткнул лезвие между створками. Вошло как по маслу. Может, ковырялку придумали именно для этого? Но зачем тогда крюк? Ракушка оказалась наполнена кровавой жидкостью, что окончательно убедило меня — это родич нашей земной скафарки. И её точно можно есть сырьём. Японцы высоко ценят такие ракушки, и кровь эта считается энергетиком и эликсиром восполнения жизненных сил. Я отхлебнул солёную вкусную жидкость и тут же целиком съел мясо. Пусть васаби и соевого соуса у меня не было, но с голодухи пошло со свистом. Вскрыл вторую и ощутил, что мне мало. Однако не будем торопиться. Мало ли. Похоже-то оно похоже, но чем чёрт не шутит… Сил действительно прибавилось, но, как говорят финны: «Не будем торопиться-а!»

Теперь я был готов к дальнейшим странствиям. Поглядев направо и налево, секунду подумал и решил: «Налево!» Основательно напился в речке, жалея, что под рукой нет никакого сосуда, и направился дальше по пляжу. Море щедро на находки. Глядишь, найду ещё чего-нибудь полезного…

Пляж тянулся, насколько хватало взгляда. Лишь вдалеке, подёрнутые дымкой, виднелись скалы. Поглядывая по сторонам, я шёл по песку, иногда заходя в воду, чтобы остудить нагретые ноги. Спустя полчаса мне попалась первая находка: длинная, заострённая на конце деревяха, судя по всему, кусок весла, обломанный штормом. Взвесив её в руке, я без сожалений избавился от старой дубинки. Эта древесина явно была в разы прочнее, хотя и весомее раза в три. Ворошить кучи водорослей стало гораздо удобнее.

«Вот бы ещё шортами обзавестись», — подумал я. — «Ну, хоть набедренной повязкой. Может, из водорослей сплести?»

Солнце нещадно припекало, поджаривая мою спину. Наверняка уже сегодня вечером на ней будет здоровенный ожог. «Если вдруг попадётся глина, надо будет намазать». Временами из-под куч выбегали знакомые уже ящерки. Было невыносимо скучно и жарко. Ещё и пить захотелось. Я поднял глаза и остолбенел.

На далёкой скале были птицы!

Они время от времени срывались вниз, но не приземлялись на воду, как чайки, а низко летели над поверхностью воды и, весьма вероятно, выдёргивали рыбу лапами, делали крутой разворот и так же низко летели к берегу. Орлы, что ли? Что происходило на берегу, видно не было, обзор заслоняли скалы. Но, скорее всего, — жрали. Я ускорил шаг. Очень уж на птичек посмотреть захотелось. По дороге к скале мне вдруг попался ручеёк, и я тут же напился, собрал немного серого ила и щедро намазал плечи и шею. Благодаать… Обожжённая кожа с наслаждением принимала прикосновения жидкой холодной кашицы. Секунду подумав, я решил намазаться полностью. Передохнул, напился ещё разок и направился дальше.

Спустя минут сорок местная фауна опять меня удивила. Птички были какие-то странные. Стрёмные, я б даже сказал. Во-первых, местные чаечки имели необычные размеры. Не, я всё понимаю, но способность разожраться до состояния собаки с крыльями явно превышает пределы допустимого для уважающей себя чайки. Во-вторых, летали они как-то странно. В-третьих, плавали. Своими глазами видел, как одна из них промахнулась с рыбкой, вильнула и с шумом врезалась в воду. Ну и что такого? А дело в том, что обратно она поплыла не как нормальная уточка, жопкой вниз, а корявым шумным брассом, как пьяный матрос, возвращающийся из самоволки. Знакомиться с птичками мне резко перехотелось.

До скалы оставалось метров пятьсот, и я почти решил обойти опасное место поверху, но тут мой глаз уцепился за нечто грязно-белое. Изо всех сил вглядываясь, я так и не смог понять, что это. Может, камень такой? Тут подул лёгкий порыв ветра, и белая штуковина хлопнула. Парус! Решение было принято мгновенно: прижимаясь поближе к обрывистому берегу, я согнулся в три погибели и направился к белому пятну. Не знаю, может, птички были не слишком глазастыми, а может, мне помогла естественная маскировка — грязь подсохла и теперь практически сливалась с песком и камнями, однако до паруса я добрался без происшествий.

Парус был большой. Свободный край его хлопал по берегу, а ближний к морю обмотался вокруг здоровенного бревна. Приблизительно метров семь в длину по бревну и метров шесть свободного полотна. Я хотел забрать его весь. Целиком. Полностью. Подобравшись к бревну поближе, я попытался его приподнять. Хренушки. Напитанная влагой древесина весила явно больше сотни килограмм. Усевшись на полотнище, я упёрся в берег и попытался перекатить его ногами. Бревно сделало пол-оборота и во что-то упёрлось. Я обошёл его по кругу и убрал пару крупных камней. Вернулся и поднатужился ещё. Конструкция покачнулась и осталась на месте. В чём дело? Приподняв край парусины, я внимательно изучил камни. Мачту, а теперь я был уверен, что это сломанная мачта, держала почти посередине верёвка толщиной в четыре пальца. Другой конец оснастки уходил в песок. Я сложил парусину вдвое и начал раскопки. Практически сразу я наткнулся на деревянную жердь толщиной с плечо. Канат был обмотан вокруг неё в несколько витков. Пришлось копать длинную песчаную траншею по всей длине реи и только потом вытаскивать прочно засевшую в грунте снасть. Справился минут за двадцать.

Внезапно по берегу проскочила быстрая тень. Я мгновенно упал на спину и охренел. Чаечка, планирующая надо мной, имела размах крыльев с неплохой внедорожник, а тельце птички имело габариты матёрого алабая. За всем этим летучим ужасом тащился длинный хвост с плавником на конце. «Мессершмитт какой-то, а не чайка! Ну, нахрен!» Крылатое чудовище отправилось в море, а я замер, внимательно за ним наблюдая. Чудище поймало пастью рыбу метрах в двухстах от берега, совершило красивый боковой разворот и понеслось обратно. Благо, решило покушать не рядом со мной. Когда оно вылезло в полсотне шагов от меня, я получил возможность рассмотреть его полностью. Из птиц его можно было исключить со всей определённостью. Перьев на нём не было абсолютно. Только серо-жёлтая морщинистая кожа, на морде превращающаяся в буро-чёрную. Две широкие кожаные перепонки растягивали длинные пальцы. На сгибе крыльев у существа торчали по два длинных кривых когтя, которыми оно придерживало добычу, отрывая от рыбы куски. Пасть была скорее жабьей, чем птичьей. И в ней было полно зубов. Длинных, острых и весьма внушительных на вид. Располовинив рыбу, тварюка подкинула кусок в воздух, разинула пасть и с усилием проглотила. Рыбы хватило на три глотка. Потом чудище вытерло когти о песок и направилось прямиком к скале, где, ловко хватаясь когтями рукокрыльев и ног, решительно вскарабкалось наверх. Преодолев метров пятьдесят за минуту, беззаботно размахивая длинным хвостом. Я сглотнул и понял, что наверх не полезу ни за какие коврижки. Минуты две я лежал абсолютно не шевелясь и рассматривая скалу надо мной. Затем всё же поднялся, несмотря на трясущиеся коленки, и, поминутно оглядываясь, выдернул конец верёвки из песка и принялся распутывать узлы. Толкнул бревно ногами. Оно свободно скатилось по берегу, развернув ещё метра три парусины. Верёвка была обмотана и вокруг мачты. Провозившись ещё некоторое время, я наконец смог распутать верёвку целиком и свернуть парусину в компактный рулон. Освободив мачту полностью, нашёл ещё кучу витков тонкой бечевки, замотанной вокруг нижнего края так плотно, что не сразу удалось найти концы и распутать. Зато теперь у меня имелось метров пятнадцать толстого каната и метров тридцать верёвки толщиной в мизинец. Теперь нужно оттащить добычу подальше от опасных соседей, а тут один парус весит килограмм тридцать. Да канат, да бечёвка… Вес серьёзный, и требовалось обдумать, как всё это дотащить до ручья. Я решил не испытывать судьбу и вернуться к источнику питьевой воды. Пусть солнце висит ещё высоко, но уже клонится к закату, надо найти место для ночлега.

Провозившись ещё с десяток минут, я приспособил верёвку к парусу, сделав удобные лямки, и взвалил на шею, продев руки в петли. На свободный конец бечевы привесил ковырятор. Канат я просто свернул кольцами и набросил на плечо. Взял в руку копьё и отправился к ручью, аки молодой боец на полигоне в полной боевой выкладке.

Если сюда я не шёл, а почти скакал, будто юный сайгак, то обратный путь — полз подобно беременной бегемотихе. Ноги вязли в песке, приходилось выбирать дорогу мимо камней, идти с весом за плечами по булыжникам было слишком болезненно. Пока шёл назад, рассадил мизинец о камень. То, что раньше занимало полчаса, обернулось трудным полуторачасовым переходом. До ручья я добрался абсолютно обессилевшим. Рухнув на песок, с наслаждением откинулся на парусину и, дыша как собака, валялся почти полчаса. Солнце садилось всё ниже. Вздохнув, я расстелил парусину на песке, напился и стал смотреть на постепенно багровеющее море. Когда диск коснулся воды, я поднялся и тщательно обмылся, смывая глину с уставшего тела. Ни на какое разведение костра я уже был не способен. Высохнув в последних лучах закатного солнца, я сложил из парусины подобие матраса и лёг на бок, укрываясь свободным концом. Несколько минут мои глаза наблюдали за спокойной водой, а затем я мгновенно уснул под мягкий шелест прибоя.

Утро выдалось бодрым. Стуча зубами, я выбрался из-под тяжёлой холстины и немедленно начал разминаться. Не здоровья ради, сугреву для! За ночь на пляже выпала роса, и песок был весьма холодным. Понарезав круги, весело постукивая зубами, я зашёл в воду. За ночь прибрежная водичка не остыла и была гораздо теплее воздуха. Я полежал в воде и чуток согрелся. Солнце только-только показалось на горизонте со стороны скалы мессершмиттов. Вспомнив беззаботную юность, я решил поискать крабов. На Черноморском побережье шустрые членистоногие обычно выползают на берег перед рассветом и с растущим солнцем постепенно переползают под камни. Но во время утренней прохлады их можно брать голыми руками возле куч водорослей. Крабы, как известно, падальщики, и искать любое живое существо следует у кормовой базы. С неохотой вылезя из воды, я бодренько направился к месту ночлега, взял копьё, кусок бечёвки и побрёл на поиск неосторожных любителей дохлятинки. Решение оказалось верным. Тучи мелких бегунов ринулись в разные стороны, стоило чуть пошевелить зелёный горб. Но меня они интересовали мало. Требовалась добыча покрупнее. Ага! Угрожающе выставив клешни и шевеля жвалами, на меня грозно уставился крупный представитель ракообразных. Поняв, что грозный взгляд не произвёл на меня должного впечатления, он шустро ринулся вбок.

— Ээ, нет, приятель, — я прижал копьём товарища, затем аккуратно перехватил его за панцирь сзади, — со мной пойдём.

Краб был большой. Размером с хорошую суповую тарелку. Могучий краби-крабонг, спаситель голодающих! Я аккуратно перевязал ему клешни бантиками и посадил у лежанки. Затем направился искать щепочки, сухие водоросли и гладкую палочку. Много времени это не заняло. Аккуратно сложив всё это возле краба, я выбрал достаточно сухую половинку щепки, проковырял в ней отверстие, положил сухой крошки водорослей и вставил палку. Через пять минут я согрелся. Краб задумчиво смотрел и немного скучал.

— Тут нужно терпение, — сообщил я членистоногому.

Краб покивал и продолжил смотреть. Я приложил усилие и завертел палку в режиме миксера. Немного устал. Мы переглянулись.

— Есть ещё способ с лучком и верёвкой, — продолжил я. — Не уходи, скоро буду.

Спустя несколько минут я обнаружил гибкую палку. Накинул на неё кусок бечёвки, связал, ловко соорудил петлю, накинул на стержень, упёрся ладонью… Спустя пять минут ладонь заболела.

— Совсем из головы вылетело! Нужен упор! Лучше всего подойдёт камень с выемкой!

Краб уважительно посмотрел на меня. Поиски камня заняли продолжительное время. То выемка была недостаточной, то камень не той расцветки… Наконец искомое было найдено, я вернулся к крабу и победно улыбнулся. Тот попытался зааплодировать, но у него были связаны руки.

— Продолжим.

И мы продолжили. Потом ещё раз. Потом я устал и лежал без сил, а коварное животное смеялось. Потом лопнул камень, я поранил ладонь и искал новый. Потом лопнуло моё терпение.

— Палка не той породы, — сообщил я. — Должна быть твёрдая древесина, а эта рыхлая!

Потом я искал палку, стараясь не смотреть на краба. Нашёл. Долго тёр. Натёр мозоль.

— Или дощечка должна быть твёрдой? — задумчиво осведомился я.

Краб пожал плечами. Я пошёл за дощечкой, а краб свистел и улюлюкал мне вслед. Поиски твёрдой дощечки отняли много времени. Возле лежанки скопилась куча хлама, я пробовал различные сочетания твёрдого и мягкого, сухого и мокрого. Краб устал смеяться.

— Знаешь, если и сейчас не получится, я тебя сырым сожру, — сказал я, валяясь без сил.

Скотина хохотала. Наконец от дощечки пошёл дымок, я вскочил и стал судорожно дуть, пока не заболела голова. Дымок исчез. Краб упал на спину и задрыгал ногами. Я хмуро посмотрел на него и продолжил тереть. Когда пошёл первый дымок, я не остановился и тёр, тёр, тёр. Схватил пучок сухих водорослей и сунул в ямку. А потом стал осторожно-осторожно дуть. Наконец появился густой дым и первые язычки пламени.

— Ну? — сказал я и посмотрел на краба.

А подлец взял и умер.

Солнце стояло уже высоко.

«То, что поймано, должно быть либо съедено, либо отпущено», — решил я. Сунув в костёр несколько палочек, я дождался, пока появятся пригодные угли, разровнял их и положил усопшего. Спустя буквально пару минут мой товарищ стал издавать восхитительный аромат. Я сглотнул слюну. Подождал ещё несколько минут, пока сквозь сочленения краба не пошла желтоватая пена. Всё, можно трапезничать! Выковырял краба из костра на плоский камень, отнёс к лежанке и подождал, пока завтрак остынет. Естественно, не дождался. Обжигаясь и урча, будто кот, выковыривал белое мясо палочками и с наслаждением совал в рот. Это было восхитительно… Нежное-нежное, сладкое, совершенно не требующее никаких специй. Я выпил ароматный бульон и расколотил клешни камнем. Вскрыл панцирь и съел боковые кусочки мяса. Соскрёб буро-желтоватый жир с головной части, на закуску высосал лапки. Ох! Давненько не брал я в руки шашек! В последний раз я ел что-то похожее в юности. Не сравнить с бледными крабовыми палочками и замороженными конечностями по цене самолёта. Чем свежее морепродукты, тем они вкуснее. Даже банальные мидии, размороженные из пакета и свежепойманные, отличаются по вкусу, как небо и земля. Что уж говорить об остальном. Хотелось ещё.

— Из-за стола следует вставать с чувством лёгкого голода, — провозгласил я.

Поднялся и оттащил остатки завтрака в море. Умылся и принялся размышлять, чем заняться дальше. С парусом мне невероятно повезло. Необходимо состряпать какую-никакую одежду, пока солнце не сожгло меня окончательно. Чтоб сшить одежду, нужны были нитки, иголка, раскроечный инструмент и масса терпения. Где взять нитки, я примерно представлял — распустить кусок бечёвки и покатать волокна в ладонях. С иголкой тоже решаемо: алеуты, например, вполне себе успешно пользовались костяными и деревянными иглами. А вот с раскроечным инструментом была беда. Я задумчиво посмотрел на ковырятор. Если его наточить с внешней стороны, будет вполне неплохой нож. Не очень удобный, конечно, но за неимением гербовой… Чтобы наточить нож, требуется две вещи: подходящие камни и опять терпение. Что поделать… В диких условиях, без подходящего оснащения, терпение — главный инструмент.

Первым делом я снова обмазался глиной и только потом отправился искать. Через полчаса поисков нашёл достаточно ровный зернистый камень, смочил водой и стал точить. Заточку решил делать одностороннюю. Править гораздо проще, и режет она эффективнее. Доказано якутами.

Спустя час встал и размял затёкшие мышцы. Грубо, вчерне, но внешний край ножа начал принимать необходимый вид. Хорошо. Помахал руками, отдохнул и продолжил заточку. Затем нашёл более гладкий плоский камень и уже аккуратнее принялся править лезвие. Камень, конечно, был не чета земным наждакам, но в конце концов я добился нужного результата. С гордостью осмотрел нож. Да, теперь это можно назвать ножом. Подошёл к парусине, развернул и, прилагая некоторые усилия, сумел отрезать кусок ткани шириной сантиметров семьдесят и длиной в метр.

Завязал узлы по краям и прикрепил верёвку. Теперь у меня была неплохая ловчая сумка! Надев её через плечо, попробовал, как висит. Перевязал верёвку чуть покороче. Отхватил от тюка ещё полосу, трижды свернул и завязал вокруг талии. Примотал верёвкой ковырятор к рукояти, а другой конец закрепил на поясе. Можно было отправляться за обедом.

Смыв подсохшую грязь, я погрузился море и судорожно вздохнул. Вода обдала разгорячённое тело ледяным обручем. Продышавшись и умывшись, лёг на воду и неспешно поплыл. Сегодня водичка была даже теплее, чем вчера. Ну, или я привык к температуре. Сделал пробный нырок. Сумка совершенно не мешала, пояс держался надёжно. Единственное, немного перекрывала обзор верёвка, привязанная к ножу. Она пыталась всплыть, но я просто обмотал её вокруг правой руки, оставив нож свободно болтаться у запястья. Нырнул ещё раз. До чего же здесь вода чистая! Эх, маску бы мне, трубку и ласты…

Ещё, акваскутер, палатку, пивка и малиновый ероплан!

Ну да ладно. Грех жаловаться.

Подводный мир по-прежнему ошеломлял красками и буйством жизни. Я заметил длинные змееобразные тела рыб, весьма похожих на угрей. Разглядел странных плоских рыбёшек неоново-кислотных цветов, увидел крупных морских улиток на дне — те явно охотились. Да, в отличие от двустворчатых, практически все крупные улитки в море — хищники. И обладают соответствующим арсеналом. Те, которые жрут других моллюсков, имеют на вооружении сверло и яд, обычно безопасный для человека, но есть и такие тварюки, что охотятся на рыбу и мелких ракообразных, — вот эти ребята стопроцентно опасны. Чтобы обездвижить свободно плывущую добычу, некоторые из них выработали такой коктейль из нейротоксинов, что способны убить человека за несколько минут, вызвав паралич дыхательной системы и даже остановить сердце. На Земле таким ядом обладает семейство конусов, самый опасный из них — географический. Противоядия не существует. Потому, взяв такую милаху на пляже в руки, легко получить с десяток уколов стрекалом и, не дождавшись врачей, начать клеить ласты через минуту. Поэтому пока я оставил улиток в покое — нужно понаблюдать. Если они просто ползают по дну и застывают, можно попробовать взять, а вот если кинется на проплывающую мимо рыбёшку, лучше не стоит трогать эту прелесть — себе дороже. В общем, пока, несмотря на размеры проползающих товарищей, относился к ним с крайней осторожностью и прицеливался только на вчерашних знакомых. Сумка приятно потяжелела. Заметил множество морских ежей. Брать не стал — уж больно велики колючки, к тому же, что в них можно есть, не имел ни малейшего представления. Взяв ещё несколько знакомцев, я отправился обратно, медленно проплывая над кораллами.

Моллюсков оказалось приличное количество. Сумка на суше потяжелела килограммов до десяти. Решил часть съесть сейчас, а часть оставить на вечер, высыпал половину на песок, а половину оставил в сумке, прижав её парой камней прямо в воде. Взяв будущий обед в руки, я принялся тщательно его изучать. Ракушки были как на подбор, каждая величиной с мой кулак. Вглядевшись в ребристую раковину, попытался вспомнить, как называется этот крупный родственник черноморской скафарки. Помню, название было как-то связано с Чукоткой. Как же там… Помню село Омолон. Село Уэлен… Уэленка? Не… Городов там вроде три, но я помнил только два. Билибино и Анадырь. Точно! Анадара! Кровавая ракушка!

Выпив кровь из десятка моллюсков, я действительно ощутил прилив сил. Может, и не ошибаются японцы, считая их кровушку энергетиком. Морская нация, как-никак. Должны разбираться. В этот раз я не жрал всё целиком, а аккуратно убрал чёрные внутренности — они отдавали железом и марганцем, хотя и были вполне съедобны. Во всяком случае, никаких вредных последствий вчера не было. Выложил желтоватые ноги с десятка раковин на две половинки одной. Получилось четыре тарелочки, грамм на сто каждая. Поджарил на углях чуть-чуть, только чтобы мясо побелело, взял острую палочку и, смакуя каждый сладковатый кусочек, съел. Не сказать, что наелся досыта — мог бы ещё пару десятков употребить, однако могут быть последствия. Белковое отравление — ни фига не шутки. Это только северные народы благополучно чувствуют себя, употребляя только мясо и жир месяцами. Нам нужна клетчатка и углеводы. Углеводов взять негде. Фруктов пока не встречал, разве что желудей пожевать, а вот клетчатку можно было пополнить, употребив водоросли. Помнится, видел что-то похожее на морскую капусту и морской виноград. Но за ними надо идти на каменный пляж. А там — мессершмитты.

Вздохнув, я поднялся и подошёл к парусу. Вот чем-чем, а кроем одежды ещё ни разу не занимался. Самый простой вариант — пончо. Режешь прямоугольник размером с одеяло, а посередине делаешь отверстие. Можно чуть извратиться и пришить капюшон. Но мне хотелось что-то вроде длинной пляжной рубахи. И штанов. Как бы мне сделать раскрой? Мелькнула мысль просто лечь на холстину и обвести себя угольком. Секунду поразмыслив, я от неё отказался. Холстина фактурой и плотностью походила на джинсу. Следовательно, и шить её надо как джинсу — складывая шов, как складывают жесть на ведре: два загнутых края один в один. Я начал с того, что взял верёвку и измерил длину рукава от середины шеи до ладони, завязал узелок. Затем измерил себя от ямки на шее вниз примерно до середины бедра — это длина планируемой рубахи. Ага. Вроде нормально. Ну, на крайний случай — ткани ещё много.

Я разложил парус на ровном участке пляжа, отмерил на парусине две длины рукава с хорошим запасом — мало ли, подкатить понадобится, затем отмерил две длины рубахи и начертил линии углём. Взяв нож в руку, я, насколько мог, аккуратно начал резать. Пришлось прижимать ткань коленями, чтоб натянулась, и потом резать. Дело пошло веселее, но идеально отрезать не вышло. Затем сложил получившийся прямоугольник вчетверо, призадумался. Ещё поразмыслил. Измерил талию. Отложил четверть размера на ткань, поставил метку. Добавил ладонь запаса, чтобы рубаха легко снималась через голову. Отрезал у выкройки угол — получилась горловина. Подняв получившуюся выкройку, я накинул её на плечи. Вроде пойдёт. Хорошо. Теперь — рукава. Расставил руки в стороны — пойдёт. Снял выкройку, опять сложил её вчетверо, тщательно совместив края, ладонью отмерив сантиметров двадцать, определил ширину рукава и провёл дугу от края рукава к низу будущей рубахи. Посмотрел, поправил, чтобы было поровнее, и решительно начал резать, натягивая ткань. Выкройка рубахи есть.

Теперь штаны. Ибо кто ты без штанов? Так, инфузория.

Уютно устроившись на сложенном вдвое куске парусины, очертил ноги и бёдра. Сделал запас на два пальца по швам. Поразмыслил над поясницей и увеличил запас. Не. Херня какая-то. Я стал вспоминать, как выглядят джинсы. Так. Джинсовый шов там только снаружи. Внутренний не помню. Но брюки точно состоят как минимум из четырёх кусков. А вот как сшито у самой драгоценной части? Я поднялся и начал размышлять, время от времени поглядывая на рисунок. Не. Что-то не так. Перед глазами внезапно всплыла задница Кристины, моей бывшей. Точно! Сверху должна быть отдельная вытачка под задницу! Я подошёл к рисунку и стёр линии. Затем поделил напополам рисунок штанов. Добавил запас и стёр вторую брючину. Выкроил переднюю часть. Затем отрезал точно такую же. Потом ещё две с клиньями в районе схождения штанин. Нарисовал пояс, прикладывая будущие штанины. Всё. Можно начинать шить!

Иглу я решил сделать из дерева. Долго выстругивал самые крепкие щепки, шлифовал камнем. Сделал четыре, на всякий случай. Толщиной они, конечно, были с бивень мамонта, но самое главное — ушко. Лишнее сточим. А вот над ним я завис надолго. Ни проволок, ни свёрел под рукой не было. Попробую прожечь и доковырять ножом. Взяв тонкую щепку, я поджёг её в костре и попытался прикоснуться к иголке. Уголёк погас. Я выматерился. Спустя полчаса убедился, что так ничего не выйдет. Тогда я вырезал длинную палочку с острым кончиком и попробовал просверлить ушко. Пусть и медленно, но дело пошло. Наконец первая игла была готова. Я отшлифовал её гладким камнем до масляного блеска. Нитки, по здравому размышлению, решил просто начесать с парусины.

Свернув боковой шов рубашки по угольным линиям, я убедился, что проткнуть четыре слоя ткани деревянной иглой не просто сложно, а практически невозможно. Тогда я взял палку-сверлилку, вновь наточил кончик и стал протыкать шов по меткам. Пройдя одну сторону, кончик сломался. Снова подточил. Чтобы пройти шилом все швы, ушло ещё два часа. Но я справился. Попробовал иголкой. Входит! Метки углём я ставил крупные, через палец — не хотелось шить годами. Но, вытащив иглу через другое отверстие, я призадумался. Ткань собралась в гармошку. Я задумался. Так… Не пойдёт. И тут я вспомнил, как шьют сапожный шов. Сапожный крюк засовывают в отверстие, проделанное шилом, подцепляют нитку, вытягивают петлю, а в петлю просовывают ещё одну нить и затягивают. Крюка у меня нет, но что мешает сделать? Я вырезал насечку на шиле, зашлифовал края, чтоб не цеплялись, и попробовал. Отлично! Через двадцать минут сторона рубахи была полностью готова! Вторая получилась даже быстрее. И вот, вполне годная рубашка, правда незаконченная, но для первой примерки сойдёт. У меня — получилось!

Остаток дня я возился с манжетами и брюками. Когда начало темнеть, я почти закончил. Даже удивился, насколько быстро всё вышло. Встал, приготовил моллюсков, подкинул в костёр две толстые ветки и отправился спать с чувством выполненного долга.

В новых сланцах склон покорился достаточно быстро. Выйдя на взгорье, осмотрелся и пошёл вдоль береговой линии. Утёс с чаечками маячил впереди, и я стал постепенно забирать левее, ближе к лесу. Плато было покрыто мелкой сухой травой и редким кустарником. Шагалось достаточно легко, из-под ног то и дело убегали мелкие ящерицы. В их серых с желтизной спинах я уверенно опознал давешних падальщиков. «Живут, значит, тут, а к морю выходят кормиться», — подумал я. «Наверняка в пекло выходят, чтобы с крабами не пересекаться». Больше никакой активности не наблюдалось. Разве что редкие мухи.

Припекало здесь весьма ощутимо, и я пожалел, что не сделал панамку. «И совочек. Чтоб по сусалам жабам стучать». Настроение улучшалось с каждым шагом. Добравшись до деревьев, я, памятуя о резких древесных обитателях, зорко всматриваясь в ветви и землю, неспешно пошёл в тенёчке, стараясь не слишком шелестеть листвой.

Правда, шлёпанцы не слишком в этом помогали, но они были гораздо тише, чем современная летняя обувь. Пенька отлично глотала звуки. И ноги не потели совершенно. «Всё-таки надо доработать до сандалий».

Меж тем с правого края приближалась скала крылатых бестий. На ней было заметно какое-то копошение. Твари дрались за места повыше. Ну как, дрались. Шипели, раскрывая пасти друг на дружку, и распахивали крылья. Те, у кого крылья были поменьше, покорно уступали место более крупным ребятам. Видимо, повредить перепонку для них было смерти подобно, поэтому они подавляли соседей морально. На вершине утёса сидели настоящие гиганты. Внезапно то, что я принимал за валун на самой макушке, распахнуло крылья.

— Баааабушки-воробушки, — прошептал я.

Это было чудище из чудищ. Стоя в паре сотен метров, я видел габариты хищника вполне отчётливо. Размах у него был как скромность создателей «Титаника». Метров десять от кончика до кончика. Летучая лошадь. Лошадь вдруг посмотрела на меня.

— Мама! — пискнул кто-то пугливый неподалёку, и я моментально скрылся за деревьями.

Ну его нафиг. В жёлтых глазах товарища я не заметил и тени шутки. Летучая смерть. Хорошо, что они плохо летают. Скорее, планируют вниз с вершины. Если такая пакость сидит и в местных горах, альпинистом мне не бывать. На всякий случай я отошёл от кромки леса ещё на десяток шагов и столкнулся взглядом с красноглазой коричневой ящерицей размером с руку.

— Тут вообще теплокровные есть, или я один здесь такой? — спросил её я.

Ящерица открыла рот, но говорить передумала. Просто снисходительно посмотрела на меня и ушла под бревно. Забавно, но я действительно ещё не видел ни одного животного, хоть чуть-чуть похожего на млекопитающих.

— Парк Юрского периода, ммать…

Все эти признаки воодушевления у меня не вызывали. А вдруг и башмаки ящеры носят? Влиться в такой коллектив мне будет сложновато. Тяжело находить общий язык с шипящими разумными. Я-то шипеть как следует не умею. Ещё более внимательно всматриваясь во все поверхности, я продолжил путь, пока не обошёл злополучные утёсы. Рискнул выйти на открытое пространство только когда скальная гряда осталась позади километрах в двух.

Лес постепенно уходил всё дальше от моря. А мне от моря уходить не очень хотелось. Ящериц, конечно, бить можно, но я как-то раньше не пробовал жрать пресмыкающихся. Может, оно и вкусно, но пока не тянет. Земноводные, вот, казались предпочтительнее. Многие из пробовавших лягушек и крокодилов говорят, что они похожи на курицу. Ну, курица тоже потомок динозавров. Но ящериц и змей никто из моих знакомых не пробовал. И я пока не буду. Вдруг понравится?

Я постепенно вернулся к морю. Как-то спокойнее мне здесь. К тому же, рано или поздно, но на побережье должен появиться город. Ну, или село. Всё ещё надеюсь, что люди здесь есть. Перед внутренним взором возникла чешуйчатая деваха в кокошнике, которая сказала: «Милый, сскорее доедай эту вкуссную падаль и иди выссиживать яйца! Я — в кубло, у насс митинг за права гадюк! Буду поззздно».

Брррр… Я поёжился, представив эту картину. Не приведи Господь.

Море было безмятежно спокойно и встретило меня солнечными зайчиками. «Спущусь, когда замечу родник», — решил я. Пить хотелось ещё не слишком сильно, но жара давала о себе знать.

Внезапно я увидел впереди низкое развесистое дерево, увешанное красными плодами. Когда подошёл, из-под ног порскнули падальщики. «Значит, некоторые их всё же едят», — подумал я. Плоды напоминали красные круглые шишки. Листва была тёмно-зелёной и глянцево блестела. Из-под ветвей дерева доносился сладкий цветочный аромат с лёгкими нотками брожения. Секунду подумав, я сорвал плод.

— Олег, Олег, стой! Не ешь это! Это же волчьи ягоды!

— Были волчьи, стали — мои! Гы!

Нет, то, что фрукты едят падальщики, вовсе не означает, что их можно есть людям. Вдруг ящеры так яд вырабатывают? Сорвав ещё несколько штук, я вдруг заметил недавнюю знакомую: коричневая крупная ящерица лежала возле плодов без движения и признаков жизни. Я легонько ткнул её копьём. Ящерица заворочалась, открыла мутные красные глаза и показала длинный фиолетовый язык.

«Да она же пьяная вусмерть!» — догадался я. Мимо прошёл шатающийся падальщик.

— Что, парни, у вас тут место культурного отдыха?

Никто мне не ответил. Плоды напоминали экзотический фрукт, прозванный драконьим. Крупные чешуйки красивого красно-фиолетового цвета, желтеющие по краям. Я аккуратно разрезал фрукт ножом. Внутри была белоснежная мякоть. Понюхал. Пахло свежим и молочным, с лёгкой кислинкой. Будто сгущёнка. Я мазнул мякотью по руке. Если через часик не будет никакого напухания и красноты, можно лизнуть. Ящерки свежеупавшее не жрали. Надкусаны и погрызены были только лежалые бурые плоды с сильным цветочным запахом браги. Взял пару целых бурых плодов. Ещё сорвал парочку не до конца покрасневших.

Проверю по очереди каждый. Переложив плоды в рюкзак, я тронулся дальше.

Спустя примерно час покраснений на коже не обнаружил. Достал разрезанный плод и лизнул. Очень сладко. Прям очень. Лёгкий земляничный привкус и совсем чуточку — кислинка. Губы не немеют. Если не затошнит, ещё через час попробую укусить. Пить хотелось всё сильнее, а ручьёв и родников не наблюдалось. Шлёпки начали натирать ноги. «Даа. Панамку точно надо сделать», — подумал я. — «Или чалму». Слышал, что внутрь обмотки люди востока вставляли кувшин с прохладной водой, туда опускали один конец чалмы, и вода, постепенно испаряясь, охлаждала голову. Не знаю, правда это или нет. С одной стороны — законы физики говорят, что это правдоподобно. С другой — таскать на голове кувшин — удовольствие сомнительное. Тяжело, да и мокро, небось. Однако если живёшь в пустыне, это может быть и единственный вариант. В любом случае, как правильно мотать чалму я не знаю, а экспериментировать не хочу. И кувшина у меня нет. Я облизнул сухие губы и упрямо двинулся вперёд.

Начала побаливать голова. Я остановился, достал отрез ткани и замотал голову, соорудив бандану. Берег внизу пошёл каменистый, но утёсов с птичками в обозримом пространстве не наблюдалось. Однако берег становился всё круче, и я задумался. Даже если увижу родник, спуститься дальше уже будет непросто. С другой стороны — птички… Ладно. Авось найду способ спуститься.

Ещё через полчаса я наконец увидел родничок. Точнее — услышал. Если б море шумело чуть сильнее, звук падающей струйки воды заглушили бы волны. А так, заглянув за край, я увидел мокрые камни и ямку с водой, стекающей в море. Поскальзываясь на почти отвесном склоне, я спустился и припал к воде губами. Пил, пил и пил, пока живот не раздулся как барабан. Уселся, снял бандану, намочил в воде и вытер лицо. Ох, хорошооо… Вода была чистой и сладкой. Я разделся и полез купаться в море. Здесь дно было совершенно иным. От берега уходили высокие скальные языки. По языку можно было прошагать метров сто и не погрузиться по колено. Я вылез, взял ловчую сумку, надел пояс, привязал нож и отправился изучать скалы. Именно на таких скальных языках очень часто росли мидии. И, сделав буквально десяток шагов, я убедился, что здесь они тоже есть.

Чтоб не изрезать ноги, я нырнул со скалы и поплыл рядом, время от времени трогая её руками. Метров через пятьдесят пошли по-настоящему крупные ребята. Отрывались они тяжело, и я таки несколько раз порезался. Набрав полную сумку, вернулся к берегу. Предстояло найти дрова и вновь развести огонь. Сушняка было набросано много, ходить в шлёпках по камням не составило труда, и, набрав целую охапку, я дошёл до рюкзака. Достав огненный набор из двух спецпалок, пучок водорослей и лучок с камнем, я приготовился страдать и потеть, однако, к моему изумлению, огонь получилось добыть буквально за пять минут. Раздувая водоросли, я удивлялся и ликовал, как ребёнок. Видимо, и правда от породы древесины зависит очень многое.

Над костром я соорудил помост из плоского камня и принялся ждать, пока огонь его нагреет. Мидии выглядели почти как черноморские, только наши из черноты переходили в рыжину, а эти явственно отдавали фиолетовым. Выложив ракушки на камень, я принялся подкидывать щепки в костёр. Спустя десять минут мидии выпустили белую пену, и поплыл знакомый с детства чуть копчёный терпкий аромат. Давясь слюной, я с трудом дождался, пока часть воды выкипит, снял раковины палочками и выложил новую партию. Разломил горячую мидию пополам и, пользуясь створкой как ложечкой, съел всё за минуту. Утолив первый голод, дождался ещё одной порции, выложил третью… Ах, кто не пробовал свежевыловленных мидий — несчастный человек. Никогда не понять всего богатства этого вкуса, пробуя замороженные жёлтые комки, которые ушлые торговцы суют в каждый морской коктейль. Там — это ватно-песочная белковая жуть, пахнущая мёртвеньким, здесь — невероятно ароматная, с дымком, солёно-сладкая пища богов! Разница просто колоссальная!

Поев, я собрал пустые ракушки в кучку и присыпал камнями. Бросать их в воду после трапезы — хамство и неуважение. Ракушки настолько остры, что рассекают босые ступни как скальпели. А загнать такой осколок в ногу — гарантированное страдание на недели, если не сепсис. Раны от мидий долго заживают и болят. Я посмотрел на ободранные руки. Варежки что ли сшить?

Так как времени прошло уже достаточно, решил, что можно съесть и кусочек фрукта. Достал разрезанный плод, ковырнул ножом и медленно положил мякоть в рот. Ух ты! Он похож на земляничное мороженое с лёгким оттенком кофе!

Естественно, одним кусочком я не ограничился. Сожрав плод, я сунул руку за вторым. Попался коричневый. Ничтоже сумняшеся, я решительно разрезал его пополам. Стоило только ножу вонзиться в кожицу фрукта, как сок брызнул и потёк по пальцам, и я автоматически слизнул капли на руке.

— Ого! Ого-го!

Это был совершенно другой фрукт! Мало того, сок поменял свой цвет, и в нём чувствовался серьёзный градус. Если просто спелый он был похож на пломбир с земляникой, то чуть полежав он:

Приобрёл вкус, чем-то похожий на вишнёвый сидр.

Стал фиолетовым.

Поменял консистенцию, став похожим на арбуз с мелкими семечками.

Стал, чёрт побери, газированным!!!

Надо же, сижу на берегу чужого мира под чужими звёздами и пробую алкоголь, созданный самой матушкой-природой… Второй фрукт я вскрывал аккуратнее: срезал верхушку, помешал содержимое ножом и, держа в руке будто бокал, неторопливо потягивал умеренно сладкую жидкость, глядя на закат. В голове даже слегка зашумело. Градусов десять, а то и двенадцать, не меньше. Допив, я пошарил ещё. Нету. Взял, дурак, только два бражных фрукта. Но кто же знал, что это настолько вкусно⁈ Вздохнув, достал из рюкзака заготовку под будущую палатку, умостил на камнях поудобнее, укрылся плащом и провалился в сладкий сон.

Пробуждение вышло внезапным. В кишечнике явно шла война между мидиями и брагой. Не знаю, кто победил, но, сидя в позе орла на камнях, я понял, что проигравшего знаю точно. С тоской наблюдая за чудесными звёздами, я трижды совершил обряд полного очищения и омовения в море. Заснул лишь под утро.

Проснулся поздно. Солнце уже поднялось и ощутимо согрело всё вокруг. Прислушался к животу. Вроде бы никаких страшных признаков — обычное действие недобродившей бражки. Был опыт. Засыпал камнями и песком следы ночного приключения — любой Мурке на зависть. Встал гамлетовский вопрос: пожрать иль не пожрать? Решил пропустить завтрак и просто напиться водички.

Затем занялся изготовлением шляпы и доработкой одежды. С шляпой поступил просто: обернул ленту холста вокруг головы, отметил край, отрезал с запасом на два пальца по длине и отчертил примерную высоту тульи с припусками на поля и крышку. Или как там называется верх шляпы? Вырезал овал по диаметру тульи, сшил всё тем же джинсовым швом, а над полями призадумался. В идеале хотелось получить нечто вроде холщового стетсона, знаменитого среди ковбоев. Но как добиться жесткости полей? В оригинале бобровая шерсть сама держит форму после пропарки. В дешёвые тканевые аналоги вставляют восковой картон. У меня не было ни шерсти, ни пропарочной камеры, ни картона. Зато имелось много холста и нитки.

В итоге я просто отчертил два овала вокруг дыры из-под купола, отрезал чуть больший запас и вставил ещё один слой ткани. Сшил всё сапожным швом волокнами из каната. Вышло вроде неплохо. Но поля отказывались стоять, и ткань ползала между собой. Прошил по кругу двумя швами. Присобачил плетёный верёвочный шнур. Затем добавил стежок спереди для характерной ямки на макушке. Загнул поля вручную и закрепил шнуром. Вымочил шляпу в море, надел на крупный камень, закрепил натянутую верёвку и оставил сохнуть, прижав поля двумя голышами. Сплавал за порцией мидий, бросил сумку в воде и пощупал шляпу. Ещё раз намочил морской водой и поставил сушиться.

Пока шляпа сохла, я решил сделать карманы на всём, что можно. С рубашкой вышло легко: отрезал пару лоскутов с припуском, наметил точки на груди и пришил. Задние карманы штанов сделал таким же способом. А вот с врезными пришлось повозиться. Во-первых, я понял, что делать их нужно было на этапе выкройки, во-вторых, из-за этого ткань морщилась. Пришлось делать вставки и два лишних шва. Потом приготовил обед, поел и ещё раз высушил шляпу. Солёный стетсон был готов. Итак, довольно жёсткая парусина после вымачивания в морской воде и сушки отлично держала форму. Я был доволен, как слон.

Потом занялся доработкой сандалий. Обрезал волокна по кругу и пришил куски бечёвки. Теперь они не выглядели как квадратные валенки, а вполне стильно, модно, молодёжно. Ну, жених! Долго думал, как сделать ремешки на пятки. В итоге просто пропустил сквозь подошвы две ленты и попробовал завязать на лодыжках. Ну, вполне аутентично, как у римского легионера. Должно держаться. Собрался и двинулся дальше по берегу.

Спустя какое-то время скальные выступы закончились, линия побережья здорово понизилась, а лес уходил всё дальше и дальше, пока не пропал совсем. Теперь я шёл по бесконечному плоскому пляжу, перетекающему в степь. Поглядывая под ноги, я время от времени замечал предметы, обработанные руками: то глиняный черепок, то кусок доски, то длинный ржавый гвоздь, то кусок звена огромной цепи. Весь металл, встреченный на пути, я подбирал и складывал в рюкзак.

Наконец я вышел к реке. Речка была не слишком большая, её легко можно было перейти вброд. Слева я заметил небольшую рощицу. Солнышко уже порядком меня прожарило, и я решил передохнуть в тени и искупаться в речке. Не понимая ещё, что именно царапает мой взгляд, лениво добрёл до деревьев и увидел кострище, аккуратно обложенное камнем. И тут до меня дошло…

Рядом с рощей шла грунтовая дорога.

Дорога проходила мимо рощицы, сворачивала на поляну и переходила через речку по мелкому броду, который кто-то ещё и окультурил, уложив на дно крупные плоские камни. То кострище, что попалось мне первым, было вовсе не единственным. В разных закутках большой поляны я увидел с десяток кострищ. Это определённо означало, что здесь регулярно становятся на ночлег или отдых десятки людей. Ну, или нелюдей.

Внимательно обойдя поляну по кругу, я щупал пепел в каждом кострище и оглядывался. Пепел был холодным — последний раз здесь останавливались не менее двух-трёх дней назад. Возле речки на влажном грунте я нашёл отпечатки обуви и босых ног вполне человекообразного вида. И копыт.

В дальнем от моря конце поляны были раскидистые низкие деревья, почва вокруг которых была вытоптана на десяток метров. На самих деревьях местами были заметны следы верёвок. Чуть порывшись в листве, я нашёл отличный кожаный шнур, пахнущий чем-то терпким. Немедленно заменил верёвку на шляпе на кожаный шнурок. Побродив вокруг естественных коновязей ещё какое-то время, я нашёл две ломанных сточенных подковы немного непривычного вида. За деревьями я обнаружил ямы, выкопанные с вполне определённой целью. Поразгребал листья без определённой цели и внезапно нашёл нож в коричневых ножнах. Вернулся на поляну и осмотрел находку.

Нож был сделан с большим мастерством. Деревянная рукоять лежала в руке, как родная. И обратным хватом, и прямым, и даже обратным перевёрнутым хватом. Лезвие было не очень длинным, чуть больше ладони в длину, но довольно толстым — миллиметров пять на обухе. Универсальный инструмент, способный и колбаску порезать, и недружелюбно настроенных личностей. С боковых сторон рукояти была выполнена косая насечка, что позволяло хвату быть уверенным и надёжным. Дерево было отполировано многократным использованием. Хороший, добротный нож.

Я взял ножны и осмотрел их. Кожа толстая, коричневая, с небольшими светлыми потёртостями, видимо, растительного дубления. Одна сторона была вытерта чуть сильнее — наверное, тёрлась об одежду. Я вставил нож и приложил ножны вытертой стороной к поясу. Переместил на другой бок, оценил удобство и лоск на рукояти. Владелец был определённо правша, но носил ножны на левом боку. Я, шляясь по лесу, предпочитал иметь нож под правой рукой.

На ножнах были пришиты две металлические петельки с тыльной стороны обуха. В обеих торчал кусок перетёртого шнура. Мне стало ясно, как именно владелец потерял оружие. Пошёл оправиться, присел, а когда встал и начал поправлять одежду, окончательно перетёр шнур и не услышал звука падения ножичка в листья.

Я вновь вытащил клинок и залюбовался. Форма похожа на классическую финку, сталь тёмная, явно углеродистая. Ни следа ржавчины. Я провёл пальцем по лезвию. Острое. Нож был смазан каким-то маслом. Тем же маслом изнутри были смазаны и ножны. Клинок входил в них мягко и плотно. Я перевернул его вверх ногами и основательно потряс. Ножны держали крепко.

Задумался, как надёжнее присобачить нож на пояс. Предыдущий владелец потерял его, просто перетерев шнур, ножны свободно болтались на ремне, а мне бы более подошло наше стандартное врезное крепление на лоскуте кожи. Но чего нет, того нет. Можно жёстко привязать нож к поясу двумя шнурами горизонтально, но это не очень удобно, если его будет нужно вытащить быстро. Удобно, когда он вертикально. Как этого добиться? Хмм… Например, сделав затянутую петлю через ножны, наподобие петли на горловине вещмешка. Короткий шнурок, как раз, чтобы пояс только протиснулся. Тогда нож можно будет двигать между петлями пояса, он не будет мешать при движении, а снять ножны будет можно, только вытащив пояс из джинсовой петли. Да я чёртов гений!

Перевязав нож, я задумался, что делать дальше. В принципе, я могу смело идти дальше по дороге и обязательно наткнусь на поселение. С другой стороны, лучше бы дождаться местных здесь. А ещё лучше — посмотреть на них со стороны для начала. Так безопаснее. На этих мыслях я и услышал топот за спиной. Обернувшись, я увидел всадника на лошади.

Всё во мне замерло. Это был не ящер, не эльф, не гном и не гибрид бобра с ослом. Это был человек. В запылённой странноватой коричневой одежде без карманов. Лошадь ступила на поляну, чуть покрутившись, будто боялась меня. На боку всадника я заметил что-то похожее на саблю. Человек справился с лошадью одним движением руки и посмотрел на меня. Глаза у него были карие и очень внимательные. На лице курчавилась небольшая бородка.

— Артах на гордзал эспера? — спросил человек.

Я пожал плечами.

— И тебе привет! Нифига не понимаю. Надеюсь, людей ты не жрёшь?

— Остар ээ ннээ… Дираздаал ма вортуури и-нна гозгал мааарэ? — он махнул рукой в сторону моря.

— А? Да, пусть будет так. Пришёл с моря, — я кивнул.

Он махнул рукой и, больше не сказав ни слова, развернул лошадь и ускакал.

— Эээ, — сказал я, — а поговорить?

Выйдя с поляны вслед за всадником, с недоумением проследил за пыльным облачком. Всадник умчался обратно. Проследив взглядом дальше по дороге, заметил цепочку чёрных точек. Ещё люди. Караван. Точно, караван! Вижу всадников на животных, вижу повозки! Пыльное облачко приблизилось к каравану, и я увидел, что к всаднику подъехали ещё люди. Они сошли с дороги и о чём-то совещались, поглядывая в сторону рощи. Я вышел на дорогу и помахал им шляпой.

— Очень надеюсь, что вы не работорговцы! — крикнул я. — А то я бегаю намного медленнее, чем лошадь!

Караван неспешно приближался. Всадники закончили совещаться и выдвинулись вперёд. Я обмахивался шляпой и всем лицом старался косплеить Клинта Иствуда — весёлого спокойного парня, с которым лучше не связываться. Расставил ноги пошире и вытянул руку вдоль бедра, придерживая копьё. «Эх, мне б кольт сейчас, чтобы слова были ещё добрее!» — подумал я. — «И волшебное знание языка…»

Лошади несли по дороге восемь всадников. Они ехали спокойно, внимательно осматривая окрестности и время от времени посматривая на меня. Я надел шляпу и тоже время от времени посматривал на них. Так мы застенчиво переглядывались, пока они не доехали до поляны. Всадники встали ровным полукругом и уставились на меня. Молчание затягивалось.

— Хау, мои краснокожие братья! — я поднял руку и помахал им. Затем отставил копьё в сторону и повёл рукой в сторону поляны. — Добро пожаловать к вашему шалашу!

Всадники переглянулись. Взгляды их устремились на крупного сухощавого мужчину с бородой, смазанной чем-то блестящим. Одежда его была тёмно-красного цвета и украшена золотой вышивкой. На голове у него находился большой зелёный берет с большими складками. «Главный пограничник», — понял я. — «Или таможня, что много хуже…»

Глаза мужчины изучающе смотрели на меня. Был он так же, как остальные, темноволос, кареглаз и обладал раскидистыми косматыми бровями. Наконец он улыбнулся и кивнул. Все явно расслабились. Он спешился, подошёл к моему и приложил руку к сердцу:

— Маадари толдаза дэй. Синдар ма.

Я тоже приложил руку к сердцу.

— И вам доброго здоровьичка. Я — Олег. Олег ма.

— Оллек?

— Олег, — я ещё раз стукнул себя в грудь, — Олег Михайлович Севастьянов.

— Синдар. Синдар ма Иглаамар.

Я повернул ладонь к нему и спросил:

— Синдар Ма Игламаар?

Он рассмеялся:

— Дас. — он указал на меня. Потом приложил руку к груди. — Ма.

— Ааа, понял. Дас — я указал на него. — Ма! — я указал на себя. — Ты, я. Дас, ма!

Синдар опять засмеялся и кивнул. Это хорошо, что он кивает. Если б мотал головой, когда утверждает, как делают болгары, мы б ещё долго разбирались, кто что имеет в виду. Синдар что-то приказал воинам, и один из них поскакал к каравану. Остальные спешились и повели лошадей на поляну, все, кроме одного. Синдар взял с лошади мешок и пошёл к одному из кострищ. Воин забрал его лошадь. Вытащив из мешка коврик, Синдар уселся на него и стащил берет с головы. Приглашающе указал на место возле себя. Я кивнул, сходил за рюкзаком, вытащил подстилку, свернул и уселся рядом.

Синдар достал из мешка странную посудину, напоминающую кувшин или чайник с двумя носиками, но один из них был выше другого и заметно шире. Посудина была заметно закопчена, видно было, что ей часто пользовались. Он что-то крикнул одному из парней, и тот, коротко кивнув, принёс охапку веток и мягкое кожаное ведро с водой. Синдар налил воды в кувшин через широкий носик, покрутил им в воздухе и вылил на землю. Наполнил посудину вторично и отослал парня обратно движением руки. Затем принялся выкладывать из щепей и ветвей маленький костерок. Сложив небольшую кучку, он вытянул два пальца и сказал:

— Хаабор!

Костёр вспыхнул. А я онемел. «А что, так можно было⁈» Синдар внимательно посмотрел мне в лицо и задумчиво кивнул. Когда веточки прогорели, он установил посудину на угли и начал подкладывать их мелкими порциями. Затем залез в сумку опять и вытащил что-то завёрнутое в тряпицу. Когда вода закипела, он вкинул через широкое горлышко нечто, напоминающее красноватые таблетки. Три штуки. Я жестами попросил посмотреть одну. Он протянул мне весь мешочек. Таблетки оказались маленькими катышками из каких-то коричнево-красных листьев. Будто лепестки роз скатали и засушили. Я осторожно достал один и понюхал. Пахло мёдом и чем-то странным. Будто специя с гор Кавказа. Кориандр? Нет. Тархун? Я положил катышек обратно и вернул мешочек на место. Синдар сидел, облокотившись на мешок, и задумчиво разглядывал меня.

— Ваалтари ва… Олег, кераз бивалоска газгаал маарэ?

Я вопросительно посмотрел на него.

— Газгаал маарэ? — повторил он и махнул в сторону моря.

— Море? Да, я пришёл с моря. Ма маарэ.

Он кивнул. Потом указал на меня:

— Вакарда?

Я мотнул головой:

— Не понимаю.

Он кивнул и продолжил:

— Гилдарасд?

— Сам ты, гилдараст. — я снова мотнул головой.

— Шиитан?

— Не шайтан. Человек я.

— Пилдунстваматазген?

— Я и ругательств таких не знаю. Нет. — я вновь помотал головой. Потом приложил руку к груди: — Россия! Понял? Россия! Русский я. Ма русский! Ма Россия! Ма рашн.

— Рузия?

— Россия!

— Россия?

Я закивал:

— Да!

Он замолчал. Я снял шляпу и принялся обмахиваться. Синдар указал на неё и попросил посмотреть. Вертя её в руках, он спросил:

— Вада Россия? Дизбад ла?

Я помотал головой:

— Не. Это я тут. Сам. Я голый вылез. Голый! — я снял рубашку и показал, что был весь такой. Потом достал из мешка плащ и кусок парусины. — Вот, я, иду, значит, по берегу, крабов жру, глядь — парус!

Я изобразил парус при помощи двух веток и холста.

— На берегу! — махнул рукой. — Маарэ!

Потом сложил холст и показал, как он был обмотан вокруг мачты. К костру подсели ещё пара воинов и с интересом стали смотреть на мою пантомиму. Я показал, как распутываю парус, взваливаю на спину и бегу.

— А сверху, сука, чаечки! Мессершмитты проклятые! Вжуух, вжуух! — я изобразил, как машу крыльями и хватаю когтями рыбу. Потом пошипел чутка. Воины переглянулись.

— Ушёл от сраных драконов, — я вытер пот со лба, выдохнул и показал на себя. — А я голый! Ну, короче, сел и начал шить. — Я достал деревянную иглу из рюкзака и показал Синдару.

— Сшил рубашку, значит, штаны, шляпу! Трусы не стал шить. Хрен с ним. — я по очереди показал, как шью вещи, надел рубаху обратно, снял сандалии, показал Синдару. — Тоже сам. Ма. Достал канат, показал. — Маарэ. — верёвку. — Маарэ. Показал на копьё. — Тоже маарэ. Всё — маарэ.

Один из воинов взял иголку, поцокал языком и что-то тихо сказал другому. Синдар задумчиво смотрел на меня. Потом достал три металлических стаканчика грамм на сто-сто пятьдесят и разлил из кувшина бордовую жидкость. Второму воину передал мешочек с растительными комочками и махнул рукой в сторону другого костра.

Меж тем до поляны добрался остальной караван. На поляну въезжали крытые фургоны, которые тащили… ящерицы. Большие, размером с крупную корову, медленные и тяжёлые. Ящериц выпрягали и отправляли к реке сразу, в отличие от лошадей. Тех сперва выгуляли и обтёрли лоскутами и щётками. Медленные большие ящеры заходили в воду, ложились и закрывали глаза. К реке понеслись двое весёлых черноглазых подростков и, весело смеясь, принялись плескать воду на ящеров и шумно дурачиться. Я с улыбкой посмотрел на них. Синдар тоже улыбнулся.

Потом взял стаканчик и жестом предложил мне сделать то же. Из стаканчика пахло вкусно и очень ароматно. Как глинтвейн какой. Или каркадэ с пряностями. Я отхлебнул. Похоже на компот с гвоздикой и апельсином. Сладковатый и кислый. Интересно. Синдар указал рукой на чашку:

— Вар.

— Вар? Ну, нормальный такой вар.

— Россия галзна будур вар?

Я помотал головой.

— Не. Я первый раз такое пью. Ма первый вар. Мы чай пьём. Чай.

— Ча?

— Ну, китайцы зовут — ча. Мы — чай.

— Китаессы?

Я чуть прищурился и растянул веки пальцами:

— Китайцы. Да. Чина. Гуанчжоу, Пекин. Династия Цынь, вот это всё.

Синдар кивнул и надолго задумался. Потом расчистил землю палочкой и начал на ней что-то рисовать. Закончив, подозвал меня:

— Олег, ванда кур.

— Ну, не Ванга, но иногда кур. — кивнул я и пересел поближе.

На земле была нарисована карта. Узнавались очертания берегов, море было схематично изображено волнами. Синдар ткнул веточкой в ближний к себе берег и сказал:

— Ва кур. — обвёл веточкой большую область и продолжил: — Вестари.

— Дас Вестари? — я указал на него.

Он кивнул:

— Ма — Вестариидар.

— Вестариидар? — я снова кивнул и показал на воина, сидящего рядом с ним.

Синдар покачал головой:

— Истааридар. Шангай вас истааридар.

Я кивнул воину и спросил:

— Дас Шангай? Ма — Олег.

Тот посмотрел на руку, а затем пожал запястье. Я тоже пожал. Мы оба кивнули. Синдар с интересом наблюдал за нами. Затем тоже протянул руку. Я пожал запястье и ему и сказал:

— Очень приятно, Синдар.

Он указал на наши запястья и спросил:

— Россия галзна ва мартан галгониан?

— Не, в России мы здороваемся так, — я аккуратно разжал его пальцы и пожал ладонь. — Вот так по-русски.

Синдар покивал и задумался. Затем указал на карту:

— Нагасса ва дастар кух Россия? Ва дастар нас китаессы?

Я задумался. Что сказать? Что я упал с неба и не знаю пути обратно? Вдруг он мне карту всего их мира нарисовал? Я принялся оглядывать нарисованное побережье. Увидел разрыв в линии. Наверное, это пролив. Взял палочку и, отталкиваясь от точки, отмеченной на карте, начал чертить линию прямо туда. На секунду задумавшись, нарисовал несколько точек в середине моря, затем довёл линию до пролива, поднял глаза и махнул рукой дальше.

Синдар и Шангай переглянулись.

— Ва расма тос маарэ⁈ — спросил Синдар. — Дисма карах долтздар маина каракал⁈

Я непонимающе посмотрел на него.

Синдар взял палочку и нарисовал прерывистую линию вдоль берегов.

— Долта ма вассио нор ганет маарэ. Вамсаль гах торкатар. — он нарисовал посреди моря хорошо знакомую мне кракозябру с клешнями. — Каракал.

Я кивнул:

— Кракен?

— Вана. Кракен. Каракал.

Я взял палочку и нарисовал рядом с кракозяброй трёхмачтовый бриг. Потом стёр щупальца и клешни и нарисовал их вокруг корабля. Потом рядом нарисовал разломанный кораблик и головы людей. Ткнул в одного из них и указал на себя.

— Кракен сожрал корабль, и я плыть к берегу, — я изобразил, будто гребу на лодке, потом нарисовал смерч, как он выбрасывает человека из лодки. Указал на копьё, сделал вид, что снимаю одежду и плыву.

Синдар и Шангай смотрели на меня со священным ужасом в глазах.

— Дас вассио достал маарэ⁈

— Ну да. Плаваю, чо уж там.

— Дас вааранг?

— А? Ну немного. Варяги, греки. Русские мы, короче.

— Вааранг!

На поляне стало тихо. По меньшей мере тридцать человек уставились на меня с очень странным выражением в глазах.

— Я чо, что-то не то сказал?

Все молчали. Синдар отхлебнул чай. То есть вар. Я тоже отхлебнул, с некоторым напряжением всматриваясь в его лицо. Как воскликнет сейчас: «Живьём жрать демона!» И сожрут меня такого чистого, белого и нафаршированного мидиями. Или анадарами. По вкусу.

Вар мы допили. Налили ещё по одной. Признак хороший, когда не бьют и вторую наливают. Есть шанс, что праздник не закончится дракой. А не… Всё как на элитных сельских праздниках…

Вдруг проходящий мимо молодой паренёк уставился на меня, да как заорал что-то непонятное! Если речь Синдара была чёткой и разборчивой, то этот орал что-то вроде:

— Щбнрлуварасбсдзазюсджж!

Синдар пристально взглянул на меня. Потом перевёл взгляд на орущего.

— Впммжсбсщущадмдсзвжужузуж! — надрывался паренёк.

— Болдыжужуэсэчни рпа меакаммхху!

Вождь посмотрел на парнишку и сказал коротко:

— Терек тар!

Парнишка замолк. Синдар перевёл взгляд на меня:

— Олег, ва-тасса рамункар пиир болд? — рука его указала на мой пояс.

Я провёл рукой и зацепился за нож.

— Нож? — спросил я.

— Болд, — кивнул Синдар.

Я развязал пояс, вытащил ножны из петли и протянул ему. Тот осмотрел его и показал парню.

— Рамункар, ва дас болд? Бинке?

Парнишка кивнул. Синдар посмотрел на меня.

— Олег, ва-тасса пиир болд?

— Типа, где взял? — я указал на нож и повёл рукой, показывая, как что-то беру. Синдар кивнул. Я пожал плечами.

— Ну, пошли. — я встал и поманил рукой.

За мной пошли все. Впереди — Синдар, чуть сзади — Шангай, за ним парнишка, потом все остальные. Комиссия по приёмке общественных туалетов прям. Поняв, куда мы идём, мужики начали переглядываться и хихикать. Я дошёл до нужника, показал, как шевелю ногой и поднимаю что-то. Поискал глазами точное место. Ткнул пальцем:

— Во! Тут он лежал.

Синдар подошёл ко мне и поглядел вниз. За ним посмотрели все остальные. Ну точно, приёмная комиссия! И лица у всех такие… Строгие и понимающие.

Вдруг начальник каравана ухватил корявую ветку. На ней висела пара ниток. Он аккуратно снял их и приложил к одежде Рамункара.

— Вана… Ишматал сан гуюр? Вадар, вадар, ма наскет холми гах матаа! — тоненько пропищал он, явно передразнивая парнишку.

Лицо Рамункара покрыл густой багровый румянец. Все вокруг грохнули смехом. На парнишку посыпались тычки и похлопывания. Я с интересом наблюдал эту картину. Паренёк стоял насупившись и ковырял носком землю. Хохот становился всё сильнее.

— Рамункар — ваха гах маатар! — провозгласил улыбающийся Синдар.

Послышались всхлипы от смеха, кто-то схватился за товарища, не в силах устоять. На парнишку было больно смотреть. Глава каравана протянул мне нож. Я взял. Протянул мальчишке.

— Если он твой, возьми.

Тот отдёрнул руки, спрятал за спину и замотал головой.

— Ну ладно, — пожал я плечами. — Отказываться не буду. Пофиг, что рядом с сортиром валялся. Нож-то хороший.

Синдар рассмеялся так, будто понял меня. Мы вернулись на поляну и снова уселись у костерка. Потянуло дымком и запахом пищи. Посередине, в самом большом кострище, установили громадный котёл литров на сорок, в котором кипела жидкая каша, а крупный усатый мужик помешивал её длинным черпаком, то и дело подсыпая какие-то корешки, куски сушёного мяса и специи. Рядом с ним было расположено кострище, на котором пекли хлеб два чумазых паренька. Делалось это так: посередине костра лежал круглый гладкий камень размером с поросёнка, вокруг него тлели угли, один паренёк подкидывал веточки, а второй мешал ложкой жидкое тесто в медном котле. Потом тесто выливали на горячий камень, и получалась круглая тонкая лепёшка, которую складывали пополам и клали на расстеленную чистую тряпицу. Весь процесс выпечки занимал от силы минуту на одну лепёшку.

Женщин в караване не было ни одной. Были два подростка на весь караван, которые раньше дурачились с тягловыми ящерами, а теперь пекли хлеб. Тем временем лошадей вычесали и отвели к дереву-коновязи. Ящеры продолжали блаженно валяться в реке. Я увидел, как из повозок вытаскивают длинные жерди и устанавливают шатры. Шангай вытряхнул листья из кувшина и залил новую воду.

Допив третью чашку терпкого кислого вара, я заметил ощутимое расслабление в теле и одновременно усиление некой странноватой хрустальности сознания. Всё вокруг казалось умиротворённо неспешным и мягко расслабленным. Люди улыбались. Усатый мужик принёс нам три полные деревянные плошки жидкой каши и стопку лепёшек. Синдар махнул мне рукой, предлагая пищу. Я благодарно кивнул и, чтобы хоть как-то отблагодарить хозяев, достал странные фрукты из рюкзака. Брови воинов удивлённо поползли вверх, но Синдар, кажется, сделал над собой усилие и тоже ограничился кивком.

Мы поели. Каша оказалась очень вкусной, крупа была похожа на просо. На мой взгляд, в каше было многовато специй, она была острой и пряной. Но если сравнивать с корейской или индийской кухней, это был просто нектар для желудка. Затем мы опять попили вара, но уже какого-то другого. Более лёгкого и терпкого, зелёного цвета. Желудок, растянутый непривычно большой порцией пищи, отреагировал на зелёный вар благодарно и явно заработал активнее.

Синдар разрезал все фрукты на половинки, каждому из нас досталось по одной, а остаток он раздал ещё девяти воинам. Те благодарили Синдара долгим поклоном. Парнишке, чей нож достался мне, фруктов отведать не предложили. Ели щепочкой, отрывая мякоть по кусочку, и, судя по лицам людей, я понял, что лакомство это было достаточно редким. Синдар тщательно выскреб остатки мякоти, а кожуру положил рядом с собой. Люди доели фрукты, также тщательно выгребая мякоть, и тоже отнесли кожуру в кучку. Я по примеру остальных тщательно очистил кожуру и положил её к остальной. Затем вопросительно показал на кучку и спросил:

— Это обладает ценностью? Для чего оно? И как называется?

Синдар благожелательно кивнул, поднял кожуру и показал на огонь:

— Хабор вар. — он погладил себя по животу. Затем перенёс корку на солнце: — Дастан вар. — он показал на голову, а затем сделал вид, что спит, блаженно улыбаясь. Выкопал щепочкой ямку в земле, сделал вид, что закапывает шкурки, и произнёс: — Мартан вар. — оскалил зубы и изобразил ярость. Сложил две половины фрукта вместе, приложил к ветке и сказал: — Финхаэлен. — и улыбнулся солнечно и безмятежно. Потом встал, приложил повыше и произнёс: — Ишфинхаэлен. — он изобразил что-то уж совсем непонятное. Потом положил фрукт наземь и указал на солнце, приподнял одежду Шангая, как бы указывая на цвет, и сказал: — Баран финхаэлен. — и изобразил опьянение, глупо хихикая.

— Вот уж баран, так баран, — согласился я. Затем объяснил, что съел два коричневых плода — незамутнённое счастье, а потом как из задницы вырываются фонтаны. Все захохотали.

Синдар покачал головой и что-то скомандовал воинам. Те притащили котёл литров на двадцать. Синдар показал два пальца, указал на плод, сделал вид, что кладёт фрукты внутрь и заливает водой, потом что-то сыпет, перемешивает и укутывает чем-то.

— Понятно, — я кивнул. — Вана. Недобродило, значит. И разбавить надо. Технология нарушена.

Синдар кивнул. Потом начал рисовать что-то на земле. Я подошёл. Ага. Вот бухта реки, вот лагерь. Посмотрел на него вопросительно.

— Тарфинха. Финхаэлен. — Синдар показал на дерево и фрукт.

— Нагасса ва дастар тарфинха?

— А, как далеко? — я задумался.

Синдар выжидательно молчал. Так. Значит, от места ночёвки я шёл сюда примерно два часа. От дерева до родника тоже часа два. Может, полтора. Я указал на солнце. Затем нарисовал на земле дугу над морем, по концам которой нарисовал рассвет и закат. Так, закат примерно в девятом часу вечера, рассвет в пять, примерно. Поделил дугу на шестнадцать частей, отметил четыре цифрами и начертил путь по берегу, родник, скальный подъём и дерево.

— Четыре часа пешком. — я изобразил пальцами, будто иду по побережью.

Синдар радостно улыбнулся. Посчитал мои шестнадцать частей. Показал восемь пальцев. Потом два. Указал на лошадей и загнул один палец.

Мы попили чаю и поехали. Я, Синдар и Шангай. Ну как, поехали. Мне подвели лошадь и показали: залазь, дескать. А я лошадей до этого дня видел издалека, на конных прогулках и иногда в парке — конную полицию. Ну, я честно ухватился за выступ седла, за лошадь и попытался на неё заскочить, как на забор. Съехал и упал. Лошадь переступила ногами и внимательно посмотрела на меня. Затем фыркнула. Синдар с Шангаем заржали.

— Варанг! — заявил Шангай сквозь смех.

— Ну, хоть не баран… — ответил я и вызвал новый взрыв хохота.

Затем повторил попытку, задрав ногу до груди и вставив её в стремя. Лошадь в этот момент решила чуток прогуляться, и я поскакал за ней. Частично на лошади. Потом упал. Лошадь зафыркала. С поляны прибежали два парня, сгибаясь пополам от хохота, водрузили меня поверх седла, как мешок, где я каким-то чудом уселся, и мы поехали. Время от времени я кренился в сторону и пытался упасть. Шангай поправлял меня, весело переговариваясь с Синдаром, они смеялись, и мы ехали дальше.

Спустя полчаса я научился вцепляться задницей в седло, как и полагается истинному ковбою, и решил осмотреться. Кругом было поле травы, слева море, а справа далеко на горизонте виднелся лес. Так мы и ехали некоторое время, пока не увидели хорошо знакомое мне дерево.

Синдар издал удивлённое восклицание. Они с Шангаем слезли с коней и принялись ходить вокруг, не обращая внимания на ящериц.

— Оох-та! — сказал Шангай.

— Ага. Ух ты! — согласился я. — А чего ух ты-то?

Синдар посмотрел на меня и жестами показал, что дерево удивляет его размерами. Ну, фиг знает. Я черешни и побольше видал. Шангай снял с лошади две большие плетёные корзины, напоминающие крупные хозяйственные сумки. Мы посмотрели на дерево, потом на корзины, потом опять на дерево. Если собирать урожай полностью, таких корзин понадобится штук двадцать. Синдар посмотрел на корзины тоже и ускакал назад. А мы с Шангаем принялись собирать фрукты. Конечно же, коричневые. Шангай иногда издавал возгласы восхищения и цокал языком, я просто собирал, складывая пьяных ящериц в красивые рядочки. Мелких падальщиков к мелким, крупных к крупным. Те приоткрывали глаза, вяло косились на меня и продолжали валяться.

Когда мы закончили набивать корзины, плодов вокруг осталось ещё предостаточно. «Хватит мужикам на опохмел», — подумал я, глядя на ящеров в нирване. Мы уселись в тенёчке и съели с воином пару фруктов. Кожуру запасливый Шангай сложил в тряпочку. Я показал на дерево и попытался выяснить, насколько редко они встречаются. После пяти минут пантомим и размахиваний руками воин вроде бы меня понял. Потом я смотрел на его пантомиму и усвоил слово «эрек» — это слово означало удачу. «Оо-хта эрек» — большую удачу. Моё дерево было «охта-охта эрек». Шангай показал примерный размер среднего дерева, «тарфинха», на котором росли «финхаэлен». Средний размер у них был ростом чуть выше вытянутых рук стоящего человека, а фруктов на них можно было собрать с пол-корзины. В общем, моя находка действительно большая редкость.

На горизонте показался Синдар, а за ним пылила повозка. Глаза у ребят в кузове стали похожи на светильники, когда они углядели дерево. Спустя час с дерева собрали всё полностью. Оставив только небольшие фрукты на самой макушке. Крупных пьяных ящериц тоже закинули в фургон, предварительно связав им лапы. Мелких падальщиков не тронули. Я жестом спросил, зачем они нам, а Синдар рассмеялся.

— Мадава! — он изобразил, что ест.

— А, понятно. — жаль, конечно, этих добряков, но что поделаешь. Хоть не насухую помрут.

В лагерь мы приехали, когда солнце уже клонилось к закату. Повозка вынуждена была объезжать канавки, которые спокойно переступала лошадь, и скопища камней. А потом был праздник. Синдар лично раздавал каждому по три фрукта, а усатый повар, увидев коричневые плоды, прокричал что-то радостное, воздев руки к небу, и тут же затеял какую-то суету. Из одного фургона достали восемь пустых бочек, в которых явно раньше находилась вода. У Синдара с поваром даже вышел какой-то спор: тот явно хотел использовать все, но Синдар настоял, и три бочки откатили обратно.

Затем усач стал колдовать. В каждую бочку было уложено несколько фруктов самого коричневого, почти чёрного цвета, который смог найти усач. Я заглянул: на каждую бочку литров эдак на пятьдесят приходилось шесть-семь фруктов, уложенных на дне. Затем усач устроил на каждом костре по казану, в который налил воду и насыпал специй, похожих на чёрный перец горошек, только зелёного цвета. Когда вода начала кипеть, котлы сняли и понесли в реку на длинных палках, где оставили стоять на мелководье. Затем усач тщательно перетолок длинной гладкой палкой фрукты вместе с кожурой прямо в бочке. Вынес бочонок поменьше, литров на тридцать, и аккуратно вытащил крышку. В бочонке была какая-то тёмная густая жидкость. Я подошёл и с интересом посмотрел на неё. Усач спросил жестами, хочу ли я попробовать. Я кивнул, и он погрузил деревянную лопатку в жижу и поднёс к моему лицу. Это оказался мёд. Немного непривычный, чуть горьковатый, похожий на гречишный или каштановый, но определённо мёд. Я улыбнулся усачу и показал большой палец. Тот явно меня не понял. Тогда я поцокал языком и покачал головой, улыбаясь:

— Ай, сладко, хорошо! — и снова выставил большой палец.

Усач засмеялся и кивнул:

— Лоонах, ириша! Ириша! — и почмокал губами.

Ага, значит «Ириша» — сладко. «Лоонах» — мёд. «Наверное, здесь тоже имя Ирина весьма популярное», — подумал я. — «Ну, или Ириша».

Высунув язык, усач лил в каждую бочку мёд и тщательно мешал массу лопаточкой. Мёда он явно не жалел — три четверти бочонка ушли на пять бочек. Сравнив количество сусла, получившееся в каждой бочке, он добавил мёда ещё в одну и приказал парням нести котлы обратно. Попробовав пальцем воду, удовлетворённо кивнул и приказал лить в бочку тонкой струйкой, непрерывно помешивая. Таким образом были наполнены все бочонки. Затем их тщательно закупорили и отнесли обратно в повозки.

Усач отобрал ещё несколько коричневых фруктов и, вымыв, сложил в котёл литров на сорок. Добавил мёда и перетолок. Сыпанул перца. Залил водой. Котёл отнесли на костёр. Остальные бражные фрукты он положил прямо в остатки мёда, тоже тщательно закупорил и отнёс в фургон лично. Глядя на предвкушающие лица мужиков, уставившихся на котёл, я понял, что вечером намечается серьёзная пьянка. Усач стянул с головы свой берет и промокнул лицо. Под шапочкой он был совершенно лысым. Поварята не спали, один из них устроился возле котла с будущей выпивкой и непрерывно помешивал. Когда вода только стала закипать, его сняли и поставили остывать, накрыв крышкой. Усач тем временем уже кашеварил на центральном костре, судя по всему, готовя ту же кашу, что и днём. Поварята занялись лепёшками. Мужчины оживлённо переговаривались. Наконец над поляной поплыл аппетитный запах кулеша.

Синдар вновь позвал меня к своему костру. Поварята принесли нам лепёшки и по большой миске каши. Я опять обожрался. Ребята, похоже, не знали, что такое диета. Да им и не было нужно. Глядя на мужиков, я не обнаружил ни одного с пузом. Только повар был крупнее остальных, да и то это не была рыхлая полнота обитателя американских фастфудошных, это была здоровая крепость матёрого мужика. Тридцатилитровый бочонок с мёдом он брал практически одной рукой, и непохоже было, что это доставляло ему затруднения.

Когда каша была съедена, раздались весёлые крики. Усач принялся разливать степной глинтвейн. В воздухе запахло ароматом беспощадного праздника. Подросток принёс нам кувшин с хмельным взваром литра на два, и Синдар с Шангаем заулыбались. Синдар наполнил наши стаканчики и поднялся. На поляне наступила тишина. Видимо, здесь тоже существует традиция тостов. Он долго и весело что-то говорил, а затем указал на меня и жестом предложил что-то сказать.

Я пожал плечами и встал так, чтоб видеть остальных, поднял стакан над головой и начал говорить:

— Ребята, не поверите, насколько я рад, что вы не жрёте людей и не пытаетесь заковать меня в цепи! Когда я шёл и видел вокруг только жаб и ящеров, думал, что всё, придётся материться с земноводными и ласково поглядывать на пресмыкающихся! Но встретив вас, понял, что Господь не допустит такого греха! — я помолчал, потом качнул бокалом в сторону Шангая. — А потом я увидел этого парня, и он оказался нормальным мужиком!

Я коротко поклонился и сказал:

— Спасибо, Шангай! — потом поклонился Синдару и сказал: — Спасибо, Синдар!

Перевёл взгляд на повара, указал на тарелку и стакан, поклонился и сказал:

— Лысый, тебе отдельное спасибо! Готовишь ты почти как мама!

Поляна захихикала, а усач приосанился и степенно кивнул. Потом я обвёл стаканом поляну и поклонился всем:

— Спасибо, мужики! Встретить вас было большой удачей! Очень большой удачей! Охта! Охта-охта эрек!!!

Поляна взорвалась криками, всем явно понравилась моя речь. Шангай и Синдар одобрительно пожали мне плечо. Затем мы подняли стаканы и выпили. На вкус это было очень и очень ничего. Всё тот же вишнёво-земляничный компот, только чуть менее яркий, более лёгкий и совсем без спирта. Мёд придавал лёгкую горчинку, а перец оказался вовсе не перцем, а какой-то интересной штукой, дающей аромат мяты. На губах остался лёгкий холодок, и язык чутка онемел.

«Интересно, как мы напьёмся, если тут спирта гомеопатическая доза», — подумал я. Но дело оказалось не в спирте. Спустя полчаса в голове прилично шумело, в теле образовалась непривычная лёгкость, а смеяться хотелось постоянно. Вторую, несмотря на нашу поговорку, наливать не торопились.

А потом мужики запели. Мотив их песни немного напоминал что-то арабско-индийское. Казалось бы, смесь не слишком сочетающаяся, но звучало хорошо. Затем запел Шангай, его одинокий голос взметнулся над поляной будто птица, песня явно была печальная, от неё веяло пустыней и холодными ночами. Голоса остальных вплетались в неё струйками холодного ветра и создавали почти неслышимый фон, только оттеняющий центральную партию. Потом наступила тишина, прерываемая стрёкотом каких-то ночных насекомых.

Мы снова выпили. На этот раз неспеша, смакуя каждую каплю. А затем Синдар махнул рукой, и парнишка притащил ему что-то замотанное в белую ткань с красными шнурами. Ослабил завязки, дав ткани мягко соскользнуть, и я увидел странный струнный инструмент с коротким грифом и клавишами на нём. С другого бока виднелась короткая кривая ручка. Синдар откинул крышку на грифе, чуть подтянул колки, трогая пальцами струны, а затем полилась тягучая удивительная мелодия. «Да это же харди-гарди! Или колёсная лира!» — вдруг понял я. Инструмент, довольно широко распространённый на Земле в Средние века. Звук у него очень своеобразный, будто органная скрипка. А в восточной мелодике звучит ещё интереснее.

Синдар запел. Голос его был негромким, но отлично ложился на неспешную тянущуюся мелодию и удивительным образом обволакивал всю поляну. Дул тёплый лёгкий морской бриз, донося запах моря и степной травы, смешиваясь с дымом. Отблески костра плясали на ветвях, а над поляной, высоко в небе, висела голубоватая луна и мерцали яркие звёзды. Из этих звёзд внезапно сложились танцующие фигуры — то ли людей, то ли богов, и я опустился на траву, наблюдая за удивительным небесным танцем.

Последним, что я заметил, стала женская фигура, склонившаяся надо мной. У женщины были серебряные волосы и чёрная кожа. Она улыбнулась и коснулась моего лба губами. И я уплыл в страну странных и ярких сказочных сновидений…

Мне снились стада белых бизонов, скачущих по звёздным туманным прериям. Они неслись по равнине огромным плавным валом, а потом рассыпались морской волной и звенели колокольчиками. За ними двигались звёздные люди с копьями в руках и протыкали их туши, заставляя истекать светящейся голубой кровью. Потом охотники подхватывали туши бизонов и несли домой на могучих плечах, а у белых огней их встречали женщины с белыми волосами в странных одеждах и принимались разделывать сочащиеся светом тела. Вокруг ног женщин вились пушистые серебряные ласки, лакая кровь длинными чёрными языками. Затем картина превратилась в клочья тумана, которые сложились в большой красивый корабль, несущийся по играющим оранжевыми и красными огнями волнам. Его паруса были надуты космическими ветрами, а за штурвалом стоял огромный скелет с наполненными мраком глазницами. Корабль сопровождала тоскливая мелодия и горящие зелёным светом пышногрудые русалки с бриллиантовыми глазами. За кораблём, в кильватерном следе, прямо по волнам и пене шла высокая женщина с посохом в руке и печальным взглядом. За женщиной летели синие дельфины. Дельфины превратились в рыжих коней, волокущих за собой диск солнца, солнце превратилось в колесницу, на которой стоял смеющийся златокудрый юноша — атлет в набедренной повязке и с сияющим луком в руках. Юноша посмотрел на меня и рассмеялся. Колесница умчалась, оставляя огненный след, что осыпался золотыми искрами и упал на меня, коснувшись сердца, головы и ладоней…

Я проснулся с первыми лучами солнца. Голова не болела, но ощущалась лёгкая ватная слабость в руках и ногах. Угли костра давно превратились в пепел. По поляне были разбросаны мужики, спящие в самых неудобных и неожиданных позах. Я встал и размял затёкшие ноги. Синдара не было видно, но Шангай, сидящий, облокотившись спиной на дерево, тут же открыл глаза и посмотрел на меня. Я улыбнулся и махнул ему рукой. Тот кивнул и продолжил спать.

Сходив по нужде, я вернулся на поляну. Море манило тёмной водой, просвечиваясь золотым и красным, ловя свет поднимающегося солнца. У края воды висела молочная дымка. Я потянулся и зашагал к воде. Берег был густо покрыт гуляющими крабами. Задумался было поймать парочку, но есть не хотелось. Я стянул рубашку, штаны и вступил в парящую воду. Та обдала мои ноги мягким теплом. Не спеша зашёл по пояс и умылся. Затем лёг на воду и поплыл неспешным, ленивым брассом.

Отплыв от берега метров на пятьдесят, решил понырять и полюбоваться подводным миром. Окунулся в волшебное многоцветие и забыл о времени. Каждый раз не перестаёт удивлять… Насколько здесь, внизу, всё сказочное и спокойное. Иная жизнь, по иным законам. Рассматривая подводных обитателей, я вдруг заметил некоторую неправильность. Прямо подо мной был остов большого старого корабля, весь обросший ракушками. Я нырнул поближе. Глубина здесь была уже серьёзная: от блистающей солнечными лучами поверхности до корпуса корабля было метров двенадцать-пятнадцать. Чистая прозрачная вода обманчива. Без хорошей техники дыхания и определённых манипуляций с ушами нырять уже опасно. На такие подвиги спокойно идти можно, только имея серьёзный опыт, здоровый организм и минимум неделю предварительных погружений. Я решил рискнуть. Ныряю я уже дня три, организм немножко адаптировался.

Лёг на воду и успокоил дыхание. Сначала подышал глубоко, потом начал замедлять вдохи и выдохи, стараясь сделать дыхание практически незаметным. Когда окончательно успокоился, сделал один глубокий вдох, выдохнул и дожал остатки воздуха диафрагмой. Полный медленный глубокий вдох и расслабленные плечи. Нырок. Продувка. Ещё одна. Корпус корабля медленно приближался. Ещё продувка. Ещё. Давление стремительно нарастало. Ещё продувка. Вода старалась вытолкнуть тело без груза. Ещё. Ещё. Лучи солнца стали тусклее, а спину и грудь сжало стальными ледяными ладонями. Вода была холодна. Но это даже хорошо. Все процессы в организме замедляются.

Вот он — корабль. Не рискуя доныривать до самого дна, я медленно-медленно шевелил ногами и боролся с подъёмной силой. Корабль затонул давно. Возможно, десятилетия тому назад. Корпус был весь покрыт ракушками и водорослями. Я заметил на кормовой надстройке что-то, воткнутое в притолоку у зияющего тёмного входа в трюм. Топор. Мои пальцы сомкнулись на скользкой и шершавой от ракушек рукояти. Покачал вверх-вниз. Плотно сидит. Влево-вправо. Лёгкие начало жечь огнём. Неожиданно легко вдруг топор выскочил, подымая клуб дымной пыли. Я ухватил его понадёжнее и стал медленно-медленно подниматься.

В ушах шумело. Позывы вдохнуть стали совершенно нестерпимы. Я стал выдыхать воздух мелкими порциями и неспешно приближался к поверхности. Тело пробил спазм. Я выпустил весь воздух и стал сражаться с собственным телом. Ещё два-три таких спазма, и мозг просто отключается. Блэкаут. Страхующих у меня нет. Подниматься быстрее — стопроцентная баротравма. Не торопись. Терпи. Всё хорошо. Спокойствие и холод. Я максимально расслабился. Ноги работали будто сами по себе всё в том же неспешном плавном ритме. Второй спазм. Вода, наконец, потеплела. Ну же! Ещё немного. В мозгу нарастала животная паника, я противопоставлял ей холодный разум. Спокойствие. Стук сердца нарастал в ушах, как шум товарного поезда. Блэкаут. Слово, при котором качают головой самые опытные аквалангисты и фридайверы. Без напарника тебя спасёт только чудо или удача. Глаза заволокло красным. И… Солнце!!! Голова пробила поверхность воды! Полуослепший я боролся с позывами организма вдохнуть как можно глубже! С рыдающим всхлипом втянул порцию воздуха. Резко выдохнул. И наконец вдохнул полной грудью…

Лёжа на спине и успокаивая сердце и организм, я чуть не выпустил ручку топора. Дыши, дыши. Тише, спокойнее. Мда уж… Переоценил я себя. Глубина была явно более серьёзной, чем казалась вначале. Метров восемнадцать минимум. Мне повезло. Обманчивая прозрачность воды чуть не оставила меня в тёмном холоде навсегда. Глубина ошибок не прощает.

Почти десять минут я покачивался на спине, вяло шевеля ногами и приходя в себя. Перевернулся лицом к берегу и слегка напрягся. На пляже стоял весь состав каравана с Синдаром во главе. Неторопливо возвращаясь, я вглядывался в их лица, пытаясь предугадать, к чему мне готовиться. И то, что я видел, нехило меня напрягло. Лица караванщиков были полны священного ужаса. Только глава смотрел на меня задумчиво и спокойно. В чём проблема, интересно? Может быть, я случайно нарушил какой-то священный запрет? С религией ведь не угадаешь. Казалось бы, общаешься с вполне адекватными людьми, рассказываешь какой-нибудь случай, и — бах! Срабатывает триггер, и перед тобой полубезумное визжащее существо. Вспомнился случай с веганкой, которой я нечаянно рассказал, что устриц обязательно надо кушать живыми с каплей соевого соуса и лимонного сока. А потом сказал, что это очень вкусно. Казалось бы: мирное диетическое движение с просветлением, духовностью и всеми делами, а запрета на убийства людей — нет. Как-то странно, я считаю.

Вылезая на берег, махнул рукой всему честному собранию и поскорее надел штаны. Неуютно как-то. Наверное, всё же нужно организовать себе хоть набедренную повязку для плавания. А то случись что, а ты — с голой жопой. Не комильфо, однако. Ненавязчиво придерживая топор рукой, кивнул Синдару. Тот ответил, развернулся и ушёл в лагерь. За ним потянулись остальные, о чём-то возбуждённо переговариваясь. Ага, значит, убивать меня погодят. Хорошо.

На песке остался стоять Шангай и усач-повар. Я кивнул им и уселся на песок. Подыскал острый камень и принялся отдирать ракушки с топорища. Нужно было оценить состояние древка. Скорее всего, менять придётся, ну а вдруг? Чем чёрт не шутит. Парочка тоже уселась на песок, внимательно наблюдая за моими действиями. Топорище действительно оказалось вполне годным, что удивительно. Дерево было странное, не слишком тяжёлое, но удивительно твёрдое. Солёная вода его не испортила, а даже сделала крепче. Но это ещё не факт. Нужно дождаться высыхания древесины. Тут-то обычно и начинаются проблемы. Дерево ведёт в разные стороны, оно может рассохнуться и даже лопнуть. Наверное, стоит его туго обмотать мокрой тканью и поставить в тенёк на первое время. Затем я принялся аккуратно отчищать лезвие. Сквозных ржавых дыр на нём не было. Я поскрёб топор камнем. Ракушки и слой ила неожиданно отвалились, открыв блестящее лезвие.

Шангай удивлённо выдохнул:

— Васмаатар!

Я посмотрел на него. Он жестом попросил взглянуть на оружие. Я отдал, Шангай провёл ногтем по лезвию. Сталь мелодично зазвенела, оставляя долгое резонирующее эхо. Шангай восхищённо поцокал языком.

— Олег, ва-тасса пиир хатан?

Я указал на море. Затем нарисовал на песке затонувший корабль и как нырнул. Шангай покачал головой.

— Оо-хта эрек!

— Вана! — я кивнул. — Понимаю.

Шангай ткнул пальцем в корабль:

— Ладанур. Нагасса ва дастар ладанур?

— А. Как далеко? Ну…

Я встал и сделал широкий шаг, ткнул в землю и показал один палец. Потом растопырил пальцы и показал их. Сомкнул и разомкнул пальцы пятнадцать раз. Потом показал, что ныряю вниз, и дважды разомкнул ладони. Шангай восхищённо выдохнул:

— Энга иштаа… Марашта герек ую дас, Олег. Энге иштаа…

Он покачал головой.

— Скажи, а почему все так на меня смотрели? — я пантомимой изобразил толпу с открытыми ртами и ужасом в глазах. — Я чем-то напугал вас? Оскорбил?

— Ма баламар, Олег. — он положил руку на усача. — Ханвар — баламар. Синдар — хаборанг. Дас, — его палец уткнулся в мою грудь, — Вааранг.

Он помолчал.

— Баламар ннээ вассио ва маарэ кон ладанур. Ваамар — иннаа дан Вестари.

— А, то есть, вы все не умеете плавать? Васио марэ?

Шангай кивнул:

— Баламар — ннээ вассио маарэ. Кон ладанур, — он указал на нарисованный корабль.

— Понял. Вана. Ннээ вассио маарэ. Не плаваете. Без корабля. Кон ладанур.

Шангай заулыбался и затряс головой.

— А что такое — баламар? — я вопросительно поглядел на него.

Воин ткнул ладонью в землю:

— Бал, — сказал он, потом приложил ладонь по очереди ко всем. — Амар. Потом он коснулся себя и усача: — Баламар. — указал на меня: — Ваамар.

— Люди земли? Баламар?

Он снова расцвёл улыбкой и кивнул.

— Вааранг, ваамар? Что это значит?

Он указал на море:

— Маарэ. — потом на реку: — Салваа. — снял кожаную флягу с пояса и налил в ладонь воду: — Ваа. Ваамар.

— Люди воды? Ваамар? — я изобразил, что плыву. Он закивал.

Я показал на усача:

— Ханвар?

Усач радостно улыбнулся и протянул руку. Я пожал и кивнул.

— А «хаборанг» что такое?

— Синдар — хаборанг. Хабор, — он нарисовал пламя. Затем вытянул руку и показал, как вспыхивает костёр от жеста. — Хаборанг.

— А, значит, Синдар — повелитель огня. Хаборанг? А я — повелитель воды? — я приложил ладонь к груди. — Вааранг?

Ханвар и Шангай кивнули.

— Но я не управляю водой! Вот смотри, — я вытянул в сторону моря руку и сказал: — Ваа!

Они переглянулись и заржали, будто молодые кони.

— Ннээ, Олег! — Шангай указал пальцем на голову, сердце, вытянул руку и нежно позвал: — Ваадари…

Потом предложил попробовать мне. Я закрыл глаза и попробовал сосредоточиться на ощущении воды. Перед глазами тут же возникла морская глубина. Неспешное покачивание водорослей. Прохлада на коже ощущалась, как прикосновение чьих-то ладоней, гладящих моё тело. Сердце замедлило бег, как при погружении.

— Море… — позвал я…

И нас тут же окатило волной. Когда вода отступала, я будто услышал чей-то серебристый смех. Я ошарашенно открыл глаза. Шангай и Ханвар вскочили и вытряхивали воду из одежды, смешно тряся головами. Я засмеялся. Быть не может! Совпадение. А с другой стороны… Море накормило и одело меня. Дало первые инструменты. Теперь ещё и оружие. Многовато удачи для отдельно взятого человека. Оно будто опережало мои пожелания. Я посмотрел на безмятежную воду. Море молчало. На поверхности весело играли солнечные блики. Мы вернулись в лагерь.

Ханвар немедленно принялся покрикивать на помощников и занялся завтраком. Кажется, никто никуда не торопился. Странно. Я ожидал, что караван тронется в путь, как только рассветёт, но нет, похоже, мы далеки от сборов. Те, кто не занимался завтраком или мелкими походными делами, просто валялись, добирая сон, или сидели, общаясь с соседями. Я пожал плечами и принялся шлифовать топор мелким песком. Лезвие точить совершенно незачем. Не знаю, что за сплав, но от морской воды он не пострадал совершенно. Топор весил примерно полкилограмма. Длинное плоское топорище доходило мне до пояса. При желании о него можно было опираться, как на трость при ходьбе. Лезвие загибалось вниз, оканчиваясь светлым полумесяцем, на обухе был немного вытянутый плоский круглый боёк. Головка топора была размером чуть длиннее ладони. Такой топор назвали бы несерьёзным большинство геймеров, а фэнтезийные гномы расхохотались бы во всё горло. По их канонам нормальный боевой топор должен весить не меньше тонны, иметь два лезвия и копейное остриё на всякий случай. Тогда им удобно крушить скалы и ворота. А если раскрутить вокруг себя, то и перемолоть в фарш пару полков орков по инерции. Ну, я не гном, мне компенсировать нечего. И такой топорик подойдёт.

Ханвар крикнул что-то, и мужики растолкали спящих. На завтрак была всё та же каша с мясом и лепёшки. Может быть, попробовать наловить рыбы? Сеть плести долго, а вот острогу я сделать уже могу. Только едят ли люди земли морскую живность? Надо уточнить у Ханвара. Вдруг он не против разнообразить меню? Попив зелёного вара, я направился прямиком к нашему повару. Путём получасовых пантомим и нескольких уже понятных мне слов, я выяснил, что рыбу они едят. Как и ракушки, только крабов отчего-то не любят. Да и вообще членистоногих. Выяснил, что большие морские улитки называются «хван» и вполне годны в пищу. Рыба имела разные названия, я запомнил только «малан» — что-то похожее на тунца, и «касари» — нечто волнообразное и, судя по размахам рук повара, довольно большое.

Уточнив эти моменты, я отправился мастерить острогу. Вытащил из рюкзака обломанное звено цепи, кинул его в костёр и нашёл большой ровный камень. Подыскал две прямые ветки, соорудил клин и петлю из верёвки, чтобы получился зажим для заготовки, сжимающийся при забивке клина. Отправил зажим мокнуть в котёл с водой. Заготовка грелась плохо, потому я нагрёб немного углей из потухших костров и соорудил опахало вместо мехов. Спустя полчаса маханий заготовка раскалилась до жёлтого свечения, я отрубил топором половину и начал вытягивать обухом тело будущего гарпуна. Синдар, глядя на мои потуги, заинтересовался и пришёл посмотреть. Видя, что я изо всех сил машу веером, чтоб нагнать температуру, он просто вытянул ладонь и прибавил пламени мощности. «Удобно», — подумал я. — «Будто кислородная горелка». С хаборангом дело пошло много быстрее, только щипцы прогорали всё дальше и дальше.

Выковывая наконечник гарпуна, похожий на древесный лист с зазубринами, я ощутил, что кожу рук уже конкретно припекло, да и верёвка грозила развалиться. Наконец форма была готова. Осталось закалить. Я немного подогрел воду. Когда сталь засветилась вишнёвым цветом, ухватил её остатками зажима и сунул в котёл. Зашипело, но щелчков не было. Значит, закалка прошла нормально — ничего не треснуло. Хотя я вообще не был уверен, что от закалки будет хоть какой-нибудь толк. Сталь явно мягкая. Вытащил гарпун и бросил остывать на траву. Чуть кривовато. Постучал по стержню, выровнял. Перевернул. Норм.

Срубил не слишком толстую ветку, очистил от коры и сделал неглубокие насечки, действуя топором, как ножом. Обмотал будущее древко на ладонь от конца ветки бечёвкой, чуть расщепил конец. Полил гарпун водой. Вставил расплющенный прут в древко, чуть подбил поплотнее. Ещё чуток. Плотно замотал бечёвкой, перекрещивая концы. Получился не очень красивый, но вполне себе гарпун. Подшлифовал лезвие камнем. Нормально. Можно и на охоту. Разделся, соорудил набедренную повязку и подобие пояса из верёвки. Повесил нож, взял ловчую сумку и шнур. Парочка Шангай-Ханвар решили составить мне компанию.

Мы добрели к берегу, где я ещё раз проверил, как сидит снаряжение. Взял гарпун в руку и неспешно поплыл. Эх, ласты бы мне… И маску с трубкой. Подо мной проплывал знакомый пейзаж. Светлое песчаное дно, странные морские создания и кораллы. Рыбки стайками плавали и таились в их ветвях. Не бойтесь, глупые, мне нужна добыча побольше. Заметил кучку крупных улиток. Нырнул и собрал крупных моллюсков. Действительно крупных: самая мелкая раковина своим размером превышала мой кулак, а крупные имели длину в две ладони. Сумка заметно потяжелела. Спустя ещё минут десять она была полна. Моллюски сквозь ткань скребли мне раковинами по животу, и можно было бы и возвращаться, однако с грузом было комфортно держаться на глубине, и я решил подождать.

Ага! Вот и добыча. Крупная серебристая рыба длиной с мою руку стояла среди водорослей. Теперь аккуратно. Ложимся на дно и медленно приближаемся. Гарпун давал мне метра полтора. Швырять его бесполезно. Ближе… Ближе… Я замер, а затем резко выбросил руку вперёд! Попал очень удачно, практически сразу за головой рыбы. Пара секунд трепыханий, неспешные облачка крови, расплывающиеся в воде, и добыча уже висит на поясе. Я вынырнул и продышался. Ещё пару таких, и можно возвращаться. Ребята вообще непугливые здесь, смотрю. Охота прошла легко, и через полчаса я вылез на берег, имея полную сумку улиток и три крупные рыбины. Ханвар обрадовался и тут же разделал рыбу. Я так не умею. Он крикнул, и подростки забрали добычу в котёл. Я посидел, греясь на солнышке с полчаса, а потом совершил второй заход.

Моллюсков получилось набрать быстро, а вот рыбы всё не попадалось. Я плыл и плыл, но знакомых серебристых батонов не было видно нигде. Когда почти уже отчаялся и собирался разворачиваться, вдруг слева показалось тёмное пятно. Явно что-то очень крупное. Я опустился на дно и замер, держась за водоросли. Пятно приближалось. Ого! Рыба, похожая на дирижабль формой и чуточку размером, проплывала мимо меня. Больше всего меня поразила её толщина. Обхватом побольше меня будет. И длиной не меньше. А я вообще справлюсь с ней? Меня охватил азарт. Такого трофея не добывал ни один из мне знакомых подводных охотников. Это морской окунь? Ух, хорош… Я медленно поднялся и поплыл навстречу. О-хо-хо! Над мальчиком явно держали опеку минимум восемь бабушек. Иначе где бы он взял столько пирожков? Чей-то любимый внучек неспеша приближался, а я изготовился к броску. Вот проплыл круглый большой глаз, и моя рука тут же устремилась в точку, где начинались жабры! Рраз! Чёрт! Недоткнул! Я навалился на рукоять, стремясь вонзить гарпун глубже. Рыба дёрнулась! И меня начало мотать, будто венчик миксера! Я поскорее отпустил гарпун и всплыл. Внизу расплывалось мутное кровавое облако. Быстро глотнув воздуха, я снова нырнул. Лишь бы на дно не ушёл! Эх, надо было буй придумать и верёвку к гарпуну привязать! Хотя не. Глупости. Лески у меня нет. Только ждать теперь. Будет очень обидно потерять гарпун.

Спустя минуту облако разошлось, и я увидел мой трофей, медленно опускающийся на дно. Ну уж нет! Без подготовки я нырнул следом. Ох и туша! Ну и как, Олег Андреевич, ты собираешься тащить его к берегу без лодки? Об этом я не подумал. Как-нибудь уж дотащу! Это было тяжело. Толкать перед собой норовящую утонуть тушу было очень непросто. Я обвязал рыбищу верёвкой под жабрами, смастерил поводок и изображал плавучего бурлака уже минут сорок. Пёр к берегу на морально-волевых, не обращая внимания на обстановку. Потому сказать, что весьма удивился, услышав над собой голос, было бы недостаточно.

Я услышал голос, поднял голову и охренел. Рядом со мной плыл большой вёсельный баркас. На баркасе у низких бортов стояли люди и весело переговаривались, указывая на меня. Высокий рыжебородый человек помахал мне рукой, предлагая приблизиться. Я, хочется надеяться, немного подумал и передал кому-то окровавленную верёвку. Потом протянул гарпун, поднял уставшие конечности, и меня в несколько рук втащили на борт.

Конструкция судна была странной. Это был вовсе не баркас, а довольно широкое, обладающее двумя носами судно. Да, да — двумя носами. Во всяком случае, разницы между носом и кормой я не увидел. Судно могло подойти к берегу, а затем стартовать обратно другой стороной абсолютно без каких-либо проблем. Под ногами была плотная щитовая палуба, примерно по ватерлинии, под щитами, видимо, находился трюм. Длиной корабль был метров десять — двенадцать, шириной — около пяти. Борта были низкими, стоящему человеку чуть выше колена, посередине было место для мачты в виде цилиндра, похожего на бочку, на которой покоилась снятая мачта. Другим концом она опиралась на высокую узкую корму. На носу была сделана точно такая же выемка под мачту. Парус на рее никто не убирал, рея опиралась на два шеста, вставленных прямо в палубу, и создавала собой отличный теневой навес. «Ловко придумано!» — оценил я. — «Когда надо — парус, когда не надо — крыша».

Я поднялся и протянул руку рыжебородому:

— Ма Олег. Спасибо, что подобрали, парни, — я коротко поклонился всем присутствующим.

Рыжий пожал мне руку и коротко хлопнул по плечу:

— Ма Нодвейр! Дас радан хамальтум батартави, декурда ва маланси, Олег!

Из всего потока слов я выделил только уже знакомые: «ма» и «дас». Я, ты. Ещё понял, что его звать Нодвейр. «Маланси»? Помнится, Ханвар рисовал мне рыб, и одна называлась «малан». «Ва» часто употреблялось в речах караванщиков ранее. Быть может, оно означает — «это, этот»? Я указал на тушу рыбы, которую с трудом поднимали на борт четверо гребцов:

— Ва маланси?

Нодвейр расхохотался во всё горло и снова двинул мне в плечо:

— Оохта радан хамальта, Олег. Ма батар дол радани ишмат ва Дондейр конта Бальдур, саартал мод касанда! Бинке ма лодзур, кагама?

Команда захохотала, раздались одобрительные выкрики.

— Ну, спасибо, на всякий случай! — я прижал руку к груди и чутка поклонился.

Чем заслужил ещё пару зверских ударов по плечам от стоящих рядом. «Я так до берега не доживу, с такими весёлыми парнями», — с тоской подумал я и потёр онемевшую руку.

— Синдар ва достар? — Нодвейр указал на берег.

Я кивнул, припомнил, как называется река:

— Ва салваа, Нодвейр.

Тот коротко кивнул и что-то заорал команде. Это был явно не вестари… Вестарийский? Вестарианский? Короче, другой язык. Гребцы уселись на небольшие ящики и навалились на вёсла. Берег стремительно приближался. Шангай и Ханвар замахали руками, и корабль направился прямо к ним. «Интересно, — подумал я, — насколько близко мы сможем подойти к берегу?» Очень близко. Более того, когда мы подошли на расстояние тридцати метров, несколько дюжих молодцев спрыгнули с борта вниз, ухватились за канаты и при помощи гребцов вытащили судно на берег почти наполовину. Вода еле доходила до щиколоток.

Нодвейр перемахнул через борт, и они крепко обнялись с Шангаем и Ханваром, из чего я заключил, что знаются они давно и весьма тепло относятся друг к другу. Нодвейр что-то проговорил и похлопал по животу Ханвара. Шангай захохотал, а повар так двинул в плечо капитана, что того аж согнуло. Вся троица засмеялась. На берегу показался Синдар и дважды обнял Нодвейра. Тот указал на меня и что-то спросил. Караванщик кивнул. Я уловил знакомое «вааранг», и капитан обернулся с интересом, взглянув на меня. Команда перекинула за борт мою добычу. Ханвар восхищённо охнул. Я гордо выпрямился. Знай наших!

Весь эффект пошёл насмарку, когда я перепрыгнул через борт, зацепился ногой и громко шлёпнулся в воду. Ржали все, даже рыбы. «Законы комедии не меняются даже в других мирах», — подумал я, поднимаясь. — «Ну, хоть что-то в мире неизменно». Четверо матросов ухватили моего малана и, сгибаясь под весом туши, потащили его в лагерь.

Наступало время обеда, Ханвар жарил крупные красные куски рыбы. «Наверное, это родственник земного тунца или чего-то подобного». Мясо малана напоминало цветом мраморную говядину и восхитительно пахло. Раковины ловко очищала пара матросов, орудуя обычным крючком. Справились они быстро, минут за двадцать, вытащив нежно-розовые тела улиток на поднос. Затем они стали что-то вырезать и отбрасывать на медное блюдо у голых моллюсков ножами и кидать филе в котёл с водой. Я поднялся и подошёл ближе. У моллюсков была стандартная железа с ядом, как у земных рапанов. Один из матросов, увидев мой интерес, указал на железы руками и произнёс:

— Винашт! — морду при этом скорчил сморщенную, будто укусил лимон.

Я внимательно рассмотрел железы, ещё не зная зачем. Да, они были похожи на рапаньи, такие же желтоватые, с жидкостью внутри. Единственное отличие было в том, что из рапана эту железу не достать, не приварив моллюсков. Обязательно лопнет. Слишком крепко держится в раковине. Да и нежный он был в сыром виде. А эти ракухи были чуть основательнее, или держались слабее, потому манипуляций с крюком не боялись и наживую.

В принципе, я и не ожидал, что строение улиток будет значительно отличаться. Всё то же самое, разве что железа гораздо крупнее. Так зачем же я их рассматриваю так, будто они могут для чего-то сгодиться? На Земле я их просто выбрасывал подальше в море или старался закапывать, если варил рапанов дома. Вонять они начинали уже через несколько часов, даже варёные. И воняли немилосердно. Кто хоть раз нюхал сдохшую естественной смертью рапану, не забудет этот запах никогда. Хотя дохлые крабы воняют ещё хуже. Я указал на железы и спросил:

— Выбрасывать будете? — показал пантомиму, будто зажимаю нос и бросаю в море.

Матрос закивал и повторил жест с зажатыми ноздрями. Я кивнул. Когда парни закончили, взял поднос и понёс к морю. Что же мне показалось не так… Была какая-то мысль. Для чего их применяли в моём родном мире? Да вроде ни для чего… Я сделал ещё пару шагов, и тут меня осенило! Пурпур! Цвет императоров! В Древнем Риме одеяние этого цвета запрещалось носить всем, кроме семьи императора. Сановникам, патрициям и сенаторам разрешалось украшать тоги цветной полосой, чем она была шире — тем важнее сановник. Как там, у Булгакова было? «…В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…» Точно! Пурпур имел разные оттенки, от цвета запёкшейся крови до нежно-сиреневого. Цвета зависели от выдержки и вида моллюсков. Процесс был долгим и неаппетитным, красильни старались выносить за черту города или размещали в трущобах. Вроде бы ткань замачивали прямо в жиже из желёз моллюсков, оставляли подгнивать, затем долго вываривали жижу с солью, а в конце закрепляли цвет в тухлой моче. Брр! Ткань приобретала жёлтый или бурый цвет, затем её сушили на солнце, и под воздействием ультрафиолета она совершала магическую трансмутацию — наливалась цветом и становилась фиолетовой или насыщенно-багрового цвета. Самое интересное, что ткань, обработанная таким образом, не выцветала, а с годами даже набирала цвет. В солнечных лучах этот краситель давал полутона, переливы и оттенки. Существовала более дешёвая версия пурпура, созданная из двух растительных колеров. Индиго и… Не помню. Суть была в том, что цвет отличался, а за попытку втюхать важным сановникам подделку ушлого торговца казнили. Стоимость таких тканей достигала нескольких весов золота за вес самой ткани. Красили шёлк, шерсть и хлопок. Лён? Не помню. Может быть.

Как бы мне проверить эту теорию на местных моллюсках? Устроить здесь красильную яму — не вариант, караван не будет жить здесь неделями. Взять вонючую массу с собой? Да Синдар меня просто выгонит! Если железа через пару часов воняет, как сердце ада, что же будет через несколько дней? Да я сам себя выгоню! Что же делать? Поставив поднос на землю, я вспомнил кожаную флягу Шангая. Секунду подумав, решительно зашагал к лагерю. Шангай, Нодвейр и Синдар сидели у костра и пили красный вар, о чём-то неторопливо беседуя. Я секунду помялся, но Синдар, увидев меня, приглашающе махнул рукой. Я уселся, и передо мной тут же поставили чашку с варом. Нет, надо было действовать быстро. Железы с каждой минутой лежания на солнцепёке портились. А в древнеримском рецепте утверждалось, что моллюсков требуется использовать непременно свежими, перевозить в морской воде, умерщвляя непосредственно перед окраской. Поэтому я отхлебнул из вежливости и жестом попросил прощения, склонившись перед компанией:

— Шангай! Мне нужна твоя фляга! — я указал на висящую у него на поясе флягу.

Компания удивлённо переглянулась.

— Бунда? — спросил Шангай, прикоснувшись к кожаной ёмкости.

— Фляга, да. Бунда. А лучше две! — я поднял два пальца. — Готов поменять на нож.

Я снял с пояса ножны и положил на землю перед Шангаем. Синдар посмотрел на меня и спросил:

— Насса ва бунда Шангай? Бинке?

— Нет, не обязательно именно Шангая, — я помотал головой. — Просто фляга, лучше две! Одна для воды, вторая для дела!

— Тан бундан? — Синдар поднял два пальца.

Я кивнул:

— Да. Две. Тан бундан.

Я передвинул нож к Синдару и указал на него. Тот задумался. Затем отодвинул нож назад.

— Ва нанке тан бундан, Олег. На даста хорей бундан?

— А. Зачем? Одна — для воды. Ваа, — я поднял один палец. — Вторая — для дела. Хван.

— Хван⁈ — Синдар явно озадачился и посмотрел на меня с лёгкой тревогой. — Мангас, — он указал на солнце, — Хван данстаа мангас. Винашта ва хундус! — он изобразил отвращение.

— Да, я знаю. — я закивал. — Нужно! Винашта ва хундус — нужно для дела!

Я показал, что выливаю отвратительную жижу, мешаю её на огне и получаю нечто важное. Не придумав ничего, кроме знакомых слов «удача» и «вода», я сказал:

— Эрек ваа!

Синдар был совершенно сбит с толку. Компания вытаращилась на меня, как на сумасшедшего. Помолчали. Я с тревогой посмотрел на солнце. Синдар понял.

— Энеас комей тан бундан! — крикнул кому-то караванщик.

Знакомый паренёк тут же побежал к фургону и вскоре притащил две кожаные фляги литра на полтора каждая. Я благодарно поклонился и передвинул Синдару нож. Тот снова отодвинул его мне.

— Коменан. Ма батар ва коре дас, Олег.

Он поднялся. Я кивнул, забрал нож обратно и взял фляги. После мы всей кампанией двинулись к тому месту, где я оставил железы моллюсков. Свежие они пахли не так отвратно. Под изумлённым взглядом троицы я выбрал флягу чуть поменьше, поставил на песок и придвинул поднос. Затем вскрыл железы одну за одной и перелил жижу в бутылку. Секунду подумал и бросил туда и пустые железы. Фляга была заполнена на треть. Даже чуть поменьше. Теперь нужна соль. Где же её найти? Я сходил к морю и долил ладошками морской воды до половины фляги. Потом пошёл к лагерю, поманив троицу за собой. Наш повар вовсю кашеварил, заканчивая жарить рыбу. На костре кипела похлёбка, в которую, судя по запаху, Ханвар добавил каких-то водорослей. Я походил возле кухни. Повар недовольно нахмурился. Я приложил руку к груди и состроил извиняющееся выражение лица.

— Ханвар, прости, у тебя есть соль?

Усач удивлённо спросил:

— Сооль?

— Соль, соль, — закивал я и сделал пальцы щепотью, будто посолил похлёбку, потом рыбу.

Ханвар задумался. Открыл мешочек. Поднёс ко мне. Я заглянул. Там были какие-то специи. Отрицательно мотнул головой:

— Белая такая, — приложил палец к одежде и снова сделал вид, что солю что-то. Облизнул палец и сказал: — Маарэ.

Усач потупил секунду:

— Сал?

— Ага! Да, соль, сал, силь, солт, солид, сольдо!

Повар кивнул и принёс коробочку. Я открыл, в коробке лежали сероватые кристаллы. Я попробовал. Она, родимая! Я взял щепотку и посолил содержимое фляги. Потом ещё. Ещё. Усач с тревогой перехватил мою руку и посмотрел на Синдара. Синдар кивнул и сделал жест рукой: продолжать. В коробке был примерно килограмм, я щепочкой закинул грамм сто. Повар с явственным сожалением в глазах провожал взглядом каждую щепоть и неодобрительно качал головой. Я вернул коробку и благодарно поклонился. Ханвар что-то пробурчал и выпихнул нас от костра. Нодвейр расхохотался. Повар погрозил нам поварёшкой и сделал знак — кыш! Мы вернулись к костру. Я покрутил флягой, растворяя соль. Взял из рюкзака холстину, отрезал квадратик и закинул внутрь. Плотно заткнул флягу пробкой и отнёс на солнце. Синдар внимательно наблюдал за моими манипуляциями.

— Через четыре дня вытащу ткань и посмотрю, что получилось! — я указал на солнце и показал четыре пальца. — Четыре! Мангас!

Синдар кивнул:

— Чан дэй.

— Дэй?

Синдар обвёл круг по небу:

— Дэй, — показал четыре пальца: — Чан.

— Офигеть! Дэй я знаю. Интересно, это совпадение? А то мучаемся, пантомимы разыгрываем… Ду ю спик инглиш?

Синдар непонимающе посмотрел на меня.

— Парле ву франсе? Шпрехен зи дойч? Или я спрашивал уже? Блин. Намастэ? Конничива? Ни хао? Гутен таг?

Синдар повернулся к Нодвейру и сказал:

— Олег галазган ва курда Россия. Дас ва нардан бал Россия, Нодвейр?

Рыжий покачал головой:

— Ннэ, Синдар.

Потом мы опять рисовали карту. Я снова соврал, показав путь через пролив дальше на север. Нодвейр дополнил карту новыми берегами. Врать мне было противно, эти люди были неизменно добры ко мне, но не рассказывать ведь парням, что упал с неба? Или рассказать? Нет, подожду всё же. Потом узнаю этот мир чуть лучше. Не хотелось бы оказаться в застенках какого-нибудь местного органа безопасности. Или запылать в костре очистительного огня. Нужно обязательно прояснить вопросы веры. Пусть пока я не видел никаких ритуалов, но наверняка здесь есть какая-нибудь религия.

Подали обед. Жареный малан был выше всяких похвал! Морская похлёбка просто таяла во рту. Я заметил, что ложками здесь никто не пользуется. Как столовый прибор использовали обычную остро заточенную палочку, натыкая кусочки мяса, а бульон просто пили прямо из мисок. Рыбу ели руками, отламывая кусочки лепёшками. Пока мы ели, Ханвар продолжал возиться с рыбой, натирая мелкие полоски солью и специями и развешивая их над маленьким дымящим костром. Моей добычи хватило на… Я обвёл поляну взглядом. Моряков, считая Нодвейра, прибавилось пятнадцать штук, караванщиков было в целом шестнадцать, плюс я. Тридцать два человека. Да я охотник, каких поискать! Ханвар продолжал трудиться, выставляя всё новые распорки для рыбы. Да уж. Прибавил я работы повару. Хватит еды и на вечер, и на завтрак. Рыбка-то явно больше сотни кг вышла. Наконец повар закончил. Крикнул ребят, они завернули остатки рыбы в холстину и отнесли в реку, где придавили камнями. Ханвар вытер пот со лба, стянув берет привычным движением, оглядел поляну и светло улыбнулся. Вот уж видно, человек на своём месте. Кормить людей ему в радость.

После обеда наступила тишина, прерываемая сытым рыганием. Синдар поставил традиционный кувшинчик на угли. По всей поляне люди занимались тем же. Поварята пошли мыть посуду. Когда вар был готов, Шангай махнул мне рукой, и мы отошли в тень. Синдар и Нодвейр завели неспешный тихий разговор, выпили по второй чашечке и продолжили беседовать. Внезапно тональность разговора поменялась. Синдар вдруг вскочил и побегал кругами, что-то возбуждённо крича, затем уселся и принялся о чём-то тихо втолковывать моряку. Теперь уже Нодвейр заревел раненым медведем и принялся хвататься за нож на поясе. Я напрягся. Нодвейр мне был симпатичен, но Синдара я дольше знаю и немного прикипел к караванщикам, так что если они вдруг кинутся друг на друга, я выберу сторону каравана. Я прикинул взглядом расстояние до топора, как вдруг Шангай мягко положил мне руку на плечо. Я оглянулся. Воин тихо посмеивался в бороду. Он махнул рукой, дескать, не обращай внимания, покричат и перестанут. Я огляделся. И караванщики, и моряки, казалось, искренне развлекались, глядя на эти приступы буйства, будто на театральное представление. Многие хихикали.

Вот Нодвейр, совершенно внезапно успокоившись, сел обратно и что-то сказал. Теперь вскочил Синдар, закричав раненой птицей, и начав метаться по поляне, он вдруг завыл, подняв руки к небу, содрал с себя берет и яростно принялся его топтать. Потом спокойно сел и налил третью чашку. И тут до меня дошло. Они торговались! Нодвейр с моряками привёз товар караванщикам, а те привезли что-то на обмен! И долгая стоянка каравана стала понятной. Мы ждали корабль. Интересно, почему торговля проходит не где-то в порту или на рынке? У них что, не принято устраивать торговые площадки в поселениях? Странно. Как-то по-дурацки это всё устроено. И снова меня осенило — контрабанда! Я участвую в контрабандной торговле. Наверное. Ну, раз здесь есть королевство Вестария, или, например, ханство, республика, федерация… Надо будет уточнить этот вопрос. Короче, есть государство. И у государства наверняка есть налогообложение. Пошлины всякие. Торговля же, думаю, в любой вселенной живёт по принципу — купи дешевле, продай дороже. Что мы и наблюдаем.

Один моряк ткнул соседа в бок. Наступала очередь Нодвейра, видимо. Рыжий взревел подобно маневровому тепловозу, даже выхватил здоровый тесак и с руганью отсёк пару веток от ни в чём не повинного дерева. Потом выставил руку в сторону Синдара и начал кричать. Стащил с себя рубаху и кинул караванщику. Тот, невозмутимо поймав предмет гардероба, встряхнул его, аккуратно свернул и положил на подстилку. Нодвейр меж тем метал громы и молнии. Моряки изо всех сил хранили серьёзный вид, но время от времени кто-то из них не выдерживал и прятал лицо. Синдар уважительно слушал капитана, время от времени в его глазах появлялись огоньки, будто он запоминает какое-то выражение. Шангай одобрительно поцокал, когда Нодвейр принялся метаться по поляне и трясти руками. Я не успевал за речью двух торговцев, просто не мог уловить те немногие слова, что отложились в памяти. Но наверняка это были речи, достойные Цицерона. Нодвейр наконец устал и решил попить. Синдар сделал знак, и поварёнок принёс воды на новый чайник. В переговорах наступила пауза.

Я посмотрел на Шангая.

— Как долго они так могут… Эээ, разговаривать?

Кочевник посмотрел на солнце и показал, как оно садится.

— Вана…

Набравшись сил, воины схлестнулись в новой схватке. Больше всего меня веселило, как они орали друг на друга по очереди. Каждый из участников торга очень внимательно слушал оппонента, пил чай и, случалось, одобрительно кивал. Потом наступала пауза, и на сцену выходил второй артист. Включались софиты, и публика, затаив дыхание, следила за очередным поворотом сюжета трагедии. Или комедии? Интересно, зашёл бы в этом мире торговый стендап? Так-то все условия соблюдены, но зрителям почему-то запрещено смеяться открыто. Нужно будет непременно побывать на местных рынках. Когда язык выучу. А то ощущения свинские. Столько бисера, а применить некуда.

Нодвейр начал читать стихи. Во всяком случае, на слух это воспринималось похоже. Команда корабля застучала по мискам и одобрительно заорала. Ого, да тут многоборье! От нечего делать я стал придумывать речёвки к рэп-баттлу:

По морю шёл, а пришёл на тусу.

Чики ссут кипятком от столицы до улуса.

Когда приходит Нодвейр, наступает качка.

Ты что за тип, скажи? Манка или жвачка?

За меня знает район, что я тру гангста.

Ты кто такой? На, пососи фломастер.

Я — ровный бро.

А ты — слегка корявый.

Достану чёрный ствол

И чуток поправлю.

Мои парни в курсах, у меня всё чётко.

Лови мой дроп фристайл и пляши чечётку.

Твой товар буллщит, мой — эксклюзивный варик.

Делай скидку, фраер, мне некогда базарить.

Морячки заревели и затопали ногами. Нодвейр уселся и отпил чаёчку. Караванщик встал, поправил одежду, мне остро захотелось крикнуть: «Раунд!», но я удержался. Пошёл забористый фастфлоу:

Пару вариков на порту спроси у маминой сестрёнки, ты не гангста, ты Винни Пух, бро, поменяй пелёнку!

Нига, не тычь мне ствол, мой намного длиннее, тявкай тише, морской щенок, я выну — ты охренеешь.

Твоя лодка тебя несёт, а не ты в ней ходишь, чуть попустись, дружок, кого ты там успокоишь?

Поправить поправленных кривыми руками, ты хмари напарил, я ровно раскумарю.

Размеры твои не те, чтобы пугать Синдара, у меня королевы ссут кипятком, у тебя старые шмары.

Твой товар — эксклюзив? Так сказали в песочнице?

Есть две новости, друг.

С какой начать хочешь?

Новость номер один — открывай одеяло, мой товар все берут — вот и ты у Синдара!

И вторая, братиш: твой пердежный фристайл — не зашёл.

Успокойся и бошку достань!

Караванщики хором завыли и повскакивали на ноги. Даже моряки заржали. Я аж на секунду поверил, что Синдар в точности прочитал мои речёвки. Нодвейр насупился. Я дал пять Шангаю. Потом торговцы ходили к фургонам и на корабль, пару раз поругались, но уже так, без особого огонька. Наконец была отдана команда перегружать товары. Потянулись вереницы грузчиков, я тоже решил не отбиваться от коллектива и перенёс несколько мешков. Бочонки с брагой остались в фургоне, более того, когда Нодвейр спросил, что в них, Синдар беспечно махнул рукой и ответил:

— Ваа!

Ага. Значит, товар действительно дорогой. Я как раз в этот момент забирал мешок и сделал вид, что ничего не заметил. После разгрузок-погрузок незаметно наступил вечер, Ханвар принялся готовить ужин и заодно поставил на огонь котёл со степным глинтвейном, что было встречено одобрительным рёвом моряков. Потом была пьянка, и ко мне вновь пришли сказочно яркие сны.

Сны…

Мне снились сны наяву…

Играла музыка — странная, невероятно грустная, пронзительная мелодия, заставлявшая глаза увлажняться без моей на то воли. Сознание будто разделилось: одна часть сидела у костра, где Синдар вновь играл на своём инструменте, блестящем красным лаком и жужжащем, другая наблюдала картины, неподвластные разуму. Я сидел и смотрел на бесконечно крутящееся колесо, задевающее струны.

Мелодия тянула за собой в ночное небо. Вокруг меня рождались и распадались загадочные картины чьей‑то жизни, будто созданные самой ночью из мазков звёздной пыли.

Вот я вижу играющих зверей на ночной поляне. Две лисы, сплетаясь блестящей, словно бриллианты, шерстью, скачут на задних лапах и вьются в кружащемся, прыгучем танце. Вот их спины скрываются в кустарнике, и они бегут по ночному лесу, перепрыгивая друг через друга. Они несутся по блестящей серебром росе ночной траве, оставляя за хвостами светящийся след.

Вот они находят оленуху с дрожащим на тонких ногах детёнышем, но вместо того чтобы напасть на лёгкую добычу, лисы трогают мать и дитя пушистыми хвостами и мчатся дальше через луг, освещённый ярким светом голубой луны. Они приближаются к чёрному ручью и лакают хрустальную, с пылинками луны, воду длинными чёрными языками.

Из воды всплывает большая белая рыбина и прыгает высоко‑высоко вверх. Рыба становится птицей и летит над освещённым луной лесом. Её крылья рассекают воздух, как нож рассекает ткань, а глаза горят синим огнём. Вокруг птицы кружит раненый ветер, роняя капли голубоватой крови. Я хочу залечить раны ветра и прикладываю к прозрачному телу ладони. Ветер смотрит на меня ласковыми глазами и смеётся.

Вот птица оборачивается, хватает меня белым клювом и куда‑то несёт.

Я кричу, но из моего горла не выходит ни звука. Птица выпускает меня, и я падаю вниз. Я уже вижу острые ветви, когда пернатое чудовище догоняет меня и перехватывает жестокой когтистой лапой. Мои рёбра расходятся, впуская в себя длинные острые когти. Я вижу белую кость, ледяные глаза снежной птицы, и от холода внутри дыхание перехватывает. Мои руки бьются в воздухе, а рот раскрыт в беззвучном вопле.

Гора. Надо мной вырастает огромная чёрная гора. Мы летим вдоль её склона, покрытого тёмно‑зелёным мхом. Я вижу бурлящий белой пеной ручей, падающий в бездонную пропасть. На вершине горы стоит чёрное кольцо искривлённых деревьев. В центре кольца горит огонь.

Птица бросает меня на холодный камень и прижимает лапой. Я вижу, как из‑за деревьев выходит высокая женщина в изумрудном платье с красными цветами в волосах. Глаза её пугают меня. Она подходит к камню и кладёт на мою грудь руку. От ладони её струится тепло. Глаза женщины светятся золотом, и я бессильно бьюсь, пытаясь вырваться на свободу. Женщина улыбается белоснежной улыбкой. Затем делает знак, и птица вспарывает мой живот.

Я захожусь криком, но ватная тишина в горле не позволяет звукам выйти наружу. Птица опускает клюв в моё нутро и вытягивает кишечник и печень. Её лапа отрывает мне руку, и кровь ручьями стекает по зелёной траве. Из леса бегут смеющиеся лисы и отгрызают мне уши.

Звуки полностью пропадают. Как в немом кино, я вижу процессию зверей, выходящих из‑за деревьев: мыши, змеи, ежи, зайцы, кабаны, еноты — каждый из них отрывает часть моей плоти и уносит с собой. Совы и сороки растаскивают мои кости. От каждого укуса и рывка меня пронзает болью, но холодные синие глаза гигантского кречета смотрят на меня, и тело наполняет арктический холод.

Из леса выходит огромный олень, на рогах которого мерцают звёзды. Олень наклоняет голову и отрывает моё мужское достоинство. Я напрягаюсь и ору, но чёрная рысь смыкает челюсти на моём горле. Огромный седой волк отрывает мой нос, а кабан пожирает мой череп со скрежетом клыков по костям.

Всё, что остаётся от меня, — сердце и глаза. Ко мне вновь подходит страшная зелёная женщина, смотрит на меня кипящим золотом и забирает сердце. Я успеваю заметить, как её полные красные губы пьют мою кровь, когда большой чёрный ворон выклёвывает мой левый глаз. Я смотрю, как часть меня исчезает в вороньем горле. Короткий глоток. Ворон тянется к правому глазу…

И наступает тьма.

Тьма окутывает меня своим покрывалом, как благословением. Во тьме тихо и спокойно. Внезапно я чувствую прикосновения холодных рук — они проникают в меня там, где был живот. Вместо кишечника я чувствую змеиную чешую. Змеи шевелятся и свиваются клубком. И становятся мной.

Потом неведомым образом у меня появляются лёгкие. Я могу дышать. Делаю вдох. И стремительный ветер устремляется в обнажённые органы. Я чувствую, как у меня появляются новые кости. Ощущение бегущих лап на рёбрах и конечностях. Потом приходят звуки. Я слышу вкрадчивый шёпот тьмы:

«Мы забираем и даруем. Прими же дары, чадо земли и звёздного света!»

Я снова вижу одним глазом. Пламя вздымается у меня за головой. В его бликах я вижу своего крылатого мучителя. Он роняет белоснежное перо, и оно погружается в мое тело. Меня охватывает пронзительный холод.

Ворон сидит слева от меня, и в клюве его блестит пронзительно синий камень. Он опускает клюв, и я вновь вижу двумя глазами. Справа от меня стоит чёрная, как смоль, женщина с серебряными волосами. Серебро блестит на лице двумя точками. Женщина поднимает руку и гладит меня.

Я смотрю на своё тело. Оно странное: вместо рёбер блестит холодный металл, вместо кишечника — серые змеи. Ноги мои покрыты чёрными мышцами, и чёрным же сплавом глянцево бликуют кости. Холод сковывает льдом всю конструкцию, и движения мои всё медленнее.

Я вижу кипящее золото глаз прямо перед собой. Полные красные губы и зелёные пряди волос. Её рука прикладывает к моему лицу железную маску черепа. Она целует меня кровавыми губами, и сердце вновь оживает в ледяной груди. Мне нестерпимо холодно.

Две фигуры берут моё тело на руки, поднимают и бросают в костёр, будто замёрзшее полено. Я кричу, и мой рык гремит над поляной. Пугаюсь и замолкаю. Пламя обнимает меня со всех сторон, и кости начинают светиться вишнёвыми бликами. Свечение становится ярче, ярче, и холод отступает.

Вокруг стоит тишина. Только гул пламени и треск сгорающих и сплавляющихся чёрных мышц. Руки подхватывают меня и бросают в ручей. Моё тело бьётся о камни и выбрасывает клубы пара. Струи кружат меня, и перед глазами вертятся звёзды.

Река разворачивает моё тело головой вниз по течению, и звёздное нёбо успокаивается. Я смотрю на звёзды, не отрываясь. Река бросает тело с обрыва, и я лечу, лечу, лечу.

Удар! Вокруг плавают цветастые рыбы, руки и ноги всплывают, пока я опускаюсь на дно, и на глазах обрастают бледной кожей. Струйки пузырей вырываются изо рта. Под водой я слышу бесконечный цокот камешков, перекатываемый прибоем.

Я поворачиваюсь и вижу дно. В толще воды качаются длинные пряди водорослей. Отталкиваюсь от песчаного холма, поднимая облако ила, и плыву к берегу. Прибой выносит меня в морской пене мягко, как чьи‑то ладони.

На берегу сидит печальная женщина. Женщина поёт колыбельную. Я опускаюсь на камни и кладу голову ей на колени. Она перебирает мои волосы, и я засыпаю.

Утро встретило меня свернувшимся клубком на каменистом берегу. Солнце едва-едва показалось над морем и чуток согрело окоченевшее тело. В отличие от первой пьянки, чувствовал я себя крайне скверно. В голове стучали молотки, во рту пахло неаккуратными кошками. Меня вывернуло на камни густой желчью. Шатаясь, я встал и пошёл к реке, чтобы напиться. Будто палками избивали всю ночь. Опустил лицо в холодную воду. О-оох… Вспомнился старый анекдот: «…день первый. Сегодня пил с русскими лётчиками. Чуть не умер. День второй. Сегодня похмелялся с русскими лётчиками. Лучше бы я умер вчера…»

Напившись, я стянул с себя воняющую кислятиной одежду, натёр речным илом и вынес на пляж. Потом подошёл к морю и лёг прямо в прибой. В голове продолжало стучать. Волны окатывали моё тело, даруя облегчение. Не. Похоже, вчера я позволил себе немного лишнего. Или много. Я сполз в прибой чуть пониже и закрыл глаза. Цокот мелких камушков и шелест воды убаюкали меня. Вода была тёплая. Сонная дрёма накрыла сознание.

Разбудил меня наглый краб, который решил погреться прямо на моём лице. Спихнув охреневшее членистоногое, я сел и вытряхнул воду из ушей. Не знаю, сколько я так провалялся, но чувствовал себя явно лучше. Солнышко уже ощутимо пригревало, одежда подсохла, и я постирал её в реке. Положил на сухой нагретый камень и немного прогулялся по берегу, дыша свежим ветром.

Со стороны лагеря потянуло дымком. Я вспомнил, как бодрят анадары, облизнулся и сходил за ловчей сумкой. Опухший Ханвар сидел, уставившись в огонь, и тёр лицо. Поварята, стараясь двигаться аккуратно, тащили котёл к реке. Поляна напоминала Мамаево побоище. Я оглядел следы вчерашнего пиршества и внутренне усмехнулся. Надо спасать. В первую очередь — повара.

Море будто услышало мои желания. В очередной раз. Стоило только чуть отплыть от берега, как буквально под ногами мне попалось целое лежбище анадар. Даже нырять не нужно. Стоя по грудь в воде, я один за одним нашаривал моллюсков ногами и складывал их в сумку на груди. Нырнул всего пару раз, да и то ради того, чтоб остудить голову. Когда я вернулся в лагерь с капающей сумкой, Ханвар уже стоял на ногах, но болезненно морщился и двигался подобно зомби. Я тихонько тронул его за плечо. Ого! Глаза нашего повара залиты красным, как у вампира! Тяжело бедолаге. Я жестом указал на землю и придержал его за руку, когда он собрался упасть. Мы уселись, я достал первую анадару, вскрыл и предложил выпить жидкость. Повар отрицательно замотал головой.

— Надо, Вася, надо!

Я выпил первую ракушку у него на глазах.

— Ни сы! Что в переводе с японского — будь безмятежен, подобно цветку лотоса. Пей давай.

Ханвар сморщился, но выпил. Спустя минуту его лицо разгладилось, и он удивлённо посмотрел на меня.

— Ага! Ожил бродяга! На ещё!

На третьем моллюске повар заметно ожил, потянулся и выдохнул. Моя головная боль прошла. Ему, как видимо, тоже стало полегче. Выпив ещё ракушку, я вывалил из сумки местный аспирин ему под ноги и ушёл обратно. Вскоре я вернулся с ещё одной сумкой. Всё, теперь на всех страждущих должно хватить. Ханвар заметно ожил и варил суп из моллюсков, сливая кровь анадар в отдельную емкость. Поварята разносили похмелин по поляне, и люди потихонечку стали приходить в себя.

После завтрака лагерь ожил: начали собирать шатры, складывать утварь в фургоны, седлать лошадей. Моряки загружали воду на корабль. Синдар и Нодвейр о чём-то разговаривали, изредка поглядывая на меня. Такое внимание несколько напрягало. Я чувствовал себя не в своей тарелке, ибо идти с караваном мне очень было нужно. Но пока разговора об этом не было. Пусть даже я могу быть этим самым ваарангом, но, так полагаю, без обучения я — мало полезен. А уж в понимании необходимых действий в пути и вовсе отстаю от караванщиков на сто очков. Заплатить мне нечем. Навязываться не очень хочется. Ладно, пойду сам пешочком, если что. В общем, я создавал вид спокойный и независимый, хотя переживал в душе страшно.

Наконец всё, что нужно было собрать, — собрали. В фургоны запрягали ящеров, а Синдар и Нодвейр всё разговаривали. Потом они попрощались за руку, Нодвейр ушёл на корабль, а Синдар пошёл к своему коню.

«И всё, типа? Бывай Олег, даст Бог — свидимся?» — в душе нехорошо царапнуло. «Хоть бы попрощался».

Тут меня тронули за руку, и я обернулся. Один из поварят поманил меня за собой. Я пожал плечами и пошёл. Он притащил меня к большому фургону и показал, куда переносить пожитки. На сердце заметно полегчало. Зря я настолько плохо думал о Синдаре. Или об обычаях этого народа. Тут тебе не Москва. Сегодня вместе кушаем, хорошо проводим время, а завтра — извини, друг, своих проблем по горло. Можно подохнуть на улице, и никто скорую не вызовет. Не то что руками помочь. В общем, я выдохнул. Перенёс рюкзачок на дощатый угол между бочками и ящиками, пристроил гарпун, топор и даже палку, долгое время заменявшую мне копьё. Фляга с водой уже была на моём поясе, а вот флягу с экспериментом я не знал, куда деть. Она здорово надулась. Почти как мячик. Я решил аккуратно стравить воздух и чуток потянул пробку. Раздался тоненький свист, и меня чуть не вывернуло. Амбре было прямо из лучших трущоб ада. Торопливо спрыгнув с фургона, я подошёл к морю, нашёл откуда дует ветер и как можно дальше вытянул руки, встав с подветренной стороны… «Пшшик!» — сказала фляга. И я услышал проклятия. Да, про корабль я совсем позабыл. Внизу команда зажимала носы, а Нодвейр грозил мне кулаком. Я помахал ему рукой, и он расхохотался. Может, надо было пойти с ним? Так он вроде не особо предлагал. Махнув команде ещё раз, я закупорил зловонного джинна и побежал к фургону. Всадники уже гарцевали на конях, и с поляны через реку перебирался первый фургон. Нырнув под холщовый полог, я аккуратно пристроил флягу и выскочил наружу.

Чтоб перейти через брод, фургон надо было облегчить, и кроме возниц все остальные брели пешком, иногда подталкивая повозки руками. Весь караван оказался на другой стороне через пятнадцать минут. Люди полезли под холщовые пологи, за ними устремился и я. Всего в караване было четыре фургона, потому в моём оказался только я и возница, тот самый поварёнок. Его братишка правил перед нами, во втором на козлах сидел сухой сорокалетний мужик с кривыми зубами, ну а в первом фургоне ехал Ханвар с двумя воинами.

Первым делом познакомился с парнишкой. Звали его Яскетом, на вид ему было лет шестнадцать-пятнадцать. Волосы его курчавились подобно шерсти чёрного барана, головного убора он не носил. Яскет улыбался всё время и о чём-то трещал. Я иногда кивал и смотрел на пыльную жёлтую дорогу. Говори парнишка чуть медленнее и разборчивей — глядишь, я бы выучил весь Вестарийский к концу путешествия. Но он трещал так быстро, что я не успевал заметить отдельные слова. Впрочем, ему и не требовалось моего ответа. Сам справлялся.

Караван вытянулся в линию, всадники ехали чуть впереди и неторопливо переговаривались. Жёлтая мелкая пыль вздымалась от дороги и висела в воздухе. Мой спутник сноровисто замотал лицо и голову длинным полотнищем. Глядя на него, я добрался до рюкзака, нашёл подходящий отрез и последовал его примеру. Скорость каравана была небольшой, дай бог если километров семь-десять в час. Дорога медленно забирала левее от моря, и спустя четыре часа местность начала изменяться. Лес остался далеко позади, постепенно пропадала растительность, и равнину начал поглощать серый битый камень с редкими колючими кустарниками. Потом стал встречаться белый песок небольшими проплешинами. А на очередном подъёме я раскрыл рот от удивления. Всё пространство до горизонта было белоснежным. Песок был похож на снег. Белый-белый, мелкий и тяжёлый, он лежал змеистыми горками, напоминая волнующееся море.

Яскет вытянул руку, обвёл пространство вокруг и сказал:

— Басчикалан!

Я потыкал в песок:

— Басчи?

Мальчишка кивнул. Я указал на рубаху:

— Калан?

Он что-то забубнил сквозь повязку, но вроде бы утвердительное.

«Ага. Принцип названия пустынь у них незамысловат: Белые Пески, стало быть».

Картина завораживала своей чистотой. Бездонно синее небо и белая земля, похожая на сугробы. От этого яркого контраста спустя пять минут заболели глаза, и я сдвинул повязку, оставляя только узкую щёлочку для обзора. Ветер гулял по барханам, рисуя меняющиеся узоры. Узоры напоминали буквы неизвестного языка и следы невидимых змей. Они постоянно менялись, складываясь в завораживающий орнамент. Чем дальше мы углублялись в пустыню, тем жарче становился воздух. Ветерок уже не освежал, а сушил кожу горячим дыханием. Яскет замолк. Всадники слезли с лошадей, и караван встал. Вокруг стояла душная тишина, только тихонько пел о чём-то горячий ветер.

В памяти всплыла тягучая звенящая мелодия. Некоторое время я пытался припомнить, откуда я её знаю. Это был саундтрек из культового «Диабло два» — тема пустыни. Пальцы мои, будто сами по себе, начали отбивать барабанный ритм. Воины напоили лошадей из кожаных вёдер и привязали уздечки к фургонам. К нам забрался замотанный всадник и, не отвлекаясь на приветствия, тут же растянулся на дощатом полу фургона. Караван снова тронулся. Я продолжил отбивать ритм. В перестук вплетался свист ветра, шорох песка и скрип колёс. Всадник размотал лицо, и я понял, что это тот парень, чей нож достался мне. Кажется, его зовут Рамункаром. Несколько секунд он вслушивался в мой стук, а затем полез в мешок. Мгновение спустя он вытащил маленький барабан. Его пальцы медленно застучали по нему, и я узнал ритм. Парень уловил его с первого раза.

Так мы и ехали. Перекусили на ходу сушёным мясом, запили водой. На обед не останавливались. Постепенно я впадал в медитативное состояние, наблюдая, как Яскет управляет ящерами. Под вечер стали лагерем у большой белой скалы с навесом-полупещерой огромных размеров. В высоту она была метра четыре-пять, видно было, что стоянкой пользуются регулярно — на потолке было большое закопчённое пятно. Когда опускался закат, пески окрасились красивым розовым цветом. Страна конфет, не иначе. Ханвар не стал особо разнообразить меню, сварил неизменную кашу. Отличие было только в том, что в этот раз вар готовили в большом котле. Дрова везли с собой, и костёр был только один. Попили вара, мужики переговаривались в темноте, я завернулся в плащ и смотрел на костёр, пока не уснул.

Снов в эту ночь не было. Ни волшебных, ни обыкновенных. Время от времени я просыпался, вслушивался в свист ветра и дыхание спящих. Под утро здорово похолодало. Казалось странным, что раскалённая днём белая сковородка ночью становится настолько холодной. В голубоватом свете луны белые пески ещё больше походили на снег. Холстина грела плохо, и под утро я обнаружил, что свернулся в три погибели, ещё и натянул рубаху на голову. Некоторое время лежал, пытаясь уместиться в холстине полностью, но то нога вылезала, то маленький сквозняк холодил кусочек тела. Да и песок подо мной остыл полностью. Несколько секунд я полежал, но, поняв, что так будет только хуже, накинул плащ на плечи и встал. Костёр за ночь прогорел полностью. Я пошевелил золу палкой. Под пеплом мелькнули красные искорки углей. Сгрёб их в кучку и подбросил пару веточек. Посмотрел на занимающиеся огоньками дрова и поднялся. Солнца ещё не было видно. Песочная стена перед пещерой серела и веяла сырым туманом. Я подошёл к бархану. Ноги вязли в холодной белизне почти по щиколотку всё то время, что карабкался на вершину. По песку пробежала какая-то мелкая быстрая тварюшка. «И здесь кто-то живёт», — подумал я и поднял голову. Зрелище было завораживающим. Спины барханов поднимались вверх подобно белым китам, вал тумана напоминал штормовой прибой, перетекая через их спины.

Царила полная тишина. Облачный вал, клубясь причудливыми фигурами, постепенно исчезал под натиском солнца. За спиной послышались звуки пробуждающегося лагеря и мгновенно разрушили волшебство. Я вздохнул и побрёл обратно.

Ханвар, немного помятый с утра, устанавливал котёл на кострище. Увидев меня, он кивнул. Кивнул в ответ. Яскет и Энеас уже шуршали вовсю, поднося нашему повару продукты, воду и вязанку дров. Я уселся у огня, не зная, чем себя занять. Ханвар грузно пристроился рядом. Мы молчали, глядя на языки пламени. Солнце поднялось вместе с шумом закипающей воды и сняло сонное оцепенение.

После короткого завтрака караван двинулся дальше. Ящеры шевелились тяжело, с неохотой таща фургоны. С утра выпала роса и пыли стало намного меньше. Яскет клевал носом, и я забрал у него вожжи. С благодарностью посмотрев на меня, мальчишка плотно укутался и засопел. Чем выше вставало светило, тем бодрее становились ящеры. Я смотрел на фургон, едущий впереди меня и мало обращал внимание на окружающее, когда звук колёс стал иным. Подняв голову от спин ящеров, я вдруг понял, что пейзаж разительно поменялся. Вокруг вздымались странные, изрезанные ветром скалы, напоминающие стоящих колоссов причудливых форм. Появилась тропа, которая петляла между скалами. Видимость упала до сотни метров. Яскет проснулся и молча забрал у меня поводья.

Я указал на скалы:

— Как они называются?

Парнишка посмотрел на меня и зябко передёрнул плечами:

— Калан гуюр.

Голос его немного дрогнул, и он что-то горячо зашептал себе под нос. Никак, молится? Я не видел совершенно никакой опасности в белых камнях и рассматривал их как какую-нибудь туристическую достопримечательность. Вот статуя, похожая на коня, вставшего на дыбы. Вот голова дракона. А вон там, чуть дальше, виднеется что-то похожее на женскую голову с длинными прядями волос. Стук копыт и скрежет колёс отражался многократным эхом, дробясь и переливаясь отзвуками. Тропа постоянно поворачивала то влево, то вправо. Мне показалось, что Яскет что-то сказал. Я повернулся к нему:

— Что?

Парнишка с испугом взглянул на меня:

— Ннэ сунда, Олег! Калан-гуюр ханари менас! Навалтари пендан! Ннэ сунда ннэ батарсу!

Он закрыл ладонями уши и закрыл глаза.

— Калан-гуюр! Ннэ сунда ннэ батарсу! — повторил он.

— Не смотреть и не слушать?

Я помолчал секунду:

— Что такое «гуюр», Яскет?

— Гуюр! — он провёл рукой по горлу. — Марашта!

— Смерть? — я изобразил подёргивания с высунутым языком.

Яскет закивал.

— Ннэ сунда! Ннэ батарсу!

Я кивнул с лёгким недоумением. Ну ладно. Может, суеверия какие? Уставился в передний фургон. Парнишка успокоился. Чем дальше мы углублялись в странный каменный лес, тем больше менялось эхо. Сначала мне показалось, что за поворотом идёт битва: слышно было бряцанье оружия, крики, команды. Потом застучал пулемёт… А⁈ Что⁈ Я вскинулся. Яскет смотрел ящерам в спины и игнорировал всё вокруг. Выстрелы смолкли. В уши начал проникать чей-то шёпот. Шёпот звал куда-то и рассказывал сказки. Каждый голос вёл свою историю:

«Не было ничего. И ничто было полным. Оно имело тысячи форм и тысячи желаний, ибо пустота не имеет границ и ищет заполненности. В нём не было света и тьмы, не было ничего постоянного, но оно жаждало. Оно хотело быть и не быть. Оно радовалось и злилось, и так продолжалось мгновение и вечность, ибо времени тоже не было. Желания сталкивались и гасли, обращаясь в ничто и возрождаясь одновременно, и ни одно не могло победить. Оно осознавало и забывало. Растягивалось и сжималось. Но вот в нём нашлась точка. Точка наматывала на себя желания. Желания перестали гасить друг друга. Они вились бесконечным потоком, ложились рядом и видели. Чувство. Первым было чувство. Вращение. Слой за слоем всё уплотнялась точка, пока наконец не остановилась. И от скрытого внутри, она взорвалась. И выполнила всё, что жаждало. Всё одновременно. Всё сразу. Ничто созерцало время и движение. И время с движением стало одно. Свет и тьма. Пустота и заполненность. Всё противоположно, но суть — одно. От начала до конца — вечность. Вечность и мгновение — одно…»

Другой голос шептал:

«…И юноша возжелал славы и власти, чтоб бросить их к ногам любимой. Но по дороге к славе он утратил любимую, а по дороге к власти он утратил любовь…»

Третий голос орал дурниной:

'Рука пород древесных,

Река дорог железных

Течет к нам из Орла,

Ла-ла, ла-ла, ла-ла-ла, ла-ла-ла!!!

ПАРОВОЗИК, ПАРОВОЗИК!!!

Мумь, МУМЬ, ЫЫЫЫЫЫ!!!'

Я сжал голову руками. Где там успокаивающие хвосты ящеров? Мой взгляд метался, натыкаясь на изломанные камни, змеиные руки, оскаленных лошадей и ветвистые доски.

— Калан-гуюр! — орал кто-то.

Я впился пальцами в свои глаза. Перед ними поплыли клетчатые круги и фракталы. Я застонал. Извернулся и упал на шершавые доски. Обмотал голову тканью. Постепенно голоса стихли. До конца скальной тропы я лежал, вслушиваясь только в своё дыхание.

Давящий шёпот исчез внезапно. Снова стал слышен скрип колёс и мерное постукивание когтей ящеров. Я осторожно размотал холстину. Яскет обернулся и засиял улыбкой.

— Гонта э, Олег! Калан‑Гуюр эресма!

Я вылез из фургона, привстал на облучке и посмотрел назад через крышу. Таинственные белые скалы остались позади. Что это было? Правда, в этом месте происходило какое‑то смещение миров и реальностей, или я просто подвергся какому‑то воздействию и испытал галлюцинации? Я вспомнил сон-не-сон, где меня терзали странные животные. Может быть, в этом месте эхо создаёт какую‑то особую звуковую частоту, которая угнетает нервную систему? Инфразвук, например. В нашем мире случается, находят пустые суда в море. Многие выдвигали теорию, что на команды кораблей воздействовала случайная инфразвуковая волна, которая заставляла людей испытывать страх, галлюцинации и попросту сигать в море. Как с известной всем «Марией Целестой», аж в девятнадцатом веке… Тогда самой вероятной версией исчезновения экипажа стала воспламенение паров спирта из коньячных бочек. Однако было ещё. Например, в две тысячи седьмом году у побережья Австралии нашли яхту, на которой остались включёнными даже ноутбуки экипажа и приготовленная еда…

«Надо учить язык, да поскорее», — мир слишком странный для простого земного парня.

Дорога тянулась, пейзаж оставался неизменным. Я жестами и немногими известными словами общался с возницей, пополняя словарный запас. Повозка взобралась на очередной холм, и на горизонте появилась красочная картина: высокие белые стены и множество синих озёр вокруг. Над стенами торчали красивые точёные башни, похожие на картинку Аграбы из мультфильма «Приключения Алладина». Я повернулся к Яскету — тот понял меня мгновенно.

— Салендави!

Дорога к городу заняла почти три часа. Стены всё больше вырастали, озёра чуть подрагивали перегретым воздухом и вдруг просто исчезли. Дорога подошла к стенам вплотную и поползла вдоль. Высота стен была метров десять‑двенадцать, кладка была очень плотной, каждый камень имел прямоугольную форму, был отшлифован и подогнан очень тщательно — настолько, что уже с пятидесяти шагов стена превращалась в белый монолит. Над воротами выступали два балкончика с навесами из полосатой ткани. Под навесом сидел первый человек с лишним весом, что я видел в этом мире. Синдар подъехал к воротам и что‑то крикнул толстяку. Тот нехотя взмахнул рукой. В воротах приоткрылась калиточка. Из глубин показался стражник. Ну, наверное, стражник. Уж больно забавный персонаж, чем‑то напоминающий Дона Кихота. На голове этого товарища неизвестно каким чудом держался таз. Или шляпа китайских крестьян, только из железа. В общем — шлем с коническим выступом и огромными полями. Не менее полуметра, однако. На груди товарища болталась не очень сильно блестящая, даже чуть ржавенькая кираса, которая была ему явно великовата, отчего тонкие ручки и ножки казались ещё тоньше. Широкие полосатые шорты пузырились на его бёдрах, а лицо украшали усы столь циклопических размеров, что ему позавидовал бы любой гусар. В руках у воителя находилась какая‑то штуковина, которую я опознал далеко не с первого раза. Наконец до меня дошло: это свиток. На поясе у него висела серебряная баночка. Товарищ о чём‑то кратко переговорил с нашим караван‑баши и важно направился к фургонам, переступая длинными ногами, обутыми в высокие кожаные сапоги. Совершенно по‑хозяйски заглянул под полог и извлёк из‑за пазухи длинную костяную палочку. Открыл баночку на поясе, макнул в неё стило и стал писать на свитке непонятные закорючки. Синдар внимательно смотрел ему через плечо. «Таможня!» — догадался я.

Через минуту усач перешёл ко второму фургону и явно оживился. Закрыл банку, влез в фургон, высунул довольную морду, пошевелил усами и что‑то спросил у Синдара. Тот ответил. Тараканище хохотнул и спрыгнул. Синдар возразил. Таможенник скорчил скучающую физиономию и прошёл к третьему фургону. Откинул полог и увидел бочки.

— Ва талан кас банкен? — спросил Тараканище.

Синдар махнул рукой:

— Ваа.

Усач недоверчиво посмотрел на караванщика и потребовал открыть. Синдар пожал плечами и выполнил команду. Таможня опустила в бочку палец, понюхала и скисла. Махнув рукой, обладатель усищ подошёл к нашему фургону. Безразлично мазнул взглядом по котлам и прочей кухонной утвари, он уставился на меня. Я уставился на него.

— Кан ва Олег, — сказал Синдар, — эне сса вааранг.

— Вааранг ва? — удивился таракан.

— Ала, — кивнул Синдар.

Таможенник расплылся в улыбке. Потом развернулся и закричал что‑то жирдяю. Тот тоже удивился и даже привстал со стула. Таракан вновь посмотрел на меня и радостно пошевелил усами. А я что‑то загрустил: «Как продадут меня в закрома восточного города. И буду я водокачкой работать. За миску риса в день». Такая судьба мне не улыбалась, и я с тревогой взглянул на караванщика. Тот улыбнулся и подмигнул. Меня чуток отпустило.

Потом Тараканище и Синдар долго спорили и тыкали в листок. Я уж забеспокоился, что дело опять обернётся рэп‑баттлом, но нет. Наш торговец сунул руку за пазуху, и меж его пальцев блеснула монета. Таможня враз подобрела и отправилась обратно. Ворота заскрипели и распахнулись полностью.

Вереница фургонов и лошадей потянулась внутрь. Я с любопытством оглядывался по сторонам. Внутри ворот оказался длинный каменный коридор со сводчатым потолком из того же белого камня, в котором местами были проделаны небольшие квадратные отверстия. На секунду задумавшись, понял, что это бойницы, направленные вниз. Если первые ворота снесут неведомые враги, они окажутся под обстрелом в каменном мешке. На выезде из коридора я заметил подъёмную решётку и ещё одни ворота, сейчас широко распахнутые. Коридор и площадь перед ним были выложены широкими каменными плитами с небольшими углублениями. Тысячи ног и колёс топтали их, проложив за столетия углубления и колеи. Внутри коридора я заметил улыбающего таможенника и пару воинов, расслабленно восседающих на топчанах у стены. Стража неспешно потягивала напитки из глиняных кружек. Мы выехали наружу. Под ослепительно голубым небом лежала белая площадь, со всех сторон окружённая высокими стенами домов. Ряды окон и галерей начинались на уровне третьего этажа, ниже стены были глухими. По дальним углам площади были ещё двое ворот — с правой и с левой стороны. Я обернулся. Никаких лесенок у центральных ворот не было. Толстяк добирался на рабочее место по верхним галереям. Серьёзная фортификация. Не вдруг возьмёшь.

Караван свернул в левый проход. За ним оказалась самая странная улица, какую я когда-либо видел. Множество домов, застроенных вплотную друг к другу, имели в нижней части большие ворота и лесенки на второй этаж. Крыши их были плоскими и ступенчатыми. На каждой из крыш были установлены тканевые навесы разных цветов, от простой некрашеной парусины до расшитых золотым шитьём сложных орнаментных рисунков. Можно было сказать, что по крышам шли дополнительные затенённые улицы. Ни одного человека не было видно. Жара будто умертвила город со всеми жителями. Караван неспешно ехал по пустой дороге, окружённый глухими стенами без единого прохода. Изредка до носа доносились запахи пищи. Вот где-то заплакал младенец. Я привстал на облучке и посмотрел вперёд. Метров через двести виднелось пустое пространство с деревьями. Улица выходила прямиком на круглую площадь, заставленную полосатыми навесами разных цветов. Судя по всему, это был рынок, сейчас практически пустой. На юках в тени влялись пара мужиков в полосатых халатах и что-то пили из маленьких чашечек, неспешно беседуя. На площадь выходило ещё четыре больших прохода, мы опять свернули налево. Эта улица была чуть другой. На стенах домов кое-где виднелись вывески, и многие ворота были гостеприимно открыты.

Проехав до третьего по счёту дома, Синдар спешился и прошёл внутрь. Через пару минут он появился с лысым человеком, одетым в полосатый сине-белый халат, который гостеприимно махнул всем нам. Всадники спешились и завели лошадей. Затем заехали фургоны. Каждый фургон становился вдоль левой стены огромного открытого двора, где возницы распрягали ящеров и уводили куда-то дальше. Двор не был чем-то вымощен, уже привычный белый песок лежал по всей территории. По краям двора были устроены навесы, а впереди стояло двухэтажное здание, имеющее снизу колоннаду из высоких четырёхметровых столбов, поддерживающих второй этаж. Я спрыгнул наземь, с любопытством оглядываясь, и вдруг замер.

В тени навеса лежала, тяжело дыша, крупная белая собака с тяжёлой мордой.

— Шаабаака! — сказал я. — Ах ты ж моя собаченька! Не ящер какой, не жаба матюкливая, не чудо-юдо страхожопое, а просто шабака-шалабака! Ты моя прелесть!

Пёс с безмерным удивлением уставился на меня и втянул язык, а я подошёл и погладил его по голове, почесал за ухом, приговаривая какие-то глупости.

— Ах ты ж милое моё млекопитающее! Морда ты жирная! А глаза-то какие умные!

Пёс слушал меня, постепенно закатывая карие глаза, и наконец рухнул на бок, задрав крупные длинные лапы. У меня навернулись слёзы.

— Ах ты ж рожа пушистая! Пузо тебе почесать, морда твоя бесстыжая! Сейчас мы тебя почешем…

Я гладил пса по пятнистому пузу и радовался, как ребёнок. Ещё один привет из родного мира. Пёс дрыгал лапами и хватал пастью руки, не больно прикусывая, а я в гладил его по шершавым подушечкам. За спиной скрипнул песок. Я обернулся. Синдар и полосатик стояли за мной с вытаращенными глазами. Не прекращая поглаживать псину, я посмотрел на них.

— Ну чего? Я собаку здесь первый раз вижу! Будто дома побывал! А то всё ящеры да жабы с крабами. И поговорить не с кем…

Синдар переглянулся с хозяином постоялого двора. Пёс замер с поднятыми лапами, держа мою руку в пасти, и посмотрел на них. Тяжёлые брылья свалились вниз, обнажая крупные белые зубы.

Синдар сказал:

— Кан ва Олег. Эне рата гозгал син маарэ. Эне сса вааранг.

— Вааранг? — удивлённо переспросил лысый.

— Ма даханзар эне тас медевартан. Банкай ва годза хирек гуюр. Ма ннэ витари батар. Лодистури вунда-наахи…

Синдар помолчал. А лысый протянул мне руку и сказал:

— Маадари толдаза дэй, Олег. Викран ма.

Я осторожно вытащил руку из пасти пса, вытер её об одежду и пожал руку лысому.

— Маадари толдаза дэй, Викран. Ма — Олег. Приятно познакомиться. Это… Извини, что пса твоего потискал без разрешения. Обрадовался очень. Хороший мальчик.

Хороший мальчик перевернулся на песке и взглянул на хозяина. Викран посмотрел на него и громко расхохотался.

— Банкай, э, накас ва дорза мендар? Игэль ладави Олег? Мангари каста ва эээ, Банкай, лукана хотуур эленга?

Пёс сконфуженно прикрыл морду лапами и вильнул коротким хвостом. Я огляделся. Парни из каравана весело переговаривались, поварята с восторгом уставились на меня и улыбались во все тридцать два зуба. Викран махнул нам рукой.

— Синдар, Олег, ванда каран.

Видимо, только что я совершил что-то необычное и удостоился приглашения хозяина постоялого двора. Пройдя через сумрачную колоннаду, я увидел внутри горящую печь округлой формы. Помещение было совершенно открыто спереди и имело только заднюю стенку. Среди колонн стояли низенькие столики и лежали подушки. Возле печи возилась женщина в странном одеянии с синим тюрбаном на голове. Не понять, молодая или старая, она стояла спиной к нам и что-то загружала внутрь жерла печи. Викран поманил нас к лестнице на второй этаж.

— Талва, коменан дахис-вар кане тан! — крикнул Викран.

Женщина, не оборачиваясь, кивнула:

— Ала, Викран! Эме лас калари.

Мы поднялись на второй этаж и свернули налево. У окна стоял резной деревянный столик, рядом лежали несколько продолговатых красно-жёлтых подушек. Мы уселись у стола. Я подкатил себе пару и облокотился на них. Викран и Синдар тихо переговаривались и посмеивались. Я уловил своё имя. Поняв, что обращались не ко мне, уставился во двор. На окнах висели длинные прозрачные занавески, и веяло прохладой. Стекол в рамах не было.

Интересно. На улице жара, а здесь дует прохладный ветерок. Я встал и подошёл к окну. Высунул руку наружу. Жарко. Засунул обратно. Это как вообще? Опустив голову, я пригляделся к подоконнику. По углам его были установлены странные камни. С виду — обычные белые булыжники, которым кто-то придал каплевидную форму. Я потрогал один из них. Ничего необычного. Сам камень был тёплым, но возле него воздух будто закручивался и выпускал маленький вихрь, который ещё и нёс в себе влагу. Интересно. Я снова прикоснулся к нему пальцем. Викран прервал разговор и с любопытством взглянул на меня. Чёрт побери, как это работает⁈ Я обернулся к хозяину таверны и жестом спросил разрешения осмотреть камень. Тот махнул рукой. Я поднял непонятную штуку и приблизил к глазам. Развернул к себе острым концом и почувствовал сухое тепло. Округлым — влажная прохлада. Перевернул. По периметру плоской обратной поверхности странного кондиционера шла цепочка символов, сплетаясь в витую полосу. Рисунок был довольно сложным. Я прикоснулся к символам пальцем и получил ощутимый укол. Снова осторожно дотронулся. Щёлкнуло, и запахло озоном. Точно — электричество! Но как? Я положил камень обратно и задумчиво уселся на подушки.

На лестнице послышались шаги, и на столик поставили поднос со знакомым чайником и тремя серебряными стаканчиками. На подносе лежали какие-то сухие комочки и стопочка печенюшек на блюдце. Я поднял голову, чтоб поблагодарить, и с трудом сдержал удивлённое восклицание.

— Сс… Спасибо, — с трудом выдавил я и опустил голову.

Не, я всего ожидал от местной моды, но к этому оказался не готов. Были предположения, что вестарийки носят паранджу или никаб, может, шаровары и вуаль на лицах, — как-то подспудно восточный колорит и пески настраивали на это… Но местная женская мода сумела ударить ногой под дых. На молодой женщине был синий тюрбан, полностью скрывающий волосы, длинная бело-голубая юбка с вышивкой, слегка не доходящая до пола, и что-то вроде просторной рубахи из тонкой ткани, перехваченной на поясе широкой расшитой золотом лентой, со свободными рукавами, не доходящими до запястий. На руках её висели несколько тонких браслетов из серебра и меди с камнями. Брови были густые, тонкие и чёрные, лицо чем-то выбелено, губы алели кармином. На ушах местной красотки покачивались серебряные монеты, из таких же монет состояло тяжёлое ожерелье, а под всем этим задорно покачивалась шикарная грудь. В смысле — полностью обнажённая, тоже покрытая пудрой, с острыми сосками, заботливо обведёнными той же краской, что и губы.

Я почувствовал, что краснею, и поглядел в окно. Синдар хохотнул.

— Олег ва ниэ батарсу элден ламари, Викран. Ээллени батари, дас рамун миранда винаркам!

— Ма батар… Винеас, Талва, коменан хами, эл канда мааскам униюр!

Красотка захихикала и ушла. Я облегчённо выдохнул, но, как оказалось, зря. Через минуту мадам вернулась, неся ещё один стаканчик, и присоединилась к застолью, усевшись прямо рядом со мной. Ещё и шутливо толкнула бедром. Я заалел, точно июльский помидор. Вся компания расхохоталась, как пьяные чайки. Посыпались шуточки и предложения прижаться ко мне поплотнее. Талва сделала вид, что хватает меня и ест. Я невольно дёрнулся, чем вызвал новый взрыв хохота. Наконец им надоело меня смущать. Девушка допила вар из стаканчика и ушла вниз. Синдар и Викран вытирали слёзы.

— Рад, что доставил вам столько веселья! — буркнул я и вызвал новую волну хохота.

— Олег, ва Россиясса ламари кано батарис?

— Ламари? — переспросил я.

Синдар нарисовал в воздухе гитару и сообщил:

— Талва — ламари.

— А! Как наши женщины выглядят? Ну, у них кожа белая. Без пудры.

Я прикоснулся к рукам, щеке и повторил воздушную гитару.

— Калан!

Синдар и Викран покивали. Синдар указал на глаза:

— Лодис?

— Глаза? Ну, разные бывают, — я поискал в комнате разные цвета. — Синие, — я ткнул в голубую полосу на груди Викрана.

— Ланас⁈ — Викран удивлённо поднял брови.

— Синие, да. Ала. Ланас. Ещё зелёные иногда, — я ткнул в чай.

— Вар? Дахистур⁈

— Не вар. Цвет. Зелёный. Как вода в море. Маарэ дахистур? Иногда ланас, иногда дахистур.

— Ай нарзу, хан эрекса! — вскричал Викран и поцокал языком.

— Ещё карие, как у вас, — я показал на глаза Синдара.

— Намур? — Викран коснулся своих глаз.

— Ага. Карие, чёрные, серые. Разные бывают.

Я поискал подходящие цвета. Ага. Коричневый — намур, чёрный — эген. Серого не было. Я указал на серебряный стаканчик.

— Серый?

— Силва⁈ — оба мужика выпучили глаза.

— Ну, похоже. Пусть будет силва.

Они зацокали языками. Синдар прикоснулся к волосам:

— Амас?

— Волосы? Ну, тоже разные, — я стал загибать пальцы. — Чёрные, эген, коричневые, намур, белые — калан, рыжие…

Я огляделся и ткнул в подушку.

— Этот цвет как называется?

— Рамун?

— Ага, рамун. Как чай красный. Рамун-вар. Ещё как пламя — хабор! Жёлтые, — я опять ткнул в подушку, касаясь жёлтой полосы.

— Манги?

— Ага! Как солнце, мангас.

Мужики переглянулись. В их глазах стояло недоверие.

— Да, серьёзно вам говорю! Если волосы — амас манги, то глаза синие — ланас или силва!

Оба восхищённо выдохнули.

— Ай, эрекса!!!

— Если волосы рыжие, то глаза — зелёные или серые! Амас рамун, амас хабор, лодис — дахистур, силва, ланас!

Мужики зажмурили глаза и затрясли головами.

— Если амас эген или дамур, то лодис — эген, дамур, силва, манги, — я загибал пальцы и добил мужиков окончательно, добавив: — Или ланас, синие бывают. Тёмные, как небо!

Мой палец, направленный в сторону окна, заставил мужиков мечтательно смотреть в закат. Мы молчали больше пяти минут. Я устал говорить, а Синдар и Викран, кажется, замечтались.

Во дворе меж тем продолжалась возня. Парни выпрягали ящеров и уводили их вглубь двора. Мы спустились в общий зал. К Талве присоединились ещё две девушки, одетые чуть менее цветасто, и принялись разносить еду. То одна, то другая время от времени стреляли в меня глазами и прыскали в ладонь. Я исправно краснел. Пришли караванщики и устроились за столами. Талва, увидав нашего повара, заулыбалась и потёрла ему голову. Усач тоже расплылся в улыбке и чмокнул красотку в макушку.

— Кто она Ханвару? — спросил я нашего предводителя.

Синдар задумался и ответил:

— Хатуми.

— Всё понятно. Теперь бы понять, что такое хатуми…

Синдар рассмеялся, и мы начали есть.

Поев, караванщики куда-то направились. Синдар поманил меня рукой, и я двинулся за остальными. Выйдя из зала, мы пошли в правый угол двора, где в тени пряталась небольшая дверь. За дверью оказалось небольшое помещение, где стояли плетёные корзины. Караванщики принялись раздеваться и бросать в них одежду. Я на секунду замялся, второго комплекта одежды у меня не было. Однако Синдар, заметив мои затруднения, махнул рукой, дескать, не переживай.

За следующей дверью оказалась баня. Ну как баня. Скорее хамам. Выложенный каменными плитами пол выпускал облака пара из щелей по углам, воды толком не было видно, но люди рассаживались на тёплых каменных скамьях вдоль стен. Стоило всем рассесться, как из какого-то незаметного закутка появился молодой паренёк и унёс корзину. Я переступил порог и отыскал свободное место возле Шангая. Над скамьями стояли глиняные горшочки и лежали странные металлические лопатки. Я открыл горшочек и понюхал содержимое. Пахло какими-то травами и золой. Шангай приоткрыл глаза и покачал головой: сиди, мол. Откинулся на тёплую стену и расслабился. Пар не был обжигающим, скорее тёплым, мягким, обволакивающим. Я закрыл глаза. Потихоньку выступил пот. Я вытер его с глаз, раз, другой и ощутил толчок в бок. Шангай держал в руке непонятную лопатку и горшочек с белой жидкостью, пахнущей горькими травами.

Он показал, как наносит жидкость на кожу, а затем счищает её лопаткой. Я взял в руки горшочек, сгрёб немного жижи и принялся размазывать её по телу. Хотел намазать и голову, и лицо, но Шангай меня остановил. Я пожал плечами и решил посидеть немного. Кожу начало немного припекать. Потом сильнее. Ого! Будто перца красного в горшок сыпанули! Я схватил скребок и начал скрести им тело. Не сразу до меня дошло, что вместе с жижей на пол падают волосы с рук, тела, всего, что я намазал. Шангай посмеивался, глядя на мою лихорадочную активность. Самого его, похоже, припекало не очень. Когда я выскребся максимально тщательно, воин показал на горшок побольше и морскую губку. Я открыл горшок и понюхал. Вода с лёгким запахом трав.

Я огляделся. Парни, закончившие скрести тела, окунали губку в горшки и очень экономно мылись. Некоторые скребли ноги коричневыми камнями. Я нашёл такой же. Пемза. «Вода здесь дефицит», — подумал я. — «Город в пустыне, как-никак». Поскрёб подошвы пемзой. Так же экономно, как и парни, обмыл тело. Теперь я был свежий и гладкий, как младенец. Ни единого волоска. Поскрёб щетину и подумал, что неплохо бы побриться. Глянул на жгучий горшочек и намазал лицо. Шангай посмотрел на меня как на придурка.

— Ну не люблю я бороду и усы!

Шангай покачал головой. Кожу вскоре защипало, и я соскрёб щетину скребком. Обмыл лицо губкой. Как бы голову вымыть? Я посмотрел на Шангая и вопросительно указал на голову. Тот кивнул и указал на маленький металлический горшочек. Открыл, понюхал. Запах был совершенно другой. Чем-то напоминал запах сандала. Я покрыл волосы тёмной жидкостью и решил подождать. Шангай достал с полки гребень из кости и подал мне. Ну, чесать так чесать. Вычесал волосы, стряхивая жижу вниз. Она вообще не пенилась. Странный шампунь какой-то. Шангай использовал тот же горшочек для бороды и усов. Смыл остатки шампуня губкой и окатил себя остатками воды из горшка. Посмотрел на парней. Они брали горшки, губки и уходили в дальнюю дверку. Пошёл за ними. В другой комнате не было пара, но был какой-то колодец с очень горячей водой. Парни зачерпывали немного воды и, окуная туда губку, ещё раз обмывали тело. Поступил так же и вышел в третью комнату. Здесь лежали холстины, выполняющие роль полотенец, и сложенные стопкой лёгкие бело-синие халаты.

Вышел во двор и обнаружил парней на лавках, неторопливо попивающих вар. Присел и взял чашку. В лёгком халате было уютно и мягко. Я ощутил, как дышит буквально всё тело. Жара потихоньку спадала. На улицу потихонечку наползала ночь. В сумерках загорелись огни. Я задрал голову. Светили странные камни, торчащие из стен на деревянных палках. Свет был бело-голубой, без мерцания и перепадов. Он просто становился тем сильнее, чем больше опускалась тьма. Пара ребят пошли в левую сторону двора, отправился за ними и обнаружил удобства типа М и Ж. Потом мы вернулись и поднялись на второй этаж, где находилась одна большая комната с мягкими одеялами. Только положив голову на подушку, я понял, насколько устал.

Утром я проснулся не самым первым. Скорее последним, поскольку поднялись уже все, а за окном было темно совершенно не по-утреннему. Навскидку, стоял третий час ночи. До рассвета было ещё весьма прилично. Я, широко зевая, сел, протёр сонные глаза и попытался понять причину переполоха. Люди спускались в обеденный зал. Секунду я помедлил, решая — упасть обратно или всё-таки вставать?

Любопытство победило. Поднялся, потянулся и спустился вслед за караванщиками, завязывая пояс халата на ходу. Свежий и причёсанный Синдар уже сидел, неторопливо потягивая вар. Заметив меня на лестнице, он благосклонно кивнул. Рядом с ним торчал неизменный Шангай. Я обменялся с воином приветствиями и пристроился рядом. На завтрак подавали что-то вроде шаурмы, только внутри был горячий сыр, волокна подвяленного мяса и кусочки неизвестных мне овощей. Было довольно вкусно и без сильного запаха специй.

Пока я гадал, с чем связан настолько ранний подъём, Шангай и Синдар беседовали. Я уловил слово «фахта», что, как я понял, означало и торговлю, и рынок. Мы позавтракали, после чего направились на выход. Выйдя со двора, я увидел справа множество огней. Именно туда мы и направили свои стопы. К базару. Хотя вокруг стояла особенно густая предутренняя темнота, круглая площадь с навесами светилась яркими разноцветными огнями. В качестве светильников выступали всё те же странные камни.

Несмотря на ранний час, базар бурлил. Вокруг сновали торговцы и их помощники, а по проулкам ходили люди, чем-то похожие на Синдара. Время от времени они останавливались возле нашего главы, обменивались приветствиями, переговаривались, смеялись, хлопали друг друга по плечам и договаривались. Прилавки ещё только заполнялись товаром, взмыленные грузчики только-только заканчивали носить тюки и бочки, а в проходах уже появились первые ласточки торговли: разносчики воды, вара, разнообразной снеди, быстрого фастфуда, которые уже находили первых клиентов.

Одна лавка привлекла моё внимание. В ней сидел и, вроде бы, ничем не занимался улыбчивый старик в ярко-жёлтом халате с серебряными узорами. Он не кричал, не зазывал утренних клиентов, да и вообще был удивительно спокоен. Возле его локтя стояли небольшие весы. Синдар как раз задержался, беседуя со знакомым купцом, а я всё приглядывался, пытаясь понять, чем же торгует этот человек. Товара позади него не было. Выносного прилавка — тоже. Однако у его лавки стояло аж четыре представительных детины в куртках, почти полностью покрытых металлическими пластинами, сверкающих чешуёй шапках и широких жёлтых шароварах. На поясах у них покачивались обитые железом дубинки. Морды у всех были профессионально суровы.

Наконец, к лавке подошёл странный мужчина в необычно объёмной, многослойной одежде с острыми складками. Он достал полупустой мешочек и положил его на прилавок. Старик оживился и, вытряхнув из мешочка горсть серебряных монет, ловко сложил их на весы и о чём-то спросил клиента. Тот ответил по-вестанийски, но с необычным певучим акцентом. Старик согласно кивнул и, положив на другую чашу гирьку, добавил ещё грузик, ещё… Когда чаши уравновесились, старик сгрёб монеты в коробочку, снял гирьки и стал доставать тяжёлые бронзовые и медные монеты. Положив их на чашу, он достал другие гирьки, значительно больше первых, поставил на чашу и стал досыпать монеты, пока не уравнял весы. Ссыпав медь обратно, он с поклоном передал мешочек человеку и уселся за стойку. «Меняла», — подумал я. Меняет деньги за процент.

Синдар двинулся дальше, мы с Шангаем — за ним. Вот он опять с кем-то переговорил. Казалось, купец только и делает, что разговаривает. Его не интересовали товары, на цветное и пахучее многообразие он только кидал равнодушный взгляд и проходил мимо. Исключения делал только если торговец был ему знаком. На прилавках лежали разные фрукты, одуряюще пахнувшие копчёности, ткани, сёдла и кожа. Я задержался у прилавка с тканями и пощупал их. Это была плотная шерсть, возможно, овечья. Расцветки тканей были тусклыми: коричневые, чёрные, грязно-жёлтые, горчичные, болотные тона. Белой шерсти вообще не было.

Затем мы остановились возле лавки с сёдлами и ремнями. За прилавком находился давний знакомый Шангая, судя по тому, как они крепко обнялись и завели оживлённый разговор. Вокруг лежала и висела различная кожаная сбруя, ремешки, пряжки, украшения из меди и серебра. Конструкции пряжек заметно отличались от известных мне. Вместо язычка, который вставлялся в отверстия на коже, тут были клиновидные зажимы. Ремешок пропускали в бронзовую плоскую петлю, в которой уже болтался медный клинышек, которому не давали выпадать из петли специальные расширения. Меня заинтересовало, насколько плотно держится подобная конструкция. Я взял ремешок, просунул его в петлю, прижал зажимом и подёргал. Держится достаточно плотно. Но если дергать долго, скорее всего, выскочит. Странно. Если бы такая конструкция была ненадёжной, её бы не использовали. Тем более караванщики. Шангай заметил моё недоумение, подошёл и, распустив конструкцию, показал, что под клин должна засовываться специальная рифлёная тонкая кожаная полоска, которую я принял за простое украшение. Я хмыкнул.

— Россиясса ва тонган ираксави? — спросил Шангай.

— А? Да. У нас ремни делают по-другому. Есть на чём нарисовать?

Шангай спросил торговца, тот, пожав плечами, скрылся в лавке и вернулся, неся лист странной толстой бумаги. Она была сделана из плотно спрессованных листьев какого-то растения, что-то вроде кукурузных листьев, как лист привычной нам ОСВ-фанеры. Ещё он принёс тонко обточенный уголь в специальной деревянной держалке. Я высунул язык, как в детстве, и принялся тщательно выводить линии. Нарисовал простую квадратную пряжку с поперечиной посередине, на ней язычок, потом ремень с дырочками. Под конец напрягся и изобразил ремешок с застёгнутым язычком. Торговец поскрёб подбородок и задумался. Потом принёс два куска медной проволоки и предложил собрать конструкцию. Ну, чего бы и нет? Плоскогубцы здесь вряд ли найдутся… Жестом показал, что нужен молоточек и зубило. Шорник молча кивнул и принёс.

Первым делом свернул проволоку буквой «П» и отрубил лишнее. Примерил кусок на поперечину, прикинул, сколько запаса нужно на петли, отрубил. Вымерял размер язычка с петлёй, опять отрубил. Немного постучал молоточком, загнул язычок на поперечине, чтоб двигался свободно и не застревал. Приложил поперечину к П-образной пряжке, загнул петли и пристукнул, чтоб поперечная планка не шевелилась. Затем загнул ножки пряжки и простучал. Так… Теперь нужен ремень. Показал на ближайший ремешок по размеру пряжки: «Можно?»

Торговец кивнул. Вытащил, примерился. Шило нужно. А ещё лучше — стамеска. Показал, что прорубаю отверстие. Торговец подумал-подумал и принёс что-то вроде плоской отвёртки. Я прорубил квадратную дырку под язычок в паре пальцев от края ремня, надел поперечину, сложил петлю, прорубил ещё два отверстия в двойной коже и временно скрепил проволокой. Показал конструкцию зрителям. Затем обернул ремень вокруг пояса и наметил четыре отметки под отверстия. Затем аккуратно вырубил и лёгким движением застегнул ремень на талии.

— Всё! — объявил я.

Торговец, Синдар и Шангай чесали затылки. Я снял ремень и подал торговцу. Тот поиграл пряжкой, простёгивая в дырочки, подёргал.

— Аш хатун! — вскричал он.

Я аж дёрнулся. Торговец с размаху хлопнул себя по бедру и протянул руку. Я пожал ему запястье.

— Ма — Лигай! — сказал он.

— Ма — Олег, — сказал я.

Он неистово затряс мне руку, а Шангай засмеялся. Шорник лыбился во всю пасть. Синдар улыбнулся и сказал:

— Олег ва син эрек! Ба матахтур, Лигай!

Торговец энергично закивал. Отпустив мою руку, он убежал куда-то внутрь и буквально через секунду вынес кожаный мешочек и буквально впихнул мне его в руки. В мешочке звякнуло. И я повеселел. Но он этим не ограничился, взглянув на прилавок, он вытащил из кучи широкий ремень с резными прокрашенными узорами и протянул мне.

— Ух ты! Это мне? Спасибо, Лигай!

Я взял ремень, поклонился и улыбнулся.

— Пусть эта пряжка принесёт тебе в тысячу раз больше, Лигай! — сказал я и потряс полученным мешочком над своим неказистым прототипом.

Синдар одобрительно кивнул. Затем мы поочерёдно обнялись с Лигаем и двинулись меж рядов дальше. Настроение моё улучшилось до небес. Вот так, нежданно-негаданно, я получил и ремень, и первые в этом мире деньги. Мешочек был не сказать что битком набит, однако это были монеты. Мои первые монеты! Заглядывать внутрь я почему-то постеснялся. Потом.

Мы вышли за пределы рядов и направились по параллельной улице вглубь города. Шли недолго, буквально у второго дома мы свернули в открытые ворота. Это место точно не было постоялым двором. Скорее складом или пакгаузом: на середину вытоптанной площади из белого песка выходило несколько закрытых ворот, а в глубине стояло небольшое здание с небольшим возвышением перед входом. На возвышении, под навесом, стоял небольшой стол и валялись подушки. За столом сидел не слишком приятный сухой тип с крючковатым носом, в шёлковом халате изумрудного цвета.

Синдар явно не был с ним на дружеской ноге, поскольку ни ручкаться, ни обниматься не стал, а отвесил довольно глубокий поклон шага за три. «Шишка, что ли, местная?» — подумал я и взглянул на Шангая. Вслед за спутниками склонился. Тип свысока оглядел нас и ленивым жестом пригласил за стол. Я было дёрнулся, но был аккуратно остановлен Шангаем. За стол с неприятным типом сел один Синдар. «Ну, не больно-то и хотелось», — подумал я и стал внимательно наблюдать. Караванщик говорил вкрадчиво, довольно сильно отличаясь от своей обычной манеры переговоров. Явно не позволял себе ничего лишнего, без шуток и улыбок. Говорил, понижая голос, и время от времени кланялся. Тип спесиво прислушивался к нему и лучился превосходством. За нами появилось ещё несколько просителей, которые поклонились хозяину непонятного двора, но не приблизились, опасаясь мешать переговорам. Синдар сказал знакомое слово «финхаэллен», и тип слегка оживился. Задал несколько вопросов, напустил на себя скучающий вид и милостиво кивнул. Синдар махнул Шангаю и что-то коротко сказал. Тот кивнул и, подхватив меня под руку, направился обратно.

Мы вернулись на постоялый двор. Шангай позвал Рамункара и отдал короткий приказ. Парень согласно кивнул и убежал куда-то вглубь двора, а мы направились в комнаты. Возле своей постели я обнаружил аккуратно сложенную стопкой чистую одежду. Неизвестная прачка добилась просто ослепительной белизны. Я взял парусину в руки. Ух ты! Непонятно как, но она стала ещё мягче! С ткани исчезли все высолы и загрязнения, которые мне так и не удалось отстирать, несмотря на все усилия. Только мой солёный Стетсон не изменился в жёсткости, однако тоже стал значительно белее. Я скинул халат и надел рубаху. Натянул штаны и вставил в петли новый ремень. Не, ну такую красоту грешно прятать. Я заправил рубаху в штаны и стал ещё больше похож на ковбоя. Хм… Сапогов не хватает.

Шангай критически осмотрел меня. Покопался в своей сумке и вытащил отличный кожаный жилет. Крикнул кому-то, и мне действительно принесли сапоги. Мысли он читает, что ли? Я уж было расцвёл, но Шангай усмехнулся и слегка обломал мои мечты. Как я понял, вещи мне дают на время. Видимо, чтоб произвести определённое впечатление на кого-то. Я полностью оделся, нацепил нож на пояс. Шангай кивнул.

— Хатан! — сказал воин.

— Топор? — спросил я.

Он кивнул и показал, что рубит.

— Хатан! — повторил он.

— Ну, хатан, так хатан…

Я подтащил к ногам сумку и достал топорик. Долго размышлял, как же его нести. Помог Шангай. Он быстро соорудил петлю из кожаного шнура на поясе и подвесил топор. Критически осмотрел. Передвинул, кивнул. Затем облачился сам и повесил саблю на пояс. Указал мне на шляпу. Я пожал плечами и надел. Затем сунул соломинку в рот и походил по комнате, изображая Клинта Иствуда. Шангай одобрительно усмехнулся и махнул рукой. Мы вышли. На беду нам попалась Талва со своими боевыми грудями. Я подавился соломинкой. Совсем не по-ковбойски. Талва засмеялась. Я лихо сдвинул шляпу на затылок, вернул симулятор папиросы в угол рта и прошёлся, будто из-под меня выкрали лошадь. Талва озадаченно примолкла. Я сощурил глаза и посмотрел в зака… В рассвет. Шангай заржал и испортил момент. Зараза…

Во дворе запрягали повозку. Мы с Шангаем забрались в возок, где уже сидели братья-поварята, которые явно оценили мой прикид и выпучили глаза. Рамункар правил. Объехав рынок по широкой дуге, мы вернулись во двор надменного типа. Поварята с Рамункаром крайне осторожно спустили из фургона бочку и подкатили к крыльцу. Затем вынесли красный свёрток и с поклонами поднесли неприятному типу. Тот развернул его. В свёртке оказались те самые красно-фиолетовые фрукты. Синдар приосанился. Глаза крючконосого алчно блеснули. Он крикнул что-то, и слуги побежали отворять ворота склада. Затем они стали загружать в фургон какие-то квадратные брикеты размером со шлакоблок. Вынеся штук пятьдесят брикетов, ворота опять закрыли. Всё время разгрузки-погрузки мы с Шангаем изображали терминаторов. Только солнечных очков не хватало. Синдар опять низко поклонился желчному типу, и тот ответил явно благосклонно. Мы забрались в фургон и уехали. Стоило нам выехать за ворота, как Синдар расхохотался и хлопнул нас по плечам.

— Олег ва син эрек!

Шангай ухмыльнулся. Я понял, что Синдар считает, что вместе со мной ему сопутствует удача. Ну, я совершенно не против. Оглянулся на странные брикеты. Что же это такое? Серовато-белые, кажется, блестящие. Хм. Соль⁈ Я потёр палец о брикет и сунул в рот. Соль!

— Сал? — спросил я.

— Сал. — подтвердил Синдар и улыбнулся.

Не понимаю, с чего такие телодвижения из-за обычной соли. Может быть, есть какие-то сложности, которые я не понимаю? Я припомнил лицо повара, когда я сыпал соль в свой эксперимент. Высыпал тогда граммов сто, и лысого аж перекосило. А сколько вообще стоит соль? Я сунул руку в карман и вытащил кошелёк. Внутри было восемь монет: две серебряных и шесть бронзовых. Это много или мало? Я тронул за плечо Шангая. Показал ему монету.

— Шангай, как это называется?

— Бинтар, — ответил воин, поглядев на ладонь.

— А это много? Сколько стоит соль, то есть — сал?

— Тан бинтар. — ответил он и показал два пальца.

— Две серебряные монеты за один блок соли⁈ — я удивился.

Синдар обернулся к нам и перелез в фургон.

— Кама даскет ва сингари?

— Олег манах ва бинтар-экке, манах ва лодда сал.

Синдар кивнул. Мы приехали обратно, и, пока фургон разгружался, он отвёл меня в трапезную, где мы уселись на подушки и я выслушал краткую лекцию по местной экономике. Синдар и Шангай битых два часа растолковывали мне основные денежные единицы Вестарии. В общем, насколько понял, в ходу были целых пять денежных единиц.

Кант — мелкая монета, производимая из меди; пил — бронза; бинтар — серебро; лигур — золото; ридан — тоже золото, но весом в пять лигуров. За один кант можно было купить: лепёшку, стакан вара, миску каши — один обед. Да. В любом городе Вестарии один кант — одна трапеза. Очень удобно, на самом деле. Порции, правда, могли чуть отличаться. Но за этим следили, и подающего кукольную чашку напитка с блюдечком каши могли здорово наказать. Как именно, пока непонятно. Бронзовый пил состоял из двадцати кантов. Бинтар — десять пилов, то есть двести медяков. Двести порций еды. Один брикет соли весил примерно пять кг. Два серебряных за него — четыреста медяков. А лошадь стоила от десяти до ста бинтаров. Пять брикетов соли равно — не чистопородная, но вполне рабочая лошадка. Один золотой лигур стоил двадцать серебряных. Был он величиной с ноготь большого пальца. Ни одного золотого в кошельке Синдара не нашлось. И, как я понял, большим спросом они не пользуются. Ридан имел размер примерно в пятирублёвую монету и весил ровно пять лигуров. Сто серебра. Один породистый жеребец, или пятьдесят брикетов соли в возке. Двадцать тысяч мисок каши. Неделя еды для тысячного войска…

Я совершенно иначе взглянул на груз.

Если один брикет — два серебра, то один килограмм соли — четыре пила. Восемьдесят медяков. Сто грамм соли — восемь медяков. Мой нож стоил два бронзовых пила. Топор из-за качества стали — четыре серебра. Кожаная безрукавка — десять-пятнадцать меди.

За время этого объяснения я выучил множество числительных и названий предметов, но так и не понял, почему соль стоит так дорого.

— Синдар, почему соль так дорого?

— Олег, мы в городе Салендави (Добрая соль), в Вестарии есть только один город, где интави соль. Солью торгуют четыре ламар.

Ага. Интави — добывают, ламар — семья.

— Семьи могут добывать больше соли. Ка лам дарза. (Им невыгодно). Они держат мартан (воинов) у солёной пещеры, и доз наамар (никто не может) добывать соль и торговать ею, кроме семей.

— А добывать соль из моря?

— Их мадар (если нагреть) морскую воду на огне, соль её станет горькой и ядовитой. Человек от неё данах (болеет).

— Хм…

Однажды я был в Крыму и видел собственными глазами, как там добывали розовую соль из морской воды. Гид очень подробно рассказывал о производстве соли. Я даже запомнил слово «рапа», означающее насыщенный солевой раствор после первичного выпаривания воды. Но да, на огне её не нагревали. Более того, даже сложенная в финальные сухие кучи, соль могла быть употреблена в пищу не ранее чем через три-четыре месяца, избавляясь от лишних минералов.

— Олег, ты кадан лосдави (знаешь способ) готовить добрую соль из морской воды?

— Да. Знаю. — я кивнул.

Синдар откинулся на подушки и замолчал.

— Это трудно. Необходимо много людей и подходящая земля.

— Земля?

— Да. — я помахал рукой, изображая, что пишу.

Шангай молча встал и принёс знакомый набор для письма. Я нарисовал систему прудов, знакомую по Крыму. Нарисовал каналы между ними и изобразил человечка на краю пруда для масштаба.

— Амар, — ткнул его я, чтобы он не сошёл за козявку.

Провёл линию моря и нарисовал каналы в первый пруд, задвижки и людей рядом с ними. Синдар заворожённо смотрел.

— Море. Открываю задвижки. Заходит на твёрдую землю. — я постучал по столу костяшками и налил немного чая на стол. — Твёрдая бар. Невпитывающая. — указал на лужу. — Солнце греет, воды немного, становится солёной. Много дней. Шестьдесят солнц.

Я нарисовал задвижки на втором пруду.

— Пока морская вода стоит под солнцем в первом бассейне…

— Басени?

— Бассейн, — я обвёл рукой пруд.

— Марашта?

— Да, яд выпадает вниз. Вода становится очень солёной. Проверить готовность можно яйцом…

Я остановился, поняв, что не видел яиц здесь. Нарисовал яйцо, чуть подумав, нарисовал рядом курицу.

— У вас есть такие… Ящерицы? Блин. Мадава?

Шангай достал вяленое мясо. — Мадава?

— Нет, ящерицы! — нарисовал рядом с курицей ящерицу.

— Барка?

Я ткнул в яйцо.

— Барка-инта?

— Ну вот, мы кладём яйцо на воду, если не тонет… — я нарисовал яйцо, лежащее на воде. — Рапа готова. Открываем задвижки и рапа стекает в другой бассейн. Ждём ещё шестьдесят солнц, соль выпадает вниз, сливаем пресную воду, сушим, собираем соль, промываем, складываем в кучи и снова ждём. В целом, это занимает год.

Синдар потрясённо молчал.

— А, забыл. Каждый следующий бассейн должен быть выше другого на четыре пальца. Пять сантиметров. Тогда сначала оседает плохая вода, а потом с соли легко отвести пресную воду.

Синдар поднял на меня глаза.

— Олег. Ихва (если) у меня дантари (получится) добыть соль из морской воды, я туунгамар (стану богатым человеком). Тогда половина моих богатств — твоя.

— Спасибо, Синдар. Но моя идея ничего не стоит без работы. Я просто видел, батар, как это делается. Это будет твой труд, твой заработок. Если ты дашь мне даже сотую часть, я буду благодарен.

Синдар внимательно на меня посмотрел и кивнул.

— Я зажёгся. Ты, матур (прав). Это надо сделать. Но и ты андахи (унижаешь) себя. Любой торговец Вестарии отдал бы столько, чтоб знать этот секрет.

Синдар бережно свернул рисунки и спрятал их на груди.

Потом мы перекусили, выпили вар и вновь отправились на рынок. Рассвело. Фонарики уже погасли. То тут, то там раздавались вопли зазывал, каждый из них придумывал какие-то свои способы привлечь клиентов. Я видел плотные тканые ковры, сияющие змеиным узором сабли, прочные кольчуги и доспехи, украшения… Возле лавки с камнями я остановился и загляделся. На светло-серой ткани лежали сияющие самоцветы. Только огранка была очень непривычной. Они в основном имели фигуры круглых или каплеобразных кабошонов, а не привычные нам грани. Заинтересовавшись, я спросил цену крупного рубина. Не так дорого, если сравнивать с породистым жеребцом. Торговец просил половину ридана. В нашем мире такой камень стоил бы наверняка несколько миллионов вечнозелёных. А тут лежал себе на простой ткани, даже не накрытой витриной. Нет, охрана, конечно же, была. Целых два здоровяка с дубинками, которые бдительно следили за мной. Я поцокал языком и отрицательно махнул головой. Торговец тут же сбросил цену до двух лигуров.

— А какие камни у тебя самые дорогие?

Торговец показал мне два чёрных полупрозрачных кристалла. По виду хороший морион. Чёрный хрусталь. Ценой в три ридана. Хм… Назывались они — ишшардави. Словарного запаса надолго не хватило, я поблагодарил торговца и тронулся дальше. Синдар с Шангаем оказались далеко впереди. Ещё на одном прилавке я увидел украшения из раковин и жемчуг. Оказывается, жемчуг стоил ничуть не дешевле рубина, если смотреть по весу. А крупная розовая жемчужина стоила и вовсе больше морионов. «Надо поковырять ракушки, когда вновь окажусь у моря», — подумал я.

Откуда-то потянуло шлейфом сладких дурманящих запахов, и я обнаружил лавку с масляными духами. Продавались они в тонких фарфоровых флаконах и деревянных баночках. Я понюхал несколько. Очень тяжёлые, плотные ароматы. Интересные и необычные. Не припоминаю таких запахов на Земле. Узнал только запахи сандала и корицы. Попялился на разнообразные пыряла и ножи у оружейников. Сходил к меняле и обменял один бронзовый пил на девятнадцать медных монет. Одну монету меняла забрал себе. Не очень выгодно. Пообщавшись с ним немного, узнал, что процент зависит от суммы обмена. Например, если бы я обменял золотой ридан на серебро, меняла бы взял только одну медную с шестидесяти.

Нашёл лавку сапожника. В этом мире пресмыкающихся было гораздо больше млекопитающих, их кожа стоила значительно дешевле, и я просто офигел от разнообразия расцветок различных чешуйчатых сапог и туфель. Земные питоны и крокодилы побледнели бы от зависти вместе со стилягами. Тут были и красные, и чёрные, и жёлтые, и пёстрые сапоги с совершенно разными рисунками. Даже голубые нашлись. Естественного цвета рептилии. Надо же.

Стоила чешуйчатая обувка совсем недорого. Я спросил, которые из ассортимента подойдут для передвижения по пустыне и не будут промокать в лужах. Торговец указал на серые плотные сапоги чуть выше лодыжек. Похоже, они делались из кожи ездового ящера. Стоили всего-навсего десять медяков. Опять странно. Выделка, нарезка и сшивка обуви — всего десять обедов⁈

Тут же надел обновку и отправился на поиски жилета из кожи. Уж больно понравилось ходить в плотной безрукавке. Карманов бы ещё. Отыскал лавку с кожаной одеждой. Торговец был радушен и весел, бойко помогал накидывать жилеты один за одним и улыбался. Карманов на жилетах, к сожалению, не было. И я решил попытать удачу.

— Уважаемый, я могу предложить вам способ привлечь покупателей и получить хорошую прибыль. При удаче это новшество поможет вам стать очень богатым человеком. Меняю эту идею на жилетку, которую вы доработаете на основе моего предложения.

Торговец заинтересовался и кивнул.

— У вас найдётся листок с ручкой? Тьфу, со стилом?

Торговец кивнул, но принёс мне вместо листка бумаги табличку из мягкой глины и острую палочку. Я нарисовал куртку с карманами и бахромой в стиле ковбоев Дикого Голливуда. Указал на врезные и нагрудные карманы, показав, что кладу туда что-нибудь. Странно, но карманы его заинтересовали не слишком, а вот бахрома пришлась по вкусу. Ну, я пытался.

В итоге я изобразил на глине простой кожаный жилет с накладными карманами на груди и пуговицами, а также врезными карманами с боков. Ещё минут десять потратил, чтобы объяснить, чего именно хочу, и выбор понравившейся кожи. Мы пожали руки, и торговец велел приходить на следующий день. Он обмерял мои плечи и талию верёвкой, зачем-то измерил расстояние от бёдер до подмышек и махнул рукой. Я попрощался и огляделся в поисках моих друзей. Их уже не было видно.

Нашёл парней спустя минут пятнадцать поисков. Синдар и Шангай восседали на каких-то мешках в лавке торговца пряностями и, посмеиваясь, торговались. Я пожелал хозяину лавки удачного дня и присоединился к компании. Шангай оглядел мои сапоги и одобрительно кивнул. Синдар сторговался с продавцом и приобрёл мешок чего-то душистого. Мы двинулись дальше.

Внезапно мне на глаза попалась лавка с загадочными магическими камнями. Я остановился и внимательно пригляделся. Формы у всех были совершенно разные, как и материал. Камни лежали на каменном прилавке, покрытом узорами. Узоры эти были нанесены явно неспроста. Скорее всего, они блокируют работу артефактов, иначе бы тут всё искрило, сияло, дуло ветром и нагревало всё вокруг. Подошёл к торговцу, пожелал удачного дня и попытался определить, что для чего предназначено. Так, судя по форме и цвету, вот эти две капли — местные кондиционеры. Плоские кругляши — светильники, которые я уже видел. Квадратные, прямоугольные, камни, похожие на кости, камни шарообразные, кубические и овальные.

— Ты сам делаешь эти артефакты? — спросил я.

— Нет. — Торговец покачал головой. — Я беру их в Рафиде у мастеров и везу на рынки.

— Могу я взять их в руки?

— Надар (конечно), но будь хартави (осторожен).

Я взял каплю, поднял с доски и в тридцати сантиметрах от прилавка она подула на меня прохладой.

— Сколько стоит эта?

— Двенадцать кантов.

Серьёзно? Всего двенадцать медяков за камень, который долго шлифовали, гравировали и наполняли магией?

— А сколько дней он будет работать?

— Пятьдесят, достойный.

Ясно. Значит, они не вечны. Я взял следующий, объёмный серый квадрат размером чуть больше сигаретной пачки. От него подуло горячим воздухом. Обогреватель. Я потянулся к камню в виде кости, но торговец перехватил мою руку.

— Син-маран (камень смерти), он нужен, чтоб долго хранить мясо. Без надам-син брать нельзя.

— Надам-син?

Торговец показал мешочек, расшитый странными узорами.

— Артефакты держат в нём, они не работают и не хафтур си (тратят силу). Из него можно достать камень, когда он нужен.

— Сколько стоит надам-син?

— Один пил.

— Беру.

Торговец кивнул и протянул мне мешочек. В него явно поместились бы несколько артефактов. Я расплатился и продолжил рассматривать камни.

— Скажи, уважаемый, а есть ли камни, чтоб разжечь костёр?

— Вот, — он показал мне на небольшой чёрный цилиндр.

— А нет ли такого камня, чтоб приготовить на нём пищу?

Он молча указал на те самые квадратные камни.

— Скажи, если я возьму зажигалку и световой камень, а к нему и вот эту плитку, сколько это будет стоить?

— Два пила, достойный.

— Вот, возьмите.

Торговец принял деньги и почему-то посмотрел на меня с лёгким разочарованием. Я не понял, почему. Отойдя от лавки, я наткнулся на Синдара и Шангая, которые тоже смотрели на меня неодобрительно. Шангай даже с досадой покачал головой.

— Чего?

— Олег, надо торговаться. Ты лишил торговца мандахи.

— Чего-чего я его лишил⁈

— Мандахи. Радость от торговли. Ханасу (искусство общения) требует долгой торговли.

— Ну, прости. Я знаю ещё слишком мало ваших слов, чтоб овладеть этой самой ханасу.

Синдар кивнул и сказал: «Я виданва (обязательно) этим займусь. Это нехорошо. Смотреть за тобой неинтересно. Пойдём. Я покажу тебе ханасу».

Я вспомнил трёхчасовые переговоры с Нодвейром на стоянке у моря и слегка загрустил. Не, я не против подобных стенд-апов, но когда нифига не понимаешь, это довольно грустно. Опять рэп-баттлы сочинять в голове?

Мы двинулись по проходам к центру рынка. Интересно, а самые лучшие места с краю или в центре? Вспомнил, как ходил по рынкам в родном городе. Почему-то, даже пройдя мимо первых продавцов и спросив цену, я обычно шёл вглубь в поисках лучшей цены или товара, но неизменно возвращался к первой встреченной лавке и покупал там. Были исключения, конечно, если товар попадался хороший или цена была вкусной, но обычно какая-то магия приводила меня обратно к первым встреченным торговцам. То есть, по идее, крайние места — самые выгодные. Но мы шли в центр рынка. Ассортимент товаров сменился. Ткани стали более тонкими и яркими, кожа приобрела особый блеск, ароматы стали тоньше и изящнее, а глиняная посуда сменилась чеканной медной, бронзовой и серебряной. В лавке с шикарной художественной медью сидел бородатый старик, которому Синдар отвесил низкий поклон. По-настоящему уважительный. Если торговцу солью Синдар кланялся угодливо, но совершенно формально, старик удостоился искреннего уважения караванщика. Старик улыбнулся и заговорил, а я пытался угадать по интонациям и жестам смысл незнакомых слов.

— А, Синдар-адам, давненько тебя не было в наших краях.

— Долгих дней тебе, Хаммал-баси, рад видеть тебя в добром здравии. Скажи, как поживает твоя семья, здоровы ли твои внуки?

— Все здоровы и полны жизни, благослови их Медева. Амир, негодник, осмеливается говорить, что дедушка засиделся в лавке. Иди-ка кушать малван и пить сладкий хаттер, чего греть седины на душном базаре? Так ведь, Амир?

Из лавки вынырнул крупный бородатый здоровяк, который обнял Синдара и Шангая, улыбаясь так, будто получил миллион золотых. На слова старика он махнул рукой и ответил:

— Бросьте, Хаммал-ага, разве можно вас заманить даже медеваасаном хоть на пять шагов от базара?

Старик тихо рассмеялся.

— Ну, предложи мне госпожа Медева напиток жизни, я, пожалуй бы соблазнился. Будь осторожен, Амир, она может услышать и прийти. И тогда я ещё тысячу лет буду давать тебе мудрые советы и учить твоих правнуков держать резец!

Здоровяк в ужасе закрыл голову руками и произнёс со стоном:

— Воистину благословенный бы день наступил, Хаммал-ага! Тогда я тут же бы покинул сей бренный мир от великой радости, что семейное дело будет под самым надёжным присмотром!

Старик опять рассмеялся.

— Видишь, Синдар, насколько он обнаглел? А ведь буквально вчера обнимал мою ногу, громко плакал и пускал горячие струи на мои сандалии.

— Если вас это осчастливит, о многомудрый, я готов пустить струю и сейчас!

— Придержи свои воды внутри, ручеёк! Я обойдусь сладостными воспоминаниями.

Меж тем Синдар сменил позу и стал похож на нахального воробья.

— Скажи-ка, старик, а почём вооон та побрякушка?

— Этот прекрасный кувшин, юный фаттах?

— Да, да, вот эта кривуля, будто бы выбитая ребёнком.

Все присутствующие, кроме караванщика, уселись возле лавки на подушки, предусмотрительно разложенные под навесом. Я оглянулся. Торговцы из соседних лавок вынесли маленькие табуретки, некоторые взяли чашки с напитками. Зрелище им было явно знакомо и, судя по довольным улыбкам, представляло определённый интерес.

— Ты что, ослеп, или наелся помёта кандавра, что не можешь отличить произведение искусства, достойное царей и богов, от поделок детей? Ладно, из жалости к твоему убожеству и из-за моей беспечной щедрости, я отдам этот сосуд мудрости и мастерства всего за два ридана! Если они найдутся у такого нищего бродяги, конечно. Просто полюбоваться им ты можешь всего за медяк.

— Я не против получить медяк за созерцание настолько косой редкости, старик, но благородство моего сердца не позволяют грабить твои седины. Оставь его себе, видит небо, он пригодится в твоём безумии! Старик, если хочешь, я дам тебе ещё один, чтоб унести эту гадость в пустыню! Видишь ли, я собираюсь её очистить от басчи-гах, а более страшного оружия я ещё не видел! Просто кину твой кувшин в центре песков, и демоны побегут сами! Потом мы укроем его тёплым навозом от тысячи кобылиц, высадим прекрасные благоуханные каланды и избавим мир от этой адской посудины!

С этими словами Синдар вынул из кошелька медный кант и бросил его на прилавок.

— О, горе твоим достойным родителям, видать Басчи-Калан отнял последние крохи разума, юноша, и поселил гахура в твоих глазах! Теперь это мерзкое создание меняет воистину прекрасное на картины ада и шевелит за тебя языком. Забирай эту редкость за полтора ридана и выпей вина. Сила красоты этого кувшина пробудит свет, и проклятый тогда покинет твою пустую голову, и откроется истина! Глядя на этот прекрасный сосуд — любая красавица соблазнится им, выйдет за тебя замуж, и ты сможешь познать счастье! А затем передать эту редкость детям!

— О, старик, боюсь я не смогу принять ласки того чудовища, которое сможет соблазнить вид этого адского горшка! Его создал твой больный разум и похмельная рука, возьми ещё медяк и попроси света у неба, а я, так уж и быть, избавлю твой дом от этого проклятия!

— Да ты, никак, вор? Хочешь ограбить несчастного мастера и оставить голодными его детей и внуков, забирая божественный шедевр всего за ридан и два лигура? Так и быть, я приму твои два медяка и подам вара этим почтенным, чтоб смыть всю скверну, что слушали их уши, но работу свою отдам лишь за звонкое золото! Если глаза твои поразили черви, возьми его в руки, проведи ногтем и послушай райское пение! Будто мёд стекает с неба!

Старик взял чеканный эмалевый кувшин в руки и щёлкнул по нему ногтем. Звенящий и сильный звук отразился от каменных стен старых лавок и поплыл над торговой площадью.

— О, боги! На ощупь он ещё более мерзок, старик! — заявил Синдар, перебрасывая сияющий синью и золотом сосуд из руки в руку. — Смотри, я даже не могу его надолго удерживать в руке! Кожа будто плавится от проклятого прикосновения! А звук, о, что это за звук! Будто каракал выполз из бездны моря и чавкает тысячью мокрых пастей! Из уважения к голодной семье безрукого мастера, я дам ещё два канта, чтоб унести его и спасти этот благословенный город! Чем ты его делал, почтенный? Наверное, левой ногой наступил в червивое гуано, стряхнул и решил, что сойдёт и так?

— О, горе мне, горе! Тысячу ночей я не спал, проводя каждую бороздку, выстукивая каждый лепесток чудесных трав в поющем металле! Каждый раз, беря инструменты в руки, мне казалось, что вокруг стояли дивногрудые спутницы золотоглазой госпожи, а их песни, кружась, навек отпечатались в звонкой меди! Краску на эмаль я собирал с крыльев тысяч небесных мотыльков, а на золото ушло не менее головы дракона! Я ждал, что придёт достойнейший царь и кинет свои богатства к моим ногам, только чтоб пить сладкий рубиновый эллендаль и любоваться моей эмалью, а пришёл грязнозадый слепой безумец и хочет забрать мой шедевр всего-то за жалкий ридан! О, горе мне, горе! Швыряй своё жалкое золото в пыль, нечестивец, забирай сей драгоценный светоч и убегай, пока я не передумал!

— Видать, змея просочилась под твою кошму, старик, и укусила тебя ночью прямо в глаз! Смотри, видишь, этот листок кривее остальных, а прочие и вовсе пляшут в пьяном танце! Видать, ты из-за яда перепутал крыло мотылька с задницей больной эндави и наскрёб присохших остатков с хвоста! Впотьмах шуршали эрданы, и ты принял их за голоса дэви! Из сострадания к твоим ужасным мукам, я накину целый пил, чтоб ты сходил к демартану и он очистил твой больной разум! Держи, слепой мастер, пусть пойдут эти деньги на благо твоей семье, а богиня дорог наверняка дарует мне удачу за это благодеяние!

Они торговались почти два часа. Из лавки дважды появлялась смешливая девчушка, принося нам кувшин с холодным варом. Торговцы вокруг время от времени похохатывали, вокруг постепенно собралась толпа, которая разочарованно выдохнула, когда почтенный Хаммал уступил наконец свой кувшин за двадцать бинтаров.

Они обнялись, явно довольные друг другом, старик аж крякнул и просветлел лицом.

— Давненько у меня не было столь хорошего торга, Синдар-адам. Я рад, что дорога вновь привела тебя в наш город. Скажи мне, кто твой спутник?

— Это Олег, Хаммал-баси. Он пересёк море и прибыл к нам из далёкой России. Корабль их попал в лапы каракала, был утащен во тьму глубин, а ему самому пришлось плыть сначала в лодке, а потом и без неё, чтоб добраться до наших берегов.

— Воистину, интересные вести приносишь ты всякий раз, оказавшись на пороге моего дома! Я ни разу за свою долгую жизнь не слышал о стране Россия и не видел людей, пришедших оттуда. Его одежда необычна, хоть и проста. Он понимает вестарийский?

— Да, уже многое понимает. Мадаах его поражает. Он быстро учится и знает воистину удивительные вещи. Кроме того, я заметил, что он несёт удачу, Хаммал-баси.

— Какую же удачу он принёс тебе, дитя дороги?

— О, многомудрый, это стоит услышать…

Синдар в красках пересказал все наши совместные приключения, не скрывая даже планов по добыче соли, что весьма меня удивило. Видимо, этому старику он доверял абсолютно. А я только сейчас осознал, насколько ценной была находка этого дерева и насколько удачной была моя встреча с Синдаром. Старик слушал его с интересом, время от времени задавая вопросы и поглаживая бороду. Синдар как раз рассказывал ему о моём странном поступке, когда я потребовал две фляги и соль, как вдруг в голову мне ударила одна мысль, и я похолодел.

Я забыл выпустить газы из фляги с пурпуром.

Немедленно вскочив, я протянул тоскливую ноту: «Ляяяяяя!» Рисуя в голове ужаснейшие картины взрыва тухлой бомбы и моего позорного изгнания из гостеприимного дома, каравана, да что там… Унюхав это амбре, меня жабы погонят мокрыми тряпками из этого мира. Расталкивая людей, я бросился бежать.

Влетел во двор Викрана, словно за мной черти гнались. Опрометью бросился к нашей повозке и опасливо заглянул внутрь. Бурдюк лежал между ящиков и был похож на футбольный мяч. Это просто удивительно, что обыкновенная пробка, даже без резьбы, сдерживала подобное давление. Как бросил его между ящиков при начале движения, так ни разу не стравил воздух. А процесс явно шёл. Бурдюк выглядел угрожающим. Как габонская гадюка. Я осторожно взял его в руки и пошёл. Как сапёр, уносящий мину от жилых кварталов. Вышел со двора и призадумался: а куда мне идти дальше-то? В сторону рынка? Не. Жить ещё хочется. Пошёл вглубь города. Может, попадётся какая-нибудь помойка или вонючее производство, где моя диверсия пройдёт незамеченной.

Шёл осторожно, неся флягу как младенца, когда услышал какие-то крики. В паре сотен метров от трактира Викрана находилось ещё одно заведение, явно для более обеспеченных гостей. Во дворе журчал фонтан, что для пустынного города было явным расточительством. У ворот мялись два дюжих детины с дубинками и сам хозяин таверны. А внутри, судя по всему, назревало смертоубийство.

Я подошёл к воротам и прислушался к крикам. Внутри открытой столовой были видны официантки с шикарным бюстом, стоящие у колонн и с ужасом глядящие на происходящее в трапезной. Там переругивались две компании юношей в богатых одеждах. И они уже держали руки на эфесах богатых сабель. Хозяин заведения схватился за голову. Я посмотрел на происходящее, на бурдюк в руках, и тут меня осенило!

— Уважаемый, хотите, я остановлю безобразие?

Хозяин с надеждой взглянул на меня, но увидел мой топор на поясе и замотал головой.

— Нет, хандаджи, не смей! Это юноши из салаамар! Им нельзя причинять вред!

— Нет, я не достану топора. И никого пальцем не трону! Хотите, оставлю его у вас на время?

Глаза хозяина полыхнули надеждой.

— О, иди, хандаджи! И сделай скорее что-нибудь! Если кровь хоть одного прольётся в моём доме, мне останется только бежать!

— Хорошо, бегу, только дом потом придётся долго проветривать и чистить…

Не слушая меня, хозяин уже буквально толкал меня внутрь, при этом успев ловко выдернуть мой топор из-за пояса.

Я прошёл вперёд прямо в трапезную, снял шляпу и весьма куртуазно раскланялся с присутствующими.

— Джентльмены! Могу я вам предложить некий спор?

— Какой ещё спор, бродяга? Уходи, пока цел! — заорал юноша с тонкими усиками в оранжевом.

— Ну зачем же так невежливо? Я хотел поспорить с вами, что через минуту вы совершенно точно не будете желать крови друг друга. А потом вам будет весело, и вы эту шутку запомните надолго!

— Ха! — сказал юнец в зелёной одежде. — Сколько ставишь, почтенный?

— У меня есть один бинтар, достойный.

— Если ты сможешь рассмешить вон тех надутых варха, хандаджи, я докину к твоему серебру золото! Дырявить их кишки мне вовсе не хочется, но что поделать!

— О! Обещаю, самые умные из вас будут смеяться уже сегодня. Остальным понадобится чуточку больше времени.

С этими словами я подмигнул зелёному и закрыл нос рукой. Тот непонимающе на меня уставился. Ну, надеюсь, поймёт.

— Чужак, иди отсюда! — не унимался огненный товарищ.

— Сейчас, сейчас, достойный, только вот у меня был спор. Не хотите посмотреть чудесное преображение?

— Я слышал твою чушь! Быстрей!

— Смотрите, почтённые, сейчас из этого бурдюка вылетит очень плохой, но весёлый дух! Называется — птичка!

Тут я очень глубоко вдохнул и пошевелил пробку в бурдюке, стараясь стравливать давление помаленьку. Раздалось яростное шипение. До компаний сначала не дошло. А потом как дошло… Ага! Квашенные железы рапан — это вам не халва с кунжутом, парни. Сюрстрёмминг рыдает и нервно курит в сторонке.

Блевали все. Включая официанток. Случился френдли-файр, пардон.

Я слушал шипение, невнятные угрозы и неаппетитные звуки. Кто-то порывался меня убить, но сабли выпадали из дрожащих рук. Самый крепкий полз, опираясь на кинжал, но на полпути вконец обессилел и, кажется, потерял сознание. Слабак. Я заботливо повернул его голову набок. Потихоньку стравливая давление, вертел горлышком фляги в сторону самых стойких и стратегически отступал. Под конец я полностью выдернул пробку и услышал новые булькающие выдохи. Потряс флягой, закрыл пробку и вышел наружу, как герой боевика.

За спиной полыхал ад, как в «Крепком орешке». Ну, как полыхал. Взрывы-то были. Но не очень огненные. Страдания тоже были. Но не слишком смертельные. Что ж. Не все столь безжалостны, как старина Брюс. Я добежал до ворот и, наконец, выдохнул. Хозяин заведения чуть отступил.

— Какая страшная магия, чужак! Как она называется?

— Органическая химия, почтенный!

— Ни разу не слышал про такое колдовство!

— Простите, почтенный, но, пожалуй, я возьму свой топор и покину вас на некоторое время.

— Беги, и храни тебя Медева, хандаджи!

Я кивнул, забрал оружие у громилы и шустро ретировался. Позади доносились стоны и прерывистые проклятия.

Юркнув в гостеприимный дом Викрана, я вернул похудевшую флягу обратно в фургон и вымыл руки. Потом зашёл в трапезную и попросил кувшин вара. Поднялся на второй этаж и присел у окна. Я пил уже третью чашку, когда в проёме ворот заметил шатающуюся фигуру, идущую по улице. Это был тот самый грубиян в оранжевом. Его догнала потрёпанная бледная свита и уговаривала вернуться обратно. Юнец вставил саблю в ножны с третьей попытки и позволил себя утащить.

Смеркалось.

Вернулись Синдар и Шангай, я извинился за внезапное бегство и рассказал, в чём было дело. Потом мы ржали. Появился Викран, и пришлось рассказывать ещё раз. Снова смеялись. Когда наступило время ужина, Шангай пересказал историю всем караванщикам и подавальщицам. Потребовали подробностей. Мне пришлось изобразить всё в лицах. Успех был полным. Даже во время банных процедур караванщики всё ещё продолжали перекидываться шуточками и хохотать.

Утром мы вновь посетили рынок, где я забрал свой новый жилет. Синдар всё так же общался с различными торговцами и обменивал товары на другие. Ближе к обеду, когда фургоны уже были загружены, во двор Викрана пришёл давешний хозяин таверны и принёс мне восемь серебряных монет. Потом явился тот самый юноша в зелёном, в сопровождении крючконосого торговца солью. Юноша широко улыбался. А сухощавый соляной магнат внимательно посмотрел на меня.

— Значит, тебе, чужестранец, я обязан жизнью сына?

— Я не думаю, что столь умный молодой человек умер бы в той таверне, почтенный.

— Ха! Но ты избавил нашу семью от многих проблем, чужак. Я помню уговор! Возьми!

С этими словами юноша в изумрудном одеянии сунул мне приятно звенящий мешочек и расхохотался. Крючконосый ухмыльнулся и подозвал Синдара.

— Ты можешь закупить ещё соли с моих складов. Но поторопись. Сомневаюсь, что люди Фаттаха будут столь же благодарны, как мы. Говорят, над юным Метелом смеётся весь базар.

— Я понимаю, Сехмет-ган. Постараюсь сегодня до вечера решить все торговые дела и навещу вас, достойнейший.

Крючконосый медленно кивнул и покинул двор Викрана. Юноша на прощание помахал рукой. Я открыл кошелёк. Внутри лежало десять полновесных золотых.

— Это лигуры, или риданы, Синдар?

Торговец заглянул в мешок и рассмеялся.

— Риданы, Олег. Боюсь, ты даже более удачливый торговец, чем я! Деньги сами липнут к тебе!

— Тьфу-тьфу-тьфу, — сказал я и постучал по дереву.

— Зачем ты плюёшься?

— В нашей стране так принято делать, чтоб отвести беду или бороться со сглазом.

— Сглазом?

— Ну, это когда тебя сильно хвалят и наступает неудача в делах.

— И насколько этот ритуал помогает?

— На все сто! Меня ещё ни разу не сглазили, Синдар!

— Хорошо, я запомню. Плевать себе на спину?

— Нет, Синдар. Через левое плечо, три раза, и стучать по дереву. Тоже трижды.

— Какой странный обычай. Но я запомнил.

И тут в воротах появилась оранжевая фигура. Слегка напрягшись, я пригляделся. Нет, это был вовсе не тот юнец. Во двор шагнул намного более возрастной, плотный мужчина с курчавой бородой. Безошибочно выделив меня взглядом, он двинулся к нашему столику. Синдар низко поклонился. Я, на всякий случай, тоже. Не спрашивая разрешения, бородач налил себе в чашку из нашего кувшина, пригубил и сморщился.

— Значит, ты вчера не позволил моему племяннику убить сына Сехмета?

— Да, почтенный. Ваш племянник весьма вспыльчив.

— Ха! Это уж точно! Прям как я в молодости! Но ты оказался полезен. Держи!

Курчавобородый бросил мне ещё один кошелёк. Я не стал обижаться на его манеры.

— Ты Синдар из дома Иглаа?

— Да, достойнейший.

— И это твой человек?

— Да, он пришёл со мной, Фаттах-ган.

— Что ж, я дозволяю тебе торг с нашим домом, ахченджи.

— Благодарю, о достойнейший.

— Только спрячь своего человека до тех пор, пока вы не покинете Салендави!

— Последую вашему мудрому совету, достойнейший.

— Ха! Что ж. Жду тебя у складов.

— Благодарю, Фаттах-ган.

Толстяк поднялся и ушёл.

— Ну что ж. Олег, пожалуй, тебе и правда не стоит покидать дом Викрана, пока мы не выйдем в дорогу.

— Да без проблем, Синдар. Жаль, конечно, что не могу выйти на базар, но потерплю. Кухня у Викрана весьма хороша.

— И повара тоже, — засмеялся караванщик.

Я слегка порозовел. И открыл кошелёк. В нём лежало золото. Четыре маленьких монетки. Видимо, это были лигуры.

— А почтенный Фаттах не так щедр, как Сехмет, — заметил я.

Синдар поглядел внутрь.

— Ничего. Вряд ли я смог бы выручить хоть медяк за вонючий ветер, Олег!

— Ты прав. Мне грех жаловаться.

Мы посмеялись, а затем торговец кликнул Шангая, и они ушли. Я поднялся в комнату, пересчитал финансы и сгрузил в мешочек зелёного юноши. Никогда раньше не замечал у себя явных коммерческих способностей, но в этом мире за мной явно приглядывала богиня удачи. Или какой-нибудь Локи, что более вероятно. Эдак я и в олигархи выбьюсь к концу книги. Как усыновит меня древний аристократ, и я как спасу десяток принцесс! А в конце серии и вовсе императоров буду по носам щёлкать и богам советы давать. Чо я, хуже всех попаданцев, что ли? Вот, помнится, брали мы штурмом одну базу сикхов…

— Олег, Олег, спустись на землю! Читатель сейчас плеваться начнёт!

Я вздохнул и полез в мешок с артефактами. Уж больно интересно, как у них тут магия устроена.

— Система! Распознать артефакт и объяснить принцип работы!

Тьфу! Не прокатило. Повертев квадрат греющейся плитки в руках, я уставился на загадочный узор. Ничего не понятно.

— Привет, Искатель! Мир морей и пустынь предлагает тебе уникальную возможность приобрести редкий скин фарафарианского доспеха и базовый набор рун всего за 9999 кристаллов! Вместе с ним ты приобретаешь два фрагмента золотой будёновки, малиновую лыжу и доступ к Великому Магическому Колесу, плюс два бесплатных вращения и билет на Всемирный Чемпионат Пупыриков!

Замолчав, я вновь осмотрел плитку, вздохнул и сунул обратно в антимешок. Я даже отдельных символов не вижу, не то что слов. Какая-то вязь. Кружево, которое я с полпинка не повторю, не то что расшифрую. Я даже отличий между плиткой и зажигалкой не вижу. И на фонарике вроде то же самое вырезано. Нифига не понимаю. Не судьба пока мне в архимаги идти. Может, хоть академия тут есть какая? Или кошкодевочки. Пока не видать, но я не теряю надежды! Надо Синдара потеребить, как у них тут происходит обучение магии. Эх…

Остаток дня я плевал в потолок. Ну, не буквально, конечно.

Вернулся Шангай и забрал два фургона с парнями. Обратно приехали гружёные солью. Синдар то пропадал, то возвращался с людьми, заезжали другие фургоны, торговались прямо во дворе, тут же перекидывая товары из одной повозки в другую. Я превратился в молчаливую тень, наблюдающую за суетой жизни. Потом пришло время ужина, и разгорячённый Шангай позвал меня спускаться в трапезную. Сохраняя всё то же отрешённое состояние, я поужинал, вымылся и отправился спать.

Проснулся от голосов. За окном было ещё темно, но караванщики уже собирались. Ну, мои сборы были недолгими: повесил нож и топор на пояс, набрал свежей воды во флягу, закинул в рюкзак вместе с канатными шлепанцами, сунул кошелёк поглубже, закинул рюкзак и спустился. Позавтракал вместе с Шангаем и Синдаром, предложил монеты в уплату за гостиницу и еду. Как-то невежливо было питаться за счёт Синдара, когда свои деньги имелись. Но получил вежливый и категоричный отказ.

— Олег, это я тебе должен. Ты принёс большую удачу и прибыль всему каравану.

Шангай подтверждающе кивнул, и больше к этому вопросу мы не возвращались. Завтрак занял не более двадцати минут, после чего мы попрощались с хозяином и тронулись в путь. Выезжали с другой стороны города, где нас ожидал другой таможенник, который решил тщательно проверять количество вывозимого, но, получив мзду, мгновенно подобрел, выслушал Синдара и благословил нас на дальнейшую дорогу.

Поняв, что возвращаться через Белых Убийц мы не намерены, я расслабился. До сих пор отчётливо помнил этот бестелесный шёпот в черепе. Аттракцион мне не очень понравился. Оказалось, всего в десяти-пятнадцати километрах от Салендави пустыня заканчивалась. Сначала стали появляться проплешины растительности, потом небольшие холмики из земли и камней, а спустя час мы выехали на большой холм и увидели холмистую долину с рощицами и кустарником. Начали попадаться развилки дорог, и на очередном повороте мы свернули направо. Холмы постепенно закончились, пошла широкая степь, а на горизонте зачернела полоса леса. Чем больше мы к нему приближались, тем больше я осознавал масштабы. Это был не просто лес. Это прям тайга. Или сельва. Лес раскидывался перед нами от края до края окоёма.

Посреди степи плясали голубые и жёлтые бабочки, стрекотали цикады и время от времени проскакивали животные. Пресмыкающиеся преобладали и здесь. Я всё так же ехал с Яскетом и Рамункаром в последнем фургоне. Привязанная поводьями к заднему борту, за нами неспешно трусила лошадь молодого воина. Сам Рамункар давал храповицкого, уютно пристроившись на шкурах и ящиках. В принципе, я мог бы тоже спать, но было немного неудобно перед Яскетом. Да и поглазеть на округу было весьма любопытно. Примерно к обеду мы добрались до лесного массива. В небо устремлялись всё те же мегадубы, только здесь они были ещё выше и массивнее.

— Яскет, как называются эти деревья?

— Тарлан, Олег.

«Тар» на вестарийском означало любое дерево в принципе. А вот «лан» что такое? Тарэллен — небесное дерево. А тарлан?

— Яскет, что такое «лан»?

— Лан? Ну… — Яскет постучал по повозке, потом по моему топору. — Лан!

— Ага. Твёрдый, значит. Тарлан — твёрдое дерево. Хорошо. А фургон сделан из какого дерева?

— Не знаю. Скорее всего из тарэкка.

— Тарэкк?

— Прямой. Экк. Ровный. Не портится.

— Корабли тоже из него строят?

— Не знаю, Олег. Может быть.

Яскет стал каким-то не очень разговорчивым. Памятуя, что в прошлом, когда мы приблизились к белым скалам, он был таким же — симптом тревожный.

— Яскет, как это называется? Этот лес. Когда много деревьев.

— Много деревьев — тунна. А это эш-тунна, Олег.

— Этот тунна опасен?

— Да.

— Там опасные… Коричневые ящерицы?

Яскет нервно захохотал.

— Нет, Олег. Здесь много эшмаас.

— Эшмаас? Змеи?

Я сделал волнообразное движение рукой.

— Ты их видел? Да. Большие змеи. Тихие. Притворяются энтар.

— Ветками? Видел. Одна такая сожрала жабу, которую я встретил. Хороший жаб такой. Как боцман.

— Боцмаан?

— Человек такой. На корабле. Кричит много. Хуями кроет.

— А, хуйла.

— Как⁈

Я заржал. Яскет заинтересовался. Я объяснил, что означают на нашем языке три весёлых буквы. Рассказал про жабу. Парнишка посмеялся и чуток расслабился.

— Но змеи не самые страшные, Олег. Ещё есть индави и мараандар.

— Индави? Маарандар?

— Индави похожи на человека, но не человек. Мертвы. Ходят.

— Это что за зомби такие ещё⁈

— Зоомбии?

— Мёртвые люди, поднятые магией или вирусом.

— Похоже. Только индави подняты не обычным марашартан, а маарандар. Время от времени он выходит на дорогу и ищет новых слуг.

— Да что такое этот маарандар?

— В лесу есть старые ашмаар, многие глупцы ходили туда в поисках старых эльдан, камней, оружия, знаний. Маарандар — чудовище, охраняющее эльдан. Не человек. Но тоже мёртвое.

— Ящерица, что ли?

— Нет. Не ящерица. Не змея. Другой. Тёмный. Как человек, но тёмный.

— Кожа чёрная?

— Нет, не кожа. Он сам полностью тёмный. Страх.

— Ясно, что ничего не ясно… А ашмаар что такое? Эльдан?

— Эльдан — деньги, камни, дорогое.

— А, сокровища. Понял.

— Знания тоже ценное. Эльдан. Ашмаар — дом тьмы и смерти. Над землёй, под землёй. Скрытое.

— Интересно. Что у вас произошло, что появилось это скрытое, тайное? Война магов была?

— Война?

— Ну, когда люди дерутся друг с другом. За что-то ценное. Или защищают что-то.

— А, мартанарат. Нет, не было. Когда люди пришли в Даманбал, здесь ещё были последние ишмаатар. Люди пробовали договориться, пробовали с ними торговать, но ишмаатар были другие, и им было нужно другое. Странное. Они не хотели торговать, не хотели жить вместе. Мы убили последних ишмаатар. Они были слабы. Не такие, как их саран.

— Кто такие ишмаатар?

— ишмаатар как человек, но меньше и злой. Уши длинные. Нос другой. Зубы тоже длинные. Человек ест хлеб, ест фрукты, они — только мясо. Человек любит солнце, они — темноту.

— А Даманбал? Саран?

— Даманбал — это всё. Земля, вода, небо. Вестария — часть Даманбал. Саран… Ну… Ханвар — наш ата, его ата — Саманбаш, наш ага, ага Саманбаша — саран.

— Подожди, Ханвар — ваш с Энеасом отец⁈ Ата?

— Да! Ты что, не понял это, Олег? — Яскет заулыбался. — Талва — наша сирин.

— Сестра? В смысле…

— Талва — хатуми нашего отца.

— А, так значит хатуми — дочь! А сын как зовётся?

— Сыын?

— Талва — хатуми Ханвара, а Яскет?

— А! Яскет — саманди Ханвара. Яскет ас Ханвар.

— Понял. Я — Олег ас Михаил.

Яскет заулыбался, поклонился и произнёс:

— Долгих счастливых дней тебе, Олег сын Михаила.

— И тебе долгих счастливых дней, Яскет сын Ханвара!

Мы рассмеялись.

— Я думал, вы дети Синдара. Он к вам вроде добрее относится.

— И ещё имеет волосы, да? — Яскет звонко рассмеялся. — Отец строгий в походе. Но он любит нас. И раньше был таким же кудрявым!

Я рассмеялся, представив нашего могучего повара с несолидными кудряшками по плечи.

— Наша маата всё время бранится, называя его обманщиком. Говорит, что амари кудрявого стройного красавчика, а теперь приходится жить с толстым поленом!

— Ханвар не обижается?

— Нет, отец всегда смеётся и обнимает маата. Она ведь не всерьёз.

— А сколько у Ханвара хатуми и саманди?

— Восемь, Олег. Было десять. Но два сына умерли. Наш андара тоже водил караван. Караван пропал. Давно. Лет семь назад. А малан умер, даже не получив имени. У меня пять банту и две сирин.

— Прости.

— За что?

— Ну, у нас извиняются, если случайно узнают, что в семье кто-то умер. Не хотят напоминать о боли.

— Странный обычай. Мне было больно, конечно, но мы помним своих мёртвых.

— Мы тоже помним. Просто… Напоминать не принято.

— Понимаю. Чтоб не больно опять.

— Андара это старший брат? Банту? А малан — младший?

— Нет, андара — первый сын. Малан… Энеас — мой малан. Да. Малад-ший.

Караван, меж тем, вплотную приблизился к лесу, но не стал продолжать путь по довольно широкому тракту между деревьями, а повернул налево, в высокие кусты. Первые фургоны остановились. Приблизившись, я увидел несколько огромных брёвен, отгораживающих стоянку от леса. Практически форт. Стволы действительно были настолько большими, что в голове не появилось ни единого варианта, каким образом они были принесены сюда и сложены в П-образную конструкцию. Встав на цыпочки и вытянув руки вверх, я бы не достал до верхней части лежащего бревна ещё сантиметров пятьдесят. Больше трёх метров в диаметре. Длина этих стволов составляла не менее сорока метров каждый. Вес… Я даже не мог себе представить, насколько они были тяжёлыми. Слез с облучка и приблизился вплотную. Древесина была серо-белая, с шелковистым блеском, без коры и малейших следов древоточцев. На ощупь она напоминала скорее камень, а не дерево. Тем не менее, их каким-то образом сюда приволокли и распилили. Ещё и уложили так, что по углам не было зазоров. Бревна были подогнаны друг к другу достаточно плотно. Видно было, что местом пользуются достаточно часто. Здесь с лёгкостью разместились бы ещё два каравана подобных нашему. В левом углу было отхожее место, а в двадцати шагах перед ним — открытый навес и поилка для животных из выложенного камнем неширокого длинного бассейна. Чуть выше был устроен ещё один каменный резервуар, который пополнял родник, выходящий прямо из земли. Узкий канавный водосток нырял прямо в туалет, а затем, видимо, шёл под бревно и вытекал снаружи лагеря. В правом углу был устроен довольно плотный навес из жердей. У навеса две стены составляли наружные мегабрёвна, а левая сделана из столбов и жердей в глиняной обмазке. Под этим навесом легко расположилось бы человек сорок. Если хорошо уплотниться, то и все шестьдесят. Перед укрытием стояла небольшая каменная стена. Я подошёл ближе. Это была большая открытая печь без дымохода, а стена, видимо, служила тепловым экраном, бросающим тепло внутрь.

Ещё было каменное кострище с двумя валунами прямо посередине площадки. Я огляделся. Как притащили эти стволы⁈ Ещё было немного непонятно, для чего строилась такая циклопическая защита и почему она присутствовала только с трёх сторон? Вход на стоянку был совершенно открыт и свободен. Метров тридцать совершенно открытого пространства.

Я помогал Яскету вытаскивать походную утварь и продукты, а сам нет-нет, да поглядывал на вход. Может быть, его на ночь загораживают чем-то? Какая-нибудь заговорённая верёвка из тех, что по слухам отпугивает змей? Или змеи ночью не охотятся? А эти зомби и маарандар, что бы это ни было? Странно. Действительно странно. Почему мы остановились днём, мне было понятно. Наверняка переход через лес займёт весь день. Но если лес настолько опасен, то каким образом мы переживём эту ночь? Яскет и Энеас были слишком заняты, чтоб задавать вопросы, поэтому я направился прямиком к главе каравана.

— Синдар, Яскет сказал, что этот лес опасен и тут водятся какие-то индави и мараандар. А я смотрю, что здесь только три стены.

Синдар кивнул и позвал меня с собой. Он указал на цепь плоских камней в земле от края до края площадки.

— Смотри, Олег. Это камни атан.

— Камни отца?

— Нет. Атан — то, что отгоняет тьму.

— Камни света? Как фонарики?

— Почти, но это другой свет. Он отгоняет тьму. Ни один тёмный не может переступить эту линию. Когда наступит ночь, ты увидишь.

Я наклонился и прикоснулся рукой к камню. Он был холодным. На поверхности была вырезана руна. Не привычная уже вязь, которая непонятным образом отличалась одна от другой, а конкретный символ, напоминающий длинную латинскую «S», перечеркнутую посередине. Перешёл к другому камню. То же самое. Всего камней было двенадцать. Между ними было расстояние в три больших шага. Все символы были одинаковы, за исключением крайних. На левом было добавлено два косых штриха слева, а на правом стоял дополнительный кружочек справа. Как буква «о».

— Синдар, этот рисунок отличается от тех камней, что я видел на базаре.

— Эти манас делал другой народ. Давно. Очень давно.

— Люди?

— Нет. Никто не знает. Очень давно. И эти деревья принесли они. И дорогу делали они.

— Но это были не ишмаатар?

— Нет, не тёмные. ишмаатар звали их хафсат. Но они не были людьми.

— Синдар, а откуда здесь появились люди? Приплыли на кораблях?

— Нет, Олег. Наши предки пришли сюда с востока. Через гору. Четырнадцать сотен лет назад.

— Эти хса… хафсат. Как они выглядели?

— Большие белые существа. Выше нас. Они жили в лесах и под землёй, давно, очень давно. Потом пришли ишмаатар и истребили хафсат. Многие наши города стоят на развалинах их городов.

— Салендави тоже?

— Нет, Салендави строили наши предки. Мы идём в Румантар. Вот он стоит на развалинах хафсат. Старый город, очень старый.

— А эти брёвна обрабатывали ваши предки?

— Нет, Олег. Чтоб резать каменный дуб, нужна очень острая и твёрдая сталь. Мы можем перенести такие стволы, но потребуется очень много людей и упряжек. Много работы. А таких стоянок много. Много дорог из камня. Большого камня. Я не знаю, как хафсат строили дороги и города. Я даже не знаю, как они называли себя. хафсат их называли ишмаатар. И мне кажется, сами они звали себя иначе.

— А ты видел ишмаатар?

— Нет, Олег. Но дед моего деда видел. Он участвовал в последнем сражении с ними. Они боялись огня и света. Обычной стали они не боялись, железное оружие не могло их ранить. Только заговорённая сталь. Ледяная, огненная, светлая. У них была страшная и коварная магия, они могли наслать болезнь на целый город, могли убить сотню людей просто прикоснувшись к ним. Они не боялись ядов. Наши предки смогли их победить очень большой ценой. Нам повезло, что их осталось мало после сражений с воинами хафсат. Каждый из ишмаатар взял большую цену за свою смерть.

— Как они выглядели?

— Олег, ишмаатар не были людьми. Они выглядели по-разному. Тот, чью смерть видел дед моего деда, имел восемь рук, хаост и не имел глаз.

— Чужой прям какой-то…

— Тужой?

— Чужой. Такая тварь, имеет много лап, выдвижные челюсти и кровь, которая прожигает сталь.

Синдар заинтересовался, и я потратил некоторое время, подробно объясняя концепцию Ридли Скотта, попутно рисуя палочкой на земле по памяти. Когда я дошёл до способов размножения выдуманных тварей, Синдар побледнел и прочитал молитву, а потом сообщил, что некоторые из ишмаатар тоже так делали. Тут уже я побледнел. Потом я спросил про маарандар.

— Маарандар — стражи, поставленные предками ишмаатар охранять обиталища старых демонов. Маарандар тоже разные, но все они бессмертны. Точнее, мертвы. Это жуткие твари. Они легко убивали даже самих ишмаатар, стоило тем попасть в ашмаар. Те тёмные, которых застали мои предки, жили в пещерах, старых городах и каменных куполах. Они уже не умели делать оружие и инструменты, не обладали знаниями времён войны с хафсат. Но даже так они были очень опасны. Нам повезло, что ишмаатар редко объединялись, случалось, даже воевали между собой. Одна семья тёмных дралась с другой семьёй, стоило лишь пересечь границу чужой территории. Наши предки умело пользовались этим, натравливая одних на других.

— Ваши предки получили какие-то знания от тёмных?

— Да. Но очень мало. В основном все знания приносят баскан-тави. Искатели сокровищ.

— А от хафсат вы что-то узнали?

— Да, Олег. Но ещё меньше. Хафсат не ставили стражи в своих городах, но очень сложно распознать, где именно и как именно они хранили свои знания. Это не книги, как у нас и предков ишмаатар. Это может быть обычный камень. Их магия очень странная. Её трудно понять. Кажется, им не нужно было обогревать свои жилища, не нужен был свет, не нужен был ветер, не нужна горячая пища. Мы не нашли ни одного заклинания хафсат, направленного на быт и строительство. Но они строили. Много строили. Они раздвигали землю и умели менять русла рек. Есть камни без единого символа в старых городах, которые просто греют и светятся столетиями. Есть плавающие мосты, где обычные камни просто висят в воздухе. И никто не может понять, как это сделано.

— А как работают ваши камни?

— Все знания по работе с камнями, Олег, получены на основе изучения принципов работы хафсат. Эти принципы строго хранились в семьях мастеров. Изначально была только одна семья, делающая артефакты, и они стоили очень дорого. Но за последние сто лет правила изменились. Мастер Манитар заново открыл эти принципы и не стал утаивать свои наблюдения. Так обычные артефакты стали гораздо дешевле. Но я слабо разбираюсь в этом. Тебе стоит разузнать в городе.

— Ясно…

Я огляделся. Ханвар уже вовсю кашеварил. Кто-то поил ящеров, всадники рассёдлывали и протирали лошадей, Синдар с Шангаем уселись в сторонке и что-то обсуждали, листая записи. Все были заняты делом. Исключая меня. Вздохнув, я решил набрать немного дров для костра. До леса было рукой подать. Метров пятьдесят, не больше. Достал из рюкзака свою ловчую сумку, чтоб перевязать дрова, проверил нож на поясе, на всякий случай взял топор и отправился в тень великанов прямо по дороге. Дорога, кстати, была вполне обычной, грунтовой, с выдавленными колеями. Такие можно было встретить в любой сельской местности. Какие каменные дороги имел в виду Синдар, мне было совершенно непонятно. Булыжные мостовые? Вряд ли, Синдар бы тогда заострял на этом внимание. Ну, поживём — увидим. Как же всё-таки непривычно без пения птиц…

Лес встретил меня крайне густой тенью. Высоко над головой кроны деревьев сплетались в сплошной чёрный купол с редкими просветами меж листьями. Снизу они казались практически чёрными. Я так и не смог привыкнуть к этим объёмным стволам. Каждое дерево в диаметре было не меньше трёх, а то и пяти метров. Они стояли так широко, что между ними с лёгкостью проехали бы три грузовика, но это не делало лес светлее. Кажется, тот лес, в котором я очнулся, был намного дружелюбнее. Я сошёл с дороги и свернул налево, внимательно осматривая стволы деревьев и землю. Ближайшие к земле ветви начинались не менее чем в двадцати метрах над землёй, и я чуток расслабился. Та змеюка, что я видел, толщиной была в ногу взрослого мужчины, но видимая её часть не превышала пяти метров. Может быть, здесь, конечно, и водились более крупные экземпляры, но двадцать метров… Сомнительно. Буду подглядывать.

Прямо у ног я увидел приличную ветку и положил её в сумку. Вес удивил. На ветви не было и следа гнили. Под ногами шуршала листва, и я шёл уже совершенно не опасаясь, но вот одна из ветвей, к которой я уже протянул руку, вдруг поползла. Это меня весьма взбодрило. Шумно выдохнув, когда змейка отползла на безопасное расстояние, я опомнился. «Олег, это тебе не дома! Будь внимателен!» Я остановился и проверил, где нахожусь. Дороги уже не было видно. Сумка весомо оттягивала плечо. Наверное, стоит возвращаться в лагерь. И тут я увидел грибы. Совершенно обычные боровики. Крепкие, толстенькие, с большими шляпками. Как на картиночке!

— Ух ты!

С этими словами, Олег Михайлович Севастьянов, двадцати семи лет от роду, оставил разум под ближайшим кустом.

Грибы — моя слабость. В глубоком детстве моя бабуля со стороны отца, к которой меня отправили погостить, впервые вывела меня в звенящий уральский бор. Было мне тогда лет пять, а в лесу было столько интересного! Я вживую увидел бурундука, забавно стоящего на пне по стойке смирно и внимательно глядящего прям в глаза. Бурундуки были очень-очень милые и казались игрушечными. Ни одного из них погладить не удалось. Ещё мы нашли огромные лосиные рога, правда, только одну половину, волчьи ягоды, ядовитый, но загадочно красивый вороний глаз, шикарные яркие мухоморы и настоящий медвежий помёт. Увидев его, бабуля показала мне его, сказала запомнить, после чего развернулась, и мы пошли гулять в другую сторону.

Пятилетний я не совсем понял, что такое помёт, зачем его запоминать и почему это важно. Бабуля терпеливо растолковала мне, что если есть свежий помёт, лучше туда не ходить. Ибо рядом медведь. Это меня только раззадорило. Бурундука не погладил, теперь обязательно надо погладить медведя! Он большой, не убежит! Бабушка рассмеялась и сказала, что это мы скорее убегать будем. После чего серьёзно пояснила, что медведь зверь такой, что покой любит и гладить его не надо. Укусит. Я немного расстроился. Потом попробовал кислую костянику, пахучую чернику и забыл про медведя. Домой мы возвращались с корзинами, набитыми сухими груздями, подосиновиками и красноголовиками. Потом сортировали грибы, и я помогал их резать и готовить. С тех пор грибы в моей памяти связаны с чем-то волшебным, добрым и могучим. Стоит их увидеть, и в голове просыпается бурундук.

Грибов было много. Дрова были забыты, и сумка постепенно заполнилась почти доверху. Внимательно шаря взглядом по поверхности земли, я увидел очередной крепкий боровик и уже шагнул к нему, когда заметил кое-что странное.

В двух шагах от гриба стояли ноги.

Голые, серовато-бурые, сухие и с чёрными дырками от чьих-то зубов. Я б ни за что не стал грызть такие ноги, даже если б предлагали очень настойчиво. Выглядело совершенно неаппетитно. Я осторожно поднял взгляд.

Напротив меня стояло голое лохматое существо с дряблой кожей серого цвета. В бороде висели сухие листья. По груди стекали чёрные струи вязкой жидкости. Между ног торчал сморщенный пенис. В руках существо держало чёрное древко копья с чёрным же наконечником из какого-то металла. Глаза были подёрнуты белой плёнкой. Оно казалось совершенно слепым. Я осторожно потянул топор из петли. Существо будто этого ждало. Длинным тягучим прыжком оно бросилось ко мне. Я ощутил мощный глухой удар и, совершенно не помня себя, вдруг осознал, что мой топор уже летит существу прямо в голову. Раздался мерзкий хруст, и лезвие вошло ему точно в висок. Белесый глаз странно выпучился, и существо упало набок, увлекая мою руку за собой. Топор вывернулся из черепа с отвратительным влажным треском.

Я опустил глаза. Грибы рассыпались. Наконечник копья торчал в моей сумке на уровне живота. Холодея, я шагнул назад. Копьё выскользнуло из руки противника и, шевеля сухими листьями, потащилось за мной. Я снял сумку и положил на землю. Копьё завязло в древесине одной из веток. У меня затряслись колени.

Вокруг стояла абсолютно мёртвая тишина.

Долгие пять минут я приходил в себя, дрожа всем телом и лихорадочно озираясь. Ни души. Схватка не заняла и трёх секунд. Только сейчас пришло осознание, что я мог умереть прямо здесь, в густом сумраке леса, и не успел бы даже крикнуть «Мама!» Просто повезло. Я начал дышать, как перед глубоким нырком, и постепенно расслабил звенящие от напряжения мышцы. Упёрся ногой в сумку и вытащил копьё. Чёрное древко было покрыто отвратительной жижей, пахшей плохо просоленной рыбой. С трудом удержав рвотный позыв, я вытер руки о листья, избегая смотреть в сторону тела. Собрал грибы обратно в сумку. Вытер лезвие топора. Оттёр копьё пучками листвы. И только после этого осмелился взглянуть на труп.

То, что существо было мертво задолго до нашей встречи, стало понятно сразу. В плече его торчали какие-то колючки, босые ступни были изрезаны сотней чёрных глубоких порезов, на левой голени виднелись следы мелких зубов, а живот и грудина были пробиты несколькими ударами чего-то острого. Крови не было. Только грудь и живот были покрыты той самой отвратительной жидкостью. Волосы были сбиты в колтуны, из них торчали веточки и листья.

Преодолевая брезгливость, я перекатил тело на спину. Из одежды на нём была только туго натянутая металлическая цепочка на шее. Вроде бы золотая. Я перевернул тело на живот. Звякнуло. На спине обнаружился золотой медальон с двумя зелёными камнями. Я подцепил медальон копьём и снял через голову. Никакого запаха разложения. Только тот же глухой запах не очень удачно завяленной рыбы. Я повозил ногой медальон по мху и листве. Завернул в тряпку и сунул в карман рубахи.

Обратно я шёл, как пехотинец в тылу врага. Поминутно останавливаясь, стараясь минимально шуметь и оглядывая окрестности. Заметил ещё двух не слишком крупных змей, обошёл по широкой дуге. Долго стоял за стволом дерева и осматривал окрестности той же самой дороги, по которой шёл абсолютно беспечно ещё какой-нибудь час тому назад. Не видно ли серых теней в сером лесном сумраке? Не стоят ли молчаливые фигуры, сливаясь со стволами деревьев? Пока шёл к лагерю, казалось, что лес смотрит мне в спину.

Из лагеря выскочил Яскет, огляделся и заметил меня. Я вскинул руку. Он кивнул и бросился обратно. Подходя к границе лагеря, я уже видел людей, которые молча смотрели на меня. Помахал им рукой и шагнул внутрь, когда руки внезапно обожгло. Копьё вывернуло из руки и отбросило за границу камней. Символы на них вспыхнули голубым свечением. Я обернулся. Копьё лежало на траве и дымилось чёрным дымом. Точнее, не дымом. Казалось, сама тьма мелкими чешуйками отлетала от древка и лезвия и поднималась в небо. Спустя пару мгновений копьё изменило цвет и стало обычного древесного цвета. Наконечник засиял голубоватой сталью.

Я вытащил свёрток с медальоном из нагрудного кармана. Из ткани заструился чёрный дым, а потом медальон свободно прошёл внутрь периметра лагеря. С моих рук и топора тоже заструился лёгкий дымок. Я осторожно шагнул внутрь. Больше ничего не дымило. Вернулся и поднял копьё. Оно свободно прошло над границей камней. Я поднял голову и посмотрел на Синдара.

— Кажется, я встретил интави.

Синдар медленно кивнул.

— Я рад, что ты жив, Олег.

— Я тоже…

Я подошёл к кострищу, вынул грибы и сложил аккуратной горкой. Затем вытряхнул дрова.

— Я решил собрать дров в лесу. И встретил странное существо. У него было вот это копьё и медальон. — Помолчал пару секунд. — Я убил его.

Синдар кивнул, а затем развернул тряпицу с медальоном и замер.

— Как далеко ты встретил интави, Олег?

— Полчаса пути от лагеря. Недалеко.

— Я знал владельца этого украшения, Олег. Его носил Панакай. Торговец из Кансалы. Это небольшой городок на нашем пути. Разреши, я передам эту вещь его семье.

— Хорошо. Мне жаль, что так случилось.

Синдар снова кивнул. А я ощутил острое желание вымыть лицо и руки. И всё, что принёс из Тёмного Леса. Поднялся и пошёл к животным. Тщательно оттерев руки и лицо в ручье ниже поилки, я окунул в воду топор и копьё и протёр их пучками травы. Вернулся к костру.

— Что ты собираешься делать с этим, Олег? — спросил наш повар, кивнув в сторону грибов.

— Не знаю. Собирался предложить тебе.

— Мы не едим барфинта, Олег. Особенно из Тёмного Леса. Те глупцы, что их ели, умирали или болели.

— В этих нет яда, Ханвар. Наверное. Если позволишь, я приготовлю и попробую один. Эти грибы… Барфинта похожи на те, что растут в лесах моей родины. Я много раз ел их, и ничего страшного. Они вкусные. Подходят для похлёбки или жарки.

— Как хочешь. Но я бы не стал, Олег.

— Поэтому я сначала попробую только один. Самый маленький.

Затем я попросил у Ханвара кастрюльку, выложил в неё грибы и промыл в ручье. Затем сложил грибы сохнуть и насадил один на веточку. Жарил на огне минут пятнадцать, дал остыть и осторожnie откусил. Очень пахучий боровик. Вкус обычный, только очень насыщенный. Без следов горечи. Тщательно прожевал и проглотил. Ханвар с любопытством следил за всеми моими манипуляциями.

— Точь-в-точь как боровики с моей родины, Ханвар. Мне кажется, их есть можно.

Усач кивнул, стянул с себя берет и насыпал мне миску каши. Затем устроился рядом, и мы поели. Энеас принёс лепёшки и кувшин с варом. Мы оба откинулись на кошму и пригубили напиток. А затем Ханвар устроил мне форменный допрос на предмет грибной кухни. Я честно вспомнил все известные мне способы их приготовления. Лысый кивал, слушал и откладывал в памяти буквально всё, что я смог припомнить. Я показал ему боровик и рассказал всё, что знаю. Сообщил, что у него есть только один несъедобный двойник, с которым его можно спутать неопытному грибнику. Желчный гриб невероятно горький, и после первого же кусочка можно понять, что в корзине лежало что-то не то. Даже просто приложить на язык достаточно. Усач мотал на ус. Это действительно был повар по призванию. Он никогда не упускал случай расширить свои кулинарные навыки и пополнить книгу рецептов, узнать новые съедобные виды, специи, способы готовки. Человек увлечённый. Даже в походе немножко экспериментировал. Вкус каши немного менялся от случая к случаю.

После обеда к нам подсели Синдар и Шангай.

— Олег, ты хорошо помнишь, где оставил тело Панакая? Сможешь провести?

— Да. Я хорошо помню дорогу, Синдар.

— Я хочу вынести его тело из леса и предать огню. Пусть он и не был моим близким, но я знал его и знаю его семью. Нехорошо оставлять его там.

Я кивнул. Синдар позвал пару воинов. Мы взяли мешок и снова двинулись в лес. Компанией идти было чуть веселей. Под ногами стелилась дорога, шаги воинов были неслышны, а взгляды напряжённо буравили лесные тени. Вот и то самое дерево, у которого я свернул. Мы вошли в лес. На палой листве было заметно, где я шёл. Вот поляна, где на обратном пути я свернул, огибая змей. Здесь я срезал первый гриб… По дорожке из белых пенёчков легко было прочитать все мои перемещения. А вот и тот грибочек, который я не успел срезать…

Тела не было.

Я остановился, и Синдар вопросительно взглянул на меня.

— Он лежал здесь, — сообщил я очевидное.

Были заметны следы борьбы. Листва, разметанная моими ногами, капли мерзкой жижи, помятости на месте, где лежал труп. Всё. Он будто испарился.

— Олег, он точно перестал шевелиться?

— Я ему топор в голову вогнал! После этого обычно не получается бегать!

Синдар кивнул и развернулся.

— Уходим!

— Мы не будем искать тело?

— Нет, Олег. Будь внимателен. Если ты вогнал заговорённый топор ему в голову, он должен был умереть. А если тела нет, то его унесли либо другие интави, либо сам маарандар. Он снова поднимет его.

— Тело не могла сожрать змея?

— Змеи не едят мёртвых.

Мы шли настороженно, оглядываясь по сторонам. Мой топор болтался на поясе. Почему-то подумалось, что копьё будет удобнее. Но Синдар сказал, что сталь топора заговорённая. Может, стоит сменить оружие? Не успела эта мысль промелькнуть в моей голове, как на нас напали.

Серая тень буднично вышла из-за дерева и резко ударила Синдара какой-то чёрной палкой прямо в грудь. Но караванщик был настороже. Его сабля сверкнула в воздухе, и выпад мертвеца ушёл вбок. А затем левая ладонь Синдара вспыхнула, и в лицо мертвеца ударила струя пламени. Тошнотворно запахло палёными волосами, и сабля, описав полукруг, снесла ходячему трупу голову.

Каким-то чудом я уловил шорох за плечом и отступил в сторону, разворачиваясь лицом к опасности. Прямо перед моим носом мелькнула дубина, обдав лицо потоком воздуха. Мало что соображая, я подцепил ногу нападавшего тупой стороной копья и дёрнул на себя. Серое тело, увлекаемое замахом, потеряло равновесие и упало на спину. Волосы отлетели назад. Слепые буркала уставились прямо на меня, и только сейчас до меня дошло, что нападающая — женщина. Я растерялся. Зубы серой бабы обнажились, и, не пытаясь подобрать своё оружие, она, по-собачьи дёрнув головой, попыталась вцепиться в мою ногу. Я подпрыгнул и ткнул копьём в грудь существа. Наконечник с хрустом пробил грудную клетку и, скрежетнув по костям, вошёл в землю. Серая баба задёргалась и зашипела, щёлкая гнилыми зубами.

Не знаю, сколько бы я ещё тупил, навалившись на копьё и убирая ноги от щёлкающей зубами мертвечихи, но на помощь мне пришёл Шангай. Он коротким и резким движением вонзил саблю в череп, и лицо кадавра обмякло.

— Олег!

Я опомнился и потащил копьё на себя. Тело приподнялось. Пришлось упереться в грудь ногой и пошатать древко. По ноздрям ударило всё тем же мерзким запахом, и меня чуть не вывернуло. Но я справился. Быстро оглянулся. Ещё один серый труп лежал слева от меня. Кто-то рассёк ему голову. Больше землистых тел вокруг не наблюдалось.

Ощетинившись сталью во все стороны, мы стояли и напряжённо вслушивались в лесной сумрак. Стояла тишина. Синдар знаком показал отходить, а затем направил в каждый труп струю пламени. Лицо его было бледным.

«Берегите лес от пожара!» — промелькнуло в моей голове, но я благоразумно промолчал.

Оставшийся путь мы проделали бегом. Нас никто не преследовал.

До лагеря мы добрались очень быстро. Минут за пять. Камни вспыхивали голубым светом, и с оружия поднимались вверх облачка дыма. Мы, не сговариваясь, прошли к ручью и тщательно вымылись.

— Синдар, а что будет, если на оружии останется тьма и не будет рядом камней-защитников?

— Оружие станет тёмным, Олег. Таким можно причинить серьёзное страдание человеку. Раны, нанесённые таким клинком, требуют лечения от жреца Медевы и долго болят. Но ты не станешь интави, если их зубы в тебя вцепятся? Или чёрное оружие ранит тебя?

— Нет, Олег. Интави делает маарандар. В Тёмном Лесу есть три логова ишмаатар, и в каждом есть свой маарандар. Если твой труп принесут интави, маарандар сделает своим слугой твоё тело.

— А сам маарандар не покидает логова?

— Очень редко. Когда его слуг перебьют охотники за сокровищами. Видимо, сейчас произошло так же. Обычно мы проезжали через лес без особых проблем.

— А сколько слуг нужно маарандару, чтоб не покидать логово?

— По-разному. Это зависит от его хадаш. Есть логова, которые охраняют сотни интави. И не такие слабые, как те, с кем мы столкнулись. Ближе к этому краю леса логово слабого маарандара. Когда у него есть пятьдесят интави, он не выходит на дорогу.

— Маарандара можно убить?

— Можно. Но очень непросто. Обычное оружие его не берёт. Он ловок и быстр. Умеет пользоваться страшными заклятиями. Скорее всего, те искатели мертвы. А их тела теперь служат логову.

— Завтра мы двинемся через лес?

Синдар помолчал.

— Я решу утром. Территорию этого логова можно миновать за два часа, но если сам маарандар выйдет к нам, мы, скорее всего, погибнем. А объезд займёт двое суток.

Я кивнул. Соваться в лес снова не хотелось категорически. Дважды за сегодня разминулся со смертью буквально в полушаге. Отвага и слабоумие ходят рядом. Ни разу у меня ещё не случалось таких моментов, когда приходилось сражаться за свою жизнь настолько всерьёз. Драки, конечно, бывали. И тогда тоже звенели нервы, ведь на улице может произойти что угодно. Но не так…

Больше всего меня удивляла простота этих событий. Вот ты идёшь, думаешь о посторонних вещах, и вдруг смерть проносится мимо. Как автомобиль на полной скорости. Пока я собирал грибочки, где-то рядом стояла моя погибель. И я ничего не почувствовал. Ничего. Оба раза мне тупо повезло. Во время боя у меня было ощущение, что всё это происходит с кем-то посторонним. Будто фильм смотрю. А сейчас резануло по чувствам. Всё это произошло со мной. На меня нападали абсолютно невозможные в моём мире существа. Твари из людских тел, поднятые существом ещё более невозможным.

Я поднял глаза. Сидящего у ручья молодого воина трясло. Глаза его были белыми и смотрели в одну точку. Я мысленно поблагодарил судьбу, что мой первый отходняк случился в лесу, и я сейчас не трясусь точно так же. Наклонился над водой и взглянул в своё отражение. Глаза у меня были сумасшедшие. Не так уж я и спокоен, как думаю.

Я взглянул на Шангая. Воин задумчиво постукивал пальцами по ножнам и жевал ус. Синдар стоял напротив и напряжённо размышлял о чём-то. Я переглянулся с другим воином. Как же его звать-то? А, чего долго думать!

— Ма — Олег, — сказал я и протянул руку.

— Танук, — ответил воин и пожал запястье.

Я протянул руку молодому парню. Видно было, как тот всеми силами пытается унять дрожь.

— Ка… Кандайи, — наконец вымолвил он.

— Хороших дней тебе, Кандайи, — сказал я и пожал ему руку.

Он благодарно кивнул и выдохнул. Дрожь постепенно прекратилась.

— Пойдём к костру, — сказал Шангай.

Синдар очнулся и кивнул. Мы все впятером уселись на кошму у костра, а Ханвар принёс кувшин с варом. Я держал чашку в руке, не торопясь, отхлёбывал терпкий и кислый напиток, ощущая в нём новые краски вкуса. Синие язычки пламени плясали на углях, ветки мирно потрескивали в наступающих сумерках, и я ощущал тёплое чувство родства со всеми, кто бился сегодня со мной плечом к плечу. Говорить совершенно не хотелось. Слова просто не лезли на язык.

Внезапно я услышал знакомый по земле звук. В сгущающейся тьме запели цикады. Я улыбнулся.

После ужина караванщики забрались под навес и легли спать. Я сначала собирался последовать за всеми, но взглянул на небо и решил остаться спать у костра, слушая песни цикад.

Ночью я проснулся от невнятного чувства. Ещё не понимая, что меня разбудило, пошевелил угли и сходил в отхожее место. Лошади беспокоились. Они фыркали, переступали копытами и прядали ушами. Посмотрев на них секунду-другую, двинулся обратно и только тут до меня дошло, что же не так. Цикады молчали.

Вернулся к костру и взглянул в сторону выхода из лагеря. Камни налились яркой голубой пульсацией света. За границей камней угадывалось что-то тёмное. Я взял топор и подошёл к сверкающей границе. Не доходя нескольких шагов до линии камней, я встал, как вкопанный. Один, два… Десять серых лиц смотрели на меня с той стороны границы. Безучастно, безжизненно, бесстрастно. Мерцание камней освещало молчаливые нагие фигуры. Вот мой старый знакомый. На месте его правого глаза чернела уродливая нашлёпка из плоти. Висок вздулся бесформенным наростом, будто сбоку головы какой-то шутник приклеил ракушку. Они стояли, не качаясь, не переступая с ноги на ногу. Не люди. Интави. Слуги. Порождения игр тёмного хозяина. Маарандара.

Среди них не было ни одного из тех, в кого направил своё пламя Синдар. Значит, после применения огня заново поднять их нельзя. Или слишком затратно. Меня передёрнуло. Я перевёл взгляд за спины блуждающих мёртвых. Что-то там шевелилось в ночных тенях. В пятнадцати метрах за спинами строя у самой земли было заметно какое-то копошение. Будто по земле стелилось какое-то чёрное покрывало, а под ним кто-то бегал. Стоило мне обратить взор на эту странность, как покрывало замерло. А потом потекло к границе. Медленно, тягуче. Я отступил на шаг.

Возле сияющих ярким светом камней выросла идеально чёрная капля. Без глянцевых отблесков. Сами движения этой… Этого существа угадывались с трудом, поскольку в бархатной этой тьме терялось всё. Невозможно было определить, есть ли у капли какие-то конечности, голова и органы чувств. Просто тьма. Как взглянуть в тёмный зев открытого колодца ночью. Внезапно на верху тёмной фигуры появились мерцающие зелёно-жёлтые огоньки. Семь штук. С большим опозданием до меня дошло, что это глаза. Сущность смотрела на меня.

За спиной послышался шорох. Я напряжённо обернулся. Сзади стоял Шангай. Лицо его было спокойно. Он стоял, покусывая ус, и смотрел на существо. Капля резко выпростала конечность и ткнулась в барьер. Полыхнуло. Щупальце мгновенно загорелось синими огоньками, и в небо поднялся клуб чёрного дыма. Капля издала тихое шипение и втянула конечность. Затем развернулась и уплыла в сторону леса. Следом потянулись мертвецы.

— Это был маарандар?

Шангай кивнул. Мы вернулись к костру. Из-под навеса появился Синдар.

— Маарандар приходил. С ним было десять слуг.

Синдар задумался.

— Придётся возвращаться. Нужно идти в обход.

Шангай согласно кивнул. Синдар вышел и протянул руки к костру. Будто проснувшись, вновь заорали цикады. Подул тёплый ветерок, пахнущий терпкими степными травами. Я подбросил в рдеющие угли несколько веток. Костёр затрещал, выбрасывая искры. Синдар поднялся и ушёл под навес. Я вновь улёгся на подстилку и стал следить за языками пламени. Шангай принёс кошму и улёгся с другой стороны костра. Постепенно я погрузился в сон.

Ранним утром караван был уже в пути. За спиной остался Тёмный Лес с его мёртвыми и живыми обитателями. Перед выездом я стравил воздух из фляги, вылил содержимое и промыл лоскут ткани, который теперь болтался позади фургона, привязанный к длинной палке. Цветом он напоминал грязно-коричневую тряпку и ничуть не походил на благородный пурпур. Я не оставлял надежды, что, ловя ультрафиолет, лоскут постепенно нальётся цветом, но, глядя на эту грязную тряпку, почему-то верилось с трудом.

Отъехав на порядочное расстояние от леса, мы встретили ещё один караван. Синдар вылез из фургона и сейчас о чём-то разговаривал с другим караван-баши. Тот нахмурился, но согласно кивнул и отдал фургонам команду на разворот. Фургоны выстроились за нами, и моя тряпка оказалась перед мордой ящеров. Ящеры втянули воздух и включили задний ход. Возница фургона, который ранее и не подозревал о такой паспортной функции своего ТС, удивлённо вскинул брови.

— Что это, чужак? Вот это, на палке?

Я вздохнул и вылез из фургона. Вытащил палку и, держа её на вытянутой руке, пошёл в конец каравана.

— Это эксперимент, почтенные.

— Ээкс… Кири? Мат?

— Почти. Экс-пе-ри-мент! Сильнейший оберег от злых сил на основе страшной древней магии! Ни один маарандар не приблизится к каравану, если в последнем фургоне торчит эта палка!

— О-о-о! — уважительно сказал погонщик. — Я тоже чувствую мощь этой магии. К ней совершенно не хочется подходить.

— В тебе много зла, брат. Прилипло в дороге.

— Это же насколько будет плохо тёмным, если столь ничтожное количество тьмы заставляет меня держаться подальше!

— Химия! Органическая! — гордо заявил я и поднял указательный палец. — Не шуточки вам!

Так, с уверенным выражением лица, я добрался до последнего фургона, игнорируя шарахающихся ящеров и лошадей. Прикрепил палку на борту и, для закрепления эффекта, с выражением прочёл кусок «Буревестника».

— … Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем! — грозно закончил я и взмахнул рукой.

Караванщики с почтительным ужасом взирали на священнодействие. Синдар высунулся из фургона и с весёлыми искорками в глазах наблюдал за зловещим ритуалом. Мрачно кивнув зрителям и поправив щелчком шляпу, я отправился на своё место. Караван тронулся, и вновь заскрипели колёса. В наших фургонах захрюкали с трудом доселе сдерживающиеся злые силы.

Высокая трава колыхалась, подобная морю. Пряные медовые запахи доносились из цветущей степи. Спустя час мы добрались до развилки и свернули налево, в объезд леса. Дорога шла по степи километрах в пяти от первых деревьев. Яскет начал клевать носом, и я перехватил поводья, отправив парнишку спать. На сиденье рядом, жужжа, опустилась пчела. Пчела была очень похожа на земную, но была чуть крупнее и имела более тёмную расцветку. Какое-то время насекомое деловито шныряло по полированной доске, а затем улетело. Я проводил труженицу взглядом. Наступало время обеда. Жёлто-коричневая лента дороги рассекала цветущую степь и казалась бесконечной. Из глубины фургона вынырнул выспавшийся Яскет и сунул мне пару лепёшек и полоски вяленого мяса. Перекусив, я почувствовал сонливость и забрался в фургон.

Проспал часа три. Вытащив голову наружу, оглядел пейзаж. Ничего не поменялось. Только стал виден край леса. Уселся рядом с Яскетом и часа два восполнял знания языка, общаясь с парнишкой и указывая на различные предметы. Тот в ответ живо интересовался русским языком и старательно выговаривал незнакомые слова. Труднее всего ему приходилось с окончаниями. Все эти «ща, ча, тся и ться» вызывали на лице парня мучительные гримасы. Мне язык давался много легче. Да и звучал он не настолько сложно. Если в русском слово «видеть» имело множество склонений, синонимов и меняло смысл в зависимости от окончания, то в вестарийском было всего три формы: «батар, батарсу, батартави» — вижу прямо сейчас, увижу, видел. Множественное или единственное число значения не имело. Был в вестарийском и мужской род, и женский. Среднего неопределённого не было. У меня всё меньше затруднений вызывало общение на любые темы. Пока ехали среди степей, я выучил большинство увиденных мной трав, цветов и насекомых, хотя в ботанике Яскет был не очень силён и довольно часто отвечал «не знаю».

Время постепенно приближалось к вечеру, небо темнело, и солнце снизилось почти до горизонта, а мы всё не становились лагерем, и в обозримом пространстве не возникало никаких оборудованных стоянок. Я спросил Яскета о том, где мы будем ночевать. Тот пожал плечами и ответил:

— Синдар скажет.

— Здесь нет стоянок хафсат?

— Нет, они редко ставили стоянки в степях. Хафсат любили горы и леса. Этой дорогой мало ездят, здесь нет рек и колодцев, поэтому караваны становятся там, где их застаёт ночь.

— А в степях нет маарандар? Или другой какой хрени?

— Хреени?

— Ну, опасных созданий.

— Хреени… Красивое слово. Будто фееневи — сказочная красавица.

— Ага, почти. Так что, ночевать в степи безопасно?

— Ну, только ксандар может укусить, или масмаашан придут.

— Ксандар это что?

— Такое насекомое. Восемь лап, толстое брюхо, ядовитый, большие челюсти. Есть чёрные, жёлтые, белые.

— Паук? Насколько большой?

— Самый большой, что я видел, был воот такой, — Яскет показал мне сложенные две ладони.

— Ого! Вот это хрень!

Яскет покачал головой.

— Нет, Олег, он вообще не красавица.

— Да блин… Хрень — это любая непонятная вещь, Яскет. Всё, что ты не знаешь, можно спросить: «Что это за хрень?»

— О-о! Очень полезное слово!

— Невероятно. У нас, у русских, есть ещё особый язык, где все слова состоят из двух-трёх слов, при этом всем всё понятно.

— Наверное, это язык воинов или охотников?

— Да. Почти. Только он вообще всем понятен. Ну, кроме детей. Но дети учат его быстрее, чем обычный.

— Научи меня, Олег!

— Бля…

— А это что за слово?

— Оно… Очень многогранное. Может выражать что угодно. И ужас, и восхищение. Изначально означало «блуд».

— Блуд?

Я попытался объяснить, используя жесты и пантомиму. У Яскета покраснели уши.

До заката я учил ребёнка плохому. Кстати, в отличие от литературных слов, юный падаван ухватил всё гораздо быстрее. Удивительно. Работает всегда.

Как только начало темнеть, караван просто свернул вправо и выстроился в фигуру, напоминающую овал. Посередине развели костёр, где Ханвар моментально занял центральную роль. Повар из другого каравана безропотно уступил главенство и выполнял роль помощника. Яскет и Энеас вместо камня для лепёшек использовали выпуклый бронзовый казан. Время от времени до меня долетали родные слова и звонкий смех парочки.

Ну вот. Теперь этот мир уже никогда не будет прежним. Юный падаван понёс в массы народную мудрость. Эх, Олег, Олег… Кстати, за обучением тёмному искусству я совершенно забыл выяснить, что же такое «масмаашан». Вряд ли степной торговый центр. Улучив момент, я поймал Шангая.

— Скажи, что такое «масмаашан», Шангай?

— Звери такие. Охотятся стаей. Масмаа — то, что вокруг. Шан — этот зверь.

— Они большие?

— Старый масмаашан высотой мне по пояс. Молодые чуть выше колена. Если встанет на задние лапы, высотой будет с тебя.

— Они случайно не воют? Вот так: Ууууу?

— В вашей стране они тоже есть?

— Ага. Мы их называем «волки». Они везде живут. И в степи, и в горах, и в лесу.

— В лесу они живут редко. Маарандар не любят шанов. Они опасны и умны. Едят их слуг. Не становятся слугами после смерти.

— А лисы у вас есть? — спросил я, припомнив давешний сон.

— Лисы?

— Такие маленькие рыжие шаны с пушистым хвостом.

— Пушистые шаны⁈

— Ну, волки у нас пушистые.

Шангай недоверчиво посмотрел на меня.

— Пойдём, Олег.

Я пожал плечами и пошёл. Шангай забрался в фургон, где некоторое время копошился. Вылез с каким-то объёмистым свёртком. Одним движением расстелил его на траве.

— Вот. Шкура матёрого шана.

Я потерял дар речи. На траве лежал крокодил с длинными лапами и очень тонким хвостом с дурацким наростом в форме сердечка. Если что-то и можно было назвать адской гончей, то это была именно она.

Я потрогал шкуру рукой. Она была очень шершавой, на ощупь напоминала суровую наждачную бумагу. В районе головы и хребта были костяные наросты. На изнанке шкуры те же самые наросты выглядели как плоские костяшки, к которым раньше явно крепились мышцы или сухожилия. Весьма странное существо. Кожа не слишком напоминала кожу рептилий. Маленькие ромбовидные кристаллики. Эдакая сухопутная акула. Зубов в пасти не было.

— Для чего используют эту кожу, Шангай?

Вместо ответа Шангай показал на рукоять сабли.

— Не скользит. Рукояти. Шьют нескользящие перчатки. Из бляшек делают вставки на куртки. Из хвоста — украшения. Кость прочная.

— Такая шкура дорого стоит?

— Смотря где. В степи — недорого. Шанов много. Ближе к морю дороже. За морем очень дорого. Шанов там нет.

— Сложно убить шана?

— Они очень умные. Чуют далеко. Отправляют одного смотреть. Нападают из засады. Убить можно. Попасть сложно. Один против стаи — смерть.

К нам подошёл человек из другого каравана.

— Почтенный, может быть уже можно спрятать э… Экс-кири-нент?

— А. Сейчас.

Я прошёл к фургону, вытащил палку с тряпкой и уже хотел бросить подальше, но увидел ждущие глаза караванщиков и решил подурачиться. Помахал руками, подышал, взял палку, поднял как можно выше и начал неспешно обходить стоянку, мрачно и торжественно декламируя:

— У Лукоморья дуб зелёный! Златая цепь на дубе том…

Александр Сергеевич имел определённый успех. Наши новые знакомые собрались большой кучей и со страхом смотрели на мои действия. Я окончательно вошёл в роль и, слегка подвывая, завершив круг, воткнул знамя Мордора подальше, с наветренной стороны. Наши парни давились смешками. Сделав ещё пару пассов руками, я вытер пот со лба и отправился к костру, где немедленно получил миску каши. Синдар уже поел и общался с главой другого каравана, держа в руках неизменный серебряный стаканчик. Речь, кажется, шла обо мне.

Синдар рассказывал, что я пересёк море с командой, выжил один-одинёшенек и вообще даже сражался с Кракеном и чуть не победил. Потом нырнул в глубины водной тьмы, подбил ему глаз и отобрал у каракатицы, тьфу, каракала, свой топор, который вонзил ему в филей. Мне стало немного совестно, однако морду приходилось держать серьёзную. Даже пару раз кивнуть.

— Я — Барнут, — сказал глава новичков и протянул руку.

— Долгих хороших дней тебе, Барнут. Я — Олег, — сообщил я и пожал запястье.

Затем вернулся к каше, доел и налил себе стакан вара.

— Я никогда не слышал о такой магии, Олег. Это магия твоей земли?

— Да. У нас она такая. Даже соревнования проводят. «Битва экстрасенсов» называется.

— О-о! — уважительно кивнул Барнут. — Зрелище, должно быть, увлекательное.

— Неимоверно. Бабуля от экрана не отлипает.

— Эккрана?

— Ну, это такая магическая штука. На ней можно увидеть людей, находящихся от тебя за много дней пути. Вот там и показывают зрелища.

— О-о-о-о-о! — Барнут удивлённо всплеснул руками.

Синдар тоже заинтересованно посмотрел мне в глаза. Я кивнул.

— У вас много странной магии… Как она называется?

— Много. Химия, физика, кибернетика, механика, АйТи, биология, медицина…

— Это химия? Эта палка?

— Ага. Органическая. И немного экстрасенсорики. Прям в канонах ТНТ.

— ТНТ?

— Адские зрелища и много рекламы.

— Рекламы?

— Ну, это когда торговцы хвалят свой товар. С экрана. Прям во время зрелищ.

— А, я понял! Как зазывалы на базаре!

— Точно.

— А что такое механика?

— Ну… Это когда из неживого делают движущееся. Часть физики.

— Аш-тарак! Это как маарандар или марашартан, колдовство смерти?

— Не. Это как… Ну вот, телега. Она движется. Её тянет ящер. А у нас есть повозки, которые никто не тянет. Едут сами. И корабли могут не ждать ветра.

— Аш! Какие странные вещи! Олег, ты тоже владеешь механикой?

— Ну, немного. Но её не сделаешь просто так. Нужны инструменты и материалы.

— Инсу… Туру…

— Ну, вот топор. Им можно рубить врагов — тогда он оружие. А можно дерево — тогда инструмент.

— Я понял. Нож тоже инсу… Туру…

— Да. Только для механики нужны сложные инструменты и сложные материалы. Металл, резина, пластик, стекло.

— Резиинаа? Пуластек?

— У вас их нет. Или я не видел ещё. Резина — такая штука, как кожа, но сильно растягивается и сжимается.

— Как сок дерева жаилир?

— А что это?

Барнут крикнул своему человеку, и тот принёс нам кусок странной желтоватой массы. Я потыкал её пальцем. Хм… Масса легко мялась в руках и немного липла.

— Барнут, а если её нагреть и смешать с чем-то, она перестаёт липнуть и держит форму?

— Да! Так это у вас называют резиной?

— Очень похоже. Но у нас её делают из нефти.

— Нефти?

— Чёрное горючее земляное масло.

— Хабра! Да! У нас она тоже есть!

— Пластик тоже из неё делают. Он как резина, но становится твёрдым, когда остывает. А где у вас нефть?

— А, много где. Она выступает на поверхности земли, женщины собирают её вёдрами.

— Вам срочно нужна демократия.

— Что?

— Я шучу. Это легенда. Вещь, которой не существует.

Барнут понятливо кивнул.

— А стекло что такое?

— Прозрачный твёрдый материал. Из него делают посуду, бутылки, окна…

— Окна? Не слышал. А посуду… Бисмарал? — Барнут вновь позвал своего человека и что-то прошептал ему на ухо. Тот кивнул и через несколько секунд принёс плотный деревянный ящичек. Торговец торжественно его открыл и извлёк четыре корявых мутных стаканчика. Синдар уважительно покачал головой и зацокал языком. Я взял стаканчик в руку и посмотрел сквозь него на свет костра. Стекло было очень мутным, с пузырьками и вкраплениями. Цвет был коричневато-зелёный. Примеси железа, однозначно. Исходные материалы грязные.

Да, это однозначно стекло. Только очень плохое.

— Оно очень дорого стоит здесь?

— Этот набор я купил в Рифаде, и его привезли из Тамдура. Это на правом берегу Син-маара. Он обошёлся мне в два ридана. Я везу его в Румантар и выручу не менее трёх, если повезёт, то четыре ридана.

— Ясно.

Вот эти пузатые стаканчики стоят четырёх породистых коней? Вот это⁈ Не понимаю я местного ценообразования. Соль стоит дороже магических камней. Много дороже. Банальное стекло такого качества, что его можно делать буквально из грязи под ногами, стоит настолько дорого? Вот прям настолько? У них же есть магия, есть камни, которые заменяют хоть печки, хоть вентиляторы и фонари, и они не смогли додуматься, как делать стекло? Я ещё раз взглянул на стаканчик. Нет. Определённо, я буду пробовать делать стекло, если с пурпуром дело не прокатит. Дело не слишком сложное, требует лишь разных месторождений песка, извести, соды и хорошей температуры. Если работать с хаборангом, таким, как Синдар, температура — не проблема. Известь? Банальные морские ракушки, пережжённые в яме. Сода — может быть в природных месторождениях. Ну, если нет поблизости, легко заменить пеплом древесных пород или обычных морских водорослей. Всё что нужно — терпение, минимальный инструментарий и череда проб и ошибок. Интересно, есть ли здесь олово? Хотя, глупый вопрос. Если есть бронза, есть и олово. И медь. Редкоземельные элементы тоже можно отыскать при определённых усилиях. Пусть и не химической чистоты, однако подобрать рецепты — дело опыта. А уж конкуренцию местным мастерам я точно смогу составить, если судить по их продукции.

— Скажите, а вот такое стекло самое лучшее, что вы знаете? Или есть более качественные изделия? Кувшины, стаканы, вазы?

— Я слышал, что в великом доме сахламана Шиитана есть чудесный зелёный кувшин с узорами цветов и целых шестнадцать стаканов!

— Он прозрачный?

— Да! Солнце, светя сквозь него, окрашивает всё глубоким зелёным светом! Он называется «Вимдала морской Девы»!

— А лично сами вы видели что-то красивее этих стаканчиков?

— Да, конечно. Я видел ещё четыре предмета лучшего качества: два кувшина зелёного стекла и два тёмно-зелёных, кубок и блюдо! Но у меня нет столько оборотных средств, чтобы торговать такими вещами.

— Сколько они стоили?

— За кувшины торговец просил два веса в золоте, за кубок и блюдо — три!

— А сколько весил кувшин и кубок?

— Примерно два ри — кувшин, и пять — кубок и блюдо!

Вот про местные меры весов я забыл уточнить. Спустя час неторопливой беседы я выяснил всё о градациях веса и единицах расстояний. Оказалось: один ри — около полутора килограммов. То есть за стеклянный кувшин просили шесть килограмм золота. А за комплект из кубка и блюда — пятнадцать! Даже если сделать только один похожий кувшин в месяц…

— Синдар, а сколько стоит хороший дом в том городе, куда мы направляемся?

— Дом? Ну, если такой, как у Викрана, примерно двенадцать риданов.

Ого! Так это я прямо сейчас смогу обзавестись жильём⁈ Это хорошо. Даже великолепно!

— Синдар, а какова цена постройки печи, где можно добиться такого жара, чтоб плавить металл?

— Печь? Чтобы плавить металл? Зачем тебе плавить металл?

— Не металл, стекло, только лучше. Чище. Прозрачнее.

Наступила немая сцена. А затем Синдар, очень аккуратно подбирая слова, спросил:

— Олег, ты знаешь секрет бисмарал? Как сделать его чистым? Цветным? Каких цветов?

— В общих чертах. Это относится к химии и физике. Процесс сложный. Нужно знать пропорции материалов и много инструментов. Но да, я знаю, как делать стекло. Видел, как это делают мастера. Даже примерно знаю, как делать его разноцветным. Цвет… Ну, цвет зависит от того, найду ли я здесь определённое сырьё.

Немая сцена продолжилась. Вообще стало как-то слишком тихо. Барнут и Синдар замерли.

— Если ты будешь делать мастерскую, Олег, я хочу вложить в дело деньги и готов помогать.

— И я! — поспешно сказал Барнут.

Синдар смотрел на меня с острым интересом в глазах. Барнут тоже вёл какую-то счётную деятельность за кадром. Я улыбнулся и подмигнул Синдару. Тот расхохотался.

— Олег, ты воистину приносишь удачу! Тебя надо просто не забывать спрашивать. Сам ты почему-то не задумываешься о таких вещах.

— Я обязательно исправлюсь, дружище! Как только узнаю чуть больше о вашей земле. Скажите, а что ещё стоит очень дорого в ваших землях и на что ещё будет спрос?

— Есть камни силы. Они очень дороги. Большой спрос на специи и дурманящие разум зелья. Очень дорого стоят красивые женщины…

— У вас торгуют людьми⁈

— Нет, только женщинами.

Я подавился варом. Представив, во что бы вылилась подобная фраза в нашем мире, я захрюкал, как сексистская сволочь.

— А разве женщины — не люди?

— Люди, конечно. Нет, ты не понял, Олег. Некоторые женщины продают сами себя. Боги запрещают отнимать вволю у любого, кто обладает разумом. Это страшный кандат. Таким занимаются в Вааматазгене. Они молятся другим богам.

— Тогда каким же образом у вас торгуют женщинами?

— О, это просто. Каждая девушка здесь, прежде чем стать маадар, объявляет за себя алдарат. Десятая часть достаётся семье девушки, остальное — собственность маадар. В особый день объявляются торги у храма Медевы. Многие называют за себя очень высокую цену. Алдарат может меняться, если мужчина нравится женщине. Если в родном поселении девушки не найдётся того, кто заплатит, её забирает первый уходящий караван и везёт в другой город. Первый алдарат с этого момента священен и не может меняться. В другом городе торги повторяются. Если девушку выкупают, караван забирает часть суммы себе. Чем дольше её возит караван, тем большую сумму забирает себе караванщик.

— А если мадам не хотят покупать? Долго её будут возить?

— Об этом идёт договор. До二十 городов. Если её никто не возжелает в двадцати городах, она становится ал-дамар и больше не имеет права называть алдарат. Тогда караванщик может либо вернуть её домой, либо продать за ту цену, что назначил сам.

— А что происходит с девушкой, если её возвращают в родной город?

— О, это страшная судьба. Её уже больше не возьмут замуж. Боги наказали её за глупость. Я знаю, что многие умоляют купить их, когда истекает срок договора. Некоторые остаются в караванах навсегда. Как ничьи жёны. Лишь бы не возвращаться домой. Караванщик может продавать такую в любом городе или передать за плату в особый караван из ал-дамар. Они ездят по городам и прячут лица.

— А как же любовь и романтика?

— Ромаантика?

— Ну, встречи под луной, поцелуи, цветы, подарки, песни.

— В наших землях женщины вольны общаться с юношами и мужчинами. Многие из тех, что назначают высокую цену, ждут амар своего сердца. Когда он приходит, они называют меньший алдарат. Бывает, любимый не приходит.

— Ты возил девушек на торги, Синдар?

— Конечно. Мы все возили. Караванщик не может отказать, это священный долг. Я получил свои первые большие деньги от выкупа маадар. Её взяли в седьмом городе. Договор был на десять.

— А женщина обязана назначать за себя цену?

— Нет, не обязана. Любая может выйти замуж без платы, но мало кто отваживается так поступить. Женщины злы, Олег. И могут судачить за спиной юной маадар, что никто не захотел заплатить за её красоту. Смеются даже над теми, кто взял малую плату.

— Мужчины не смеются?

— Нет. Над женщинами. Но над тем, кто платит небольшой алдарат за любимую, могут посмеяться.

— Странный обычай для меня.

— А как принято в ваших землях?

— Ну, просто женятся. Некоторые девушки просят дорогие подарки во время ухаживаний, но таких порицают. Мужчины могут дарить подарки и давать деньги, но если они ещё не женаты, на это могут смотреть косо.

— Как, просто женятся⁈ А что остаётся у ваших мадар, если муж умирает или они расстаются?

— Ну, если расстаются, они делят имущество пополам. Если муж умирает, имущество достаётся жене.

— Жизнь жестока. У мужчины может не быть никакого имущества, кроме долгов, когда пара решит расстаться. Никто не знает, когда и как он умрёт. И что будет вокруг в этот момент. В пламени первого чувства мужчина ценит любовь много выше. Мне кажется, наш обычай более справедлив.

Я подумал несколько секунд.

— Может быть, ты и прав, Синдар. Просто это слишком непривычно для меня.

— Думать иначе — слишком беспечно, Олег.

— А сколько жён можно иметь у вас?

Синдар очень серьёзно посмотрел на меня.

— Столько, сколько позволит твоя отвага, Олег. Я слишком труслив, потому ограничился одной.

Вся поляна прыснула со смеху. Ханвар согласно закивал и треснул Синдара по спине.

В этот момент где-то недалеко раздался тоскливый холодный вой.

— Шаны рядом, — сказал Ханвар.

Мне показалось, что вой раздавался не так уж и близко.

— Вроде бы далеко выл.

— Шаны хитры. Один воет далеко. Отвлекает. Остальные могут быть уже здесь, Олег. Бери оружие.

Люди на поляне засуетились. Откуда-то появились световые камни. Я тоже залез в рюкзак и достал свой. Стоило извлечь его из зачарованного мешочка, как он тут же загорелся ровным желтоватым светом и чуть потеплел в руке. Сначала я схватился за топор, но потом бросился к фургону и достал копьё. Эх, на лоб бы примотать камень. Я сунулся в фургон, но ничего подходящего не нашёл. Выругавшись, бросился обратно к рюкзаку, снял шляпу и извлёк полосу ткани. Провозился ещё пару минут, пока соорудил нечто вроде банданы, куда и пристроил светильник в складках. Затянул косынку потуже, чтоб камень не выпал. Вот теперь хорошо. Обе руки свободны. Я перехватил копьё поудобнее и подошёл к пространству между фургонами. Там уже торчал весьма бледный Яскет.

В ночной тьме, докуда доставал свет камня, ничего не было видно. Камень освещал пространство перед фургонами метров на пятнадцать и давал ровную полосу света. Лошади за спиной волновались и фыркали. Ящеры шумно дышали. Я напряжённо вглядывался во тьму. Внезапно за спиной раздался вой. Совсем с другой стороны и намного, намного ближе. Лошади испуганно заржали. Я рефлекторно обернулся, краем глаза улавливая быстрые чёрные тени, стремящиеся прямо ко мне. В голове запоздало пронеслось: «один отвлекает», и, понимая, что уже не успеваю подставить копьё под бросившееся наперерез тело, медленно, словно в тягучем киселе, попытался вернуться в прежнюю позицию. Не вышло.

Трава перед фургонами замерцала холодным голубым светом. С моего шеста сорвалась чёрная молния. Раздался воинственный клёкот, и в тень, уже распахивающую зубастую пасть, вонзились призрачные когти. Бах! Скрюченное тело отлетает за границу светящейся травы, а птица бьёт крыльями вновь! Ещё один шан буквально вбит в землю прямо перед моими сапогами, а с шеста продолжают срываться призрачные тени. Подул мощный порыв ветра и отбросил за пределы границы сразу несколько тел! Светящийся встрепанный кот бьёт лапой по зубастой морде! Стоп… Что? С шеста падает русалка… А? А⁈ Чего?

Во тьме выросла огромная фигура ожившего кряжистого дерева с человеческим лицом. Оно схватило двух шанов за хвосты и буднично, как хозяюшка встряхивает придверный коврик, встряхнула двух матёрых крокодилопсов и ударило оземь. С пригорка донёсся хриплый вой, и остатки стаи кинулись прочь от каравана, уже не видя, как по подсвеченной голубым траве бегут странные тропинки, на которых появляются отпечатки копыт и лап невидимых зверей. Что-то фыркнуло во тьме, и дорожки растаяли. Шест с тряпкой горел постепенно угасающими фиолетовыми искрами. Перед нашим фургоном лежало пять тел шанов. Над степью повисла тишина.

В тишине кто-то громко сказал:

— Блядь!

Я посмотрел на Яскета. Моя школа. Даже слеза навернулась. Потом перевёл взгляд на тушки.

— Что это было, а? — не в силах поверить своим глазам, я тупо смотрел на тела адских гончих.

Это что, я всё устроил? «Чёрной молнии подобный, гордо реет буревестник… Там чудеса, русалка бродит и леший на ветвях сидит…» Получается, что это моих рук дело. Вряд ли кто-то ещё на этой планете учил наизусть школьную программу по литературе. А как я это всё устроил?

Пошёл смотреть на оборонную систему непонятного реагирования. Тряпка висела вполне мирно. Ничто не указывало в ней магический артефакт чудовищной мощи. Кое-где на ткани имелись прожжённые дырочки. Воняло всё очень исправно. Чуточку горелых ноток добавилось, разве что. Я приложил руку к шесту. Обычное дерево. Твёрдое, конечно. Тяжелее нашего дуба и режется с большим трудом. Может быть, это дерево с эффектом памяти? Древесина Тёмного леса обожает поэзию других миров, а потом шарашит по всем, кто недостаточно уважительно относится к Пушкину? Как наша незабвенная Марина Сергеевна, учительница девятого «А» класса по русскому языку и литературе.

— Марина Сергеевна, это вы? — осторожно спросил я у ветки.

Не знаю, что бы я делал, если б ветка ответила: «Севастьянов! Садись! Дубина ты стоеросовая, опять стихи переврал!» Ну простите, подумаешь, поменял порядок русалки и лешего… Работает же! Только как?

Обернувшись, я заметил, что у моего разговора с твёрдыми породами древесины слишком много свидетелей. Целых тридцать две пары бараньих глаз. Невыносимо захотелось вызвать кого-нибудь к доске. Мужественно борясь с искушением, я повернулся к фургонам и крикнул:

— Думаю, ещё раза на три хватит!

Как говорится, если ты в любой ситуации умело принимаешь вид, что так и задумано, рано или поздно начнёшь пользоваться незаслуженным, но весьма стойким уважением. Поэтому я солидно, по-депутатски кивнул, приложил пальцы к шесту и произнёс:

— Сим салабим, Рахат ибн-лукум! — немножко помолчал и очень строго добавил: — Ляськи-масяськи!

Ветка вынесла всё невероятно стойко. Даже глаза не закатывала. Развернувшись, я степенно двинулся к стоянке. Вперёд вышел Шангай, который задумчиво уставился на туши зверей. Подошёл к нему и тоже потупил в них пару секунд. Потыкал носком сапога. Мертвы. И целы.

— Шангай, с них надо снять шкуры? Или они того не стоят?

— Можно. Пока свежие. Стоят. В городе возьмут.

— Покажешь, как? Я этого ни разу не делал.

Шангай кивнул. Из толпы сразу же появились добровольные помощники. Парни сноровисто перетащили тела внутрь круга и достали ножи. Шангай уселся рядом со мной и начал объяснять, как вскрывать страховидлу. Дело это было непростое. Шкура шана практически не поддавалась ножу. Необходимо было взрезать её в районе анального отверстия, сделать два разреза по внутренней части задних лап, затем вскрыть живот, не повредив сухой и прочной плёнки на мышцах. Зато кишечник оставался внутри. Запах был специфический. Шаны не пахли псиной или тухлятиной, но смердели довольно неприятно. Запах был специфический… Как в террариуме зоопарка. И стойко попахивало аммиаком.

— Их можно есть?

— Нельзя. Не умрёшь, но невкусно. Потом плохо.

Я кивнул и продолжил снимать шкуру. С трудом доведя лезвие до груди, увяз окончательно.

— Здесь нужно иначе. Смотри.

Шангай мягко отвёл мою руку, запустил нож под кожу грудины и протянул в сторону лапы.

— Видишь светлые полосы? Это слабые места. Нож должен идти по ним. Грудь — очень сильное место. Шана нужно бить в глаз, горло, пасть, живот. Из кожи груди делают защиту. Даже копьём бить надо очень сильно. Очень сильно. Смотри.

Шангай отвернул грудной лоскут и указал на рёбра, покрытые синеватыми мышцами. Они срастались в мощный каркас, практически в сплошную кирасу, имея лишь узкие отверстия по бокам.

— Сбоку можно пробить.

Шангай полностью вырезал квадратный лоскут с груди и отложил в сторону. Потом прорезал одну лапу до пястья и жестом предложил мне повторить операцию с другой. Следуя светлым полосам, я смог повторить. Воин кивнул.

— Здесь лапы становятся твёрдыми. Не снять. Руби топором.

Мы перевернули тело твари набок, я примерился и почти точно смог отрубить твёрдую когтистую лапу. Шангай кивнул. Когда все четыре конечности остались лежать на земле, он продолжил:

— Шея слабая. Режь спокойно. Здесь остановишься.

Я провёл ножом, взрезая шкуру посередине, до самого конца пасти, и упёрся в твёрдые пластины.

— Теперь так.

Шангай открыл пасть твари и вставил палку. Вот это, я понимаю, арсенал! Зубы шана совершенно не напоминали собачьи. Они росли в два ряда. Первый ряд имел загнутые острыми зазубренными крючьями клыки по всей длине, а второй напоминал лезвия пил по дереву. Не хотел бы я попадать этой радости в пасть. Ногу отхватит в мгновение ока. Промышленная мясопилка какая-то, а не животное.

Подрезав шкуру изнутри пасти, воин потянул за край, и нижняя челюсть обнажилась полностью. Та же самая операция была проделана и с черепом. Неприятно пустые, идеально чёрные глаза шана, лишившись защиты век, уставились на нас. Шангай завернул черепной лоскут и подрезал шею.

— Смотри. Кость на хребте.

Воин упёрся лезвием в хрящ и коротким ударом ладони отделил бляшку от позвоночника. Кожа черепа и шеи повисла как чулок. Сильными движениями, помогая ножом, он развернул кожу на лапе и стащил её как рукав.

— Теперь ты.

Я проделал похожую операцию с другой лапой. На задних конечностях последовательность повторилась. Наконец, шкура осталась закреплённой только на спине. Под руководством наставника я срубил все хрящи на бляшках, и мы дошли до хвоста. Хвост элементарно стягивался, как чулок, до самого кончика. Последний позвонок вместе с костяным сердечком просто отрубался ножом. Шангай в два движения вырезал передние, самые мощные, клыки и положил рядом с отрубленными лапами.

— Ты убил шана. Можешь повесить их на грудь.

— Так я не сам убил. Магией же.

Воин посмотрел мне в глаза, кивнул и улыбнулся. Потом хлопнул меня по плечу.

— В городе дадут хорошую цену. Некоторые юнцы любят носить на груди.

— А больше зубы шанов не годятся ни на что?

— Из этих можно сделать пилу, крепкие, — он указал на внутренние ряды. — Но доставать тяжело. Они хуже железа.

— Тогда не будем. Всё?

Воин кивнул. Мы отнесли тушу за пределы круга фургонов и выбросили. Затем помогали остальным. Туши убитых лешим внутри были перемолоты в фарш, но шкуры остались целыми. С ними возни было много больше. Но наконец мы справились, правда, слегка перепачкались. Слили друг другу на руки воду из фляг и расстелили кожи на крыше фургона.

— Завтра почистим и просолим. Я покажу, как сушить.

— Спасибо, Шангай. И вам, парни, спасибо.

Мужики кивнули, затем каждый из помощников уважительно пожал мне запястье. Мы вернулись к костру. Перегоревший адреналин согнал сонливость. Синдар и Барнут явно дожидались, пока мы закончим. Караванщики разбредались спать, а мы поставили кувшин с варом закипать.

— Скажи, Олег, — начал Барнут, — в вашей земле всё колдовство настолько сильное?

Я задумался.

— Есть гораздо сильнее.

— Ещё сильнее⁈

— Ага. Термоядерная бомба, например. Настолько сильное, что если применить всё и сразу, сгорит весь мир. Поэтому его не применяют.

Синдар и Барнут с ужасом уставились на меня.

— Ты владеешь тер… бонабой?

— Нет, вы что. Это сила правителей. Бомбу делают много дней, много людей трудятся, много колдунов участвуют в создании.

— А этот экскири…мент, это какой вид магии?

— Химия и русская литература. Наше великое наследие и орудие пытки школьников.

— Шикольники — это ваши враги?

— Ну, не совсем. Просто цветы жизни.

— А зачем пытать цветы⁈

— Ах, мон шер ами, если бы я знал… Традиция, наверное. Ну и упражнения для обучения.

— У вас очень странная земля, Олег.

— Умом Россию не понять, согласен.

Барнут с лёгкой опаской взглянул на меня.

— Когда я услышал, что ты владеешь столькими секретами, я обрадовался, Олег. А теперь мне страшно.

— Ну, это, солдат, не беда. Такая сегодня экологическая обстановка. Все ссутся. И я ссусь. Даже главком пысается, бывает.

— У меня есть хорошие травы, Олег. Если хочешь, я тебе заварю. Негоже такому великому колдуну страдать детской болезнью.

— Не, это я так. Мудрость народную вспомнил.

Барнут слегка отодвинулся и ещё более насторожённо посмотрел на меня.

— Как сложны и запутанны ваши мудрости.

— Не мы такие, жизнь такая.

Все немножко помолчали. Вода закипела, Синдар снял кувшин с огня и закинул вар.

— Олег, скажи, как долго делать экскременты?

— Экскременты? Недолго. А вот результаты экспериментов зависят от многих вещей. Этот я делал пять дней. Скорее всего, его хватит на отражение трёх атак.

«Хотя ожидал я совершенно другого».

— Может быть, ты сделаешь нам похожий? Очень сильная магия. Никогда такой не видел.

— Хорошо, — я кивнул. — Попробую что-нибудь сообразить…

«Ещё бы ты сам сообразил, как это получилось».

Барнут ушёл спать. Синдар и Шангай остались.

— Олег, верно ли я понял, что ты сам не ожидал такого действия?

Синдар внимательно смотрел на меня.

— Ага. Я не слишком хорошо понимаю, каким образом это вышло.

— А что ты хотел сделать? Я помню, ты говорил, что во фляге будет «вода удачи». Это произошла удача?

— Ну… И ведь не поспоришь. Но вообще, — я посмотрел Синдару в глаза, — предполагалось, что я просто покрашу ткань.

— Покрасишь ткань? Вот этот клочок?

Я кивнул.

Синдар и Шангай переглянулись. А потом громко расхохотались. Я смущённо улыбнулся.

«Сделать хотел грозу, а получил козу. Розовую козу. С жёлтою полосой».

— Олег, не знаю, какие дороги будут вести тебя дальше, но вижу я, что ты — маг удачи. Единственный, что встретился мне на пути.

— Ваббаджек.

— Что? — спросил Синдар.

— Ну, есть у нас такая… Легенда. Что однажды принц-демон Шеогорат, известный среди народа геймеров, как князь безумия, сделал волшебный посох, который создавал случайное заклинание. Он мог превратить человека в животное или чудовище и наоборот. Мог создать мощное заклинание, бурю, например. Мог вылечить и убить, мог превратить что-нибудь в горшок золота или горшок золота в скамейку. Никто не знал, как именно сработает посох в час нужды. Один король превратил свою семью в кур и сошёл с ума.

Синдар с интересом выслушал меня.

— У нас тоже есть похожая легенда. Но не про посох.

— Расскажешь?

— Конечно. Но сначала объясни мне, кто такие принц-демон, король, князь? Кур я помню. Это такие ящеры, что несут яйца.

— А. Ну, король — это главный человек, как глава каравана. Управляет страной. Принц и князь — это почти одно и то же. Сын короля или знатный человек древнего рода. Демон… Как ишмаатар, только сильнее. Живут в параллельной реальности. То есть как бы — нигде и везде. Могут появиться рядом, могут влиять на разум человека. Обычно злые. Они как боги, но наоборот. Помогали Создателю создавать мир, но перешли на тёмную сторону. Среди них есть главные и мелкие пакостники.

— Ашрайя. У нас их зовут ашрайя. Мелкие — гах. Басчи-калан — творение ашрайя. Есть и другие места, где пропадают караваны и разум людей страдает. Опасные места.

— То есть Басчи-калан создали не ишмаатар и не хафсат?

— Нет. Насколько я знаю, эти места существовали задолго до прихода и тех, и других. Есть мёртвые города, которых избегали все. В них происходит странное, и можно найти удивительные вещи.

— А сейчас в этом мире живут только люди? Больше нет никого?

— Есть. Далеко в пустыне живёт племя. Очень маленькое племя, обладающее могучей магией. Они покрыты чешуёй и не пьют воды. Их глаза желты, они не строят домов, а на ночь зарываются в песок. С ними могут торговать немногие. И они сами выбирают, кто. Есть ещё подземные люди. Они похожи на нас, но их кожа бледная, на головах нет волос, глаза огромные, и они не выносят света Мангаса. Ещё есть проклятые. Они имеют власть над созданиями тьмы и пьют кровь людей и животных.

— Эээ… Вампиры, что ли?

Синдар с удивлением посмотрел на меня.

— Да. Они называют себя именно так.

Даже не знаю, что меня удивило больше: то, что в этом мире есть вампиры, или то, что они называются столь знакомым словом. Наверное, всё же второе. Очень странно. А главного — случайно не Дракулой зовут?

— А у них есть старший вампир?

— Насколько я знаю, есть. Первый проклятый.

— Его зовут Дракула?

— Нет. Теодор.

— Теодор⁈

— Да.

— Откуда ты его знаешь?

— Мы торговали.

— С вампирами⁈

— Ну да.

— А чем вы торговали с вампирами?

— У них есть много товаров. Они могут заходить в проклятые земли. Бывают интересные вещи. Некоторые травы и вещи можно найти только у них.

— Стоп. То есть они не убивают людей?

— Нет. Насколько я знаю. Они берут кровь за товары. Деньги и другие товары тоже берут. Но охотнее всего они берут кровь. Она им нужна.

— Они выходят на солнце?

— Нет, торговля идёт только ночью. Да ты и сам видел одного из них.

— Я⁈ Когда это?

— В Салендави. Там было несколько вампиров. Меняла — вампир.

— Чего?

Я припомнил улыбающегося пожилого мужчину. Вообще ничто не намекало. Ни тебе клыков, ни тебе горящих огнём глаз, ни индейца-оборотня где-то на заднем фоне. Да, старичок был немного бледноват, но видом своим на упыря не смахивал ничуть. Нормальный такой старикан. Ну, разве что ключевая ставка высокая. Но больше ничего, что выдавало в нём кровососа.

— То есть они живут среди людей?

— Олег, а где им ещё жить?

— В заброшенном чёрном замке…

Синдар расхохотался.

— А где они тогда будут кровь брать?

Я пожал плечами. И в самом деле, где?

— А подземные люди тоже живут в ваших городах?

— Нет. Они живут у себя и редко появляются в наших городах. Для них это слишком шумно. Они любят тишину. Торгуют драгоценными и полезными камнями, различными материалами, сталью, оружием, краской, грибами, паучьим шёлком и знаниями. Выращивают у себя огромных насекомых, как мы — лошадей. Ими не торгуют. Такие существа могут жить только под землёй. Любят меняться на разную еду. Дают очень большую цену за плоды неба и небесный вар. Ты их увидишь вскоре.

— Мы же в город вроде идём?

— Да, но по пути заедем в поселение подземцев. У нас осталось четыре бочки небесного вара. Обменяем на что-нибудь. Возможно, сталь, может, камни.

— Ясно.

— Ещё зайдём в городок охотников.

— А они что делают?

— Ходят в лес, убивают шанов в степи. Потому здесь так дёшевы их шкуры. Собирают корни, травы, цветы. Делают зелья. Не платят в казну подати. Вольные люди. Среди них есть и женщины. Любой может стать охотником.

— Они и в Тёмный лес ходят?

— Иногда. Долго не живут. Правят ими старейшины. Те, кто пробыл охотником больше десяти лет, становятся старейшинами. Молодёжь, когда вырастает, уходит вместе с караванами или получает охотничье имя. Большей частью именно среди них появляются искатели сокровищ.

— Что ты будешь им продавать?

— Разное. Магические камни, соль, специи. Возьмём у них шкуры, кости, целебные зелья и вар.

— Они выращивают чай, ну, в смысле — вар?

— Не выращивают. Собирают в степи и лесах. Не такой, как ты пил. Ещё они продают мёд и воск. Послушаем новости, расскажем свои. Спросим, знают ли они что-нибудь про то, что маарандар лишился слуг и вышел из леса.

Я кивнул.

— А что за легенда о предмете, исполняющем желания? Ты обещал рассказать.

— Хорошо, Олег, я расскажу, — сказал Синдар, чуть помолчал и нараспев заговорил:

'В городе Исмартал, что стоит далеко на юге от этих мест, на берегах неспешной Амзалат, жил почтенный купец. Был он сыном достойных родителей, вёл дела честно, боги даровали ему удачу в делах, и он даже удостоился получить золотую тамзу от города. Всегда он был разумен и вежлив, сердце его было щедро, и даже седые старики прислушивались к его советам. Звали его Дамзат, и лишь одна печаль была в его жизни: что бы он ни делал, какие бы травы и зелья ни принимал, но небо так и не даровало ему наследника. Ни первая жена, ни вторая, ни третья — не принесли ему долгожданного счастья. И понял купец, что за что-то провинился перед богами. Но ни богатые дары, ни долгие бдения в храмах, ни жертвы владычице Ночи, ни Хозяйке Моста не помогли ему. Совсем отчаялся Дамзат и хотел уже было оставить дело, но больше ничего не умел, а жёны требовали заботы.

Однажды, отправившись в торговый путь и остановив караван на первой же ночной стоянке, рядом с ним возник Даарта-Заман. То был проклятый блуждающий город, знакомый всем искателям сокровищ и караванщикам. Мало кто отправлялся в его стены и возвращался с добычей. Мало кому везло вернуться целыми, хотя и с пустыми руками, и немногие возвращались из его ворот искалеченными безумцами.

Когда разожгли костры и над ночной дорогой подул холодный ветер, к стоянке подошёл молодой путник. Был он одет просто и безыскусно, как охотник, цвета одежд его были словно полуденная тень, а за спиной висела простая холщовая котомка. В руках он держал обломок копья. Путник попросился переночевать с караваном, назвался Шалисемдаром и рассказал, что уходил на поиски сокровищ мёртвого города с товарищами, но остался один. Дамзат принял гостя, накормил и предложил чашку терпкого вара. Гость был молчалив и скромен, в общих разговорах не участвовал, но, казалось, слышал каждое слово, каждый шорох на стоянке.

— Я вижу, ты скорбишь о своих друзьях и не хотел бы тревожить тебя, но так мало людей возвращались из Даарта-Замана, что каждое слово, принесённое из-за его стен, воистину драгоценно. Прошу, прерви же свою печаль и поведай нам о том, что вы видели, что находили, с кем сражались? Почти память своих мертвецов и расскажи у костра, как погибли твои товарищи? — спросил Дамзат путника.

Шалисемдар поднял голову и посмотрел на Дамзата. Глаза его были сухи и черны, а по губам бродила горькая усмешка.

— Благодарю тебя, Дамзат, за обогрев и еду, за улыбку и сострадание. Вижу я, что ты — сын добрых родителей и чтишь законы предков. Но не могу я воздать славу павшим у благодатного огня. Лишь один из них был достоин доброго слова перед хозяйкой смертного моста. Об остальных же я произнесу хулу.

Дамзат покачал головой и произнёс:

— Горько мне слышать такие слова, но Медева не добра и не зла, она просто вдыхает жизнь как в достойных, так и в недостойных. Поведай же нам правду, юный Шалисемдар. Что произошло в стенах мёртвого города?

И тогда Шалисемдар начал свой рассказ.

— Сам я из стойбища охотников, прозвали меня Идсарим, за ловкость этого маленького юркого зверя, что не боится ни змей, ни ядовитых пауков, а случается, убивает и шана. Родители мои умерли, когда мне не исполнилось и восьми зим. Среди охотников много сирот, и воспитывали меня старейшины. Однажды пришли к нам в стойбище Искатели, что ходили по древним руинам и проклятым местам, поведали страшные и загадочные истории, и я вместе с моим другом Димзатаром, по прозвищу Иглум, таким же сиротой, как и я, загорелись жаждой странствий. Через два дня мы простились со Старейшими и стали Искателями. Главным у компании считался Рамсед, что был статен и могуч, хотя и крив на один глаз.

В первых же руинах компания проявила свой дурной характер. Когда двое нашли красивую каменную шкатулку под завалами старого дома, они подрались. В драке, решая, кому из двоих достанется предмет, они за малым чуть не убили один другого, а Рамсед с остальными просто стоял и смеялся. Мне с Иглумом было странно видеть такие порядки, и всё же мы смолчали, ибо не в обычаях охотников говорить, если прежде не было слова старшего. Тогда бы и уйти нам вместе с моим несчастным другом, но мы были молоды и мало что видели прежде, чтоб судить о чужих правилах. Однако первые сомнения поселились в наших сердцах.

В другом проклятом месте мы потеряли товарища, которого выпила тень. И хотя мы не увидели, как он умер, сомнение всё больше терзало наши сердца, ибо в отряде нашем никто из искателей не горевал по павшему, хоть и ходили они вместе два года. Это был второй раз, когда нам следовало вернуться, но мы не решились уйти.

В третий раз я не выдержал и встал перед Рамседом во время дележа добычи и спросил, почему я и Иглум получили гораздо меньшие доли, хотя сражались так же, как и все. Но Рамсед был хитёр. Он посмотрел на меня и сказал, что мы прошли испытание для новичков, что трижды нужно было сходить с отрядом в руины, и вот теперь, когда этот срок прошёл, мы будем равными среди Искателей. Успокоенные, мы решили остаться.

На четвёртый раз мы решили идти в руины, но нам выпал жребий Даарта-Замана. Возле его холодных стен мы проснулись и двинулись к воротам проклятого города. Хотя снаружи сиял Мангас, внутри царила холодная мгла. Из клубов тумана проявлялись стены замшелых домов и странные статуи, застывшие прямо на дорогах. Мы видели стариков, женщин и мужчин, покрытых зелёными коврами и паутиной, но среди изваяний нам не попалось ни одно дитя. Кроме звуков капель и текущей воды, не было слышно ничего. Среди сгнивших от сырости дверей, открывающих чёрные провалы, нам попадались дома, защищённые древними заклятиями, что были увиты красивыми цветами, но до ноздрей моих доносился лишь запах тлена, сырости и плесени.

Мы шли, озираясь по сторонам и держась за плечи товарищей, чтобы не кануть в белой беззвучной мгле. Нам казалось, что отряд идёт очень долго, но когда мы вышли на городскую площадь, где туман отступал, свет солнца всё ещё отбрасывал длинные утренние тени. Тогда Рамсед решил устроить совет, куда двигаться дальше. Я сидел под лучами Мангаса, и от одежд валил пар — настолько мы пропитались влагой средь улиц пустого города. Мы бросили жребий, и выпало идти на третью улицу слева, что змеёй поднималась на возвышенность площади. Та улица была темна, и на всём её протяжении она скрывалась под арками странных домов, закрывающих светлое небо. Улица была узка и извилиста, странные статуи на ней лежали обломками, а по каменной мостовой текла вода, поднимаясь до самых колен. Было жутко идти по ней, наступая в тумане на каменные руки и лица. Временами мы заходили в провалы домов, но везде находили лишь истлевшие ткани и гнилые чёрные доски.

Во тьме на нас напала хохочущая тварь и унесла с собой двоих. Отряд начал роптать, что Рамсед завёл их не туда и нужно возвращаться, хотя жребий был честный и нельзя было в нём обвинить старшину. Чем дальше продвигался отряд, тем сильнее был ропот людей, но он прекратился, когда дорога вывела к пещере, украшенной скульптурами нечеловеческих стражей. Из пещеры нас обдало дыханием холода, она была темна и загадочна, но жажда наживы гнала искателей вперёд. Как только первый из нас вступил за порог, в тёмных залах зажёгся призрачный свет, и откуда-то из глубин донёсся шёпот и смех.

Внутри был храм таинственного бога, чья статуя взирала на искателей, оскалившись в приступе хохота. То был не человек… Голову его украшали рога, а зубы были остры и блестели как лезвия. Из глаз смеющегося бога текли рубиновые слёзы, а у ног стоял чёрный алтарь. Вокруг алтаря стояло пять белоснежных статуй. Воин со скорбным лицом, улыбающаяся женщина, два мальчика и красивая, как луна, девушка. Стоило всем зайти в зал, как свет мигнул и замерцал, а ледяной голос произнёс: «Одна жизнь — одно желание. Отдай жертву и жди милости!»

Пока все стояли в оцепенении, Рамсед схватил ближайшего и бросился к алтарю. Своими пальцами он ухватился за камень и закричал, что хочет богатства. Товарищ его рассыпался в пыль, а перед главарём возник открытый мешок, пляшущий светом драгоценностей. Тогда он толкнул ещё одного, ухватился за мешок и закричал, что хочет покинуть храм. Раздался смех бога, порыв ветра поднял Рамседа, и он растворился в воздухе. Мы с моим другом отступили в угол, обнажив мечи, а остальные стали толкать спутников на алтарь и выкрикивать желания. Не прошло и минуты, как в зале остались лишь статуи и два трупа, сцепившиеся друг с другом. Оба вонзили ножи в грудь товарища. Мы с Иглумом остались одни. Я не хотел ничего, только покинуть проклятый город. Но двери храма оставались закрыты, а смех бога становился всё громче. Я посмотрел на Иглума, а он посмотрел на меня. Смех бога оглушал.

И тогда мы оба выкрикнули: «Забери мою жизнь, но позволь моему другу покинуть храм, и пусть удача сопутствует ему в жизни!» Мы оба бросились к алтарю, но Иглум оттолкнул меня и успел первым. Когда я поднялся, его белоснежная статуя уже стояла среди пяти остальных. Смех бога утих, и по щеке его стекла рубиновая слеза. Слеза упала у моих ног, и я поднял её. Двери храма распахнулись. На улице стояли статуи всех, кто сбежал из храма, толкнув товарища. Задыхаясь, я начал бить их. У выхода из города стоял окаменевший Рамсед. Я сломал об него копьё, и его мешок упал наземь. Тогда я зарыдал и ушёл'.

Дамзат внимательно выслушал его и произнёс:

— Воистину история твоя удивительна. Я скорблю вместе с тобой, юноша. Ты устал, ложись спать, и сон чуть ослабит твоё горе.

Когда свет Мангаса ещё не озарил степь, он поднялся и ушёл в море трав. Вернулся он, когда солнце уже поднялось и озарило стены проклятого города. Подозвав своего доверенного человека, он долго говорил с ним, пока его правая рука не кивнул. Тогда Дамзат сел у костра и приготовил завтрак. Юноша проснулся и не хотел есть, но Дамзат лаской и уговорами заставил его принять пищу. Когда юноша поел, купец принялся рассказывать ему о своём горе, тот слушал, и глаза его наполнились слезами. Потом он посмотрел на Дамзата и горько усмехнулся.

— Ты хочешь пойти к смеющемуся богу и попросить его о детях?

И тогда купец взглянул на него и ответил:

— Да. Я хочу, чтоб ты указал мне путь.

И вновь горькая усмешка озарила лицо Шалисемдара.

— Хорошо. Ты достойный человек и был добр ко мне. Я провожу тебя.

С этими словами юноша встал. Но купец остановил его.

— Подожди. Не мог бы ты показать мне удивительную слезу бога?

И тогда Шалисемдар сунул руку в котомку и достал великолепный камень. Солнце, упав на него, озарило рубиновым светом мрачное лицо юноши. Тогда купец тоже поднялся, и рука об руку они вошли в ворота Даарта-Замана. В тумане он поддерживал купца за руку, и вдвоём они вышли на площадь, где их вновь озарил свет солнца. Юноша шёл будто кукла, целеустремлённо и спокойно. Тёмные проёмы домов взирали на них, но ни одна тварь не тронула путников… У ворот в пещеру лежали обломки и мешок с драгоценностями, но юноша равнодушно прошёл мимо.

И вот, в храме вновь вспыхнули огни. Холодный голос произнёс: «Одна жизнь — одно желание. Отдай жертву и жди милости!»

Шалисемдар шагнул вперёд и хотел упасть на алтарь, но увидел улыбающееся лицо друга и залился слезами. Тогда Дамзат мягко отстранил его и начал говорить:

— Небо всегда было щедро ко мне, и дом мой — полная чаша. Оно щедро дарило мне уважение людей и баловало меня добрыми встречами. Лишь одно горе есть у меня. Небо не одарило меня детьми. И я пришёл просить тебя. Прошу, прими эту жертву и подари мне детей. И пусть моя кровь бежит в их жилах. И будут они друг другу братьями и сёстрами!

С этими словами Дамзат выложил на алтарь семь прекрасных цветов и полоснул себя по руке. Кровь его закапала на цветы, и он продолжил:

— Если же моя жертва покажется тебе слишком ничтожной, прошу, забери и мою жизнь, но позволь этим людям продолжать жить, как моим детям!

И тогда бог рассмеялся. За спиной его вспыхнули белые крылья, и по полу рассыпались прозрачные камни. Ровно семь камней упали у его ног. Кровь купца взлетела в воздухе и вошла в шесть статуй и живого юношу. Так небо одарило Дамзата детьми…'

Над костром надолго повисло молчание.

Мы немного посидели ещё, и Синдар отправился спать. Я расстелил подстилку и улёгся подле костра. Разглядывая незнакомые звёзды, я вновь пережил атаку шанов и свой неожиданный магический дебют. Надо было обдумать новые эксперименты, но мне не хотелось. Уже засыпая, я увидел на небе падающую звезду.

Утром меня разбудил Шангай. Приложив палец к губам, он призвал меня хранить молчание. Мы быстро позавтракали, пока остальные ещё не поднялись, и занялись шкурами. Пришлось отскоблить каждый кусочек жира и следы мяса на коже, густо натереть шкуры солью и оставить на просушку в траве. Времени на это ушло порядочно. Несмотря на помощь воина, провозились мы не менее двух часов. Причём пока я занимался одной, Шангай закончил все четыре. После он свернул шкуры и позвал меня к фургону, где мы поднялись на козлы.

Оказывается, на крышах каждого транспортного средства на жердях каркаса были привязаны небольшие мотки бечёвки с палочками. Предназначались они специально для походной сушки шкур. Шангай научил меня, как привязать концы лап к маленьким палочкам таким образом, чтобы шкура оказалась распятой на крыше фургона изнаночной стороной к солнцу.

— Так они сушатся два дня, — сказал Шангай. — Потом я покажу тебе, как их отмачивать и разминать. Это трудно. Шкуры прочные. Но с мехом было бы ещё сложнее.

Когда мы слезли с крыши, лагерь уже собирался, а я уже был слегка вымотан. Ко мне подошёл Барнут.

— Олег, мы будем идти с вами ещё день. Ты сможешь сделать ещё один эксперимент?

— Я постараюсь. Главное — подобрать нужные стихи. Что ты хотел бы от амулета?

— А-му-лета?

— Да. Какую защиту ты хотел бы?

— А ты можешь сделать молнию? Чтоб она била по врагам?

— А как ты определишь, кто друг, а кто враг? С тёмными тварями проще. Но если ты хочешь, чтобы я сделал амулет против людей, мне нужно знать, кого считать врагом.

Барнут задумался.

— Не хотелось бы, понимаешь, чтобы мой амулет изжарил пару любопытных детей. Или тебя, если ты подскачешь на лошади к фургону. Я не знаю, как определить врагов в степи и в городе. В море всё просто. Любой корабль, что подходит ближе пяти шагов, — враг.

— Я не знаю, — честно признался Барнут.

— Тогда поступим так. Я сделаю амулет, который ты будешь направлять в сторону врага, и он будет бить молнией.

«Олег, Олег, остановись, что ты несёшь⁈ Ты недавно пурпур делал и знатно охренел от эффекта!»

Барнут обрадованно кивнул.

— Так даже лучше! Это будет настоящее оружие!

— Я сделаю так, что им сможешь пользоваться только ты, — важно сказал я. — Дай мне пару твоих волос.

«Олеееег!» — провыл внутренний голос, но я задавил его тапками. Главное — не ссать. А там прорвёмся.

Барнут выдернул пучок из своей бороды, уважительно кивнул и ушёл. А я стал думать, как именно мне делать фэнтезийный плазмоган. Пара пустяков, чо. Для начала я нашёл палку и огляделся по сторонам. Глаз мой очень удачно упал на кучу отрубленных лап шанов. Это нам пригодится…

Сунув пучок волос в карман, я выбрал несколько наиболее зловещих на вид конечностей и, насвистывая, уселся на козлы. Первым делом посолил лапы, завернул в тряпку и забросил в фургон — пусть пропитываются. Сохнуть лапа может и на палке. Всё равно артефакта вечного действия я не обещал.

Вытащив нож, я принялся остругивать палку и выпал из окружающей действительности. У меня так бывает, когда увлекусь чем-то. Когда палка стала гладкой и заострённой, я выковырял лапу из тряпицы и принялся насаживать на древко, просунув его между костей. Секунду подумал и вколотил клык для надёжности. Потом обвязал её верёвкой, придумывая на ходу запутанные узлы. Концы связал вместе и навязал девять двойных узелков — это будет количество зарядов. Хлопнул себя по лбу и засунул под верёвку пучок волос.

Полюбовался получившейся кракозяброй. Ну, не знаю, как сработает, но выглядит вполне грозно. Чистая некромантская уберплюха. Чего-то не хватает… Я принялся вырезать максимально зловещие руны на древке. Вспомнились пара китайских иероглифов. То ли настройка экрана, то ли «женщина, пей! Кровь горлом пойдёт!» Опять полюбовался. Сильно. Мощно. Молодёжно. Добавил череп с молниями и надпись «не влезай, убьёт!» Ух! Какая красота!

Помахал лапой во все стороны и решил позагибать все пальцы, кроме среднего. У шанов на передних лапах было по три пальца и один боковой. Вообще пушка! Хоть сейчас в подземелье! Примотал пальцы верёвкой и ощутил непонятную тишину вокруг. Оказывается, мы куда-то доехали. А. Решили пообедать. А чего это на меня все косятся? Ну, увлёкся, малость. Но к обеду-то успел!

Я слез с козел и пошёл к котлу, прихватив уберплюху с собой. Поел. Когда пил вар, мой взгляд упал на сажу на котле. То что надо! Высунув язык, я втёр сажу в резьбу. Шикарно! Поймав совершенно не ожидавшего этого Барнута за руку, я воткнул ему в палец кончик ножа и, будто кистью, смазал древко и узелки кровью. Кто-то взвизгнул. Не мешайте работать!

Полюбовался на получившийся результат, положил заготовку сушиться на крышу фургона и пошёл искать новые палки. Лап-то осталось ещё много! Волосы кончились, но то пустяк — с Яскета надеру. Люди почему-то расползаются… О! Вот отличные палки! Корявые, страшные. А вот замечательная кость! Эх, надо было надрать рёбер шанов…

— Олег. Пора ехать.

— Секунду, мне нужна ещё одна палочка… Или косточка…

— Это пойдёт?

— Ага! Спасибо, Яскет. Поехали.

Я вновь устроился на козлах и начал напевать что-то мелодичное, кажется, «Два шага до неба» ТТ34. Дело спорилось. Вторая штука вышла намного быстрее. Время от времени я приценивался ей по холмам, говорил: «Пиу-пиу!» — и счастливо смеялся. Яскет вздрагивал и улыбался.

Как же мне это назвать? Хм…

— Нарекаю тебя — Волкофак! И тебя…

Возле вечернего костра я натёр второй жезл и бахрому вокруг лапы сажей, потом смазал собственной кровью. Щикарно! На радостях я спел песенку про молнию и чутка погроулил. А потом очнулся. В сумерках на поляне сидела наша общая компания и старалась не смотреть в мою сторону. Ханвар протянул мне миску каши и усмехнулся. Я вымыл руки и сел есть. Что-то меня торкнуло малость.

После ужина ко мне подошёл Барнут, сверкая повязкой на руке, и уселся рядом.

— Как ты, Олег?

— Да нормально. Твой Волкофак готов. Сейчас принесу.

Поднялся, сбегал к фургону и притащил жезл.

— Вот, держи. Здесь девять зарядов. Но зато работает только от твоей руки.

— А как он работает?

— А? Ну, примерно вот так…

Я поднялся, взял второй жезл, направил его в сторону холма и заорал:

— Волкофак!

Вокруг лапы собрались голубые искорки, череп с молниями замерцал багровым, и из среднего пальца лапы вылетела молния толщиной с небольшого кабана.

— ШШШАРАРААААХ!!! — сказал Волкофак.

— Упс… — сказал я.

И ведь даже Александра Сергеевича не читал.

«Кажется, я немножко переборщил».

Холм остывал очень быстро. Всего пять минут светился. Эксперимент номер два можно считать частично удачным. Оно почему-то работает. Принципы магии всё так же непонятны. Как регулировать мощность — неизвестно. Главное, чтобы клиент остался доволен.

А клиент доволен? Барнут держится за сердце.

А я почему так спокоен?

Да ни хрена я не спокоен. Сердце колотится, ноги потряхивает — но рука тверда, и взгляд, наверное, как у безумного учёного. Осталось включить демонический смех.

— МУА-ХХА-ХА-ХА!!!

Ого.

Это я с перепугу. Наверное.

Похоже, Барнут только что передумал вкладываться в стекольную мастерскую. Стоит, хихикает, смотрит с испугом.

— С-с-спасибо, Олег. А-му-лет очень хороший. Как ты его назвал?

— Волкофак. Слово-активатор. Вытягиваешь руку в сторону противника, представляешь, как в него бьёт молния — и произносишь слово. Повтори.

— В-волкофак?

— Ага. Только кричи.

— Х-хорошо.

Барнут потянулся за кошельком. Я остановил его.

— Не надо. Мы же партнёры. Мастерская, стекло — помнишь? Твоя жизнь и безопасность в моих интересах.

Глаза Барнута вспыхнули. Куда только недавний страх подевался?

— Тогда, Олег… Может, тебе сейчас что-то нужно из материалов? Пойдём посмотрим!

Я хотел отказаться, но передумал. Это шанс узнать что-то новое. И заодно спрошу насчёт соды. Вдруг он знает?

Мы залезли в его фургон. Барнут широким жестом открывал ящики. В полумраке мало что было видно, но тут же загорелся камень-светильник — и я стал обозревать богатства торговца. Шкуры, еду отмёл сразу.

— Барнут, покажи жидкости, порошки, смолы, как от дерева жаилир, металлы. Что у тебя есть?

Торговец задумался. Достал ящик, откинул крышку. Гвозди с квадратными шляпками. В другом нашлись медные прутки. Олово! Свинец! Хорошо…

— Сколько стоит?

— Медь самая дорогая. Пруток — десять медных. Гвозди, за десяток, три медных. Прут олова — три. Свинец — пять.

— Почему свинец дороже?

— Его добывают в серебряных шахтах. Не очень много. А используют в разном.

— В каком разном?

— Сосуды делают, инструменты. Гири для весов, дубинки заливают, украшения…

— Понятно. Скажи: ты бываешь в тех местах, где добывают медь и олово?

— Да, проезжаю мимо шахт. Закупаю металлы.

— Тогда набери мне пару мешков песка из тех мест. У ручьёв, у рек — везде, где увидишь. На мешках пиши, где собрал.

— Это для амулетов?

— Нет. Для экспериментов.

Барнут кивнул.

— Хорошо, Олег. Я выполню.

— Скажи… Тебе знаком минерал, похожий на соль, но солью не являющийся? Бывает прозрачным камнем, бывает белым порошком. Легко исчезает в воде. Им стирают ткани, смягчают шерсть. И он полезен, когда болит живот. Или когда в горло плещет кислым.

— Ты имеешь в виду асалан?

— Он у тебя есть?

— Конечно.

Барнут принёс два тугих мешочка.

— Смотри.

Я развязал один, сунул палец. Лизнул.

Сода.

Стопроцентная природная сода. Одну проблему можно скинуть со счетов.

— Она дорогая?

— Такой мешочек — бронзовый пил, Олег.

Солидно. Но в мешке — килограмма три.

— Хорошо. Мне нужно двадцать таких в мастерскую. Могу отдать деньги вперёд.

Барнут поднял ладони.

— Не оскорбляй меня, Олег. Мы с тобой затеваем большое дело!

— Просто я подумал, вдруг тебе нужны оборотные…

Он рассмеялся.

— Не переживай. На такую мелочь у меня хватит. Бери сейчас, если нужно. Что-то ещё?

— Да. Мне нужны горшки, которыми пользуются при отливке железа. Знаешь такие?

— Хмм… Я поспрашиваю. Что ещё?

— Цветные порошки есть? Или знаешь, где достать?

— Есть чёрная краска для глаз.

— Покажи.

Барнут принёс небольшой ящичек — чёрный жирный порошок внутри. Надо нагреть. Я поднялся, взял у костра горящую щепку и маленькую палочку. Ткнул в ящик, положил на щепку крошечный кусочек.

Тут же пошёл белый дым. Запах чеснока.

Сурьма. Мышьяк не чёрный.

Хмм… В стекольном деле она не особо нужна, но там, где её добывают, может найтись кое-что полезное.

Через полчаса, основательно порывшись в ящиках Барнута, я ушёл к костру. Утащил десяток гвоздей, пару прутков свинца, олова, меди, мешочек с содой и смолу дерева жаилир — она слишком напоминала мне каучук. За мной шёл Барнут с письменным набором.

У костра нас уже ждал Синдар. Я задумался. Дело требует подготовки. А всех нюансов не учесть, пока работа не начнётся и ты её не пощупаешь руками. Ни профессиональным геологом, ни химиком, ни стеклодувом я не явлюсь. Уж тем более — технологом стекольного производства. Так, общался, смотрел ролики, прочитал пару книг, но в этом мире меня можно считать чуть ли не Ломоносовым. Итак: перво-наперво понадобится известь для шихты, доломит для печей, графит для тиглей. Дальше. Редкоземельные добавки для цвета — это, конечно, хорошо, но на самом деле можно просто собрать песок с разных месторождений и получить чуть ли не любой цвет, имеющийся в палитре. Если повезёт — найдём добавки в обычных минеральных красителях. Тот же хромит или волконскоит вполне использовался художниками и в мелком ремесленном производстве. Кобальт тут найдётся вряд ли, но азурит и малахит — почему нет? Зелёный и коричневый цвета — окислы железа, которые просто обязаны быть в любом мире, где есть цианобактерии. Значит, первым делом — сбор информации и геолого-разведочные работы силами двух караванщиков и одного лоботряса.

Я посмотрел на Синдара и попросил его тоже взять принадлежности для письма. Дождался, когда вернётся, глубоко вздохнул и выдал список.

— Нам нужны разные камни, образцы песка и краски, что толкут из цветных камней. Понадобится много одинаковых маленьких мешочков и три ящика. Самый большой — для песка. Песок набирай везде, где найдёшь чистый, не сверху, а там, где пойдёт мокрый или тяжёлый. Записывай точно, где взял, и бери два образца, если песок хоть чуть-чуть отличается. Даже если одно место в ста шагах от другого. Второй ящик — для камней. Двух видов: белые полупрозрачные и чёрные. Белый и слегка прозрачный — в одно отделение, чёрные — в другое. Нам нужны те, что царапаются железом. Чёрные, что горят, не бери. Бери только те, что пишут серым, мягкие и жирно блестят. Третий ящик — для образцов красок и кусочков камней, из которых их толкут. Краски подписывай, бери вторую, если цвет хоть чуть-чуть отличается. Особое внимание — на синие и зелёные. Пока вы будете путешествовать, я займусь мастерской и обойду окрестности в поисках нужного песка, камней и красок.

Синдар записал всё. Поднял на меня смеющиеся глаза.

— Когда я тебя нашёл, никогда бы не подумал, что через семь дней ты будешь отдавать мне приказания.

Я смутился.

— Прости, если обидел. Когда я увлекаюсь делом, начинаю говорить как учитель. Это не от желания поставить себя выше. Просто хочу, чтобы мастерская принесла доход как можно раньше.

Синдар махнул рукой.

— Наоборот, я рад. Теперь я вижу, что ты и вправду знаешь секреты стекла. Я и раньше не сомневался, но теперь вижу, как дело обрастает костями и жилами. Это радует моё сердце.

— Ещё один момент. Нам нужно выяснить, как и в чём плавят хорошую сталь. Печи, тигли, как поддерживают жар.

— Разве ты не можешь устроить ещё один эксперимент?

— Могу. Но эти знания нам пригодятся.

Синдар задумчиво кивнул.

— Хорошо. Я выясню всё, что смогу. Поспрашиваю знакомых.

Когда всё было записано и запланировано, я всё думал, что ещё не учёл и что надо выяснить. Дело-то однозначно выгодное. Шутка ли — килограмм золота за полкило стекла! Вот бы куда бутылки сдать… Барнут уедет завтра, список есть… Синдар со мной до города, где я в первую очередь найду жильё… Место встречи!

— Синдар, я буду искать жильё в городе и где найду, не знаю. Нужно будет договориться, где вы меня найдё…

Синдар улыбнулся.

— Ты будешь жить у нашего с Барнутом общего знакомого. Когда найдёшь место для мастерской, скажешь ему. Ещё я познакомлю тебя с местным торговцем, он всё и всех знает. Но никому больше не рассказывай, что задумано. Скажем, что ты артефактор, Олег.

Я почесал затылок.

— Да, тогда мой интерес к чему угодно можно будет легко объяснить.

— Завтра мы выйдем к городу подземников. Сходим на рынок вместе и посмотрим. Если уж кто и разбирается в камнях, так это они. И мастерские по работе с металлом у них есть. И те, кто умеет класть печи.

— Точно! Подземники! — я почувствовал себя глупо. Выдал целый список караванщикам, совершенно забыв, что вскоре встречусь с настоящими геологами. Или геоантропами? Геоидами? Гномами, короче. И, хоть по описанию они здорово отличаются от наших фэнтезийных персонажей, города тем не менее строят, в земле роются, камни знают. Чем чёрт не шутит, вдруг у них и кобальт в чистом виде есть, и уран? «Вот только урана двести тридцать восемь тебе в штаны не хватало, Олежа. Яйками дорогу освещать», — ехидно сказал внутренний голос. Согласен. Обойдёмся оксидами и карбонатами. Их и надо-то мизерную долю. Зато если найдутся… Я мечтательно представил синий-синий графин, стоявший в бабушкином буфете. В детстве я частенько смотрел на свет сквозь его стенки, удивляясь насыщенным глубоким цветам. Интересно, сколько отвалят местные толстосумы за подобное чудо? Идеально прозрачное, без пузырей? Местные мастера, судя по их изделиям, до процесса повторной варки под давлением или разрежением атмосферы пока не додумались. Разрежение и давление несложно создать обычными мехами и отделением плавильной камеры от горна. Герметичности можно добиться обычной замазкой — хорошо вымешанной глиной под тигель и во все щели. Долгая или высокотемпературная варка — и опа! Нет пузырей. Лучше разрежённую атмосферу, наверное. Не вакуум же. И глина сама по себе всосётся в поры на первоначальном этапе. Или давление? Ладно, разберёмся методом тыка. Интересно, кстати, а какие города у местных гномов? Перед внутренним взором нарисовалась Мория из знаменитой трилогии. Ворота высотой в десятки метров, огромные привратные статуи…

Гномы оказались совершеннейшим разочарованием. Никаких тебе бород, лопатами лежащих на столах, ни зычного хохота, от которого дёргается пламя в шахтёрских лампах. Существа, встретившие нас у входа, походили скорее на воплощённую бессонницу — бледные, тонкие, с лицами цвета старого пепла, и совершенно, решительно лысые. Глаза у них были такие, что, глядя в них, хотелось немедленно проверить, на месте ли ещё собственный кошелёк. Двигались они бесшумно, и если бы не шевеление их длинных, паучьих конечностей, можно было подумать, что перед тобой не живые существа, а тени, отставшие от своих хозяев в час заката.

Подземники имели огромные глаза, длинные конечности и не терпели громких звуков. Уши у них были огромные, как у вурдалаков.

Синдар, шествуя впереди, шепнул мне через плечо, что здесь не принято ни лязгать железом, ни делать резких движений, ни, сохрани бог, смеяться. Вообще, судя по его тону, в Габан-тави не принято было жить, но обитатели как-то справлялись.

Вход в подземный город представлял собой обычную дыру, укреплённую столбами из каменных блоков. Ворот вообще не было. Ни пятидесятиметровых, ни обычных, никаких. Просто пещера.

Одевались здешние граждане в балахоны, которые при движении издавали не больше шума, чем покойник в гробу. Цвета этих одеяний были до того странными, что художник, вздумай он их изобразить, немедленно запил бы. Серебристо-серые, но без единого блика, матовые, словно вылитые из лунного света, который пролежал в подвале тысячу лет и слегка отсырел.

Двигались они тоже соответствующе — неспешно, с паучьей плавностью, как если бы каждый жест был отрепетирован за тысячу лет. Или как если бы времени у них было столько, что торопиться просто не имело смысла.

Коридор, по которому мы ехали, был длинен и широк настолько, что в нём могли бы разъехаться погребальные процессии двух матёрых депутатов. В конце его остановили фургоны, я слез, и мы с Синдаром далее двинулись пешком.

За пределами коридора нашим взорам открылась просторная комната, где стоял монолитный стол. Точнее, высокое каменное сооружение, похожее на стол. Так и захотелось назвать это стойкой ресепшена. За стойкой стояли два подземника в тёмных робах. Они неспешно поклонились нам, мы так же плавно поклонились им. Синдар, на правах старшего, подошёл к стойке и что-то тихо произнёс. Лысые ребята выслушали его и кивнули.

Один из них молча вышел из-за стойки и поманил нас за собой. За задней стеной комнаты оказался невидимый ранее коридор, что притаился в углу. Подземник повёл нас по нему. Шагая, я смотрел на идеально чистый, ровный пол и думал, что, наверное, был несколько несправедлив к местным гномам. Работать руками и мыслить ребята явно умели. Возле пола я заметил небольшие щели, из которых тянуло прохладным ветерком. Под потолком было проделано то же самое. Вентиляция в сплошном скальном монолите — это вам не хухры-мухры.

Проводник наш плыл впереди, будто не касаясь пола. Ног под его мантией было совершенно не видно, и мне всё казалось, что сейчас он обернётся, и я увижу вместо лица тот самый пустой капюшон, который так любят рисовать на картинках для нервных барышень. Но он не обернулся.

В конце коридора оказалась развилка, мы свернули в левый. Внезапно коридор раздался в стороны, и мы вышли к рынку. Ну как к рынку. Скорее, к торговой аллее.

Рынок был устроен по принципу хорошего морга: всё чинно, благородно, и никто не кричит. Продавцы стояли в нишах, как восковые фигуры в музее, и провожали нас взглядами, от которых хотелось перекреститься. Я, признаться, пожалел, что забыл дома святую воду.

Не было слышно криков зазывал, к которым я уже успел привыкнуть в Салендави, не сновали разносчики снеди и вара, да и вообще… Впечатление было весьма своеобразное:

Продавцы молча пялились на нас. Мы молча пялились на них. Наш проводник остановился в проходе меж лавок, обвёл пространство рукой, типа, вот вам рынок, поклонился и ушёл. Под взглядами десятка лысых лемуров я почувствовал себя неуютно. Дабы разбавить атмосферу, я посмотрел на ближайшего торговца и поклонился. Подземник, не мигая, уставился на меня и коротко кивнул.

«Ах ты жопа лысая!»

Подойдя к его прилавку, я узрел некий чёрный продукт, напоминающий либо сушёные грибы, либо окаменевшие кляксы, либо газету, что прочитала и обдумала коза.

— Что это? — спросил я старательным шёпотом, чтоб меня не приговорили к смертной казни через повешение за ребро.

— Грибы, — ответил продавец голосом, похожим на шелест осенних листьев под ногами кладбищенского сторожа.

— Как их употребляют?

— Едят.

— Вот так просто?

— Нет, — ответил гном и замолчал навсегда, как мне показалось.

Диалог не клеился. Я отошёл, испытывая к этому лысому молчальнику такую ненависть, какую можно испытывать только к человеку, который на твой вопрос «как дела?» отвечает честно. В этом коротком обмене репликами было больше дзэна, чем во всех сутрах, которые я не читал.

Синдар, тем временем, стоял у другого прилавка и о чём-то неспешно беседовал с продавцом. Я подошёл к ним. Синдар обернулся и кивнул.

— Это Олег.

Продавец, которого шёпотом представили как-то очень замысловато, вроде «Аха-сса-шша-псса», слушал нас с видом кота, которому предложили попробовать новую породу мышей. Имя его напоминало диагноз, который врачи выписывают в тех случаях, когда не знают, что сказать.

Услышав это, я обратил внимание на прилавок. Вместо ожидаемых минералов на нём лежали книги. Взглядом попросив разрешения, я взял одну и открыл. Всё та же соломенная бумага, на которой кто-то изобразил очертания кристаллов. Чёрными чернилами. Под изображением мелкими значками шла надпись. Естественно, в ней не нашлось ни одной знакомой буквы или иероглифа. Я перелистнул страницу. Всё теми же чернилами на ней изображался ещё один кристалл чуть иной формы и полстраницы значков.

— Так я ничего не пойму. Почтенный, у вас есть образцы здесь?

— Что вас интересует, Олееек?

— Меня интересуют минералы, из которых добывают краски. Ещё интересен мягкий минерал с лёгким блеском металла, чёрно-серого цвета, способный выдерживать очень высокие температуры.

Продавец кивнул и ушёл вглубь ниши. Только сейчас я увидел небольшую дверь, ведущую куда-то в скальный массив. Спустя несколько минут вернулись уже два подземника, нагруженные стопочками ящиков из какого-то красноватого дерева. Ящички были выложены прямо на книги передо мной. Затем, плавными жестами, будто на чайной церемонии, продавец начал снимать с коробок крышки. В гладких ящичках лежали минералы на мягкой подложке из какой-то серой ваты.

Ярко-алые пузырьки на породе — это однозначно киноварь. Киноварь лежала передо мной — ярко-алая, как кровь свежевыжатого кардинала. Ртутный минерал, использовавшийся раньше художниками для рисования различных баталий. Стойкий красный цвет, болезненно-яркий, вызывающий подсознательную опаску. Ядовит. Рядом с ним лежала охра, минерал железа. Окислы с глиной, бледно-жёлтого цвета. Это уже можно использовать для стекла. Следующим был лазурит. Замечательный сильный цвет, может, и пойдёт. Следом лежал гидрогематит, родич охры, но гораздо более насыщенного цвета. Я бессознательно переставил ящичек к охре. Затем я нашёл сурик, который так же переставил к железистым краскам. А вот и азурит. Отлично, можно делать голубое стекло. Поставил к лазуриту. Ага, малахит к ним же. Тааак… Это, кажется, чернотал. К железу. Это сиена и мумия, к железу. Тут опять попалось что-то похожее на охру. И ещё. Хм. Не помню, каким цветом должна быть сурьмяная и свинцовая охры, но это, кажется, они. Убрал под железный ряд. Сверху выстроил медный. Так. А это что? Доломит? Гипс? М-мергель?

— Скажите, почтенный, а этот минерал держит высокую температуру?

Подземник, с живым интересом наблюдающий за моими манипуляциями, кивнул. Ага. Тогда это точно доломит. Или тальк? В принципе, неважно. Оба имеют температуру плавления полторы тысячи градусов Цельсия и выше. Смело можно добавлять в шамот и строить печь. Однако, если мне захочется варить кварцевое стекло или добиться идеала, материалы нужны будут совершенно другие. И графит для варки стекла не очень подходит. Тигли будут одно-двухразовые. Но мне нужен первый товарный результат, а уж потом можно будет развернуться. Даже одного проданного набора — графин плюс стаканы — хватит. Поэтому, нафиг сейчас стремиться к идеалу. Но про корунды надо спросить. Так, на всякий случай. Всё равно понадобится минимум три печи. Одна для обжига кирпича для стекольной печи низкой температуры, в которой я и выпеку настоящий огнеупор. Главное — начать.

Вернёмся к минералам. Я отложил доломит в сторону. А это что у нас? Никак, глауконит? Похоже. Чёрно-сероватая масса с оттенком зелёного. К железу. Дальше… У меня вдруг вспотели руки. Да не может быть! Волконскоит! Почти чистый оксид хрома! Жёлтое стекло, считай, обеспечено! Как и полировка! Паста ГОИ! Бережно поставил коробочку над всеми. Аурипигмент к киновари. О! Сине-чёрная земелька. Забыл, как называется минерал, но это фосфат железа. К железу. Диоптаз, кристаллы красивого ярко-зелёного цвета, к меди. Хризоколлу туда же. А богатая коллекция у товарища. Аметист. По-моему, краску из него не делали. Или делали? Ладно. Оксид кремния. Много на что сгодится. Флюорит трёхцветный. Жёлтый и зелёные цвета могут содержать уран. В самый низ. Вот и графит. Я поскрёб его пальцем. Слабо мажет серым. Точно — он.

Я отложил образцы с гидрогематитом, азуритом, лазуритом, хризоколлой, волконскоитом к доломиту и не графиту. Взял флюорит в руки и спросил:

— Почтенный, а можете ли вы принести минералы того металла, что делает этот камень зелёным и жёлтым?

Подземник в упор уставился на меня и молчал. Вечность, наверное, устроена именно так — как пауза в разговоре с подземным торговцем. Затем он медленно и глубоко поклонился.

— Уважаемый, Олле-ек. Вы сумели меня удивить. Я — потомственный дамстаар-ашэр, но я не обладаю знаниями того, что именно металл делает этот камень зелёным и жёлтым.

Голос подземника был ровным и шелестящим. Единственным, что выдавало его эмоции, были зрачки, которые резко расширились. Как у кота, который собирается прыгнуть тебе в лицо. Я вздохнул.

— Но вы же знаете, что эти минералы делает цветными — железо? — я указал на «железный» ряд.

— Уважаемый Олег, — сказал он. — Я — потомственный дамстаар-ашэр. Я знаю, что в бондале и канейре есть железо. Я догадывался, что оно даёт цвет. Но я не знал, что эти камни… — он обвёл рукой железный ряд, который я выстроил, — окрашены тем же металлом.

Подземник широким жестом обвёл весь «железный» ряд. В этом мире знания были распределены так же неравномерно, как интернет в России — вроде и есть, а дозвониться нельзя.

— Ну, там железо разной концентрации, плюс некоторые другие вещества… Но, да. Основной цвет даёт железо. Из одного железа можно получить тысячу оттенков.

Подземник вздрогнул. Кажется, он был в шоке. Я услышал длинный шелестящий выдох. Он помолчал и слабым голосом произнёс:

— Тысячу?

— Ну, примерно. Я не специалист, ну, не мастер. Но технологи знают множество рецептов красителей из одного только железа.

— Не мастер⁈

Подземник повысил голос до обычного человеческого. У парня что, истерика? Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Из-за его спины выступил помощник и прошептал:

— Арха-сса, может быть, мы пригласим гостей выпить сока элма внутри?

«Элм, — подумал я. — Ясень. Или вяз. Сок из дров. Какой уютный кошмар».

Тут до меня дошло, что я всё же в другом мире. И вряд ли слово «элм» означает то же самое, что у наших англичан.

Подземник пришёл в себя.

— Прошу вас посетить наш асмар. Мы будем рады общению со столь почтенными людьми.

«Асмар, — подумал я. — Ещё одно слово, которое я не понимаю. А может, и не надо».

Синдар придержал меня за краешек одежды и благожелательно улыбнулся.

— Просим прощения, достопочтенные. Мы хотели бы сначала навестить Эрта-сса и Малана-эхте. Как только мы уладим с ними торговые дела, сразу же вернёмся к вам. Боюсь, разговор может занять много времени, а я хотел бы уйти из Габан-тави до заката.

С этими словами он отвесил глубокий поклон и, извиняясь, улыбнулся.

Подземник с раздражением посмотрел на него и перевёл взгляд на меня. Потом он поклонился. Глубоко. Так кланяются, когда понимают, что только что произошло что-то, что не укладывается в их картину мира, и им нужно время, чтобы пересобрать реальность.

— Что ж. Я буду ждать.

Синдар ловко ухватил меня за рукав и повёл по аллее дальше. Я хотел было спросить, что же пьют в асмаре и чем это грозит моей печени, что мы так решительно убегаем, но, пройдя метров тридцать, он зашептал мне в ухо:

— Олег, прошу тебя, не рассказывай так всё сразу. Это отличная торговая возможность, и это подземники. Они вовсе не настолько благородны, как вестарийцы. И вряд ли отблагодарят тебя за ценные знания. Позволь обсуждать торговые дела мне. И, если в следующих двух лавках тебе придёт в голову нечто ценное, дай мне знак. Например, дёрни за одежду или кивни. Хорошо?

Я послушно кивнул. Подземный город молчал. В тишине было слышно, как где-то далеко капает вода, пробивая себе путь сквозь миллионы лет скальной породы.

Мы прошли ещё некоторое время и нырнули в очередную нишу.

Здесь торговали металлами. На прилавке были выложены прозаичные слитки. Понятия не имею, что за металл, но, скорее всего, большинство из представленных образцов были сортами стали. Так же я узнал медь, сплавы бронзы и латуни, золото, серебро и платину. Платина — это хорошо. Из неё выйдут отличные, химически инертные тигли. С температурой плавления более 1700 градусов Цельсия. То, что нужно. Торговца звали Малта-сса. Мы церемонно раскланялись.

— Скажите, уважаемый, а нет ли у вас, случайно, горшков из этого серого металла? И в какую цену они мне обойдутся?

Торговец замолчал. Я уже почти привык к драматическим паузам подземников и терпеливо ждал.

— Какова желаемая толщина стенок этой посуды? Глубина ёмкости? Размер?

Нет, всё же иногда приятно иметь дело с профессионалами. Ни тебе расспросов, ни хождений вокруг да около.

— Глубина основных горшков — с мою ладонь, толщина стенок — в толщину указательного пальца, форма — обрезанный конус. Ещё нужны несколько небольших ёмкостей, глубиной примерно в палец, с толщиной стенок в половину пальца.

Вес основного тигля, конечно, получается приличный, но зато это будет не графит, который выгорает и может испачкать стекло.

— Большие будут стоить один лигур, маленькие — в две серебряные монеты за единицу. Сколько таких вам необходимо?

— Десяток маленьких и два больших.

Три маленьких золотых монеты. Шестьдесят серебряных бинтаров. Дороговато. Шесть рабочих лошадей, однако.

— На исполнение заказа уйдёт десять дней. Залог — половина стоимости.

Так… Половина маленького золотого — это десять серебряных монет. Итого: один золотой и десять серебра. А как забирать? Я взглянул на Синдара. Тот был похож на недовольного кота. Чего я сделал не так? Он перехватил взгляд и тут же оживился:

— Пусть дни твои будут долгими и спокойными, почтенный Малта-сса, к сожалению, эта цена слишком высока для нас с партнёром. Быть может, ваша щедрость найдёт возможность сделать скидку нам с партнёром?

Даже шёпотом Синдар звучал как усыпляющее журчание речки. Подземник сохранил бесстрастное выражение лица. Крепкий орешек. В глазах Синдара загорались азартные огоньки. Наступила МХАТовская пауза.

— А если сделать их чуть тоньше, уважаемый Малта-сса? Это повлияет на стоимость? — вставил я свои пять копеек.

Металлург сурово взглянул на меня. Вероятно, я нарушил неписанный этикет, прервав томительную паузу. Исправил оплошность медленным, как падающий снег, поклоном. Взгляд подземника чуть смягчился. Пауза продолжалась. Томительная, как гороховый кисель. Я принялся медитировать на звуки капель воды, слышимые в беззвучии торгового мор… То есть, центра. Прошло минуты две, наверное. Литейщик извлёк из-под прилавка линейку. Шкала на измерительном инструменте была совершенно не похожа на нашу: вместо сантиметров там были деления в три пальца, но мелкие чёрточки походили на наш миллиметр.

— Насколько именно меньшая толщина?

Хвала местным богам! У них всё же есть что-то для измерения! Я взял линейку в руки.

— Толщина больших тиглей — семь маленьких делений, пробников — четыре. Глубина больших — четыре, нет, пять больших величин. Ширина — четыре. Пробники: глубина — два больших, ширина — один и двадцать маленьких делений. Ещё можно добавить носик, чтоб удобнее было лить расплав.

Подземник степенно кивнул и спустя каких-то полторы минуты озвучил результат:

— За работу будет два лигура. Один — задаток.

Не сильно дешевле. Хотя… Я посмотрел на Синдара. Тот кивнул. Вздохнув, я полез в карман и извлёк мелкий золотой. После чего с поклоном вручил Малта-ссу? Малта-ссе? Мастеру, короче, вручил. Тот принял деньги с достоинством. Синдар вставил:

— Я заберу готовую работу через двенадцать дней, достойный.

Шея подземника согнулась в кивке, напоминающем в динамике каплю засахаренного мёда. Мы постарались вернуть поклон с той же неспешностью и отошли. Никогда ещё на подземном рынке не было так шумно и оживлённо. Наверняка наш приезд произвёл настоящий фурор, и об этом будут судачить местные кумушки. Недолго, месяцев пять.

Эрта-сса занимался производством инструментов. На его прилавке лежали как рабочие топоры и пилы, так и весьма сложные устройства непонятного назначения, явно с использованием магии. Во всяком случае, вряд ли рунный узор на некоторых механизмах служил простым украшением. Пока Синдар общался с ним, рассыпаясь в славословиях, я оглядывал довольно богатый ассортимент. Тут нашлись и клещи с длинными ручками, причём на рукоятках тоже змеился узор. Интересно, для чего это сделано?

— Почтенный Эрта-сса, вы не подскажете, за что отвечает этот узор?

Выждав положенное уважающему себя гному время, инструментальщик ответил:

— Для удобства работы. Мастер, зажимая заготовку клещами, сдавливает рукояти, а клещи передают постоянное усилие сжатия. Для того чтоб снова разжать клещи, нужно приложить чуть большее усилие.

Удобная штука. Единственное, что смущает, — это форма губок клещей. Они прямые, для работы с металлом.

— Уважаемый, а скажите, сколько будут стоить клещи с магическим усилением и без? Мне нужны клещи с иной формой, для удержания тигля с расплавленным металлом. И клещи для быстрых тонких операций с плоскими прямоугольными зажимами на конце.

Гном опять взял паузу. Я уже почти привык к методам переговоров подземников и искоса рассматривал товар, сохраняя почтительность.

— Для тиглей у меня есть готовый инструмент. Есть обычный, есть с узором облегчения веса. Обычный будет стоить два пила. С узором — десять бинтаров.

А цены на магию здесь явно выше, чем в Салендави! Или есть какой-то неочевидный момент, который ведёт к удорожанию? Работа с металлом тяжелее для зачарователя? Или это уникальный скилл инструментальщика?

— Что касается плоских клещей, мне нужно понимать принцип работы. Для чего это нужно достойному?

В глазах подземника вспыхнули огоньки.

— О, это просто. Я буду вытягивать из расплава тонкие полосы. Брать металл и медленно вытягивать.

Пауза продлилась недолго.

— Вытягивать полосы металла? Тогда, если вам нужны короткие клещи для тонкой работы, могу предложить защиту от температур и контроль ширины полосы.

— Контроль не нужен, а вот защита от температур — удачная мысль.

Подземник степенно кивнул и ушёл. Вернулся, неся инструменты в руках — довольно объёмную кучку. Видимо, он хорошо слышал наш диалог с литейщиком, поскольку первые же клещи идеально подходили для большого тигля. С рунами облегчения веса. В куче нашлись и маленькие удобные клещи с защипом для стекла, и обычные, без рун, для пробников. На длинных рукоятках. Я посмотрел на Синдара, и он тут же стал торговаться.

А меня заинтересовала странная штуковина с большим количеством крутилок и шестерён. Сколько бы я ни гадал о её предназначении, в голову ничего не приходило — только смутная догадка, что-либо это аппарат для пыток особо въедливых заказчиков, либо скульптура, изображающая семейную жизнь бухгалтера. Дождавшись окончания торга и расплатившись, спросил, в чём предназначение данного агрегата. Оказалось, это специальный станок для резки узоров. Стоила эта конструкция весьма ощутимо — аж три лигура. Но, в отличие от более простых вариантов, имела магический резец и способна была работать в трёх плоскостях. Резец брал всё вплоть до гранита, имел регулировку глубины и наклона и повторитель. То есть даже неумелый гравировщик вполне мог самостоятельно перенести плоский рисунок на объёмный предмет без кровавых ритуалов. Станок был гордостью подземного мастера и вполне заслуженно. В рабочем положении он занимал объём с половину холодильника, а будучи сложен — имел габариты спортивной сумки, хотя весил весьма прилично.

— Уважаемый, а есть ли у вас прибор, измеряющий температуру? Допустим, мне нужно контролировать расплав.

Молчание подземника длилось довольно долго, и наконец он покачал головой.

— Нет, для определения подобной температуры требуются знания мастера о цветах светимости и большой опыт. У меня есть записи для начинающих по трём основным металлам: стали, бронзе и серебре.

Учитывая мои познания в местной письменности, вряд ли они мне пригодятся. Я медленно кивнул. В голове промелькнула мысль.

— Скажите, уважаемый, а для определения более низких температур вы что используете?

Подземник пожал плечами и вытащил какую-то планку с маленькими горшочками.

— Это рейка Бастара, на ней представлены ёмкости с веществами, плавящимися на определённых температурах. Применяются при зельеварении и изготовлении лекарств.

— Разве при её помощи можно измерить точную температуру?

Пауза.

— Можно. Но это требует навыков и сноровки.

Я задумался.

— Скажите, уважаемый, а что бы вы сказали, если б узнали, что я обладаю знаниями о том, как сделать инструмент для точного измерения температуры? В диапазоне от точки замерзания воды и точки выше её кипения? Пользовался бы такой прибор спросом?

Подземник сосредоточенно думал. Вот на его лице появилась бесстрастная маска, и он тихо произнёс:

— Некоторым мастерам такой инструмент пригодится. А я бы предложил вам за этот секрет ещё несколько инструментов из моей мастерской. Вижу, вас заинтересовал станок для гравировки. Если бы я счёл, что секрет стоит того, вы могли бы получить большую скидку.

Синдар мгновенно оживился.

— Достойный Эрта-сса, вы когда-нибудь слышали о подобных измерителях у других мастеров?

Инструментальщик поднял глаза к потолку и помолчал.

— Нет.

— То есть вы будете единственным, кто сможет продавать такой измеритель?

Лицо подземника стало ещё более бесстрастным.

— Возможно.

— Да, конечно. Если Олег больше никому не раскроет секрет точного измерения.

Лицо подземника дёрнулось. Он с лёгким недоверием посмотрел на меня. Кажется, эта мысль только сейчас пришла ему в голову. А Синдар продолжал:

— Конечно же, если наищедрейший Эрта-сса зайдёт настолько далеко, что предоставит нам скидку, то наверняка станет единственным обладателем знания, ибо вряд ли найдётся ещё какой-нибудь безумец, что превзойдёт своей щедростью достойного Эрта-сса.

Подземник ответил без паузы:

— Конечно же, условия станут более выгодны, если измеритель несложен в изготовлении и надёжен.

Подземник уставился на меня.

— О, не переживайте. Он очень прост и надёжен. К тому же все погрешности легко калибруются. Главное — не перегревать выше предела.

— Я хочу приветствовать вас в своём асмаре, достопочтенные. Не хотите выпить сока элма?

— Рады будем чести быть принятыми в асмаре достойного Эрта-сса, — сказал Синдар.

Мы зашли за прилавок и прошли через склад инструментов и мастерскую. Когда мы зашли в следующую дверь, то внезапно оказались в просторной комнате, освещённой мягким серебристым светом. В дальнем правом углу стоял замечательно мягкий на вид диван и причудливый столик из металла и камня. Где-то журчала вода. Оглядевшись, я увидел слева от себя серебряный фонтанчик в виде головы змеи. Вода вырывалась из рта фигурки и стекала в розовый умывальник из родонита, исполненный в виде створки хорошо знакомой анадары. Оттуда она вытекала в небольшую канавку, которая изящной плоской дугой огибала центр комнаты. За канавкой находился ковёр из знакомого серого шёлка, вытканный неброским тёмным узором, что закрывал весь пол. В центре комнаты стоял хрустальный шар. На него падал солнечный свет, и, отражаясь от него, свет расходился серебристыми бликами, будто отражённый водой. Внутри пахло свежими луговыми цветами.

Первым делом Эрта-сса подошёл к умывальнику и вымыл лицо и руки. Затем снял обувь и прошёлся по канавке. Мы повторили процесс умывания и сняли обувь. Вода была свежей и холодной настолько, что мои ноги почти онемели. Пройдя по канавке, мы с Синдаром вышли на ковёр. Ноги окутало приятное тепло. Подземник глубоко поклонился и произнёс весьма торжественно:

— Приветствую вас в асмаре Белой змеи, андасари, с радостью и гордостью.

Синдар склонился ничуть не менее изящно:

— Будучи гостем асмара Белой змеи, приветствую его хозяина и вхожу с чистыми помыслами.

Я попытался повторить пируэт Синдара и почти смог. Дословно повторил формулу и нигде не ошибся. В дверях появился помощник, или сын хозяина, и, двигаясь плавно и почтительно, выставил на стол серебряный кувшин, стаканчики и тарелочку с чем-то чёрным.

— Прошу гостей отведать даров дома Белой змеи с честью и радостью, — сказал подземник и повёл рукой в сторону дивана.

Мы молча поклонились и прошли к сиденьям. Ковёр был замечательно упругий и тёплый. Диван оказался гораздо жёстче, чем выглядел. Сидеть было достаточно комфортно, но тело не проваливалось. Стол был прохладным, но не ледяным. Зелёная яшма столешницы была отполирована до матового воскового блеска. Рисунок камня проявлялся будто чуть притушенный седым туманом, проступал ненавязчиво и притягивал взгляд, будто приглашая найти начало и конец облачного рисунка.

Эрта-сса выставил серебряные стаканчики и налил в них странную молочную жидкость, немного, не доходя до половины. Взял стакан в руку и полюбовался цветом, осторожно поворачивая его вокруг оси. Я повторил. Жидкость была полупрозрачной и слегка опалесцировала. Поверхность её напоминала молоко, которое только-только налили в воду, но оно всё никак не смешивалось, не растворялось, порождая облачные фигуры и неожиданные мерцающие искорки. Зрелище и впрямь было удивительным. Я так увлёкся переливами светящихся струек, что пропустил момент, когда остальные выпили. Подняв глаза, я обнаружил, что Синдар и подземник сидят в медитативном молчании, а стаканы их пусты. Я осторожно пригубил жидкость. Вкус нисколько не напоминал молоко. Будто в воду добавили каплю лимона, мяту и тягучий сладкий сироп, почему-то пахнущий снегом. Подержав стаканчик в руке, я сделал неспешный глоток. Во рту стало прохладно и свежо, а по горлу прокатилось тепло. Странный эффект. Я допил и аккуратно поставил стаканчик на стол. По пищеводу прокатилась вторая волна, а разум стал хрустально ясным. Я посидел, исследуя ощущения. Ничего подобного в жизни не пил.

Подземник взял кувшин и наполнил сосуды по второму разу. Затем уселся и поднял глаза. Минуту мы провели, расслабленно смотря друг на друга.

— Лёгким ли был ваш путь до Габан-тави?

Синдар неспешно ответил:

— Хвала Медеве, путь прошёл хоть и с трудностями, но без потерь. В Тёмном Лесу кто-то пробудил маарандара, убив его кукол. Пришлось идти в обход по степи, где мы столкнулись с шанами, но, благодаря магии Олега, никто из нас не накормил цветущее море трав.

Эрта-сса чуть расширил зрачки.

— Достойный Олег обладает искусством?

— Мой компаньон прибыл к нам из далёких земель за морем и обладает дивными способностями. И удивительными знаниями, достопочтенный Эрта-сса. Родина Олега весьма отличается от всех земель, что мне известны, и полна загадок.

Подземник ещё больше расширил зрачки и надолго погрузился в себя. Наконец он выплыл из своих размышлений и вновь поднял бокал, наблюдая за игрой света.

— Достойный Олег говорил, что обладает знаниями о точном измерении температуры в определённых пределах…

Я кивнул.

— Если мне дадут бумагу и принадлежности для письма, я объясню всё достаточно быстро.

Телепатией они обладают, что ли? Эрта не говорил вслух ничего и не делал никаких жестов. Даже не звонил в колокольчик. В дверном проёме через минуту возник помощник и принёс изящный деревянный прибор для письма с несколькими листами бумаги. Бумага, кстати, была гораздо лучшего качества, что я видел ранее. Волокна листьев не перекрывали друг друга и были заметно светлее, чем тростниковые листы на рынке. Я склонился над дощечкой-подставкой, окунул палочку в чернила и принялся чертить циферблат со стрелкой и шкалой. Затем нарисовал длинную сложную спираль, в середине которой крепилась стрелка. Подземник внимательно следил за моими действиями. Я передвинул к нему бумагу. Тот взял лист в руки и минуты три всматривался в него. Затем поднял глаза, и во взгляде его сквозило недоумение.

— Это металлический циферблат, на котором стоят деления, как на вашей линейке. Посередине его — ось, к которой крепится стрелка. На левом краю шкалы обозначена минимальная температура — точка замерзания воды. Можно ниже, но это требует несколько иной настройки и материалов. На правом краю — есть точка кипения воды и предельная точка работы термометра. — Я обозначил на шкале цифру в сотню градусов и добавил в крайнем предложении сто двадцать. — Если термометр перегреть, за этим положением он перестаёт работать и требует замены спирали. Спираль — основной элемент термометра. Она состоит из двух металлов, имеющих разное тепловое расширение. Эта шкала рассчитана на сочетание стали и меди. Спираль можно склепать, но лучше сплавить один материал с другим. Такая спираль называется термопарой. Когда спираль остывает, она закручивается. Нагревается — разгибается. В центре спирали крепится ось стрелки. Другой её конец прячется в металлический проводник, который опускается в жидкость или любую среду для измерения температуры. На шкале стоят деления. От нуля до ста двадцати. Точка замерзания воды — ноль. Точка кипения — сто.

Инструментальщик окаменел. Только его зрачки расширились до пределов глазниц и стали почти чёрными. В таком состоянии он провёл почти пять минут. Затем он откинулся на спинку дивана и залпом опрокинул стакан. Я неспешно пригубил напиток. Какая удивительная, всё-таки, вещь! Ни на что не похожая! По горлу вновь пробежало тепло, а рот наполнился искристым дыханием снега.

Подземник склонился в церемонном поклоне.

— Олег-сса, скажите, а возможно ли расширить тепловой предел за счёт использования других сплавов?

— Конечно, Эрта-сса. Это дело проб и ошибок. В моей стране существуют приборы, измеряющие температуру до пяти тысяч градусов. И минус двухсот семидесяти. Но тут я вам уже не советчик. Такие термометры требуют редчайших материалов, и многие используют иные принципы действия. Самые простые измерители основаны на этих принципах. Я точно уверен, что термопарой можно измерять температуру до двух тысяч градусов. Но я не обладаю знаниями составов ваших сплавов и сталей, чтоб определённо рассказать вам об этом. Я точно уверен, что пара — медь и сталь — способны измерить температуру до ста двадцати градусов.

Подземник расширил зрачки до физиологических пределов и снова впал в нирвану. Караванщик внезапно сделался похожим на улыбчивого риэлтора и с живым интересом наблюдал за его реакцией. Эрта-сса пришёл в себя минут через десять и внимательно посмотрел на нас. Мне почему-то стало весьма неуютно.

— И это не все знания, которыми обладает мой компаньон, — вкрадчиво произнёс Синдар. — Но оставим это для будущих бесед, достойнейший. Скажите, что вы решили по поводу измерителя тепла и холода?

Подземник выпрямился и задумался. Спустя минуту он вздохнул и начал говорить:

— Дом Белой змеи высоко оценил знания и возможности. Я, как глава дома, хочу предложить вам полноправное партнёрство, Олег-сса и Синдар-эшет. Вы будете получать равную долю от продажи тер… термометров. Взамен дом Белой змеи просит партнёров не раскрывать секретов измерения тепла никому более. Так же я, как глава дома, хочу преподнести в дар любые выбранные вами инструменты. Так же прошу Олега-сса и Синдара-эшет принять эти скромные дары. Дом Белой змеи будет рассчитывать на дальнейшие знания и объявляет вас друзьями дома.

— С благодарностью принимаем высокую честь, достопочтенный Эрта-сса. Рады называть себя друзьями Дома Белой Змеи.

Я молча поклонился и выдохнул. Из дверей появилось сразу двое помощников, неся на подносах что-то блестящее.

На деревянном подносе оказались тёмно-зелёные, почти малахитовые, фляги, отделанные серебром. На боку каждой было металлическое изображение головы змеи. Также на подносе лежали шкатулки и два плаща того же цвета, что и мантии подземных обитателей.

В шкатулке оказался перстень в виде змеи, сделанный из белой блестящей стали, весьма напоминающей нержавейку. Синдар тут же натянул его на средний палец левой руки. Я повторил за ним. Перстень был увесистым, а балахон, наоборот, практически не имел веса. Ткань на ощупь оказалась тонкой и прохладной. Плащи тоже следовало надеть, а фляги приторочить к поясу. После этого мы выпили по третьей и двинулись к выходу.

Наше появление в торговом ряду вызвало настоящий фурор. Бесстрастные лица подземников вытянулись в удивлённых гримасах. Не слишком обращая на них внимание, я выбрал необходимые мне инструменты и попросил отнести их к фургонам. Молчаливый помощник Эрта-сса кивнул и бесшумно удалился.

— А вот теперь мы можем посетить асмар Арха-сса, — сказал Синдар.

Путь до лавки торговца минералами отнял немного времени. Вместо Арха-сса за прилавком стоял его помощник, который не сумел скрыть своего удивления, увидев нас в новых модных нарядах. Впрочем, он тут же справился с эмоциями и с поклоном пригласил нас внутрь.

Склад минералов был много больше инструментального. На каменных стеллажах пылились тысячи коробочек, а у меня немедленно зачесались руки. Страсть к минералам у меня наследственная. Та самая бабушка, которая привила мне тягу к сбору грибов, была увлечённым коллекционером. Поэтому вместо игрушек я строил замки и сооружения из кристаллов и шлифованных камней. Камни в бабушкином доме были повсюду. В Уральских горах можно было отыскать множество образцов, чем бабушка и занималась во времена молодости, роясь в старых горных отвалах, вооружившись лопатой и геологическим молотком. Спускалась и в пещеры. Любимым детским моим чтением были красочные книги с фотографиями минералов Урала и спелеологические альбомы. Некоторые образцы мне было настрого запрещено использовать в играх, но это ничуть не мешало мне их рассматривать. Годам к семи я уже знал весомую часть названий уральских минералов и назубок выучил месторождения и особенности. Страсть никуда не делась и по достижении совершеннолетия, но собственной коллекцией я так и не обзавёлся. Потом бабушка умерла, дом достался дяде, и коллекция растворилась в неизвестности, о чём я жалею до сих пор. Вздохнув, я прошёл мимо ящиков, даже не попытавшись заглянуть внутрь.

Внутри асмара я увидел знакомый умывальник и дорожку воды перед ковром. Вместо змеи воду извергала фигура паука. А раковина изображала половину кокона. Повторив ритуал омовения, мы выслушали и произнесли традиционные фразы, после чего вновь оказались сидящими на диване перед хозяином дома. На столе стояли стаканчики и знакомый кувшин с носиком. Сок элма всё так же бодрил и прояснял сознание до кристального звона. На сером с синими прожилками столе лежал тот самый кристалл трёхцветного флюорита. Разговор начался с той же фразы, на которой оборвался.

— Олег-сса, вы говорили, что расцветку этого кристалла обеспечивает некий металл…

— Совершенно верно, Арха-сса. Мы называем его уран, в честь подземного бога. Этот металл обладает страшными и удивительными свойствами и придаёт окраску жёлтой и зелёной части кристалла. Я могу определить несколько минералов, содержащих в себе уран. Могу определить ещё несколько, содержащих редкие металлы, и рассказать об их свойствах. Например, тот зелёный глинистый минерал обладает замечательными свойствами и содержит редкий металл.

Арха-сса не стал томить нас ожиданием и очень резво встал.

— Достойные, давайте же пройдём на склад и посмотрим. А… Нужно соблюсти ритуал… — он поднял стаканчик с соком элма и быстро махнул его, как заправский гаражный алкаш.

Ну, мы тоже не стали чваниться и вскоре переместились в огромное помещение. Синдар в процессе пытался торговать моими познаниями, но скис, услышав:

— Чего вы хотите? Я всё дам. Знания — главное. Хотите быть друзьями дома? Дом Саласса рад вас приветствовать. С ритуалами разберёмся позже.

Мне, честно сказать, Арха-сса импонировал гораздо больше инструментальщика. Чувствовалась родственная душа. Стоило мне начать перечислять признаки минералов, как этот камневед мгновенно определял, где именно находится нужный образец. Так мы обнаружили настуран, известный как смоляная обманка, самый насыщенный из урановых руд. Стекло с ним вышло бы просто замечательного цвета, даже приятно светилось бы в темноте, вот только пить из такой посуды я бы не рекомендовал никому. Нашли и отенит в лимонно-жёлтых пластинках на породе, а вслед за ним и страшный торбернит красивейшего изумрудного цвета и сыпучий карнотит, рассыпающий ионы ванадия и урана во все стороны. Тут же у ряда собранных образцов я провёл ликбез по радиационной опасности и как мог живописал лучевую болезнь. Оказалось, подземники в курсе о вреде радиации, но предполагали, что это какое-то проклятие и что, будучи извлечённым из шахты, настуран не представляет опасности. Разубедил, чем чрезвычайно ободрил Арха-сса. Глаза его сияли. Мы поговорили о вреде тория, галенита, арсенопирита, таллия и прочем и прочем.

А затем я, наконец, заметил слона… Каждая коробочка с образцами была заполнена серой ватой. Послюнявив палец, я провёл по ней и посмотрел на свет. Не колется. Но волокна остаются. Прохладные. Осталось только поджечь вату, чтоб убедиться. Но я предпочёл спросить.

— Уважаемый Арха-сса, а вот эта вата, используемая для подложки образцов, случайно, не горит?

— Совершенно верно! Мы добываем её из мохнатых камней, что зовутся у нас паучьими. Она отлично защищает образцы от воздействия случайного пожара и перепадов температур.

— А ещё она убивает всех, кто работает с образцами. Это асбест. Минерал, выделяющий в воздух тончайшие волокна пыли, что оседают в лёгких и убивают всё живое опухолями и постоянными болезнями. Хорошо хоть, что это хризотил, а не амфиболовый асбест. Но лучше бы вам найти другие способы сохранять минералы.

Арха-сса был ошарашен. Многие поколения его семьи страдали от лёгочных болезней, когда уже давно перестали быть простыми камнерезами. Основы работы с камнем они впитывали с молоком матери и работали в специальных влажных пещерах с водяной пылью. Но и подумать не могли, что их собственный склад сокращает их жизнь поколениями.

— Это считалось родовым проклятием нашей семьи, — закончил он свой рассказ.

Сферокобальтит мы отыскали уже при меньшем энтузиазме.

— Образцы нужно вымыть вместе с ящиками, провести влажную уборку помещения и заменить подложку на что-то менее вредное. С асбестом можно работать только в дыхательной маске, уважаемый.

Арха-сса слушал меня весьма рассеянно, возникало такое ощущение, что голова его переполнена иными мыслями. Мы вернулись в его асмар, где опять прошли процедуру умывания и усаживания на диван. Формула приветствия в этот раз не повторилась, но стаканчики были наполнены вновь. Мысли хозяина всё так же блуждали где-то далеко, а я решил-таки отведать чёрную массу на тарелочке, что была принесена к столу вместе с жемчужным соком элма. Штуковина не обладала каким-то ярким вкусом, казалась простой и незамысловатой. Приятно похрустывала на зубах. Я съел уже достаточно много, прежде чем до меня дошло, что это те самые грибы, которые продавал первый встреченный торговец. Лёгкий грибной аромат присутствует. В остальном же оно почти безвкусное.

Арха-сса вышел из размышлений и посмотрел на нас более осмысленно.

— Вижу, что Дом Белой Змеи подарил вам эллусар и признал друзьями дома. Это тоже связано со знаниями, Олег-сса?

— А? Да, мне вспомнились принципы действия одного инструмента, которые я и объяснил уважательному Эрта-сса.

Камневик кивнул и замолчал. В дверях появились двое подземников с уже знакомыми подносами. На них стояли шкатулки с перстнями и уже знакомые фляги, но иных цветов. На чёрном фоне раскинул лапы тёмно-синий паук, обладающий весьма устрашающими жвалами.

— Дом Саласса и я, как его глава, рад приветствовать Олег-сса и Синдара-эшет в стенах асмара и с надеждой предлагает дружбу. Прошу вас принять дары дома.

— Мы благодарим за честь и рады стать друзьями дома Саласса.

После обмена поклонами мы надели перстни и вернулись за стол. Помощники положили рядом с нам и фляги и какие-то свёртки из всё той же тёмно-серой ткани.

— Олег-сса, мне прискорбно слышать, что вы так скоро покинете Габан-тави и я не буду иметь удовольствия прикоснуться к ещё непознанному.

Арха-сса пошевелил пальцами, а меня слегка передёрнуло. Жест вышел тягучим, в полном соответствии с гербом дома Саласса.

— Но мы сможем общаться, находясь на расстоянии друг от друга, — продолжил подземник.

Я удивлённо поднял брови. У них что, существует магический аналог мобильной связи, или он меня сейчас куснёт за шею, и я полысею и смогу выходить в астрал? Но нет, всё оказалось много проще: в дверях опять материализовался помощник, который с поклоном передал мне походный письменный набор с листами бумаги.

— Тут есть одна маленькая проблема, уважаемый Арха-сса, — сообщил я. — Дело в том, что я не владею вашей письменностью, да и говорить по-вашему научился совсем недавно.

Глаза подземника мигнули. Он выглядел озадаченным.

— Это прискорбно. Я обдумаю, как решить этот момент.

Судя по всему, обдумывать подземник собирался прямо сейчас. Пришлось невежливо прервать размышления.

— В городе Румантар я собираюсь открыть мастерскую и завести дом. Насколько я понимаю, это не так далеко от Габан-тави?

Синдар улыбнулся.

— Завтра утром мы уже будем там. Переночуем в лагере охотников.

Арха-сса степенно кивнул.

— Это хорошая новость. Когда Олег-сса обустроится на месте, пусть даст мне знать. Я найду наставника кахлати.

Синдар перехватил мой взгляд.

— Те значки, что ты ещё не умеешь понимать, Олег.

— А! Письменность, буквы, понял. Это очень хорошо. Буду весьма благодарен, Арха-сса.

— Те минералы, что вы отобрали. Для чего они вам?

— Для добавок в сплавы, достойный. Как только моя мастерская начнёт работать, я покажу вам образцы продукции.

— Я вовсе не пытаюсь выведать те секреты, что вы не хотите раскрывать, Олег-сса. Мне нужно понять, в какой форме они вам нужны. Раз это сплавы, значит, порошок?

Я в душе возликовал. Хорошо, конечно, делать всё своими руками, но если есть возможность получить нужный технологический компонент в готовом виде, какой дурак будет отказываться?

— О, вы всё верно поняли, уважаемый Арха-сса! Мне нужны именно порошки и пигменты! Только с отенитом следует соблюдать особую осторожность. Он весьма опасен для дыхания и может убить или причинить страшные болезни. Вообще, уран и торий невероятно опасны. Небольшая горсть этого чистого вещества в стене способна убить множество людей одним своим присутствием. Они испускают невидимые лучи смерти, которые способен остановить только слой свинца. Кстати, настуран я рекомендовал бы хранить именно в свинцовом ящике.

Подземник грустно улыбнулся.

— Мне очень жаль, Олег-сса, что мы встретились так поздно. Все опасности сокровищ подземных чертогов мои предки выясняли на своём горьком опыте. У меня есть готовые порошки всех выбранных вами минералов. Наши атартави проводили опыты практически со всеми камнями, пытаясь добиться новых свойств в сплавах. Множество рецептов было признано полезными. Гораздо больше — бесполезными. Чёрное оружие с известными вам камнями было названо проклятым и хранится в особом месте. Оно забрало много жизней.

Я содрогнулся, представляя дозы облучения при выплавке сплавов с ураном и торием без защитных костюмов и технологического контроля. Мы помолчали.

— Тот камень, что вы назвали настураном, и тот, что назван торбернитом, ныне запрещены к изучению. Их порошки лежат в особом складе. Тот, что вы называете отенитом, тоже там. Никто не предполагал, что они родственники. Как много порошка вам нужно?

— Немного. Один небольшой мешок. Сферокобальтит нужен тоже в небольшом количестве. Больше всего понадобится доломита. Я собираюсь устраивать печь для больших температур.

— Тогда Олег-сса не откажется от наших мастеров. Почтенный Малта-сса будет рад такому заказу и не возьмёт много с друга дома Саласса. Я передам ему ваши пожелания сам. Думаю, вам не понадобится доломит. Как только вы обустроитесь, мастер по печам приедет вместе с нужным ему материалом.

— Я безмерно благодарен, почтенный Арха-сса! Вы снимаете огромный груз проблем с моих плеч! Мне останется только экспериментальная часть и исследования! Это просто невероятно!

Арха-сса чуть поморщился, и я, опомнившись, понизил голос.

— Я очень благодарен вам за помощь и выражаю признательность дому Саласса.

— Удачи вам в поисках, Олег-сса. Мне не терпится посмотреть на результаты.

Арха-сса благожелательно улыбнулся, и на этом мы расстались. Возникшие ниоткуда помощники понесли потребное количество материалов к фургонам.

Удача действительно просто преследует меня! Нет, я бы справился и с печью, и с выплавкой самостоятельно, но если будет присутствовать опытный мастер, дело минует множество досадных промахов и неудач, перейдя сразу же к рабочей фазе после исследований! Имея столь ценного специалиста, мы можем даже выстроить вполне себе промышленную ванну для стекла! Начнём, конечно, с маленького лабораторного объёма, но сам факт того, что возможность есть, грел душу невероятно!

Выйдя на торговую аллею, Синдар сказал:

— А теперь, Олег, я пойду решать торговые дела. И знаки друга двух домов мне в этом очень помогут. Я собираюсь приобрести большую партию паучьего шёлка. Если хочешь, можешь пойти со мной, а хочешь — пройдись по всем прилавкам.

Задумавшись на секунду, я предпочёл исследовать все товары. А Синдар направился к внушительному каменному сооружению в конце рынка.

Заглядывая во все встречные лавки, я обнаружил лавку оружейника с весьма достойными экземплярами, обнаружил и лавку бронника, на прилавке которого стояли причудливые доспехи и лежали тончайшие кольчуги. Ради интереса я узнал цену на одну из них.

— Этот тансард стоит четыре лигура, даже для друга подземных домов, уважаемый.

— Неудивительно. Работа очень тонкая, и видно большое мастерство. Неужели такая невесомая вещь способна удержать рубящий удар? — слегка подольстился я к броннику.

— Способна. Но сильный удар просто вомнёт тансард в тело, достойный. Если нужна хорошая защита, поверх кольчуги следует надевать твёрдую защиту. А под низ — вот это.

Бронник принёс мне что-то напоминающее толстый свитер из паучьего шёлка. Наощупь он походил на тот самый ковёр, что недавно ласкал мои босые ноги, упруго проминался и в толщину имел более сантиметра.

— Сколько же стоит полный комплект, защищающий в битве всё тело воина?

— Полный кангур обойдётся в пять риданов, цену на тансард вы уже знаете, длинный шалим на тело — два ридана, всё в целом, включая пояс и каллиты, выйдет на девять риданов с учётом скидки.

Я с трудом удержался от того, чтоб присвистнуть. Весомый кошелёк, ещё недавно греющий душу, показался до обидного легковесным. Вздумай я одеться средневековым рыцарем, денег хватило бы только на коня и доспех. Без оружия. Ну, разве что с топором. Цена городского дома — в одном костюме для пыряния ближних.

— Почтенный, а сколько же стоит такой набор без учёта дружбы с домами Габан-тави?

— О, не менее пятнадцати риданов, почтенный.

— Однако, — в задумчивости прошептал я.

Весомо оценивают дружбу подземники. Я поклонился и перешёл к оружейнику. Интересно, сколько стоит мой топор?

Оружейник имел блестящие глаза странного цвета. Если большинство прежде встреченных подземников отличались тускло-зелёной или бледно-карей радужкой, то у оружейника она была светло-светло-серой, почти белой, что создавало не слишком приятное впечатление. Молча окинув меня взглядом своих пронзительных глаз, он поклонился. Я тоже поклонился и представился.

— Я — Олег.

— Приветствую друга подземных домов, моё имя Элднор.

— Долгих счастливых дней, Элднор-сса.

— Нет, я ещё не стал хранителем знаний. Вежливое обращение к таким, как я, — эшет, Олег-сса.

— О, прошу прощения, Элднор-эшет. Кстати, а как определить правильное обращение, если видишь… обитателя подземного города в первый раз?

— Очень просто, Олег-сса. Если на руке есть перстень из золота, семастара или хабдана, перед вами — хранитель знаний.

— А что такое семастар и хабдан, достойный Элднор-эшет?

— Семастар ещё называют лунным серебром, перстни на вашей руке именно из такого металла. Это означает, что ваши знания оценены и признаны высокозначимыми одним из танга. Перстень из хабдана означает, что ваша мудрость ценна для всего народа хатанси и признана десятью танга. Хабдан — сплав чёрно-синего цвета.

Оружейник отвечал без двухминутных пауз и весьма живо. Я обратил внимание, что его перстень имел бледно-жёлтый цвет и походил на латунь.

— А ваше кольцо что означает?

— Ищущий знаний, Олег-сса.

Я опустил глаза на прилавок и взял один из ножей. Работа очень достойная. Выполнена в технике сан-май или, по-простому, твёрдая сталь обёрнута мягкой. Клинок имел ровные скосы и был идеально прямым. Закалка была зонированной и походила на волну. Я слегка щёлкнул ногтем и услышал мелодичный звон. Нож и впрямь хорош. Перевёл взгляд и увидел нож с красноватым клинком. Хм. Интересно. Взял его в руки и повертел. В тусклом свете камней по ножу пробегали искры.

— Что это за сталь, достойный?

— Огненная сталь, Олег-сса. Хаборатар. В металле заключена суть огня. Тёмные тяжелее переживают раны, нанесённые таким оружием.

— Хмм… А не подскажешь, что за сталь у моего топора и какова его примерная цена?

— Васмаатар, почтенный. Ледяная сталь. Довольно редкая разновидность. Я такой техникой не владею. Что касается цены, то я бы оценил его в пять риданов. За свою недолгую жизнь мне встретилось не более десяти клинков, выкованных из подобной стали. Топор же встретил впервые.

— Неожиданно. То есть эта сталь куётся с использованием магии?

— Конечно. Чтобы вложить сущность в оружие, нужен ритуал и сила, Олег-сса. Простым огнём и ковкой этого не добиться.

— Элднор-эшет, а почему я не вижу у тебя на прилавке дамасской, то есть узорчатой стали?

— Я никогда не слышал о такой. Вы имеете в виду магический узор?

— Нет, обычная сталь. Просто техника ковки иная. Обычно это просто украшение, но если подбирать определённые сорта, можно добиться впечатляющих результатов. Очень трудоёмкая техника. Но смотрится красиво.

Элднор с живым интересом смотрел на меня.

— Олег-сса… Я мало что могу предложить, но любой клинок на моём прилавке — ваш, если вы мне поведаете об этой технике всё, что вы знаете.

Я рассмеялся.

— Хорошо. Но ты тогда поведай мне о технике запечатывания сущности в сталь.

Элднор энергично кивнул.

— Конечно, если вам это интересно, я расскажу. Это не является большим секретом.

За дверями лавки обнаружилась обычная мастерская кузнеца: странный горн без мехов, наковальня, ёмкость для закалки, точильный круг и множество прикладного инструмента. Асмара не было. Вместо этого в углу мастерской стоял топчан, стол и простые деревянные стулья. В другом углу находилась раковина из обычного серого камня без украшений. Также в комнате находился закопчённый очаг для приготовления пищи. Несмотря на простоту обстановки, чувствовал я себя весьма уютно. А кузнец, похоже, слегка стеснялся скудности своего интерьера. Он, пряча глаза, вымыл руки и жестом предложил сделать это мне. Я осторожно опустился на стул и с любопытством огляделся. Кузнец ждал.

— Скажи, Элднор-эшет, найдётся ли у тебя бумага и писчие принадлежности?

Тот слегка покраснел и мотнул головой.

— Сейчас я попрошу у почтенного…

— А, не нужно. Мне подарил набор для письма почтенный Арха-сса. В общем, так…

Почти час я рассказывал молодому оружейнику всё, что почерпнул из своей прежней жизни о ковке. Рисовал рисунки дикого и мозаичного дамаска, закончил выдержками из Аносова и тем, что почерпнул из роликов Леонида Архангельского. Кузнец слушал, наклонив голову, запоминая каждое слово и внимательно следя за стилом. Глаза его светились детским восторгом. Закончил я, слегка охрипнув, и глотнул обычной воды из глиняной чашки с надбитым краешком. Придвинул исписанные листы кузнецу и встал. Пока он вникал в не слишком аккуратные рисунки, я решил осмотреть горн. Конструкция была очень странной. Такое ощущение, что горн был индукционным. Ни следа угля, ни зольника, ни сажи. Газовый он, что ли? Стенки сложены из обычного кирпича, правда, намного темнее, чем привычный. Форма чуть иная, кирпич имел всего сантиметра четыре в высоту, но был значительно шире стандарта. Длина обычная, ну, может, чуть больше двадцати пяти сантиметров. Может, тридцать. Не больше. В горне имелись отверстия для поддува, но никакой воздуходувной установки вокруг не наблюдалось. Хм…

Элднор оторвался от моих записей и с удивлением посмотрел на меня.

— Вас что-то заинтересовало, Олег-сса?

— Никак не пойму принцип работы твоего горна, — я указал на печь. — Ни угля, ни газового баллона, ни инвертора… Как оно работает, можешь показать?

— Конечно, — кузнец кивнул и поднялся.

— Для начала мы убираем камень нидар и открываем источник, а затем я ставлю камень ветра сюда…

Я хлопнул себя по голове. Ну, конечно! Зачем же уголь, когда есть магия! В топке засияли жёлтые огни и дохнуло жаром. Несмотря на то что как такового пламени не было, жар реагировал на подачу воздуха, как ацетиленовая горелка, и менял цвет. Фиг его поймёшь, по каким законам это устроено. Не физики — точно. Заготовка, которую нагрел Элднор, раскалилась не медленнее, чем в индукционной печи, практически мгновенно. Одно удовольствие работать на таком оборудовании. А вот до паровых или магомолотов здесь почему-то не додумались. Даже странно, но Элднор махал молотом по старинке. И прессов здесь тоже не наблюдалось. Зато ждать, пока заготовка наберёт температуру, не приходилось совершенно. Я вспомнил свою убер-кузню из мангала, пылесоса и рельса и слегка позавидовал. Хорошо живётся мастерам с магией, спору нет.

Элднор закончил ковать, бросил почти идеальную заготовку на наковальню и посмотрел на меня. Я кивнул.

— Чтобы сделать огненную сталь, мне нужен живой огонь.

Элднор бросил каменный уголь на горящую жаром пластину горна. Уголь мгновенно вспыхнул. Кузнец взял заготовку, подержал над пламенем, прошептал имя огня и выдохнул. Уголь перестал гореть и потемнел, а заготовка налилась алым цветом. Положенная на наковальню пластина продолжала светиться, а подземник вынул кусок угля из горна и бросил его в отходы.

— Теперь этот уголь не будет гореть, а его живое пламя заключено в стали. Как сделать льдистую сталь, я не знаю. Предмет с сердцем стихии должен находиться в горне, а обычный кусок льда просто растает.

— А о каких зачарованиях вообще ты ещё знаешь или слышал?

— На остроту, крепость, вес, пламя, лёд, свет, тьму. Слышал легенды, что когда-то мастера умели вкладывать смерть в металл. У Медевы есть священный клинок жизни. Говорят, если она ударит им в сердце умирающего, тот проживёт новую жизнь, мгновенно омолодившись. Слышал песню о клинке бури. Рассказывали о ядовитых и проклятых клинках. О клинках живых и имеющих разум, что сами управляли воителями. О проклятом оружии, убивающем всё вокруг, включая владельца. Сам я ещё умею вдыхать в клинок крепость и остроту.

— А все три свойства сразу?

— Нет. О таком я даже не слышал.

— Заготовку с сущностью можно продолжить ковать?

— Конечно. Суть огня не даёт ей остывать до тех пор, пока мастер не решит, что нож закончен, и его пора закаливать.

— То есть этот клинок будет светиться красным бесконечно?

— Нет. Дня три. Потом потухнет, и сталь будет испорчена.

— Ясно. Когда будешь ковать дамасскую сталь, попробуй использовать все три зачарования. Мне интересно, что получится.

— Обязательно попробую! Если получится, это будет легендарный клинок!

Мы вышли из мастерской, и я сразу заметил Синдара, недоумённо оглядывающего торговую аллею. Я хотел было уже попрощаться с молодым кузнецом, как он поймал меня за руку и буквально всучил нож в ножнах. Я поблагодарил его и догнал караванщика. Проходя мимо лавок, я мазнул взглядом по роскошным резным статуэткам, кубкам и шкатулкам, хотел было задержаться, увидев странные кристаллы, но Синдар сказал, что нам надо торопиться.

— Я уже продал все бочки и погрузил шёлк. Вернулся, чтобы отыскать тебя. Думал уже, что тебя утащили хрисы.

— Крысы?

— Хрисы.

Синдар указал рукой вперёд, и я подавился вопросом. Мимо нас прошёл, прошло, прошла… Какая-то гигантская гадопендра. Другого слова просто не подобрать. Оно было похоже и на медведку, и на паука, и на сороконожку одновременно. Тварюка тащила на спине бочки, придерживая их средними лапами. Чудище взглянуло на нас изумительно синими глазами и кануло в сумраке торговых рядов.

— Что это было?

— Хрис. Это такие животные, подземники их выращивают. Они помогают им рыть ходы в земле и таскать грузы.

— Брр…

— Да, боги не наделили их красотой. Но они послушные и полезные.

Мы добрались до каравана и спешно выехали в путь.

После мрачных и тихих залов подземного города солнце светило особенно ярко, и степь благоухала разнотравьем просто оглушительно. Я стащил с себя плащ из паучьего шёлка и подставил лицо солнечным лучам. Странно, но, хоть подземелье и не было холодным, ощущая согревающий свет на коже, я почувствовал, что продрог до костей. Вокруг всё так же летали мохнатые толстобрюхие шмели и пчёлы, в травах кто-то шуршал, а над дорогой неспешно поднимались облачка перегретой мелкой пыли. Повозка поскрипывала тягуче и монотонно, покачиваясь на неровных участках грунтовки, а ящеры лениво переступали своими лапами. Я наслаждался теплом и светом. Не представляю, как подземники живут в своих тихих залах всю жизнь. Яскет тоже улыбался солнцу и щурился, как майский кот на крыше. Дорога тянулась и тянулась. Болтать не хотелось совершенно.

Когда солнце начало багроветь и опускаться к земле, я увидел вдали странную картину. Больше всего это напоминало цирк-шапито. В степи стоял огромный белый купол, возле которого видны были человеческие фигурки.

— Что это, Яскет?

— Лагерь охотников. Они ставят большой общий шатёр, в котором едят и торгуют, а спать ложатся у костров под открытым небом. Когда холодно, роют в земле дома.

Странное сооружение приближалось, и я уже мог различать лица и одежды людей. Одевались они своеобразно. Кто-то носил кожаные жилеты, кто-то щеголял в разноцветных лохмотьях, женщины носили длинные юбки и так же не прятали грудь. Стариков средь них не было видно. А вот детей бегало изрядно. Одно такое чумазое чудо побежало к фургонам, ловко запрыгнуло к Синдару, а потом унеслось обратно. Когда до шатра оставалось не более пятисот метров, на борту нашего фургона возникла загорелая до черноты рука, затем внимательные серые глаза, и к нам запрыгнул тот самый скороход.

— Хэй! — громко крикнул этот чертёнок. — Яскет, ты привёз мне что-нибудь вкусное?

Яскет белозубо улыбнулся и, передав мне вожжи, залез в фургон. Пока он копошился в сумке, наш попутчик уселся со мной на козлах и потребовал:

— Дай я поведу!

Я молча вложил вожжи в не слишком чистую руку и принялся разглядывать дитя степей. Тот в ответ уставился на меня из-под копны волос и заявил:

— А ты кто? Я тебя не знаю.

— Олег, — улыбнулся я.

— Оле-ек? А ты откуда? Одежда у тебя странная и шапка смешная. Ты похож на гриб.

— А ты похож на шмеля. Бегаешь, будто летаешь, и много жужжишь.

Мальчишка расхохотался.

— Так откуда ты, грибной старик?

— С другого берега моря.

— Врёшь!

— Вру, — согласился я. — Но люди верят, так и живём. И чего это я сразу — старик?

— Ну, у тебя волосы жёлтые. Да и лет тебе, на вид, почти тридцать.

— Ну да, двадцать семь.

— Ну вот.

— Слышь, Шмель, а тебе сколько?

— Много. Четырнадцать зим уж исполнилось.

Я поперхнулся, стараясь не заржать.

— Да уж, седая древность. Как ты дожил-то до своих лет?

— Я быстро бегаю. — Мальчишка встал на козлы и заглянул на крышу фургона. — О, добрая охота была! Чьи шкуры?

— Ну, мои.

— Ого! Сам убил?

— Не, магией.

— Ааа… Ну понятно.

— Чего тебе понятно?

— Что ты старый и бегать не можешь. И копьё из рук вываливается.

— Зато я сам убил двоих слуг маарандара!

— Ух ты! Матёрых? Сам убил или магией?

— Сам. Ну, почти. С одним помогли чуть. Одного топором, другого — копьём.

Меня передёрнуло. Вновь вспомнился противный хруст и рыбный запах. И вообще, чего это я перед сопляком тут распинаюсь⁈ Из фургона вынырнул Яскет и отдал мальчишке свёрток. Тот сразу распаковал его и набил рот засахаренными фруктами.

— Еффы фы ффуыефь ффататься яффет, фя фе фуфу ффроффыть фольфой ффыфуп.

— Чего? Прожуй сначала.

Пацан сглотнул слюну и повторил:

— Если ты будешь ко мне свататься, Яскет, я не стану просить большой выкуп.

Яскет покраснел до кончиков ушей.

— Ты чего, девчонка, что ли? — изумлённо спросил я.

— Это Мериса, — сказал Яскет.

— Держите меня семеро, ты и правда девочка?

Существо зыркнуло на меня холодным глазом.

— Ты чего, дурак, что ли? Конечно, девчонка. Совсем слепой, старик?

— Да я даже не подумал как-то. Вон все ходят это… — я изобразил руками грудь.

Меня с размаху ткнули локтем в ребро.

— Не растут, заразы. Как вырастут — ого, так сразу… Хотя не. По кустам бежать неудобно будет.

— Ну извини, — сказал я, потирая ребро. — Не заметил сразу.

— Ладно, чего с тебя взять, гриб. Я пошла. Спасибо за сладости, Яскет!

Чудо перескочило через меня на дорогу и шмыгнуло в лагерь. Я заметил толпу детворы, которая обступила нескладную фигурку, и различил начинающийся шум.

Фургоны свернули с дороги и остановились у шатра. Навстречу Синдару выступил жилистый мужчина в кожаной куртке, весь увешанный когтями и зубами. Они обнялись и начали беседовать. Шангай принялся отдавать приказы по обустройству лагеря, и я включился в общую работу.

К нам подошли ещё несколько мужчин. Характерной особенностью всех обитателей большого шатра было наличие шрамов. Некоторые были увечны. Я видел одноглазого молодого парня, чьё лицо было обезображено бугристым косым рубцом, как уродливой косой нашлёпкой. Оставшийся глаз лучился юношеским задором и беспечным весельем. Говорил он плохо, часть губы была рассечена и срослась неидеально. Звали парня Гиланом, насколько я смог разобрать. Он с тем же детским любопытством разглядывал меня и мою одежду, как и Мериса, но по большей части молчал.

Наконец к нам подошёл первый увиденный мной в лагере охотников старик. Он шагал тяжело, припадая на изувеченную ногу, и опирался на крепкую суковатую палку. Синдар увидел его и подошёл, глубоко поклонившись.

— Добрых и счастливых дней вам, Сефшан-баси.

«Баси», как я помнил, уважительное обращение к старшим. А «сефшан» — девять волков. Точнее, шанов. Стало быть, это его охотничье имя.

— И тебе пусть сопутствует счастье и удача, Синдар ас Иглаамар. Лёгок ли был ваш путь?

— Благодарение Медеве, все живы. А как дела в стойбище, почтенный?

— Марана была щедра. С тех пор, как мы виделись последний раз, в Сумеречную степь ушли лишь трое. Да и то, лишь один был охотником.

— Вот как. Кто же ушёл?

— Дилим нашёл гнездо хазганов. Да двух детей утащили шаны. Я не помню их имён. Ильматар, как их звали?

— Демана и Салис, атаамар. Девочке было двенадцать, мальчишке — семь, — сказал жилистый собеседник Синдара.

— Такова судьба. Охотников из них не вышло. Пусть Сумерки будут к ним добрее, чем Ночь.

Сурово тут. Без «пошутили». Я обернулся и поглядел на благоуханную степь. Она выглядела солнечной, светлой и ленивой. Стрекотали цикады. Почему «Ночь» здесь, а не после смерти? Жилистый назвал деда «атаамар», «отец людей». Старик — отец большинству присутствующих? Или это звание главы, типа нашего «атаман»? Хм… Звучит похоже.

— Что вы привезли на обмен, Синдар?

— Соль, Сефшан-баси. Немного эллендаля и рассказов для вечернего костра. Могу поменять паучий шёлк. Что вам нужно?

— Соль — это хорошо, и эллендаль тоже. Много?

— В этот раз много. Олег принёс нам удачу.

Синдар махнул в мою сторону.

— Вот как… И с солью, и с эллендалем?

— Да.

Старик посмотрел в мою сторону.

— Подойди ко мне, Олег.

Я пожал плечами и подошёл. На всякий случай поклонился.

— Долгих и счастливых дней тебе, Сефшан-баси.

— Долгие дни мне ни к чему. Это звучит как проклятие. Желай охотнику добрых дней, Олег.

Я молча кивнул. Старик смотрел на меня зоркими чёрными глазами без всякого выражения. Нос его был большим и крючковатым, он очень сильно кого-то мне напоминал… Индейца? Ворона? Пока он разглядывал меня, я разглядывал его. Одежда старика была тёмной, а волосы — длинными и белоснежными. Точно! Если бы актёр, игравший Северуса Снегга, поседел и похудел, то выглядел бы точь-в-точь как он. На поясе старика висела длинная вязанка из желтоватых костей, будто длинные чётки. На ногах были чёрные сапоги из кожи какой-то рептилии. На плечах висел длинный выцветший плащ, который когда-то был чёрным.

— Говорят, ты убил пять шанов, Олег?

— Не я, магия.

Старик довольно кивнул.

— Этот топор на твоём поясе, откуда он?

— На дне моря лежал корабль. В дверях торчал топор. Я нашёл и поднял.

Старик опять кивнул.

— А то копьё, что лежит в фургоне, твоё?

— Да, забрал как трофей.

— Трофей?

— Ну, убил куклу маарандара, забрал копьё.

Старик удовлетворённо кивнул. Почему-то мне захотелось оказаться как можно дальше от него. Он смотрел на меня своими чёрными глазами, а я всё не мог понять, что же меня напугало. Внезапно рука старика молнией метнулась ко мне. Я отскочил.

В ладони Сефшана был зажат нож.

— Шустрый. Был бы хорошим охотником, если б чуть меньше думал.

Старая сволочь улыбалась во все зубы. Я пощупал шею. На руке осталась капелька крови. Если б я не отпрыгнул, то сейчас булькал бы рассечённым горлом на земле. Бешенство тягучей волной ударило мне в голову. Просто так с этим дядей не справиться. Не стоит и пытаться достать топор. Я медленно опустил руку и притронулся к Волкофаку.

— Олег, остановись! — это Синдар.

Я сделал медленный выдох. Старик больше не улыбался. Глаза его были холодны и задумчивы. Я посмотрел на него и убрал ладонь от жезла. Было секундное мальчишеское желание «кааак херануть» около деда, «чтоб обосрался». Но это бессмысленно. Не испугается. А убивать… Те, кто использует лёгкую силу, чтоб показать свою крутизну, умирают не своей смертью. Всегда.

Старик подошёл ко мне и посмотрел в глаза. Я чуть расфокусировал зрачки и согнул колени, смотря на него целиком, расслабленный, готовый к любому движению.

— Я назову тебя Шанамсат. Среди охотников можешь называть себя этим именем.

— Я не собираюсь становиться охотником.

— Знаю. Но здесь тебя будут помнить так.

Старик ещё постоял и посмотрел на меня, а потом ушёл. Только сейчас я осознал, что вокруг стоит тишина. Люди зашевелились, задвигались, кто-то засмеялся. Будто нажали кнопку «play». Ко мне подошёл Синдар и тот жилистый мужик.

— Зови меня Ильматар, — сказал охотник.

— Я — Олег. Добрых и счастливых дней тебе.

Жилистый засмеялся.

— Тебе не понравилось охотничье имя? Оно славное. Многие юнцы позавидуют.

— Нет, мне не понравился тот, кто его дал.

Ильматар расхохотался.

— Зря ты обижаешься. Кровь нужна для имени.

— Я не знаю ваших обычаев.

Охотник наклонил голову и посмотрел на меня, как любопытный пёс.

— Олег пришёл на эти земли издалека, Ильм, — сказал Синдар.

Изучающий взгляд стал ещё пристальнее. Было в охотнике что-то похожее на деда.

— Надеюсь, ты не собираешься тыкать в меня ножом? А то мало ли, вдруг у вас, у охотников, это вместо приветствия.

Ильматар опять хохотнул.

— Нет, только Отец Людей выбирает, когда дать имя и кому. Это всегда внезапно. Ты ему сразу понравился, Олег.

Прям Кэмерон на минималках: «Теперь выбери себе икрана. Ты почувствуешь его. Если и он выберет тебя, действуй быстро. У тебя одна попытка, Джейк». «А как понять, что он меня выбрал?». «Он захочет тебя убить».

Представив, как втыкаю в старого Сефшана USB-провод, он, хромая, делает короткий разбег, взмахивает дырявым плащом и взлетает со мной на спине, я невольно хрюкнул. Вместе со мной рассмеялись все. Я поглядел на охотника. Нормальный мужик. Лицо открытое, взгляд прямой, любит поржать. С таким можно в горы. Я пожал ему руку.

— Покажешь мне, как у вас тут всё устроено?

— Пошли. — Ильматар легко поднялся на ноги.

Вход в шатёр был прямо перед нами, но мы туда почему-то не пошли. Вместо этого мы двинулись вокруг.

— Здесь мы сушим мясо. Там занимаемся разделкой. Шкуры сушим здесь. Тут висят травы и корни…

Вместо того чтобы провести меня в шатёр, Ильматар устроил мне подробную экскурсию по всем, важным с его точки зрения, местам. Таким образом мы прошли и место, где тренировались новички. Только для охотников то были не тренировки, а игры. Ильматар так и сказал — игровая, хотя больше всего это походило на тренажёрный зал под открытым небом. Там видны были стайки детей, которые немедленно увязались за нами. Мы всё шли и шли по утоптанной десятками ног траве, пока не увидели клетки.

— Поймать зверя живым — большая удача и хорошие деньги. В городе за живых платят лучше, чем за шкуры и части. Чем опаснее зверь, тем больше.

— Зачем им звери?

— Для игр. Для колдунов. Марашартаны скупают трупы. Демартаны берут живых. Ильаранги берут яд и ядовитых тварей. Много кому нужны звери целиком или их части. Вон там мы сушим части, здесь храним целые тела.

Охотник указал на конструкцию из жердей и земляной холм. Двери подземного склепа были покрыты инеем.

— Кто такие ильаранги? — зацепился я за новое слово.

— Убирают боль. Делают здоровыми больных.

— А, врачи.

— Кто?

— Ну, так у нас называют целителей. Ильарангов. У тебя в имени слово «иль». Ты что, тоже лечишь?

— Не «иль», а «ильм». Моё имя означает крепкого зверя. Очень прочная кожа, стальная — «атар».

— Как он выглядит?

Вместо ответа охотник распахнул дверь погреба и пригласил внутрь. Детвора осталась снаружи. Внутри землянки было достаточно просторно и холодно. К брёвнам крепились корявые полки, на которых лежали покрытые инеем животные. Я узнал шанов, скалящих мёртвые пасти, увидел огромных пауков, лежащих стройными рядочками. Длинные полосы разноцветных змей. Мы прошли мимо полок к странно знакомому зверю. Спина его была стального цвета, а бока и хвост — чёрными. Шерсть на ощупь оказалась очень плотной и жёсткой. Небольшие подвижные лапы имели длинные мощные когти. Он был размером с бульдога, морду имел короткую и широкую. На морде находился крупный любопытный нос. Выражение морды зверя было совершенно неагрессивным. Мне стало грустно. Я узнал зверя. Это был медоед, или его близкий родственник.

— Это ильматар. Он очень упорный. Шаны его не трогают. Шерсть и кожа такая, что не прокусить даже им. Копьё не берёт. Самый живучий в степи. Яда не боится. Мы редко их добываем. Я горд, что ношу его имя.

Я погладил бойца. На Земле он был точно таким же. Пробирался везде и всюду, не видел препятствий и каким-то образом смог добраться даже сюда. Находиться в этом морге больше не хотелось. Даже не став рассматривать остальных неведомых тварей, я шагнул на солнце. Охотник плотно запер двери и выбрался из ямы.

Мы молча двинулись дальше.

— Здесь мы держим наших лошадей и ящеров, Олег.

Я кивнул.

— Тут мы их поим.

Я снова кивнул.

— Тут храним припасы на зиму.

За спиной послышалось тихое хихиканье. Я не стал обращать внимание.

— Здесь мы моемся и стираем одежду.

Хихиканье стало громче.

— Тут мы проводим игры и вечера у костра.

Смешки стали выходить за грани приличия. Я обернулся. За спиной моей стоял карапуз с чумазым лицом и соплями. На голове его красовалась шляпа, связанная из двух лопухов. За спиной Ильматара шла Мериса с приклеенным пучком соломы, изображавшим усы. Девчонка плавно водила руками и раскрывала рот вслед за охотником. Карапуз втягивал сопли и кивал.

— А вот туточки мы ходим и гадим, уважаемый гриб, — сказала Мериса старательно низким голосом и захихикала.

Малыш солидно кивнул и втянул сопли. Ильматар обернулся и окинул взглядом всю компанию. Лицо его внезапно оскалилось, и он громко щёлкнул зубами на детвору. Компания взорвалась визгом и прыснула по укрытиям. Охотник улыбнулся.

— Дальше хижина атаамара. Он живёт сам. Иногда лечит охотников и детей. А гадить мы ходим недалеко от конюшни. Забыл показать. Ну, там легко найти. Пойдём в шатёр. Синдар уже, наверное, обменивает товары. Там можно перекусить.

— Хорошо.

Мне пришёл в голову вопрос:

— Почему Сефшан дал тебе имя ильматара?

— Когда я убил первого шана и принёс его шкуру, то думал, что получу имя в честь моей победы.

— И что?

— Сефшан посмотрел на меня и не дал имени. Тогда я ушёл в степи и вернулся с двумя схассами. Но атаамар отвернулся и промолчал.

Ильматар потрогал нож и посмотрел на плавящееся в закате небо.

— И так было несколько раз. Я приносил добычу, показывал, слушал молчание и носил детское имя. Долго. Двадцать зим. Я уже привык и больше не подходил к Сефшану. Но однажды я пошёл в степи вместе с двумя охотниками. Мы хорошо поохотились и добыли много полезного. А во время ночёвки на нас напали шаны. Вершана загрызли сразу. Я и Колаан долго оборонялись, забравшись на небольшой камень, но шаны всё не уходили. Наверное, были очень голодны. Когда наступил рассвет, шаны ушли, утащив тело Вершана. А мой последний товарищ упал без сознания. Я перевязал его раны. Он дышал до самого вечера, а потом умер. А я пошёл по следу стаи. Бросил шкуры и всё остальное, кроме воды. Раскапывал норы и ел мелких зверьков сырыми. Я найду стаю спустя два дня и начал убивать их. Они сбежали. Тогда я опять нашёл их и опять начал убивать. Они снова сбежали. Так я ходил за стаей пятнадцать дней. Находил и убивал. Отморозил пальцы. А потом вернулся на место той стоянки. Шкуры, что мы добыли вместе, давно сгнили и были погрызены. Убитые нами шаны покрылись плесенью и смердели. От тела Колаана не осталось ничего, кроме бедра. А я ничего не взял от охотников на память. Тогда я начал искать и отыскал клочок ткани с одежд Вершана, взял бедро Колаана и вернулся в стойбище. Из бедра товарища я сделал рукоять ножа, а к ножнам пришил вот этот кусочек кожи. Когда я делал нож, пришёл Сефшан и долго смотрел на меня. Он не ругал за то, что я бросил добычу, хотя зима была голодной. Просто стоял и смотрел. А я не хотел на него смотреть. Тогда он достал нож и порезал мне плечо. И сказал, что теперь меня зовут Ильматар.

Я слушал и не знал, что сказать. Охотник говорил спокойно, без особой боли и эмоций. Просто рассказывал. Мне в голову пришёл неожиданный вопрос:

— А как вы хороните умерших охотников в стойбище? Сжигаете или закапываете в землю?

Ильматар помолчал.

— Нет. Ближе к Ночи мы относим их в степь. Берём их вещи на память и оставляем обнажёнными. К утру их забирает Сумрак.

Я медленно кивнул. То, что меня коробило поначалу, отступило. И звериный морг уже не показался храмом алчности. Эти люди жили по правилам охоты. Брали нужное, но и отдавали всё. Наверное, они имели на это право.

Внутри шатра горели светильники и сновали люди. Вопреки ожиданиям, с Синдаром торговался не Сефшан (тот сидел на лавке, облокотившись на посох), а весёлая молодая женщина с большой грудью. И Синдар, кажется, сдавал позиции под двойным натиском. Лицо и соски молодухи не были накрашены яркой краской по местной моде, но отсутствие косметики ей даже помогало. Кажется, Синдар был немного смущён. Я подошёл поближе, чтобы послушать разговор, а Синдар вдруг схватил меня и поставил перед двумя орудиями. Я слегка опешил.

А как же — «Все торговые переговоры буду вести я»? И причём здесь моя персона вообще? Это же его караван и его товары?

— Вот мой партнёр: как он скажет, так и будет.

Эээ⁈ Что за дела вообще⁈ Орудия массового поражения развернулись в мою сторону. Я сделал усилие и поднял глаза. На меня уставились два насмешливых карих глаза. Жгучая брюнетка с длинными волосами, уложенными… То есть спадающими… Стекающими… Ух.

— Как тебя зовут? — обратились ко мне глубоким бархатным голосом.

— Ме… — сказал я и охрип.

— Точно! Это же тебя сегодня именовал старый хрыч? Ты — Шан-ам-сат?

— О… Олег, — с трудом выдавил я.

Грудь плавно качнулась и придвинулась. Чуть не получив косоглазие, я снова титаническим усилием перевёл взгляд на два смешливых карих агата. Да что ж это такое, а⁈ Соберись, Тряпкин! Ещё и пахнет тут. Травами и чем-то горячим. Адским котлом, не иначе.

Я сглотнул и выдавил:

— Так о чём вы беседовали с Синдаром?

— Об обмене, о чём же ещё? — Яркие, без всякой помады, губы незнакомки дрогнули и слегка раскрылись.

Я сглотнул. Чертовщина какая-то, а не женщина!

— Я — Ликана.

— Это уж точно. Волчица ты. Отойди от меня, — прошептал я.

— Чего? — брови амазонки взметнулись вверх.

— Приятно познакомиться. Добрых и счастливых тебе дней, Ликана.

О боже, как она улыбается…

— Скажи мне, Шан-амсат, как много соли ты можешь обменять на наши товары? — спросило это невозможное создание и положило руку мне на грудь.

Непривычное имя пробило раздражением мою голову и немного помогло прийти в себя. Я с усилием отодвинул её руку с груди (боже, какая шелковистая кожа!) и посмотрел на кучу товаров. Проскользнув мимо, я подошёл и стал перебирать шкуры и… Трава какая-то. Корни.

— Синдар! — позвал я.

Мой компаньон выбрался из-за спин караванщиков.

— Ты оценил, сколько это всё стоит?

Синдар встал справа от меня и опасливо взглянул на Ликану.

— Тридцать бинтаров.

Ага. В Салендави мы брали соль по два бинтара, но потом мы ещё получили скидку. Жаль, что в это время я изображал изваяние в гостиничной комнате и не знаю конечной цены. Синдар, конечно, удружил знатно. Ликана шагнула к нам, и Синдар испарился. Боится он её, что ли? Тоже мне… К моей спине прижались два упругих предмета.

— Смотри, какие хорошие шкуры, Шан-асмат, — мою руку обхватили пальцы и положили на мех. — Проведи рукой, почувствуй… Какой он мягкий…

Я, кажется, забыл, как дышать. Этот голос меня обволакивал. Поймал себя на том, что глажу шкуру и улыбаюсь. Так.

— Ликана, подожди. Сколько вы хотите за товар?

— Как можно больше.

Очарование простодушной жадности.

— А сколько вам нужно соли?

— Двадцать эрхе, Шан-амсат.

— Эрхе — это такой большой брикет? Ну, кубик? Кирпич? Блин. Синдар!

Из-за спин караванщиков выглянуло бледное лицо Синдара.

— Эрхе — это один вес, что мы грузили в Салендави?

— Да, Олег.

Он что, спрятался⁈

— Ликана, но мы брали один эрхе за два серебряных, а у тебя товара на тридцать. Даже если мы отдадим соль по себестоимости и ничего не заработаем, то выйдет только пятнадцать брикетов.

— Но нам нужна эта соль, а тебя я отблагодарю ночью, Шан-амсат.

Ликана так улыбнулась, что у меня даже зубы вспотели. Боги!

— Я… — голос пустил петуха, и с силами пришлось собираться заново.

— Против продажной любви, — обречённо закончил я.

Мне на секунду показалось, что над моей головой вспыхнул белоснежный нимб, который, впрочем, тут же замигал и потух. С левого плеча кто-то невидимый произнёс: «Ой, дурааак…»

— Какой любви ты против⁈

— Ну, когда за неё платят.

— Нее! — Ликана хихикнула. — Требовать выкуп я не собираюсь. Надо оно мне! Два мужа было, хватит! Я лягу с тобой в благодарность!

— Тем более… Стой, какие два мужа⁈ Тебе сколько лет⁈

— Много. Двадцать четыре. Да, не юна, но ты не пожалеешь!

— Да блин! Я имею в виду, что… Короче. Вы это… Разошлись что ли?

— Нет, — она удивлённо подняла брови. — Оба погибли. Мистла загрызли шаны, а Пандар ушёл в лес и пропал.

— Ааа… — глубокомысленно протянул я. — В общем, не надо со мной ложиться. Ни в благодарность, ни за товар. Я не такая. Тьфу! Не… Короче, не надо.

— Ты что, болен?

— Наверное. В общем, внутри меня сейчас кто-то рыдает. Ты очень красивая. И вообще. Ладно. Зачем тебе столько соли?

— То есть как зачем⁈ Шкуры без соли не выделать. Запасов мяса не насушить. У нас в стойбище пятьдесят человек, из них двадцать — дети. Этого количества соли даже мало. — Она повела вокруг рукой, и её соски тоже что-то обвели. Наверное, пределы моего благоразумия.

Остатки воли в моей душе опасно зазвенели. Я медленно выдохнул.

— Разве через ваше стойбище не пойдут иные караваны? Когда у вас появится больше шкур на обмен?

— Ну так она нужна уже сейчас. Иначе как делать шкуры? Из караванов редко кто продаёт нам соль, ведь в городе она дороже и её всегда мало. Синдар приходит из-за Шангая. Дальше мы уйдём в другое место, где караваны не ходят. Зверей уже стало гораздо меньше. Мы долго стоим. Ещё несколько дней и пойдём дальше. Вновь вернёмся весной.

Она говорила мягко, осторожно. Бархатный голос её звучал просто и безыскусно. Карие блестящие глаза внимательно следили за моим лицом. Ликана явно пребывала в недоумении. Как это, не знать таких простых вещей? А я загружался всё больше. Товар не мой, но Синдар почему-то возложил на меня ответственность. Да, я могу докупить соли из своих средств и отдать охотникам. Только будет ли это правильно? Как это будет воспринято? Имею ли я на это право, в конце концов? Да, я помогу охотникам, но, возможно, лишусь мастерской. Или уважения Синдара. Он что, проверяет меня? Как я справляюсь с ролью торговца? А они всего-навсего потеряют чуть больше людей зимой. Скорее всего, детей. Люди степи привыкли. Как там сказал старый хрен? «Охотников из них не вышло». Просто и ясно. А я — не охотник… Чёрт с ней, с мастерской. Заработаю. Не сразу, но этот мир сыпет возможностями на каждом шагу. Ну, может, будут трудности. Разберёмся. Да уж. Хреновый из меня торговец.

— Ладно. Сколько соли вам нужно, чтоб хватило на зиму?

— Двадцать пять! — Глаза Ликаны задорно блеснули.

Что ты со мной делаешь, женщина⁈

— Хорошо. Но договоримся так: сейчас вы заплатите за пятнадцать эрхе. На следующий год, когда вы придёте…

— Мы можем вообще не прийти, Шан-амсат. Ночь жестока. В степи бывает всякое.

— Если… Если вы не придёте, я отдам Синдару за вас. Но, надеюсь, Ночь будет добра к вам, Ликана. И мы ещё увидимся.

— Аш, замечательно придумал! Ты стал бы хорошим охотником, Шан-амсат. Я бы, может, даже взяла тебя третьим мужем. Ты везучий.

Она расхохоталась и звучно причмокнула губами.

— Пойдём с нами? Обещаю, зимой тебе мёрзнуть не придётся!

— А кто тогда отдаст Синдару деньги, если Ночь окажется зла? И кто привезёт вам соль на будущий год?

— Я передумала! Зачем мне такой скучный старик в мужьях? Эй, а ну поцелуй меня!

— О боги! Зачем мне ветер в жёны?

Смеясь, Ликана обняла я и горячо поцеловала. Я почувствовал, что из-под моих ног уплывает земля. Охотники и караванщики шумно загоготали, а мне одновременно хотелось и смеяться, и провалиться сквозь землю. Оглянувшись, я виновато посмотрел на Синдара, но тот улыбался.

Когда торг закончился, наш повар вместе с пышногрудой Ликаной занялся приготовлением ужина. Та смеялась своим бархатным голосом и отпускала шуточки, которым позавидовал бы и старый боцман. Я любовался ею, сидя на лавке и наблюдая за весёлой суматохой. Движения охотницы были плавны и грациозны, как у играющей кошки. Вокруг котла сновали дети, и каждого из них эта невозможная женщина гладила и щекотала. Волосы её струились чёрным водопадом. Вот она перетянула их шнурком и надела фартук. Вот она развернулась к котлу, и ткань короткой юбки натянулась на её бёдрах…

Мои грёзы прервал жёсткий тычок в бок.

— Что, зачаровала тебя эта сисястая?

На лавке, подле меня, материализовалась Мериса.

— Вечно с вами так. Смотришь, добрый охотник, а увидит сиськи — и всё! Пошёл как болотный бурс, слюни из пасти.

— Я уже не старик, а добрый охотник? И копьё из рук не выпадает?

— Ты своё копьё спрячь. Штаны ведь порвутся.

Я сконфуженно прикрылся, но убедился, что всё в рамках приличия.

— Шутишь, шмелюга?

Мериса расхохоталась.

— Я вот тоже себе отращу эти… Будешь потом за мной бегать!

— Слюнями капать?

— Тьфу! Не, бегай за ней! Нужен ты мне, слюнявый такой…

— А почему торговлю вела Ликана, а не Сефшан?

— Ты дурак? Сефшан даёт имена, он Отец. А торговлей и пищей занимается Мать людей.

— Отец, Мать. Не понимаю. У меня был свой отец и своя мать. А у вас какие-то общие. Почему так?

— У меня тоже была своя мать. Отца не помню. Но он тоже был. Общая Мать и общий Отец потому и нужны, что свои быстро уходят, дурак. А Сефшан мудр. Потому его так и зовут. Мудр, как девять волков.

— Я думал, его так зовут, потому что он убил девять волков.

Мериса так расхохоталась, что чуть не свалилась с лавки.

— Ну ты даёшь! Он убил сотни шанов! Ну, сотню точно. Ему много лет.

— Я думал, в одной схватке убил.

— Не. Это очень сложно. Девять шанов разорвут любого. Наверное. Я таких охотников не знаю, чтоб в одиночку убили нападающую стаю.

— А Ильматар?

— Так он преследовал, а не защищался! К тому же их было трое сначала. А потом они почему-то убегали, а не нападали. Глупые были. Надо было нападать.

Сбоку от Мерисы тихо возник Ильматар и ухватил девочку за талию. Она взвизгнула и принялась отбиваться. Ильматар подкинул её в воздух пару раз, ловко уворачиваясь от растопыренных пальцев.

— Очень глупые были шаны, это ты верно сказала! Умные нашли бы тебя, сели кругом и стали слушать! Из тебя вышла бы отличная Мать стаи, сестрёнка. Жаль, что они были такие глупые, что сожрали бы тебя, так и не услышав твоих мудрых советов!

Мериса продолжала визжать и бить когтями воздух. Ильматар, увернувшись в очередной раз от атаки, поймал Мерису за пояс, сгрёб в охапку и сел. Зажатая рукой охотника девчонка шипела и ругалась. Другой рукой он погладил её по голове, а потом отпустил. Мериса фыркнула, упала на землю и просочилась между колен охотника под стол. Тот улыбнулся и резко свёл ноги. Тощая задница и ноги ехидного создания остались торчать перед лавкой. Ильматар захохотал и ущипнул её за мягкое место.

— Эй, Мать стаи, какие советы ты дашь глупым шанам теперь?

Из-под стола донеслось шипение и проклятия на языке кошачьих. Ноги жертвы неистово задёргались. Ильматар ещё раз ущипнул девчонку за задницу и разжал колени. Тело тут же ввинтилось в пространство под столом, и шипящий вихрь нас покинул.

— Так она твоя сестра?

— Так получилось, — усмехнулся охотник. — Она родилась, когда отец уже ушёл в Сумрак. С самого детства мне приходилось утирать ей сопли и таскать на себе, когда мать уходила охотиться. Она всё время плакала, потому я часто называл её крикливой жабой.

В голову Ильматара полетел камень. Не дрогнув лицом, охотник выхватил камень из воздуха. За спиной раздалось разочарованное шипение.

— Мериса! — Ликана погрозила ей черпаком, стоя у котла.

Шипение стихло.

— Когда ей было шесть, мать ушла и не вернулась. Мы остались одни. Было тяжело. Та зима была холодной, и докопаться до нор было непросто. Мне тогда было почти столько же, сколько ей сейчас. И она перестала плакать. А я перестал называть её крикливой жабой.

Я молчал, представляя двух детей посреди замёрзшей степи.

— Тащите свои миски, проглоты! — Ликана гордо выпрямилась и забарабанила по боку котла.

Ханвар продолжал сосредоточенно мешать в котле черпаком. Первыми потянулись дети. Мериса оказалась у котла первой, выстроила карапузов и нескладных подростков в очередь и бдительно следила за порядком. Будто её подменили. Вот, буквально, только что она шипела на брата и дурачилась, а теперь стоит строгая и серьёзная у котла и распределяет порции. Дети стояли без подначек и шуточек. Каждый получил равную порцию и понёс миску к столу, будто солдат на смотре. С едой здесь не шутят. Ликана взъерошила девочке волосы и насыпала миску. Потом поднялись Сефшан и Ильматар. Охотники подходили к котлу один за другим, соблюдая свой, непонятный мне, порядок. Караванщики забирали еду так же молча, соответствуя этикету хозяев. Я подошёл к котлу после всех, получил добрую улыбку Ликаны и миску привычной каши с мясом. Яскет с братом раздали лепёшки и тоже получили по миске каши. Самыми последними сели есть наши повара. Некоторое время слышен был стук дерева и сосредоточенное чавканье.

Вара здесь не пили. Вместо котла с чаем стояла бочка воды, из которой каждый пил сколько влезет. Закончив ужинать, люди начали покидать шатёр. Я доел, зачерпнул воды из общей посудины, попил и двинулся к выходу, ощущая некоторую неудовлетворённость без уже привычного чаепития. На большой вытоптанной поляне у входа охотники раскладывали свои одеяла спиной к костру. Странно как-то. Я притащил из фургона свою подстилку и стал раздумывать, где бы бросить кости, когда увидел Шангая, Синдара и Ильматара неподалёку от будущего костра. Детвора с упоением таскала палки, поминутно устраивая шуточные потасовки и хватая друг дружку за ноги. Пристроился подальше от костра, чтобы не мешать неистовому веселью, и принялся наблюдать за процессом.

Шангай сунул мне в руки стаканчик с варом. Понятия не имею, когда и где его успели приготовить, если большой костёр только собирают. На лице воина блуждала улыбка.

— Олег, ты получил охотничье имя. Я рад.

— А я даже не знаю. Что это означает и какие обязанности накладывает?

— Обязанности? Ты помогаешь охотникам, если можешь. Они помогают тебе, если могут.

— Шангай, а что означает твоё имя? Оно охотничье или то, что дали тебе родители?

— Охотничье. Мой отец назвал меня Сейраном. Я давно не произношу это имя. Оно означает «шана». Гай — это когда ты алат.

— Принятый? Достойный волк? В смысле, уважаемый?

— Да. Можно и так.

— А моё охотничье имя что означает?

— Амсат — прятаться.

— В смысле, Сефшан назвал меня трусом⁈

— Нет. Прятаться, когда охотишься, — воин поставил чашку и изобразил кота, который крадётся к мыши. — Не сверкаешь глазами. Молчишь. Двигаешься медленно.

— Притаившийся? — я изобразил, как подглядываю между пальцами ладони за детворой.

Мою пантомиму заметили, и среди чумазого воинства раздался ликующий визг. Потом малыши со смехом разбежались. Шангай улыбнулся.

— Да, Олег. Амсат.

— Почему старик дал мне такое имя?

— Не знаю. Это дело Отца людей. Он мудр. Но потом ты повёл себя как амсат. Не бросился. Не рычал. Но был готов убить. Мы это чувствовали.

— На Отца людей часто нападают, когда он даёт имя?

Шангай расхохотался.

— Нет. Редко. Все знают. Ты не знал. Имя хорошее. Все увидели.

— Тебе имя давал тоже Сефшан?

— Нет. Я получил имя в другом стойбище.

— А как ты получил своё?

— Встретил лесного бартога. Он увидел меня, я увидел его. Был один. Копьё лежало в траве. Он понял, что убьёт меня. Я понял, что умру.

— Но ты же живой.

— Да. Так я получил имя.

Мы помолчали.

— Ты убил его? Что за зверь — бартог?

— Да. Бартог — большой зверь. Длинный. Пушистый. Красивый.

— Ясно, — сказал я.

Ну очевидно же! Длинный пушистый зверь. Красивый. Питон в розовой шубе, наверное. Шангай посмотрел на меня и усмехнулся. Потом взял палочку и нарисовал на земле какое-то животное, похожее на кота. Добавил сабли во рту. Саблезубый тигр⁈ Да ну нафиг! Я встал и отмерил три крупных шага.

— Такой длины бартог?

— Нет. Поменьше. Чуть-чуть.

— А высота такая? — я приложил руку к бедру.

— Да. Чуть выше.

— Как же ты его убил без копья⁈

— Ножом.

— А⁈

— Повезло.

— Да ты чемпион по везению…

— Он прыгнул. Я прыгнул навстречу. Упал и прошёл между лапами. Воткнул нож в бок. Потом лежал под бревном. Он бился. Нож сломал. Я пришёл в стойбище и сказал: «Там бартог. У меня нет ножа. Шкура хорошая». Наш Отец людей пошёл со мной и снял шкуру. Порезал меня. Дал имя и подарил новый нож.

— Ты ещё и по рассказам чемпион.

Шангай снова улыбнулся.

— Вот нож.

Он прикоснулся к поясу. Затем полез за пазуху и извлёк что-то на верёвочке. Белая запятая. Размером она явно уступала когтям медведя. Даже чёрным когтям шана. Была лёгкая, но чрезвычайно острая. Я вдавил её в ладонь. Легко пробьёт кожу. Будто сапожное шило. Я представил на секунду, как такие шила погружаются в тело и рвут мышцы и сухожилия. Да уж…

Шангай забрал коготь и спрятал обратно.

— Остальные продал. И череп с зубами. За него хорошо заплатили. За шкуру стойбищу дали много соли. Этот оставил на память.

— Ты родился в стойбище, Шангай?

— Нет. Я родился в городе. В соседней стране. Мой отец был медником, слыл хорошим мастером, и в детстве я не знал нужды. У меня было две младших сестры. Я учился делать кувшины, блюда и думал, что проведу всю свою жизнь в лавке отца. Но в Истанар пришёл мор. Целые улицы пустели, и случалось так, что тела было некому хоронить. Тогда двери домов заколачивали. Потом начали сжигать целые улицы. Болезнь поначалу не затронула моего дома. Мы заперлись. Мать держала небольшой огород. Потом еда кончилась, а болезнь — нет. Отец ушёл искать еду и принёс в дом болезнь. Сначала умер он. Потом мать. Потом я поил сестёр, а они плакали. Потом я не смог подняться. Я лежал в бреду и слышал, как мой дом заколачивают. Болезнь отпустила меня. Я очнулся, глядя на тела отца, матери и сестёр. В доме летали мухи, и пахло смертью. Я был очень слаб. Мне хотелось пить, но вода в доме кончилась. Я вышел в прихожую и толкнул двери. Потом вспомнил, что их заколотили. Спустился в подвал и вылез через маленькое окошко. Взял кувшин отца и пошёл к общему колодцу. По всему городу лежали трупы людей, и везде пахло смертью. Я дошёл до колодца, отодвинул труп женщины с ребёнком и достал воду. Напился и уснул. Когда проснулся, улица медников пылала. Люди в чёрном стаскивали трупы в горящие дома. Один хотел утащить и меня, но я встал. Он утащил женщину с младенцем, а я остался стоять. Они сожгли и мой дом. Я нашёл еду в мёртвом доме, который не успели сжечь, и ушёл из Истанара. Ворота никто не охранял. Много дней я ходил по дорогам и лесам. Потом встретил охотников. Они привели меня в стойбище. Там у меня появилась новая Мать и новый Отец.

Шангай замолчал.

— Прости.

— За что?

— Что напомнил.

— Помнить мёртвых важно. Иначе ничего не останется. Кувшин отца я продал, чтобы купить еды.

Костёр на поляне, наконец, был сложен и высился в добрый человеческий рост. Из шатра появился Сефшан, держа в руке горящий факел. Медленно обойдя поляну по кругу, он встал у сооружения и посмотрел на сидящих людей.

— Пришла новая Ночь и новая луна. Наше стойбище всё ещё живёт и охотится. Наши дети растут. У нас есть еда. К нам приходят старые друзья и новые люди. Они приносят новые истории и услышат наши истории. Они понесут их в дальние земли, и мы будем жить, даже когда настанет время уходить в Сумрак. День сменяется Ночью, но великий Круг — вечен. Принесём же благодарность Маране и восславим Медеву за новые дни и новую кровь!

Сефшан поднёс факел к костру, и тот ярко запылал в ночи.

Охотники на поляне безмолвно сидели, отвернувшись от высоко взметнувшегося пламени, разрывающего покров ночи. Синдар отошёл от костра и уселся на шкуру неведомого, но очень пушистого зверя. Никто не нарушал тишину добрых десять минут, глядя во тьму и извивающиеся тени. Они сидели ровным полукругом спинами к костру, что было очень непривычно для меня. Когда пламя стало опадать, люди, почти синхронно, очертили перед собой круг правой рукой. Круг начинался от головы ладонью наружу, будто отталкивая окружающую тьму, а заканчивался у сердца, ладонью внутрь. Шангай тоже так поступил и посмотрел на меня. Я пожал плечами и повторил.

Из шатра вынесли большой котёл. Ханвар принёс плоды финхаэллена, того самого коричнево-красного цвета, видимо, долежали в пути. Это было встречено одобрительным гулом. Люди расслабились, улеглись на подстилки и повернулись лицом к огню, кто-то засмеялся. Котёл установили над углями на широкой бронзовой треноге, принесли воду, и Ханвар начал закладку будущего напитка. Плеснул в котёл пару ковшей воды, порезал плоды, не теряя ни капли сока, долил воду почти до краёв и перемешал варево.

Место Ликаны было окружено детьми. Глядя на неё, я вспомнил терзавший меня вопрос.

— Синдар, почему ты заставил торговаться меня, а не взял дело в свои руки? Ты хотел меня проверить?

— Проверить? Нет, Олег, я хотел сохранить свою жизнь и вкусную еду.

— А?

— Видишь ли, моя супруга очень ревнива и обладает даром понимать, случалось ли мне прикасаться к женщине во время пути. Я пришёл к выводу, что это дело рук ашрайя. Так они свершили страшную месть потомкам моего прапрадеда.

— А что сделал твой прапрадед высшим демонам?

— Ну как же, он убил последнего из ишмаатар, властелина тёмного металла. Ты забыл, Олег?

— То есть ты доверил мне свой караван, товары и прибыль из-за страха перед своей супругой? Обычной женщиной? Без когтей, зубов и магии?

— О, не говори так, пока с ней не познакомишься, Олег. Она мудра, как тысяча змей, и мне приходится есть горелую еду, когда она не в духе.

— Так не ешь.

— Легко тебе говорить! Сложнее всего улыбаться и говорить, что вкусно.

— Красивая, должно быть, женщина.

— О, да. Достойная жена и мать.

Шангай коротко затрясся.

— Ты давно женат, Синдар?

— Восемь благословенных лет, Олег.

Я с подозрением уставился на Синдара.

— Скажи мне, друг мой, а как давно ты водишь караваны?

Шангай упал на землю и сделал вид, что ищет какую-то вещь во тьме. Раздались непонятные глухие звуки. Синдар невозмутимо отхлебнул из чашки.

— Воистину, боги одарили тебя своей мудростью, Олег. Нет, я ходил в торговый путь ещё со своим отцом с самого детства, но тогда меня не слишком привлекала эта стезя. Торговля не удавалась, и отец махнул на меня рукой. Однако семь лет назад я вдруг ощутил великую ответственность за семейное благосостояние и впервые снарядил свой караван. И смог принести дому хорошую прибыль.

Кажется, Шангай наконец нашёл то, что искал, и вернулся на кошму. Лицо его было красным, а в глазах что-то блестело.

— Ты в порядке, дружище?

Воин степенно кивнул.

— А чем же ты занимался до того, как открыл в себе талант к торговле?

— О, я вёл недостойную сына уважаемого торговца жизнь. Прожигал деньги отца, играл в корчмах на силдере, шлялся с охотниками и искателями сокровищ и иногда перегонял коней. В общем, совершенно не задумывался о будущем, чем чрезвычайно расстраивал отца.

— Так мы и познакомились, — вставил Шангай.

— Да. А потом отец пригласил к нам погостить его друга из весьма уважаемого торгового дома, а он привёз с собой юную дочь. Нежный, благоуханный, небесный цветок, который мгновенно похитил моё сердце. И я остепенился. На радость родителям.

Тут вождь охотников поманил Синдара, и он подсел на пушистую шкуру. Шангай вытер глаза. Я помолчал, глядя на горящие угли под котлом.

— Скажи мне, Шангай, а сколько раз Синдару приходилось есть горелую пищу и улыбаться, глядя на супругу?

— Раза три.

— И ни разу она не ошибалась?

— Ни разу.

— Ага. Воистину — дар демонов.

Уголки губ воина слегка дрогнули.

— А скажи-ка, нет ли в караване родственников многоуважаемой супруги Синдара?

— Рамункар — её младший брат.

— Удивительное совпадение.

Тут где-то неподалёку пробежало стадо кабанов, что вынудило нас прервать разговор в ожидании, пока не стихнет мерзкое хрюканье.

Синдар поднялся с кошмы старика, сходил к фургону и принёс тот самый странный инструмент в белом чехле с красными кистями.

— Как он называется, Синдар?

— Она. Это силдера, Олег.

— Силдера… Жаль, что не гитара. Я немного играл одно время.

— Гитара? Как она выглядит?

— Ну, похожа на силдеру, только у неё нет клавиш и колеса. Струны просто перебираются рукой и зажимаются пальцами на грифе. Резонатор плоский, а не полукруглый, гриф чуть длиннее.

— Кажется, я видел нечто подобное. Только струны перебирают не пальцами, а специальной костяной пластиной. Это инструмент из Бандалара, а называют его илеаструм. Какой формы тело гитары, что ты называешь резонатором?

— Как женское тело. Такое… — я обрисовал в воздухе известный силуэт.

— Нет, тело илеаструма имеет круглое, как солнце. В старом городе ты можешь найти лавку старика Ладда, он торгует музыкальными инструментами со всего побережья и даже из более далёких стран. Может быть, и найдёшь тот, что ты знаешь. А если и не найдёшь, старый мастер может сделать его по твоему описанию. Думаю, он немного возьмёт, если инструмент окажется ему неизвестен.

— Зайду.

— Непременно зайди. Как только старик узнает, что ты прибыл издалека, завалит тебя вопросами. Порадуй его, Олег. Он человек музыки.

Синдар уселся рядом и принялся настраивать инструмент. Струны его, похоже, были сделаны из сухожилий неизвестного животного, колки имели странную форму, порожков он не имел в принципе, а клавиши представляли обычные деревянные кнопки. В деревянное колесо, покрытое плотным войлоком, был вставлен металлический штырь с рукояткой. Закончив настройку, Синдар натёр колесо каким-то твёрдым веществом, похожим на янтарь. Знаком я попросил взглянуть, что это. Оказалось, обычная канифоль. Даже пахла очень знакомо. Сразу вспомнился дед, паяющий очередную поломанную вещь. В детстве мне казалось, он может починить что угодно. Для него не были проблемой ни замолчавший вдруг холодильник, ни переставший греть утюг, ни прохудившаяся вдруг кастрюля. Да, дизайном дедушка не заморачивался, и починённое, подчас, тайком выбрасывалось бабулей, но выполняло оно свои функции до полной аннигиляции. Очки деда были перемотаны синей изолентой, вместо дужек висела резинка от старых трусов, и даже стекло было склеено цианакрилатом. Я любил смотреть, как он что-нибудь чинит. Любил запах канифоли и ту особую тишину, что возникала в такие моменты. Тихое гудение паяльника, стук отвёртки, шипение олова…

Синдар заиграл медленную тягучую мелодию. Мелодия смешивалась с запахом горьких и пряных трав. В ней слышался скрип колёс фургонов, перестук копыт, и ночной ветерок вплетался в неё столь органично, что сложно было различить, где кончается музыка и начинается дыхание степи. Мелодия была грустной. Охотники слушали Синдара молча, видимо, эта музыка не имела слов.

Ханвар громко стукнул черпаком по боку котла. Когда все посмотрели в его сторону, он широко улыбнулся и крикнул:

— Тащите кружки!

Лагерь загомонил, засмеялся; Синдар отложил силдеру в сторону и тоже улыбнулся. К котлу потянулась длинная очередь. Мериса отпихнула Ильматара и встала перед ним, держа в руках круглый медный таз. Очередь захохотала. Ильматар ухватил сестру за шкирку, отобрал таз и сделал вид, что замахивается. Мериса показала ему длинный язык и убежала в хохочущую стайку молодняка. Ильматар повертел таз в руках, прицелился и метнул его в сторону шалопаев. Кучка с визгом разбежалась. Мериса ловко поймала красную посудину, вновь показала язык и унесла ёмкость в шатёр. По примеру главной заводилы стойбища ещё пара карапузов попыталась встроиться в очередь, держа в руках разнообразную посуду, но их со смехом вытаскивали. Но вот один из охотников поманил парня, по виду ничуть не старше Мерисы. Тот с явным смущением обернулся на стайку сверстников и, прихватив кружку, встал за мужчиной. Его никто не вытолкнул.

— Синдар, почему ему позволили получить порцию элленвара, в отличие от других детей? — негромко спросил я.

— Наверное, он уже получил имя, Олег. Ты должен тоже идти, видишь, они ждут.

Я обернулся. И в самом деле, охотники выжидающе смотрели на меня. Я поднялся и, прихватив кубок, встал сразу за парнем. За мной тут же пристроился Шангай.

— Скажи, охотники стоят так, по порядку получения имени?

— Да, Олег.

— Тогда почему ты встал за мной? Ты ведь получил имя уже давно?

— Я получил имя в другом стойбище. А ты в этом.

— И еду получают в таком же порядке?

— В сытые дни сначала кормят Отца, потом сильнейшего, потом молодую кровь. Во времена нужды те, кто имеет имя, берут первыми. Всё. Еду, воду. Отец берёт в конце. Или не получает вовсе. Если при Отце было много плохих дней, приходит новый Отец.

— Понятно.

Очередь быстро продвигалась. Получив полный кубок багрово-красного напитка, я осторожно, чтоб не расплескать, вернулся на место. Чуть пригубил. Горячий. Поставил на землю. Пришёл Шангай. После него образовали очередь женщины стойбища и караванщики. Молодёжь притихла и о чём-то тихо шепталась. Глядя на них, я вдруг вспомнил тишину подземного города. Странно, но я не видел ни одного ребёнка подземников на рынке. Им, может быть, запрещено появляться в общественных местах? Или подземники не желают показывать своих детей чужакам?

— Синдар, в Габан-тави я не видел ни одного ребенка. Самым молодым был оружейник. На вид ему было лет двадцать пять — тридцать. Подземники берегут детей от чужих глаз?

— Двадцать — тридцать? Тогда ему лет сто, Олег. Подземники живут дольше людей. Редко выходят наружу. Детей нет не потому, что их прячут. Мой отец рассказывал, что однажды присутствовал на празднике у подземников в честь рождения ребёнка. Весь город отмечал это событие.

— Сто лет⁈ Я думал, Элднор — мой ровесник!

Синдар засмеялся.

— Если бы ему было столько же, сколько тебе, он был бы ростом вон с того паренька. И выглядел бы примерно так же. Растут они тоже медленно. Ты прав, детей подземники оберегают очень сильно. Но никто бы не стал запрещать им появляться на рынке. Наоборот. Тот дом, где есть ребёнок, становится выше в статусе и предъявляет его как гордость. В Габан-тави давно не рождалось детей, Олег.

— Я и женщин там не видел.

— А вот женщины подземников действительно не любят показываться там, где их могут увидеть люди.

— Они что, некрасивы?

— Ну… Нет, они могут быть красивыми. Просто у них теперь тоже нет волос.

— В смысле — «теперь»?

— Я не рассказывал тебе, как появились подземные люди?

— Нет.

— Ишмаатар жили под землёй, и им не хватало рабочих рук. Они выводили хиссов и прочих помощников, делали кукол из мёртвых, но кукол невозможно было обучить мастерству. Они не могли говорить и слушать, не могли делать новое. Тогда ишмаатар начали воровать наших детей. Из-за этого и началась война.

— Почему не взрослых?

— Взрослые люди не могли долго жить под землёй. Начинали болеть. И их сложнее было изменить.

— Изменить?

— Да. Человеческие глаза не видели во тьме, ишмаатар не любили света. А дети… Дети легче менялись, их тела были восприимчивы к магии. Дети привыкают ко всему. Не бунтуют. Многие из выращенных во тьме детей сражались против людей рядом с ишмаатар. Похищенные ещё во младенчестве, они не знали другой жизни и искренне считали своими врагами воинов, которые шли их освобождать. Война продолжалась долго, больше ста лет. Дети рождали новых детей и потихоньку менялись. В первом поколении рождаемость не отличалась от человеческой, во втором пошла на спад. Тогда ишмаатар провели новые изменения и похитили новых младенцев. Они стали жить дольше, их тела изменились, глаза приспособились к темноте, а уши выросли. Вот так и появились подземники, Олег.

— Почему их не убили, когда люди смогли победить ишмаатар?

— Из-за Хорта-сса и правителя Дунваакана — Илдреда. Родилось три поколения детей-рабов, и они стали самыми преданными слугами ишмаатар. Настолько, что уже только они стали палачами и детскими ворами. Их команды проникали в защищённые заклятиями города и тихо похищали новую кровь для подземелья. Защищённые от Тёмных. Но не от людей. Они совершали набеги на деревни и убивали всех, кроме младенцев. Будучи пойманными, сражались, пока не падали мёртвыми. Их называли Чёрными Пауками. Сочувствия к выросшим во тьме детям у людей не осталось. Пожалуй, их ненавидели даже больше самих ишмаатар. Сражения давно обескровили армии, солдат почти не осталось, и не было семьи, в которой бы кто-то не погиб в битвах с тёмными. Ишмаатар вели войну на уничтожение всего рода человеческого. Всех, кроме своих рабов. Земли людей пустели. Города становились мёртвыми и тихими. Илдред понимал, что крестьяне не могут работать на полях из-за набегов пауков. В странах бушевал голод. Ишмаатар владели древней магией и создавали страшных существ. Чтобы вычистить один ашмар, требовались смерти тысяч воинов и магов. И это случалось редко. Гораздо чаще происходило так, что города людей оставались мёртвыми и пустынными. И тогда Илдред решил ловить пауков живыми, даже ценой жизни солдат. Пленных учили языку и рассказывали о том, как они появились на свет и попали во тьму подземелий. Потомки похищенных узнали правду. Многие из них становились в ряды армий. Но Илдред имел другую цель. Он желал, чтобы пауки вернулись в логово и устроили восстание против хозяев. Однако всё было бесполезно. Ишмаатар попросту убивали вернувшихся из плена. Ни один не спасся. И так продолжалось долго. Илдред смотрел, как тают последние ряды защитников, и приходил в отчаяние. Нельзя было держать маленькую армию, но большую нельзя было прокормить. Он искал выход, но выхода не было. Пока однажды к правителю Дунваакана не пришёл Хорт. Пришёл сам: не в набег, не похищать, не убивать. Он пришёл говорить. Пришёл слушать. Тайно от своих хозяев. Хорт рассказал, как спрятал друга, вернувшегося из плена Противников Знаний, не дав его убить Великим Учителям. Вернувшегося другим. Не тем, что был раньше. Они росли вместе, Хорт видел его каждый день, но поход в землю Невежественных Варваров и плен изменил его навсегда. Он слушал незнакомые слова и учил язык. Слушал и не верил. Ведь это же бред! Всю жизнь их учили, что Дикари — противники Знаний, поэтому цель Мягких Пауков — спасти как можно больше детей от варварского воспитания! Спасти и сделать Искажённых настоящими Ищущими. А друг, наверное, сошёл с ума. Его друга обнаружили спустя несколько месяцев и убили. Убили и стали спрашивать, кто и что слышал от Заблудшего. И Хорт впервые соврал Учителю. Солгал и задал себе вопрос: почему Хранители Знаний убили Заблудшего? Ведь ни одно Искажение не может противостоять Знанию. За что его убили? За то, что вернулся из плена? Что они пытаются скрыть? Ответов не было. Тогда он решил рискнуть ради Знания. Он пришёл к людям без оружия, и его провели к Илдреду. Там он узнал правду. Он приходил ещё несколько раз и слушал речи правителя. Потом он ушёл. Спустя год пал первый ашмар. Первый — от рук восставших детей подземелья. С тех пор люди и подземники сражались вместе. Плечом к плечу. Так ишмаатар проиграли войну. А пещерные города остались жить, служа приютом потомкам людей.

Синдар замолчал. Я аккуратно отхлебнул горячую жидкость и переждал взрыв вкуса во рту. Странные, всё же, напитки в этом мире. Алкоголя практически не чувствуется, пьётся очень мягко, но, тем не менее, что-то бьёт в голову и расслабляет мышцы.

Старый ворон встал у костра, приподнял кубок в руке и толкнул речь.

— Наступило время Ночи, время, когда тьму озаряет доброе пламя, и мы благодарны ему за это. Огонь согревает наши тела и души во время холодов, костёр — наш друг, что даёт нам пищу в пути. Вплетая искры в ткань ночи, пламя рассказывает нам истории, и мы рассказываем истории, глядя в его всполохи. Время вновь покормить нашего друга и хранителя пищей и питьём и рассказать ему новые истории.

Сефшан наклонил кубок, и пара рубиновых капель, зашипев, упала в оранжевые языки. Потом он достал кусок жира и с почтением положил его на угли. По воздуху поплыл аромат шашлыка, вызвав у меня некоторую ностальгию.

— В этот день наш эллан получил нового арду. Встань, Шанамсат, пусть арду посмотрят на тебя.

Я удивлённо вскинул брови, но поднялся и посмотрел на белеющие лица в темноте. Племя охотников молчало.

— В дни, когда кто-то из нас получает имя, первая нить звучит о странствующих братьях, что ушли в вечный путь. Они предпочли ткать дорогу — ремеслу, возделыванию земли и выращиванию скота. Все мы знаем их имена: Эгду и Арду. Люди земли смеются и говорят, что странники совершают глупость, уходя от известного и привычного в неизвестность Ночи и узора дорог. Но не будь Эгду — мир не познал бы торговли и караванов. А не будь Арду — люди не познали бы ни силы, ни тайны и в конце утратили бы сами себя.

Наш Путь долог и труден, а в конце его всех нас ждёт смерть и продолжение странствий в сумерках. Но каждый из нас, как маленькая искра, оставляет свой след и свою нить, что, вплетаясь в полотно мира, позволяет ему стать ярче. Очаг Арду встречает любого. Не делит на хороших и плохих. Лишь освещает и согревает. Любой получает лишь то, что заслуживает, но каждый идёт к Истине. Взор Арду, раскрывая тайны, не даёт лёгких ответов. Любой человек однажды делает первый шаг. Арду продолжают идти. Так и ты сделал шаг, но Истину познаешь лишь продолжая путь.

Когда-то твоя мать подарила тебе жизнь, и ты, познав боль и холод, издал свой первый гневный крик. Потом тебе дали пустое имя, и ты принял его равнодушно. Теперь ты, победив страх, пролил кровь чужую и свою и прошёл по дороге смерти. Я подарил тебе имя. И вновь называю его перед Очагом Арду — Шанамсат! Теперь твои глаза открыты, а кожа ощутила холод Ночи. Как плести свою нить — только твой выбор.

Старый ворон пристально уставился мне в глаза и замолчал. Глаза всего племени были устремлены на меня, создавая внутри странное ощущение. Будто бы я вышел из темноты закулисья на сцену театра и сейчас должен произнести текст, чтоб действие спектакля продолжилось. Но беда в том, что текст-то я не выучил! Я стоял, смотрел в ожидающие глаза и молчал. Сейчас раздастся шипение суфлёра, а потом выйдет кто-то из опытных актёров и, прикрываясь импровизацией и шуточками, утащит неопытного новичка во тьму закулисья. Где ему, дрожащему, нальют коньяка из потайной фляжки, похлопают по плечу и больше на сцену не выпустят никогда…

Я посмотрел на языки пламени. Шагнул к костру и уронил пару капель на угли. Внезапно, вместо шипения, из огня раздался странный звук, будто бы чей-то добродушный смешок. Одна из веток сухо щёлкнула, и в небо устремился фонтан искр. Я потвёрже встал рядом с костром, обвёл поляну взглядом.

Что говорить-то? Глубокий вдох…

— Эти земли для меня новые. Я не знаю порядков и обычаев тех, кого встречал, и мне до сих пор странно, что меня не убили и я никого не оскорбил нечаянно до смерти. Я пришёл к вам издалека. Настолько издалека, что пешком туда не дойти и лучшему ходоку. А доехать или доплыть… Короче. Давайте я просто расскажу о себе.

Звать меня — Олег Михайлович Севастьянов. Севастьянов — имя моего рода, Михаил — имя моего отца, и только Олег — моё собственное. Сефшан дал мне новое имя, которое должно вести меня по вашему пути. Я не знаю, что такое ваш Путь. Не знаю, что вы вкладываете в слова «Ночь» и «Сумрак», но на свой путь я встал давно. В наших краях человек считается взрослым, когда ему исполнилось восемнадцать, и для этого ему не нужно получать новое имя и кого-либо убивать.

Что рассказать ещё? Про юность? В детстве меня ещё Каланом звали. В одной хорошей организации. Плавал хорошо. Я тогда дружил с одной девочкой, которая была в движении скаутов, так и попал к ним. Ну, с девочкой как дружил? Она мне нравилась, а ей нравился мой друг. Он тоже в скаутах был. Такие дела. Вот у них нам и давали звериные имена, которые, почему-то, считались индейскими. В общем, ходил я с ними в походы, смотрел на девочку, получал значки, узнавал что-то новое. Дома читал книжки, учился в школе, бедокурил иногда. Жил я, значит, в небольшом посёлке на юге, мечтал о дальних странах.

Потом случилось совершеннолетие и служба на флоте. В нашей стране любой мальчик по умолчанию должен отдать чей-то долг Родине. Есть варианты, конечно, но так, типа, принято. Но я и сопротивлялся не особенно. Даже обрадовался. Думал, поменяется всё, да как пойду в далёкие южные страны! Флот, море, жаркое солнце, улыбки смуглых женщин, парадная форма и кубики льда в стакане с ромом. Но вышло: снег с ветром в харю, мазут машинного отделения, добрая золотозубая улыбка боцмана и картофельный самогон из резиновой грелки. В общем, отслужил, чуть жопу не отморозил, научился бить в морду и делать вид, что ничего не боюсь. Бонусом — Малый Матросский Загиб и способность чинить невозможное.

А как вернулся в посёлок, понял, что всё изменилось. Друзья разъехались, начали работать или спились. Девочка замуж вышла. Причём даже не за моего друга. Понял — не могу. На месте сидеть не могу. Помотался по гостям к сослуживцам, посмотрел, как люди живут. Захотел свой дом и семью… Понял, что детство прошло и без денег ничего не получится, а тут сослуживец предложил выгодную работу. Поработал на севере рыбообработчиком с годик, быстро понял, что так заработать на свой дом нельзя, разве что на комфортную палату в больничке. Поглядел на мужиков покорёженных, за пять лет на всю жизнь задроченных, выпил отвальную и двинул дальше. Покатался по стране. Поработал в мастерских, на стройках, поработал сварщиком и плотником, электриком, короче, везде, где нужны не красивые дипломы, а руки и голова. Как-то работал в театре случайно, таскал декорации и помогал рисовать задники. Видел разные города и разных людей. Много плохих, но больше хороших. Устроился помощником в геологоразведку и побродил по тундре, горам и тайге. Наверное, самая прикольная моя работа. Жаль, что денег и там не поднять.

В общем, бродягой стал я давно. Просто не знал, что надо ещё искать Истину. Так что, приветик, племя! Обязуюсь блюсти и все дела. Целовать новое знамя и расписываться кровью не буду. Спасибо за внимание. Очень рад и польщён. Люди вы хорошие. В общем, за вас, товарищи охотники!

Я поднял кубок, отхлебнул и вернулся на место. Охотники посмеялись, погудели и тоже выпили. На место у костра вышел Синдар.

— Я не понял даже половину сказанного Олегом, — начал караванщик.

Я мысленно отвесил себе подзатыльник. Надо было адаптировать речь. Действительно, откуда знать местным про дипломы и что такое сварщик? Несколько увлёкся. Не привык выступать перед зрителями, как на сцене. Ладно.

— Не знаю, что такое геолагаразветка и зачем нужно целовать знамя, но я могу рассказать вам про Олега. За те недели, что он ходил с караваном, я понял, что он хороший друг и не отступит перед опасностью. Его знания так же велики, как и его удача, а в помыслах его нет алчности и предательства. Он скромен и не падок на лесть. Пусть речь его суетна, а поступки странны, но он не имеет дупла с червями в сердце. Воистину, я благодарен богам, что наши пути пересеклись у солёной воды.

Синдар слегка приподнял кубок, а я почувствовал, как уши слегка краснеют. Дупло с червями! Надо взять на вооружение… Отсалютовав кубком в ответ, я отпил ещё глоток.

Череда представлений у костра продолжалась. Выходили охотники и караванщики, рассказывали истории, чем-то похожие на анекдоты или страшилки. Какого-то определённого жанра не было, эти костровые посиделки напоминали открытый микрофон, где выступить мог любой на важную лично для него тему.

Спустя полчаса я заметил, что детей загнали в шатёр, хотя Ликана какое-то время потратила на ловлю шустрых карапузов. Мериса, что удивительно, помогала с поимкой, изображая то ли шана, то ли какую-то мне неведомую, но неимоверно жуткую тварь. Она хватала мелких, страшно щёлкая зубами, и уволакивала их в шатёр по одному, а то и по двое сразу, под истошный заливистый визг. Охотник, как раз повествующий о поимке какого-то редкого зверя, прервался и недовольно глянул на нарушителей спокойствия. Наконец, последний был отловлен, и радостная Мериса уволокла добычу в парусиновое логово. Ликана открыла полог перед довольно хохочущим чудищем и не менее счастливой жертвой, после чего вошла внутрь.

Охотник монотонно продолжил довольно скучную историю, а я поднялся и пошёл искать туалет. Закончив с грязными потребностями, я уже было направился к костру, когда заметил на парусине шатра тень Ликаны, освещённую дрожащим огоньком светильника. Дети хихикали и буянили, а она что-то говорила своим напевным бархатным голосом. Глядя на её силуэт, я поймал ощущение дежавю… Когда-то моя, ещё юная, мать читала мне сказку под светом ночника, а я сопел, вслушиваясь в её голос, и так же видел её силуэт на фоне тусклого светильника. Ночник был выполнен в виде мартышки, держащей в руке красный тканевый зонт. Под зонтиком таилась маломощная лампочка, что с трудом испускала свет сквозь красную ткань. Проходя через преграду, свет этот внезапно становился похожим то на свечу, то на тусклое закатное солнышко и будоражил тенями моё детское воображение. Мать читала мне «Маугли», «Малыша и Карлсона», «Стойкого оловянного солдатика», а я слушал её голос, постепенно уплывая в дрёму, и очень часто перед моими глазами оживали сцены из волшебных сказок…

— Ликана, расскажи про хитрого линта!

— Нет, про прыгучего Джу!

— Расскажи про двух братьев!

— Про молоко Ночи!

— Держи Меня Дерево!

— Вечного странника!

— Ловкого Пальца!

— Расскажи!

— Расскажи!

— Тише, маленькие… Я расскажу. Сегодня я расскажу вам сказку про Гаттери, Открывающего Путь.

В закутке шатра послышалась тихая возня, сопение, шмыганье чьего-то носа, и наконец наступила ждущая тишина.

— Давным-давно, когда звёзды были иными, а звери были разумны и говорили человечьими языками, два великих калдэри прошлого затеяли страшную войну. Никто уже не помнит, что стало причиной этой войны и что стало поводом, но тысячи мужей, утратив разум, убивали друг друга на полях великих сражений. Битва шла за битвой, пока земля не наполнилась кровью и не перестала её принимать. Одурманенные словами калдэри и звоном золота, воины сражались и сражались, пока не падали бездыханными. Долгих три года шла война. И вот пришло время, когда поля вместо злаков и овощей заполнились мёртвыми до самых краёв. В воздухе стоял смрад, и некому было сажать новое семя, ухаживать за полями и убирать урожай. На землю пришла страшная зима, самая холодная на памяти людей. Её назвали Ледяной. Зима укрыла мёртвых белоснежным саваном, остановила реки вместе с рыбой и заморозила зверей. Той зимой еды стало так мало, что люди уже сражались не за чужие слова и золото, а за горсть зерна и кусок лепёшки. Сосед грабил соседа в тщетной попытке прокормить близких. По деревням бродили шайки разбойников, как стаи голодных шанов, что оставляли после себя ещё больше мёртвых. Но когда пришли настоящие холода, разбойные стаи исчезли. В морозные дни умерло ещё больше людей, чем на самых жестоких битвах того времени. И первыми умирали дети. Люди думали, что уже видели самое худшее, но за Ледяной зимой пришла весна. Чёрная весна, как говорили потом те, кто смог выжить. Белый саван растаял, обнажив кости непогребённых, неприбранных и неоплаканных. Долгими неделями шёл дождь, что заставил реки выйти из берегов и залить поля. Зерно сгнило на корню. В эту весну на земли всех людей пришёл мор. Ручьи и вся вода стали ядом, а ветер вновь наполнился дыханием смерти. И некуда было скрыться от того ветра и негде было набрать чистой воды. И последние звери начали умирать и утрачивать разум.

Люди стали бросать свои жилища и уходить из своих поселений в поисках неотравленного места, но куда бы они ни шли, всюду их встречали чёрные кости и мор. На чёрной от крови и огня земле, размытой дождями, не зеленела трава и не всходили злаки. Всюду лежали раздутые тела оленей, коней и быков, умерших от плохой воды и отсутствия пищи. Пережившие зиму люди потеряли последний разум и убивали других уже не за горсть зерна и кусок лепёшки, а чтоб сделать убитых своей пищей. И не было на земле людей спасения от голода, безумия и мора.

В те страшные дни Аэтэри ходила, держась за руку своей матери, ходила среди остатков своего народа. Отец её пал в далёкой битве, но дед её, Рандалар, был ещё крепок плечами и мудр. До Войны и Зимы он был торговцем, и многие его склады хранили на своих полках множество пищи. Другие торговцы были жадны и не открыли складов для голодных, желая преумножать свои богатства и дальше. Они думали, что будущее принесёт им чашу с золотом мира, что голодные отдадут всё за возможность жить и кормить детей. Так и вышло. Но золото кончилось быстрее, чем жадность торговцев. Их дома сгорели, а тела их близких были выброшены на улицы. Рандалар был мудр и сострадателен. Когда в земли людей пришёл великий Голод и Зима, он не стал просить золота за пищу. Он стал раздавать свои склады по чуть-чуть. Каждому просящему. Всё, чего он требовал взамен, это Порядка. Всеми силами он стремился сохранить разум голодному народу. Находил слова и говорил. И люди слушали. Слушали и понимали его.

Каждому стало понятно, что Голод продлится дольше, чем случалось раньше. Каждый хотел продлить жизнь своим детям, даже отказывая себе в пище. И каждый хранил Порядок. И так вышло, что склады Рандалара ещё не до конца опустели, когда запылали дома жадных. И люди, не утратившие разум, приносили пищу с разграбленных складов тех, кто утратил человечность, на склады Рандалара. Голодные несли то, что смогли добыть, к нему, ибо не было другого столь же справедливого и мудрого. Люди назвали его Отцом. Отцом людей.

Его семья получала ту же меру, что и все остальные, и не было внутри раздора из-за пищи. До весны он, глядя на морозное небо и снег, набирал речной лёд в бочки. И когда пришла Чёрная Весна, только те, кто был с ним, остались живы и не обезумели. Когда вода вышла на землю и стала ядом, он собрал всех и сказал, что пойдёт в горы.

— Кто выйдет со мной? — спросил он, и ни один человек не отказался.

Они разожгли жаркий-жаркий костёр и, хорошо поев перед дорогой, двинулись в путь по мёртвой чёрной земле. Труден был этот путь. Ночные холода пытались забрать с собой его семью и спутников, и Мор следовал за ними. Труднее всего пришлось, когда они дошли до гор. Пища и вода кончилась, а костры уже не из чего было разжечь… Но они продолжали идти за Отцом. Шли, грея друг друга тёмными ночами, и никто не роптал. На последнем перевале их застал буран и превратил в камень тех, кто сидел снаружи, отдавая своё тепло в круг. Они так и остались сидеть кольцом Стражей на том перевале, охраняя тепло давно ушедших. Но за перевалом вышло солнце и осветило Зелёную Долину. В кольце сумрачных гор была земля, не политая кровью и не тронутая огнём. Вода в Долине текла с гор и не несла запаха смерти. И паслись в ней стада тучных оленей и горных козлов. Увидев это, люди чуть не забыли Порядок и почти бросились убивать всех животных, что бродили по Долине, но голос Отца остановил их. Они спустились, и Отец привёл их к пещере, где поместились все. Отец выбрал животное, и они убили его, сварили ароматную похлёбку с травами, и каждый получил понемногу. Мясо они оставили на другой день. Они разожгли огонь в чреве горы и эту ночь ночевали в тепле. На следующий день они съели мясо, и никто не умер и не маялся животом. Они убили ещё одно животное и возблагодарили богов. Так они продолжили жить в Долине, и больше средь них не было голода.

Спустя десять дней в Долину спустились ещё люди. У них не было Отца, и они бросились убивать животных, набивая брюхо сырым мясом. Спустилось их двенадцать, и наутро двенадцать умерло. Рандалар поставил стражей хранить Порядок на входе в Долину. Люди спускались и дальше, но их встречали стражи, кормили похлёбкой, и более не умер никто.

Тем временем Аэтэри однажды ушла в горы за красивыми цветами и увидела чёрного пушистого зверя. Зверь был большой, с зелёными глазами, острыми зубами. Он прыгнул на неё, но не вонзил в неё когти и зубы, а отпрыгнул. И снова прыгнул. Аэтэри не испугалась, а засмеялась, обняла зверя и подарила ему цветы. Зверь удивился и обнюхал девочку. Потом фыркнул и ушёл, но недалеко, а лёг за камнями и спрятался. Аэтэри увидела кончик его хвоста и тоже напрыгнула. Они долго ещё прятались и прыгали в камнях. Так у Аэтэри появился друг, который понимал человечий язык и умел разговаривать сам.

На двадцатый день люди посеяли в Долине зерно и овощи. Время шло. В долину спускались всё больше людей, и Рандалар понял, что Долины не хватит на всех. Собрал он совет и сказал Стражам, что отныне в Долину более нельзя пускать никого. Что земли не прокормят каждого, кто придёт, и зверей на новых людей не хватит. Тяжко было на сердце Рандалара и тяжко было на сердцах каждого Стража, но все понимали, что иначе нельзя. И когда спустились новые голодные, Стражи подняли копья. Они не хотели убивать, а голодные были слабы. Голодные ушли обратно, но ночью они сбросили камни на Стражей и ворвались в Долину. Им некуда было уходить. В той битве полегли все голодные, но и Стражей умерло немало. Наутро Рандалар долго стоял у мёртвых и молчал. Когда пришли новые, он вышел вперёд и сказал: «Я приму ваших детей, и они будут жить здесь, в Долине. Но Долина мала и не может всех прокормить. Поэтому я дам вам отдых и еду на три дня, а после я хочу, чтоб вы ушли искать другую Долину. Если вам повезёт, то вы найдёте её и сможете вернуться за своими детьми. Если боги пошлют вам иной жребий, то ваши дети останутся жить».

И голодные услышали. Три дня они ели и отдыхали, а потом ушли, оставив детей. Назад не вернулся никто. Аэтэри видела это и слышала решение деда. Глаза её были полны слезами, а сердце — печалью. Голодные спускались и уходили, оставляя детей. Долина постепенно заполнялась детьми. И вновь ходил Рандалар по долине, и лицо его было мрачным. Люди не прекращали приходить. Полей не хватало, чтоб прокормить даже тех детей, кто оставался, животных становилось всё меньше, и в глазах Рандалара появлялось новое жестокое решение. Аэтэри видела это. В печали она уходила в горы, где беседовала со своим другом, чёрным пушистым зверем, что понимал людской язык. Зверя звали Гаттери. Он слушал слова и слёзы девочки, но молчал. А потом встал и оглянулся на неё. Аэтэри пошла за другом в горы. Шли они до самого вечера, Гаттери легко прыгал по камням и оглядывался на подругу, что не умела прыгать, как он. Когда солнце уже коснулось края горы, он остановился и посмотрел в глаза Аэтэри. «Приведи сюда деда, — сказал он. — Я открою вам тайный Путь».

За спиной зверя была тёмная маленькая пещера. Аэтэри переночевала в ней, обняв пушистого друга, и утром вернулась к деду.

— Гаттери просил привести тебя, дедушка! — сказала она.

— Кто такой Гаттери? — спросил её Рандалар.

— Мой друг! Он не хочет, чтоб ты делал страшное!

И дед пошёл с ней в горы. Когда они подошли к пещере, Гаттери уже ждал их, обернувшись пушистым хвостом.

— Пойдём, Рандалар, — сказал он и моргнул своими зелёными глазами.

Чёрная его тень скользнула внутрь пещеры, прошла немного и уселась у стены. Рандалар высек искру, зажёг факел и зашёл внутрь. Чёрный Гаттери терпеливо ждал. Лишь кончик его хвоста мягко постукивал по полу. Когда Аэтэри с дедом подошли к нему, он принялся фыркать особенным голосом и стучать когтем по стене. И в стене появилась большая светящаяся нора.

— Я открою вам тайный Путь, — сказал Гаттери. — Ты можешь увести свой народ туда, и вы больше не будете голодать.

— Почему ты это делаешь для нас? — спросил Рандалар.

— Потому что ты хороший человек. Когда вы пришли в мою долину, сначала я хотел вас убить. Но ты установил Порядок, и я оставил вам жизнь. Потом пришла твоя внучка. Она добрая и смешная. А теперь вас слишком много. И, хотя я дружу с твоей внучкой, но вы съедите всех моих горных козлов и перепачкаете всю долину. Уходите.

Так промолвил Гаттери и, спрыгнув с камня, ушёл. Рандалар вернулся в пещеру, собрал совет и поведал Стражам о тайне, что открыл ему волшебный зверь. Ему поверили. Той же ночью люди ушли из долины Тайным Путём, открытым Гаттери, и пришли под свет Мангаса на благословенную землю, не отравленную огнём войны. Рандалар нашёл первый город на берегу моря и назвал его своим именем. А внучка его Аэтэри получила первый Дар, но об этом я вам расскажу как-нибудь потом…

За стенкой шатра послышалась возня и шепотки.

— Всё, маленькие, спите. Артам, не толкай Саенси. Закрывайте глаза и идите по тропе из лунного молока, если хотите стать сильными. Шшш…

«Нифига себе у них тут сказочки! Детские…» — подумал я.

Я посидел ещё, глядя на профиль Ликаны. Было в ней что-то мистическое. Будто за тонкой тканевой стенкой находилось существо, столь же древнее, как и ночь. Женщина — дарительница жизни и хранительница первых шагов любого человека. Будто почувствовав мой взгляд, Ликана подняла голову и посмотрела в мою сторону. Я тихо, стараясь не потревожить ни одной травинки, поднялся и пошёл к опадающему костру.

Череда рассказов под чёрным внимающим небом продолжалась. Действительно, словно нить, согретая пламенем, она вплеталась в полотно ночной равнодушной степи, и рассказчики были похожи на неутомимых работников маленькой семейной мастерской, свивающих волокна не по вдохновению, а по долгой устоявшейся привычке. Традиции. Они вплетали в небо свои рассказы, как сотни нитей. Держа кубок в руке, я смотрел на них и уже не слышал слов. Речь каждого выходящего будто по волшебству становилась напевной, размеренной, хотя и несколько монотонной. Как скрип неутомимого веретена. Я смотрели в пламя костра, слушая их краем уха, и размышлял о своей жизни.

Почему-то до этого момента мне не приходило в голову, как я появился в этом мире и — зачем? В мире нашем я уже почти утратил бесшабашную тягу к приключениям и открытый взор юности. Работа моя устаканилась, больших денег от неё я уже не ждал. Последние три года я снимал одну и ту же квартир, ходил на одну и ту же работу. Год, даже чуть больше, встречался с одной и той же женщиной. Диана. Она была замужем, я не искал серьёзных отношений, потому и мне было… Удобно. Только скучно. Никакой любовью здесь, конечно, и не пахло. Первое время немного будоражило кровь ощущение запретного плода, страх-надежда, что однажды нас застанет её муж и что-то изменится, но время шло, и эти встречи превратились в рутину. Она просто приходила в мою арендную квартиру, снимала с себя одежду, и мы трахались. Немного валялись в постели и болтали ни о чём. Потом она одевалась и уходила. А я оставался глядеть на зеркальный бок чайника и гадать: на фига оно ей, собственно, надо? Она была на десяток лет старше меня, но не моя же молодость её привлекала настолько, чтобы продлевать эти странные отношения? В сексе я не считал себя великим мастером. Ну как… До неё считал. Всё дело в том, что раньше у меня не было отношений длящихся более трёх месяцев. Да и то с девчонками-ровесницами или более молодыми, чем я. Тогда я, конечно, считал, что ого-го какой самец. И только с ней научился чувствовать женщину. Муж её был из ментов, служил опером при РОВД, дома его никогда не было, а если он собирался приехать в неурочный час, то звонил заранее. Тоже странные отношения. Я всё собирался спросить её, как так вышло, но каждый раз внутри возникала стена, мешающая… Чему? Сближению? Открытости? Будто мы не сговариваясь провели черту, за которой бы всё разрушилось.

Отношения закончились внезапно. Она просто перестала приходить. Я позвонил. Она сказала, что забеременела и больше ей звонить не надо. «Хорошо», — послушно сказал я и больше не звонил. Лежал, курил и думал. Я всё искал в себе чувство потери, грусти и чего-то важного, утраченного навсегда. Сожаления. Но находил только облегчение. Эмоции закончились раньше, чем Диана перестала приходить. Я по инерции ходил на работу, завёл отношения с жопастой девочкой Кристиной, но они были такими же. Скучными. Без эмоционального заряда и какой-то особой теплоты. Я вдруг понял, что это во мне дело. Перестал радоваться, когда зацепился за этот город больше чем на год. Маленький уральский городок, где бревенчатые избы соседствовали с советскими панельками. По вечерам там работало два бара и три клуба. Ближайший из клубов был люто кислотный, размалёванный по всем стенам психоделическими граффити, и имел во второй кабинке мужского туалета надпись «СВЕТА СОСЁТ» с тремя восклицательными знаками и номером телефон. Поразительное открытие неизвестного исследователя. Артефакт начала девяностых, не иначе. Иногда по вечерам я ходил туда, где под квадратные ритмы слэмился, игнорируя жучков, пытающихся впихнуть разного рода дурь. Большинство завсегдатаев было хронически угашено. Я выпивал бокал джин-тоника за вечер, иногда цеплял девчонок, когда тоскливая пустота навязчиво толкала в рёбра.

Три года я там жил. Серая полоса, разбавленная интрижками, выездками на коп и походами в лес, когда на душе становилось совсем погано. В лес можно было выйти легко. Просто идёшь по улице, переходишь трассу и упираешься в сосны. Проходишь пару загаженных полянок с брёвнами для посиделок, забитых семечной шелухой чуть менее чем по колено, и спустя пятьдесят метров тебя отрезает от мира. Наступает глобальная тишина, в которой слышится только писк комаров и, временами, треск сорок да заигрывание кукушки. Я останавливался над чистейшими лужами, окружёнными мхом, и смотрел, как плавают жуки-плавунцы. Шёл дальше, натыкаясь на выступы обомшелых камней, торчащих из хвои, находил какое-нибудь одиноко стоящее дерево, бросал под задницу пакет с рабочими шмотками, прислонялся к шершавому стволу и сидел. Сидел долго, пока беспонтовая хмарь внутри не начинала рассасываться.

Мужики в городе бухали. Бухали жёстко. Конец недели знаменовался пьяными криками из квартир и со дворов. Вечная песня разгневанных женских криков и невнятного бубнежа, иногда прерываемого яростными воплями и шлепками ударов.

В городок этот я попал благодаря Толянычу — мужику, заставшему СССР, бывшему геологу, краеведу, уфологу и чёрному копателю. Человеку светлому и увлечённому, тихому алкашу и знатоку деревенского фольклора. Познакомились мы через смурного, вечно заросшего кудлатой бородой Митрича, моего напарника по геологоразведке. Помню, возвращались из рейда, зашёл разговор про мистику и таёжные байки, а Митрич и говорит: «Я не так много видел и знаю. Хочешь, с Савранским познакомлю? Вот там ты за месяц не переслушаешь. Он в Энске живёт, можно заехать». Ну и заехали.

Толяныч нам обрадовался как родным. Историй и побасёнок он знал действительно неимоверное количество. Вот сидел я, слушал народное творчество, и зашёл разговор про старинную деревенскую байку про огненного змея, что из болот и чащоб вылетает да давай вдов окучивать и людей раздевать. Я поржал над легендой да и сказал, что понятия не имею, каких грибов нужно откушать, чтобы эдакое выдумать. А Толяныч посмотрел на меня удивлённо и говорит: «Ну, про вдов и девиц я и правда не знаю, а вот на змеев, ежели хочешь посмотреть, так хоть завтра покажу». Закусились мы немножко, поспорили под стакан мутного и договорились «вот прям с утра съездить» на неизвестную мне локацию под названием «Чертово городище».

Встали с бодуна и поехали на электричке хер знает куда. В дороге я малость оклемался и пожалел о вчерашнем споре. Пилить нам было ещё долго — до какого-то номерного полустанка, потом чесать ещё с десяток км пешком и оставаться на ночёвку посреди заброшенной деревни. Нет, мистического ужаса я не испытывал, много таких деревень повидал, пока по лесам шастал, но вот времени на это потратить придётся порядочно. Считай, три дня туда-обратно. А я, в нестиранной энцефалитке после рейда, плечами, оттянутыми рюкзаком с образцами, толком не отдохнувший, опять еду куда Макар телят не гонял. Благо хоть в бане вчера помылся.

В общем, дочапали мы до этой деревеньки, Толяныч постучал в дверь избы, открыл её, поздоровался с кем-то и зашёл внутрь. Я за ним, а в избе — никого. Пусто, сыростью пахнет. Вот тут-то меня морозом по спине и пробрало. Стал я на него нехорошо поглядывать. Вот, думаю, и попал ты, Олежа, куда порядочные девки не балуются. Стоишь посреди Чертовых Куличек с сумасшедшим, а он дождётся полуночи и непременно тебя тюкнет топориком. Потом сварит суп, поест да домой поедет — нового дурака ждать. Толяныч заметил мои косяки и хохотать начал. Объяснил, что это вековые традиции — в дом чужой с поклоном входить и здороваться. Я объяснения принял, но осадочек остался. Затопили печь, поели. А вечером Толяныч меня на улицу дёрнул и говорит: «Вот, зырь, Фома Неверующий!»

Над лесом, километрах в двух от избушки, появилось призрачное сияние, и начали кружить вспышки. Разные. Голубые, жёлтые, огненно-рыжие. Некоторые и впрямь были похожи на хвостатых змеев. Стабильно, раз в минуту-две.

— Это чего? — спросил я. — Гроза, что ли? Молнии шаровые?

— Это вот как раз и есть Чертово городище. А молнии… Хрен его знает, Олежек. Я как-то стесняюсь в тех краях ночевать. Несмотря на марксистско-ленинские устои. Ты, — говорит, — парень дерзкий да скептически настроенный. Хочешь, сходи и узнай. Я тут подожду.

— Не хочется почему-то, — сказал я.

— Ну вот то-то и оно. А днём там самое обычное болото. С вогульским старым поселением. Древним. Веков семь ему. Может, больше. Утром сходим. Наконечники поищем. На каменную бабу посмотрим.

— Вогулы — это кто?

— Ну, манси ещё называют. Остяки — ханты, вогулы — манси. Древние угорские племена.

— Так может, это выбросы газа болотного?

— Поди знай, может и выбросы. Газоанализатора у меня нет.

Полыхало городище ещё долго. Некоторые хвостатые кометы залетали очень далеко. Почти рядом с нами. Несколько раз мне показалось, что и впрямь некоторые сгустки ныряли в печные трубы, а из окошек изб вырывались отсветы потусторонних огней. Потом шары стали появляться реже и спустя некоторое время вовсе исчезли. Ночью я ворочался и слушал сверчка. Казалось, что вокруг избы кто-то осторожно ходит. Тихо-тихо. Заглядывает в окошко и дальше идёт к следующему. Не выспался.

Утром мы отправились в лесочек, где обнаружили старое мшаное болото. Почти без воды и опасных бочагов. Так, земля ходила под ногами, да надо было внимательно смотреть, чтобы не навернуться с осклизлых старых стволов. Толяныч тащил с собой какой-то самодельный металлоискатель и на сухих полянах ходил с ним по спирали. Посередине болота обнаружилась большая условно сухая поляна, где мы и вправду обнаружили тяжёлые раздвоённые наконечники. Они были похожи на долота или маленькие зубила.

— Это не охотничьи, — сказал мне Толяныч. — Броню бить. Видишь? Каждый весит грамм сто, не меньше. Такой кольчугу проломит легко.

— А с кем они воевали-то?

— С новгородцами. Или с монголами. Они же не сразу стали данниками Чингиза. К конкретным событиям в этих местах я не привяжусь. Это что-то такое найти надо, чтобы примерную датировку установить.

Вот так я и осел в городке. Стал бродить вместе с Толянычем по старым деревням и полям боевой славы далёких предков. Находили казачьи ружья и шашки. Кинжалы. Монеты. А как Толяныч сгорел от водки суровой январской ночью, так и перестал. Но из города не уехал.

Глядя в пламя костра, сидя и вспоминая этот период своей жизни, я открыл удивительное — он казался мне долгим тягучим сном. Кошмаром. В памяти моей живыми возникали лишь несколько мест. Весь остальной город представал предо мной бесконечным серым пространством из луж, подъездов с осыпающейся штукатуркой, вереницей тёмных фигур из утреннего тумана и грязного транспорта. Самым стойким воспоминанием был запах мочи всех возможных оттенков. Кошачьей, собачьей, человечьей… В любом обитаемом месте Энска пахло застарелой мочой. Туман и моча. Было лишь два места, где пахло иначе. В лесу пахло хвоей, прелью, сыростью. На месте разрушенного завода, когда-то градообразующего предприятия, пахло ржавым металлом, мокрым бетоном, листьями и землёй.

Зимними сумерками я бродил по разваливающимся корпусам, смотрел на выбитые окна и ржавую арматуру. Не знаю, почему на заводе осталась арматура, трубы, решётки. В городе было много заброшенных мест, из которых местные дворовые предприниматели удалили любой намёк на металл. Только завод стоял практически нетронутым. Из него вывезли станки, часть рельсов и прочего тяжёлого, но легко утаскиваемого хлама, однако оставили трубы, гигантские П-образные рамы рельсовых кранов, будки трансформаторов и коричневые пружины арматуры, торчащей из разломанных плит, как причудливые виноградные лозы. Над всем этим возвышались огромные мозаичные панно с фигурами рабочих, машущих руками, сохраняя светлые улыбки на гранитных лицах. Сюрреалистичной насмешкой торчала слегка потускневшая кровавая надпись «С…А ТРУДУ!» на крыше заводоуправления.

В цехах безраздельно властвовал ветер. Слушая его тоскливые завывания, я хрустел снегом и битым бетоном. Бродил по корпусам, впитывая скрипучую песню букв на крыше. На снегу стежками чёрных ниток писались строчки других пришельцев. Заячьи, лисьи, вороньи следы. Временами я замечал и другие фигуры. Они так же, как и я, приходили на завод. Среди них было трое, составлявших душу этого места: старик в ватном блёкло-зелёном тулупе, девушка с толстой тетрадью, парень в оранжевой куртке с перепачканными краской руками.

Мы молча кивали друг другу и удалялись в бесконечные переходы завода. Ни разу я не заговорил с ними. Это напоминало встречи скорбящих на кладбище в неурочный день. Мы, не сговариваясь, избегали общения. Точно каждый из нас был принят на завод хранителем тишины.

В городе для прогулок официально существовал парк Миллионолетия Победы. Он торчал в небо ржавеющими аттракционами, запускавшимися пару раз в год, и зиял ободранными плакатами на афишных бетонных тумбах. Гулять там не хотелось. На лавочках сидели пьяные гогочущие компании, и всё так же разило аммиаком.

В первый раз я пришёл на завод, когда схоронили Толяныча. Я посидел в его притихшем доме вместе с какими-то случайными соседями и родственниками, которых я увидел первый раз в жизни, выпил тёплого вонючего самогона и ушёл. Без негатива. Скорее, я был благодарен им, делящим тряпки и коллекции старика, за то, что они сами собой нашлись и организовали похороны. Просто впервые ощутил себя чужим в его гостеприимном доме. Ноги сами повели меня на завод.

Стояла зима, и пар шёл из моего рта огромными кучевыми облаками. Гудели трубы под порывами ветра. Скрипели буквы на крыше. В цехах, казалось, стояла глубокая темень, превращающаяся в лёгкий сумрак, стоило зайти с морозного солнца внутрь. Я уселся на старый конторский стол в коридоре цеха, слушал ржавую песню, и меня неожиданно отпустило. Тёплая противная водка, пахнущая чёрствой резиной, улеглась наконец в желудке, и я заплакал тяжелыми пьяными слезами. Через разбитое окно на меня с суровым сочувствием смотрел мозаичный металлург. Выплакавшись, я поднялся и ушёл, чтоб зачем-то вернуться через неделю.

Странно, но забытый завод будто глотал все мои печали. В следующий свой визит я наткнулся на паренька в оранжевой куртке с сумкой в руках. Увидев меня, он замер, будто испуганный заяц, затем кивнул и боком прошёл мимо. Я направился по его следам и нашёл на стенах цеха с обрушившейся крышей яркие психоделические граффити. Тогда он нарисовал лица прекрасных женщин, выглядывающих из цветов. Далее были средиземноморские пейзажи, бьющие лучами солнца из тёмных бетонных ниш, огромные капли дождя со смеющимися детскими лицами, бездонно голубой овал неба с облачной рукой на полу в окружении битого шифера. Голубое небо смотрело вверх, сквозь ржавые разорванные скелеты ферм, на небо свинцовое, а рука ловила тающие снежинки…

Рисунки появлялись раз в месяц. Всегда внезапно. Можно было ходить каждый день и наблюдать медленную подготовку: пятна и полосы белой шпатлёвки, грунт, какие-то несвязные мазки, а потом — рраз! — и появлялась картина.

Художник не всегда был в солнечном настроении. Попадались жутковатые, странные, больные, бьющие по нервам рисунки и надписи. Однажды я наткнулся на ёжика с узелком за спиной и надписью «Зачем я?». Глаза всем известного персонажа были полны недоумения и пустоты. Этот взгляд застрял в моей памяти. Точно такое же чувство в глазах частенько попадалось мне в утренних хмурых автобусах Энска. Пустые, полные внутреннего недоумения глаза людей. Глаза потерявших что-то. Какую-то очень маленькую незаметную вещь, вроде бы и ненужную для дальнейшего существования, но…

Я очень не хотел, чтоб мой взгляд стал похожим, но город будто высасывал меня. Визиты на завод и в лес возвращали мне часть чего-то почти утраченного. Может, детства? Лес дарил тишину, завод глотал печали, кислотный клуб создавал ощущение движения и жизни. Странной, чуток больной, но жизни. Будто оазисы в бесконечно серой пустыне.

Потом я услышал девушку.

Сначала я увидел зайца. Ярко-розового плюшевого зайца на штукатурке. Заяц был нарисован в пионерском галстуке с кровавой помадной улыбкой и сетчатыми чулками на лапках. Сердце его было пробито журналом «Гламур», а глаза источали доллары. Разглядывая новое творение, я услышал далёкое инфернальное эхо. У меня ушло долгих пять минут, прежде чем я вдруг осознал, что эхо не создано моим сознанием под впечатлением от картины, а принадлежит реальности. Осторожно ступая по краю голубого неба, стараясь не задеть шифер, я подкрался к выходу из цеха и увидел её.

Девушка в бежевой куртке и красном шарфе держала в левой руке блокнот. Другой рукой она придерживала вязаный шарф на груди и, отставив одну ногу назад, читала стихи в лицо мозаичного металлурга. Её голос то звенел высоким напряжением, то опускался до тихого шёпота, почти заглушаемого свистом ветра. Девушка читала стихи минут двадцать. Всё в той же позе путника, бредущего против ветра. Так же неподвижно, как и рабочий, что смотрел на неё сурово и внимательно. Потом закрыла блокнот и огляделась. Я шагнул назад. Она стряхнула снежинки с шарфа, набросила его на голову и ушла.

Старик в тулупе был совершенно иным. Его я заметил последним. Мне почему-то кажется, что я так бы и не увидел его никогда, если б не девушка и парень-художник. В тот снежный вечер я снова заметил оранжевую куртку цехового живописца, пока миновал проходную. Идя мне навстречу, он улыбнулся, как старому знакомому, и я кивнул в ответ. Затем замер, и я обернулся. Секунду мне казалось, будто он хочет о чём-то меня спросить, но потом парень помотал головой и захрустел снегом дальше. Я постоял ещё немного и двинулся в цех.

На стене появилась очередная картина. Странно, но я не помню, что на ней было изображено, хотя потом видел её ещё несколько раз. Помню, что опять услышал девушку и, всё так же подкравшись к выходу, тайком слушал её звенящий голос. Девушка ушла. Но что-то во мне встрепенулось, и я тоже захотел оставить свой след на заводе. Мне на глаза попался кусок мела, возможно, оставленный художником. Я взял маркий белый кусочек, вышел из проходной и написал на жестяной ржавой табличке: «ЦЕХ √8 МЕЛОДИИ ГРЁЗ». Потом устыдился пафосности белой надписи, но стирать не стал. Положил кусок мела на бетонный подоконник сквозь раму без стекла и ушёл прочь, похрустывая снегом. Не знаю, что меня толкнуло обернуться на середине пути, но я обернулся. Возле моей надписи стоял старик в зелёном тулупе и валенках до колена. Он настолько придирчиво разглядывал мою надпись, будто осуществлял контроль качества. Затем хмыкнул, достал сигарету и закурил. Рассеянно глянул вокруг и досадливо сморщился, когда понял, что я смотрю на него. Я осторожно кивнул, а он сделал движение рукой, будто хозяйка деревенской усадьбы, прогоняющая котов, — «Кыш-кыш!» Мне почему-то стало весело.

«Закон деятельности ЦЕХа МЕЛОДИИ ГРЁЗ номер 8, — подумал я, — чтобы работники ЦЕХа продолжали работу без перебоев, обязательно должен БЫТЬ Наблюдатель».

Меня толкнуло в бок что-то очень мягкое. Я повернулся и увидел блестящие глаза Ликаны. Она улыбнулась мне, а затем притянула к себе и поцеловала жаркими, будто угли, губами. От неё пахло дымом костра и горькими травами. Моё сердце застыло где-то посреди удара, и я почувствовал себя летящим в ночное небо мотыльком. В голове ещё гудел ветер застывшего в снежном безмолвии уральского города, когда она взяла кубок из моей руки, сделала глоток и снова меня поцеловала. Я почувствовал вкус странного мятно-земляничного вина на языке и обрушился из Энска в тёплую ночную степь.

Удар прокатился по моим жилам маленьким землетрясением, и я ответил на горячий поцелуй, глядя в требовательное мерцание карих озёр. Удары сердца простучали в груди молотобойцем, и я встал. Она взяла мою руку и, не отрывая взгляда, шагнула в темноту. Прочь от костра. Степь дохнула в лицо пряным тягучим дурманом, и трава зашептала мне в уши, смывая туманную песню. Словно заворожённый, я следовал за ней, ощущая прикосновения жёстких стеблей к моим ногам. Ликана засмеялась низким грудным смехом, а я смотрел на её фигуру, объятую покрывалом ночи.

Последний отблеск огня исчез, и во тьме мерцали лишь её глаза, как два блика луны на чёрной воде. Шаг, ещё шаг — и мои ладони легли на талию Ликаны. Чувствуя жар в груди и замирая, как перед шагом с обрыва, мои пальцы будто сами собой потянули её странную блузку наверх. Ощущение податливой шелковистой кожи… Она завела руку за спину, и тяжёлая юбка с лёгким шелестом соскользнула в траву. Я почти не видел очертаний, лишь силуэт, чуть подсвеченный в голубом свете луны и мерцании звёзд, но глаза её обжигали даже во тьме. Я стащил рубаху через голову, секунду повозился с поясом, откладывая нож и топор под руку. Трава сопротивлялась, пока я суетливо создавал подобие гнезда из нашей одежды, сталкиваясь рукой с её руками. Наконец я смог жадно обнять гибкое горячее тело. Мы неловко столкнулись лбами и засмеялись. Потом я нашёл её губы и перестал ощущать грубые складки одежды. Только стук моего сердца и зовущая пряная тьма.

Я открыл глаза, почувствовав, что на меня кто-то смотрит. Осторожно протянул руку, прикоснувшись к древку топора, и открыл глаза. Хомяк? Белый пушистый хомячок со смешными точками на щеках смотрел на меня чёрными бусинами глаз, прячась в тени высокой травы. Небо уже посветлело, ожидая прихода солнца, а на траве выросли серебряные капли росы. Грудь и живот слегка замёрзли, но сзади ко мне прижималось что-то горячее и мягкое. Бок онемел, и в ребро упирался болючий камешек. Я аккуратно пошевелился, пытаясь принять удобную позу. Хомячок настороженно дёрнулся, я доброжелательно улыбнулся ему, но зверёк явно мне не поверил. Выпростал из-под себя восемь пушистых лапок и юркнул в траву. Улыбка сползла с моего лица.

Сзади завозились и засопели. Желая убедиться, что более неожиданностей не предвидится, я аккуратно сел, развернулся и увидел Ликану, зарывшуюся в мою куртку с головой. Осторожно поднял руку и потянул холстину там, где торчала макушка. Лицо девушки по-детски сморщилось, и она потянула ткань обратно. Снизу показалась босая нога. Я сорвал травинку и провёл по пальцам. Нога спряталась. Из-под холщового покрывала послышалось яростное сопение. Осторожно погладил гневный комок, снова лёг на спину и посмотрел в светлеющее небо. Степь была удивительно тиха. Лёгкий утренний ветерок перебирал шелестящую траву и метёлки дремлющих зелёных колосьев. Я сорвал маленький голубой цветок на длинном стебле и сунул в рот.

— Не стоит жевать цветущий санкавас, если у тебя не раздуло живот, Шанамсат, — раздался сонный голос Ликаны. — Ты можешь не успеть отбежать далеко.

— Тьфу! — я поспешно выплюнул сладковатый цветок.

Ликана захихикала и высунула голову наружу. На её щеке отпечатался узор от примятой травы.

— Доброе утро, Ликана, — улыбнулся я.

— Ночь ушла, Шанамсат. Ясного тепла тебе!

Я опёрся на локоть, повернулся к ней и посмотрел в глаза. В лучах рассветного солнца она казалась ещё прекраснее, чем вчера. Мягкая линия плеч сияла бархатистой кожей того ровного молочно-смуглого оттенка, что добиваются многие любительницы соляриев моего мира. Я осторожно наклонился и поцеловал её шею. Она всё так же пахла горькими травами с оттенками мёда и дыма.

— Эй, Шанамсат, если ты вдруг ещё раз так меня поцелуешь, то я забуду о том, что мне нужно идти готовить завтрак!

— Давай забудем!

Ликана расхохоталась, притянула мою голову к себе и жарко поцеловала.

— Нельзя, коматаро. Одевайся, а то ты похож на весеннего даргала и глаза столь же шалые. Ночь закончилась, а день создан для дел.

Она бросила мне рубаху, встала, с наслаждением потянулась и подставила лицо солнцу, абсолютно не стесняясь меня. Бёдра её были немного светлее остального тела выше колен. На левой ягодице светлел небольшой шрам. Я провёл по нему ладонью.

— Я бы тоже укусил тебя. Соблазн велик.

Ликана снова рассмеялась.

— Ты тоже паук, Шанамсат? Если б ты видел мою задницу после его укуса, вряд ли у тебя осталось бы такое желание. Она дней двадцать была чёрная.

— Это белые мохнатые пауки так делают?

— Ты видел арракса? Далеко?

— Тут под кустом сидел и пялился на меня. Я сначала думал, что это хомяк.

— У них ценный яд, и вообще они вкусные. Почему ты его не поймал?

— Да… Как-то в голову не пришло. Я впервые такое видел.

— Тогда правильно. Арракса нужно уметь поймать. Иначе пальцы будут чёрные. Что такое хоммиак?

Она развернулась лицом ко мне, и её озарили лучи восходящего солнца. Я обратил внимание, что на её теле не было ни единого волоса. Возможно, охотники тоже пользуются той банной мазью, что я видел в Салендави. А я вчера не помылся… Я протянул руку к сияющей девушке и получил звонкий шлепок и очередное хихиканье.

— Хомячок… Ну, это такая маленькая белая зверюшка без хвоста. У нас их держат дети в клетках.

— Чтобы съесть? Насколько они маленькие?

— Во-от такие, — я развёл два пальца. — Нет, дети их не едят. Держат ради забавы. Ты приятно пахнешь.

— Странные у вас забавы. А ты воняешь, и тебя учует любой шан за тысячу шагов. Пойдём. Я дам тебе мазь и травы от запаха тела. Охотник должен пахнуть степью, а не болотным бурсом.

— Кто такой этот бурс?

— Это большой любопытный мужчина с наглыми глазами цвета травы. А ещё вкусный, но злобный зверь, который любит лежать в тине и бросается на всё живое. Хорошо, что он глупый.

— Мужчина или зверь?

— Оба! Одевайся, коматаро.

Она вновь меня поцеловала, уже не противясь моим объятиям, и мы недолго повалялись, занятые друг другом. Затем она упёрлась мне в грудь рукой, решительно отодвигая, и надела рубаху, пряча за тканью лицо. Вздохнув, я оделся во влажную одежду, чуть подождал, пока она закончит, и двинулся к стойбищу. В какой-то момент я обернулся. За нами оставалась сияющая дорожка из примятых трав, и сердце моё почему-то пропустило удар, пока я смотрел на объятую солнцем девушку.

Ликана шла в зелёном море, чуть опустив голову и легко прикасаясь ладонью к верхушкам цветов и колосьев. Степь роняла на смятую дорожку пронзительно яркие, хрустально-тягучие капли росы.

Выйдя на стоянку, я увидел спящих у еле дымящего костра караванщиков. Никто из них не проснулся, один лишь Шангай приоткрыл глаза, посмотрел на нас и слегка улыбнулся. Утреннее солнце поднималось всё выше за моей спиной.

На мгновение скрывшись в большом шатре, Ликана вынесла мне глиняную плошку с такой же мазью, как и в Салендави, плюс небольшую флягу. Мы двинулись к маленькой тканевой загородке, за которой обнаружился неглубокий земляной колодец с кожаным ведром. Набрав воды в ведро, я пошёл за Ликаной, ведущей меня к ещё одной тканевой загородке, где на низких скамейках стояло несколько деревянных плошек с уже знакомыми скребками. Перелив воду в глиняный горшок, вернул ведро, и она ушла.

Я взял губку и, хорошо смочив, обтёрся. Намазал тело той самой мазью с острым травяным запахом, подождал, пока жжение усилится, и содрал скребком, сбрасывая её на землю. Завершив процедуру, смыл остатки губкой и вылил воду на голову. Понюхал загадочную жидкость во фляге, растёр её по телу и стал сохнуть, сидя на скамье. Утренняя прохлада стала гораздо более ощутимой, и я передвинулся на солнышко. Пожевал палочку и почистил зубы. Сдуру хлебнул жидкости из фляги, чтоб прополоскать рот, и долго отплёвывался от невыносимой горечи. Степные духи полностью убили мой собственный запах, и я стал органичным продолжением моря травы. Вытряхнув одежду, натянул промокшие от росы штаны на ноги и отправился к костру.

Ханвар уже поднял своих помощников, и они суетились у костра, притащив большой котёл, там же находилась и Ликана, весело перебрасывающаяся шуточками с лысым здоровяком. Увидев меня, она задорно улыбнулась. Я расцвёл, вспоминая гладкость её кожи на руках. Лагерь потихоньку просыпался. Вот двинулись пара мужиков, таща в руках вёдра, чтоб напоить животных. Вот завозился Шангай, растягивая рот в отчаянном зевке. Я было попытался втянуться в утреннюю суету и притащил охапку дров к костру, но, более не найдя себе места в этом броуновском движении, уселся на свою нетронутую с вечера подстилку. Шангай куда-то ушёл. Синдар беседовал с караванщиками, направляя и руководя, отвратительно бодрый, как менеджер автосалона. Я растянулся на подстилке и незаметно для себя задремал.

— Олег, просыпайся и ешь. Скоро мы выдвигаемся.

Я открыл глаза и посмотрел на миску каши. Синдар тихо посмеивался. Провёл ладонью по заспанному лицу и потянулся, как дворовый кот. Зевнул. Солнце уже полноценно утвердилось на небосводе, припекая всё сильнее с каждой минутой. Стайка местной детворы сидела вокруг Ликаны и сосредоточенно уплетала кашу. Там же торчала и Мериса, которая скорее болтала, чем ела, увлечённо размахивая руками. Я улыбнулся, глядя на Ликану, но она меня не заметила, вытирая лицо давешнему моему знакомцу, сопливому карапузу. Зато меня углядела Мериса, что тут же высунула язык и почему-то надулась, ещё больше напоминая лохматого шмеля. Подмигнув ей, подтащил миску поближе и начал есть. Каша сегодня была особенно вкусная. Вообще всё было ярким и каким-то слишком реальным. Будто мою душу омыло чистой волной.

Всё в этот день мне казалось предельно ясным и чётким. И пыль, лежавшая на вытоптанной поляне, и яркое жёлтое солнце, и парусина фургонов, и бездонно голубое небо. Я видел и ощущал всё вокруг оглушающе ярким и замечал то, что ещё вчера ускользало. Вдруг заметил, насколько истрёпана и перечинена одежда обитателей стойбища. Мериса красовалась в таких лохмотьях, что составили бы гордость любого реконструктора, отыгрывающего средневекового бродягу. Шатёр, казавшийся белоснежным, внезапно покрылся пятнами, местами слишком уж напоминающими старую кровь. Миски охотников были разнокалиберны и покрыты щербинами.

Глядя, как позавтракавшие тщательно протирают их пучками травы и бережно относят на дощатый стол, я понял, что для них эти миски — великая ценность. Ценность, непредставимая для меня, сына двадцать первого века. Я припомнил склады из посуды в лоукостерах моего мира вроде вездесущего «Фикс-Прайса», «Пятёрочки» и вдруг осознал, насколько великое то было бы сокровище для этих людей. Ложка у каждого была своя. Даже у детей. Деревянные, костяные, потемневшие от времени и постоянного употребления, они исчезали в кошелях и складках одежды.

Посмотрев ещё раз на парусиновый шатёр, что вчера мне казался забавной деталью театральной постановки, я представил себе суровую степную зиму. Вот эта тонкая преграда бережёт их в бескрайней пустоши. А за куском ткани веет буран. Животных зимой наверняка прячут туда же. И кучка дрожащих людей и животных греются друг об друга в звенящей ветром ночи. Вспомнились вчерашние слова старого ворона у только зажжённого костра. Да. Огонь был их другом. Спасителем и благодетелем. Только он отделял их от смерти зимой.

Я посмотрел на Ликану. Её платье было старым. Возможно, раньше его носил кто-то ещё. Может быть, даже её покойная мать. Девушка подняла на меня глаза и тепло улыбнулась. Кусок застрял в горле, и дыхание моё перехватило. Я до крайности остро захотел их забрать в место, где будет тепло. Где не будет зверей, убивающих столь же быстро, как пуля. Всех. Не деля на больших и малых. На имеющих имя и пока безымянных. «Из них не вышло охотников», — вспомнил я и посмотрел на Сефшана. Старик поднял свой тяжёлый и спокойный взгляд. Взгляд, в котором слились сотни виденных им смертей. Смертей, давно ставших обыденностью.

Мне вдруг показалось, что в глазах его стоят слёзы. Не те лёгкие слёзы, что вытекают по щекам и сохнут под солнцем. Те, что остаются навсегда. Такие невыплаканные слёзы я видел в глазах суровых, битых жизнью мужиков, что однажды отмотали долгий срок в бараках северных лагерей. Такие слёзы оставались навсегда в глазах людей, на чью землю приходила война и не сумела согнать их с места. Опоздавших к поискам более лёгкой доли. Сефшан долгую секунду смотрел на меня, а затем продолжил есть, медленно и аккуратно подбирая каждую кроху из миски. Чёрная фигура его вдруг выделилась и вспышкой отпечаталась в моём мозгу. Вождь. Ответственный за всё племя. Несущий бремя решений. Без права на ошибку. «Когда у племени долго идут плохие времена, приходит новый Отец». А что происходит со старым? «В плохие времена Отец получает пищу последним». Вот так. Всё просто…

Я опустил глаза и доел кашу. Так же, как и Сефшан, подбирая каждый кусочек, не давая и зёрнышку выпасть на траву. Этот мир не декорация для бездельника и отпускника. Да, он был добр ко мне. Но что будет завтра? Мой мир гораздо гуманнее к людям, несмотря на отсутствие магии и прочих чудес. Мир-иллюзия. Песочница безопасности, где всю хрупкость бытия понимаешь только когда происходит что-то очень плохое. Война. Революция. Жернова закона. Увеселительный поход на природу, где та самая природа внезапно решает показать тебе свою другую сторону. Но и в том случае, где изнанка стабильности меняет правила, у тебя есть парашют спасения. Цивилизация. Есть плохие менты и плохие врачи. Солдаты, сидящие в окопах за нас и теряющие последние человеческие эмоции. Плохой закон и плохие правители. Плохие спасатели и плохие соседи.

Здесь у меня нет ничего, кроме людей и личных связей. И права на ошибку у меня тоже нет. Здесь нельзя легкомысленно относиться к окружающим. Нельзя сказать другу: «давай, созвонимся». Нельзя безразлично трахать случайных девиц и не заботиться об их дальнейшем существовании. Здесь преграда между жизнью и смертью слишком тонка, и каждый маленький камушек в ней слишком ценен. Важна каждая нить.

— Ты чего такой мрачный? Ликана недостаточно тебя обласкала, гриб?

— Тебе каши не хватило, что ты решила покусать грибы, шмелюга?

— Не, ты для еды слишком горький. От поноса, наверное. Или для него.

— Ну так и лети порхать над цветами.

Мериса фыркнула, а затем нахально приземлилась на подстилку.

— Ты такой старик, что даже поесть быстро не можешь. Всё слюнявишь и слюнявишь ложку. У тебя зубы-то есть?

Я громко клацнул зубами, притворившись, что хочу её укусить. Чудо расплылось в довольной улыбке.

— Ну вот всё испортил! Я хотела ставить на тебе закваску, а ты шевелиться начал! Дай свою шапку! Она поспокойнее будет!

С этими словами мой солёный стетсон был ловко сорван с головы и водружён на лохматую голову девчонки. Затем она подскочила и с хохотом убежала в шатёр. Я спокойно вытер миску травой и отнёс на стол. Шангай протянул мне стакан вара.

Разочарованная Мериса через минуту появилась снаружи, побродила вокруг шатра с независимым видом, заломив стетсон на затылок. Детвора была в диком восторге, и моя шляпа пошла по рукам. Нет, ей никто не перебрасывался и не пытался вырвать друг у друга. Дети бережно передавали её из рук в руки, пока каждый не поизображал степного ковбоя. Хотя, откуда им знать про ковбоев… Я потягивал вар, наблюдая за их вознёй, и улыбался.

— Шангай, что такое «коматаро»?

Воин поднёс к губам кружку, неспешно отпил и немного помолчал.

— Так называют очень близкого. Не друга. Когда в сердце рождается ама.

— Ама?

— Когда ты видишь женщину, что заставляет биться сердце, ты подходишь и говоришь — ма ама те. Если она целует тебя, ты можешь называть её «коматара». А она зовёт тебя «коматаро».

— А если тебе не говорили «ма ама те»?

— Не всегда нужны слова, Олег.

Я посмотрел на Ликану. Будто почувствовав мой взгляд, она подняла голову и светло улыбнулась. Сердце моё защемило, и захотелось остаться здесь и не ехать более никуда.

Я знал это чувство. Случались в моей жизни порывы, неизменно приводящие к разочарованию и сосущей боли за грудиной. Девушки моего мира, бывало, трогали что-то потаённое, будя во мне нарастающую нежность. А потом случалось что-то… Не всегда это было предательство. Просто женщины — такие существа, что прекрасны и веселы только на расстоянии вытянутой руки. Стоит впустить их внутрь эмоций и открыть свои чувства, как тут же тебя начинают воспринимать как собственность. Частенько возникает ощущение, что у жизни твоей появился руководитель. Это не связано с проблемами самой девушки, которые так или иначе приходится решать, если человек тебе дорог. Нет.

Беседуя однажды со случайным знакомым, нейрохирургом, человеком воистину благородных устремлений и болеющим за здоровье людей всей душой, я как-то завёл речь о своих любовных разочарованиях и получил неожиданный ответ.

— Женщина, друг мой, — говорил Роман, перебирая в пальцах тяжёлые рифлёные чётки, — существо от мужчины отличное чуть менее, чем полностью. Ознакомившись с гормональной системой и особенностями работы мозга, ты бы это понял.

— Слышал, что у женщин мозг гораздо меньше, чем мужской.

— Нет, это скорее байки шовинистов и инцелов. Исходя из пропорций и массы тел, мозг женщины и мужчины ничем не отличается. К тому же серого вещества у них больше, и в целом мозг энергетически эффективнее.

— Это как?

— Ну, положим, в сфере социального взаимодействия любой мужчина перед женщиной — как котёнок против акулы. Подобия количества считываемых сигналов и подбора эффективных решений в общении ты можешь добиться, только целенаправленно тренируясь. А практически любая девочка изначально это умеет. Они будто созданы для общения. Разница лишь в том, что, обучаясь, ты будешь пропускать это сквозь призму логики, а они это делают бессознательно. С гораздо большей скоростью. Ты анализируешь, а она уже пришла к выводам. Как калькулятор и компьютер. Функции схожи, но скорость обработки и многозадачность несоразмерны.

— Ну да. Переспорить женщину весьма тяжело.

— Зато мужской мозг сильнее в прогнозе и моделировании. Правда, далеко не у всех. Матушка-природа проводит на мужиках эксперименты. Мужчина в среднем сильно уступает женщине в когнитивных способностях. Грубо говоря: почти четверть мужчин имеют интеллект ниже нормы, а среди женщин — процентов десять. Большинство — одинаково умненькие. И одинаково настроены на решение социальных задач.

— Так к любви это какое отношение имеет?

— Ага. Вот смотри. Про обработку информации я тебе уже рассказал. Так вот. Ты говоришь ей: «Я люблю», — а у неё в голове сразу включается механизм обработки. Некая Изначальная Самка. И она начинает тебя тестировать. Без участия сознания. Включается машина отбора. Программа базовых тестов и реакций. Стресс, управляемость, сильный самец или слабый, анализ критических состояний. И вот сидит такая симпатичная девочка с мыслями и хаотичными чувствами, сама не понимая, что заставляет её так себя вести.

— Ты, Ром, прям чудовище какое-то описываешь.

— Совершенно верно! Базовую рептилию. Чем выше интеллект дамы, тем более в этом участвует сознание и контролирует процесс. Ну а девочке без особого интеллекта это и не нужно. Изначальная Самка сама проведёт отбор, выяснив всё, что необходимо для продолжения рода. Хотя, знаешь, тут многое условно. Социальная роль женщины и набор стандартов-шаблонов играет гораздо громче рептилии. А люди вообще, независимо от пола, весьма подвержены диктату стандартов.

— Так откуда тогда столько неудачных браков и разрушенных отношений при таком суперкомпьютере в голове⁈

— Ну, Олежа, ты забываешь, что эволюция идёт уже миллионы лет, а цивилизация наступила недавно. Обновления ещё не выпустили. К тому же любую программу с заданными ответами можно обмануть, подсунув готовый шаблон. Как контрольную сдать, имея таблицу с ответами. Чем и пользуются многие мужчины. Критерии Самки несколько другие: Имеет ресурс? Хорошо. Большой рост? Ай какой хороший мальчик! Рычать умеет? Сможет защитить. Не ценит меня? Альфа! Добр к детям? Джек-пот! Вот и страдают от разрыва сознательного и тёмного. Мужчина же, существо гораздо более адаптивное к быстро меняющимся условиям.

— Понятно. Слушай, как-то печально всё выходит, если смотреть на это с такой точки зрения.

Роман рассмеялся.

— Пользуйся логикой, друг мой. Не обращай внимания на рептилию, корректируй, если твоей даме не повезло с сознанием. Женщины удивительны и чудесны. Люби, и будет тебе счастье!

После завтрака караванщики начали собираться, а я так и не решил, как мне поступить. Ощущение двойственности мыслей. Головой я понимал, что мир этот совершенно другой и люди в нём другие. Но опыт ошибок в мире родном удерживал меня от решительного шага. «Ты не готов. Тебе нужно определиться с будущим». Звучало всё это весомо, но как-то фальшиво.

В конце концов я оставил размышления, выбрав внутренний компромисс: я еду в город и занимаюсь мастерской. Без прогноза дальнейшего будущего я не имею права брать на себя какую-то ответственность. Это прозвучало ещё более весомо, но так же отдавало фальшью. Собрал пожитки и закинул в фургон.

Бездумно бродя вдоль повозок, заметил давешний оберег, торчащий наружу. Клочок ткани был густо покрыт копотью и желтоватыми разводами. Воняло от него чуть меньше, но всё-таки ощутимо. Главным было то, что некоторые части ткани всё же набрали бледно-пурпурные оттенки. Значит, эксперимент можно считать частично удачным. Теперь нужно пробовать разные условия и материалы. Я в задумчивости разглядывал кусок тряпки, когда Синдар подал команду выезжать.

Сам он стоял посреди поляны и пожимал запястье Сефшану и Ильматару. Вздрогнув, я завертел головой, пытаясь обнаружить Ликану, но её нигде не было. Горечь и облегчение. Я подошёл к Ильматару и пожал руку. Потом посмотрел на старого ворона. Глаза его были внимательны и холодны.

— Помни, что ты теперь арду. Прощай, Шанамсат.

Я пожал его запястье и ушёл.

Фургоны уже отъехали на приличное расстояние, когда в лицо прилетела моя шляпа. Подняв глаза, увидел недовольное лицо Мерисы.

— Тебе даже шапка твоя не нужна, ты, горький гриб?

Я слабо улыбнулся. На душе было слишком муторно.

— Ты давай, приезжай сюда, пока лагерь стоит. Скоро мы уйдём.

— Хорошо, Мериса. Спасибо.

Тут девчонка хулигански улыбнулась, пнула меня ногой и лихой козой перескочила через задний борт. Её тёмная фигура ещё долго стояла в жёлтой пыли.

Спустя несколько часов пыльная дорога закончилась, упёршись в настоящее шоссе. Издалека мне почудилось, что это обычная асфальтовая трасса, но по мере приближения я увидел, что дорога состоит из немного отличающихся по цвету каменных плит. Это событие вывело меня из мрачной меланхолии и заставило привстать на козлах. Ровная, практически чёрная дорога.

Повозка сделала небольшой прыжок, её мотнуло, и привычная за долгие недели путешествия тряска превратилась в плавную езду. Слышен был лишь монотонный скрип колёс. Когда весь караван выбрался на шоссе, Синдар скомандовал остановку. Возницы достали какие-то горшочки и зачем-то полезли под повозки. Я спрыгнул с козел, и дорога ударила в ноги. Это было удивительное зрелище. Ровные, бесконечные ряды плит, уложенных так плотно, что зазоры были видны лишь вблизи.

С материалом дороги я определился быстро. Это был базальт. Камень чуть тяжелее и твёрже гранита. Насколько я мог довериться своим познаниям, разновидность такого базальта называлась трапп. Чуть пористо-зернистый, матово-графитовый. Я прошёлся по двум плитам, меряя их своими обычными шагами. Одинаковые. По одному образцу. Шестнадцать шагов в длину, восемь в ширину. Восемь на четыре метра. Примерно. Дорога имела в ширину аж пять одинаковых плит. Стало быть — двадцать метров. Центральная часть имела намного более светлый оттенок и блестела мириадами блескучих включений. Странно.

Я слез с дороги и попытался прикинуть толщину дорожных элементов. Над поверхностью земли они выступали на целых две ладони. Поковыряв ножом землю, я убедился, что и в глубину они уходят не меньше.

— Олег! Мы собираемся ехать дальше.

— Синдар, дай мне ещё минутку, пожалуйста!

— Ну хорошо. Что ты пытаешься откопать?

— Я хочу понять, насколько глубоко они уходят в землю!

— А… Вот настолько, — Синдар развел руки в стороны.

— Так глубоко⁈

— Да. Олег, если это всё, что ты хотел понять, забирайся в повозку. Дальше будет река и длинный мост. Ты сам сможешь увидеть всё, что захочешь.

— Мост? Тоже из камня? Такого же, как этот?

— Да.

Я забрался в повозку и снова посмотрел на дорогу. Каждая из плит была уложена вразбежку, как кирпичная кладка. Сдаётся мне, что каждый шов так же идеален, как и остальные. Не более сантиметра. Средний вес кубического метра траппа — около трёх тонн. Если принять то, что мне показал Синдар, за метр, то в одной плите — тридцать два куба.

Я встал на козлах во весь рост и посмотрел назад и вперёд. Дорога была ровной, точно натянутая струна. Но и это было не самым удивительным. Кажется, дорога шла на одной высоте везде, игнорируя складки местности. Через час я в этом убедился. Местность вокруг постепенно понижалась, а вокруг дороги появилась большая покатая насыпь. Мы ехали будто бы по вершине огромной стены. На мой взгляд, до земли было не меньше чем с крыши семиэтажного дома.

Впереди замаячила река. Самая широкая из тех, что я видел в этом мире. Навскидку — не менее пятисот метров. Я не выдержал.

— Синдар! — заорал я, пытаясь докричаться до головной повозки.

— Да, Олег?

— Давай остановимся у реки! Я хочу всё рассмотреть как можно лучше!

— Хорошо, но сначала мы пересечём мост! Там караван встанет на обед!

— Спасибо!

Когда мы добрались до реки, я принялся считать плиты с краю. Одна, две, три… Сто шестьдесят четыре. Более полутора сотен плит от начала моста до его конца. До глади реки в середине было не менее тридцати метров. Дорога не повышалась и не понижалась. Я был почти уверен, что если расположить строительный уровень вдоль шоссе, пузырёк останется по центру.

Местность постепенно повысилась, и впереди я увидел ещё более удивительное — ответвление каменной дороги и… парковку. Будто бы съезд к торговому центру. Я почти ожидал увидеть какой-нибудь мегамолл, но его не было. Вместо этого на площади стояли огромные каменные столбы. Через равные промежутки. Высота была непонятна, рядом не находилось ничего привычного для сравнения, ясно было лишь одно: они были очень высокими. Столбы имели каменные основания в виде ступенчатых пирамид из трёх ступеней и возвышались над местностью, как ряды многоэтажек жилого района.

Когда мы добрались примерно до середины этой колоннады, караван добрался до съезда и свернул направо. В полотно дороги просто встроились такие же кирпичи с перевязкой, как будто опытный каменщик любовно уложил примыкание арки к карнизу и вставил по краям несколько кирпичиков, обрезанных по диагонали, с аккуратненькими вставочками из маленьких треугольников. Колонны стали ближе. Молча наблюдая за приближением циклопического сооружения, я увидел то, что поразило меня в самое сердце. Да ну нафиг! Каждый столб был монолитом.

Я схватился за голову. Яскет с тревогой посмотрел на меня.

— Тебе нехорошо, Олег?

— Нет, дружище. Голова просто разрывается.

— Я сейчас! Держи!

Юноша перебросил мне вожжи и стремглав кинулся в фургон. Я не обратил на это особого внимания, продолжая задумчиво взирать на столбы, пока не почувствовал, как с меня сорвали шляпу, а на голову легла очень мокрая ткань и кусок верёвки.

— Яскет, что ты делаешь?

— Сейчас, потерпи, я перевяжу твою голову, а как приедем в Румантар, быстро покажем тебя лучшему демартану, Олег!

— Эээ… А зачем?

— У тебя слишком много мыслей, вот голова и лопается! Постарайся больше не думать, во имя богов! Сейчас я принесу смолу!

— Так, стоп. Не надо смолу, Яскет. Ничего не лопается. Просто не могу понять, как это всё построено.

Яскет, не обращая внимания, продолжал наматывать верёвку, шепча что-то про себя. Когда он упёрся коленом мне в плечо, чтоб потуже затянуть петли, я не выдержал и начал ржать, чем перепугал бедолагу ещё сильнее.

— Ай, разум уже вытекает! Синдар-ага, беда, беда!!!

Я с трудом успел натянуть вожжи, когда впереди идущая повозка внезапно остановилась. Прибежал встревоженный Синдар и Шангай с саблей наголо.

— Олег трескается! — навзрыд прокричал им Яскет.

И я не смог ничего возразить. И правда ведь сейчас тресну. Ну, или обоссусь.

— Кто трескается⁈

— Что случилось⁈

— Олег, как увидел гарум-адан, за голову схватился! Говорил я, он думает слишком много! Вот голова и не выдержала! Помогайте!

Лицо Шангая мгновенно стало белым. Через секунду я был выброшен из повозки и меня мотали уже в четыре руки.

— С… С… Стойте, с… Сс… скуки…

Я не мог вымолвить и слова, задыхаясь от хохота, а мою многострадальную черепушку продолжали заматывать, пока голова не стала напоминать огромный шар.

— Мне кажется, ему просто весело, — задумчиво произнёс Синдар. — Яскет, расскажи всё немного подробнее. Шангай, остановись, пожалуйста.

Меня обступили множество ног, весь караван собрался послушать рассказ Яскета:

— Едем мы едем, а Олег молчит и смотрит! Помните, как Томалан тогда? Молчит и молчит! И вот увидел гарум-адан, да как схватится за голову! Я спрашиваю: «Что случилось, Олег?» А он: «Голова разрывается»! Я вскочил, взял верёвку и начал мотать! А из него разум со смехом выходить начал!

Караванщики испуганно ахнули. Я завыл.

— Вот! Видите⁈ Даже верёвки не помогают! Надо смолой скорее все отверстия заткнуть!

— Яскет! Успокойся. Если мы заткнём ему все отверстия, Олег умрёт!

— Да… Хоть одно оставьте, пожалуйста, — смог выдавить я. — Хоть посру напоследок…

Наступила звенящая тишина. А затем раздались осторожные смешки. Мне удалось стащить с головы плотный тюк из верёвок и ткани. Я вытер слёзы и глубоко вздохнул.

Ко мне приблизились лица Шангая и Синдара и крайне внимательно уставились на меня. Я не выдержал и опять заржал.

— Синдар-ага! Сейчас весь разум со смехом уйдёт! Давайте хотя бы рот залепим смолой!

Я начал осторожно отползать от Яскета и ухватился за Синдара.

— Ты в порядке, друг мой?

Судорожно закивал. Ну их в баню, местные методы лечения. Я — за доказательную медицину!

Синдар удерживал взволнованного Яскета до тех пор, пока я не проржался.

— Ты успокоился, Олег?

— Да. Я в порядке, спасибо, что спас от Яскета.

Подросток с таким напряжённым вниманием вглядывался в моё лицо, что я не удержался, свёл глаза в кучу и высунул язык. Яскет набрал воздуха в грудь, чтобы опять завопить, но, осознав, что над ним шутят, выдохнул и обиженно отвернулся.

— Прости, дружище. Перепугал тебя. Но с чего вдруг ты взял, что я с ума схожу? То есть, разум из меня вытекает?

За него ответил Синдар:

— Случается, что на человека смотрят ашрайя, и он теряет разум, Олег.

— А смолой зачем конопатить?

— Это поверья. Но замотать человеку голову — помогает. Вспомни Басчи-Калан, Олег.

Вспомнив этот навязчивый, лезущий в голову шёпот и смутные картины, рождающиеся в голове, мне стало не так смешно. Действительно, Яскет ведь тогда замотал мою голову, и шёпот ушёл. Я поднялся и положил руку на плечо парня.

— Спасибо, Яскет. Ты старался меня спасти.

Тот повернулся и заулыбался легко, словно ребёнок.

— Я так испугался! Ты молчишь-молчишь и вдруг как схватишься за сосуд разума!

— Просто ваша дорога меня удивила. У нас тоже есть дороги с твёрдым покрытием, но сделаны иначе. А как строилась эта — я понять не могу. Кто её построил?

— Скорее всего, хафсат. Как и ту стоянку у леса. Мы никогда не видели живых хафсат, Олег. И прадед мой их тоже не видел. Никто из людей. Мы видели только тела их помощников. Они причудливы и странны. И устроены не так, как всё живое. В Румантаре есть тело одного из них. Многие люди приносят ему дары. Я покажу. Он удивителен.

— Было бы очень интересно взглянуть, Синдар. Мы уже встали на стоянку?

— Осталось проехать совсем немного. Стоянка впереди.

Вереница фургонов продолжала своё движение меж гигантских столбов ещё минут пять. Я выбрался наружу и принялся вычислять расстояния. Колонны были установлены на равных промежутках, и плиты изменили порядок укладки. Теперь они были сложены ёлочкой, образуя строгие геометрические узоры. Одна вдоль, другая поперёк. Пересчитав каждую, я выяснил, что между основаниями ровно восемь длин плит. Шестьдесят четыре метра.

Теперь высота… Я забрал из фургона шест с тряпкой. Мой рост — метр семьдесят восемь, с вытянутыми руками и если встать на носочки — двести сорок сантиметров. Моя стопа — сорок второго размера, двадцать семь сантиметров. Так. Я встал возле основания столба, положил шест вдоль его тени и поднялся на носочки, вытянув руки. Длины шеста не хватило. Чёрт. Ладно. Опустил руки и двигал ногой шест до тех пор, пока его конец не лёг ровно на макушку тени. Опустился и положил нож у стопы. Приставляя стопу одну впереди другой, выяснил, что в тени девять стоп и одна неполная.

Блин! Так… Считаем стопу пальцами. Два пальца от начала до конца стопы уместились ровно десять раз. Ага. Девять и шесть десятых стопы занимает моя тень. Сколько это в сантиметрах? Двадцать семь разделить на десять и умножить на шесть… Нарисовав в пыли столбик, я нашёл шестнадцать сантиметров и два миллиметра. Двести шестьдесят сантиметров — моя тень. Я отчертил линию на шесте и пошёл измерять тень столба. Поломав голову над вычислениями, я нашёл высоту столба в те же самые шестьдесят четыре метра. Солидно. Считай, двадцатиэтажный дом с техническим этажом впридачу.

Пока караванщики возились с обедом, за мной увязался Яскет.

— Что ты делаешь, Олег?

— Считаю.

Я направился к краю площадки, спрыгнул вниз и пошёл вдоль дороги. Когда вся плита выступила из земли, убедился, что под ними уложены всё те же плиты, продолжающие кирпичную разбежку. Стык верхней приходился на середину нижней. Но нижние плиты были чуть короче, и между двумя плитами находилась та, что уходила торцом вглубь дороги. Я добрался до полностью открытого третьего ряда и приставил шест, поставил ещё одну засечку. Так. Примерно метр. То есть каждая из них весит от девяноста до ста тонн. Я поглядел на выступающие вдалеке опоры моста. Не, не пойду. Вдруг они монолитные? Тогда мой разум через отверстия точно начнёт вытекать. Это что ж за техника тут применялась⁈

На обратном пути я обратил внимание, что структура блоков неоднородна. Боковые части были гладкими и плотными, а верхний слой имел структуру пористую и шершавую. Получается, порода явно не гомогенная. Не природная. Плиты выплавляли, и верхний слой дорожного покрытия вспенивали специально! Зачем? Ну очевидно же, чтоб создать максимальное сцепление колёс! Или нет? Столько вопросов…

Яскет молча следил за моими действиями и шёл рядом. Когда мы взобрались на площадку обратно, мне в голову вдруг пришёл ещё один тест. Сняв флягу с пояса, я вылил немного воды в метре от края платформы. Вода уверенно потекла к обрыву, впитываясь в пористое покрытие. Я подставил ладонь на ровный срез почти по пути лужицы. Тёмное пятнышко уже высохло, когда ладонь повлажнела. Я посмотрел на Яскета.

— Чего?

— Нет, ничего. Просто…

Поднявшись, зашагал к колоннаде. Длина основания столба была шестнадцать метров. Я забрался на верхнюю ступень и убедился, что колонна имела сечение восемь на восемь. У них что, была метрическая система⁈ Откуда на неведомой человеку планете — метрическая система? Зачем нужна такая большая дорога? С какой скоростью нужно по ней перемещаться, чтоб эта сверхчеловеческая точность была оправдана⁈ Если одна плита весит сто тонн, то сколько мог увезти их транспорт, чтоб это было оправдано для таких расстояний? Пять, десять плит? Двадцать?!! Ответов не было. Я понял только одно: не знаю, кто такие эти хафсат, но очень сильно хочу это выяснить.

Мы пришли на стоянку каравана, где я поел, не чувствуя вкуса еды.

— Синдар, а почему мы остановились именно в этом месте?

— Пойдём, я покажу тебе.

Он поднялся, проследовал к невысокой квадратной площадке из монолитного камня и поманил меня. Я подошёл ближе. Посередине возвышения зияла большая круглая дыра, из которой тянуло прохладой. Я заглянул внутрь.

— Там вода, Олег. Это колодец. Смотри.

Синдар взял небольшое кожаное ведро и бросил вниз. Раздался звонкий плеск. Перебирая руками верёвку, он поднял ведро и показал воду. Кристально чистая и холодная, несмотря на жару. Прозрачная и вкусная. Мягкая. Без привкуса извести. Я наполнил флягу и умылся. Синдар вылил остатки ведра рядом с колодцем, и вода тут же впиталась в камень. Спустя некоторое время послышалась звонкая капель.

— Таких колодцев несколько. Смотри.

Я глянул в ту сторону, куда указывал торговец, и увидел ряд возвышений, сливающихся в ровную линию. Пересчитал ближайшие, потом пересчитал колонны. Один колодец в промежутке между двумя колоннами.

— Вода в них никогда не бывает мутной или несвежей. Летом она холодна, а зимой тёплая.

— Скажи, Синдар, а маарандар не могут сюда зайти? Я не увидел камней-хранителей нигде на стоянке.

— Тёмные, Олег, не могут подняться даже на дорогу старейших. За дорогой с этой стороны стоят поселения, где люди не видели ни одного маарандара и интави, ни одного ишмаатар, даже во время войны. Только отряды чёрных пауков могли пересечь дорогу древних. В Румантар не заходил ни один тёмный. Сами стены хранят его жителей.

— Чёрные пауки — это прошлые подземники?

— Да, именно их отряды крали детей из поселений.

— Много таких дорог по стране? И городов, построенных хафсат?

— Нет. Всего два. Но есть ещё их дома и какие-то странные пещеры. Большая дорога только одна, хоть и имеет малые, ведущие к ней. На том конце дороги стоит Рандалар, на этом — Румантар, здесь море, а там горы. Но есть другие старые города, которые строили иные.

— Иные?

— Не Тёмные и не Хафсат. Нам о них ничего неизвестно. Многие считают, что эти города возводили ашрайя, другие говорят, что они захватили и прокляли их. Потому они и зовутся проклятыми. Люди в них не живут.

— Синдар, скажи, а как долго нужно ехать, чтоб из Румантара приехать в Рандалар?

— Если ехать быстро и не везти много груза, то тридцать один день.

— Ого! А мы бы за сколько доехали?

— Дней на шесть дольше.

— А сколько ещё таких стоянок на пути?

— Всего две. Обе на одинаковом расстоянии от городов. Шесть-семь твоих часов перехода.

Да. У местных жителей не было делений на часы. Как-то во время привала Синдар объяснил мне, что сутки в этом мире занимают всего четыре времени. Дэй, Накт, Ман, Хас. День, ночь, утро, вечер. Больше временных промежутков не делали. Лишь уточняли время встречи по висящему солнцу либо луне. Махнул рукой туда, где должно висеть солнце, и всё. Плюс-минус два локтя. Жизнь здесь носила оттенок неторопливости, и часов, а уж тем более минут, никто не считал. Путь каравана измерялся днями и неделями, состоящими аж из девяти дней. Времён года было тоже четыре, как и у нас. Только назывались они иначе: лето было попросту — Мангас — время солнца, зима — Нартан — время луны. Весна звалась — Кадан, что означало посев. Осень — Талва — прохлада. Дочь Ханвара получила имя в честь осени, как раз по причине времени рождения.

А сам Ханвар был назван в честь сорта чая. Понятия не имею, почему. В принципе, понятие часа Синдар усвоил легко и даже счёл удобным, а вот минуты и секунды показались ему излишеством. Кстати, я попал в этот мир в конце весны. Сейчас же, спустя два месяца, стояло лето. И до его конца оставалось много. Сколько, понятия не имел никто. Как прохладно станет, так и осень. Как потеплеет, так и посев. Чего заморачиваться?

Я прикинул в уме дневной переход каравана. Мы проходили в среднем около тридцати-сорока километров в день, в зависимости от спешки и качества дороги. Значит, между Румантаром и Рандаларом было более тысячи километров. Две стоянки. Дорога явно строилась не под нужды тяглового транспорта. Тогда зачем нужны стоянки? И колонны? И с какой скоростью двигались хафсат?

— Синдар, а на чём ездили хафсат? И как быстро?

— Я не знаю, Олег. И никто не знает. Многие считают, что они создавали коней из металла и камня. В сказках говорят, что герои могли за день посетить оба города. В Румантаре есть подземелье с висящей лестницей.

— В смысле, верёвочной? Или из железных тросов?

— Железных тарософ?

— Ну, верёвки из железа.

— Цепи?

— Нет, не цепи. Такие маленькие проволочки, свитые в железные верёвки.

— Никогда не видел такого чуда! Нет, Олег. Просто висящая лестница из камней.

— В смысле, камни просто висят в воздухе⁈

— Да, просто висят. И не падают. Ступени слишком большие для человека, поэтому прадед калдэри сделал поверх камней деревянную лестницу.

— И давно они висят?

— Всегда висели.

— Замечательно.

Синдар улыбнулся и ушёл.

Я встал и направился к колонне. Обошёл по кругу. Основание из трёх ступеней было полностью монолитным, но я не обратил внимания в прошлый раз, составляло ли оно одно целое с колонной. Покряхтев, снова взобрался на шершавую первую ступень, затем на вторую и, наконец, на третью. Между верхней площадкой и колонной был шов. Получается, колонну просто вставили в основание, как шип в паз. Я прикинул вес колонны. Двенадцать тысяч тонн. Это только надземная часть. Ничего сложного, если ты умеешь заставлять камни парить над землёй столетиями. А зачем нужны эти колонны? Я поглядел сверху на плиточное поле, ощущая лёгкий ветерок на лице. Мне кажется, или плиты между колоннами имеют другой цвет? Да, определённо. Есть какой-то непонятный узор. Вон те шесть вообще светлые. Эх, забраться бы на самый верх этого столба да поглядеть на картинку с высоты…

— Олег! Мы собираемся, слезай!

Я помахал Яскету и слез вниз. В голове смутно ворочалась какая-то мысль. Какая-то догадка смутно брезжила в голове, но неизменно ускользала, помахивая хвостом, словно наглый кот на заборе. Мне непременно нужно взглянуть на эту площадку ещё хотя бы разок.

Караван выехал.

Покачиваясь на козлах, я постоянно оборачивался и смотрел на оставленную нами площадку. До тех пор, пока верхушки колонн не скрылись за горизонтом. Мерный перестук лап ящеров и скрип колёс убаюкивали меня. Идеально прямая дорога позволяла повозкам ехать так плавно, что я на мгновение ощутил себя в родном южном транспорте. Там тоже редко встречались маршрутки с кондиционером, и солнце жарило неимоверно. Здесь у меня, правда, было некоторое преимущество. Сидеть на козлах и ощущать кожей лёгкий ветерок было намного приятнее, чем пытаться поймать лицом прохладу сквозь щель окошка. Я вспомнил бесконечные пробки на улицах родного посёлка в летний сезон. В носу немного защипало. Ох уж этот наш неторопливый южный посёлок. Шашлычные и орущие колонки на каждом углу. Бесконечные стада отдыхающих, перемещающие свои телеса в разноцветных купальниках, сандалиях и панамах. Никто никуда не торопится. Чего я по стране мотаться-то начал, спрашивается? Устроился бы матросом-спасателем, накопил бы денежку на аренду кафе или банан какой… Скучно становится быстро, правда. И зимой совершенно другая картина. Зимой посёлок превращался в город-призрак. Путёвая молодёжь уезжала в города, кто работать вахтой, кто учиться. Непутёвая бухала и торчала. Я как раз зимой и свалил на первую вахту после армии.

Пейзаж, меж тем, постепенно менялся. Появились маленькие рощицы, холмики, каменистые проплешины. Степь перестала издавать густые пряные запахи, сменившись влажной прохладой. Солнце опускалось, но, в отличие от предыдущего пути, караван, похоже, и не собирался искать стоянку.

— Мы не будем останавливаться на ночлег, Яскет?

— Нет, Олег. Мы приедем в Румантар ночью. Дорога безопасна. Звери сюда почему-то не заходят.

— Но ведь темно, так можно и съехать вниз?

— Не-е. Смотри на дорогу, как Мангас скроется.

Я послушно уставился на дорогу, подспудно ожидая, что с наступлением сумерек, возможно, вылезут волшебные фонари и осветят дорогу. Но нет. Всё оказалось намного проще. Как только солнце скрылось за горизонтом и ночь потихоньку начала наползать на мир, дорога засветилась. Точнее, светилась лишь центральная полоса и края дороги, подозрительно напоминая дорожную разметку нашего мира. И чем гуще становилась ночь, тем ярче было свечение. И не фосфорным тускло-зелёным, не ядовитым светом радиоактивной флюоресценции, а матовым белым неоном. Над головой послышалось жужжание насекомых. Я поднял голову. Разнокалиберные мотыльки и жуки кружили над моей головой, не смея опускаться к самому полотну. Будто их сдерживал невидимый купол примерно в шести-семи метрах от дороги. Я хмыкнул. Хафсат явно любили комфортные путешествия, где ничто не отвлекает от езды. Или всё же полёта? Я всмотрелся вдаль. Где-то там мерцали огни большого города.

— Это Румантар, Яскет?

— Ага. Его видно издалека.

— Прям как у нас.

— Неужели у вас все города светятся?

— Да, все. Даже маленькие.

— А на подъезде к нашему дому только путевой огонь видно. Так светятся только два города.

— Он красивый, этот Румантар?

— Да, наверное. Но мне гораздо больше нравится наш дом.

Яскет вздохнул.

— Мама, наверное, сейчас воздушное тесто ставит… Сестрёнки ей помогают. Доят коз.

— Ты давно не был дома?

— Давно. Больше двух сотен дней.

Яскет снова вздохнул и замолчал. Его явно накрыла тоска по дому.

— Вы после Румантара сразу домой?

— Нет. Потом пройдём полукругом, заедем ещё в два городка и три деревни. Дней пятнадцать ещё.

— Так Румантар — ваша столица?

— Столитса?

— Город, где живут самые главные люди в стране. Пишут указы.

— А, нет. Наш калдэри зимой живёт в Рандаларе. Когда нет морской торговли. Румантар — главный порт. Вроде, получается, он столитса. Но калдэри живёт в двух городах. А ещё он ездит по стране.

Мы помолчали, глядя на мерцающие огни.

— А нас вообще пустят ночью в город?

— Конечно. Войны сейчас нет, а тёмные и ашрайя в город войти не могут. В Румантаре два рынка, дневной и ночной. Торговцы могут приехать когда угодно. Пошлину плати — и всё.

— Хорошо. В таверну тогда поедем?

— Ага. А потом — в бани. Бани тоже всегда работают. Туда все ходят. Весь город. И знать, и торговцы, и караванщики. Очень красивые и удобные. Многие торговцы не на рынке сделки заключают, а в банях. Синдар тоже пойдёт по знакомым в банях.

— Хороший, наверное, город. Весёлый.

Яскет посмотрел на меня и мотнул головой.

— Ну да. Если ты не бедняк.

— Много бедняков?

— Много. Рыбаки, красильщики, прачки. Они живут за городом. Нищие и воры живут в порту. У меня в деревне не так. Все живут дружно. А там, если у тебя нет красивой одежды, ты никто.

— Столица нигде не меняется.

— Хоть и заработать там проще, но стоит всё очень дорого.

— Подожди, но Синдар говорил, что поесть везде можно за медяк?

— Можно. Но это не значит, что твоему медяку будут рады. Чтоб хорошо жить в Румантаре, в поясе должно звенеть золото.

— Понятно. Так вы недолго пробудете?

— Как Синдар скажет. Как торг пойдёт. Ты ведь собираешься открыть мастерскую?

— Ну да. Надо же начинать. Только привык я к вам и постоянной дороге.

— Мы тоже к тебе привыкли. Как ты там один будешь?

— Сам боюсь. Здесь хоть друзья. А там…

Я задумался. Действительно страшновато одному остаться. Люди чужие. Страна, законов которой я не знаю. В караване всё просто. Особенно, если его ведёшь не ты. А в городе я буду сам себе караван. Сам принимать решения, сам ошибаться.

— А когда вы вновь приедете в Румантар, Яскет?

— Доберёмся до дома и будем отдыхать. Не знаю, дней сорок, наверное. Как созреют плоды и зерно, выдвинемся. Это будет последний хадаш перед холодами. Но Синдар, наверное, ещё заедет к тебе. Или ты к нам приезжай, как разберёшься с делами.

— Постараюсь.

Громада города возникла как-то внезапно. Огоньки мерцали-мерцали, и вдруг перед нами возникла стена. Нет, не так. СТЕНА! Куда бы ни упал глаз, везде я видел бескрайнюю стену с мерцающими то тут, то там огоньками. Я-то думал, что это светятся окна домов, но сами дома были скрыты этой громадой. Только какие-то жалкие лачуги светились россыпью огоньков в самом низу дороги. Раньше их даже не было заметно. За стеной возвышалось несколько изящных башен, что смутно белели на фоне чёрного неба. Кое-где на них заметны были огоньки. Стена города же была освещена довольно хорошо. Видны были огромные блоки из камня. Я бросил любые попытки подсчёта объёма камня, ушедшего на постройку этого монументального укрепления. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем более грандиозным казалось сооружение неведомых мастеров. Запахло морем и ещё чем-то не слишком приятным. Моя голова задралась всё выше, в попытке прикинуть хотя бы высоту титанической постройки. Так я и въехал в Румантар. С задранной до упора головой. Услышав какие-то смешки, я опустил голову и увидел стражников и какой-то народ, торопящийся на хорошо освещённой площадке перед воротами. Ворота, вопреки воображению, размером не впечатляли. Деревянные, распахнутые настежь, они были высотой ну максимум метров десять и на фоне монументальной ограды смотрелись маленькой калиточкой. Стража уже разговаривала с Синдаром, а один из зевак, одетый в неописуемые лохмотья, громко спросил:

— Что, впервые видишь сияющий город, деревня?

Вид у него был такой, будто он сам построил все укрепления города и теперь с гордостью смотрел на поражённых его величием путешественников.

Я коротко ответил:

— Да, я впервые в Румантаре.

Он захохотал и достаточно правдоподобно изобразил меня, задрав голову и открыв рот.

— Держи рот закрытым, чужак, а то в него могут и нагадить!

Компания из таких же оборванцев, как и он, с удовольствием заржала. Среди них находились как женщины, так и мужчины. Женщины выглядели весьма неопрятно. Волосы их были засалены, одежды грязны, у многих не хватало зубов. Я обратил внимание на руки оборванцев. У мужчин была странная, абсолютно белая и морщинистая кожа. На руках их частенько зияли открытые раны и ожоги. Руки женщин были красны и казались опухшими. Когда караван тронулся, в воротах показалась телега с какими-то мешками. Грубо перешучиваясь и поглядывая на меня, оборванцы подхватили мешки и отправились вниз с предвратной площадки.

— Кто это, Яскет?

— Прачки и красильщики. Каждую ночь они забирают одежду горожан, а потом приносят постиранные вещи. В город им входить запрещено.

— А как же они ходят на рынок?

— У них свой рынок, Олег. Я бы не советовал тебе ходить туда. Могут ограбить. И не только.

— Почему у мужчин такие странные руки?

— Во-он там стоят красильни. Это самое вонючее место в городе. Рядом с ними устроены прачечные. От постоянной возни с растворами и пребывания в воде руки красильщиков выцветают. Поэтому, даже если красильщик или прачка оденутся в красивые одежды, в город их не пустят. Руки их выдадут.

— Почему их не пускают в город?

— Они считаются грязными, Олег. Так же, как те, кто убирают нечистоты.

— Почему?

— Не знаю. Ну, от них воняет. Они постоянно болеют. Родиться в красильных трущобах — плохая судьба.

— Так только в Румантаре?

— Да. Здесь главные красильни в стране. Но уборщики нечистот считаются грязными везде.

— Тогда кто же захочет выполнять эту работу?

— Те, кому не повезло.

— Почему они не уйдут?

— Некоторые уходят. К охотникам, например. Но большинство остаются. У охотников ведь жизнь тоже не мёд.

— Ясно. И что, им никак не вырваться из трущоб?

— Можно. Но это редко происходит. К тому же, им всегда будут напоминать, откуда они пришли.

За воротами оказалась большая квадратная площадь, со всех сторон окружённая домами. Дома были построены впритык друг к другу, и между ними виднелись несколько довольно узких улиц. Когда караван въехал на такую улочку, на плечо мне упала крупная капля. Задрав голову, я обнаружил развешанное бельё на уровне третьего этажа и хлипкие деревянные мостки. В улочке было довольно темно. Миновав узкую каменную кишку, караван вышел на достаточно широкую улицу, где поместилось бы три повозки, поставленные рядком. Под колёсами были всё те же каменные, идеально ровные плиты, но обильно покрытые грязью. Я хотел было спросить Яскета, откуда взялась грязь, но сразу же получил ответ. В одном из домов распахнулось окошко, и оттуда вылился поток помоев прямо на дорогу. Только теперь я ощутил густую вонь.

— Бля.

— Ага. По утрам, едва рассветёт, по улицам ездят сборщики нечистот и собирают всё, что вылили за ночь. Ещё они покупают мочу.

— Мочу⁈ Покупают⁈

— Да. Её собирают в бочки и увозят в прачечные и красильни.

— Бр-р… Мне кажется, я буду стирать одежду сам.

— Ну, когда одежду возвращают, она пахнет травами и цветами, иначе бы никто не отдавал вещи прачкам!

— Да всё равно… Как-то не очень приятно, что твою одежду стирают в чужой моче… Своя ещё куда ни шло.

— Некоторые вещи вообще нельзя стирать.

— Как же её очищают? Магией?

— Хо! Если бы прачки владели магией, они бы не работали прачками! Я не знаю, Олег. У прачек свои секреты. И они их берегут.

Улица вывела на небольшую круглую площадь, и я увидел довольно странный дом. В высоту он имел три этажа, на уровне второго шла сплошная крытая галерея. Третий представлял собой отдельные башенки с балкончиками, а вот первый состоял из глухой стены с несколькими большими воротами. Синдар слез с повозки и уверенно постучал в центральную дверь. Двери отворились мгновенно, будто человек за ними стоял и ждал, пока Синдар соизволит постучать. Коротко переговорив с привратником, караванщик направился к крайним левым и постучал ещё раз. Ждать пришлось чуть дольже. Наконец из калиточки показался чрезвычайно угодливый толстяк в каком-то несерьёзном розовом одеянии, напоминающем пижаму. Он тут же окутал Синдара масляной заботой и бесполезной суетой. Поклонился, оббежал наш караван, всплеснул руками, промолвил что-то подобострастным голосом, а затем развернулся к двери и разительно переменился.

— Аманат! Аманат, где ты, гахское отродье? Не видишь, гости ждут!

Из глубин здания выкатился чумазый паренёк, по виду не старше Яскета, и принялся поспешно отворять ворота. Толстяк отвесил мальчишке пинка позолочённой туфлей и принялся поливать его отборной бранью.

— Спал опять, проглот бесполезный? Смотри, дождёшься у меня, отдам в Ямы! Живей давай, пошевеливайся! Гости ждут!

И тут же внезапно стал масляным и сладким, как лежалая халва из арахиса.

— Ах, почтеннейший Синдар тан Игламар, простите, простите, за эту картину, недостойную ваших глаз! Лёгок ли был ваш путь, о достойнейшей сын своего отца? Прошу же, прошу, поскорей входите! Лачуга ничтожного Парса всегда открыта для вас и ваших людей!

Угодливо изогнувшись, несмотря на своё брюхо, толстяк протянул руку, приглашая войти внутрь. Синдар, меж тем, улыбнулся и тоже отвесил поклон толстяку.

— Как вы можете так говорить, почтенный Парс! Как можно назвать лучшую гостиницу Румантара ничтожной лачугой? Нет, ваш дом достоин принять и калдэри со всей свитой, не то что мой жалкий караван! Рад видеть, что годы не властны над вами, а дело семьи процветает и благоденствует! Ваш отец гордился бы вашей сметке и умению вести дела!

Толстяк с удовольствием выслушал этот приторный спич, ещё раз поклонился и, подхватив Синдара под руку, утащил его внутрь.

Дождавшись, пока толстяк уйдёт, мальчишка подхватил за вожжи первого ящера и повёл фургон в ворота.

За воротами оказался узкий каменный коридор, в который едва-едва проходил фургон, но всё же проходил. Мальчишка шёл спереди, указывая дорогу. Миновав каменную кишку прохода, фургоны оказались в довольно просторном дворике, где их можно было составить рядком и выпрячь животных. Мальчишка безмолвно брал под уздцы очередного ящера и уводил куда-то со двора. Коней ему не доверили: каждый член каравана уводил лошадь собственноручно. Вся эта парковка заняла почти полчаса, и всё это время Синдар сидел вместе с толстяком на небольшой террасе, поглядывал на нас и вёл неспешную беседу. Когда с транспортом было покончено, служка проводил нас на второй этаж, где нам была предоставлена просторная комната типа казармы, с десятками лежанок и выходом на галерею. Судя по всему, Синдар будет ночевать на третьем этаже, в той самой башенке, что я заметил, стоя у ворот. Караванщики быстро перетаскали пожитки на второй этаж, Шангай лично отнёс свои вещи и вещи Синдара на третий. «Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов, то нет цели! А когда нет цели…» — всплыло в моей голове. Закончив с размещением, мы собрались во дворе и строем пошли в полков… Общественную баню.

Утром мы вновь вернулись в харчевню здоровяка, где позавтракали и отправились смотреть дома. Адресов в привычном понимании здесь не существовало, потому с нами был отряжен пронырливый парнишка, сын Дамана, Бинсум. Взгляд у паренька был шалый, точно у мартовского кота, а кудри вились настолько же обильно, как и у громилы-повара. Идти ему явно не хотелось, но волю отца он нарушить не посмел.

«ОТВЕДИ СИНДАРА И ОЛЕГА К ДОМУ ПОДЛЕ ЛЕКАРНИ, ПОТОМ К ЗЕЛЁНОМУ…» — Даман на-гора выдал целый десяток точек с довольно смутными ориентирами, но, судя по уверенной походке мальчишки, найти их все было для него не слишком большой проблемой. Только он не очень хотел этим заниматься. Судя по тоскливым взглядам, которые он бросал на кучки ребятни, время от времени махая им рукой, крайне важных дел у него было много. Целый список. Вот он оскалился и показал неприличный жест одной компании, получив в ответ гримасы и такие же неприличные жесты. Кто-то даже спустил портки и показал Бинсуму задницу. Только наше с Синдаром присутствие помешало ему продолжить эту занимательную дуэль. Вслед нам засвистели.

Кривые улочки и неказистые дома Румантара составляли любопытный контраст с идеальной мостовой из плит. Город жил своей жизнью. Навстречу нам попадались горожане разного достатка: вот прошла довольно потрёпанная женщина в годах, таща на плече огромную корзину, вот обильно потеющий толстяк в невероятной пижаме с рюшами салатового оттенка и рулоном бумаги. Синдар поклонился ему, а толстяк окинул его пренебрежительным взглядом.

— Городской писарь, — прокомментировал Синдар, — важный человек.

Я кивнул и продолжил разглядывать обитателей города. Свежая и весьма юная девица, держа небольшую корзинку в руках, болтала о чём-то с двумя личностями, имеющими вид настолько разбойный, что я проверил, как там висит мой топор. Удобно достать? Миновав троицу, мы узрели ожесточённо спорящих мужчин в окружении зевак. Дело явно шло к драке. Мимо них проковыляла согбенная старуха. В ноздри ударил запах тухлятины, и мы перешли мостик над канавой. Зловоние было настолько плотным, что я постарался не дышать. Под мостиком берега покрывала обильная чёрная грязь.

Наконец, мы пришли ко двору странного заведения. Прямо на плитах сидели люди с перемотанными тряпками конечностями, кто-то щеголял обмотанной головой, кто-то глухо постанывал, кто-то сидел, отрешённо уставившись в стену.

— Лекарня, — сказал Бинсум. — Дом во-о-он там. Сейчас кликну кого-нибудь.

Дом был своеобразный. Он имел два этажа, балкон и шикарное крыльцо, но если смотреть из садика сбоку, то видны были облупившиеся стены, хлопающая ставня и густые заросли неизвестного кустарника. На стук в дверь нам открыла подслеповатая старуха, которая молча впустила нас внутрь. Когда-то дом был хорошим, и за ним тщательно следили. Но теперь он явно переживал упадок. Внутри пахло пылью и запустением. А ещё старуха издавала густой запах старости и несвежих тряпок.

— Как Макран помер, так и стало мне пусто. Мара всё никак не заберёт к себе. Решила дом продавать и к внучке ехать, — сообщила нам бабка.

Мы прошлись по пыльному залу, позаглядывали в комнаты, пощупали лестницу, пооткрывали рассохшиеся двери сараев.

— Сколько вы за него хотите, уважаемая? — спросил Синдар.

— Не меньше, чем пять риданов! — неожиданно бодро ответила старуха. — Вон, расположение какое!

До меня донёсся запашок от канавы. Взглянув на Синдара, я помотал головой. Мы распрощались и ушли. Бинсум тоскливо вздохнул.

— Даже если попадётся что-то подходящее, Олег, нужно осмотреть все дома, — сообщил Синдар на улице.

Сын Дамана посмотрел на него взглядом кота из Шрека, тяжело вздохнул и повесил голову. Синдар рассмеялся.

— Ну, дружок, не переживай так. Я дам тебе бинтар, когда мы закончим.

Бинсум вздохнул ещё пару раз и повёл нас дальше. Следующий дом мне понравился гораздо больше. Просторные комнаты, крытая галерея, кухня с печью из камня и огромный стол, весь изрезанный ножами. Во дворе стояло большое каменное строение. Нечто вроде амбара с высокой крышей и огромными брёвнами вместо стропил. Печку здесь явно можно было поставить. И стол для инструментов. Вон там место под ящики… Но владелец запросил аж двенадцать риданов и не уступал ни одного.

— Нет, уважаемые! Дом добротный! И канта не сброшу!

Мы с Бинсумом синхронно вздохнули и ушли. Следующие дома оказались гораздо хуже. Я уже устал бродить по городу, заглядывать в закоулки и оценивать возможные удобства и неудобства. Бинсум уныло тащился за нами, а на лице его возникла печать смирения, как у каторжника, тянущего за собой тяжёлый чугунный шар. Синдар окинул нас взглядом и улыбнулся.

— Предлагаю зайти в харчевню, выпить немного вара и перекусить. Не унывай, Олег. Думаю, мы вскоре найдём что-нибудь подходящее.

Я согласно мотнул головой, и тут, как по заказу, перед нашими глазами возникло заведение общепита. Как и везде, оно состояло из большой открытой террасы, накрытой тканевым пологом, печи, стоящей у задней части, и двух девушек-официанток. Я вообще в принципе ни разу не видел, чтобы еду в таких заведениях подавали мужчины. Не знаю, почему. Мы удобно устроились на подушках у низкого столика, и к нам тут же подошла симпатичная деваха с обнажённой по местной моде грудью. Я поймал себя на том, что уже начал привыкать и реагирую менее остро. Так, лишь чуть-чуть задержал взгляд на аппетитных полушариях и откинулся на подушку.

— Что вы хотите на обед, уважаемые?

— Кашу с мясом на всех, теппер-вар и немного сладостей нашему юному другу.

Бинсум слегка приободрился. Ну конечно, какой пацан не будет рад сладкому? Девушка кивнула и ушла. Спустя пару минут на столе стояла дымящаяся каша и неизменный кувшинчик с зелёным варом. Подростку поставили тарелочку с ломтиками фруктов в сахаре, а нам подали ещё большое блюдо со сложенными в четвертинки лепёшками и горкой зелени. Девушка принесла нам маленькие деревянные лопаточки, заменяющие здесь ложки, и мы приступили к еде. Каша у Ханвара, даже в походе, на мой взгляд, получалась гораздо лучше. Но свежая зелень компенсировала лёгкие недостатки.

Когда официантка пришла за посудой, Синдар расплатился и остановил жестом уже собравшуюся уходить девушку.

— Элени, прошу, подождите. Мой друг подыскивает себе жильё в славном Румантаре, мы уже посмотрели несколько домов, но пока не нашли подходящего. Быть может, вы слышали, что кто-то хочет продать дом?

— Сейчас я спрошу на кухне и вернусь. А какой дом нужен вашему другу?

Я на секунду задумался.

— В принципе, я не хочу никаких изысков. Главное, чтобы туда могла заехать повозка и моя мастерская никому не помешала.

— А ваше дело требует, чтобы рядом был источник воды?

— Да, было бы неплохо. Ещё от моей мастерской будет немного шумно и временами будет дым.

— Больше вони не будет?

Тут я вспомнил, что эксперимент с пурпуром ещё далёк от завершения, и отказываться от него я не собирался.

— Нет, что вы! Но лучше бы было свободное пространство, где можно вывесить что-то. Я тоже, эммм… Могу сделать что-то не слишком… ароматное.

— Хорошо. Я передам.

— Благодарю, элени, — Синдар коротко кивнул.

Девушка ушла, мы с Синдаром не спеша подтягивали вар, а Бинсум набил рот сластями и стал счастлив. Мы допивали вторую чашку, когда к нашему столику подошла вторая девушка, чуть старше, чем первая.

— Доброго и хорошего дня, достойные, — девушка коротко поклонилась. — Маатана сказала мне, что вы ищете дом и место для мастера?

— Да, элени. Мой друг хочет открыть дело в славном Румантаре.

— Мне кажется, я знаю подходящее место. За городом из портовых ворот есть дорога, уходящая в горы. Если пройти по ней две тысячи шагов, вы найдёте овечью ферму старого Лада. Он когда-то делал сыр и привозил его в город на рынок, но с тех пор, как его старший погиб вместе с семьёй, а младший пропал, уйдя в море, старый Лад делает меньше сыра и продал часть стада. Кажется, он говорил, что хочет продать дом и уехать за город выращивать фрукты. Ещё вы можете сходить к Эманти за старым рынком. У неё тоже есть слишком просторный для неё одной дом, и она желала бы жильё поменьше.

— Благодарю, элени. Мы обязательно к ним заглянем.

Синдар подмигнул мне и взглянул на насупившегося Бинсума.

— Думаю, мы уже можем отпустить нашего помощника, Олег. Сходим туда сами.

Наш кучерявый гид воссиял будто солнышко. Синдар коротко хохотнул и протянул ему серебряную монетку.

— Держи, мы скажем твоему отцу, что ты честно исполнил его приказ.

Парняга заулыбался во весь рот, схватил монету, сгрёб остаток сладостей и моментально испарился.

Солнце стояло уже высоко и слегка склонилось к закату. Допив вар, мы вышли из харчевни и неспешно направились к району старого рынка. Не знаю, чем старый рынок отличался от нового, но плиты в этом районе сменились на утоптанную землю и вкрапления булыжника. Кругом была зелень. Синдар раскланивался с местными стариками, сидевшими в теньке у входа в лавочки, иногда останавливаясь и заводя разговор. Те охотно вступали в беседу и живо рекомендовали своих знакомых, узнав, какое дело привело нас сюда. Таким образом мы нашёл ещё с десяток адресов и, наконец, добрались до дома старухи Эманти.

Ну, что сказать. Дом мне понравился. Мощёный булыжником двор с каменным забором и большими воротами в арочном въезде выглядел внушительно. Во дворе обнаружилась капитальная пристройка и глубокий колодец. Половину двора накрывала обширная тень от гигантского дерева, слегка напоминающего сливу. Не хватало только беседки с виноградом. Старуха просила за дом девять риданов, напирая на хороший район и кучу полезной растительности в огороде и садике. Синдар вежливо слушал и кивал.

— Да, уважаемая, я понимаю. И фруктовые деревья, и кусты — это очень важно. Мы обязательно к вам зайдём, если не найдём ничего лучше.

— Ха, лучше! Да если вы найдёте что-то получше, я, так и быть, скину вам целый ридан, сынки! Патар мой, он-то знал, как надо строить! И огород какой, а? Чего ноги бить зазря? Эх, берите за восемь! Вспомните потом бабушку Эманти добрым словом!

— Мы очень благодарны, Эманти-аба, и цена хороша, но посмотреть нужно весь товар, иначе я буду плохим торговцем.

— Аш, вот будто это мне надо! Идите тогда, но если не вернётесь, будете потом сыпать песок на голову и причитать, что вас покусал пьяный гах! Только дурак не купит такой дом!

С трудом вырвавшись от боевой бабки, мы переглянулись и рассмеялись.

— Дом и правда хорош, Синдар. Только вот денег у меня наберётся как раз девять риданов, а мастерскую ещё нужно обустроить. Да и есть что-то нужно.

— Олег, не переживай. Уж голодным ты не останешься. Я дам недостающую сумму, а Барнут наверняка не откажется ссудить тебя деньгами на то время, что ты запустишь мастерскую. Не забывай, это наше общее дело.

— Я понимаю, Синдар, и очень благодарен за это. Но ты прав. Нужно посмотреть всё. Как там зовут этого старика?

— Лад. Старый Лад. Ну что ж, пойдём к портовым воротам. Остальное можно глянуть и завтра.

В порту Румантара царила оживлённая суета, несмотря на палящий зной и отсутствие тени. Приближаясь к воротам, я внезапно ощутил нечто громадное и полное спокойствия. Море. Я глубоко вдохнул запах водорослей, старого дерева и пеньки. В лицо мне тут же прилетел лёгкий ветерок и взлохматил волосы, сорвав шляпу. Поймав её за поля, я широко улыбнулся. Вот чего мне не хватало все эти долгие дни скитаний. Оно, казалось, тоже улыбнулось мне и подарило душе ощущение безмятежности. У причалов стояло целых пять кораблей на разгрузке. Единственное, чего мне не хватало, так это криков чаек. Море этого мира было слишком тихим.

Мы повернули направо. По пути нам попалась пара рыбаков, которые подтвердили, что к старому Ладу идти, и махнули руками. Дорога состояла из утоптанных мелких камней и постепенно забиралась выше.

— Повозки точно проедут, — сказал Синдар, — но место на отшибе.

Я пожал плечами и посмотрел через левое плечо. Море играло солнечными бликами. Берег и каменистый пляж находились в сотне метров под дорогой. Чуть ниже, по пологому склону. Дорога вильнула раз, другой, море исчезло за спиной, и мы поднялись на плато. Спустя некоторое время я увидел постройку, стоящую слева, подле горы. Строение было не слишком аккуратным. Видно было, что его строили из того, что нашлось под рукой. Камнем в избытке снабжала гора. Крыша была собрана из жердей, досок и укрыта тростником или чем-то подобным. Камни скрепили глиной и побелили известью. Перед домом, под навесом, была устроена завалинка из камней и глины. На ней сидел старик и смотрел в сторону моря. Между домом и морем было небольшое пастбище, по которому гуляли меланхоличные овцы. Мы переглянулись и направились к дому.

Услышав скрип камня под нашими ногами, старик медленно обернулся. На голове его красовалась большая шапка из овчины, здорово напоминающая папаху.

— Мир и благо твоему дому, Лад-баси.

Старик молча кивнул.

— Мой друг хочет открыть дело в Румантаре и подыскивает жильё. В харчевне нам подсказали, будто вы хотите продать дом и переехать. Это так, достойнейший?

— Это вам Нарину сказала. Она дружила с моей невесткой.

— Мы не спросили имени, уважаемый. Девушка работает подавальщицей в харчевне у старого рынка.

— Точно. Ну, раз уж пришли, смотрите. Вы голодны?

— Нет, Лад-баси.

— Что ж, тогда всё равно отведайте хотя бы по кусочку сыра. Боги нечасто посылают мне гостей.

Старик тяжело поднялся и пошёл под навес. Мы двинулись за ним. В столбах тут и там торчали деревянные колышки, на которых висели различные верёвки, вязанки трав и конская упряжь. Интересно, где же лошадь? На пастбище я коней что-то не заметил. Старик подошёл к потемневшей от времени полке, взял доску, что-то завёрнутое в тряпицу и прошёл за дом. На заднем дворе стояла беседка из жердей с вьющимися по ней растениями, огромный камень, заменяющий стол, и несколько деревянных чурбачков вместо стульев. Лад взял кувшин и подошёл к небольшому каменному резервуару с водой. Из ёмкости вытекал ручей, который бежал по двору дальше в сторону пастбища. Зачерпнув воды, старик поставил кувшин на стол и развернул тряпицу. Достав из-за пояса нож, старик нарезал сыр, по твёрдости не слишком уступающий камню, и налил воды в медные чашки.

— Я бы поставил вар, но разводить огонь слишком долго. Но вода у меня ключевая, из сердца горы. В Румантаре такой не сыскать. Пейте, ешьте, а потом посмотрите дом.

Я осторожно откусил кусочек сыра. Он был очень солёный и имел зернистые гранулы, которые будто кристаллы перекатывались на языке. Отхлебнул немного воды. Она оказалась настолько холодной, что у меня заломило нёбо и зубы.

— Вот, держи травку, — сказал старик и отщипнул листок прямо с беседки.

Трава оказалась пряной, острой. Чем-то похожей на тархун или крессалат. В нос ударило терпким запахом. Как горчицей или хреном.

— Ух! Как называется эта травка, Лад-баси?

— Это умбал. Растёт очень высоко и питается снежной водой. Но моя старуха посадила его здесь, у ключа, и он прижился.

— Никогда такого не пробовал! Очень вкусная травка.

Старик усмехнулся и промолчал. Так, молча, мы съели по кусочку восхитительного сыра и запили его хрустальной водой.

— Можно посмотреть дом, Лад-баси?

— Смотрите. Я посижу здесь. Лестница под навесом.

Мы вернулись под навес, где разглядели лестницу на второй этаж. На первом этаже была кухня с двумя маленькими окошками и большое прохладное пустое помещение с дверью без окон. На втором этаже было четыре комнаты. Три просторные комнаты были покрыты пылью. Под ногами был пол из плоских камней, стояла неказистая мебель. В одной из комнат стояла большая двуспальная кровать, сундук и шкаф. В другой — две маленькие кровати. На полу лежала игрушка — кукла из ткани с раскинутыми ручками. На тряпичном лице были нарисованы краской два глаза и задорная, но слегка кривоватая улыбка. Я осторожно поднял куклу и положил её в кроватку. Третья, самая маленькая, была с наглухо запахнутыми ставнями. В ней стояла лежанка, тяжёлый деревянный стул и стол у окна. Окно выходило на море. Я присел на стул, положил руку на стол и посмотрел в окно. Низко висящее солнце прокладывало по морю ослепительную дорожку. И тут меня настигло дежавю. Точно так же я, бывало, сидел у окна в родительском доме и смотрел на море вместо того, чтобы делать уроки. Точно так же гора перекрывала мне часть обзора, и точно такая же солнечная дорожка пробегала до поляны, на которой мы гоняли мяч. В моих ушах отчётливо раздалось: «Сева, давай выходи, твоя матушка свалила!» — и я прерывисто вздохнул.

В четвёртой комнате обитал сам старик. Здесь тоже была широкая кровать с шерстяным одеялом, стоял ещё один сундук и тяжёлый комод. На комоде стояли резные фигурки зверей.

Я спустился вниз.

— Лад-баси, а что за комната на первом этаже, где нет окон?

— А. Сыроварня. Возьми лампу в углу и посмотри. Там спуск вниз. Сыры я выдерживаю внизу.

Синдар нашёл какую-то плошку, наполненную маслом, и затеплил в ней огонёк. Странно, что у старика не было уже привычных световых камней. В комнате было тихо и пусто. На полу стояло несколько деревянных кадок, в углу находилась огромная печь с медным котлом. В полу у дальней от входа стены был огромный распашной деревянный люк с железными кольцами вместо ручек. Раскрыв его створки, мы увидели вырубленную в камне лестницу. Ступеньки не отличались гладкостью, имели разный размер, и каждая обладала уникальной формой, поэтому приходилось спускаться крайне осторожно. Заметно было, что когда-то это было входом в естественную пещеру, который кто-то, затратив немало сил, серьёзно расширил. Внизу оказалось довольно большое помещение. Кое-где о потолок можно было разбить голову остатками сталактитов. В стенах имелись долблёные ниши, в которых лежали сыры. В помещении было холодно. По одной из стен стекала вода, которая уходила по довольно глубокому искусственному руслу. Не было ни запаха плесени, ни спёртости воздуха. От дальней части помещения веяло морским воздухом. Подняв лампу повыше, мы смогли разглядеть узкий ход, ведущий дальше в темноту. Именно в него и стекала вода. Минуту мы смотрели на отблески пламени на камнях, а затем вылезли обратно.

— Ну как тебе, Олег?

— Даже не знаю. Построек под мастерскую я здесь не заметил. Но вот сам дом мне понравился. Надо узнать у старика, сколько он просит за него.

— Дом понравился? Но мы видели гораздо лучше, Олег.

— Да знаю я. Просто мне здесь нравится.

— Ну… Это важно. Осталось узнать цену.

Мы выбрались из тёмных глубин погреба и отправились к пастуху. Старик сидел у стола молча и, казалось, совершенно не интересовался результатом осмотра.

— Лад-баси, ваш дом очень уютный.

Старик удивлённо приподнял бровь.

— Да?

— Мне понравилось. Скажите, сколько вы хотите за него?

Старик пожевал ус и произнёс, будто бросаясь в воду с обрыва:

— Четыре ридана! — помолчал и добавил: — Вместе с сыродельней и овцами.

Мы с Синдаром переглянулись.

— Овцы мне не слишком нужны, уважаемый. Мне нужно жильё и место под мастерскую.

— Четыре ридана! — старик сдвинул брови, как партизан, обороняющий родную деревню от немцев.

— Хорошо, — сказал я.

Синдар возмущённо посмотрел на меня. А старик растерялся.

— Так это… Ох.

Он опустил голову и глубоко задумался. Ладонь его, лежащая на узловатом посохе, задрожала. Целую минуту он хранил молчание, а затем поднялся и ушёл. Мы, недоумевая, переглянулись. Лад вернулся с двумя крупными сырами и протянул их нам.

— Уважаемые… Я вот всё сидел на завалинке, смотрел на море, что отняло у меня сына, и горько мне было. Думал продать дом, купить сад подальше от Румантара…

Он прервался и вздохнул.

— А как до дела дошло, понял, что не могу. Вдруг…

Он опять замолчал. Глаза его устремились на спокойную бесконечную гладь воды. Солнце почти коснулось моря, и вокруг вдруг застрекотали первые ночные цикады.

— В общем, простите старого дурня. Вот. Возьмите сыры за беспокойство. Больше у меня ничего нет.

Я сидел, держа в руках круг каменного сыра, и сердце у меня внезапно защемило. А потом в голову стукнула неожиданная мысль.

— Лад-баси… Тогда у меня есть другое предложение…

Старик внимательно посмотрел на меня.

— А что вы скажете, если я куплю у вас половину дома?

— Как это?

— Ну… Вы будете жить тут. А я буду жить в другой комнате. Той, что слева. Маленькой. А если ваш сын вдруг вернётся… Ну… Либо куплю вторую половину, если вам понадобятся деньги, либо вы вернёте мне часть, и я уйду. Только мне мастерскую нужно построить. А вот с ней… Ну… Решим что-нибудь…

Речь вышла скомканная. Да я и сам толком не знал, чего я хочу. Над столом повисла тишина. Старик опёрся на посох и долго стоял молча. Синдар сначала удивлённо посмотрел на меня, а затем его лицо озарила широкая улыбка. Он откинулся на травяную стену беседки и, всё так же улыбаясь, переводил взгляд с меня на старого пастуха. Тот заметил улыбку караванщика и сурово насупился.

— Вот что… Не надо денег тогда. Живи. Строй свою мастерскую, где хочешь. А там видно будет. И ещё помогать мне будешь, понял?

На душе вдруг стало очень легко.

— Буду, Лад-баси! Только сыры я варить не очень умею. Придётся учить! И за овцами я как-то не ходил… Ну, не пришлось.

Синдар расхохотался. Старик сурово на него зыркнул и медленно, с достоинством ответил:

— Научу. Хорошо научу. А ещё… Похоронишь меня. Если сына не дождусь.

— Живите долго, Лад-баси! Олег всегда приносит удачу! Может, и вернётся ваш сын!

Старик протянул мне дрожащую руку, и я уж было хотел осторожно её пожать, но он ухватился неожиданно крепко. Как тисками сдавил. Ого! А дедуган ещё крепкий! Синдар сверху обхватил обе наши руки, потряс и продолжил хохотать.

После нашего договора со старым Ладом мы вернулись в гостиницу, а наутро вновь посетили Дамана, где Синдар в красках поведал историю с приобретением жилья. Даман долго хохотал, а потом так приложил меня по плечу, что оно онемело.

— МАСТЕРОВ Я ТЕБЕ НАЙДУ!

И всё завертелось… Через сутки я познакомился с местным бригадиром строителей — крепким суровым парнем по имени Бидал. Тот прошёлся со мной до жилища старика, цокая языком оглядел постройку и посоветовал обновить кровлю. Затем оглядел скопища валунов, скатившихся с горы, и сообщил, что проблем с материалом для постройки мастерской не будет. Потом извлёк из мешочка для артефактов странный камень, вспыхивающий время от времени загадочными символами, прошёлся по пастбищу туда-сюда и, ничего не сказав, ушёл. Вернулся с двумя крепкими парнями, которые несли на плечах лопаты. Указал им место, и они начали рыть.

— Бидал, а чего они роют там? Мастерскую же в другом месте ставим?

Бригадир посмотрел на меня как на слабоумного и сообщил:

— Везти глину издалека дорого. Там — глина.

— Ааа, — сказал я.

— Здесь мы сделаем ещё одну яму. Для пережога.

— Чего?

Бидал вновь осмотрел меня и сообщил:

— Известь покупать тоже дорого, — он махнул рукой в сторону горы, — известняк. Пережжём. Известь.

— Ааа, — сказал я. А потом отошёл в сторонку. Мастер, как говорится, есть и не… Чего лезть?

Пока парни рыли яму, к нам присоединились ещё несколько мужиков. Старшим у них был крупный седобородый детина, с которым сам Бидал общался невероятно тактично. Это был старшина каменщиков Эллидан. Глядя, как его подручные таскают камень и чёткими скупыми ударами превращают бесформенные глыбы в ровные прямоугольники и пластины, я залюбовался.

Работа их казалась каким-то чудом. Вот камень, вот обыкновенное зубило с широкой лопаткой, один чёткий удар — и открывается ровная грань будущего блока. Да, до работы хафсат с их идеальными формами мужикам было далеко. Но если сравнить с современными каменщиками моего мира, мужики дали бы им сто очков вперёд. Вместо нудной возни и пылящей часами болгарки — один чёткий удар. Чудо просто.

Когда на полянке под стройку выросла горочка будущих блоков, Эллидан, руководствуясь одному ему понятными принципами, распределил блоки на три неравные кучки. Затем взял одного мужика с тачкой и направился к склону лично. Там он долго бродил среди каменюк, осматривая их настолько же придирчиво, как ювелир выбирает камни для будущего ожерелья. Наконец он выбрал и отметил каждый краской из специальной баночки на поясе. Вдвоём они взвалили первый на тачку и повезли к месту будущей стройки.

Тут ко мне подошёл старый Лад.

— Ты долго ещё мух есть собираешься?

— А? — глубокомысленно спросил я.

Старик вздохнул:

— Ты нанял бригаду. Чем кормить их будешь? У меня, кроме сыра, мало что есть.

— Ааа! — сказал я.

— Иди в харчевню, позови Нарину и договорись, чтоб они приносили обед каждый день, если ты не любишь готовить сам.

— Сейчас!

И я опрометью бросился в город. Пока нашёл харчевню, пока договорился и вернулся обратно, прошло часа два. За это время на площадке произошли значительные изменения. Место под стройку было очищено от растительности. Пучки травы аккуратно разложили на солнце, а меня уже дожидался Бидал.

— Пол будем каменным делать или просто землю утрамбовать? Каменный — дороже.

— Давай каменный. А насколько дороже?

— Смотри. Стены и кровля обойдутся в три лигура. Делаем пол из камня — ещё лигур. Просто утрамбовать землю — шесть бинтаров.

— Пусть будет каменный.

Бидал довольно кивнул.

— Печь говорил, будешь делать? Для обогрева или для работы?

— Для работы. Но печь будет делать мастер из Габан-Тави. Она для плавки нужна.

— Такое мы не сделаем. Подземники согласились делать печь людям? Это как же ты договорился? Дороже мастерской встанет?

Я вместо ответа снял мешочек с шеи и показал кольца дружбы с двумя домами подземников. Брови Бидала взметнулись в неподдельном изумлении.

— Значит, и правда ты — мастер, — он по-новому взглянул на меня, — а с виду совсем ещё сопляк. Металл плавить будешь?

— Не, — я отрицательно помотал головой, — но с металлом тоже работать буду.

— Ладно. Лезть не буду. Но печь для отопления тоже нужна. Или зимой ты работать не будешь? У моря холодно бывает. Шторм — страшное дело.

— У входа давай. Слева. В том конце от рабочих печей жарко и так будет. Вот здесь окно нужно. Большое.

— Прям большое? Улицу топить будешь же, Олег. Пузырь поставить можно только на маленькое окно. Слюда дорогая. И большое окно… Хм…

Точно. Этот мир понятия не имеет ещё, что такое оконные стёкла. Блин. А свет для работы очень нужен. Световые камни! Точно! Они же дешёвые!

— Тогда световых камней побольше вставлю. Они ж недорогие.

Бидал вновь посмотрел на меня как на слабоумного.

— Световики недорогие? А сколько ты их покупал?

— Один только. Сейчас покажу.

Я сходил за мешочком и принёс камень.

— Олег. Это одноразовый камень. Он один день светит. Сколько ты за него отдал?

— Один пил, кажется.

— Ну так тот, что будет пять дней светить, стоит полтора бинтара. И перезарядка столько же. В той же мастерской, где покупал. У другого мастера зарядить не получится.

— Я думал, камни всегда светят. Вон на дороге они же от солнца днём заряжаются, а ночью…

Бидал расхохотался:

— Олег. Ты как ребёнок. Откуда ты?

— Издалека. За морем.

— Ясно. Не бывает вечных камней. И мастерства хафсат никто из ныне живущих не достиг. Потому хороший световик стоит два бинтара. Средний — полтора. Зарядка — в цену камня. А тот, который будет светить сорок дней, стоит лигур. И зарядить — столько же. Чтоб всю мастерскую осветить, тебе нужно четыре камня. Если тонкую работу делать — ещё один. Считай.

Да уж. Вот где слабое место оказалось. Свет мне нужен однозначно. В полутьме гравировка и шлифовка — тот ещё ребус.

— А если двойную раму на окно сделать и набрать из пузырей сетку?

— Это как? — Бидал недоумённо посмотрел на меня.

— Сейчас.

Я выбрал ровный участок земли, взял палочку и принялся рисовать чертёж в трёх проекциях.

— … А вот сюда вставляются штапики, которые и будут держать пузыри.

Бидал почесал затылок:

— Гедери! Иди-ка сюда.

К нам подошёл высокий худой парень с ястребиным профилем.

— Глянь-ка, что клиент придумал.

Я объяснил ещё раз.

— А зачем двойная рама? Свет тусклее будет.

— Для тепла. Воздух между рамами будет иметь свою температуру и не пропускать, ну, точнее, хуже пропускать холод снаружи.

— А вот такая форма зачем? Не проще обычную прямоугольную?

— Тоже для тепла. Штапик… ну, ветка, разрезанная на четверти, плотно сюда зайдёт и зажмёт пузырь. Сюда вобьём гвоздики…

— Я таких маленьких гвоздей никогда не видел. Вот гвоздь.

Гедери извлёк из кармана родственника железнодорожного костыля и показал мне. М-да… Что-то я упустил из виду тот момент, что местная металлургия очень примитивна. Даже в Габан-Тави я нигде не видел мотков проволоки. Кстати, примитивную волочильню тоже можно добавить в мастерскую. Спросом пользоваться будет. Наверное.

— Надо отца позвать завтра. Расскажешь ему ещё раз.

Из харчевни пришли два подростка с тележкой еды. Мужики со вкусом пообедали, неторопливо выпили вара. Кто-то прилёг отдохнуть. Мы с Бидалом походили ещё и обсудили тонкости. Кучка блоков постепенно росла.

Два землекопа выкопали будущую яму для извести и ссыпали туда несколько тачек дров. Затем один из парней спустился вниз и принялся выкладывать из дров клетушки и колоть щепу, а другой принялся месить глину с травой. Я подошёл посмотреть.

— Известь жечь будете?

— Неа. Сегодня только уголь заведём. Камни послезавтра заложим.

Парень старательно складывал дрова так, чтоб между ними оставалось пространство, которое он забивал щепой и сухой травой. Наконец он вылез из ямы. Вдвоём они подтащили тачку с замешанной глиной и принялись мастерить из неё плотную крышку и воздуховод у самого края. Каменотёсы уже ушли, а парни продолжали свою работу. Наконец они подожгли яму, дождались, пока дрова разгорятся, и закрыли крышку. Из глиняной трубы потянулся лёгкий дымок, а парни принялись укладываться спать.

— Вы домой не пойдёте?

— Не. За углём следить надо. Часть ночи я, потом Динкас. Потом продухи закроем, и уголь будет томиться.

— А что будет, если не следить?

— Дык, работа насмарку. Уголь задохнётся и будет недожог. А ежели открыть все продухи, то пережог и зола.

— Ясно. Вару вам сделать, парни?

— Да не. Всё с собой есть.

Эту ночь я впервые ночевал в доме. Утром, едва рассвело, приехали Синдар и Шангай на повозке. Мы обнялись. Старый Лад выпустил овец на пастбище и возился на кухне.

— Доброго дня, Лад-баси.

— И вам, ребятки. Уезжаете?

— Да, уважаемый. Вот, привезли Олегу его вещи. Только разгрузимся и отправляемся в путь.

— Сейчас позавтракаем.

— Мы уже поели, Лад-баси.

— Ну, вару хоть выпьете.

— Благодарю за гостеприимство, Лад-баси, но мы откажемся, не сочтите за оскорбление.

— Сыру хоть с собой возьмите!

Синдар широко улыбнулся.

— А вот от вашего сыра я не откажусь!

Все, кроме старика, рассмеялись. Лад сдвинул косматые брови, но я заметил, что усы его дёрнулись, будто он прячет улыбку. Молча кивнув, он скрылся в сыроварне.

Мы вытащили из фургона мои пожитки, ящик с образцами, покупки из Габан-Тави, а затем Синдар вручил мне мешок с крупами, сушёное мясо и два брикета соли.

— На первое время, Олег.

Вернулся Лад и принёс два небольших круга сыра, завёрнутые в тряпицу. Синдар принял их с уважительным поклоном.

— Я собираюсь приехать в Румантар дней через сорок, Олег. Но если тебе захочется меня увидеть раньше, езжай в деревню Игламар. Она стоит в двух днях пути от города, если ехать напрямую. Даман расскажет, как добраться. Купи коня. Даман поможет выбрать. Вообще, если понадобится помощь, иди к нему. Он мой друг. Прости, что не успел показать тебе лавку музыки и слугу хафсат. Но если захочешь, найдёшь их очень легко.

Синдар и Шангай поочерёдно меня обняли, и в носу защипало. Я стиснул их в ответ и пожалел, что не пришёл в гостиницу, чтобы попрощаться со всеми караванщиками.

— Попроси прощения у ребят, что так и не пришёл. Буду ждать нашей следующей встречи.

— Хорошо. Я передам.

Они залезли в фургон, Шангай тронул поводья, и повозка покатила по горной дороге.

Я долго стоял, глядя вслед скрывающейся в пыли повозке. Ветер пошевелил мне волосы и донёс далёкий всхрап лошади. Потом стало тихо. Так тихо, что в ушах зазвенело.

Старый Лад хмыкнул за моей спиной и потопал обратно в дом. Овцы на пастбище вновь принялись задумчиво жевать траву. Где-то в горах закричала птица. Я повернулся и посмотрел на дом, на гору, на море внизу. На мастерскую, которой ещё нет, но которая скоро будет.

Всё. Я здесь.

Я подошёл к краю обрыва, где земля круто обрывалась к морю, и сел на тёплый камень. Солнце стояло ещё высоко, но уже начало клониться к закату. Я смотрел на безмятежную гладь воды, слушал, как она лениво лижет камни у подножия, и пытался осознать то, что впервые за много лет у меня был дом.

Не арендованная квартира, не случайный угол в таверне — свой.

Свой.

Я засмеялся и повалился на спину. Небо было таким чистым, таким нестерпимо синим, что на глаза навернулись слёзы. Я прикрыл их ладонью и долго лежал, слушая, как ветер шевелит траву и далеко внизу плещется море.

Потом я встал, отряхнулся и пошёл в дом.

Здравствуйте, мои дорогие. Вот и закончилась книга, но приключения Олега ещё не завершены!

Хочу в этом небольшом кусочке текста озвучить всю благодарность тем, кто сопровождал меня в моём писательском путешествии. Для меня это был очень важный шаг. Это первая в моей жизни дописанная книга. Первая и с вашей помощью, не последняя. Наконец-то я смог. Для меня это…

Я создал мир, ребята. Пусть в нём много шероховатостей и есть рояли в кустах, ( которых я не хотел, честно!) но этот мир живёт своей жизнью и не всегда согласен с автором. Не знаю, как к этому относиться. Наверное, это хорошо.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.