От автора.

Дорогой читатель, очень прошу тебя не искать здесь скрытых смыслов, зашифрованных посланий, откровений и прочих иносказаний. Равно как не стоит тратить время на чтение между строк, поиски завуалированных подтекстов, попытки уловить тонкий намёк или разгадывание тайного послания. Поверь, дорогой читатель, ничего этого здесь нет. Честное-пречестное слово. Сигара это просто сигара, в тёмную комнату не забегала чёрная кошка, Эзоп не набивался в соавторы, а та история, что ты, как я искренне надеюсь, всё-таки прочтёшь, вымышленна от начала и до конца.

Но если, я повторюсь, если, дорогой читатель, несмотря на все мои предостережения, ты всё же споткнёшься о некий, случайно оброненный автором подводный камень – будь добр, оставь его себе. А в автора не бросай. Ему и так немало досталось от героев повествования.

***

Глава 1

«Всякая вещь в глубине своей антропоморфна».

Жан Бодрийар,

французский философ, социолог, литературовед и переводчик.

Ночью снова обещали мокрый снег и снова не угадали.

Вместо снега моросил дождь. Мелкий, холодный, декабрьский. Само собой мокрый.

Клим непроизвольно поёжился, шмыгнул носом, потуже затянул завязки на капюшоне и быстро перебежал через дорогу. Остановился.

Октет светофоров, подобно сторожевым башням, обозначавший границы перекрёстка, мерно и безучастно мигал жёлтым. На вывеске аптеки в доме напротив не горела буква Т. Зато круглосуточный магазинчик наискосок твёрдо верил, что в сутках 24 часа.

– Фузя, – вполголоса позвал собаку Клим.

Ответом был пренебрежительный фырк и промельк скрученного колечком хвоста за ближайшим деревом.

– Ладно, – предупредил Клим, неспешно осматриваясь, – застрянешь в кустах, как в прошлый раз, меня не зови.

Делившая проспект пополам аллея одинаково плавно забирала вверх в обе стороны, а падающая с неба морось, ветви деревьев и тусклый свет фонарей, чем дальше, тем больше смазывали перспективу, отчего казалось, что серая полоска асфальта вдали растворяется в таком же сером неуютном небе. И если пойдёшь по этой полоске, непременно и сам растаешь, растворишься, потеряешь и цвет, и форму, и направление.

Кстати, о направлении. Клим встряхнулся, оттёр мокрое лицо ладонью.

– Нам направо. Да, точно направо. Ну, пошли, что ли.

И он пошёл, осторожно и неторопливо, зорко всматриваясь в размытые очертания кустов и деревьев по обе стороны. При таком освещении да в такую погоду пропустить цель было проще простого.

Клим миновал следующий перекрёсток, затем ещё один. Безрезультатно. Цели не было.

От напряжения и недосыпа начинали слезиться глаза. Или это дождь. Проклятый дождь. Толстовка промокла насквозь, в кроссовках хлюпало. Клим в сотый раз обругал себя за легкомысленность в одежде, когда напротив притормозил автомобиль ППС.

Коротко вякнула сирена, окно со стороны водителя многозначительно приопустилось.

– Вас ещё не хватало, – сквозь зубы выругался Клим, признавая, что пэпээсников понять как раз можно. Бесцельно бредущий в два часа ночи по пустой аллее человек с верёвкой в руках, как минимум, привлекал внимание, а как максимум… – нашли, блин, маньяка.

Приняв вид безобидный и глуповатый, Клим демонстративно подтянул капюшон, приветственно помахал приоткрытому окну поводком, пару раз хлопнул себя ладонью по бедру и завертел головой, нарочито громко и нетерпеливо выкрикивая:

– Шарик, Шарик! Да, Шарик, чтоб тебя!

Получилось ужас, как фальшиво, но то ли сие представление пэпээсников вполне удовлетворило, то ли им просто не хотелось выбираться из тёплого и сухого в холодное и мокрое. Снова вякнув сиреной, полицейские чинно отбыли восвояси.

Клим облегчённо выдохнул. По асфальту процокали когти, к ноге прижался тёплый бок.

– Раньше не мог выйти, Фузя? Стою тут дурака изображаю, а он нет, чтобы помочь, – высказал псу Клим, провожая автомобиль взглядом. И только тут наконец разглядел искомое.

Справа в неровном тёмном круге мокрого снега спиной к нему стоял человек. Высокий, несмотря на бросающуюся в глаза почти гротескную сутулость, и худой. Худобу не в силах был скрыть даже двубортный асфальтового цвета плащ. Плечи торчали острыми углами, безвольно болтался на вытянутых петлях широкий ремень, полы плаща, отяжелевшие от дождя и снега, чуть заметно колыхались, приоткрывая тощие ноги в потертых джинсах. Обуви на ногах не было. Перед Климом промозглой декабрьской ночью по щиколотку в снегу стоял босой человек и, кажется, не испытывал по этому поводу ни малейшего неудобства.

Клим в третий раз сверху донизу процарапал взглядом долговязую фигуру, убеждаясь, что ничего не упустил. Сегодня острой необходимости в столь дотошной проверке не было, однако с месяц назад именно такая, кажущаяся излишней предосторожность, уберегла Клима от тяжёлой травмы, а то и увечья. Правый бок до сих пор саднило, хотя огромный на полтуловища синяк, сейчас только слабо желтел на бледной коже.

– Тээкс, – протянул Клим больше для себя, чем желая привлечь внимание.

Но худощавый услышал. Острые плечи поднялись и опустились, обозначив надсадный вздох. Босые ноги переступили с места на место. А потом человек обернулся.

В этом движении не было ничего жуткого, ничего угрожающего, только обычное человеческое. И тем не менее Клим непроизвольно сделал шаг назад, а Фузю будто ветром сдуло.

Понадобилось несколько секунд, чтобы, пропустив через себя ударную волну безысходной тоски, Клим смог рассмотреть лицо стоящего перед ним существа.

Зажатое корсетом поднятого воротника, узкое и бледное, оно напоминало карандашный рисунок, замерший на полпути от наброска до эскиза. Прямые, уверенно выведенные линии бровей и носа, одним быстрым штрихом обозначенная узкая чёрточка рта, почти не прописанный подбородок. И всё это в обрамлении длинных, сейчас слипшихся от дождя чёрных волос. И только глаза были совершенно живые и мягко светились недоумением и немым вопросом.

– Вещь, – начал было Клим, но его перебили.

– Здесь очень темно, – неожиданно глубоким голосом печально произнесло существо, – скажите, молодой человек, отчего здесь так темно?

– Сейчас будет светлее, – успокоил его Клим, набрал в грудь воздуху и приказал. – Вещь, в себя!

Существо, притворявшееся человеком, вздрогнуло, наклонилось, чуть подавшись вперёд, и бросило на Клима полный детской обиды взгляд.

Как обычно, с лёгким хлопком лопнул невидимы пузырь, а в лицо дунуло тёплым и пряным. И как всегда, Клим, не сдержавшись, чихнул.

– Давай, разгорайся уже! Вам недавно лампы меняли, сам видел, – задрав голову и пританцовывая от холода, ворчал он минуту спустя.

Фонарь, такой же, как и десятки других в аллее, какое-то время боязливо мерцал, не решаясь светить в полную силу, затем вспыхнул и успокоился.

– Ну, другое же дело! – Клим одобряюще погладил витой столб. – А то темно, темно! Светить всегда, светить везде.

За спиной коротко и тревожно тявкнули, на плечо легла невесомая рука и совсем близко, почти в самое ухо эхом прозвучало:

– Молодой человек, отчего здесь так темно?

– Вот ведь черт! – выругался Клим, извернулся и быстро и громко отчеканил прямо в грустные глаза на нарисованном лице:

– Вещь, в себя!

Второй фонарь вспыхнул сразу, не капризничая и не заставляя себя уговаривать.

– Молодец, – похвалил его Клим. Поискал глазами Фузю, не нашел и позвал. – Эй, домой пошли, помощничек.

Мопс осторожно высунул из кустов морду, подозрительно огляделся, выбрался весь и принялся старательно отряхиваться, отчего колечко хвоста развернулось и снова свернулось.

– А что не так-то? – голосе Фузи отчётливо слышались нотки неподдельного возмущения. – Чем ты, собственно говоря, недоволен?

– Я чем недоволен? – переспросил Клим немного резче, чем следовало. Нервное напряжение не отпускало, и очень хотелось поругаться. – Почему не предупредил, что одушевлённых двое?

– Я и предупредил, – Фузя семенил рядом и раскаиваться не собирался, – я залаял.

– Залаял? – нервно хмыкнул Клим. – Тявкнул вполголоса из кустов. А мог бы и сказать.

– Что ты на меня бочку катишь? – не выдержал Фузя. – Я, знаешь ли, в твои сны не заглядываю. Это не я, это ты должен знать точно и в деталях, сколько будет одушевлённых.

Клим открыл было рот, но ничего не ответил. А что тут ответишь, если, по сути, пёс прав?

Клим действительно видел во сне двух. Его сбило с толку их абсолютное сходство. И он закономерно решил, что один и тот же сон видел дважды. Такое бывало. Редко, но бывало.

– Ладно, проехали, – сказал он примирительно.

– Что значит, проехали? А извиниться? – напомнил Фузя.

– Вот ещё. Обойдёшься.

– Не любишь ты меня, – страдальчески заметил Фузя, когда они заходили в дом, – не любишь и не ценишь. Вот Ася меня любит, а ты нет. Горько это.

– Конечно, – в тон ему подхватил Клим, – я у нас плохой, Ася хорошая, а ты так вообще идеален.

– Ага, признал всё-таки, – удовлетворённо констатировал Фузя и изобразил на морде неподражаемую собачью улыбку.

Глава 2

«Следует стремиться увидеть в каждой вещи то,

чего ещё никто не видел и над чем ещё никто не думал».

Георг Кристоф Лихтенберг,

немецкий учёный, философ и публицист, представитель немецкого Просвещения.

Как сказал древний китайский мыслитель Конфуций: «Выбери себе работу по душе, и тебе не придётся работать ни одного дня в своей жизни».

Справедливости ради стоит отметить, что тут-то, подобно добродушному аллигатору из канавы в провинции Аньхой, и всплывают два «но».

Во-первых, Конфуций такой ерунды не говорил.

А во-вторых, из всего вышесказанного к Климу имела отношение только душа, да и та весьма опосредованно.

И дело даже не в том, что о душе – своей или чужой – Клим в его-то годы особенно и не задумывался. Вот сейчас спроси его кто-нибудь в лоб: веришь ли ты Клим в существование души? – он только пожмёт плечами и постарается сменить тему.

И тем более не в том, что то, чем периодически приходилось ему сейчас заниматься, работой можно было назвать только с очень большой натяжкой.

А в том, что, как известно, всегда есть нюанс. Был такой и в нынешнем положении Клима.

Впрочем, предыстория этого положения вполне себе тривиальна и по-житейски проста. Окончив школу и отслужив, Клим какое-то время пребывал в раздумьях по поводу грядущего бытия. Годной для приличного существования молодого человека специальностью или профессией он обзавестись не успел, а потому решал сейчас, обзаводится ли этой профессией или, ну её, и так не пропадёт. В конце концов Клим решил, что до весны время ещё есть, да и к поступлению нужно как-никак готовиться, и пошёл в курьеры.

Карьера курьера (прости, господи, за адское словосочетание) продлилась с полгода и оборвалась внезапно утром, когда отец непривычно изменившимся голосом о чём-то долго разговаривал по телефону, затем перешёптывался с мамой, до обеда перебирал жухлые бумаги из древних на верёвочках ещё папок, иногда замирая с очередной чёрно-белой фотографией в руках. А под конец сообщил Климу, что в соседнем городе умерла его, Клима, бабушка, и надо ехать. Всем.

Бабушка, баба Таня, присутствовала в жизни Клима несколькими тёплыми, ускользающими воспоминаниями, сохранившимися с тех времен, когда родители отправляли его к ней на лето погостить. Была баба Таня женщиной крупной, но шустрой, деятельной и при этом парадоксально необщительной. Много позже, копаясь в памяти, Клим понял, что с вещами баба Таня разговаривала куда чаще и охотнее, чем с людьми.

После похорон выяснилось, что обе принадлежавшие ей в старом доме комнаты баба Таня завещала единственному внуку. А поскольку сам дом по программе сноса ветхого жилья вот-вот должен был отойти в небытие, расселённым жильцам полагалась от города жилплощадь в одном из растущих по окраинам микрорайонов. Неожиданно свалившаяся, как снег на голову, перспектива обзавестись собственной квартирой, пусть и в другом городе, Клима не столько обрадовала, сколько озадачила. Однако, здраво рассудив, что судьба – тётка капризная и обидчивая, а от перемены мест слагаемых сумма не меняется, он проводил родителей на вокзал и стал привыкать к статусу гордого собственника винтажной недвижимости.

Первые дни Клим просто бродил по городу. Вдыхал его воздух, ловил настроение, вслушивался в оттенки, изучал строгую, геометрически выверенную еще два века назад сетку улиц и проспектов и заигрывающую с незнакомцами паутинку проездов и переулков, всматривался в эклектику старого и нового, подмечал несуразицы и радовался неброской гармонии, учился подстраиваться под общий ритм.

И чем дальше, тем больше крепло в нем убеждение, что он, Клим, здесь не чужой, и чужим никогда не был. Город принимал его, как принимают старых верных друзей после долгой-долгой разлуки, с достоинством и искренней теплотой.

Впрочем, давайте будем честны – все полумиллионники в России чем-то похожи друг на друга.

Возможно, тем, что в столицах с лёгким привкусом снобизма именовалось провинциальностью. Возможно, умением балансировать на тонкой грани, не разбухая сверх меры, пыжась превратиться в мегаполисы, но и не скатываясь в депрессивную заштатность.

Дом, в котором теперь на правах наследника обитал Клим, встретил его тишиной и показным равнодушием. Двухэтажный, дощатый, осунувшийся и потемневший от времени, он всё ещё был куда крепче, чем выглядел. Хотя прямоугольники окон давно нырнувшего ступеньками в землю крыльца превратились в ромбы, крыша поросла мхом, а из угла кирпичного фундамента нагло пёрла береза, дом дышал и разваливаться не собирался. Клим не сомневался – насмотрелся в своё время – что и в этом городе наверняка то и дело сами собой волшебным образом вспыхивали по ночам и сгорали дотла утлые заброшки, освобождая место под холёные коттеджи или непритязательные многоэтажки.

Но дом, где жила баба Таня, словно бы выпал из этого мира, превратился в невидимку и для соседей, и для городского начальства, и для алчных, жадных до бесхозных площадей застройщиков.

«100 лет эксплуатации. 100% износ» – красовалась на фасаде, подтёкшая блеклая, неверной рукой выведенная надпись. Клим подумывал даже добавить что-нибудь про сто лет одиночества, но дешёвый пафос и опасения напророчить дому ещё век существования в конце концов его остановили.

Других жильцов кроме Клима в доме не наблюдалось.

Шесть из восьми дверей – четыре на втором этаже и две на первом – были закрыты с разной степенью наплевательства. Это и понятно. Старики умерли, а нынешние хозяева предпочитали обитать в более комфортных условиях. Пусть даже и временных.

Клима данное обстоятельство вполне устраивало. От одиночества он не страдал, в призраков не верил, да и очередь в туалет или ванную занимать не приходилось. Одним словом, красота. Так что днём Клим крутил педали, развозя заказы, а по ночам изучал местную культурную жизнь, порою возвращаясь в бабкину квартиру только под утро и не один. Одним словом, жил себе совершенно нормальной жизнью двадцатилетнего, не обремененного излишними заботами человека, не подозревая, что совсем скоро жизнь эта выкинет знатный такой фортель и перевернет всё с ног на голову.

Странности начались в мае.

Климу снились сны. Нелепые, тревожные, зовущие.

Искать в снах логику и реализм глупо, на то они и сны – порождение подсознания. Но всякий раз просыпаясь, Клим, как новобранец, выпучив глаза, соскакивал с кровати с убеждением, что должен немедленно куда-то бежать и немедленно что-то делать. А после, окончательно придя в себя, несколько секунд растерянно таращился в зеркало, в котором будто подёрнутые рябью всплывали из глубины и медленно распадались фрагменты ночных видений, где незнакомые ему люди смотрели на него то с опаской, то со страхом, укоризной или ненавистью, а то и с облегчением. Клим что-то говорил им всем, что-то короткое, отрывистое, похожее на приказ или команду, и всё заканчивалось.

По утру губы ещё помнили движение, но сами слова с них так и не срывались.

Было и ещё кое-что. Гораздо сильнее Клима смущал тот факт, что всё происходившее во сне непременно имело чёткую привязку к конкретному месту. К существующему месту.

Клим уже достаточно хорошо знал город и легко узнавал маленький сквер с фонтаном возле проходной завода, ротонду с роялем в городском парке или просто остановку рядом с Домом Культуры. Он даже не поленился прокатиться по всем запомнившимся из снов местам, сопоставляя детали.

Всё совпало до мелочей: от покрашенных скамеек, чего он никак не мог знать, потому что не бывал в этом районе уже с неделю, до сломанной урны или стоящего неподалеку автомобиля со спущенным колесом и поцарапанным бампером. И так далее, и так далее.

Что ж, будучи человеком рациональным, Клим скрепя сердце пришёл к выводу, что превратился в лунатика и, сам того не замечая, гуляет по ночам, что твоя тень отца Гамлета. Это было обидно и неприятно, но, по крайней мере, многое объясняло. Оставалось лишь убедиться в этом и можно смело идти и сдаваться добрым людям с участливо-проницательными глазами.

С проверкой гипотезы Клим откладывать не стал. В тот же вечер закинул ключи на шифоньер, скотчем приклеил на дверь нитку и щедро рассыпал у порога нарочно купленную муку. На всякий случай и внутри, и снаружи. Придирчиво осмотрел нехитрые ловушки, затем лёг и закрыл глаза.

А когда открыл, в немытое пыльное окно лупил широкий солнечный луч, превращаясь в мириады кружащих по комнате пылинок, чифкала осипшая за ночь птица, да ветка черёмухи норовила забраться в форточку.

– Так и запишем, – зевнул Клим и принялся собираться.

Наступал понедельник.

Вторник изменений не принёс. Как и среда с четвергом. Видения не приходили, зато приходили мыши. Флегматично съедали муку, пачкали пол и потихоньку наглели от дармовой подкормки.

Накрыло его воскресенье, да так, что спустя неделю Клим уже не мог ни есть, ни спать. Работу пришлось временно бросить, потому что сил крутить педали попросту не осталось. Клим шарахался от прохожих на улице. Прохожие в ответ тоже вздрагивали и шарахались от него, бросая в спину обидное и осуждающее. Из зеркала на Клима угрюмо взирала огромными на исхудавшем, небритом лице глазами осунувшаяся физиономия не то торчка в последней стадии, не то ожившего мертвеца из фильмов про зомби. Как говорится, краше в гроб кладут.

И где бы он ни был, когда бы он ни был, постоянно, ни на мгновение не отпуская, стояла перед его мысленным взором чёткая, как фото в высоком разрешении, картина: городская набережная, со сбегающей к кромке воды тропинкой – и Клим отчётливо различает каждую травинку, каждый брошенный фантик; раннее утро – и Клим точно знает, что сейчас ровно три часа утра; у самой кромки, опустив в воду ноги, сгорбившись сидит бомжеватого вида старик – и Клим может описать его в мельчайших подробностях – грязная, замусоленная ветровка явно с чужого плеча, треники землистого цвета, нечёсаная шевелюра, в бороде застряли крошки. Рядом упаковка от заварной лапши.

Сходить с ума страшно. Особенно, если тебе всего двадцать.

И Клим сдался.

С трудом, попадая трясущимися пальцами по клавиатуре, купил билет домой. Там родители, там он будет не один. Себе Клим уже не доверял.

Но прежде, прежде он всё-таки предпримет последнюю попытку справиться. Он пойдёт на набережную. Пойдет ровно в три часа утра. И если никакого старика там нет… Что ж, здравствуй, дурка. А если есть…

Клим так и не придумал, что будет в этом случае, потому что старик был. В точности там, в точности такой и даже клятая упаковка от лапши валялась в точности на том месте, где и должна была.

Клим остановился в шагах в пяти. Сердце бешено колотилось в голове, напротив, внезапно образовалась совершеннейшая пустота.

Что делать дальше, Клим не знал. Тонкое прозрачное небо за рекой становилось совсем белым. Редкие всплески на воде были чуть ли не единственными звуками в онемевшем мире. И только когда по мосту, взрезая тишину ударами сабвуфера, пронеслась одинокая машина, старик медленно, с усилием повернул голову, окинул замершего Клима пустым взглядом и снова уставился на реку. В горле пересохло, и Клим сглотнул. Получилось громко и похоже на деликатное покашливание.

Старик именно так и понял. Приглашающим жестом положил ладонь на примятую траву, прошелестел:

– Садись, в ногах правды нет.

Клим послушно сел, подтянув ноги и обхватив колени руками.

– Сорок лет, – произнес старик, сильнее укутываясь в потрёпанною видавшую виды ветровку.

У него был красивый, с чуть заметной хрипотцой голос. Такой больше подошел бы какому-нибудь брутальному мачо из очередного боевика, но никак не пожилому бомжу.

– Что, сорок лет? – спросил Клим, попутно отмечая, что сердце перестало проситься к кардиологу, в голове затих звон, и всё его существо охватывает долгожданное умиротворение.

– Сорок лет ходил, – с болью повторил старик, – верой и правдой. Ни одной серьёзной поломки. До самого Каспия, бывало. Сейчас вот за забором.

Клим выждал, но продолжения не последовало, и он участливо поинтересовался:

– Вы капитан? Работали здесь?

Ему показалось или по лицу старика пробежала тень смущения и растерянности.

– Капитан? Нет, нет, конечно, – голос выдал невидимую собеседнику внутреннюю борьбу. – Капитаны, да, были. Не у меня, само собой. Не у меня.

Вдруг старик выпрямился, ухватил Клима за руку и с мольбой заглянул в глаза.

– Слушай, парень, почему я здесь? Знаешь?

– Нет, – честно признался Клим, не ожидавший такого напора и не готовый к нему.

– Так не тяни, – потребовал старик. – Видишь же, мучаюсь я. Уж лучше там, за забором, пусть ржа съедает. Не больно там. Здесь больно. Больно, слышишь? Ну!

Клим хотел вырвать руку из крепких узловатых, как канат, пальцев, и проорать в лицо старику, что он тоже ничего не знает и тоже ничего не понимает, но не успел, потому что вспомнил, как будто и не забывал никогда, как будто родился с этим знанием. Вспомнил слова, что произносил в своих видениях и что должен произнести сейчас.

– Вещь, в себя!

Рефлексы ли сработали, предчувствие ли, но Клим успел рывком вскочить и выставить вперед руки. В следующее мгновение в него врезалось что-то огромное, сбило с ног, отбросило в сторону и с грохотом и брызгами рухнуло в воду.

Сидя в холодном прибрежном иле, мокрый и оглушенный, Клим ошарашенно пялился на взявшийся ниоткуда и сейчас плавно покачивающийся на волнах старый, наполовину сгнивший, наполовину разобранный катер.

Раздался хлопок. В лицо сильно дунуло тёплым и пахучим, отчего Клим смачно чихнул, а когда открыл глаза, катер исчез. Только течение быстро сминало в уродливые восьмерки, оставшиеся на водной глади круги.

Дома рука сама собой потянулась к единственной на книжной полке фотографии. Он, мелкий и белобрысый, на коленях у бабы Тани беззаботно улыбался, а баба Таня смотрела серьезно и строго, будто видела его нынешнего, видела сквозь все прошедшие годы. Клим повертел фотографию в пальцах, обнаружил на обратной стороне слепую надпись и, прищурившись, прочитал: «Свой тайный смысл доверят мне предметы».

Ни смеяться, ни возмущаться в таком состоянии он был не способен, а потому вернул фотографию на место, как был грязный и мокрый, рухнул на диван и провалился в сон.

Проснулся он на рассвете следующего дня и долго лежал, бездумно глядя в потолок, пока не заныла затёкшая спина, не заурчал требовательно желудок, а мочевой пузырь не перешёл к прямым и непосредственным угрозам.

Сказать, что с этого момента жизнь Клима изменилась радикально, значило бы погрешить против истины. Сказать, что не изменилась совсем – грубо эту истину попрать.

Как послушное дитя цифрового века, Клим первым делом ринулся в интернет в поисках, если не мало-мальски разумного объяснения творящемуся с ним непотребству, то хотя бы упоминания об аналогичных случаях с кем-либо и когда-либо происходивших. Часы, проведенные за чтением многочисленных сайтов – от эзотерических до медицинских – прилично расширили кругозор, но ответа на прямой вопрос не дали. А когда ленту заполнила навязчивая реклама магов, колдунов, психологов и, что было особенно неприятно, психиатров, Клим только разочарованно сплюнул.

Пойти на поводу у здравого смысла и списать всё на происки воспалённого воображения мешали чёткие, как след ботинка на мокрой глине, воспоминания. Сделать вид, что ничего не происходило, не давали опасения снова провалиться в недельную горячку. Тогда, помаявшись, Клим принял соломоново, как он для себя определил, решение: раз уж избавиться от напасти не получается, а капитулировать, малодушно подняв лапки, откровенно стыдно, то он, Клим, будет приспосабливаться. Просто воспримет как данность. Диковатую, необъяснимую, раздражающую, но неизбежную. В неизбежности он почему-то не сомневался.

Так оно и пошло.

Сообщения приходили неравномерно, с разной периодичностью. Случалось, частили, и Клима это здорово выматывало. Случалось, затишье длилось три-четыре дня, пробуждая в душе робкую надежду. Но всегда рано или поздно наступало оно. То утро.

Неизменным оставалось лишь содержание сообщений. Просыпаясь, Клим знал, где и когда ему следует сегодня быть. И с чем предстоит столкнуться, тоже примерно представлял.

Для себя он называл их одушевлёнными. Слово пришло само, легко и естественно, будто кто-то шепнул на ухо. Пришло и осталось, ровно уместившись в заранее отведённую для него ячейку.

Клим и сам не заметил, как перестал задаваться вопросами о природе подчинившего его явления, положительные и отрицательные стороны которого то проникали в его жизнь исподволь, то нагло ставили перед фактом, не утруждая себя объяснениями и не предполагая отказа.

Так, например, попытка поступления в один из местных вузов с треском провалилась.

Это было тем более неожиданно, что баллов Климу вполне хватало, а выбранный им факультет никогда не числился в списке наиболее престижных. И не сказать, что Клима это сильно расстроило, но отсутствие своей фамилии в перечне зачисленных на курс, он отметил с некоторым недоумением.

Из курьеров тоже пришлось уйти. Клим долго сопротивлялся, поначалу не понимая причины, а потом злясь на себя, однако возникшее на ровном месте почти физическое отвращение к этой работе преодолеть не смог. Попытки заработать на жизнь, с каждым днём всё более настойчивые, упорно отправлялись коту под хвост. Под хвостом у кота места оказалось предостаточно, ибо несмотря на многочисленные объявления о наличии вакансий, отказы следовали один за другим.

Даже в управляющей компании в должности разнорабочего с функционалом демиурга средней руки и зарплатой в размере кошачьих слёз ему было отказано. Крупный, одутловатого вида мужчина в офисе, куда Клим пришёл точнёхонько к началу рабочего дня, долго перебирал какие-то документы, раз пять перечитал паспорт Клима, словно от каждого прочтения там появлялось по дополнительной странице и уже почти решился, но в последний момент лицо его перекосилось и побагровело, как от внезапного спазма, а когда приобрело нормальный оттенок, Клим уже знал, что сейчас услышит.

Клим вышел на улицу, присел на одинокую скамейку под раскидистой рябиной, сощурился на утреннее солнце и воззвал к силам неведомым:

– То есть работать вы мне не дадите. Я правильно понимаю?

Силы неведомые ответили легкомысленным щебетанием в ветвях, радостным детским воплем с площадки во дворе и монотонным тарахтением выползающего из-за угла дома трактора.

– Значит, правильно, – сделал вывод Клим, – а жить мне на что прикажете?

На этот раз силы неведомые отреагировали куда конкретнее. Остановившийся было трактор взревел, обдав Клима смесью дыма и вони сгоревшей соляры, а на правую брючину смачно шлепнулся и мигом растекся белесый птичий привет.

– Эй, – возмутился Клим, – так-то зачем? Вчера только постирал.

Еще один привет приземлился по уже пристреленным координатам. Клим подумал, что кучности стрельбы позавидовал бы любой снайпер или Робин Гуд, но стерпел, смахнул салфеткой белесые кляксы, сунул руки в карманы и побрёл прочь, тихонько насвистывая простенькую привязчивую мелодию.

Да, Клим лукавил и прекрасно это осознавал.

Кто бы ни стоял за всем этим безобразием – законы ли бытия, потусторонние ли силы, инопланетяне или лемурийцы на пару с гиперборейцами и великими махатмами Шамбалы, но морить голодом его, Клима, в их планы точно не входило. Очень даже наоборот. Климу платили. И платили неплохо, хотя, надо признать, весьма своеобразно.

Ещё тогда, после встречи с первым своим одушевлённым на берегу реки, более или менее придя в себя, Клим обнаружил на заставленном неубранными тарелками и чашками столе то, чего там быть никак не могло. А именно старинные настенные часы.

Классический корпус из тёмного, впитавшего в себя многие десятилетия дерева, круглый циферблат с замершими ажурными стрелками, безвольно поникший маятник и, судя по всему, бронзовые каплевидные гирьки. У бабы Тани таких не водилось. Это Клим знал точно.

Он несколько раз обошёл вокруг стола, почёсывая взлохмаченную шевелюру и убеждаясь, что это не галлюцинация, и сей предмет ему не мерещится. Потом осторожно ткнул в лакированный корпус пальцем.

Часы не растаяли в воздухе недосмотренным сном, не пошли рябью, не обернулись чем-то обыденным.

В спрятанном внутри корпуса механизме тоненько щёлкнуло, немного пожужжало, стрелка с маятником одновременно дернулись, не то в предсмертных конвульсиях, не то пробуждаясь, а одна из гирек, выдержав театральную паузу, с механическим треском и грохотом поехала вниз, со всей дури ударилось о одно и там, наконец, упокоилась.

Клим и не подозревал, как далеко он может прыгнуть. Особенно с места. Особенно задом.

Успокоившись, он опасливо поднял часы, на вытянутых руках перенес их в угол комнаты, где и оставил в закутке между шкафом и стеной, искренне надеясь, что нежданный подарок как появился, так и исчезнет сам собой.

По крайней мере Клима это бы вполне устроило.

Непосредственную связь между заданиями и появлением в квартире новых вещей он осознал не сразу. А когда осознал, компанию старинным часам составляли новёхонькая дрель в фирменном чемоданчике с полным набором свёрел и двумя аккумуляторами, серый от пыли и намертво въевшейся грязи, но вполне себе бодрый патефон, ни разу не ношенные, даже бирочки молодцевато топорщились, кроссовки одной очень известной фирмы, электрический баян, чуть покоцанный с одного боку сапборд с веслом, мультиварка, почти полный набор конструктора Lego, толстенный альбом с марками, велосипед, паровая швабра в заводской упаковке и с десяток колечек и серёжек, для которых пришлось выделить отдельную коробочку.

Ничто в природе не возникает из ничего и не исчезает бесследно. Вбитый в голову на уроках физики закон сохранения материи взывал к рассудку. Статус безработного и катастрофически быстро тающие финансы обещали в скором времени строгую диету с переходом на отнюдь не лечебное голодание и хроническую задолженность по коммунальным платежам.

– Может, они на свалке валялись. Может, их выбросили за ненадобностью, – сам себя уговаривал Клим, сосредоточенно изучая онлайн-сервисы купли-продажи, и изо всех сил стараясь не смотреть в сторону дрели, кроссовок и сапборда.

Сперва он продал часы. Дал объявления и неделю прислушивался к каждому шороху и стуку, ожидая визита группы захвата, постыдного суда и как минимум пожизненного заключения за торговлю краденым.

Однако, уличать его в преступной деятельности так никто и не явился. Часы благополучно отбыли на другой конец страны, а вырученная за них сумма здорово подняла настроение.

– Любой труд должен быть вознаграждён, – философски рассуждал Клим, рассматривая изящную серебряную цепочку и бережно складывая её в потяжелевшую коробочку.

Так или иначе, рано или поздно, человек приспосабливается к любым обстоятельствам, какими бы дикими и нелепыми они изначально не казались. Технику, одежду, мебель и другие предметы разной степени антикварности Клим потихоньку и по мере надобности распродавал либо через интернет, либо шляясь по барахолкам и специфическим лавочкам. Ювелирку, а отличить золото и серебро от пусть и качественно выполненной, но бижутерии его опыта хватало, периодически сдавал в ломбард, очень кстати располагавшийся всего в двух кварталах от дома.

Приёмщик, крупный парень с большими чуть навыкате глазами, уже начавший разменивать мышцы на жир, понимающе молчал, когда Клим поначалу, смущаясь и путаясь с непривычки, сбивчиво лопотал что-то про бабушкино наследство, кредит за учёбу и непредвиденные расходы. Однако раз на пятый, флегматично рассматривая массивный серебряный перстень, вдруг заговорил, демонстративно глядя в сторону и ни к кому конкретно не обращаясь:

– Завязывай, друг, пока не поздно.

– Чего завязывать? – не сразу понял Клим, занятый своими мыслями.

Приёмщик отложил перстень и упёрся в Клима пустым взглядом. Потом встал из-за стола, так же молча закатал рукава и вытянул напоказ руки.

– Видишь? – спросил он таким тоном, будто от созерцания бледной нездоровой кожи на сгибах локтей полагалось немедленно впасть в состояние религиозной экзальтации.

– Нет. А что я должен... – и тут до него дошло. Клим даже отшатнулся от нахлынувшего возмущения, – ты думаешь... Погоди, ты думаешь, я нарик какой-то? Обалдел?

Уголки рта приёмщика медленно стекли вниз, изобразив на лице саркастическую улыбку и крайнюю степень сомнения.

– Вот что, – твёрдо потребовал Клим, – берёшь перстень? Если да, давай деньги. Нет – плевать. Другой ломбард найду.

Сверлящие его зрачки закатились под верхнее веко, но тут же вернулись в прежнее положение. Дескать, хозяин-барин.

– Ну и чёрт с тобой, – ругнулся Клим, сгрёб со стола перстень и развернулся в сторону выхода.

– У тебя только два варианта, – неслось ему вслед, – или сядешь, или ляжешь. И скорее второе, чем первое. Знаю. Сам в последний момент соскочил. Могу порекомендовать хорошее место, там помогут. Там...

Клим лягнул ногой входную дверь, а потом изо всех сил хлопнул ей, с мстительным удовольствием отмечая, как обиженно звякнул об пол сбитый колокольчик.

В целом всё было бы не так уж и плохо, если бы не внезапные приступы безотчётного ужаса, как и видения, приходившие только по ночам.

И тогда Клим с потрясающей ясностью вспоминал: всё это обман, ложь, иллюзия, жалкая попытка спрятаться от себя самого. А на самом деле никакой он не Клим и даже не человек, а такой же одушевлённый. И придет однажды кто-то настоящий, и произнесёт те самые слова, и всё мигом закончится. Впрочем, почему придёт? Он уже здесь, за спиной, и вот сейчас, сейчас... На этом месте Клим обычно просыпался со сдавленным стоном, на негнущихся ногах, спотыкаясь и цепляясь за предметы и стены, доползал до зеркала, и, клацая зубами от сводящего с ума предчувствия, срываясь на сип, выдавливал из себя три жутких слова, готовый обратиться в чемодан, строительный кран или унитаз. Как повезёт.

Утро, как родниковой водой, начисто смывало пережитые кошмары. Но собственную сантехнику Клим всё-таки отдраил до блеска. Просто так, на всякий случай.

Дни складывались в недели, недели в месяцы. Незаметно иссяк июль. Начал показывать свой непостоянный норов август. На крыльце с каждым днём появлялось всё больше опавших листьев. Нахальная берёза-предательница топорщилась теперь из угла дома жёлтым нарисованным факелом, а в дождливые вечера в окошко комнаты заглядывала осень.

Новизна ощущений и фантасмагоричность происходившего никуда не делись, но заметно поблекли и почти перестали нервировать. Клим привыкал, и как это всегда с ним случалось, за привычкой следовала рутина.

Клим отказывался копаться в себе. Не обратился к вере, не записался к психологу, даже в запой ни разу не ушёл. Жизнь, как река, продолжала течь в заданном направлении. Просто русло её оказалось намного глубже, а формула речной воды сложнее привычного H₂O.

Вот тогда в его жизнь и ворвались Фузя и Ася. Причём, именно в такой последовательности.

Глава 3

«Не довольствуйся поверхностным взглядом.

От тебя не должны ускользнуть ни своеобразие каждой вещи, ни её достоинство».

Марк Аврелий,

римский император из династии Антонинов,

философ, представитель позднего стоицизма.

Помнится, это была пятница. Пробки на дорогах на час раньше положенного, повеселевшие лица, переживших очередную неделю и потому пребывающих в оживлённо-расслабленном настроении горожан. Забавное состязание солнца с неопасными тучками, то и дело прерываемое коротким и тёплым, почти грибным дождиком.

Клим бодрым шагом двигался к рынку и тоже улыбался. Задание выглядело простым и единственное, что слегка смущало, а точнее было бы сказать озадачивало, это форма одушевленности сегодняшней цели.

Да, сегодня Климу предстояло найти собаку.

Во сне он слышал только короткое ворчливое тявканье и сейчас, подходя к огромному, сплошь увешанному вывесками и баннерами стеклянному павильону, в очередной раз прикидывал возможные размеры и степень агрессивности псины. Нет, собак Клим не боялся, никогда и никаких. Но то были обычные, правильные собаки.

Первый подозреваемый с покорным видом очень хорошего мальчика дисциплинированно сидел прямо у входа в павильон. Клим замедлил шаг, потом остановился и прищурился, разглядывая кандидатуру. Большой, чёрный, давно нечёсаный пёс выглядел мирно, признаков беспокойства не выказывал и вообще казался погружённым в свои собачьи мысли. Только уши чуть приподнимались, стоило автоматическим дверям выпустить очередных успешно отоварившихся посетителей, и тут же возвращались в прежнее положение. Клим понаблюдал еще пару минут и уже собрался подойти ближе, когда понял свою ошибку. Пёс привстал, вильнул, как метелкой прошелся, хвостом и уткнулся мордой в руки сухонького, благообразного деда с потёртым пакетом в руках. Тот в ответ ласково потрепал пса по голове, произнёс что-то ободряющее. Пёс лизнул руку, осторожно взял пакет зубами, и они пошли. Причем человек продолжал говорить, а пёс то качал большой своей головой, соглашаясь, то поднимал на хозяина морду, словно не расслышал и собирался переспросить.

Клим проводил их взглядом.

На душе стало тепло и отчего-то грустно. Хорошее, редкое, не каждому доступное чувство.

Впрочем, приступ сентиментальности закончился так же быстро, как и начался. Клим тряхнул головой и отправился исследовать вверенную ему территорию. Спустя пятнадцать минут, пять полных кругов, напуганную кошку и подозрительно пристальный взгляд охранника с чебуреком Клим перестал считать задание лёгким, и со вздохом шагнул в гостеприимно разъехавшиеся двери.

Народу в павильоне было даже больше, чем он ожидал. Вечер пятницы, впереди два выходных. Добрая половина из толкущихся у прилавков покупателей скоро, совсем скоро покинет город, растечётся по садам и дачам, ловя последние тёплые деньки.

Климу вдруг до судорог в челюсти захотелось вгрызться зубами в обжигающий, только-только снятый с шампура, исходящий ароматами мангала кусок мяса так, чтобы по подбородку потёк ароматный сок, нёбо обожгло, а разум отключился, отдаваясь гастрономическому блаженству. А потом...

– Молодой человек, вам что-нибудь подсказать?

Клим моргнул, сглотнул слюну, пробормотал: нет, спасибо, я так, – и предпочёл поскорее сменить дислокацию.

Итак, что мы имеем?

Суетливый, вибрирующий всем телом шпиц на руках у девочки-подростка с пренебрежительно-обиженным выражением на лице. Нет, мимо.

Корги? Или не корги? А, неважно. На поводке, язык высунут. О, а хозяйка-то ничего такая… Тоже мимо.

Серый, бородатый, как заводной подпрыгивающий. Ризен? Миттель? Нет, он точно вот с тем шумным семейством. Мимо.

Под ногами мелькнула озабоченная морда мопса и тут же пропала из виду. Возьмём на заметку. Нет, это не рынок, это выставка собак какая-то.

Опаньки, а это что?

У крошечной кафешки с названием «Корейская еда. Здесь и навынос», прямо в проходе, розовым пузом кверху, закинув голову и поджав все четыре лапы, совершенно наглым образом развалилась и безмятежно дрыхла лохматая, неопределяемого цвета собака.

Ни фига себе полуфабрикат, хмыкнул про себя Клим. Интересно, это блюдо не занесли или ещё не вынесли?

Однако, шутки шутками, а проверить стоит. Стараясь не выдавать своей заинтересованности раньше времени, Клим неспешно догулял до кафешки, привычно огляделся на предмет лишних любопытных глаз и тихонечко присел рядом с собакой.

– Вещь, в себя! – отчётливым шёпотом приказал он.

Собака открыла один глаз, оценила человека как бесполезную и несущественную помеху, выгнулась в другую сторону и снова засопела.

На самом деле это ничего не значило. Бывало, что формула срабатывала не с первого раза. С каждым одушевлённым важно было попасть в определённый, только ему свойственный резонанс. Да и расстояние до цели играло не последнюю роль.

Клим на корточках, по-гусиному, подобрался почти вплотную к нахалке, наклонился и чуть громче повторил:

– Вещь, в себя!

– Хорошая собака. Не злая. Добрая. Вас не обидит. Вы тоже не обижайте.

Клим медленно обернулся, натягивая на лицо выражение умиления с некоторой долей озабоченности. За прилавком, подперев подбородок кулачком, сидела и улыбалась ему маленькая смуглая женщина в фирменном фартуке.

– Хорошая собака, – повторила она с певучей интонацией явно не корейского происхождения, – Лилей зовут. Добрая. Ласковая. И ест немного. Хотите забрать?

– Кто? – спохватился Клим, быстро поднимаясь. – Я? Нет, я так, просто погладить хотел.

– Понятно, – пропела женщина и бросила на Клима насмешливый взгляд, – она приходит. Мы кормим. Людей много подходит. Погладить хотят, а брать не хотят. Всем предлагаю – хорошая собака, добрая и ест мало.

– Да понял я, – буркнул Клим, почему-то отводя глаза. – спасибо, не надо, пойду.

И быстро зашагал прочь.

Ноги сами принесли его к мясному отделу. Оценив богатство выбора и предчувствуя, какой шикарный стейк будет у него сегодня на ужин, Клим ткнул пальцем в сторону приглянувшегося куска и полез в карман за телефоном.

Произошедшие вслед за этим события наверняка выглядели бы очень эффектно в режиме слоу мо. Жаль, что взглянуть на это со стороны Климу было не суждено.

С гулким стуком рухнула и покатилась круглая подставка-табуретка, а на прилавок, размётывая лапами содержимое, влетел знакомый мопс, впился зубами в вожделенный шмат, крутанулся на месте и дал дёру. То есть собирался дать дёру.

Клим и глазом не успел моргнуть, как здоровенная лапища сграбастала воришку за шкирку, встряхнула, разлучив преступника с трофеем, и вознесла на опасную высоту.

– Это ж надо, какой наглый! – больше с удивлением, чем злостью прокомментировал ситуацию мясник, разглядывая отчаянно трепыхающегося пса. Потом оскалился, показав крупные редкие зубы, и крикнул через плечо, – Маша! Маш, а мы собачатиной случайно не торгуем? А то она сама напрашивается.

Мопс на секунду замер, скосил выпученные зенки на воткнутый в колоду топор и затрепыхался с удвоенной силой, вызвав у мясника только приступ хохота.

И никто, кроме Клима, не слышал, да и не смог бы услышать отчаянную ругань болтавшегося в воздухе пса. Язык Клим не понимал, но мог поручиться, что про здоровье и долголетие вкупе со счастьем в семейной и личной жизни в адрес присутствующих не было сказано ни слова.

Клим прикусил губу, судорожно ища выход. Нужно было действовать, как можно скорее. Нет, превращать живую собаку в неодушевленный предмет на глазах у изумлённой публики Клим и не думал. Во-первых, вряд ли изумлённая публика отнесётся с пониманием к подобного рода экзорцисам, а избыток внимания Климу на пользу точно не пойдёт. А во-вторых, Клим понятия не имел, чем обернётся без умолку матерящийся в руках мясника мопс. И ладно ещё, если каким-нибудь торшером или аквариумом. А ну как, пудовой гирей или токарным станком?

Так ничего и не придумав, Клим пошёл ва-банк. Картинно всплеснул руками и срывающимся голосом человека, разом обретшего и веру, и надежду провозгласил:

– Епифаний! Где ты был, Епифаний? Мы с мамулей искали тебя три дня, с ног сбились. Мамуля выпила всю валерьянку, корвалол и перешла на коньяк. А ты знаешь, Епифаний, когда мамуля переходит на коньяк… Иди же ко мне, иди к своему папочке.

Судя по одинаково вытянувшимся лицу мясника и морде мопса, эффект превзошел ожидания.

– Твой, что ли? – наконец выдавил из себя мужчина, недобро косясь на Клима.

– Наш, – с жаром заверил его Клим, распахнул объятья и принялся старательно давить слезу вновь обретённого счастья. Слеза не выдавливалась, но хотя бы глаз задергался, и то хорошо.

– Чего за собакой не следишь? – хмуро буркнул мясник и на всякий случай сделал шаг назад, – Она нам товар портит и вообще, антисанитария…

– Простите великодушно, – Клим преисполнился глубокого и самого искреннего раскаяния и тут же включил практичность, – разумеется, я за всё заплачу.

С пакетом в руке и крепко зажатым подмышкой придавлено пыхтящим и трясущимся мопсом Клим быстро двигался к выходу, и уже не слышал подробностей отнюдь не лестной характеристики в адрес человека, умудрившегося назвать свою собаку Епифанием. Мысли Клима занимало совсем другое.

За забором парк, если повезёт, можно найти укромное место и, наконец, поставить точку в этой сильно затянувшейся истории. Клим спешил. Рука предательски немела. Мопс же, напротив, вёл себя подозрительно тихо, и Клим чувствовал, не к добру. И не ошибся.

Когда до спрятанного в вечерней тени закутка между уличной эстрадой и будкой кассы оставалось рукой подать, пёс изловчился, пребольно цапнул Клима за большой палец, оказался на земле и мгновенно рванул прочь.

– Куда!

Не обращая внимания на грязь, мусор, мокрую траву и чистую ветровку, Клим прыгнул вперёд, как в воду, и успел-таки ухватить неугомонного мопса за задние лапы и отшвырнуть в тёмный угол. Пёс взвизгнул, перекатился по траве, подскочил, затравленно озираясь и тяжело дыша. Выхода не было.

– Вещь! – злорадно прошипел Клим, восставая с неизбежностью Немезиды.

– Я не вещь, – сиплым баритоном перебил его пёс. Бежать он больше не собирался, с обречённым видом плюхнулся на задницу, расшеперил передние лапы и повторил, чётко выделяя каждое слово:

–Я. Тебе. Не вещь.

На краткий миг Клим растерялся. За недолгую, но насыщенную практику он успел навидаться всякого. Так что же останавливало его теперь? Любопытство? Неужели ему действительно впервые стало интересно?

– Не вещь? – спросил Клим спокойнее. – И кто же ты?

Мопс гордо выпятил грудь и с достоинством представился:

– Конфуций. Слушай, дай поесть, а?

– Чего? – оторопел от такой наглости Клим.

– Поесть, говорю, дай, – уже другим, жалобным тоном заканючил пёс.

– Не дам, – отрезал Клим и на всякий случай переложил пакет с мясом в другую руку, – и вообще, тебе того, пора.

Мопс протяжно, совсем по-человечески вздохнул, понурив голову. Потом обречённо, как последнюю просьбу перед расстрельной командой, выдал:

– Хоть сосиску купи. Жалко тебе, что ли? Жрать охота, сил нет. Однуууу сосисочку.

Клим так хохотал, что долгожданные слёзы, наконец, выступили.

Глава 4

«И сны те вещи

или зловещи – смотря, кто спит».

Иосиф Бродский,

русский и американский поэт, эссеист, драматург и переводчик.

Задание выпало опять ночное и опять с неожиданной развязкой. Клим и место-то вряд ли нашёл, если бы не оживавший в особо сложных случаях внутренний навигатор. Сначала пришлось долго ждать нужный автобус, потом долго ехать, матеря про себя и заковыристый петляющий маршрут, и водителя, по пять минут державшего двери открытыми возле каждой остановки с редкими пассажирами, а то и вовсе без оных. Так что, добравшись до пункта назначения, Клим шагнул из освещенного салона даже не в сумерки, во тьму. Дальше минут десять пешком по недавно заасфальтированной дороге, благо фонарик, небольшой, но яркий и надежный он теперь всегда таскал с собой. И вот оно, место.

Как и к соседним, к этой деревеньке город подбирался давно и исподволь. Втянул в себя жителей, не сразу, поколение за поколением, покрутил так и эдак и частично выплюнул обратно. Так что вместо наполовину ушедших в землю в окружении бурьяна и разросшихся деревьев, заколоченных старых домов взору Клима предстали аккуратные, разномастные, соревнующиеся между собой размерами и декором коттеджи. Внутренний навигатор мягко, но настойчиво подталкивал в сторону мелкой, ленивой речушки, возле которой на пустыре и должен был обнаружиться объект.

Клим обогнул замыкавшие улицу развалины, остановился и в сердцах сплюнул. Пустырь оказался не пустым. Прямо посерединке потрескивал, временами неприлично чадя небольшой костерок, разожжённый скорее для света и атмосферы, чем для тепла. А возле него сидели двое.

Точность и детализированность сообщений могла варьироваться от случая к случаю. К этому неудобству Клим почти привык и всё же каждый раз в подобных ситуациях испытывал вполне понятные раздражение и досаду. Вот и сейчас, прежде чем выполнить задание, ему предстояло разобраться, кому именно человеческий облик точно достался не в момент появления на свет. Этакая задачка с двумя неизвестными.

Клим вздохнул, спрятал фонарик в карман и, стараясь, чтобы его заметили заранее, неспешно двинулся к костру.

– Привет, мужики! В компанию возьмёте? – сдержанно поздоровался он, закономерно ожидая, что парочка или замкнётся в его присутствии или, что было бы очень некстати, вообще попросит нежданного гостя на выход. И хорошо ещё, если просто попросит.

На его счастье, компания оказалась мирной, и даже проявила максимальные при таком раскладе признаки гостеприимства. Один, на вид постарше, заросший и чумазый, в одежде на все случаи жизни, тут же растянул в улыбке беззубый рот, вытащил из-за спины трехногий стул и прошепелявил что-то про третьего нелишнего. Второй выглядел лет на пятнадцать моложе и раза в три крупнее, этакий канонический бандюган из девяностых, с крупной лысой башкой и тяжёлым немигающим прищуром маленьких глаз. Одет он был куда приличнее, в линялую гавайку длинные шорты и шлёпанцы. Пока добродушный, обрадованный пополнением бомж протирал чёрным пальцем помятый одноразовый стаканчик, наполнял его из древнего термоса чем-то тёмным и на вид совершенно неорганическим, мордатый молча разглядывал Клима.

Клим брезгливо, двумя пальцами принял стакан, осторожно, как учили на уроках химии, принюхался и выпрямился, не скрывая удивления. В стакане был кофе, судя по аромату, вполне себе натуральный и не из дешевых.

– Чё, жена выгнала? – не то с сочувствием, не то с насмешкой спросил мордатый.

– Не, к корешку армейскому приехал, а того и дома нет, и телефон, зараза, не отвечает, – выдал Клим на ходу сочиненную легенду, – посижу тут с вами чуток, а утром на первом автобусе обратно. Если можно.

– Сиди, – великодушно разрешил мордатый, – только что ж ты к другу без пузыря да пайки едешь? Друг такой хреновый или сам совсем без бабок?

Клим открыл было рот, прикидывая, как правдоподобнее соврать, но мордатый уже потерял к нему всякий интерес, повернулся к бомжу и потребовал:

– Давай, Василич, жги дальше. Чего ты там лопотал про экзистенциальность?

Бомж встрепенулся, разом ополовинил свой стакан и разразился пламенной речью с сильной передозировкой свистящих и шипящих звуков. Мордатый внимал, для удобства облокотившись о колени, и время от времени то цокал языком, то кивал своей тяжелой башкой.

Клим же слушал вполуха, целиком сосредоточившись на собственных ощущениях и украдкой рассматривая потенциальных кандидатов. И чем больше рассматривал, тем яснее понимал, что пасует. Подозрительными и одновременно неподозрительными были оба.

С объектами, подобными болтливому и жизнерадостному бомжу, Климу довелось пару раз сталкиваться. Очеловечивание действовало на них, как веселящий газ, превращая в жизнерадостных если не идиотов, то альтруистов, жадных до любых проявлений настоящей жизни. Правда, длился эффект недолго и обычно заканчивался депрессией, особенно жуткой от того, что существо теряло ориентир и застревало между двумя состояниями.

Так что Василича со счетов сбрасывать было рано.

Мордатый своей гротескной внешностью вызывал не меньшие опасения. Слишком уж несовременным выглядели его облик и манера речи. Да и что может делать здоровый, нормальный с виду мужик среди ночи на пустыре в компании бомжа?

С другой стороны, Клим никогда не вращался в криминальных кругах и с уверенностью утверждать, что подобный типаж вымер аки мамонт не мог. Задачка с двумя неизвестными поддаваться не торопилась.

– Пойду отолью, – передёрнув, словно от сильного порыва прохладного ветра плечами, прогудел мордатый, поднялся с чурбанчика и, грузно переваливаясь, зашагал к темнеющему в шагах двадцати хлипкому заборчику. Даже в свете костра было заметно, как его руки и ноги покрылись гусиной кожей, в волоски встопорщились.

Клим проводил его взглядом. Такой шанс упускать было нельзя.

Развернувшись к ничего не подозревающему Василичу, он быстро и чётко произнёс:

– Вещь, в себя!

Василич рассеянно хлопнул белёсыми ресницами на чумазом лице, и в его глазах вспыхнуло давно прогоревшее, угасшее и похороненное под толстым слоем пепла самое настоящее вдохновение. Однако тост за философию, царицу наук, Клим до конца дослушать не успел.

– Обознался, пацанчик! – резко и грубо прозвучало сзади, а огромная шершавая ладонь накрыла Климу рот и половину лица, вдавив затылок в мягкое пузо мордатого.

– Эй, вы чего? – видимо, от испуга вполне внятно забормотал бомж, подскакивая с места и медленно пятясь.

Клим забился, как выброшенная на берег рыба, но хватка у мордатого была железная.

– Молчать, – с яростной ненавистью прошипел тот, ещё сильнее сжимая голову жертвы, – молчать, сука.

Впоследствии Клим так и не смог себе объяснить, что на него накатило. Просто чувство самосохранения словно отключили извне, а мозг и мышцы получили чёткий алгоритм действий. Клим перестал сопротивляться, обмяк, повиснув всеми восьмьюдесятью килограммами на руке мордатова, выскользнул из ослабевшего захвата, ткнул, не глядя, локтем назад, ловко уклонился, уйдя из-под удара, крутанулся волчком и запрыгнул противнику на спину, намертво обхватив того руками и ногами.

– Вещь, в себя!

Мордатый дёрнулся всем телом, как от электрического разряда, истошно взревел и пропал.

– Бежим! – по наитию заорал Клим, с разбегу, в броске, как игрок в американский футбол, вынося обалдевшего Васильича за пределы пустыря.

Хлопка он не слышал, но обернувшись, мигом покрылся холодным потом.

На месте пустыря, мрачно темнея разбитыми окнами, стоял недостроенный, бог весть, когда заброшенный двухэтажный блочный дом.

Домой Клим вернулся под утро, вымотанный, со свежей саднящей царапиной на щеке и в растрёпанных чувствах и только поставил ногу на ступеньку, когда сверху его окликнули негромким переливчатым голосом

– Привет.

Клим оторвал взгляд от выпачканной в золе кроссовки, поднял голову и с удивлением уставился на девушку, беззаботно сидевшую на крылечке и так искренне ему улыбавшуюся, что Клим всерьёз начал вспоминать, не назначал ли он кому-нибудь на рассвете романтическое свидание?

– Привет, – ответил он.

Девушка шмыгнула носом. Ночи стояли прохладные, а на ней были только легкомысленная футболка да шорты.

– Живёшь здесь?

Клим кивнул. Девушка заулыбалась ещё лучезарнее.

– Не знаешь, комнату тут можно снять? Сдаёт кто-нибудь?

– Комнату? – Клим замешкался, смутился и невпопад ответил. – Не сдает никто. Тут и не живёт никто.

– А ты? – лукаво прищурилась незнакомка.

– А я живу, — совсем запутался Клим.

– А ты, – медленно, как несмышлёныша, спросила девушка, – ты комнату не сдаёшь?

Клим собирался было ответить, что ничем подобным не промышляет и вообще дом вот-вот должен пойти под снос, но вместо этого торопливо ляпнул:

– Сдаю, – и тут же поправился, – у меня их две. И там собака ещё.

– Здорово, – обрадовалась незнакомка. Легко поднялась, тонкая и стройная, подхватила небольшой чемоданчик и вопросительно наклонила голову.

– Меня, кстати, Асей зовут.

– Клим, – представился Клим, стоя как вкопанный.

– Проводишь?

Когда дверь за Асей закрылась, Клим ещё постоял, задумчиво рассматривая узоры из облупившейся краски, ощутил на лице глуповатую улыбку, обругал сам себя и толкнул соседнюю дверь.

Возлежавший на диване Конфуций сонно поднял голову, потянул носом, неприязненно фыркнул.

– Брысь, – сказал Клим, плюхаясь на хрустнувший диван. Кроссовки полетели в один угол, ветровка в другой, – я спать хочу.

– А гулять? – возмутился пёс. – Мне на улицу надо.

Но Клим уже падал головой на подушку, неразборчивого бормоча:

– Сам сходишь, там открыто. Не впервой.

Мопс, нехотя, продолжая бурчать, мол, я тебе, между прочим, место нагрел, спрыгнул на пол, потоптался, однако, вопреки собственному заявлению, никуда выходить не стал, а свернулся рядышком и сладко засопел.

Глава 5

«Душа настоящего человека есть самый сложный,

самый нежный и самый певучий музыкальный инструмент».

Александр Блок,

русский писатель, поэт, драматург,

публицист, переводчик и литературный критик.

Климу снился сон. Сон про счастье. Это было одновременно волнительно и приятно. Потому что в том сне не было ничего: ни людей, ни вещей, ни цвета, ни звука, ни запаха, даже пустоты парадоксально не было. А было только счастье. Чистое и бесконечное.

В дверь деликатно постучали. Раз, другой.

Клим открыл глаза, кряхтя, принял горизонтальное положение, зевнул и принялся растирать руками опухшее лицо.

– Ты чего?

Мопс, наклонив голову и напрягшись так, что кончик хвоста подрагивал, хищно и глухо рычал на щель между полом и дверью.

– Сбрендил? – лениво поинтересовался Клим и уже громче добавил. – Открыто!

Дверь приоткрылась. В проёме показалась Ася.

– А я обед приготовила, — сообщила она, тактично проигнорировав представший ей бардак и рычавшего собакена, – как ответственный квартиросъемщик.

– Обед? – Клим еще не до конца проснулся, и для него утро только-только начиналось.

– Так половина первого уже, – проворковала Ася и, спохватившись, уточнила, –только я продукты твои взяла. Там, на кухне. Потом куплю. Ничего?

– Ничего, – согласился Клим, в том смысле, что на кухне не было практически ничего, чтобы соорудить целый обед, да ещё и на две персоны.

– И собачке сделала, – словно прочитав его мысли, добавила Ася, – или она собачий корм предпочитает? Я не нашла.

Клима так и подмывала сказать, что в данный момент собачка предпочитает хорошего пенделя, но мопс и сам перестал рычать и удивлённо глянул на Клима. Клим поднялся.

– Сейчас умоюсь. То есть, спасибо. То есть, я хотел сказать десять минут и буду готов.

Спустя десять минут и выпитый залпом стакан воды, Клим вытер слёзы и сделал вывод, что соли и перца в его хозяйстве оказалось гораздо больше, чем нормальных продуктов. Иначе объяснить тот ядреный горлодёр, что получился вместо макарон по-флотски, было невозможно.

– Так себе получилось, да? – сочувственно спросила Ася, с виноватым видом устраиваясь на соседнем стуле. – Вот и собачка не ест. Похоже, мясо я тоже пережарила.

Собачка с негодованием обнюхала рассыпь угольков в миске и весьма витиевато высказалась в том смысле, что в средние века за такое сжигали на костре, а пепел пускали на удобрение.

Почудилось или в глазах девушки действительно промелькнули и сразу погасли шальные искорки?

Конфуций разразился очередной гневной тирадой, демонстративно повернулся к миске задом и с оскорблённым видом покинул кухню.

А у Клима вдруг нехорошо и тоскливо защемило в груди.

Строго говоря, мопс не разговаривал. По той простой и очевидной причине, что собаки вообще не разговаривают. Слова возникали в голове у Клима сами собой так, как если бы он слышал обычную человеческую речь. Искать объяснение этому феномену Клим даже не пытался. Да и что там искать? И так всё понятно. Конфуций – одушевлённый. Клим – хм, охотник на одушевлённых.

Но сейчас ему сделалось тревожно и отчего-то показалось, что Ася отлично разобрала собачий трёп и предпочитает это скрывает.

Погружённый в свои мысли, Клим сам не заметил, как черпанул полную ложку макарон, с трудом проглотил и без затей ткнул в телефоне на иконку приложения доставки готовой еды.

Ася понимающе повела плечом и согласно кивнула.

– Меня-таки терзают смутные сомнения, – мопс задрал заднюю лапу и принялся неистово чесать левое ухо.

– Неправильный у тебя акцент, Конфуций.

Спорить и пикироваться настроения не было, и Клим поддел пса скорее по въевшейся привычке, чисто автоматически.

Они сидели на крыльце, задумчивые, слегка сбитые с толку. Как человек, во внезапном порыве поддавшись азарту, постепенно приходит в себя с удивлением, разочарованием, а то и страхом, понимая, что натворил.

– Откуда она вообще взялась? – наконец нарушил молчание пёс.

– Ниоткуда, – Клим пожал плечами и отвернулся, – тут сидела. Я пришёл, она сидит. Про комнату спросила. Я ответил, что есть одна.

– И всё? – с сомнением уточнил мопс.

– И всё.

Будь Конфуций человеком, он бы точно закатил глаза и покрутил пальцем у виска. Впрочем, глаза он и вправду закатил очень красноречиво.

– Да говори уже, – сдался Клим.

Пёс встал, снова сел, нервно покрутился на месте и вернулся в прежнее положение.

– Ты не думай, – терпеливо и вкрадчиво заговорил он, – я понимаю, жизнь у тебя не сахар. Да что там, прямо скажем, собачья у тебя жизнь. Одиночество опять же. А тут девочка симпатичная сама нарисовалась. Вот и потерял голову, гормоны там и всё такое. Я ведь и сам не святой…

– Ты бронзовая статуэтка, – безжалостно напомнил Клим, против воли насупившись. В глубине души он не мог не признать, что Конфуций прав, но, чёрт возьми, как не хотелось ему этого признавать, – и давай ближе к делу, а то треплешься много.

– Да пожалуйста! – подпрыгнул на месте мопс, выдержал паузу и рубанул с плеча. – Девочка-то непроста. Я сразу почувствовал, как только она тебя будить пришла. Ну, решил проверить, подтвердить, так сказать, подозрение.

– Подтвердил, значит, – невесело заметил Клим.

Конфуций аж юлой крутанулся.

– Ещё бы! Думаешь, я просто так целую речь закатил? Капризничал? Нет, Клим, – пёс переступил с лапы на лапу и подпустил в голос официальности, – короче, ответственно тебе заявляю, она меня слышит. Клим, она меня слышит. Ты понимаешь, что это означает? Впрочем, сознайся, ты ведь и сам заметил?

Клим тяжело выдохнул. Отвечать не хотелось. Ничего не хотелось.

– И? – поднажал Конфуций, суетливо крутясь вокруг и норовя ткнуться мокрым холодным носом Климу в лицо. – Что делать будем? Я не просто так спрашиваю.Я с перспективой спрашиваю. А вдруг она, как ты? Вдруг она за мной пришла. Это с тобой мне повезло и то, ой, как попотеть пришлось. А с ней? Откуда мне знать, может, за милой мордашкой скрывается беспринципная жестокая тва…

– Да умолкни ты уже, – поморщившись, оборвал словесный поток Клим, хлопнул ладонями по коленям и решительно поднялся, – пойдём и спросим. Прямо так, в лоб. Тогда и выясним, тва она или не тва. И перестань трястись, не дам я тебя в обиду.

Ася открыла сразу, приветливо улыбнулась. Сейчас она была в простеньком домашнем платье нежно-голубого цвета, босая, русые волосы забраны в хвост на затылке, и только один выбившийся локон упрямо падал на лоб.

– Можно? – Клим изо всех сил старался выглядеть серьезно и солидно.

– Конечно, – Ася с готовностью распахнула дверь и махнула тряпкой на одинокий стул у тумбочки.

Порядок что ли наводит, отстранённо подумал Клим, усаживаясь на самый краешек. Конфуций, на всякий случай задержавшийся в безопасном коридоре, шустро просеменил через всю комнату и спрятался за ногой Клима, посверкивая оттуда левым глазом.

Ася присела на аккуратно застеленную кровать, сложила руки на коленях и выжидательно посмотрела на Клима.

– Обсудить надо кое-что, – путаясь и запинаясь, начал тот, – точнее, выяснить.

– Ты об оплате? – догадалась девушка, – Прости, пожалуйста, я вчера совершенно забыла об этом спросить. Правда, сейчас я несколько… Но деньги будут, обещаю. Сколько?

Ни тени кокетства, ни намёка на обольщение.

Клим никогда не считал себя красавцем, но всё же, всё же. Даже немного обидно.

Под колено настойчиво толкнули.

– Нет, не об оплате, – снова заговорил он, ёрзая на неудобном стуле и старательно избегая прямого Асиного взгляда, – вопрос в другом. Видишь ли, это очень странный вопрос, и, скорее всего, ты его не поймёшь или поймёшь неправильно. Но лучше сразу. Только не пугайся, пожалуйста. Я не псих и не маньяк какой-нибудь…

– Задавай, – просто сказала Ася.

Клим поймал, наконец, её взгляд, собрался с духом и как в пропасть прыгнул:

– Скажи честно, ты такая же, как я?

Если бы девушка непонимающе распахнула глаза и в недоумении захлопала ресницами, он бы только вздохнул с облегчением. Пусть лучше примет его за сумасшедшего, пусть рассмеётся в лицо, посчитав это нелепой попыткой подкатить к ней. Клим придумает потом, как выкрутиться, сведёт все к неудачной глупой шутке, так или иначе отбрешется.

Но Ася не удивилась, не возмутилась, не заметалась в панике по комнате, собирая вещи, чтобы немедленно бежать. Даже выражение её лица почти не изменилось. Лишь улыбка чуть померкла, да взгляд стал глубже.

– Вопрос и правда необычный, – ровным голосом произнесла она, аккуратно сложила тряпочку и положила рядом с собой на кровать, – но я отвечу. Как и просил, честно.

Мопс всей тушкой вжался в ногу и перестал дышать, готовясь драпать.

– Нет, Клим, я не такая, как ты.

И не успел Клим хоть как-то отреагировать, как Ася изящным жестом указала на пса и закончила:

– Я такая, как он.

– Ага! – победно воскликнул Конфуций, выскакивая из укрытия, и осёкся, как только до него дошёл смысл сказанного. – Что значит, как я?!

Ася опустила голову, собираясь с мыслями. Видно было, что предстоящее объяснение давалось ей нелегко. Потом поднялась, встала у окна, повернувшись к ним спиной и скрестив руки на груди. Заговорила.

– Очнулась я после закрытия. Сперва ничего не понимала. Знаешь, это чувство потерянности… Затем испугалась, даже плакала. Люди умеют плакать, это так здорово. Наревелась, вытерла слезы и поняла, что свободна. Это сложно объяснить. Вот рука – и я могу сжать или разжать пальцы, помахать, провести по лицу. Нога – могу сделать шаг, другой, третий. Могу пойти, и даже побежать. Лицо, не скованное однажды и навсегда запечатлённым выражением, а настоящее, живое, моё. Такое, каким я захочу его показать. Опьяняющее чувство.

Она умолкла. Клим ждал.

– Ко времени открытия магазина я была уже готова. Прихватила кое-что из одежды. Нет, не с витрины. Там в подсобке вещей предостаточно. И незаметно выскользнула. Вот так.

– Мать моя бронзовая болванка! Она манекен! – выпучив глаза, резюмировал Конфуций. – Обалдеть!

На фоне окна сквозь тонкую ткань платьица просвечивала точёная девичья фигурка. Клим с трудом заставил себя отвести глаза, чуть осипшим голосом спросил:

– Давно?

Ася повернулась, сунула руки в маленькие кармашки, прикинула что-то в уме и, снова милая и улыбчивая, непринуждённо ответила:

– Примерно с полгода.

– Как же ты… – поднял брови Клим.

– Выживала? – легко подхватила Ася, поведя плечиком. – Да по-всякому бывало. Вообще-то неглупая девушка всегда найдёт, чем заработать себе на скромную, без излишеств жизнь, – и заметив, как покраснело и вытянулось у Клима лицо, рассмеялась и поспешила успокоить, – нет-нет, этим я не занималась. Но место работы приходилось менять часто.

– Хочешь сказать, за полгода тебя не поймали? – скептически вопросил Конфуций, изобразив на морде крайнюю степень недоверия.

– Нет, – Ася сдула со лба, надоевший локон, – я и не знала, что за мной кто-то охотится, пока случайно не увидела Клима. Это был велосипед, кажется. Помнишь?

Клим помнил. Лёгкое задание. Он справился за пару минут. Дольше стоял, наблюдая, собираясь с духом и стараясь не обращать внимания на разрастающееся в груди щемящее чувство. Стыда? Неловкости? Вынужденного и оттого ещё более мерзкого предательства? Не всё ли теперь равно.

Выходной день, городская площадь, дети на машинках, подростки на скейтах и велосипедах, десятки людей вокруг. Живых, настоящих.

И посреди всего этого мальчик, будто выпавший в будущее из советских семидесятых, стоит, открыв от восхищения рот и восторженно, без тени испуга или растерянности, смотрит большими ясными распахнутыми глазами.

Клим подошёл, остановился в паре шагов, достал телефон, делая вид, что отвечает на звонок.

– Дяденька, – мальчишка оказался совсем рядом, заглянул ему в лицо, – как называется эта штука с колесиками? Знаете?

Мимо как раз, гогоча и подначивая друг друга, пронеслась стайка скейтеров.

– Знаю, – Клим убрал телефон в карман.

– Скажете? – с надеждой попросил парнишка.

– Скажу, – пообещал Клим.

И сказал.

Вряд ли хоть кто-то из присутствовавших в тот день на площади обратил внимание на то, как рядом с молодым человеком появился из воздуха и исчез через мгновение красный велосипед с полустёршейся надписью «КАМА» на раме.

Наутро с ним расплатились старинной, наверняка ценной в нумизматических кругах монетой. Клим с отвращением повертел её в пальцах, вышел на улицу и швырнул в открытый канализационный колодец.

– Эй, ты там уснул?

Конфуций царапнул его лапой по колену и лизнул в нос.

Клим очнулся, провел ладонью по лицу.

– Фу! Брысь! Противно же.

Ася на кровати лукаво щурилась.

– Я тогда сразу всё поняла, – продолжила она, как ни в чем не бывало, – проследила за тобой. Так и узнала, где живёшь.

– Рискованно, – с сомнением покачал головой Клим, – ну, как я… того?

– Не-а, – Ася задорно сверкнула глазами, – ты добрый. Говорю же, я не глупая. Проверяла. Мы несколько раз пересекались. Ты просто меня не замечал. Не обращал внимания.

Добрый. Клим мысленно поморщился. Я не добрый. Я сам не знаю, какой я.

– Итак, подведём итоги.

Конфуций с таким уморительно сосредоточенным видом расхаживал из угла в угол, что Клим ещё смог сдержаться, а вот Ася откровенно прыснула в кулачок.

Конфуций фыркнул и уселся, вперив в девушку суровый взгляд и многозначительно сведя брови.

– У нас собралась прятаться?

– Тебе же можно, – игривым тоном подколола его Ася.

– Мне? – пёс так искренне вознегодовал, что уши мелко-мелко задрожали, а на загривке встопорщилась шерсть, – Да я…

Кажется, с меня на сегодня достаточно, подумал Клим, поднялся, громко хлопнул в ладоши, прерывая разгоравшуюся перепалку.

– Всё, хватит! В конце концов, это мой дом, и я тут хозяин. А значит, и принимать решение мне.

Он сделал паузу.

– Ася остается. Пока. Дальше будет видно. И закончили на этом, а то у меня голова от вас раскалывается. Вот расстроюсь сейчас и… Понятно?

Конфуций обиженно засопел, но возражать не осмелился.

– Спасибо, Клим, – без тени иронии сказала девушка, а в следующую секунду просияла и всплеснула руками, – ой, мальчики, вы же наверняка голодные. Давайте я вам ужин приготовлю. Праздничный!

– Нет! – одновременно рявкнули два голоса.

Глава 6

«Я не люблю открывать окна в человеческие души».

Приписывается Елизавете I,

королеве Англии и Ирландии,

последней представительнице династии Тюдоров.

Походя брошенная Асей фраза: мы несколько раз пересекались, ты просто не заметил – на самом деле Клима сильно задела и с тех пор, выходя на задание, к окружающим он присматривался куда внимательнее. Присматривался, присматривался и к огромному своему неудовольствию кое-кого высмотрел.

Когда седая голова попалась на глаза в третий раз на третьем подряд задании, Клим испытал неприятное саднящее чувство.

– Это агенты спецслужб, – авторитетно заявил Конфуций, – или мстительные призраки, или у тебя завёлся поклонник. Мордашка-то вполне смазливая!

Ася, не скрываясь, хихикнула, а пёс с коротким воплем улетел со стула на пол, сбитый метко запущенной Климом подушкой.

– Балбес, – беззлобно выругался Клим.

– Или мания преследования, – закончил мысль мопс, вскарабкиваясь обратно, – не мешай, мы священнодействуем.

– Мы? – ехидно уточнил Клим.

Конфуций смерил его взглядом великана, которому вздумал дерзить излишне самоуверенный карлик.

– Да, мы, – с достоинством повторил он и принял ещё более значительную позу, – Ася готовит молочный суп с курицей, а я оказываю ей морально-психологическую поддержку.

– Ну, если поддержку, – понимающе протянул Клим, – тогда да, тогда, конечно.

Клим и не заметил, как быстро пёс и девушка нашли общий язык. От первоначальной подозрительности мопса не осталось и следа, а все опасение, будто ветром сдуло. Ася была открыта, мила и доброжелательна, и Конфуций, пару дней державшийся с демонстративно отстранённым видом, в конце концов сдался, а потом и вовсе поплыл, каждый раз тая от её прикосновений.

Клим чуть дар речи не потерял, наблюдая однажды вечером, как изгладив кайфующего мопса вдоль и поперёк, Ася взяла его морду в ладони и чмокнула в мокрый холодный нос, приговаривая:

– Какой же из тебя Конфуций? Что за глупости, ей-богу? Ты же не древний китайский старикан. Ты симпатичный пёсик. Я буду звать тебя Фузя, Фузенька.

Блаженство, растекающееся по собачьей морде, достигло апогея, и млеющий мопс в знак согласия мелко-мелко затряс хвостом и левой задней лапой, признавая, что не имя красит человека. И не человека, кстати, тоже.

– Ой, – тихо ойкнула Ася, расстроенно, переводя взгляд с булькающей кастрюли на чашку со сливками, – совсем забыла, что бульон нужно было остудить, а сливки подогреть.

– Бульон – душа супа, – с глубокой печалью в голосе, принюхавшись, изрёк мопс и укоризненно покосился, но не на девушку, а почему-то на Клима, – не ладится что-то у тебя с душами, приятель.

– У меня? – искренне возмутился Клим и полез снимать пробу.

Картошка разварилась до состояния пюре, морковь, наоборот, упрямо хрустела на зубах, излишки чеснока, щедрой рукой отправленные в кастрюлю, пришлось аккуратно вылавливать, а на поверхности варева величественно плавали причудливые хлопья свернувшихся сливок. Другими словами, вид не внушал. А вот на вкус…

Суп под аккомпанемент причитаний, язвительных шуточек, неискренних комплементов и искренних обещаний они в итоге съели. Не пропадать же добру. Да и старался человек, неудобно как-то.

С таинственным наблюдателем они столкнулись, когда Клим чуть было не провалил задание.

Объект, молодой парень, может быть, ровесник Клима, выглядел как типичный мим – белый грим, подведённые чёрным губы и брови, густо накрашенные глаза, только вместо классической рубашки в чёрно-белую полоску, чёрная глухая водолазка и чёрная же шляпа. Все утро мим развлекал детишек и их родителей у детского творческого центра, так удачно расположившись, что в благодарных зрителях недостатка не было.

Клима он засёк сразу, и это было неожиданно и неприятно. Раньше подобного не случалось, а потому Клим испытывал лёгкое беспокойство. Дело осложнялось и тем, что объект ни на минуту не оставался в одиночестве. Вокруг него постоянно толпились люди, смеялись, подыгрывали, бросали в стоящую рядом коробочку монетки и купюры.

Клим уже добрых три часа топтался неподалёку, изнывая от духоты и потихоньку зверея, но из виду хитреца старался не выпускать. А тот будто издевался над ним: корчил издевательски сочувствующую рожу, показывал язык, а то и вовсе с глумливой ухмылкой невербально посылал Клима на три буквы.

Так что внезапно обрушившейся на город грозе Клим радовался, как никогда в жизни.

Как только струи воды ринулись вниз, а зеваки и зрители в рассыпную, он рванул с места, как заправский спринтер. Но и мим оказался не промах. Перед самым носом преследователя крутанул обратное сальто, довольно чувствительно, аж зубы клацнули, зацепив Климу подбородок, ловко подхватил коробочку с деньгами, и сиганул в ближайшую арку с явным намерением уйти дворами. Клим нёсся следом, игнорируя горизонтальные и вертикальные потоки воды, ноющую челюсть и стремительно сокращающуюся видимость.

Этот район он знал хорошо. Стоило миму проскочить в неприметную щель между двумя домами, и всё, пиши пропало. Дальше привокзальная площадь и, собственно, вокзал. А там, на виду у полиции и службы охраны, разборки устраивать точно не станешь. А вот незаметно уйти по путям, а то и спрятаться среди товарняков – плёвое дело. Ищи потом его там.

Мим совершил ошибку. Всего одну, но ставшую для него роковой. Нужный поворот он проскочил, на секунду замешкался, метнулся вправо и оказался в ловушке. Из этого двора выход был только один, и Клим уже надёжно его перекрыл и теперь неспешно, если честно, быстрее он просто не мог, приближался к загнанной цели. Мим было заметался, но быстро оценив обстановку, легко заскочил на капот припаркованного автомобиля, оттуда на козырёк подъезда и ласточкой прыгнул в сторону пожарной лестницы. Лестница загудела, но выдержала.

– Грёбаный паркурщик, – выругался про себя Клим, жадно хватая ртом воздух. В груди у него сипело, в голове лупил тяжелый молот, – да чем же ты, мать твою, был?

Он задрал голову, бессильно наблюдая, как ловко по-обезьяньи карабкается всё выше и выше его цель. Вода заливала глаза, вбок будто кол воткнули.

– Лови! – громко и требовательно раздалось сверху.

Что? Клим протёр глаза. Помогло это слабо, и всё же он увидел.

Там, на крыше, крепко ухватившись руками за перила, и грозно нависая, стоял человек и изо всех сил бил ногой по вцепившимся в перекладины пальцам, плечам и голове. Пролетела и шлепнулась рядом сбитой птицей шляпа. Мим сорвался, повис на одной руке, коротко вскрикнул от боли или от отчаяния, не разберёшь, нащупал-таки ногами опору и постарался перепрыгнуть на соседний балкон.

Только вот сил для этого прыжка у него уже не осталось. Чёрная фигура, раскинув руки, полетела вниз. Клим тоже закричал, до изнеможения напрягая связки, и умолк, безумно таращась себе под ноги на старый дерматиновый чемодан с металлическими уголками и замками-защёлками. Крышка была обклеена расплывчатыми, пузырящимися под струями дождя заплатками, а по центру, как фрагмент афиши, грустное белое лицо с подведёнными глазами и чёрными губами.

Хлопок. Пустота. Запаха пряностей Клим не услышал. Наверное, смыло дождём.

Он задрал голову, собираясь рассмотреть человека на крыше, но дом вдруг стал заваливаться на бок, по фасаду крупными каплями потекли окна, ноги предательски задрожали, а в глазах потемнело.

Нужно сесть, мелькнула в голове запоздалая мысль, посижу и всё пройдёт. Душно, душно, душно…

Крепкие руки вовремя подхватили обмякшее тело и потащили в сторону скамьи у ближайшего подъезда.

Очнулся Клим не сразу. Первыми сквозь удушливый сумеречный туман пробились звуки. Обычные звуки живого города: отдалённый гул множества машин, непритязательная мелодия домофона, шлёпающие мимо шаги, стук вновь распахиваемого окна. Следом вернулось зрение. Клим поморгал, разгоняя остатки, застилавшей глаза пелены, и обнаружил себя в том же самом дворе. Стоп. А где чемодан? Что с чемоданом? Он взволнованно завертел головой и с облегчением отметил, что одушевлённый пропал.

– Нормально всё. Не дергайся. Никаких следов. На вот, выпей лучше. Горячий и сладкий, – невесть откуда взявшийся мужчина в синем дождевике протянул Климу стакан с кофе, ободряюще подмигнул, дескать, не тушуйся, и стянул с головы капюшон.

На Клима смотрели умные, смеющиеся, понимающие глаза. И хотя на вид новый знакомый был от силы лет на десять старше, голова его была совершенно седой.

Клим машинально взял стакан с кофе, отпил глоток, ожидаемо обжёгся и принялся глотать ртом воздух.

– Эх, мокрой задницей да на мокрую лавку. Красота! – задорно осклабился седой, плюхаясь рядом и закидывая ногу на ногу, – Что ж, будем знакомы. Егор.

Клим пожал протянутую руку и вполголоса, скрывая смущение, поинтересовался:

– Что со мной случилось?

– Обычный обморок, – как о чём-то вполне обычном сообщил Егор, – думаю, давление прыгнуло. Ты, часом, не гипотоник. У них, знаешь, с непривычки из-за физических нагрузок такое бывает.

– Ничего я не тоник, – задетый за живое, проворчал Клим, – просто бегаю плохо. Всегда плохо бегал. Отжиматься, подтягиваться – запросто. А вот бегать – нет, не моё.

– Понятно, – нисколько не обидевшись, протянул Егор, – никто не совершенен.

– Это ты был на крыше? – чуть помедлив, спросил Клим. – Ты сбросил мима с лестницы?

Егор приподнял брови.

– Мима? А я ещё думаю, что, блин, за клоун такой странный?

– Так это был ты? – с нажимом повторил вопрос Клим.

Лицо Егора вдруг сделалось каменным и холодным, и таким неживым, что Клим невольно подался назад, но уже в следующее мгновение маска лопнула, а Егор, смеясь, хлопнул Клима по плечу:

– Я, конечно. Ты же его почти упустил. Пришлось помогать.

– Сбросив с лестницы?

Егор смял пустой стаканчик и ловко швырнул в урну. В урне булькнуло.

– Получилось же, – он равнодушно пожал плечами, – да и ты не сплоховал. Так что, не кипишуй, всё путём.

Пауза повисела, повисела и упорхнула создавать неловкость где-нибудь в другом месте.

– Если бы… – неуверенно начал Клим, – если бы я не успел произнести формулу? Что бы с ним стало?

– С клоуном? – Егор приподнял брови. – Ничего особенного. Что с ним станется? Отлежится, встанет, вправит кости, отряхнётся и дальше пойдёт. Разве что позлорадствует над тобой. В луже ты наверняка выглядел бы очень живописно.

– Спасибо, – искренне сказал Клим, – правда, спасибо.

– Брось, – отмахнулся Егор, – не бери в голову.

Клим так не думал.

Он уже по собственному опыту знал, что затянувшие его в метафизический круговорот силы, были не только весьма щедры на оплату, но и суровы в плане наказания за ослушание и неподчинение.

После истории с Конфуцием Клима целые сутки бросало то в жар, то в холод, а непрекращающиеся судороги, так выворачивали суставы и перекручивали мышцы, что он, наверняка орал бы благим матом, если бы только смог хоть раз нормально вздохнуть. А так получалось лишь пускать кровавые пузыри да скрюченными пальцами размазывать по лицу сопли.

Насмерть перепуганный Конфуций ни ел и ни пил. То бестолково в полном смятении метался по комнате, словно там где-то в потайном шкафу было спрятано спасение, то искал лекарства, напрочь раздербанив незамысловатую Климову аптечку, где кроме «Нимесила» и упаковки предметов немедицинского назначения было шаром покати, то в полном отчаянии прижимался к бьющемуся на кровати Климу всем тельцем, готовый принять на себя очередной припадок, а под конец, беспомощно повесив уши, разом осунувшийся и постаревший, просто тихонечко скулил от бессилия и чувства вины.

Клим тот урок усвоил. Правда, и отношение к силам неведомым из наплевательского переросло в глухо неприязненное с громкой такой ноткой брезгливости.

Так что ему действительно было за что благодарить Егора.

– Ты следил за мной? – без обиняков спросил Клим.

– Следил? – очень натурально удивился Егор. – Правильнее будет сказать, приглядывал, – он ткнул локтем в бок нахохлившегося Клима, – ты чего? Обиделся, что ли?

– Нет. Просто…

Если честно, внезапный обморок выбил Клима из колеи. Последний раз он терял сознание в глубоком детстве, глупо хватив на море тепловой удар. Но тогда его быстро отнесли в тень, сунули под нос вонючую ватку, напоили холодным морсом и уже через какие-то полчаса он как ни в чём не бывало снова бултыхался в прибрежных волнах.

Сейчас же… Что? Обида? Неловкость? Вряд ли. Просто Клим понятия не имел, как вести себя с этим человеком. Казалось бы, обрадоваться должен. Значит, не один он такой. Значит, будет с кем поговорить, в кем поделиться, обсудить, расспросить, в конце концов. В последнем он нуждался особенно сильно.

Клим снова внимательно прислушался к себе и не услышал даже лёгкого намёка на радость. Стараясь не выдать себя, незаметно скосил глаза на Егора. Вот он сидит, руки вальяжно закинул за спинку скамейки, ногой болтает. Серой и ладаном не пахнет, колдовским посохом не трясёт, амулетами не обвешан. Обычный с виду мужик. Чушь какая, опомнился Клим, я тоже в балахоне с рунами не хожу и что?

– Давно ты этим занимаешься? – нашёлся он, наконец. – Ну, ты понял.

Егор потянулся, хрустнул суставами.

– Да лет десять. А нет, погоди, больше. Точно больше.

– Таких, как я… как мы, их много вообще?

– Понятия не имею, – небрежно бросил Егор, – такие, как мы, объявления, знаешь ли, не дают. Поди найди.

– Но ведь меня ты как-то нашёл, – не унимался Клим.

– Нашёл, – Егор тряхнул головой, – увидел случайно, как ты работаешь. Интересно стало. Дай, думаю, присмотрюсь к парню. Мало ли помощь понадобится. У тебя такое лицо было…

– Какое лицо? – насупился Клим.

Егор коротко хохотнул, потом комично сжал челюсти и выпучил глаза, явно передразнивая собеседника.

– Вот такое. Как у человека, первый раз севшего за руль. Или присевшего в кустах.

Клим вдруг почувствовал себя уродцем, который только-только забыл, что он уродец, как под нос ему сунули такого же и радостно сообщили, что теперь их двое.

– Ладно, – он попробовал пересилить обволакивающее ощущение гадливости, – я пойду, наверно. И это, спасибо ещё раз. С меня должок.

Попробовал встать, и тут же плюхнулся обратно. Ноги предательски не держали, к горлу подступила тошнота.

– Э, братан, – протянул Егор, критически оглядывая побледневшего Клима, – что-то ты плоховат. Работы много последнее время?

– Хватало, – Клим оттёр со лба холодную испарину, – ничего. Мне тут недалеко.

– Ох, молодёжь! Поднимайся, провожу. Грохнешься по пути, меня ж потом совесть загрызёт. А я и так ею покусанный, – дурашливо по-стариковски проскрипел Егор, рывком поднялся и, протянув Климу руку, нахально осведомился. – Один живёшь?

– Нет, – машинально ляпнул тот, не вдумываясь, – собака у меня. И девушка.

– Девушка, значит, – Егор просиял, – девушка – это хорошо. Девушки, они очень быстро в чувство приводят.

Явиться домой и предстать перед Асей в таком непотребном виде Климу не позволяло самолюбие, так что он бодрился, как мог, однако взволнованные взгляды девушки эти усилия сводили на нет.

Егора, не видя смысла скрывать очевидный факт, Клим честно представил как коллегу по судьбе, на всякий случай успев подать Асе предупреждающий знак. Фузю предупреждать не понадобилось. Он собачим чутьём с первых секунд распознал изнанку непрошенного гостя и благоразумно помалкивал, старательно изображая туповатого пса и при этом отчаянно переигрывая.

Зато Егор был само очарование. Сходу выдал уморительную, довольно лестную для Клима историю их знакомства, ни разу, к чести его сказать, не проколовшись в подробностях. Рассыпался в комплиментах в адрес хозяйки и долго с упоением истинного собачника тискал мопса, что тот стоически выдержал, подавив в себе зверское желание сократить на чужих руках количество пальцев.

Ася приветливо улыбалась, заливисто смеялась шуткам, сама шутила в ответ, с искренним интересом внимала рассказам Егора, одним словом вела себя совершенно естественно, как обычная девушка. Живая. Но от Клима не укрылась тень глубоко загнанного напряжения, накрывавшая её лицо в те мгновения, когда Егор этого видеть не мог.

И если Фузя с его легкомысленным, а порою и циничным отношением к жизни всего лишь перестраховывался, то Ася боялась и боялась по-настоящему. Присутствие Егора в буквальном смысле приводило её в трепет.

– Ужинать будете? – предложила она неровным голосом, вызвав у Клима нервный тик, а у Егора приступ восторженного одобрения. – Я пельмени сварила. Домашние.

Мопс навострил уши, торопливо дожевал отнюдь не домашний корм с индейкой, кроликом, телятиной и овощами, вылизал миску и шустро занял самое выгодное место на подоконнике, с нетерпением предвкушая реакцию гостя на Асины кулинарные изыски.

Содержание тарелок ожидаемо удручало.

Рано познав глубину собственного несовершенства и перманентный конфликт внешней формы с внутренним содержанием, самодельные пельмени в отчаянии совершили добровольное харакири и теперь плавали в кастрюле немым укором всем бывшим и будущим экспериментаторам от кулинарии. Роль траурного венка по безвременно ушедшим довольно правдоподобно исполнял одинокий лавровый лист, а бульон пузырился и булькал, с трудом сдерживая рыдания.

На лицах присутствующих проступило выражение глубокой скорби и боль утраты, и лишь с подоконника раздалось зловещее "Гы-гы-гы!"

– Какое... – поскучнел Егор, опасливо принюхиваясь, и вдруг восторженно воскликнул, – какое наваристое блюдо! Ася, это что-то азиатское? Да? Я ведь угадал?

– Если только чуть-чуть, – вымученно, одними глазами улыбнулась девушка, чем только утвердила Егора в его предположении.

– К такой закусочке и сто грамм во благо, а? – он хитро подмигнул. – За встречу, так сказать.

Ради кофе – его варил, естественно, Клим – и десерта в виде зубодробительных печенек компания перебралась в Асину комнату.

День выдохся. За окном помаргивал одинокий жёлтый фонарь. Темы для разговора предсказуемо иссякали.

– А хотите историю? – заговорщически понизил голос Егор, туманным взором сквозь прищуренные веки рассматривая присутствующих.

Ася с Климом переглянулись. По-хорошему, гостю было самое время поблагодарить хозяев и откланяться, но Егор, кажется, только вошёл в раж.

Клим недоумённо приподнял брови. В самом деле, не пинками же его выгонять.

– Страшную? – Ася попытался свести всё к шутке.

– Грустную, – поразмыслив, признался Егор и добавил, – и поучительную. И ещё немного мистическую.

– А давай, – немного развязно и с вызовом бросил Клим, – удиви.

Глава 7

«Перед тем как излить душу, убедитесь, что "сосуд" не протекает».

Бернард Шоу,

ирландский драматург, романист,

театральный и музыкальный критик.

Егор откинулся на спинку стула, сделал глоток кофе и неторопливо, как балладу рассказывал, заговорил:

– Лет двадцать назад по городу прокатилась волна нападений. Началась внезапно, взбаламутила народ, одних напугала, других раззадорила, заставила немного понервничать правоохранительные органы, и так же внезапно схлынула, будто и не было ничего. И речь не о хулиганке, бытовухе, грабежах или разборках по пьяной лавочке. Эти никуда не делись и до поры до времени успешно маскировали то, что впоследствии пополнило копилку городского фольклора под названием Объятия безголового призрака. Но это присказка. Сказка ещё не началась. Так вот, главный герой нашей истории, назовём его, – Егор смежил веки и пощёлкал пальцами, как бы подыскивая подходящее имя, – скажем, Аркадием Аркадьевичем, человеком был немолодым, совершенно одиноким и, что греха таить, откровенно скучным. Большую часть жизни он проработал в государственном учреждении на малозаметной рутинной должности и несмотря на предпенсионный возраст уходить на заслуженный отдых не собирался. Окружающие таких в лучшем случае не замечают, определяя им место где-то между мебелью и офисной техникой, а в худшем подтрунивают или беззлобно посмеиваются за спиной, не подозревая о том, что таится за унылой внешностью, какие черти прячутся в омутах вечно опущенных подслеповатых глаз и какими мечтами дышит душа. А душа Аркадия Аркадьевича дышала только одной, давно выпестованной и прочно вставшей на крыло мечтой – Мечтой об Идеальном Костюме.

От взгляда Клима не укрылось, как пальцы девушки непроизвольно стиснули чашку, а на виске проявилась и запульсировала тонкая голубая жилка.

Егор тоже это заметил, однако виду не подал и тем же тоном опытного рассказчика продолжил, небрежно подначивая:

– Скажете, мелковато по нынешним-то временам? А я вам так отвечу, мечта – она по определению мелкой быть не может. Иначе не взлетишь. Подъёмной силы не хватит.

– Не знаю, – изобразил сомнение Клим, – по мне так фигня это всё. Не может! Ещё как может. Хочешь, я тебе сейчас таких убогих мечт накидаю на раз-два...

– Не надо, – мягко остановила его Ася и уже обращаясь к Егору попросила, – что было дальше? Что случилось с этим человеком?

Тот благосклонно кивнул.

– Страсть к костюмам зародилась у Аркадия Аркадьевича давно и, можно сказать, волею случая. Коротая очередной, одинокий и тусклый, как и все предыдущие вечер за просмотром известного голливудского фильма, он вдруг замер, как громом пораженный, чувствуя волнительное трепетание в груди и широко распахнутыми глазами пожирая представшее на экране чудо. Аркадия Аркадьевича не интересовал сюжет, не трогала актёрская игра, да и сами герои разом поблекли, растворившись в ослепляющем сиянии. Всё внимание Аркадия Аркадьевича теперь занимал он – Идеальный Костюм. Небрежно отставленная кружка залила остывшим чаем полстола, обиженно звякнув, на пол полетела ложка, недоеденный бутерброд чавкнул и развалился. Но обычно аккуратный и чистоплотный Аркадий Аркадьевич даже бровью не повёл. Прильнув к экрану, он жадно ловил каждый кадр. Случись в тот момент конец света, он счёл бы его незначительной неприятностью и не более. А когда первое потрясение отпустило, Аркадий Аркадьевич ощутил себя древним пророком, лично получившим откровение от всех богов сразу. И как у любого пророка, теперь у него была цель, настолько сакральная и великая, что отказаться от неё значило бы пренебречь собственным предназначением.

– Псих какой-то, – снова со смешком встрял Клим и посмотрел на Асю в ожидании поддержки, – он же просто кукухой поехал, этот твой Аркадий. Не, ну серьезно же.

Ася промолчала, и по выражению её лица Клим понял, что поддержки не будет. Да что Ася? Даже Фузя проникся настолько, что растопырил поднятые уши и прикусил вечно болтающийся болтливый язык.

– Как я и сказал, это была страсть, – сдержанно возразил Егор, тактично пропустив мимо ушей реплику Клима, – чувство ничего общего не имеющие с манией или одержимостью. Но в одном, ты прав, с того дня Аркадий Аркадьевич отдался своей страсти полностью и без остатка. Человек, далёкий от портновского дела мало разбирается в секретах и таинствах этого древнего ремесла. Обывателю закономерно нет дела до того, как кусок ткани превращается в платье, брюки или пиджак. Так зритель в цирке и театре видит только воздушную лёгкость трюков или фуэте. Так пассажир поезда, укладываясь спать, не забивает себе голову рассуждениями о превратностях профессии машиниста. Ему, обывателю, важно только, чтобы состав благополучно прибыл в пункт назначения, спектакль не разочаровал, а костюмчик, что называется, сидел. Так и Аркадий Аркадьевич не сразу осознал, какой долгий путь ему предстоит, прежде чем удастся овладеть сначала ремеслом, а потом, много-много позже, поднять его до уровня подлинного искусства.

Однако, подробным повествованием о том, как наш герой с головой окунулся в изучение истории и анатомии костюма, я вас утомлять не стану, – спохватился Егор, резко снизив градус трагизма и с едва заметной улыбкой игнорируя Климово "И слава богу!", – как и рассказами о бесчисленных попытках, исколотых пальцах, приступах отчаяния и вдохновения, сменявших друг друга с завидной периодичностью. Добавлю только, что понадобились долгие месяцы познания и кропотливого ежедневного труда, чтобы однажды идеал был достигнут. Знаете, – Егор нахмурил брови, показывая, что сам не приемлет подобное, – бывает, люди боятся не того, что их мечте не суждено сбыться, а как раз наоборот. Не признаваясь себе, страшатся, что достижение желанной цели в одночасье лишит их жизнь смысла, превратит её в пустое существование. Вот и стараются всеми возможными способами, правдами и неправдами, под надуманными предлогами отсрочить последний шаг, отложить заключительный штрих, не взять финальный аккорд.

Аркадий Аркадьевич видел это иначе.

Чем ближе был вожделенный идеал, тем больше убеждался он в том, что не ошибся в своём призвании. Тем сильнее крепла в нём уверенность, что при рождении природа пожадничала и не додала ему всего того, что полагалось по праву, бесстыдно обокрала, обделила, ополовинила, и вот теперь он сам собственными руками докраивал и дошивал своё недостающее естество. Аркадий Аркадьевич создавал не костюм, он заново создавал самого себя.

У Фузи нестерпимо защекотало в носу. Он смачно чихнул, брызнув слюнями, испугался и виновато завилял хвостом.

– Сказка закончилась? – подала голос Ася.

Егор натянуто улыбнулся.

– Нет. Как раз сейчас начинается самое важное.

Клим не стал возражать. Ему самому стало любопытно, в какой лабиринт заведёт их ниточка повествования, и какие минотавры в тех лабиринтах водятся.

– И вот он наступил, тот день. Тридцать первое декабря. Такая вот символичность, – голос Егора едва заметно дрогнул, и Клим непроизвольно склонил голову, стараясь разобрать, чего в нём было больше – напускной торжественности или скрытого сочувствия. – Аркадий Аркадьевич с трудом сдерживал слёзы, благоговейно взирая на творение рук своих, как влитое сидящее на нарочно сделанном под заказ портновском манекене. Идеальный Костюм был идеален. Бежевый твит из шерсти тройного скручивания с бортовкой из жёсткого льна и шёлковой подкладкой в тон. Длина рукавов была выверена до миллиметра, а посадка в области плеч и груди была именно такой, чтобы в любом положении пиджак не сдавливал бы плеч и не полз к ушам. Элегантная вспушка на заостренных лацканах, ласточкино крыло. Настоящие рабочие шлицы на манжетах, виртуозная ручная обмётка петель (о, скольких бессонных ночей стоил Аркадию Аркадьевичу позабытый секрет одного старого портного!), оригинальные пуговицы из оленьего рога, естественно, с ножкой, и наконец, изящная листочка, из которой аристократически выглядывал уголок бордового платка. А как завершение образа, висящие рядом на вешалке-камердинере брюки.

Аркадий Аркадьевич боялся вдохнуть, боялся моргнуть. Он упивался своим шедевром.

Это был его Парфенон, его Джоконда, его Лакримоза, его, если угодно, Война и мир.

Это был час его триумфа.

Скрепя сердце Клим не мог не признать, что как рассказчик Егор был великолепен. Девушка и мопс, затаив дыхание, не сводили с него глаз, боясь пропустить хоть слово. А вот у Клима терпение, наконец-то, лопнуло. Он откровенно зевнул и дурашливо погрозил Егору пальцем.

– Ты меня совсем за дурака держишь? – подавшись вперёд, сказал он с наигранной обидой. – Вот прямо совсем, да?

– Клим, – попробовала вмешаться Ася, а Фузя беспокойно завертел головой, не понимая, чью сторону принимать.

Клим уставился на девушку, потом досадливо хлопнул себя по лбу.

– Ах да, ты же не знаешь. То есть, скорее всего, не знаешь, откуда тебе. Короче, – обратился он к Егору, невозмутимо наблюдавшего за разворачивающейся сценой, – давай я сам тебе расскажу, чем дело закончилось, и сердце успокоилось. Кратко и по сути, без красивостей и всяких там оборотов. Как? Согласен?

Теперь Ася и Фузя выжидательно смотрели на Егора. Тот почесал переносицу и неуверенно пожал плечом.

– Если тебе так... А впрочем, да, согласен.

– Вот, – радостно протянул Клим, поднялся и принялся со значением вышагивать из угла в угол, гротескно жестикулируя, – а дальше, дорогие слушатели, дело было так. Акакий наш Аркадьевич в новом костюме заявился на следующий день на работу, где отхватил уйму лайков и комплиментов от восхищенных коллег. Да-да, тех самых, что его и за человека-то не считали. И даже, может быть, я повторюсь, может быть, получил приглашение на юбилей, скажем, – Клим сделал вид, что размышляет, – скажем, на юбилей начальника. Точно, пусть будет начальника. Аркадий Аркадьевич и глазом не успел моргнуть, как обрушившееся всеобщее внимание вскружило ему голову, самооценка, врубив на полную варп-двигатель, унеслась в космические дали, и вообще жизнь, навёрстывая упущенные годы, начала налаживаться ударными темпами. Но! – лицо Клима преисполнилось трагизма, а голос зазвучал глухо и тревожно. – Судьба-злодейка лишь смеялась над наивным простачком, а наигравшись вдоволь, окунула его обратно э.., в суровую действительность. Однажды, возвращаясь домой, наш герой нарвался на банду гопников, промышлявших хищениями дорогих костюмов в корыстных целях. Негодяи в грубой форме словесно унизили Аркадия Аркадьевича и раздели его, лишив самого драгоценного. Аркадия обуяло горе, он заболел, а вскоре и помер. Но с тех пор, поговаривают, в сумерках на улицах города можно встретить призрака, который с криком «Неправильная обмётка шлица!» бросается на людей в костюмах и требует предъявить пуговицы. На ножке.

Клим перевёл дух и уже нормальным тоном подытожил:

– Я по «Шинели» сочинение в школе писал. На четвёрку, между прочим.

– Молодец, – искренне похвалил его Егор, ни капли не огорчённый таким поворотом, – обвиняешь меня в плагиате?

Клим развёл руками, как бы говоря, а что мне остаётся, хотя и сам уже чувствовал, что перегнул палку. Как никак это благодаря Егору он сейчас распускает хвост и паясничает, хвастаясь эрудицией и демонстрируя норов, а не бьётся на пыльном полу в жутких конвульсиях из-за ухилявшего в неизвестном направлении мима. Клим очень живо, как наяву, представил склонившееся над ним белое, до смерти перепуганное лицо Аси, скулящего от собственной беспомощности пса и скрежетнул зубами. Идиот, нашёл время выделываться.

Егор молча наблюдал за ним, иронично приподняв брови и терпеливо ожидая продолжения.

Повисшее напряжение сказывалось даже на Фузе. Мопс коротко рыкнул, больше для порядка, чем стараясь переключить на себя внимание, потоптался на месте и с надеждой ткнулся мордой девушке под колено.

Ася вышла из положения легко и непринуждённо.

– Что же вы замолчали, Егор? – проговорила она с обезоруживающей улыбкой. – Обещали перейти к самому главному и замолчали. Где же обещанный призрак? Безголовый, кажется?

– Обязательно будет, – мигом подыграл Егор и как ни в чём не бывало, вернулся к рассказу, – мы остановились на триумфе, если не ошибаюсь?

Пёс шумно выдохнул, а Клим незаметно притулился в углу, чувствуя себя глупо и неловко.

– В голове будто лопнул воздушный шар, и Аркадий Аркадьевич заметил, что не может не то, что облачится в костюм, а даже просто поднять правую руку. Та внезапно сделалась вялой и какой-то чужой, упорно отказываясь подниматься выше пояса. «Как же так? Почему сейчас?» – с недоумением и горькой обидой проговорил он побелевшими губами, но из груди вырвалось только нечленораздельное, больше напоминающее всхлип бульканье, а висящее напротив зеркало с беспристрастной жестокостью отразило искажённое болезненной гримасой, перекошенное лицо. В последней, отчаянной попытке удержаться в сознании Аркадий Аркадьевич пальцами левой руки ухватился за лацкан пиджака, как за краешек ускользающего мира, дёрнул уголком рта и повалился навзничь, увлекая за собой и манекен, и камердинера.

– Он умер? – Ася так искренне ахнула, полыхнув глазами, что Егор поспешил покачать головой.

– Нет. Инсульт. Правда, для одинокого человека это практически приговор. Но, – он поднял вверх указательный палец, предупреждая новые вопросы, – здесь, наконец-то, на сцену выходит наш призрак. Вскоре по городу поползли слухи. Сперва робкие и редкие, напоминавшие детские страшилки, они шелестели, как струйки песка по камням, ничего не утверждая однозначно, но знатно будоража самых трепетных. Кто-то воспринимал эти истории всерьёз, кто-то досадливо отмахивался – надо сказать, к тому времени массовое увлечение мистикой уже перевалило пик и катилось к закату – но одно можно утверждать точно: многие в городе не остались равнодушными к творившейся чертовщине.

Болтали всякое. И про сбежавшего из психушки больного, и про маньяка-эксгибициониста, и про секретные операции ФСБ, и даже про экстравагантную рекламную кампанию новых БАДов одной известной фармацевтической фирмы, таким необычным способом намеревавшейся вытеснить конкурентов и захватить весь рынок лекарств в городе, стране, мире и галактике.

Как бы там ни было, что бы ни разносило сарафанное радио, всяко выходило, что богатой фантазией новоиспечённый маньяк не отличается, и каждый новый случай, как под копирку, повторяет все предыдущие. Нападения происходили исключительно в тёмное или сумеречное время, а жертвами становились одинокие прохожие, причём пол и возраст значения не имели, разве что молодых среди пострадавших было явное большинство. Ни один из них не чувствовал преследования, не видел самого преследователя. Ни один не успел позвать на помощь, убежать и тем более оказать сопротивление.

Всё происходило быстро и безмолвно. Легкое прикосновение сзади в область шеи или головы, крепкие, не удерживающие, а скорее обволакивающе мягкие, почти бестелесные объятия одновременно с накрывающей жертву волной спокойствия и умиротворения.

Человек на пару минут терял сознание, а когда приходил в себя, единственное, что напоминало о нежданной встрече, были внезапно накатившаяся слабость и зверский голод. И никаких следов насилия или ограбления. Как и любых других следов вообще.

Когда появились первые случайные свидетели, история пошла на второй круг.

Тихий и безобидный пьянчужка Яшка-Полтинник, стуча зубами о стакан и громко икая, раз за разом рассказывал непритязательным на подробности собутыльникам, что, проснувшись под утро на лавочке, собственными, ля буду, трезвыми глазами видел, как из-за мусорных баков появился прилично одетый человек и поплыл плавно и бесшумно по земле аки по воздуху в сторону арки, откуда доносилось неуверенное затихающее эхо одиноких шагов. Яшка по привычке зенки прикрыл, так оно безопаснее, но даже сквозь узкую щёлочку век умудрился заприметить, что голова у человека отсутствует. То есть отсутствует напрочь. Плечи есть, а над плечами ничего нет. Да и сам он двигался жутковато, ломыхаясь и вихляя, что твоя тряпичная кукла. После недельных гастролей по пивнушкам Яшку, уже не говорящего, а только икающего, родственники отвезли в платный вытрезвитель, но и там, чуть оклемавшись, он принялся покорять новую аудиторию, которая пополнилась не только товарищами по несчастью, но и медперсоналом. А как известно, что знают двое, знает и свинья. Ситуацию усугублял тот факт, что недалеко от указанного Яшкой адреса действительно поутру обнаружили женщину в бессознательном состоянии. И опять без признаков ограбления или насилия.

И если на бредни запойного алкоголика ещё можно махнуть рукой, то свидетельские показания полковника полиции на пенсии просто так на Delirium tremens не спишешь. Тем более, что оный полковник человеком оказался в своей среде весьма уважаемым, профессионально внимательным к деталям и очень настойчивым. А самое главное, плевать хотел на перспективу загреметь в клинику с обидным диагнозом и навсегда подмоченной репутацией.

Двенадцатого марта в пять часов тридцать две минуты полковник вышел на ежедневный променад, поскольку себя привык держать в форме, а старой, не менее полковника заслуженной собаке терпеть ещё час-полтора было тяжеловато. В шесть часов пять минут, дважды неспешно обойдя десятиподъездный дом, оба как по команде остановились и навострили уши. На импровизированной стоянке, бывшей в детские годы полковника детской площадкой, а сейчас плотно заставленной автомобилями, что-то происходило. Рассеянный свет от ближайшего фонаря скорее обозначал контуры, чем освещал, и в узком пространстве между минивэном и хэтчбеком эти контуры подозрительно шевелились. «Попались, – с охотничьим азартом подумал полковник, вспомнив, что какая-то мелкая шушера несколько раз портила по ночам припаркованные машины. То зеркало разобьёт, то царапину во весь бок оставит, – сейчас мы вас оформим, гадёныши.» Он решительно шагнул вперёд и чуть не рухнул плашмя, запнувшись за собаку.

– Герда, ты чего?

Боевая, чего только не повидавшая на своём служебном веку овчарка, как испуганный щенок, всем телом жалась к ногам и тихонько поскуливала с подвыванием, задрав голову и ловя взгляд хозяина.

– Взять, – вполголоса скомандовал полковник, отпуская поводок и стараясь не упустить из виду копошащихся у машин вандалов, – только постарайся их не помять.

Впервые в жизни Герда ослушалась приказа. Уж она-то безошибочно чуяла, что там впереди творится что-то неправильное, ей не понятное, а значит, могущее причинить вред хозяину. Виновато запыхтев, овчарка ухватила зубами край куртки и, что было сил, потащила огорошенного полковника подальше от опасности, поближе к дому.

– Фу! Герда, фу! С ума сошла? – в свою очередь зарычал тот, но как раз в этот момент в проёме между машинами выросла фигура человека.

Профессиональный взгляд мигом пробежался сверху донизу и обратно, сканируя, срисовывая, запечатлевая приметы: среднего роста, коренастого телосложения, одет во что-то напоминающее пиджак (в марте? ночью?), на руках возможно чёрные или тёмные перчатки, видно плохо, лицо…

На зрение полковник никогда не жаловался, даже сейчас легко обходился без очков, но лица рассмотреть так и не сумел. Потому что для лица нужна голова, а вот её-то как раз и не наблюдалось. Здравый смысл, не желая мириться с этаким безобразием, дорисовывал очертания фигуры до полагающейся природой нормы, но полковник уже знал – глаза его не подводят.

Меж тем, фигура встрепенулась, колыхнулась и принялась довольно резво удаляться, виляя в лабиринте парковки и мерцая зелёным ореолом, особенно заметным на фоне серого предутреннего окружения. Отсутствие звуков, обязательно сопровождающих бегущего человека, полковник отметил уже чисто машинально.

Тут и Герда успокоилась, отпустила куртку и сама без приказа, настороженно наклонив голову и прижав уши, потрусила вперёд. В лежащем на снегу человеке полковник без труда опознал соседа, живущего двумя этажами выше. Герда принюхалась, признаков беспокойства больше не выказала, а просто села рядом, шумно вдыхая воздух и подёргивая ушами. Пыхтя от натуги, полковник усадил соседа в машину и вызвал скорую. Фельдшер, молодой парень, осунувшийся, но юморной, расспросил о хронических заболеваниях, отметил слабый пульс, учащённое дыхание, пониженное АД и, получив отрицательной ответ на предложение о госпитализации, посоветовал обязательно показаться терапевту.

Полковник из сбивчивого рассказа соседа тоже практически ничего не узнал. На работу тот всегда уезжал рано. Вот и сегодня вышел, начал чистить машину от навалившего за ночь снега, потом почувствовал, будто обнимает кто-то. Хотел обернуться, да не успел. Вот, собственно, и всё. Разве что, сокрушался, что плохо позавтракал.

Проводив соседа, полковник ещё какое-то время с нарастающим чувством щемящего беспокойства всматривался в девственно чистый, идеально гладкий снег в той стороне, где растворилась в темноте безголовая фигура.

– Вот ведь какие дела, девочка, – произнёс он и привычным жестом потрепал овчарку по голове.

Герда зажмурилась, понимая и принимая ласку, и коротко тявкнула. Пора было домой.

До обеда полковник с хмурым и озадаченным видом бродил из угла в угол, снова и снова прокручивая в памяти мельчайшие детали утреннего происшествия, а ближе к вечеру позвонил бывшим коллегам, кратко обрисовал ситуацию и попросил, разумеется, неофициально и чисто по старой дружбе, поднять статистику по обращениям граждан в связи с похожими случаями.

Коллеги энтузиазма не выказали, зато выказали неподдельное удивление и здоровый скептицизм, однако, великодушно пообещали что-нибудь поискать.

А через неделю позвонили сами.

– Всё-всё, заканчиваю, – Егор рассмеялся, – вижу, кое-кого моя история уже вогнала в сон. Намёк понял. Не дурак.

Фузя, растянувшись на полу, без зазрения совести похрапывал, побулькивал и пускал слюни.

– Нет уж. Давай финал. Зря мы, что ли слушали этот сериал? – возразил Клим и легонько пихнул мопса носком кроссовки. Тот хрюкнул, приоткрыл один глаз, не увидел ничего съедобного, перевернулся на спину и снова захрапел.

Ася выразилась конкретнее.

– Извините, Егор, но как это всё связано с Аркадием? Разве не о нём ваша история?

– И да, и нет, – Егор уклонился от прямого ответа, – и честное слово, теперь я постараюсь быть максимально кратким.

Итак, обращения в полицию поступали. И поступали регулярно. Только вот, что прикажете делать и без того вусмерть загруженным участковым, дознавателям и следователям, если описанное в заявлениях больше походило на чистый и незамутнённый бред сумасшедшего? Сами посудите, пострадавших нет, вред жизни, здоровью или имуществу отсутствует, как и любые следы и улики. И как тут заводить дело? На каком основании? Лишь когда картина стала понемногу складываться, обратили внимание на то, что этот, с позволения сказать, бред гуляет по городу чуть не два месяца, и промежуток между нападениями составляет от суток до трёх. Неужели и правда маньяк, как нашёптывают гуляющие по городу слухи? В итоге дело всё же завели, напрягли участковых, получили результаты и обеспокоились уже всерьёз.

Вычислить примерный район проживания гипотетического маньяка труда не составило. Он как будто и не прятался. Принялись трясти осведомителей, обходить квартиры, отрабатывать жильцов, на всякий пожарный задержали нескольких старых знакомых, хорошо известных по прошлым грехам и грешкам. Так постепенно добрались и до квартиры Аркадия Аркадьевича. Несмотря на круглосуточно включённый свет, дверь никто не открыл, а когда выяснилось, что соседи Аркадия не встречали его почти с Нового года, а коллеги на работе были уверены, что он заболел либо уволился, квартиру вскрыли. И сразу вызвали реанимацию.

В областной больнице врачи потом долго чесали затылки, морщили лбы и разводили руками, стараясь понять, каким образом пациент после ишемического инсульта без соответствующего ухода и медицинской помощи прожил несколько месяцев один и не приходя в сознание? Добавьте к этому практически отсутствие пролежней и признаков истощения организма и совсем уж мистика получается. Робкую версию об анонимном доброхоте, умудрившемся остаться никем не замеченным, в пух и прах разнесли эксперты, безапелляционно заявив, что в квартире не обнаружены следы чужого присутствия минимум за период в несколько недель.

И под финал, два заключительных штриха. Местный слесарь, тот, что вскрывал квартиру, как-то проболтался, мол, лежащий на полу Аркадий Аркадьевич был заботливо укрыт пиджаком и брюками, как если бы кто-то нарочно разложил на нём одежду для примерки. Да и странные нападения на людей прекратились. Как отрезало.

Егор залпом допил остатки кофе в кружке и скрестил руки на груди, давая понять, что в этот раз действительно конец.

Ася молчала, с отрешённым видом теребя в пальцах край халатика.

Климу это молчание не нравилось. Нехорошее это было молчание. И старательно скрываемое самодовольство Егора ему тоже не нравилось. Так и подмывало треснуть со всей дури кулаком по столу. Чтобы посуда подпрыгнула. Чтобы Ася перестала вглядываться в это своё ничто.

– Откуда такие подробности?

– Подловил, – Егор примирительно поднял руки. Он и не собираясь отпираться, – Признаюсь, я немного дофантазировал. Но согласись, история от этого только выиграла.

– Он выжил?

У Клима по спине побежали мурашки. Таким бесплотным показался ему Асин голос.

– Аркадий Аркадьевич? – тут же переключился на девушку Егор. – Да. Если так можно сказать. Из больницы выписался с сильно подорванным здоровьем. С работы уволился по инвалидности, из дома выходить почти перестал. Потом второй инсульт. Увидел на улице знакомого, побежал, догнал, что-то возбуждённо залепетал, побагровел и потерял сознание.

Ася кивнула, будто именно такого ответа и ожидала.

– А костюм? Что с костюмом?

Егор равнодушно пожал плечами.

– Не знаю. В комиссионку, наверное, отдали. Или в секонд-хенд.

Глава 8

«Вещи имеют своё внутреннее, свою, так сказать, «сокровенность».

Пьер Тейяр де Шарден,

французский католический философ,

теолог, палеонтолог, антрополог и священник-иезуит.

– И что ты собираешься с ними делать?

Вопрос прозвучал жёстко, даже грубо. Клим к такому оказался не готов. Да и как тут подготовишься, если вот только что Егор тепло прощался с Асей, благодарил за ужин, панибратски трепал по загривку Фузю, а сейчас стоит напротив инфернальной тенью, взгляд у него тяжёлый и режущий, верхняя губа презрительно вздёрнута, скулы угрожающе заострились.

Клим спрятал лицо в воротник, зябко сунул руки в карманы куртки и постарался придать себе вид невинный и недоумевающий.

– С кем?

Егор хмыкнул. Коротко и нервно дёрнул головой в сторону светящихся окон.

– С ними. С твоими самозванцами. С выкидышами.

– С кем? – округлил глаза Клим, даже играть не пришлось. – Это ты про Асю? С чего ты взял... Да ты…

– Помолчи, – звенящим шёпотом оборвал его Егор, – молчи и слушай. Думаешь, это правильно? Девку себе смазливую нашёл. Собачку завёл. Ты сам-то понимаешь, кто они такие, дурачок ты малолетний? Понимаешь? Нет у тебя ни девки, ни собачки! Нет! Очнись уже. Ты один. Запомни, один! Ухлопал пару десятков выкидышей и решил, что всё понял, во всём разобрался? Охотник, гля, на привидения! Вершитель судеб! Хочу казню, хочу милую? Ни хрена ты не понял, болван напыщенный. Ни хрена!

– Не ори, – вскинулся Клим. Кулаки сами собой сжались, в виски ударила кровь, – и не лезь ко мне. Что я, по-твоему, должен был сделать? Собака, да, мой косяк, не отказываюсь. Но за пса я уже расплатился. Полностью. А на Асю мне указаний не было.

– А если будет? – сбавив тон и подойдя вплотную, вкрадчиво поинтересовался Егор. – Не хочешь об этом думать? Боишься об этом думать?

Клима прошиб озноб. Руки повисли плетьми.

– Тебе... Тебе пришла? На неё?

Егор ответил не сразу.

С минуту всматривался в искажённые гневом и страхом черты, потом отвернулся, недобро ухмыляясь собственным мыслям.

– Заставить я тебя не могу, конечно, – заговорил он наконец, – только совет дать. Вот и даю. Решай.

И пошёл, звонко шлёпая по мелким лужицам.

– Погоди, – Клим очнулся от оцепенения и крикнул вдогонку, – почему выкидыши? Почему самозванцы?

Егор остановился. Чуть развернулся и встал вполоборота.

– Потому что в этот мир их никто не звал, – холодно пояснил он, – их сюда выкинули. И им тут не место. А что, слово не нравится?

– Не нравится, – эту позицию Клим сдавать не собирался, – уж лучше пусть будут одушевлённые.

– Серьёзно? – кажется, Егора это даже позабавило.

– Серьёзно, – упрямо повторил Клим.

– В таком случае, – с застаревшей болью в голосе произнёс Егор, – это мёртвые души.

И зашагал прочь, быстро и не оглядываясь.

Клим ещё потоптался с минуту на крыльце, зло сплюнул и дёрнул ручку двери. Не раздеваясь, прошёл на кухню и вытащил из холодильника остатки пельменей.

Неслышно вошла Ася, села напротив, подобрав под себя ноги и подперев кулачком подбородок. Долго смотрела, как он жадно ест, а потом жалостливо попросила:

– Не возвращай меня, Клим, а? Не надо, Климушка, пожалуйста.

Кусок застрял в горле, он судорожно кашлянул, из глаз против воли брызнули слёзы.

– Чего ты, чего? – забормотал он растерянно и тут его прорвало. – Он говорит, что я один, что вас, что тебя нет, представляешь? Что вы мёртвые, что...

Ася вдруг оказалась рядом, сжала его лицо в ладонях, приникла всем телом и горячо и быстро зашептала:

– Не верь, неправда. Ты не один. А я... Я живая, Клим. Живая, живая, живая...

В ту ночь они впервые уснули вместе.

Довольный, как слон Фузя устроился в коридоре на коврике, а утром деликатно помалкивал, что, надо сказать, было ему совершенно не свойственно.

Ася.

Первое время после появления девушки в доме Клим пребывал в смешанных чувствах, совершенно не представляя, как себя вести в её присутствии, отчего бросался из крайности в крайность. То есть, напускал на себя вид суровый и неприступный, как подобает матёрому бойцу с потусторонними силами, или изображал скучающего дэнди, бежавшего света и уединившегося в собственном имении. А порой, позабыв и первое, и второе, с готовностью кидался на помощь, безжалостно скручивая с банки крышку или меняя лампочку в комнате, стоило только Асе попросить и, как бы невзначай, пару раз бесхитростно хлопнуть ресницами.

И всё же каждый раз, случайно сталкиваясь с ней лицом к лицу, Клим поспешно отводил глаза, хотя с её стороны нет-нет, да ловил на себе заинтересованные взгляды.

И дело было вовсе не в природной стеснительности. Её-то как раз у Клима не наблюдалось.

Покоя не давало противоречие, занозой сидящей в мозгу. Ася не была человеком. Хорошо, не была человеком, как минимум, до недавнего времени. Клим не мог ни забыть, ни не учитывать этого. С другой стороны, каждый день он видел перед собой обычную привлекательную девушку и однажды поймал себя на мысли, что во многих её ровесницах искусственного будет на порядок больше. Причём в буквальном смысле.

Фузя, тогда еще целый Конфуций, первую неделю без умолку ворчал и бурчал, изображая из себя непримиримую оппозицию. Но стоило последнему бастиону собачьей подозрительности пасть перед Асиным обаянием, легко переметнулся в противоположный лагерь, и теперь периодически не обидно подкалывал Клима, ехидно интересуясь, не собирается ли тот принять постриг и основать скит, ибо ничем иным он, Конфуций, такого поведения объяснить не может.

Клим вяло огрызался и грозился плюнуть на принципы и вернуть мопсу его первоначальный вид. Мопс в свою очередь очень правдоподобно изображал испуг, панику и возмущение подобным коварством и бежал жаловаться Асе.

Так прошло три недели.

Когда Ася принесла деньги за комнату, Клим не удержался и спросил, откуда они. Против ожидания никакой тайны из источника своего дохода девушка делать не собиралась и с готовностью, а если Климу не почудилось, то и со скрытой гордостью, обо всём рассказала.

В то утро она снова бродила по пыльным и солнечным июньским улицам, предаваясь невесёлым размышлениям о хлебе насущном, когда её окликнула миловидная женщина лет сорока, представилась фотографом и попросила разрешения сделать несколько снимков, объяснив, что уже давно ищет именно такую фактуру. Проект не закончен, сроки горят, подходящий типаж отсутствует, а халтурить она не привыкла. В тогдашнем положении капризничать было бы непозволительной расточительностью, и Ася с радостью дала согласие на съёмку, в качестве оплаты смело затребовав посещение какой-нибудь кафешки.

С Мариной, так звали женщину, они ударно и с упоением отработали весь световой день, а когда стемнело, переместились в студию, где и проболтали до утра, уже почти как давние подруги. Марина же и подметила у ничего не подозревающей Аси редкое и тонкое чувство стиля и композиции. Показывая девушке свои работы, она сперва снисходительно улыбалась в ответ на деликатные, но неожиданно точные комментарии. Потом, профессионально уязвлённая, принялась спорить, с жаром доказывая свою правоту. А чуть позже, посерьёзнев, по большей части задумчиво молчала, прислушиваясь.

– Вижу, что-то не ладно у тебя по жизни, – строго и как-то по-матерински сказала вдруг Марина, когда совсем выбившаяся из сил Ася принялась собираться. В узкое оконце под самым потолком бессовестно заглядывал новый день. Пора было и честь знать. – И что не расскажешь и просить ничего не будешь, тоже вижу. И уважаю. Сама такая. Что ж, в душу не полезу, не люблю я этого.

Ася постаралась благодарно улыбнуться, но вышло больше смущённо и затравленно.

– Вот что, – Марина решительно положила ладонь на стол, – будешь у меня на подхвате. Считай, принимаю на работу. Неофициально, сама понимаешь. Платить буду немного, но с каждого заказа. Не обману. Кстати, жить-то есть где? – и глянув на понуро уставившуюся в пол Асю, понимающе кивнула. – Слева по коридору каморка. Тесная, пыльная, зато с раскладушкой. Рядом с туалетом самодельная душевая. Вода там, правда, только холодная ну да тебе сейчас и то хлеб. Пока лето – живи. Осенью там сыро, а зимой лютый дубак. Сегодня у нас три сессии. Одна у довольно известного человека в загородном доме. Деньги хорошие, но и заказ ответственный. Так что сейчас бегом спать, и чтобы к двум часам была бодра и весела. Всё ясно?

– Да, – выдохнула Ася, сама не веря такой удаче, – спасибо вам.

Марина лениво отмахнулась.

– Ерунда. Как говориться, shit happens. Кто его знает, вдруг из тебя в будущем топмодель получится, а? Будет, что вспомнить, – и она рассмеялась.

Сработались они легко. Фантастическая способность девушки с первого взгляда услышать в любом человеке ту самую, единственно верную ноту и, отбросив весь фоновый шум, заставить её звучать, даже рутинные съёмки превращала в настоящее искусство. Марина, придирчиво рассматривая получившиеся фотографии, только цокала языком и нет-нет да поглядывала на Асю не то с профессиональным восхищением, не то с мистическим трепетом. Ася в свою очередь делала вид, что не замечает этого.

– Получается, не зря я столько лет в модных бутиках простояла, – закончила девушка с саркастической усмешкой, – насмотрелась, наслушалась. Да и нравится мне это. Вроде как ролями поменялись.

– С кем? – Клим не уловил мысль.

Ася предпочла не уточнять, вместо ответа снова протянув ему деньги.

– Хватит? Я потом ещё принесу.

Денег Клим, естественно, не взял, только обронил в ответ что-то невразумительное. Ася настаивать не стала, пожала плечиком, дескать, хозяин-барин, но тут же категорично заявила, что в таком случае возьмёт на себя уборку, стирку и готовку. И если от первых двух пунктов Климу удалось успешно отбрехаться – он с детства привык обслуживать себя сам – то убедить девушку не тратить силы и время на превращение съедобного в несъедобное оказалось задачей непосильной.

Раньше, до этого разговора, Климу было совершенно безразлично, куда время от времени пропадает его соседка, когда уходит, когда возвращается. А может, он просто убеждал себя в этом, поневоле отмечая, как обеспокоенно прислушивается к шагам на улице непривычно напряженный Фузя, если время переваливало за полночь, а комната Аси до сих пор пустовала. Клим не знал, точнее, не хотел думать об этом. Ведь в таком случае придётся копаться в себе, сдирать маску показного равнодушия, задаваться неудобными вопросами и что-то делать с неизбежными ответами. А там, глядишь…

Нет уж, пусть идёт, как идёт.

Иногда Ася удивляла Клима.

Помнится, он вернулся после очередного одушевлённого. Случай оказался пустяшный, и Клим, по привычке настроенный на обязательный неприятный сюрприз, пребывал в приподнятом расположении духа. Скинул куртку, кроссовки и прошёл прямиком на кухню, мурлыча под нос.

Девушка сидела на подоконнике, вытянув стройные голые ноги и элегантно крутя в пальцах тонкую длинную сигарету. Хлипкие и тёмные, будто морёного дерева створки окна дружескими объятиями были распахнуты наружу, и крохотное помещение наполнял пока ещё тёплый, густо пахнущий сладким травяным настоем воздух.

Клим неодобрительно покосился на представшую перед ним картину а-ля «Неизвестная в окне», нахмурился и походя бросил.

– Ты не куришь.

– Неа, – легко согласилась Ася, рисуя на лице джокондовскую полуулыбку, – но мне нравится представлять. Мне многое нравится представлять.

– Курить вредно, – на всякий случай назидательно напомнил Клим.

– Я знаю, – Ася изящно закинула ногу на ногу, вытянула губы и выдохнула воображаемый дым.

– Тогда зачем?

– Ох! – произнесла Ася со странной смесью зависти, жалости и снисхождения. – Всё просто. Мне нравится быть живой. Вы, исконные, этого ценить не приучены, потому что не были мёртвой вещью. Вам этого не понять. Кстати, я ничего не приготовила. Не успела. Извини.

«Аллилуйя!» – мысленно возликовал Клим и торжественно водрузил на стол пакет с двумя благоухающими луком и мясом дона́рами и призывно звякнувшими друг от друга бутылками пива.

– Карамельная осень, – произнесла вдруг Ася, по кошачьи жмурясь в окно на пробивающиеся сквозь янтарную листву лучи.

– Как ты сказала? – с интересом переспросил Клим.

– Карамельная осень, – с придыханием повторила девушка, – чувствуешь?

Пиво добавило двенадцать очков к настроению и примерно столько же к желанию поговорить.

– Не пойму никак, – благодушно признался Клим, откинувшись на стенку и разглядывая на просвет вторую пустую бутылку, – откуда вы столько знаете об окружающем мире?

– Тоже мне, загадка века, – презрительно фыркнул из-под стола Фузя. Ему перепала половина Асиной порции, и мопс растягивал удовольствие, громко чавкая и временами утробно порыкивая.

– Не, ну правда, – Клим поставил бутылку на стол и принялся загибать пальцы, – говорить умеете, в бытовых вопросах разбираетесь. Хотя постой-ка, Ася вон вообще у нас целый консультант! От людей не шарахаетесь, голые не ходите, – девушка и мопс одновременно уставились на Клима – одна хитро, другой возмущённо – и тот сразу сдал назад, – да ладно, вы же понимаете, о чём я. А о чём я? А, о том, что, окажись я сейчас, например, в Бразилии…

– Где много, много диких… – гнусаво нараспев затянул Фузя, но Клим его перебил.

– Почему сразу диких? Нормальных бразильцев. Но ведь там всё другое, чужое, всё непривычное. Язык, культура, природа, уклад жизни, порядки, еда, в конце концов, да мало ли! Я ж там, как слепой кутёнок, буду ходить и на стены натыкаться. Это образно сейчас, если что. А вот вы… Представьте, жил, – Клим, споткнулся, сообразив, что слово явно неподходящее, но другого не нашёл и махнул рукой, – жило, значит, себе нечто лет десять канцелярским столом, а потом что-то там перемкнуло в мироздании – и нате вам, готовый, блин, член общества. Хоть в депутаты выбирай.

– В депутаты я б пошёл, – мечтательно провозгласил Фузя, – пусть меня…

Но Клим опять пропустил подачу.

– Во! – обрадованно подхватил он. – О том и речь. Как, откуда, почему?

Мопс и девушка переглянулись с таким видом, что Клим запоздало забеспокоился, не ляпнул ли он сдуру чего лишнего, а то и неприличного, но Фузя демонстративно вытер испачканную морду о висевшее на рукоятке плиты полотенце, меланхолично плюхнулся на задницу и вперил осоловевший взгляд во тьму коридора, а Ася… Ася ответила.

– Мы учимся у вас, у людей.

Какое-то время Клим честно старался осмыслить сказанное, затем усиленно замотал головой, требуя разъяснений.

– Оглянись вокруг, – снова заговорила ровным голосом Ася, – присмотрись. Тебя окружают вещи. Вещи, созданные людьми. Это привычно и неотъемлемо. Природа сотворила человека, а человек перенял эстафету и сотворил себе новую природу. Помнишь, как говорят: сделано с душой, всю душу вложил, осталась частичка души. Это не просто образ, Клим. Это никогда и никем не скрываемая истина. Вы сами, не ведая того, одушевляете нас. Водитель разговаривает с машиной, ругает, просит, хвалит, даже имя порою придумывает. Ребёнок убаюкивает любимую игрушку. Для солдата в бою его оружие такой же надёжный товарищ, как и настоящий живой однополчанин. И так далее, и так далее. А ещё вы постоянно фоните.

– Что? – огорошено переспросил Клим, чувствуя себя сбежавшей полураспавшейся частичкой чернобыльского реактора.

Ася звонко рассмеялась.

– Фоните, излучаете, светитесь, пахнете, – принялась перечислять она, – как тебе больше нравится?

Клим украдкой шмыгнул носом.

– Вообще-то, Фузя гораздо сильнее пахнет, – уязвлённо пробурчал он, незаметно принюхиваясь, – особенно мокрый.

– А потому что собачку нужно вовремя вытирать, – язвительно и с укором парировал мопс, – мокрая собачка может простыть, заболеть и не дай бог умереть.

– Люди излучают… себя, – продолжала Ася, привычно игнорируя очередную перепалку, – свои знания, опыт, свои чувства, своё настроение. Даже ощущение собственного тела. Окружающие предметы их впитывают, вынужденно принимают на себя вечно бушующий человеческий мир. Люди создают и губят вещи, волей-неволей каждую осеняя своим светом. Меня, – Ася запнулась, но спустя мгновение призналась, – меня сделали пять лет назад. Пять лет, Клим.

– Ха, малолетка, – донеслось снизу самодовольное хмыканье, – девяносто семь! И, между прочим, в Китае.

– Это что же, – Клим запустил пальцы в шевелюру и яростно поскрёб затылок, – получается любой гвоздь…

– Не любой, – мягко поправила его Ася, – но возможно.

– Эх, жаль, из дома меня редко выносили, – прочувственно посетовал Фузя, – только при переезде. А так фигушки бы ты поймал меня тогда на базаре.

– Пожалуйся ещё, страдалец недокормленный, – подначил его Клим, – забыл, как сосиску клянчил?

Фузя хотел было возразить, даже привстал, оскорблённо выпучил глаза и приоткрыл пасть, но наткнулся на рассеянный взгляд девушки, передумал и ушёл дуться в комнату.

– Знаешь, – тихо-тихо, на грани слышимости произнесла Ася, – я ведь иногда останавливаюсь возле той витрины. Ну, ты понимаешь. Моей витрины. Стою, смотрю и думаю. Хочешь, скажу о чём? – она взглянула на Клима быстро и пронзительно и сама же ответила. – Нет, не хочешь. О страшном я думаю.

Клим молчал. Он так и не нашёлся, что сказать в ответ. Не говорить же Асе в самом деле, что он тоже нет-нет да замедлит шаг, проходя мимо того магазина.

После злополучной встречи с Егором и того, что произошло потом между Асей и Климом, от былого, пусть даже показного спокойствия и равнодушия не осталось и следа. Внутри проснулась, обжилась и пустила цепкие корни незатихающая ни на миг тревога. В обычной жизни у обычных людей это называется влюблённостью, имеет свой срок и рано или поздно или угасает естественным путём, или перерастает в более зрелое чувство. Клим и раньше влюблялся, встречался и расставался, иногда легко, иногда болезненно, но так или иначе не делая из этого трагедии.

Сейчас же его неотступно преследовало не малодушно-эгоистическое опасение потерять девушку, а леденящий страх, однажды вернувшись домой, вместо человека застать там мёртвый и холодный манекен. Это было хуже расставания, безысходнее смерти.

Клим знал, откуда у него эти мысли, и всякий раз сталкиваясь с Егором, в ответ на его неизменно желчные замечания отмахивался, спорил до хрипоты, ругался, а однажды чуть не полез в драку, лишь в последний момент, опомнившись.

– Ася, – треснувшим голосом окликнул Клим и не услышал себя.

Она застыла посреди комнаты в такой неестественной для человека позе, что у Клима мигом перехватило дыхание, а внутри лопнуло и принялось стремительно растекаться по телу что-то леденящее.

– Ася.

Девушка медленным и жутким, чисто механическим движением, как марионетка, с усилием повернула к нему голову, одновременно отводя в сторону негнущуюся руку с зажатым в ней облезлым веником.

– Тсс, – проговорила она замогильным шёпотом, – там.

Ничего не понимая, Клим рефлекторно скосил глаза в указанном веником направлении.

В углу, где косо сходившиеся плинтуса приоткрывали вход в подвальный мир, довольно упитанная мышь беззаботно грызла что-то рассыпчатое, придерживая добычу лапками и время от времени поводя по полу хвостом.

– Третий день выслеживаю, – не шевеля губами, процедила девушка, – всю крупу мне перепортила, зараза такая.

На Клима снизошло такое невероятное облегчение, что он готов был сейчас обнять и расцеловать и Асю, и Фузю и даже эту чёртову мышь, чтоб ей крупа поперёк горла встала.

Мышь, тем временем, не то наевшись, не то почуяв неподалеку угрожающий её жизни и здоровью прилив избыточной нежности, стрельнула бусинками умных глаз и шустро юркнула в дырку. Следом, сопровождаемый боевым кличем, пронёсся веник.

– Развлекаетесь? – флегматично вопросил появившийся в дверях Фузя, с интересом разглядывая пыхающую от негодования Асю и Клима, с блаженной улыбкой сползающего по стене.

Глава 9

«Спроси́те меня, верю ли я в душу вещей,

вложенную в них теми, кто ими владел, – я скажу да».

Рэй Брэдбери,

американский писатель, классик научной фантастики и фэнтези.

– С тобой пойду, – безапелляционно заявил Фузя, решительно усевшись на пороге и придирчиво наблюдая за сборами Клима.

– С чего бы? – удивился тот.

– Да как тебе сказать, – после недолгого, но очень красноречивого замешательства постарался объясниться пёс, – предчувствие у меня какое-то нехорошее. Не спрашивай, сам толком не пойму.

– Ася тебя потеряет, переживать будет.

Видно было, что внутренне Фузя разрывался между нежеланием покидать тёплый, уютный дом и внезапно обострившимся чувством долга. И Клим не преминул подкинуть мопсу возможность сохранить лицо. То есть морду.

– Не потеряет, – возразил тот, – у неё сегодня четыре съёмки, так что будет поздно.

Клим вспомнил, что о чём-то таком Ася действительно вчера говорила, и покладисто кивнул, но тут же озаботился:

– А тебе как самому-то? Получается, ты против своих идёшь?

– Не дури, – скривился Фузя, – какие они мне свои? Свои для меня в этом мире только ты да Ася. Или, по-твоему, я должен испытывать чувство глубокой симпатии и классовой солидарности к любому себе подобному?

– Нет? – предположил Клим.

– Нет, – подтвердил мопс. – Вот взять хотя бы тебя. Ты сам-то, Клим, давно испытывал подобные чувства к, допустим, нескучным обитателям городка Харардере?

– А где это? – спросил Клим. К стыду своему о Харардере и его обитателях он слышал впервые в жизни.

– В Сомали. Да это и не важно. Ты на вопрос ответь.

Клим задумался. Ответ, как ни крути, получался так себе.

– А если на Землю нападут инопланетяне? Тогда все люди сразу, как бы, свои, – нашёлся он. Всё-таки за человечество было немного обидно.

– Брось, – скептически протянул Фузя, – ничегошеньки не изменится. Уж поверь мне. Короче, хорош сопли жевать. Сказал, с тобой иду, значит, иду.

– Ладно, со мной, так со мной, – Клим пожал плечами, – только под руку не лезь и под ногами не путайся. Поводок надеть?

– Себе надень, – мрачно бросил пёс и толкнул лапами дверь.

День был холодный, но солнечный и чистый до прозрачности. Такие, как выигрыш в лотерею, в ноябре выпадают редко.

До указанного места они доехали на троллейбусе, вышли, и Клим сразу увидел цель.

– Твою дивизию! – зло выругался он сквозь зубы. – Обалдели они там, что ли? Опять ребёнок?

Он ещё не до конца пришёл в себя после случая с маленькой, на вид лет семи, девочкой в коричневом пальто с двумя рядами крупных пуговиц и мохнатым под самый подбородок воротником. На голове у девочки красовался украшенный большим лиловым помпоном берет в тон пальто, а в руке игриво подпрыгивал ярко-зелёный воздушный шар на палочке. Она так упоённо и трогательно лепетала что-то сидящим на скамейках детской площадки скучающим мамам, что тем и в голову не пришло заподозрить неладное.

Правда, и Климу такой расклад задачу не упрощал.

Вариант вырисовывался только один, и это был очень хлипкий вариант.

С удручённым и виноватым видом молодого неопытного отца, которому дома здорово влетело за невнимательность и безалаберность, Клим, не забывая потеряно осматриваться по сторонам, робко подошёл к женщинам и с последними остатками надежды в голосе поинтересовался, не находил ли кто-нибудь из них здесь шапочку, синюю, на мальчика. Вчера с сыном гуляли, из коляски выпала, не заметил.

Мамы снисходительно-осуждающе поохали, но великодушно пообещали в случае обнаружения пропажи обязательно написать в домовой чат. Вы ведь из нашего дома, молодой человек?

Переписка с местными жителями в планы Клима не входила, но и тут ему повезло. Особо горластый и упитанный карапуз застрял на середине горки, подумал, бестолку подёргался и обиженно заорал.

Съехавшие следом дети затор не устранили, а вот шуму, возни и криков стало значительно больше. Мамы синхронно вздохнули, мигом потеряли интерес и к Климу, и к шапочке, и дружно неспеша направились извлекать, оттирать и успокаивать.

Другой возможности могло не представиться, и Клим быстро наклонился, чётко произнося:

– Вещь, в себя.

В память врезался доверчивый взгляд широко распахнутых детских глаз и улетающий в чистое небо ярко-зелёный шар. Отчего-то без палки.

Затем на пустой скамейке появилась и исчезла старая фарфоровая кукла.

Клим заставил себя ещё несколько минут с убитым видом побродить по площадке, заглядывая под скамейки и качели, копаясь в песочнице и даже пару раз сунув руку в урну, и только убедившись, что девчушку так никто и не хватился, а к нему не бежит разъярённая толпа, скандируя: «Маньяк! Держите маньяка!», неторопливым шагом покинул двор.

– Где ребёнок? – Фузя нервно закрутился и запрыгал на месте. – Ни черта не вижу.

Скрипя и дымя густым выхлопом, подошёл переполненный автобус. Люди на остановке потянулись к дверям, перекрывая Климу обзор. Из автобуса, в свою очередь, выходили и выходили пассажиры, отвлекая на себя внимание.

– Где он? – Фузя в очередной раз подпрыгнул, смешно дёрнув лапами, и предложил. – Я сбегаю, гляну.

– Внутри павильона только что был. Курточка такая, на камуфляж похожа, – скороговоркой выпалил Клим, стараясь не терять объект из виду, и отошёл к стене ближайшего дома.

– Понял, – пёс подобрался, прижал уши и шустро юркнул в толпу, ловко лавируя между ног и попутно комментируя:

– Пардон. Ой, да не кусаюсь я. Эй, смотри, куда кидаешь. Боже, мадам, вы со своим парфюмом хуже немцев под Ипром. Здесь он. Карлик какой-то.

Последнее было адресовано уже Климу.

– Там он, – повторил вернувшийся мопс, чихая и отплевываясь, – сам щуплый, взгляд колючий и пахнет от него, как… как от хищника.

– Тебя заметил? – коротко бросил Клим.

– Не-а, – Фузя сунул морду в крохотную лужицу, профыркался, – но есть у меня подозрения…

У Клима они тоже были. Людей на остановке значительно поубавилось. Бо́льшая часть только что лениво втянулась в гудящий, как кофемолка, троллейбус, и сквозь заляпанный объявлениями и обрывками афиш плексиглас остановки Клим отчётливо увидел лицо объекта.

Не ребёнок и не карлик, черты правильные, заострённые, холодный и правда, как будто хищный взгляд исподлобья пробирал до мурашек.

В следующее мгновение одушевлённый дёрнул верхней губой и одним смазанным, чётко выверенным движением ввинтился в узкую щель закрывавшихся дверей.

Троллейбус щелкнул контакторами и отчалил.

– Номер! Номер смотри! – закричал Фузя и с досады, как простая собака, облаял удаляющийся троллейбус.

Этого не потребовалось. Троллейбус проехал совсем недалеко после чего понуро упёрся в стихийно возникшую, прямо как по заказу, пробку.

– Значит, будем ловить на остановках, – оценив перспективы, сделал вывод Клим.

– А если пробка закончится, – засомневался Фузя.

– Не закончится, – Клим сунул под нос мопсу телефон с включённым навигатором. Через весь город, знакомо ломаясь в двух местах, тянулась линия безнадежно багрового цвета, – она уже давно растёт, просто до нас только что добралась. Пошли, не отставай.

Казавшаяся бесконечной змея из автомобилей медленно ползла вперёд, то и дело конвульсивно сжимаясь, сердито вспыхивая стоп-сигналами и тщась успеть перетащить на благословенный зелёный разрубленное перекрёстками тело. На следующей остановке объект не вышел. Не вышел и на второй, и на третьей.

– Куда его черти понесли? – ворчал Фузя, по приличной дуге опасливо огибая сидящую на газоне подозрительно смирную кошку. Та по-хозяйски повела хвостом и проводила пса долгим, немигающим взглядом.

– Никуда не денется. Некуда ему деваться.

Клим старался говорить спокойно, с этакой ленцой в голосе, однако и сам начинал понемногу нервничать. Тащиться за троллейбусом через весь город – то ещё удовольствие. Пробка рано или поздно начнёт рассасываться и что тогда? Бежать? Нет уж. Запрыгивать в салон? Глупо. Не кричать же в самом деле: «Все на пол! Работает магический спецназ!» Примут за психа или за обдолбанного. И в том, и в другом случае...

Клим дёрнул головой, вытряхивая лезущую оттуда чушь.

– Видит нас. Вот и не спешит, – предположил он.

– А мы не видим, – резонно возразил мопс, – уйдёт ведь.

– Не каркай.

Во сне Климу показали только остановку, от которой они уже битый час топали на своих двоих и четверых, да размытый облик человека. Дальше подключались наработанные чутьё и внутренний навигатор, так что заранее предугадать, где именно объект решит покинуть до поры относительно безопасный троллейбус, Клим не мог.

И всё же они его почти упустили.

Очередная остановка, бог знает, какая по счёту. Привычная вялая возня у дверей.

Фузя оглянулся исключительно по наитию и тут же вскинулся, ощерился и завопил:

– Вот он!

Одушевлённый провернул уже знакомый трюк с точностью до наоборот. Дождался, когда троллейбус тронется и выскочил в последний момент, белкой шмыгнув в противоположную сторону и вбок.

– Куда? – сквозь зубы процедил Клим, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания.

– Туда, – пёс всем телом вытянулся в нужном направлении и даже лапу поднял.

– Туда?! – не поверил Клим, но проснувшаяся наконец чуйка следом за Фузей упрямо и однозначно указывала на помятый забор из болотного цвета профнастила. – Вот же, блин.

За забором был овраг.

Нет, овражище!

Бывший в стародавние времена руслом реки, он глубоко вреза́лся в город, зажившим, но не затянувшимся шрамом рассекая всю его центральную часть. Давно, точно канатами, перехваченный в нескольких местах широкими дорогами, овраг частично остепенился и смирился с судьбой, превратившись в стадион, парк и даже местный ботанический сад.

Здесь же – Клим вспомнил, что когда-нибудь слышал об этом – в начале прошлого века некий ссыльный революционер отстроил целое садоводство с парниками, теплицами и водопроводом, где умудрялся выращивать даже арбузы и виноград.

Клим с тоской обозрел серые деревья, призывно покачивающие за забором голыми ветками с редкими, почти чёрными листьями, зацепился взглядом за тускло багровеющую одинокую рябиновую гроздь и понял, что ему туда совершенно не хочется. Можно было, конечно, обогнуть овраг и спуститься с противоположной стороны. Там и забора нет, и склон не такой крутой. Вот только словивший охотничий азарт Фузя уже сунул морду в узкий проём меж грубо отогнутых по краям листов, и теперь нервным дрожанием задней части тела выражал неудовольствие и нетерпение.

– Чтоб тебя порвало, – обречённо выругался Клим в адрес чересчур шустрого и малогабаритного беглеца и принялся, кряхтя, протискиваться в дыру.

Дыра скалилась, острыми краями профнастила и норовила самопроизвольно схлопнуться, располовинив незваного гостя.

По ту сторону цивилизации ожидаемо не обнаружилось ни арбузов, ни виноградных лоз.

Склоны этой части оврага густо поросли деревьями и кустарниками, превратившись в островок леса посреди города. Клим хватался за шершавые стволы и ветки, скользил ногами по мокрой гниющей сейчас схваченной морозцем листве и всё равно не удержался, потерял равновесие, плюхнулся на задницу и лихо скатился до самого дна, ободрав ладонь и распоров о торчащий сучок брючину.

– Порвало и приплюснуло, – в сердцах добавил он, отряхиваясь и с раздражением рассматривая так и не вылупившееся архитектурное чудо.

Судя по всему, на стадии проекта и рекламных буклетов чудо должно было поражать взор изящными изгибами и округлыми формами, призывно сиять полупрозрачным фасадом, вызывать восхищение идеально продуманным ландшафтным дизайном и гармонично вписываться в окультуренный пейзаж.

Естественно, однажды что-то пошло не так, и теперь бетонный остов не то торгового, не то развлекательного центра громоздился на дне оврага этакой весёленькой декорацией к непритязательному фильму про очередной постапокалипсис с зомбаками.

Подошёл Фузя, умастил зад на Климову кроссовку, ту, что почище, прижался горячим боком к ноге.

– Страшно? – спросил Клим без тени иронии в голосе.

– Ещё чего! – мопс вздыбил уши, потом неуверенно переступил лапами, помялся и сознался. – Стремновато немного. Есть такое дело.

– Вот и подожди меня здесь, – предложил Клим, – тыл прикроешь. Вдруг он мимо меня проскочит? А ты его раз и за фаберже, а?

– Не, – протянул Фузя после короткой паузы, – не пойдёт. Говорю же, предчувствие у меня. А тыл я тебе там прикрывать буду.

Они ещё потоптались в нерешительности немного на месте, затем нарочито бодро и оттого очень фальшиво Фузя вопросил:

– Чего стоим? Кого ждём? Стемнеет скоро.

Клим не спешил с ответом, он без особого энтузиазма рассматривал недострой.

Фасад первого этажа был ожидаемо измалёван аляповатыми безыскусными граффити. В проёмы огромных окон и входов начинала понемногу стекаться тьма. Никаких плавностей, никаких изгибов. Только топорщится острыми рёбрами ряд несущих колонн, как торчащие наружу зубы.

Клим поднял голову и невольно прищурился. В одно из застеклённых окон на втором этаже яркой точкой лазерного прицела ударил тонкий луч закатного солнца. Стекло полыхнуло и сразу погасло, будто свет включили и выключили.

То ли Клим сам так себя накрутил, то ли передалось ему Фузино предчувствие, а может, чуйка засигналила особо рьяно, но ему и вправду стало немного жутковато. Мрачное, серое и тяжёлое для взгляда, подло брошенное людьми здание насупилось, насторожилось и со смесью опаски и затаённой обиды немо всматривалось в потревоживших его пришельцев. Клим впервые за свою практику физически ощутил грань, отделявшую вещь от превращения в одушевлённого. Тонкую, невидимую и болезненную, как порез от бритвенного лезвия. И встречаться с таким одушевлённым Клим не испытывал ни малейшего желания.

– Так я пойду, пожалуй, гляну, что там да как, – уже не так уверенно сказал Фузя и тут же, устыдившись мимолётного приступа малодушия, с нахальным видом в вразвалочку потрусил к ближайшему проёму.

Клим стянул с головы капюшон, тот ограничивал обзор, а сейчас это было немаловажно,

непроизвольно передёрнул плечами и отправился догонять мопса.

Внутри царил полумрак и какая-то концентрированная промозглость. Сразу захотелось снова натянуть на голову капюшон. Клим осторожно, как казалось ему бесшумно, сделал шаг, другой, третий, вслушиваясь и вглядываясь. По ушам резанул хруст строительного мусора под ногами. Взгляд потерялся в оттенках сумрака. Клим вытер рукой лоб, тот был влажным, и остановился.

Внутренние стены возвести так и не успели, и нутро недостроя представляло собой открытое пространство, пронизанное несущими колоннами, словно тысячелетними, вросшими в землю сталактитами.

– Загадили всё кругом, засранцы, – ворчал Фузя, брезгливо переступая подозрительную на вид кучку, – и воняет.

– Чуешь его? – в полголоса спросил Клим.

– Его – нет. Дерьмо – да. Хотя... Постой-ка, – пёс остановился, оскалился в сторону ближайшей к ним колонны, – кажется, попался.

Всего на секунду, на одну короткую секунду Клим замешкался, примериваясь, с какой стороны удобнее обогнуть препятствие. Но этого времени хватило, чтобы от колонны плавно отделилась невысокая ладная фигура и без замаха и прочих выкрутасов по-простецки от души засадила Климу ногой в пах.

– Йох… – он согнулся пополам, идеально подставившись, и тут же получил другой ногой в голову. В ухе, судя по ощущениям, что-то взорвалось, – …хайды!

Призовой набор «по шарам и в ухо» вызвал лёгкую контузию и вынудил Клима прилечь.

После агрессивного бугая на пустыре и чересчур шустрого мима рискованных заданий Клим не получал. Последнее время одушевлённые ему попадались в основном безобидные, растерянные и какие-то простодушные, что ли. Таких опасаться – себя не уважать. И Клим самым непозволительным образом откровенно расслабился, выходя на очередной заказ, как на рутинную, не предвещающую ничего опасного работу.

Драться, так чтобы не три неловких тычка куда попало, а по-настоящему, всерьёз, до осатанения или полной невменяемости Клим не умел. Пару-тройку потасовок в школе в расчёт и брать не стоило. А дедовщина в его части была настолько уставной и прилизанной, что и дедовщиной-то именовалось исключительно как дань традиции. Так что по-настоящему Клима никто никогда не бил. До этого дня.

– Фузя, фас! – просипел он, силясь встать хотя бы на четвереньки.

– Прямо-таки фас? – саркастически отозвался пёс, но честно постарался ухватить одушевлённого за штанину. Тот без интереса понаблюдал за потугами мопса и резко взмахнул ногой. Ткань треснула, зубы клацнули, Фузя улетел.

Клим, наконец, поднялся, попрыгал на пятках, потрогал распухшее, ритмично долбившееся в череп ухо и куда внимательнее, чем там, на остановке, смотрелся в лицо одушевлённого. Оно было неприятным, это лицо.

Короткий ёжик волос, острые скулы, чуть выпирающий вперёд подбородок и глумливая или просто кривая ухмылка, как приклеенная, сидевшая на тонких губах. Но самое неприятное и даже жутковатое впечатление производили глаза. Чуть прищуренные, кажется, серые, в полутьме не разберёшь, они не выражали ничего, кроме стремления уничтожить врага. Ни ненависти, ни азарта, ни жажды крови. Одно только чистое, незамутнённое стремление убивать.

В другой ситуации Клим сказал бы, что вот именно такой взгляд должен быть у боевых киборгов, чтобы глянул и всем сразу понятно – этот не отступит, не сдастся и не сломается.

Бегите, глупцы!

Климу бежать было никак нельзя. Поэтому, пересилив тянущую боль в паху, он сделал быстрый шаг к одушевленному и приказал…

На самом деле, вместо повелительного «Вещь, в себя!» из груди выскочило сиплое и слабое «Ве…», а уже через секунду Клим заливался слезами, надсадно кашлял и хватал ртом сгустившийся, обжигающий холодом воздух. Хорошо поставленный удар в горло с гарантией заставит задуматься любого оратора.

В довершение одушевлённый все так же неспешно, и не меняясь в лице, обогнул перхающего Клима и не больно, но очень обидно пнул того пониже спины. Клим плюхнулся в кучу строительного мусора, успев в последний момент выбросить вперёд руки и по чистой случайности не раскроив себе голову об острый угол колонны. По поводу торчащей из кучи ржавой в два пальца толщиной арматурины такой уверенности не было. В животе стало тесно, тепло и неспокойно.

– Слезь уже с меня! – Фузя ерзал, кряхтел, ругался, но выкарабкался наружу, разом закрыв для Клима вопрос, не его ли собственные потроха покидают сейчас бренную оболочку. Он с облегчением сделал полный вдох, перекатился на спину и решил, что немного полежит вот так. Совсем недолго, буквально секунд двадцать.

Мопс, похоже, в отдыхе не нуждался.

– Ах ты ж, собака сутулая! – зло рычал он, угрожающе скалясь, брызгая слюной и загребая задней лапой мелкий мусор на бетонном полу. – Шустрый, да? Ща мы поглядим, кто тут шустрый. Ща я тебя на куски рвать буду. Рвать и пережевывать. Пережевывать и выплевывать.

– Не лезь. Я сам, – начал было Клим, но Фузя только пренебрежительно повёл хвостом, сверкнул налитыми кровью глазами и бросился в атаку.

Одушевлённый несущиеся на него семь килограммов взбешённой мопсятины явно недооценил. Фузя же, напротив, учился на ходу и прежних ошибок повторять не собирался. Сходу проскочив у противника между ног, он закрутился волчком, легко уходя от пинков и тычков и при каждом удобном случае с отчётливым хрустом впиваясь зубами в показывающиеся из-под штанин голые лодыжки.

Одушевлённый сменил тактику и теперь старался не столько лягнуть неугомонного пса, сколько по возможности схватить того. Фузя этого и ждал. Кисти рук противника покрылись рваными царапинами, по пальцам побежали струйки крови, лицо раскраснелось, и Клим впервые услышал его дыхание.

– Уснул, что ли?! — голос Фузи вывел его из блаженного ступора.

Клим выругался, подскочил и чуть было снова не рухнул обратно. Перед глазами все плыло.

– Я сейчас сдохну, – предупредил мопс, в акробатическом прыжке уворачиваясь от очередного взмаха, – я сдохну, и Ася тебя прибьёт.Нет, хуже. Она будет безутешно рыдать и убиваться над моим поруганным бездыханным телом. А ты… Ай, только не по бубенчикам! Клим, давай уже своё колдунство!

Клим отвесил себе пощёчину, потом ещё и ещё. В глазах прояснилось, взгляд упал на торчащую из кучи арматурину. «Вдруг башку ему развалю, – подумалось с сомнением, – как потом труп обращать?»

– Клим!

Страх и отчаяние хлыстом ударили по нервам, заставив обернуться.

Одушевлённый держал хрипящего и извивающегося Фузю на вытянутой руке, а вторую уже заносил над головой, собираясь свернуть тому шею. Клим ухватился за арматурину, дёрнул, что было сил, охнул от боли в ладонях, вцепился снова, оттолкнулся ногами, истошно завопил и вырвал оружие из кучи.

На удивление длинный, метра полтора, неприятно тяжёлый металлический пруд взмыл в воздух, увлекая за собой вцепившегося в него мёртвой хваткой Клима, описал дугу и с утробным гулом впечатался свободным концом в пол, в том самом месте, где мгновение назад стоял враг.

Мимо.

Одушевлённый легко сделал небольшой шаг в сторону и чуть заметно повел плечами, смещаясь с плоскости удара. Но Фузю выпустил. Полупридушенный мопс мокрой тряпкой шлёпнулся на бетон, сразу поднялся и тяжело заковылял прочь, хрипя и поскуливая.

Не обращая внимания на упавший на голову капюшон, Клим махнул арматуриной снизу вверх по диагонали. Засвистел рассекаемый воздух. Клима снова повело, и снова он промахнулся. Импровизированный меч загудел от столкновения с колонной, посыпалась бетонная кружка, пальцы пронзила нестерпимая боль.

То, как противник зашёл ему за спину, Клим не увидел, почувствовал. Перехватившись саднящими содранной кожей ладонями поудобнее, он резко развернулся на пятках к нему лицом, так что руки оказались над головой, и коротким рубящим движением опустил пруд на голову одушевлённому.

И попал.

Нет, короткостриженая черепушка существа, притворявшегося человеком, не раскололась, не лопнула перезрелым арбузом. Реакция у твари была потрясающая, нечеловеческая реакция.

Одушевлённый слегка отвлёкся на вовремя гавкнувшего Фузю, и металлический прут полностью срезал левую бровь и с противным хрустом смял левое же плечо. На краткий миг их глаза встретились, и Клим почувствовал, что цепенеет под давящим гипнотическим взглядом немигающих стальных глаз. Повелительным ритмом гигантского метронома застучала в висках кровь, посторонние звуки схлопнулись и сместились в некое далёко, а из этого далёка что-то надрывно кричал и кричал Фузя. Что-то важное, что-то требующее немедленного исполнения, но никак не пробивавшее накрывший сознание Клима, толстый купол чужой воли.

Собачьи челюсти сомкнулись на ноге, и с Клима будто рывком сдёрнули тугое прозрачное покрывало.

Он так и стоял с прутом в вытянутых вперед руках. Ныли плечи, гудела голова и слегка подташнивало. Одушевлённого рядом не наблюдалось.

– Очнулся! – обрадовался Фузя. – Я уж думал, все, хана, оприходовал тебя этот карлик.

– Спасибо, – выдавил Клим, – причитается.

– Да ладно, чего там, – великодушно отмахнулся мопс, – сочтёмся.

Клим перехватил арматурину и завертел головой. Только бы не побежал, думал он, выискивая взглядом низкорослую фигуру. Лучше бы побежал, решил Клим пару секунд спустя, старательно промаргиваясь. Не помогало.

Теперь их было двое.

Похожие, как отражения, они возникли из пустоты чуть левее, но Клим уловил движение боковым зрением и резко развернулся в их сторону. Близнецы не шелохнулись.

– Мать моя бронзовая болванка! – запричитал Фузя. – В натуре, отпочковался. Ну и рожи…

Теперь одушевлённые ещё больше напоминали помятых, но не выбывших из строя боевых киборгов. Левая рука у обоих висела плетью, правое плечо приподнялось, придавая фигурам дополнительное, явно читаемое напряжение, в любой момент готовое вылиться в молниеносный бросок.

Половина лица залита тёмной кровью и в полумраке казалась обожженной до металлического черепа. И глаза, серый и красный, смотрели на Клима всё с тем же холодным, неизменным желанием уничтожить. Клим произнёс формулу просто так, без особой надежды на успех. Слова пролетели слабым ветерком, не причинив близнецам ни малейшего вреда.

– Так, значит, да? – процедил он. – Двое на одного. Ладно, мелкотравчатые. Погнали!

Он сделал шаг, и близнецы сорвались с места.

В какой момент в руках одушевлённых возникли толстые и длинные, с черенок лопаты палки, Клим не заметил. Зато одновременно обрушившиеся на него короткие точные удары заметил и очень даже прочувствовал. От затылка до копчика. Дальше начались пляски на костях. В том смысле, что дубины одушевлённых принялись задорно и ритмично отплясывать на костях Клима, а он только и успевал вжимать голову в плечи и бестолково отмахиваться арматуриной на авось. Авось был не на его стороне.

Фузя с лаем и рычанием крутился рядом, время от времени огребая, но упорно отказываясь покидать поле боя.

Это только кажется, что с низкорослым противником легче справиться, а металл в бою надежнее дерева. Несмотря на травму, близнецы не утратили ни ловкости, ни скорости, одной рукой виртуозно управляясь со своим оружием. И если тактически Клим местами даже переходил в контратаку, то стратегически неумолимо приближался к полному поражению.

Меньше минуты яростного фехтования, и одежду можно было выжимать, глаза заливал едкий, перемешанный с пылью пот, а легкие жгло так, что каждый вдох наждачкой царапал нутро.

Клим почти вслепую рубанул пустоту, отступил, оступился, потерял равновесие и рухнул навзничь с такой силой, что чудом не размозжил себе затылок, причём воздух из легких вышибло до последней молекулы. Между ним и близнецами мигом возник Фузя, бешено скалящийся вспененной пастью и издававший уже не привычное рычание, а какой-то совершенно жуткий, пробирающий до кишок низкий утробный вой. Одушевленные остановились. Нет, дело было вовсе не в Фузиной готовности к самопожертвованию за други своя. Просто наверху, на втором этаже здания, куда вела широкая унылая лестница без намека на перила и ограждения, раздался приглушенный звон разбиваемого стекла, звук спрыгнувшего тела и скользящий шелест быстро удаляющихся шагов.

Близнецы, не сговариваясь, как единый организм, задрали половинчатые лица кверху и разделились. Один остался стоять шагах в пяти от ещё корчившегося от удушья Клима, другой кошкой беззвучно взлетел вверх по лестнице.

Спазм отпустил. Клим насухо сглотнул и пополз в глубь помещения, елозя задом и поочередно перебирая ногами и руками, сам себе напоминая гигантского краба-мутанта.

– Какого черта! – хрипло воззвал он в пустоту, попутно нащупав и подтянув к себе потерянный при падении прут. – Где мои суперсилы? Суперловкость? Суперреакция, вашу мать! Чтобы как тогда, на пустыре. Как это у вас включается? Как активируется? Чего делать-то нужно? Я согласен на волшебное слово. И на «Матрицу» тоже согласен. Только трубку подбросьте, что ли. Слышите? Грёбаный лосось! Они же нас тут вусмерть уделают, эти боевые хоббиты. Пробники терминатора, блин. Эй! Есть там кто?

Клим перестал загребать руками и прислушался к внутренним ощущениям. Ни отклика, ни прилива сил.

– Не абонент? – правильно истолковал его кислую физиономию Фузя.

Выглядел пёс – краше в гроб кладут. Всегда топорщившийся, бодрой загогулиной хвост безвольно повис, короткая шерсть свалялась и была грязно-серой от въевшейся пыли, задние лапы заметно подрагивали, болтался алой тряпкой, вывалившейся из пасти язык, а складки на морде обвисли, придавая ей выражение крайней безнадежности.

Вместо ответа Клим сплюнул густую горькую слюну, покосился на одушевлённого. Тот не сдвинулся с места, самурайским хватом держа перед собой палку, и не сводил глаз с человека и пса.

– Клим, может это, – виновато потупившись и нервно переступив передними лапами, робко заговорил Фузя, – может, ну его, а? Не вытянуть нам. Сам прикинь, боец из тебя так себе. Не в обиду, конечно, но, согласись, и с одним справиться не вышло, а тут двое. Про меня и речи нет. Я вот вообще... – он шмыгнул носом и втянул язык, – собака. Заметь, даже не волкодав. А, Клим?

Клим смотрел в эти всегда горящие, хулиганские, а теперь запавшие и полные беспокойства глаза друга и не знал, что ему ответить. Это его, Клима, мысль, его малодушный, истеричный порыв бросить всё и сбежать, ему же в лицо бросал сейчас пёс. А ведь и правда, чёрт с ним, с заданием, пошло оно. Хрен с ней, с расплатой. Один раз не загнулся, глядишь, и в этот выдержит. Пусть они катятся все. И одушевлённые эти психованные, и силы неведомые. И кто там ещё с ними есть, тоже пусть катятся. Нахрен! Оптом!

Он, Клим, никаких клятв не давал, никаких договоров кровью не подписывал, ничего для себя не просил и не обещал. Он никому ничем не обязан. Он вообще ничего этого не хотел. Так что ж сейчас сдохнуть тут? Ну уж хренушки… Плюнуть и растереть. Не конец света. Будут и другие, будет, чем отмыться. А еще Ася... Ася.

Ударной волной накатил стыд. Клим застонал и спрятал лицо в ладонях.

– Я же всё понимаю, – заторопился Фузя и жарко задышал Климу в ухо, не зная, как реагировать на затянувшееся молчание, – я всё придумал. Смотри, сейчас мы по-быстрому дёргаем отсюда. По дороге заскочим в аптеку, дома обколем тебя обезболивающими, снотворным накачаем, коктейльчик из успокоительных сообразим. А хочешь ванну? Точняк! Положим тебя в тёплую ванну и караулить будем. Вместе. Сколько потребуется, столько и будем. Хоть сутки, хоть двое, да хоть неделю. А, Клим? – закончил он почти умоляюще.

– В ванну не получится.

Клим в который раз за последний час встал на карачки, опёрся на арматурину и поднялся в полный рост.

– Не получится? – растеряно заморгал Фузя и плюхнулся на задницу. – Почему не получится?

– Ася в ней утром бельё замочила. Постельное. Всё разом, – сам поражаясь своему спокойствию, объяснил Клим.

– Да? Это она не вовремя замочила, – сразу пал духом Фузя.

– Ага. Спать сегодня не на чем, – согласился Клим и повёл плечами, расправляя забитые суставы. – Так что я тоже сейчас пойду и замочу кого-нибудь. Вот этого, например.

О, как завораживающе элегантно, безупречно и эстетично смотрятся дуэли на мечах в кино! И как топорно и грубо рубил Клим то с левого, то с правого плеча, со всего замаху, со всей дури, накопившейся злости и оставшихся сил, не обращая внимания на промахи и всё более редкие пропущенные. А внутри клокотала и бурлила стихия. Безмозглая, неукротимая, подчинившая себе волю человека.

Она-то одушевлённого и сломала.

Тот поначалу довольно успешно парировал первые удары, но на седьмом отступил, на десятом стал пятиться, на двенадцатом потерял раздробленными два пальца, а на пятнадцатом мокрая от крови деревяшка выскользнула из изувеченной ладони и брякнулась, отлетев в угол. Клим спиной почувствовал, как сзади возник второй близнец, замахнулся и… не ударил. На конце дубинки, вцепившись в неё мертвой хваткой, гирей повис Фузя.

Клим толкнул израненного обезоруженного противника в грудь, прижал к стене, надавил локтем на горло и яростным шёпотом произнес:

– Вещь, себя!

Он до последнего опасался, что и в этот раз не сработает, но система не подвела. Близнецы замерли, скованные формулой. Затем их стало один. Затем ни одного.

На пыльный, с пятнами крови бетон, с глухим стуком упал небольшой и круглый, тускло блеснувший предмет. Клим нагнулся, поднял, сощурился, всматриваясь.

– Опа! А дай глянуть, чего там? – раздался рядом знакомый голос.

Глава 10

«Вещи тоже живые. Надо только уметь разбудить в них душу».

Габриэль Гарсиа Маркес,

колумбийский писатель, журналист, издатель и политический деятель.

Клим не успел ни удивиться, ни испугаться, только рефлекторно наотмашь махнул прутом и уже потом сообразил, кому этот голос принадлежит.

– Тихо, тихо! Своих не признал? – миролюбиво улыбнулся Егор, выставив руки ладонями вперед и распрямляясь. – Ну, показывай скорее!

Клим шмыгнул носом, уронил арматурину на пол и разжал пальцы. Узкий луч крохотного фонарика заставил на секунду зажмуриться.

На исцарапанной, грязной и окровавленной ладони лежал простенький перстень из серого металла. Тонкий истёршийся обод, массивная неровная площадка, на которой скорее угадывались, чем различались две фигуры в доспехах и шлемах с поднятыми и перекрещенными мечами.

Хлопок.

Руку подбросило, как от сильного удара. Знакомая пряная волна, на этот раз с сильным привкусом горечи упруго толкнула в грудь и лицо.

– Повезло тебе. Или не повезло, это смотря как рассуждать, – с нескрываемым уважением проговорил Егор, цокнув языком.

Клим открыл рот и тут же согнулся в приступе удушающего кашля. С минуту он стоял, упершись руками в колени, тело трясло, на губах показалась кровь.

– Почему… – слова приходилось силой проталкивать через саднящее горло, – как они раздвоились? Откуда такая…

Он снова закашлялся. Егор подождал, потом легкомысленно пожал плечами.

– Не знаю. Это, брат, знаешь ли, тот ещё вопрос. Но предположить могу. Перстень-то на вид древний, возможно, очень древний. Небось, валялся в каком-нибудь музее в зале «Наш край в период раннего Средневековья», а то и раньше.

Он коротко хохотнул, сказал уже серьезнее:

– Похоже на олово, а, судя по изображению, изначально перстень мог принадлежать воину, а мог и переходить, как трофей, от победителя к победителю, или вообще передаваться по наследству, от отца к сыну. Так что в нём за века такое накопилось, мама не горюй! Плюс образ жизни многочисленных владельцев, сдаётся мне, далеко не мирный, наложил нехилый такой отпечаток. Сказал же, повезло и не повезло тебе. Самозванцы с таким потенциалом способны… как бы это выразиться, – Егор поскреб ухо, – способны расслаиваться, превращать часть себя в нужный им предмет. В твоем случае родить себе двойника. Теоретически, конечно.

– Теоретически? – с прорезавшимися против воли истеричными нотками в голосе возмутился Клим. – Это они теоретически меня в два рыла в фарш превращали? Издеваешься? Я ему половину морды разнёс, а он что? Он меня гипнотизировать стал, тварина. Теоретически!

– Чего завёлся? – мягко осадил его Егор. – Я тут причём? Я раньше таких не встречал. Догадывался, правда, но чтобы лично… Бог миловал. Да и грех тебе жаловаться, как раз расслоение их в итоге и угробило.

– Да ну! – съязвил Клим. – А я, дурак, думал, что сам.

Он горько усмехнулся и, морщась от боли во всём теле, опустился на пол, с облегчением привалившись спиной к неровной бугристой поверхности стены.

– Сам, сам, никто ж не спорит, – примирительно сказал Егор, усаживаясь рядом и тоже вытягивая ноги. Фонарь теперь лежал между ними, бессмысленно таращась светящимся глазом в скованное тьмой пространство, – только по моему разумению дело вот как было. Когда ты руку ему повредил, самозванец прикинул и рассудил, что в одиночку ему с тобой не совладать. Вот и выродил себе братика.

– Измором что ли собирались брать? Так ведь почти получилось, – невесело признался Клим.

– В том-то и дело, что почти, – протянул Егор с сомнением, – силы и способности тоже расщепились надвое. Понимаешь, это ведь не просто двойник, это в буквальном смысле его половинка. То есть ровно вполовину слабее, медленнее и выносливее. А уж когда один на меня отвлёкся...

– Кстати, – перебил его Клим, только сейчас сложивший два и два, – ты сам откуда здесь? Опять следил за мной?

– Да упаси, господь, – Егор даже обиделся, – оно мне надо? Не поверишь, мимо проходил. Иду себе, погоде радуюсь, размышляю о бренности бытия. Гля, а тут ты с видом заправского шпиона через забор сигаешь.

– В забор, – немного смутившись, поправил его Клим.

– Ладно, в забор, какая разница? Вот я и подумал, пойти, что ли, посмотреть, чего Клим в овраге забыл. Чисто спортивный интерес. Правда, ты лихо так вниз съехал, а я вот побрезговал в грязь лезть. Брр. Короче, пока спуск попроще искал, пока нашёл. Есть там с противоположного берега хитрое местечко. Если постараться, как раз на крышу первого этажа с дерева запрыгнуть можно. Примерился, запрыгнул. Вижу, ты внутрь заходишь.

Егор замолчал, к чему-то прислушиваясь. Невольно потер правую щиколотку.

– И, – напомнил Клим, – дальше что?

– Дальше? Дальше прикольно вышло, – Егор заметно оживился. – Походил я, значит, по крыше. Ни вниз, ни внутрь не попасть. Пришлось высаживать окно второго этажа пристроя. Хорошо оно хлипкое оказалось, так вместе с рамой и выпало. Я туда. Не успел отряхнуться – этот твой раздвоенный поднимается.

– Вот и уделал бы его, – поддел Егора Клим, – или спрятался?

Егор посмотрел на него с откровенной жалостью.

– Во-первых, – назидательно произнёс он, – уделывать я его не стал бы. Не имею таких полномочий. А во-вторых, спрятаться уже никак не успевал. Так что остановился и просто стал ждать.

Клим поднял брови и недоверчиво покосился на собеседника.

– Он тебя не тронул? Видел и не тронул?

– И видел, и не тронул, – с готовностью подтвердил Егор, – ему это незачем. Да и ты в это время как раз восстал, аки Феникс, и принялся причинять добро оставшейся внизу половине. Так что, как ни крути, а получается, что своим отвлекающим маневром я немного помог. Опять.

– Зашибись, – выдохнул Клим.

– А спасибо сказать? – полушутя напомнил Егор.

– Пожалуйста, – механически ответил Клим, мыслями возвращаясь к финалу поединка.

Его никак не отпускало выражение глаз одушевлённого. Было в них, кроме холодного, нечеловеческого, будто запрограммированного стремления одолеть врага, что-то другое, глубоко скрытое, и лишь в последний миг перед возвращением мелькнувшее слабой тенью на краю зрения. Безысходность? Облегчение? Осознанная покорность? А может не было ничего и Климу всё померещилось? Или он где-то подхватил опасный вирус самокопания и самоедства.

– Они... Он, реально, убил бы меня? – тихо спросил он.

Егор пожал плечами, ответил коротко.

– Нет.

Со стороны выхода послышалось подозрительное шуршание, заставив Егора и Клима одновременно повернуть головы.

На освещённое пространство, заметно прихрамывая на переднюю левую лапу и вполголоса ругаясь на китайском, выбрался Фузя.

– Куда пропал? – поинтересовался Клим, чувствуя одновременно и облегчение, и слабый укол совести. Про пса он совсем забыл.

– Что значит, куда? Туда! – ворчливо фыркнул мопс, оказавшись рядом. – Ты когда формулу произносил, знаешь, какую морду скорчил? Такую морду, что какой-нибудь Эсраил в сравнении с тобой просто милая пусечка. Просто мамочкин пирожочек. Там суммарная мощность килотонн в двадцать на физиономии отсвечивала. Я отвечаю.

– Да прятался он, – брезгливо пояснил Егор и смачно сплюнул, – испугался, что его зацепит и драпанул.

Шерсть на загривке пса моментально вздыбилась, верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки. Однако уже через секунду боевой режим отключился. Зато включился другой.

Все всё друг про друга понимали и играть в конспирацию не имело больше никакого смысла.

– Здрасьте вам! – Фузя дурашливо поклонился. – Какая неожиданная, а главное своевременная встреча. Я так понимаю, притч и легенд в сегодняшней программе не предвидится?

– Отчего же? – деланно изумился Егор, подхватывая заданный тон. – Как раз собирался поведать прелюбопытную историю про одного очень неразборчивого в связях молодого человека. Не желаете? Жил-был чересчур впечатлительный юноша…

– Егор, отвали, а? – устало попросил Клим. – Дай оклематься. Не поверишь, не до проповедей мне сейчас. Отвали, будь ты человеком.

Егор осёкся, только глаза налились тёмным, и какое-то время смотрел в пустоту перед собой. Пальцы у него нервно подрагивали. На впалых щеках проступили желваки.

– Человеком, говоришь? – медленно поднявшись, произнёс он совсем другим, тихим и опасным голосом. – А ты, Клим, сам собираешься им оставаться? Человеком этим?

– В смысле? – Клим недоумённо поднял голову.

– В смысле… – неприятно передразнил его Егор. – Да в прямом. Гробишь ты себя. В тупик загоняешь, и чем дальше, тем больше. Психика, она ведь штука тонкая, податливая до поры до времени, гибкая и прочная на разрыв. Зато, если уж рванёт, обратно не склеишь, даже ошмётков не соберёшь. Нечего будет собирать.

Клим затряс головой.

– Ничего не понимаю. Нормально говори.

– Да пожалуйста! – Егор повысил голос. – Чердак свой давно проверял? Кукуха на месте? Или уже крылья расправила?

– Простите, а можно вернуться к предыдущей трактовке? – подал голос Фузя. – Боюсь, я не улавливаю нюансы…

– Захлопни пасть, шавка, – рявкнул на него Егор.

– Надо же, – нарочито удручённо и демонстративно в сторону, но так, чтобы его слышали, прокомментировал Фузя. – А ведь производил впечатление умного, интеллигентного человека. Вы, как хотите, а я крайне разочарован.

Егор устало потёр пальцами седые виски, присел рядом и припечатал, точно диагноз поставил.

– Ты сойдёшь с ума. Или однажды наложишь на себя руки.

– Гонишь, – не поверил Клим, – Фузя, скажи ему, гонит же!

– Перестань. Разговаривать. С вещью, – Егор словно вколачивал в него каждое слово.

– Я бы попросил насчёт вещи, – безуспешно попробовал вмешаться мопс.

– Тебя выбрали, – не удостоив пса даже взглядом, – терпеливо продолжил Егор, – неважно, кто, что, почему – но тебя выбрали, чтобы ты устранял случайные ошибки, непредвиденные системные сбои, баги, если тебе так понятнее. И это не вопрос нравственного выбора. И не моральная дилемма.

– Правда, что ли, – Клим попробовал сменить позу. Особенно болели левый бок, голова и ухо, отчего слова Егора, и без того усиленные гулким эхом пустого помещения, всякий раз отдавались в черепушке тревожным набатом. – А разве мне кто-то объяснил? Рассказал? Проинструктировал? Да ни черта. Ни тебе знамения, ни паршивого откровения, ни смс-уведомления или что там полагается в таких случаях. Поставили перед фактом, ткнули, как щенка, мордой и принялись руки выкручивать. Скажешь, не так? Сделали из меня ассасина-ассенизатора и счастливы до усранья чертей. Да ещё ты со своим нытьём… Ах, Клим, ах, ты должен, ах, ты обязан... Кому я задолжал, чем обязан? Сколько вообще это будет продолжаться? Есть какой-нибудь лимит, план выполнения, условия отмены? Выкуп на волю, мать его? Эй, вы там, в службе поддержки, куда все сдриснули? Жалобу хочу подать и претензию.

Он перевёл дух, глянул исподлобья на Егора.

– Что уставился? Не истерика, не надейся. День просто поганый выдался, прикинь. С ума, говоришь, сойду. Ух, ты, перспективка… Сам-то ты, кстати, такой вот весь из себя, как продержался целых десять лет? – Клим хотел изобразить саркастическую улыбку, но на лице отразилась только болезненная гримаса. – Нет, погоди, не говори, сейчас угадаю. Нравится охотиться. Угадал? Нравится чувствовать себя карающим… этим, гадство, слово забыл. Во! Карающим мечом мироздания. И на дешёвый адреналинчик наверняка подсел. И как оно? Не разорвёт тебя твоё ЧСВ? Не пучит? Газики не мучают? Стоит он тут, философию мне свою штопаную заправляет, пуп земли, блин. Мессия криводеланный. Вещий, блин, Егор.

Егор не ответил, только бровь чуть заметно изогнулась, да уголок рта насмешливо искривился. Затем он молниеносно придвинулся почти вплотную и прошептал, обдав лицо Клима пахнущим старой пылью дыханием:

–Ты его не видишь, а оно ходит за тобой следом. Не слышишь, а оно нашёптывает тебе в уши. Не чувствуешь, но вовсю впитываешь его запах.

– Страсти-то какие! – театрально выпучил глаза Фузя.

– Фигня, – Клима передёрнуло, то ли от сказанного, то ли потому, что от долгого сидения у него замёрзла задница. – Тебе какое дело? Какая разница, что со мной будет? В напарники набиваешься? Так я это, один работаю. Как Чак Норрис. Идёшь своей дорогой, вот и иди. А я своей пойду.

– Да, да, – неожиданно ослабил напор Егор и снова присел рядом, – и приведёт тебя эта дорога прямиком в дурку или на кладбище.

– Чего сразу на кладбище-то? – взъелся Клим.

Егор зарычал, снова вскочил и принялся нервно расхаживать из стороны в стороны, сунув руки в карманы и от души пиная осколки кирпичей и бетона. Тень его, большая и ломанная, чёрным силуэтом прыгала с колонны на колонну.

– А как ты хотел? Одних бить арматурой по лицу, а с другими обниматься по ночам? Круто, нечего скрывать, удобно устроился. Нет, брат, так не будет. Мелкий текст в договоре читать нужно.

– Какой ещё текст? В каком договоре? – Клим даже слегка растерялся, но тут же весь подобрался, – Асю не трогай.

Егор закатил глаза и, кажется, застонал.

– Нет Аси. И шавки твоей нет. Не существует их. Это вещи. Ты путаешь мёртвое с живым, искусственное с настоящим, принимаешь нелюдей за людей, как человек на необитаемом острове, сходя с ума, воображает себе несуществующего собеседника.

– Только попробуй, – с отчётливо различимой угрозой в голосе предупредил Клим, – только подойти к ней…

Егор нервно отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Дурака из себя не корчи, – бросил он раздражённо, – не напугаешь. Учти, не избавишься вот от этих, – широкий жест в сторону притихшего Фузи и в пространство за ним получился очень выразительным и безоговорочным, – подпишешь себе приговор, а там только два вердикта – либо рехнёшься, либо загнёшься. Права на апелляцию не будет. Впрочем, – он изобразил деланную задумчивость, и выражение лица его сделалось слащаво-глумливым, – что, собственно, я о тебе знаю? Может, ты мазохист. Может, тебе по кайфу корчиться в судорогах. А я тут стою и распинаюсь зазря.

Мышечная память тут же дала о себе знать, и Клим почувствовал, как заныло всё тело.

– Я не стану их убивать, – глухо и мрачно, чеканя каждое слово, отрезал он, – и тебе не дам. И клал я на ваши договоры, тексты и прочую бюрократию. И на тех, кто за этим стоит, тоже клал. Кстати, а кто за всем этим стоит, а, Егор? Ты же вот умный такой у нас, многоопытный, так ответь. Законы мироздания, карма, духи, боги, кто? Или тоже не знаешь, не удостоили тебя чести?

Егор вдруг расхохотался. Нервно, но искренне.

– Не удостоили. Тут ты в точку попал. Да и что с того? А насчёт богов я тебе так скажу, как многоопытный. Сдаётся мне, очень не любят боги брать на себя ответственность. У них это, знаешь ли, не принято. Зато на людей сваливают её с удовольствием. Напоют про свободу воли, забросают многочисленными заповедями и табу и всё. Дальше, человече, сам выкручивайся.

– Я не стану их убивать, – упрямо повторил Клим.

Егор беспомощно развёл руками.

– Нет, он и правда идиот, – сообщил он кому-то невидимому. – Нет никаких убийств. Никто никого не убивает. Просто восстанавливается нарушенный порядок вещей.

– И ты, конечно, единственный правильно его понимаешь, – Клим злился. Он чувствовал, не мог не чувствовать, что в главном, в исходном, в том, из-за чего он и сам оказался впутан во всё это мистическое безобразие, Егор был прав. Прав основательно, глубинно и неумолимо. Козыри, все до единого, были у него на руках. А что было у Клима? Девушка и пёс? И только-то? Клим не знал, не успел узнать и теперь его несло. – А вдруг всё наоборот? Вдруг одушевлённые своим появлением тоже восстанавливают нарушенный порядок? Только не вещественный, а человеческий, а? Как тебе такое? Вот тебе лично известно, что и зачем превращает вещь в человека? Погоди, дай сказать. Да, в сравнении с тобой я недоучка, первогодок, практикант, но даже я вижу, что одушевлённые не похожи один на другого. Некоторые – полуразумные уродцы, даже говорить не умеют, зато другие прекрасно понимают, где очутились и кем стали. Значит, не просто так они там очутились. Значит, они должны быть, как раз потому, что у нас, людей, что-то пошло не так, неправильно пошло, или наоборот, правильно, я не знаю. Не знаю! Как мне быть с этим, Егор? Как тебе верить? Что такого чудовищного прячется в одушевлённых, что ты так их ненавидишь?

Егор смотрел на него сверху вниз, как смотрит терпеливый, хоть и порядком измотанный старший брат на очередной фортель капризного карапуза.

– Во мне нет ненависти, – просто произнёс он, – и ты ошибаешься. Хотя вопрос задал правильный.

Он отошёл на пару шагов, прислонился плечом к ближайшей колонне и словно весь съёжился.

– Неуместность, – сказал он голосом, которым не врут. – Хочешь, называй это чужеродностью, хочешь, нелепостью. Для меня это именно неуместность.

– Что… – Клим сглотнул пересохшим горлом, – что это ещё на хрень?

– Неуместность? То, что составляет суть любого самозванца. Сколько бы он ни прожил в человеческом обличии, рано или поздно она неминуемо его настигает. И вот тогда жизнь превращается в бесконечную пытку, с каждым днём всё более изощрённую и беспощадную.

Тень на колоннах выросла и теперь колыхалась по собственной воле.

– Ты вот говоришь, что не знаешь. Что ж, правильно говоришь. А вот я знаю, Клим. Знаю, как они страдают от собственного несовершенства, как мучаются от осознания вторичности. Да что там, самая жуткая ломка старого наркомана просто лёгкий насморк в сравнении с тем, что им приходится переживать. Видел, как отчаянно они сопротивляются, как слетают с катушек, как снова и снова пробуют самостоятельно вернуться, и как в итоге становятся опасными для живых. Грубая правда, Клим, заключается в том, что очеловечивание – это не подарок судьбы, не шанс что-то изменить, не выигрыш в лотерею. Это нечто совершенно иное, неправильное, чудовищное, неуместное. Не люди, они обречены уже с момента превращения. Их человеческий облик не более, чем фикция, оболочка, слишком правдоподобная, слишком вводящая в заблуждение. Так что нет ни убийств, ни убийцы, ни жертвы. Только избавление.

Он затих, смятый и надорванный.

– Хочешь сказать, – неуверенно начал Клим, – этот ниндзя-полурослик заманил меня сюда для того, чтобы, хм, дать последний бой? То есть он таким образом решил сдохнуть?

– Твоя обязанность, если хочешь, долг избавить их от мук и запоздалого раскаяния, – совсем тихо закончил Егор, – чем дольше ты ждёшь, тем больше боли причиняешь им.

Клим молчал с минуту, потом вскинулся.

– Ничего это не значит, – глухим, бесцветным голосом попытался он отбиться, цепляясь, как ему виделось, за последний решающий аргумент, – ничего, понял? Какая, к ляду, разница, что ты знаешь и что ты видел? Механизм всегда один и тот же – есть заявка, есть исполнение. Без заявки я всё равно ничего сделать не смогу. И не стану.

Егор какое-то время размышлял, затем, видимо, что-то решив для себя заговорил, сухо и деловито, будто инструкцию цитировал.

– Есть исключения. Как минимум два способа несанкционированного заранее устранения самозванца. О них узнаёшь не сразу, но я ведь, – он невесело улыбнулся, – многоопытный. Способ первый. Таковое устранение возможно при наличии прямой и непосредственной угрозы твоей жизни со стороны вышеупомянутого самозванца. Это серьёзно. И срабатывает всегда. Слабое место здесь в том, что нападают они, так чтобы именно убить, очень редко. Это совсем уж крайняя степень отчаяния. Так что в данный момент этот вариант нам не походит. Пока не подходит.

Клим поёжился.

– Способ второй, – добивал Егор, – научиться не воспринимать их как живых. Видеть не человека, а вещь, похожую на человека. Сложно, не спорю, но тебе подойдет. Если нужна моя помощь, скажи.

Он равнодушно, как на груду старых тряпок, кивнул в сторону вжавшегося в угол и с ужасом взиравшего на происходящее Фузю.

– Попробовать можем здесь, вот на нём. С девушкой, конечно, будет гораздо сложнее, но...

– Обалдел? Чего несёшь? – Клима передёрнуло от омерзения. – Это ж расчеловечивание какое-то получается.

– Расчеловечивание, – медленно и с нажимом, как умственно отсталому, пояснил Егор, – это, брат, про людей. Про живых людей. Сечёшь? А я тебе про мёртвую вещь говорю. Вот ты когда мусор выбрасываешь, тоже угрызениями совести мучаешься?

– А давай мы на тебе попробуем? – огрызнулся Клим. – Вдруг получится?

– А давай, рискни, – Егор с готовностью шагнул навстречу. – Не обделайся только от нравственных терзаний. Что? Тяжко? Так я ж говорю, начнём с пса, а потом…

– Уходи, – оборвал его Клим, поднимаясь в полный рост.

– Опять? – Егор устало ссутулился.

– Вали отсюда! – сквозь зубы с ненавистью процедил Клим.

– Подожди, не пори горячку, подумай…

– Пшёл прочь, тварь! – заорал Клим и сделал шаг вперёд. – Попадёшься мне снова – искалечу. Подойдёшь хоть на километр к Асе – убью.

Кулаки сами собой сжались, в глазах зарябило, а по телу прокатилась горячая волна. В помещении как будто стало на миг светлее.

Он ожидал чего угодно. Что Егор взбесится, что тоже начнёт орать на него, что полезет в драку.

Егор улыбался. Широко и удовлетворённо. Спокойный и расслабленный.

– А вот это хорошо, – неожиданно похвалил он, – вот это сейчас было очень хорошо. Молодец. Запомни. Потом повторим. В нужный момент.

Развернулся, сунул руки в карманы и направился в сторону выхода, как бы, между прочим, напоследок бросив через плечо.

– Весь в бабку. Такой же осёл. Не прощаюсь. Свидимся.

Клим шмыгнул носом. У него опять пошла кровь. Потом опомнился.

– Стой! – окликнул он тающую во тьме фигуру. – Ты про бабу Таню? Ты её знал?

Ответа не было.

Глава 11

«1. Никогда не показывай неодушевленному предмету, что ты торопишься.

2. Никогда не показывай неодушевленному предмету, что ты потерял терпение,

иначе его упрямство возрастет».

Хью Роусон,

американский редактор и писатель

– И тут наш Клим одной левой, не изменившись в лице, вытаскивает из стены призывно блеснувший клинок возмездия, что твой Артур меч из камня, – упиваясь собственной эпичностью, с воодушевлением вещал Фузя, то и дело подпрыгивая и кружась на месте. – Благородный металл не подвёл. Клинок в руке завращался с бешеной скоростью, пока не засветился тёмно-бордовым, раскалившись от трения о воздух. Противник дрогнул, глаза его затуманились страхом и предчувствием неминуемой гибели. С отчаянным воплем бросился он на Клима, но разящие удары заставили врага отступить, пасть на колени и молить о пощаде.

– Да хорош, – не выдержал Клим, – это уже перебор.

Он сидел голый по пояс на колченогом табурете посреди комнаты и изо всех сил старался не охать и не морщиться, сохраняя лицо, пока Ася обрабатывала очередной порез или ссадину. Делала она это, кстати, на удивление спокойно и расторопно, благо, содержимое аптечки после появления девушки в доме существенно пополнилось.

– Какой перебор? Никакого перебора! – Фузя так искренне возмутился, словно его оскорбили в лучших чувствах. Причём несколько раз. – Так всё и было. Своими глазами видел, честное благородное слово. А ежели посмеет кто усомнится в искренности моих слов …

– Никто не посмеет, Фузенька. Я, например, тебе верю, – Ася закончила бинтовать Клима и теперь придирчиво рассматривала дело рук своих. – Глубоко вздохни. Сильно давит? Ослабить?

Клим медленно втянул носом воздух, затем также медленно выдохнул.

– Норм, – сказал он с некоторым удивлением, – где ты этому научилась? Я в детстве два ребра сломал, так мне в больнице хуже повязку наложили. И давила, и сползала. А тут прям как влитая сидит.

– Вот и славно, – одними глазами улыбнулась девушка, – а переломов у тебя нет. Так, просто сильные ушибы. Дать обезболивающее?

Клим прислушался к себе. Тело ныло, но не кричало.

– Дайте лучше водки, что ли, – попросил он.

– Чарку победителю! – тут же, взлетев на стул, торжественно провозгласил Фузя с видом менестреля, воспевающего подвиг славного рыцаря. – Впрочем, что это я? Чашу! Полную чашу победителю!

Ася пожала плечами и пошла искать водку. Проверила все ящики, залезла в холодильник, даже под раковину заглянула и беспомощно развела руками.

– А у нас нет.

– Нет? – Фузя разочарованно прижал уши. – Совсем?

– Совсем, – кивнула девушка, – да и не было никогда.

– Вот так всегда, – подытожил Клим, по-стариковски тяжело поднимаясь с табурета, – чего-нибудь да не хватает. То смысла в жизни, то водки в доме. Ладно, введите меня в эту, как там, в опочивальню. Опочивать буду. Долго.

Клим давно спал и, конечно, не мог видеть, как Ася и Фузя долго сидели на кухне, недвижимые и молчаливые, думая каждый о своём, но на самом деле об одном и том же.

Сперва Климу приснился заказ, а затем в голову полезла откровенная дрянь, будто выдернув из настоящего мира в условный, обратно его вернули не полностью, растеряв по пути что-то важное.

Как вам понравится, например, бабушка-одуванчик. Нет, не божий, а в прямом смысле одуванчик. В прямом, потому что на месте головы у неё действительно плавно колыхался огромный, во все стороны топорщащийся пушистыми белыми парашютиками шар. Старуха всё норовила ухватить Клима узловатыми скрюченными пальцами за подбородок и умоляла-требовала дунуть на неё. Клим отчаянно сопротивлялся, в качестве оправдания приводя совершенно дурацкие доводы про летучесть, массу и парусность при данных габаритах и плотности атмосферы, но старуха не отступала, неумолимо загоняя Клима в угол, пока внезапный резкий порыв ветра в одночасье не снёс ей башку. Так они и попрощались – заикающийся Клим и безголовая бабка.

Следом, не дав отдышаться, гнусавый лысый мужчинка с мерзкой бородавкой на щеке и слюнявыми пухлыми губами торжественно провозгласил Клима Избранным, грохнулся наземь и попросил дозволения облобызать ноги. Клим отказал. Клим не хотел, чтобы ему лобызали ноги. И быть избранным Клим тоже не хотел. Он не любил избранных. Да что уж там, сама идея избранности вызывало у него стойкое до рвоты чувство отвращения. Пованивало это всё чем-то по-торгашески омерзительным. Так и виделось, как ходит некий судия по базару и брезгливо тычет толстым ухоженным пальцем в разные фрукты, приговаривая: этот дряблый, фу его, у того косточка крупная и кожица жёсткая, тут вообще сплошь говно дешманское. Ага, вот этот подойдёт. Властью данной мне силой врождённого снобизма и купленной непорочности нарекаю тебя Фруктом Избранным. Заверните полкило.

– Дурная бабка. Дурная и упрямая, – развязно произнесли совсем рядом голосом Егора. – Упрямая и дурная.

Клим быстро обернулся и выругался.

– Чего надо? – спросил он, не скрывая раздражения, – Сказано, пшёл вон. Непонятно?

– Понятно, понятно, – отозвался Егор, кривя рот, – Мне-то давно всё понятно, в отличие от тебя.

Он стоял, чуть наклонив голову к левому плечу, вальяжно засунув руки в карманы брюк, весь какой-то кособокий, нескладный и кривой. Кривые ноги самопроизвольно подёргивались, будто внутри штанин не было ничего, кроме пустоты. Искривлённые гримасой черты лица плыли, как в старом мультфильме. Кривые брови, каждая из трёх-четырех чёрточек разной ширины то приподнимались, то нависали над невыразительными глазами, в которых Клим успел разглядеть по четыре зрачка. Даже слова, вырывавшиеся из бледных тонких губ Егора, казались кривыми, запинались на звуках, путались в ударениях и интонациях.

– Пошёл вон, урод! – Клим грубо толкнул Егора в грудь, но рука внезапно провалилась в мягкое и податливое, а Егор закачался на месте, как ванька-встанька и заскулил жалобно, с подвыванием. У Клима по всему телу побежали мурашки, а Егор всё скулил и скулил, раскачиваясь и колыхаясь, похожий на большую надувную рекламную куклу. Клим вскрикнул, бросился на ухмыляющуюся фигуру…

… и ударился лбом о крышку клавиатуры стоящего почти впритык к кровати фортепиано.

Потревоженный инструмент отозвался обиженным гулом.

– Совсем обалдели, – ошарашенно выругался Клим, разглядывая очередную оплату и растирая ладонью набухающую на лбу шишку, – куда я эту дуру дену?

– Поздравляю с получением высшего музыкального образования, – восседающий на крышке фортепиано Фузя заперхал, что должно было означать смех. Наверняка ведь нарочно сидел и ждал его, Клима, пробуждения, – смотрю, тебя прямо распирает от гордости.

– Собака злая, – вяло огрызнулся Клим, – предупредил бы хоть.

– Против собаки ничего не имею, – мопс уставился на Клима невинными, чуть навыкате глазами, – но почему злая? Судя по выражению твоего лица, приступ мизантропии как раз у тебя.

Клим попробовал сдвинуть инструмент, но только закряхтел и выдохся.

– На свою морду глянь, – сказал он ворчливо.

– Ах, что вы, что вы? – Фузя кокетливо склонил голову и польщённо потупился. – На такой сократовский лоб я претендовать не смею.

– А почему я на полу? – кажется, до Клима только сейчас дошёл тот факт, что засыпал он в более приспособленном для этого месте.

– Потому что упал, – философски заметил Фузя. – Ты под утро ворочаться принялся, руками махать. Потом скатился с кровати, наорал на кого-то и проснулся.

– Проснулся? – Ася возникла в дверях, как светлый лучик в царстве ночных кошмаров и собачьего сарказма, улыбающаяся, слегка растрёпанная, с белой полоской на щеке. Не иначе опять хлопотала на кухне.

– Угу, – хмуро буркнул Клим.

– А ну-ка, – девушка быстро вытерла руки о короткий фартук с мультяшным пингвином, присела рядом и принялась деловито, но осторожно поправлять немного съехавшую за ночь повязку.

– Это что? – Клим ткнул пальцем в чёрную поверхность фортепиано.

– Это? – отозвалась Ася, не отвлекаясь. – Это немецкое двух-педальное фортепиано Berdux, Германия, Мюнхен, в рабочем состоянии. Инкрустация, резьба, бронзовые подсвечники, клавиши из слоновой кости. Серийный номер имеется, произведено в период с тысяча девятисотого по тысяче девятьсот десятый год. Правда, совершенно в расстроенном состоянии. Кстати, настройщика я уже вызвала. Обещал сегодня. Есть будешь? Я яичницу сделала.

– Буду, – кивнул Клим, высвобождаясь из целительных объятий девушки. Не то, чтобы это было неприятно, очень даже наоборот. Если бы не хитрющая пёсья морда напротив…

– И объявление я уже разместила, – Ася поднялась, поправила фартук и ласково провела ладонью по лакированному с тоненькими трещинками дереву, – конкуренция, конечно, есть, но думаю, своего покупателя мы всё равно найдём. А если и не найдём, – глаза её мечтательно затуманились, – сама буду играть.

Смартфон Клим купил Асе давно. Во-первых, чтобы быть на связи, во-вторых, потому что просто не представлял себе современную жизнь без смартфона и интернета. Ася мгновенно освоилась с гаджетом и как-то незаметно, с молчаливого одобрения Клима взяла на себя обязанности по распределению и монетизации появляющихся в доме оплатных вещей, легко и непринуждённо пристраивая, казалось бы, совершенно никому не нужные предметы.

– Ты разве умеешь? – неподдельно удивился Клим.

– Нет, конечно, – ничуть не стушевавшись, ответила Ася, – но научусь, обязательно.

– А-а, – неопределённо протянул Клим, потрогал шишку на лбу и пошёл в туалет.

Вслед ему, сопровождаемое ритмичными ударами лап о крышку инструмента, донеслось бравурное Фузино:

– Вдоль по дороге шли единороги…

Клим закрылся в туалете, включил воду, радостно брызнувшую во все стороны, и посмотрел на себя в зеркало. Зеркало было старым и мутным, но выгодно большим, вполовину человеческого роста и совсем чуть-чуть косило левой стороной.

Клим умылся, расчесал пятернёй торчащие во все стороны вихры и прислушался к собственным ощущениям. Ощущения затаились и тоже прислушались.

– Хм, – глубокомысленно изрёк Клим.

Затем осторожно, сквозь повязку ткнул себя пальцем в грудь и под рёбра. Ничего не выждав, покрутил туловищем влево-вправо, попрыгал на месте, сделал с десяток приседаний, снова хмыкнул и принялся разматывать повязку.

– Ускоренная регенерация, значит, – сообщил он своему отражению.

Отражение придирчиво, с лёгким изумлением оглядело голый торс Клима и согласно кивнуло, дескать, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Ни царапин, ни ссадин, ни тянущей боли или ломоты, неизбежно напомнивших бы о себе после вчерашней встречи с близнецами на теле не осталось. Только правый бок, от пояса до подмышки, слабо отливал нездоровым жёлтым цветом. И всё.

– Ну, спасибо, что ли, – сказал потолку Клим, натянул футболку и открыл дверь в коридор.

– Наконец-то! Вот мы сейчас у него и спросим.

Взбудораженный Фузя сидел на подоконнике, время от времени подёргивая ушами и боевито закрученным колечком хвоста. От старой чугунной батареи под окном так и пыхало жаром, но мопс, чем-то и без того разгорячённый, казалось, этого не замечал.

– Случилось чего? – устало бросил Клим, вышвырнул в мусорное ведро скомканный бинт и уселся за стол.

– Зачем снял? – забеспокоилась Ася. – Два дня бы ещё.

– Да нормально всё, – лениво отмахнулся Клим, – зажило, как на собаке. Извини, Фузя.

– А вот и не извиню. Это что ещё за объективизация, понимаешь? – мопс собрался было надуться, однако отчего-то передумал.

– Чего это он? – Клим кивнул в сторону подоконника.

Ася вздохнула, видимо, так и не решив для себя смеяться ей или жаловаться.

– Имя ему не нравится, – пояснила она, – требует, чтобы мы признали его право на смену имени.

– Вот прямо требует? – уточнил Клим, невольно начиная подыгрывать.

– Вот прямо требую, – решительно заявил с подоконника Фузя и для усиления эффекта пару раз гавкнул.

– Ясно, – с демонстративной серьёзностью поинтересовался Клим, – и как же отныне прикажете вас величать, дорогой друг?

Фузя принял максимально возможную для упитанного мопса величественную позу, чуть закатил глаза и объявил:

– Иммануил.

Грохнули они с Асей одновременно. Клим хохотал в голос, лупил себя ладонями по коленям, не кстати, вспомнив, как сам в день их знакомства нарёк пса Епифанием. Но там он импровизировал на ходу от безысходности и это ещё можно было хоть как-то оправдать.

Ася первой взяла себя в руки, подошла к обиженно сопевшему псу и поцеловала между ушами.

– Фузенька, – проворковала она, – Иммануил-то здесь причём?

– Вот-вот, – подхватил Клим, вытирая выступившие слёзы, – жажду объяснений, причём тут Иммануил?

– То есть как это причём?! – искренне возмутился Фузя и принялся деловито объяснять. – Во-первых, потому что Кант. Мне казалось, это должно быть и так понятно. К тому же, это, во-вторых, внепространственное и вневременное понимание вещи в себе как коррелят понятия явления наиболее подробно рассмотрено именно у этого выдающегося немецкого философа. И наконец, в-третьих, формула, возвращения…

– Хватит, – прервал его Клим, окончательно взяв себя в руки, – можешь не продолжать. Мы поняли.

– Да? – Фузя немедля воспрял духом и даже хвостом завилял, как совершенно обычная собака, а не какой-нибудь коррелят. – В таком случае, с этого дня прошу обращаться ко мне исключительно…

– Иммануил, значит, – как бы между прочим задумчиво протянул Клим, – хм. Уменьшительно-ласкательное, если не ошибаюсь, получается Муня?

Фузя открыл было пасть и, не издав ни звука, закрыл. Подобное развитие событий он как-то не предусмотрел, а потому озадаченное выражение на сплюснутой собачей морде задержалось на несколько секунд дольше обычного.

– А я даже не против, – тем же ровным тоном продолжил Клим, незаметно подмигнув девушке, – Муня так Муня. И идея мне нравится. Свежая, небанальная. Только её до логического конца довести нужно.

– До какого ещё конца? – предчувствуя недоброе, уставился на него мопс.

– Так до логического же, – невозмутимо подтвердил Клим, почесал под футболкой живот и вытянул в сторону замершего Фузи указательный палец. – Короче, повелеваю. В свете борьбы с негативной объективизацией, унижающим честь и достоинство умалением личности и плебейским панибратством, недопустимым в нашем просвещённом обществе, киноид породы мопс, наречённый собственною волею Иммануилом, отныне и впредь обязан именовать меня, Клима Константиновича Кавелина, не иначе как своим хозяином.

В горле у Фузи заклокотало и забулькало, встопорщившиеся было уши вплотную прильнули к голове и на Клима уставились две озорно блеснувшие щёлочки глаз.

– Хозя-а-а-ин, – елейным голоском пропел Фузя, умильно переступая передними лапами и мелко тряся круглым задом.

– Смотри, с подоконника свалишься, – предупредил Клим.

– Хозя-а-а-ин, – приторным тоном провыл мопс, – а уменьшительно-ласкательно будет Хэзэ, да?

– А вот не надо так, – уже в свою очередь нахмурился Клим, – это ты брось… Это, знаешь, попахивает…

– Значит так, мальчики, – Ася упёрла руки в бока и строго глянула сверху вниз на человека и пса, как воспитательница в детском саду на не в меру расшалившихся сорванцов, – подурачились и хватит. Поругайтесь мне тут ещё. И вообще, не знаю, как вам, а меня перспектива жить рядом с хэзэ какими мунями совершенно не прельщает. Понятно?

Фузя последовательно изобразил на морде изумление, печаль и покорность обстоятельствам непреодолимой силы, спрыгнул на пол и принялся чесать лапой за ухом, нарочито громко сопя и отдуваясь. А на столе перед Климом возникла тарелка.

– Вот. Омлет сделала. Поешь, – сказала Ася.

Клим вздохнул.

Омлет в Асином исполнении напоминал очень немолодого осьминога. Очень немолодого осьминога, попавшего под пресс. Желтки растеклись во все стороны сплюснутыми бордовыми щупальцами, а кружок колбасы в центре напоминал огромный недобро взиравший на Клима глаз. Клим моргнул. Глаз нет.

Отступать было некуда. Клим безуспешно потыкал кадавра кулинарного искусства вилкой, потом с тем же результатом пошкрябал ножом. Омлет держался, не желая поступаться принципами и своей территориальной целостностью.

Тогда, пожав плечами и стараясь не смотреть на Асю, Клим ловко скрутил упрямую лепёшку в трубочку, зажмурился и сунул в рот.

В коридоре что-то заунывно задребезжало, взвизгнуло и издохло. Клим чуть язык не прикусил, старательно дожевал кусок омлета и вопросительно уставился на Фузю.

– Это звонок, – с достоинством Берримора пояснил тот.

– Дверной? – Клим удивился ещё больше. – У нас есть звонок?

– У нас есть звонок, – подтвердил пёс, – звонок есть, а замка нет. Безобразие. Проходной двор.

– Наверняка настройщик, – обрадовалась Ася, быстро вытерла руки о фартук, привычным жестом заправила выбившийся локон за ухо и побежала открывать.

Вернулась она притихшая и бледная, сказала почему-то шёпотом:

– Там пришли, Клим, к тебе.

От её слов, а точнее, от того, каким тоном они были произнесены, по спине побежал неприятный холодок.

Клим медленно поднялся и коротко скомандовал:

– В комнату. Живо. Фузя, охраняй. И не высовывайтесь там.

И вышел в коридор.

Фузя, разумеется, заворчал, что его бездушно бросают в момент кризиса самоидентификации, но быстро уловил настроение и перебрался поближе к девушке, топорща уши и старательно втягивая носом воздух.

Глава 12

«Необъяснимая штука – душа.

Никто не знает, где находится, но все знают, как болит».

Антон Павлович Чехов,

классик мировой литературы, русский писатель.

С самого детства, Клим хорошо это помнил, его всегда забавлял один заезженный книжно-киношный штамп: когда вокруг главного героя, внезапно обретшего некие сверхъестественные способности, обязательно и всенепременно, как по мановению волшебной палочки начинала твориться всяческая дичь и суета. Представители тайных обществ, веками охранявшие, изучавшие или уничтожавшие – нужное подчеркнуть – подобных уникумов, толпами начинали кружить вокруг, не давая и шагу ступить. А спецслужбы всего мира, спешно побросав все дела, наперегонки принимались охотиться за новоявленным чудом природы с той же самой или противоположной целью.

В конце книги или фильма герой, обычно успешно обхитрив, победив и нагнув сильных мира сего, величественно удалялся в закат, обещая вернуться.

Красиво и неправдоподобно. Действительность, по твёрдому убеждению Клима, была гораздо прозаичнее, если не сказать скучнее. В этой действительности, будь ты хоть трижды Суперменом, без особой причины и повода, скорее всего, ты трижды никому не будешь нужен. Ну, а если вдруг понадобишься, не сомневайся – найдут и всю подноготную вытащат. Пикнуть не успеешь. И пукнуть.

И вот сейчас, стоя перед незваным гостем, Клим впервые подумал, что, возможно, все эти писатели, сценаристы и режиссёры были не так уж и неправы.

Гость вид имел солидный и представительный.

Не тот, что нарочно выставляют напоказ, давая понять окружающим, какое место в жизни занимает его владелец. Напротив, буквально всё во внешности гостя призвано было скрыть или по возможности хотя бы сгладить первое впечатление.

Породистое лицо с острыми чертами и пронзительным взглядом серых глаз немного смягчали большие старомодные очки в толстой оправе. Только начинающие седеть волосы пострижены и аккуратно уложены рукой мастера. А неброское коричневое пальто сидело, как влитое и могло показаться бюджетной дешёвкой разве что совсем неискушённому в таких делах человеку.

Бывают такие люди, чью суть, как ни старайся, не спрячешь, хоть в фуфайку их наряжай. Все равно пробьётся из-под этой фуфайки и порода, и социальный статус, а то, глядишь, и профессия.

– Здравствуйте, Клим. Простите за внезапное вторжение. Надеюсь, не помешал.

Голос у мужчины был мягкий и низкий, но с такими нотками, что Клим почувствовал непреодолимое желание немедленно вытянуться во фрунт, щёлкнуть каблуками и молодецки отсалютовать. Правда, тут же вспомнив, что к пустой голове руку не прикладывают, и вообще он у себя дома, он только громко сглотнул и глупо ляпнул:

– Привет.

Гость, как показалось, с некоторым недоумением, посмотрел на протянутую ладонь, затем перевёл взгляд куда-то за спину Клима.

– Вы позволите? – спросил он. – У меня к вам серьёзное предложение. Не хотелось бы обсуждать его вот так, на пороге.

Клим мысленно сплюнул, обругал себя за невесть откуда взявшийся приступ робости, приосанился и посторонился, пропуская гостя внутрь.

– Можно в комнате. Первая дверь направо.

Мужчина сдержанно кивнул, безуспешно поискал глазами вешалку или крючок не нашёл и просто перекинул пальто через руку. Костюм на нём, к слову, оказался под стать пальто.

Бо́льшую часть комнаты теперь занимало фортепиано, при виде которого на лице гостя промелькнуло выражение, граничащее с почтением не то к инструменту, не то к самому Климу, тот так и не разобрал.

Они примостились за столом на расшатанных поскрипывающих древних стульях друг напротив друга, и помещении мгновенно заполнило тугое, напряжённое молчание, какое случается, когда разговор ожидается тяжёлый и неприятный. Когда каждому есть что сказать, и каждый понимает, что первый же вырвавшийся звук прозвучит приговором.

От этого запершило в горле. Клим кашлянул, и мужчина наконец заговорил.

– Меня зовут Сергей Сергеевич, – представился он, всё ещё глядя сквозь собеседника, – вас мне порекомендовал один наш общий знакомый.

Брови Клима сами собой поползли вверх.

– У нас есть общие знакомые?

– Да, – с некоторым усилием, после секундной паузы произнёс гость, – Егор.

– Егор? – стул жалобно скрипнул, но Клим не обратил на это внимания. – А причём тут Егор?

Сергей Сергеевич предпочёл не отвечать.

– Понятно, – разочарованно протянул Клим и откинулся на спинку стула. Овладевшее им поначалу смятение, как ветром сдуло, зато скулы начало сводить, – Егор, значит. Не утрётся никак? Решил ко мне таких вот знакомых подсылать, да? На жалость давить, на чувство долга, да? Что, тоже воспитывать меня станете, страшилки всякие рассказывать, про вещи, про психушку и кладбище, про людей-нелюдей. Так ведь? А знаете, что, как вас там, Сергей Сергеевич, пофигу мне эти ваши душеспасительные лекции. Пофигу. Дверь вон там. А Егору от меня привет. И ни хрена не лучшие пожелания, ясно?

– Вы меня неправильно поняли, – Сергей Сергеевич даже голоса не повысил, но Клим мигом заткнулся и выпрямился, – впрочем, я сам виноват. Егор предупреждал, что с вашей стороны возможна такая реакция. Видите ли, Клим, – проговорил он мгновение спустя, – дело в том, что всё обстоит с точностью до наоборот. Я пришёл не для того, чтобы вас в чём-то убеждать или тем более запугивать.

– Да? А зачем? – Климу не нравился этот разговор. И чем дальше, тем больше.

Сергей Сергеевич вдруг заморгал, часто-часто. Это было так неожиданно, и так неожиданно ему шло, что Клима отпустило.

– Просить, – просто ответил гость. Снял очки, аккуратно положил их на стол и перестал прятаться, – я пришёл просить вас вернуть меня.

– Так вы, что… вы… – начали соображать Клим.

– Одушевлённый, – подтвердил Сергей Сергеевич, – кажется, вы так нас называете?

Клим шумно выдохнул и принялся с силой тереть руками лицо.

– Послушайте, я… – начал было он, но его перебили.

– Я устал, – сказал гость всё тем же ровным, спокойным голосом, – и я боюсь. Да, знаю, по мне этого не видно. Но, поверьте, это правда.

– Кем, – Клим споткнулся на полуслове, быстро поправился, – чем вы были? Ну, тогда, раньше?

Сергей Сергеевич пожал плечами, сказал, будто оправдываясь:

– Не знаю, не помню. Не помню даже, когда забыл. Стать человеком, оказывается, не так уж и сложно. Оставаться им – вот главная трудность. И я не справился. Точнее, теперь не справляюсь.

– Разве? – искренне усомнился Клим. – А, по-моему, у вас всё окей. Судя по виду.

Сергей Сергеевич невесело улыбнулся, и внезапно глаза его вспыхнули задорным блеском.

– А знаете, что я помню? Помню, как пьянел от счастья в самом начале. Как дурел от свободы, как смаковал каждый прожитый день. Мне тогда казалось, что это упоение жизнью навсегда. Впрочем, мне сложно объяснить, а вам, простите, сложно понять.

Клим почувствовал лёгкий укол обиды, а уязвлённое самолюбие тут же надуло губы. Нечто подобное, да что там, слово в слово, ответила ему однажды Ася: «Вам исконным не понять, что значит быть живым. Вы никогда не были мёртвой вещью». Да, именно так она и сказала. И Клим запомнил. Теперь же перед ним сидел нестарый ещё, полный сил успешный во всех смыслах человек и просил его, Клима…

– Мне действительно повезло, – донёсся до него голос Сергея Сергеевича.

Клим очнулся и посмотрел на гостя гораздо пристальнее. А тот продолжал.

– Повезло. В самом начале я оказался, как это сейчас принято говорить, в нужное время, в нужном месте. Так что вопрос моей натурализации, назовём это так, прошёл достаточно гладко.

– Натурализации? – переспросил Клим, не совсем улавливая суть.

– Это самый подходящий термин, – подтвердил Сергей Сергеевич. – Биография, документы, прочие нюансы, без которых в современном мире жить, как минимум неуютно, а как максимум невозможно и даже опасно. Человек не может просто взять и появиться ниоткуда. Так что да, мне помогли. Не спрашивайте, кто, как и зачем. Вам эта информация совершенно ни к чему. Да и спокойному сну она отнюдь не способствует. Речь ведь не об этом.

Клим ждал не торопил. В конце концов, а что ему оставалось?

Сергей Сергеевич взял со стола очки, повертел в руках, водрузил на законное место. Взгляд его потемнел, а черты лица снова заострились.

– Годы, – снова заговорил он, – много лет, гораздо больше, чем вам кажется, ничего не предвещало. А потом, представьте, я однажды проснулся и понял, что всё меняется. Очень давно, медленно, почти незаметно. Неумолимо. Я просто не замечал или не хотел замечать, как тают чувства, выцветает мир вокруг, как разрастающуюся чудовищным зевом пустоту внутри капля за каплей заполняет ощущение собственной чужеродности. Это действительно очень сложно объяснить Я долго подыскивал подходящие слова, но их попросту не существует в человеческих языках. Как брошенный любимыми родителями ребёнок, я живу даже не по инерции, по прихоти. Мир не отторгает меня, но и не принимает. Больше не принимает. Я инородное тело. Не прижился и вот тихо гнию и разлагаюсь.

Клим с подозрением покосился на собеседника и даже постарался незаметно принюхаться, однако ни внешних признаков разложения, ни тошнотворного сладковатого запаха не уловил. Зато гость, заметив его потуги, не смог скрыть невесёлой улыбки.

– Конечно, я выражаюсь метафорично. Тем не менее, именно так себя и чувствую. Не верите? – он что-то поискал глазами, потом кивнул в сторону стоявшего на столе заварочного чайника. – Вот чайник. Какого он цвета?

Клим присмотрелся.

– Синий. Или голубой.

– Синий или голубой, – с внезапной нежностью повторил за ним Сергей Сергеевич, и лицо его на долю секунды исказилось, как у постаревшего младенца. – А я вот, представьте, не вижу. Лет пять уже. Откуда-то знаю, что синий, а видеть не вижу.

Клим не нашёлся, что ответить.

– А яблоко? – Сергей Сергеевич взял с блюдечка половину недогрызенного, потемневшего уже яблока и протянул Климу. – Оно пахнет?

– Пахнет, – не стал врать Клим и зачем-то добавил, – вкусно. Только оно всё равно кислое.

Сергей Сергеевич кивнул и бережно положил огрызок на место.

– Это похоже на старую чёрно-белую фотографию, – бесцветным голосом проговорил он после недолгого раздумья, – смотришь на неё и знаешь, что небо там синее, трава зелёная, снег хрустит, а яблоки пахнут. Знаешь, но не видишь, не чувствуешь, потому что она чёрно-белая и цветной уже не станет никогда. Я не хочу жить в такой фотографии, Клим. Это больно. Не физически. Глубже.

На затылок словно легла чья-то широкая тяжёлая ладонь. Голова сразу заболела, накатилась неприятная слабость. Клим невольно скривился, совершенно не заботясь о том, примет ли одушевлённый это на свой счёт или нет.

– Хотите сказать, что за столько лет вас ни разу не ловили? – спросил он просто, чтобы хоть что-то спросить.

– Отчего же? Пытались, – с готовностью отозвался Сергей Сергеевич. – Первое время, как и все, наверное, я ни о чём-то подобном и знать не знал. А когда столкнулся с… вашим коллегой – ударил, сбил с ног и сбежал. Помню, что страха в тот момент не чувствовал совсем. Скорее, разочарование и злость, что ли.

Клим вспомнил, как после встречи с мопсом его несколько часов, ломало, корёжило и с хрустом виртуозно выворачивало наизнанку и от всей души мысленно посочувствовал незадачливому собрату по несчастью.

– Что ж, учёл, научился скрываться, быть по возможности осторожным и незаметным, – продолжал меж тем Сергей Сергеевич, – со временем пришла способность заранее предчувствовать очередную нежелательную встречу. Когда совсем прижимали, менял место жительства. Города, страны, пару раз даже континенты. Не скажу, что меня это угнетало или ограничивало. Скорее наоборот. До определённой поры. Впрочем, позже, когда средства и положение стали позволять, просто принял необходимые меры предосторожности. Ничего особенного. Довольно стандартные для человека моего круга.

– Погодите-ка! – насторожился Клим. – А меня эти ваши меры предосторожности в бетон не закатают, если что?

– Не закатают, – Сергей Сергеевич стал очень серьёзен, – им даны соответствующие очень чёткие указания на любой случай. Не сомневайтесь, вам совершенно не о чем беспокоиться. Ни вам лично, ни вашим друзьям, – чуть заметный наклон головы в сторону соседней комнаты не остался без внимания Клима, – я никому не желаю зла. Зло – это пустота. А пустоты во мне и без того слишком много.

– Допустим, – Клим и не думал скрывать, что простого заверения в таких делах недостаточно. Мало ли кому и какие указания дал этот странный человек. Дьявол он ведь всегда кроется в деталях. Вроде бы.

Гость понимающе покачал головой, будто прочитав его мысли.

– Это не всё. Я привык платить за оказанные услуги, поэтому вот, держите. Это вам, – он извлек из внутреннего кармана пиджака конверт плотной бумаги песочного цвета, положил на стол и двумя пальцами медленно подвинул к Климу, – дарственная от моего имени на пакет ценных бумаг. Виллу в Монако не купите, но на то, чтобы не беспокоиться о хлебе насущном, вполне хватит. В подробности вдаваться не стану, со временем разберётесь сами. Всё оформлено в соответствии с требованиями российского законодательства и нотариально заверено. Ваш счёт, ваша подпись – всё в полном порядке. Да, налог тоже уплачен. Все детали и документы в конверте.

– Мой... что? – у Клима глаза полезли на лоб. – Вы мою подпись подделали?

Сергей Сергеевич невозмутимо пожал плечами.

– Так было проще.

– Ни фига себе! – невольно вырвалось у Клима.

Сергей Сергеевич прервал его коротким жестом.

– Там же номер телефона. Просто позвоните и назовите себя. На следующий день у девушки будет полный комплект документов, включая регистрацию на госпорталах, медицинскую и трудовую книжки. Ничего никому объяснять не потребуется, нужные люди предупреждены. Кстати, вам, если захотите, тоже обеспечат новую личность.

– Спасибо, – с трудом выдавил из себя Клим, – меня пока вполне устраивает нынешняя.

– Ваше право, – равнодушно согласился Сергей Сергеевич, – а теперь, когда все формальности соблюдены и точки над i расставлены, полагаю, можно приступать.

Он сразу весь подобрался. Плечи расправлены, подбородок чуть вздёрнут, глаза наполнились глубиной, голос зазвучал холодно и властно.

– Находясь в здравом уме и твёрдой памяти, полностью осознавая намерения и последствия, я официально прошу вас, Клим, вернуть меня в прежнее состояние.

У Клима снова сдавило виски. В носу засвербело и он громко, от души чихнул. Потом ещё раз и ещё.

– Извините, – пробормотал Клим, размазывая по лицу выступившие слёзы, –такой момент испортил. Я нечаянно, честно.

Одушевлённо смотрел на него молча, не мигая, и под этим взглядом Климу как-то резко сделалось зябко и неуютно, а хохмить и валять дурака совсем расхотелось.

– Я полагал, мы поняли друг друга, – медленно и тягуче произнёс гость, – или вас что-то не устраивает? В таком случае, я готов обсудить ваши предложения. В разумных пределах, разумеется.

– Да всё меня устраивает, – Клим раздражённо поёрзал на стуле, – в смысле, нет, не устраивает. Короче, зря вы это затеяли, ничего не выйдет. И конверт свой заберите. Пожалуйста.

Уголки губ одушевлённо чуть заметно сдвинулись, на шее отчётливо проступила крупная вена.

– Хотите сказать, что Егор… – начал он.

Клим фыркнул и хлопнул ладонью по столу.

– Дался вам этот Егор! Тут Егор, там Егор… Шли бы сразу к нему! Он вообще в этой теме давно, лет десять, если не врёт. Практически гуру-маэстро, чтоб его. А я что? Я так.

Сергей Сергеевич подался вперёд всем телом, опершись локтями на столешницу, и придвинулся так близко, что Клим невольно отпрянул. С минуту одушевлённый буравил его взглядом, полным недоумения и замешательства, затем одним неуловимым движением век смахнул, как маску, с лица застывшее безжизненное выражение, откинулся на спинку стула и спросил с неподдельным любопытством:

– Шутить изволите?

– С чего бы? – стараясь не заикаться, отозвался Клим

– С того, что это невозможно, – сказал Сергей Сергеевич, как нечто само собой разумеющееся, – с того, что Егор – следующий.

– Фух, – Клим шумно с облегчением выдохнул и, шутя погрозил гостю пальцем, – так я всё-таки я что-то типа пробника, да? Фифти-фифти, выйдет-не выйдет? Да, прикольно, согласен. Только, – он перестал улыбаться, – не выйдет.

– Почему?

– Издеваетесь? Я должен вам объяснять? Я? Вам? – Клим позволил себе чуть различимую нотку разочарования и укоризны. – О'кей, не вопрос, объясню. А то я смотрю, Егор не рассказал, как тут у нас всё устроено. Так вот, лично на вас мне заказа не поступало. Вообще. Никогда. Вы же про заказ в курсе? Ага, вижу, что в курсе. Так вот не видел я вас во сне, что тут, блин, непонятного? А раз не видел, то и сделать ничего не могу. Ничегошеньки.

– Знаю, что не видели, – не изменившись в лице, произнёс Сергей Сергеевич.

– Вот и чудненько! – обрадовался было Клим и тут же осёкся. – В смысле, знаете? А какого…

– Знаю и тем не менее настаиваю, – понизив голос, тоном, не терпящим возражения, повторил гость, – и, заметьте, достойно оплачиваю.

Клим открыл было рот, чтобы наконец высказать всё, что он думает и по поводу Сергея Сергеевича, и по поводу отправившего его сюда Егора, и по поводу их явно нездоровой психики, но одушевлённый заговорил первым.

– Мальчик, – слова падали тяжёлыми раскалёнными свинцовыми каплями, с шипением прожигая кожу и застревали в области сердца, заставляя его пропускать удары, – ты представления не имеешь, чего мне стоило даже просто прийти сюда, не говоря уже о том, чтобы сидеть рядом с тобой, смотреть на тебя, говорить с тобой. С таким. Ничьё воображение не в силах представить бездну ужаса, что ворочается во мне в эту секунду. То, что я принял решение, не означает, что оно далось мне легко. А потому будь любезен, соберись и выполни мою просьбу. Это ясно?

Клим почесал затылок, некстати вспомнил про упомянутые и могущие оказаться вполне реальными меры предосторожности и мысленно махнул рукой. Если пациент не хочет жить, что ж, медицина тут бессильна.

– Хорошо, – сдался он, всем своим видом демонстрируя, что уступает против воли, – я попробую. Попробовать можно. Чего ж не попробовать?

Он вытер взмокшие ладони о джинсы, несколько раз вдохнул и выдохнул.

– Готовы?

Одушевлённый, не шелохнулся, только чуть смежил веки.

– Готов.

Клим ещё раз глубоко вдохнул, сосредоточился и произнёс формулу.

И ничего не произошло.

Ничего не произошло и в следующий раз, и через раз.

После двадцатого или тридцатого, они оба сбились со счёта, раза Клим вытер выступившие от напряжения на лбу капельки пота и беспомощно развёл руками.

– Я предупреждал. Давайте завязывать с этой дурацкой рулеткой.

– Нет, – Сергея Сергеевича заметно потряхивало. На побледневшем почти до синевы лице местами проступили пятна нездорового красного цвета, губы сжались в узкую полоску и потрескались, – будем пробовать столько, сколько потребуется. Важен только результат.

– Бес-по-лез-но, – устало, почти с отчаянием по слогам повторил Клим.

Гость отчётливо скрипнул зубами.

– Должен быть способ. Вспоминайте.

Клим закатил глаза.

– Егор что-то рассказывал, – начал он без особой надежды, – типа, нужно научиться видеть в одушевлённом не человеческую, а изначальную форму. Типа, вещь. Так я этого не умею. Даже не просите.

Сергей Сергеевич нахмурился, болезненно поёжился, однако настаивать не стал.

– Другие варианты?

– Хм, другие. А, было ещё про непосредственную угрозу моей жизни, – вспомнил Клим и быстро прикусил язык, сообразив, что ляпнул лишнего.

Глаза одушевлённого хищно сощурились.

– Непосредственную угрозу, – глухим эхом повторил он, встряхнулся, окинул комнату быстрым, изучающим взглядом, наклонился и ловко выудил из кучи неразобранных вещей длинный нож в отделанных металлом кожаных ножнах. – Отделкой золотой блистает мой кинжал. Клинок надёжный, без порока, – вполголоса продекламировал Сергей Сергеевич с восхищением рассматривая балансирующее на ладони оружие. – Теперь родных ножо́н, избитых на войне, лишён героя спутник бледный.

И вдруг крикнул:

– Защищайтесь!

Клим и глазом не успел моргнуть, как ножны с тихим стуком упали на пол, а рука одушевлённого молниеносно взметнулась, занося над Климом тускло блеснувшую смерть.

– Стойте! Не надо!

Дверь в комнату с шумом распахнулась, и в проёме показалась Ася. Взволнованная и раскрасневшаяся, она нервно теребила в пальцах кусок какой-то тряпки. Возле ног девушки мгновенно возник Фузя, оскалился и заскулил. Пёс никак не мог решить, кого спасать первым.

– Ася! – Клим вскочил, бесцеремонно отпихнув от лица замерзшее в воздухе лезвие. – Я же просил!

– Извините, – быстро и сбивчиво заговорила девушка, не сводя взгляда распахнутых глаз с одушевлённого, – я не хотела. У нас дыра в стене. Маленькая, но Клим никак не соберётся её заделать, и всё слышно. Я сидела там и слушала, и слышала. Простите, но это важно.

– Ася!

Она порывисто впорхнула в комнату, села на освободившийся стул и выпалила:

– Не надо этого делать! – и уже тише добавила. – Пожалуйста.

Сергей Сергеевич нарочито медленно, словно опасаясь невольным резким движением выплеснуть накопившееся напряжение, положил нож на стол, скрестил руки на груди и бесцеремонно уставился на девушку.

– А вы красивая, – с чувством проговорил он после недолгого молчания, – гораздо красивее, чем на фотографиях.

– На каких ещё фотогра... – возмутился было Клим, но почувствовал толчок под колено и заткнулся.

Фузя наконец, определился, перестал скалиться, вальяжной походкой прошествовал к столу и демонстративно уселся ровнёхонько между девушкой и чужаком, давая понять, что допрыгнуть до ляжки незваного гостя при необходимости он однозначно успеет. Не извольте сомневаться.

Сергей Сергеевич покосился на мопса и снисходительно хмыкнул.

– Не надо, – Ася снова заговорила. Уже без прежней запальчивости, но с той же убеждённостью, – одумайтесь. Вы же мучаете и себя, и Клима.

На ровном лбу Сергей Сергеевича сами собой образовались две складочки.

– Клима? – переспросил он с показным сомнением. – Разве это не его обязанность? Возвращать на место потерянные... вещи.

Последнее слово намеренно было сказано излишне грубо и неприятно царапнуло.

Ася сжала губы, но не отступила.

– Верно, его, – она решительно тряхнула растрёпанной чёлкой, – но не думайте, что это доставляет ему удовольствие. Вот например, Фузя. Клим тогда сам чуть не умер, но Фузю спас.

– Мне известна история с псом, – холодно прервал девушку Сергей Сергеевич, – и история ваших, хм, отношений мне тоже известна. Это ничего не меняет.

– Вот видите, – Ася чуть заметно порозовела и приободрилась, – вот о чём я говорю. Эта обязанность, она... Понимаете, Клим ведь её не просил, не выбирал. А вы, вы как раз можете выбирать. Понимаете? Оставьте нас. И себя оставьте в покое. Идите домой. Живите. Неужели оно того не стоит?

Сергей Сергеевич прикрыл глаза, поднялся, не проронив ни слова, подошёл к окну и замер, крепко сцепив на спиной руки.

Снаружи уже начало смеркаться, моросил мелкий холодный дождь и капли неровными струйками стекали по стеклу, на краткий миг задерживаясь на месте, чтобы, сорвавшись, устремиться дальше, как символы древнего языка, рождаемые тонкой кистью в руке давно ушедшего поэта. Строка за строкой. Сверху вниз. Сверху вниз.

– Там, в комнате, вы слышали всё? – наконец вполголоса спросил он, не оборачиваясь.

Ася потупилась.

– Да.

– Тогда ответьте, зачем мне такая жизнь?

Девушка тоже поднялась из-за стола, и остановилась, не решаясь подойти.

– Это неправильный вопрос. Жизнь даётся не зачем, – казалось, она говорит это больше для себя, чем для Сергея Сергеевича, – жизнь даётся потому что. А зачем, то есть смыслами, её наполняет сам человек. И тут уж кто как справится. Или наполнит, или так и проживёт пустышкой, незаконченным случайным наброском. Уж вы-то должны это знать.

– Это относится к людям, – немного раздражённо через плечо бросил гость.

– Верно, – тут же парировала Ася, – и я вижу перед собой человека. Запутавшегося, надломленного, но всё же человека.

Клим мысленно присвистнул и уставился на Асю, а Сергей Сергеевич повернул голову и пристально посмотрел той прямо в глаза.

Ася смутилась, однако взгляд выдержала.

– И вы, конечно, знаете, в чём мой смысл? – спросил гость с нескрываемым сарказмом.

– В том, – мягко, но убеждённо произнесла девушка, – что вам есть, ради кого остаться. Это ведь и была та правда, которую вы так старательно прятали?

Гость побледнел, взгляд его расфокусировался. Не совладав с нахлынувшими чувствами, он слишком резко с шумом отодвинул обиженно хрустнувший стул, сел и положил руки на стол. Сплетённые пальцы чуть заметно подрагивали.

– Есть. Недавно, – сейчас слова давались ему нелегко. – Как вы?..

Ася простодушно пожала плечами.

– Вы так громко об этом молчите, что даже Фузя вскоре смог бы догадаться. Она ведь... настоящая?

Сергей Сергеевич выдохнул с тихим стоном, черты его лица разгладились, а голос зазвучал незнакомо и тепло.

– Более чем.

– Тогда, что вас останавливает?

– Разве это не ясно?

– Ясно, – махнула чёлкой Ася, – а вам никогда не приходило в голову, что все ваши годы, города, континенты, вся ваша человеческая жизнь с самого первого дня была подчинена единственной цели – встретить её? И чтобы она встретила вас. Остальное просто предыстория.

– И кто же поставил такую цель? – хмуро поинтересовался Сергей Сергеевич, но от Клима не укрылось, как беспорядочно, будто утратив давнюю надёжную опору, заметался его взгляд. – Что скажете? Известен вам ответ на этот вопрос?

– Нет, – призналась Ася, ничуть не уступая напору, – а ещё мне не известно, кто и почему сделал нас людьми. Не известно, за что у Клима отняли нормальную жизнь. Не известно, почему Фузя, например, внезапно собака.

Она осторожно коснулась пальцами его руки и произнесла тихим вкрадчивым голосом:

– Не знаю, возможно ли, что именно ради встречи с той женщиной вы и стали когда-то человеком, зато я уверена, что точно не однажды об этом думали. Не могли не думать. Посмотрите на меня, прямо в глаза взгляните и скажите, только честно, как самому себе – если я права, и всё на самом деле так, разве ваше отречение, ваше бегство, решение исчезнуть не есть трусость и малодушие?

Гость вскинулся, словно его ударили ножом в спину.

– Правда в том, – горячо начал он.

– Правда? – Ася лукаво повела бровью. – А вы не путаете правду с оправданием?

На этот раз Сергей Сергеевич не стал отвечать. Сидел, уперев тяжёлый взгляд в столешницу и, кажется, даже дышать перестал. Только по лицу, сменяя друг друга пробегали тени отчаяния, сомнения, и, наконец, надежды.

– Вы ещё очень молоды. Во всех смыслах, – медленно с расстановкой глухо и по-отечески проговорил он, – даже не знаю, радоваться за вас или пожалеть.

Клим завертел головой, не понимая кому это было адресовано. Ася же просто улыбнулась в ответ.

– Конечно, радоваться. Радость – тепло души, а теплом нужно делиться. Особенно с теми, кто дорог. Вам есть, с кем делиться, есть ради кого остаться. Так оставайтесь ради неё. Вот увидите, ваша фотография вскоре снова станет цветной. Честно-честно. Я вам обещаю.

Уже на пороге Сергей Сергеевич замешкался, извлек из кармана ещё один конверт, на этот раз вполне обычный, и, глядя в сторону, протянул Климу.

– Снова дарственная? – неловко попробовал отшутиться тот. – Надеюсь, на яхту или хотя бы на счёт в крипте?

– Нет, – Сергей Сергеевич покачал головой, снова серьёзный и собранный, – если… Точнее, когда это всё-таки случится… И если это будете именно вы… В общем, чтобы нам обоим было проще, там указано место и время. Каждую среду я буду ждать вас там ровно час. Не опаздывайте.

Клим машинально взял конверт и вдруг хлопнул себя по лбу, метнулся в комнату, а когда вернулся обратно, одушевлённого уже не было.

– Чёрт! – выругался Клим, растерянно крутя в пальцах конверт из плотной бумаги песочного цвета. – Ась, он же забыл. А там ценные бумаги. Дорогие, наверное. Я сейчас его догоню.

– Не надо, Клим, – она придержала его за руку, – он не забыл. Он сказал, что оказанная услуга равноценна оплате.

– О как. Это мы удачно… Слушай, – спохватился Клим, – а как ты узнала? Ну, про ту женщину?

– Я и не знала, – Ася прибрала растрепанные волосы в аккуратный хвост и подняла на Клима блестящие от слёз счастливые глаза, – я почувствовала. А ты разве нет?

У Клима перехватило дыхание. Он стоял и моргал, ощущая себя последним болваном.

– Батюшки-светы! Мать моя бронзовая болванка! – разорвал повисшую тягостную тишину хрипловатый Фузин голос. – Что за хтонь ужасная сейчас к нам заходила? Бедная собачка от страха чуть не обделалась!

Ася тоненько прыснула, шмыгнула носом, не удержалась и рассмеялась в голос. Клим шагнул к ней, порывисто обнял, бережно снял с дрожащих век упрямые слезинки и почувствовал, как девушка прильнула к нему.

– Как дети, ей-богу, – добродушно пробурчал Фузя, тактично отворачиваясь, однако по выражению морды за версту было видно, что результатом он остался доволен.

– Я сейчас, – прошептал Асе Клим, быстро натянул кроссовки, схватил куртку и, накинув на себя, пулей вылетел на улицу.

Глава 13

«Музыка – единственный всемирный язык,

его не надо переводить, на нём душа говорит с душою».

Бертольд Ауэрбах,

немецкий писатель и поэт XIX века.

Вернулся он спустя полчаса гружёный двумя увесистыми пакетами и молча с видом первобытного охотника, только что забившего самого жирного мамонта, принялся выкладывать на кухонный стол разнообразную снедь. Наблюдая, как стол заполняется салатами, нарезками, сырами, овощами, фруктами и свежеиспечённой выпечкой, девушка и пёс обменялись недоумёнными взглядами.

– Позвольте поинтересоваться, милостивый государь, – вежливо осведомился Фузя, уже запрыгнувший на стул и пожиравший глазами приличного размера кусок копчёной курицы, – вы-таки успели задёшево продать наш пакет акций или мы чего-то не знаем о причинах наблюдаемого аттракциона неслыханной щедрости?

– Всё просто, Фузя, – весело сообщил Клим, завершая композицию шоколадным тортом и двумя бутылками игристого, – мы будем праздновать день рождения.

– Ой, – всплеснула руками Ася, – у тебя день рождения? Сегодня? Как же так? Почему не предупредил? Я бы что-нибудь приготовила… Особенное.

Фузя язвительно хрюкнул, а Клим приобнял девушку и чмокнул её в висок.

– Не у меня, – пояснил он в ответ на её вопросительный взгляд, – у меня в феврале. Долго ещё.

– А у кого? И у нас нет бокалов, – Ася огорчённо покосилась на шампанское.

– У нас есть бокалов! – Клим жестом фокусника извлёк из второго пакета перевязанную ленточкой картонную коробку.

– Хочешь, и тебе нальём? – предложил он, заметив кислую Фузину физиономию.

Тот мгновенно оживился и залихватски тряхнул ушами.

– А давай! Давненько не пил я шампанского!

Пробка с громким хлопком улетела в потолок. Ася пискнула и захлопала в ладоши.

– Урря! – завопил Фузя, подражая коту Матроскину, и с хитрющим видом воззрился на Клима, – за что жрё... то есть, простите, за что пьём?

Клим взял бокал и сам удивился нахлынувшим вдруг чувствам.

– За вас, – как смог, торжественно произнёс он. Голос предательски треснул, пришлось откашляться, – за ваш день рождения.

На пёсьей мордахе озорство сменилось сначала неподдельным изумлением, потом явным одобрением.

– Ничего не понял, но поддерживаю всеми четырьмя лапами и хвостом, – сказал мопс и тут же потерял к новости всякий интерес. Курица на столе благоухала, сводила с ума ароматами и манила, что твоё золотое руно аргонавтов.

Клим поймал выжидательный взгляд Аси и поспешил объяснить, путаясь в словах и мыслях:

– Я тут подумал. Давно мы не собирались вот так, все вместе. То времени нет, то повода. До Нового года опять же ещё почти месяц. А день рождения самый подходящий повод, тем более, если двойной. В том смысле, что ваш. То есть, у вас же его как бы нет, дня рождения… Значит, можем праздновать, когда захотим, даже сегодня. По-моему, очень подходящий день для дня рождения…

Он окончательно запутался и растерянно уставился в бокал, словно ища и не находя подсказки.

Не мог, никак не мог Клим рассказать, что в тот момент, когда Сергей Сергеевич вскользь упомянул про документы для Аси, его точно током ударило. Нет, законность и подлинность тех самых документов Клима отчего-то нисколько не волновали, хотя, если вдуматься, наверное, должны были бы, но ему это казалось неважным, непринципиальным, что ли. Всё внимание целиком поглотила вспыхнувшая перед глазами и пульсирующая, требуя немедленного наполнения, строка с надписью «Дата рождения». И пока Клим моргал, тщетно стараясь избавиться от внезапного морока, строка свернулась в спираль и почти разом обратилась воронкой, чёрное жерло которой, как змеиная голова, принялось ритмично раскачиваться из стороны в сторону, от Аси к Фузе и обратно, примериваясь и тщательно выбирая первую жертву. Климу вдруг стало очень страшно, по мгновенно взмокшей спине побежали ледяные мурашки, в голове, вытеснив все остальные, тревожно билась одна единственная мысль – во что бы то ни стало, любой ценой заткнуть прожорливую пасть воронки, не дать ей дотянуться до девушки и пса.

Где-то рядом и одновременно очень далеко, как сквозь густой туман на другом берегу реки, звучали голоса. Сергей Сергеевич спрашивал, Ася отвечала. Клим не разбирал слов. Новым для себя только что открывшимся внутренним зрением он смотрел на сидящую перед ним троицу и отчётливо видел, какими крепкими и надёжными, в руку толщиной канатами привязан к этому миру мужчина за столом, и насколько тонка, почти неразличима и невесома ниточка, удерживающая рядом тех, кто был ему по-настоящему близок.

Клим тряхнул головой, возвращаясь.

– В общем, – нарочито беззаботно закончил он, – предлагаю не париться с лишними обоснованиями, а просто как следует отметить! Кто за?

– Логика у тебя, Клим, хромает на обе ноги даже в пределах пропедевтического курса, –наставительно резюмировал Фузя, – однако предложение считаю своевременным и согласен незамедлительно его принять. Короче, мы уже выпьем, наконец, или нет? Закуска стынет!

– Ася?

– Мне нравится, – протянула девушка, мечтательно щурясь, – правда, нравится. День рождения, это так… Ой, – вдруг спохватилась она, – я же не одета! Нужно переодеться во что-то праздничное! Я быстро, честно-честно!

И упорхнула к себе в комнату.

– Ага, быстро, – с явным сомнением поморщился Фузя, – знаем мы это быстро…

Он уже вылакал половину содержимого миски, и теперь периодически икал, смешно подпрыгивая на стуле и пуча и без того круглые зёнки.

– Мальчики.

Мопс перестал икать и мелко-мелко затряс хвостом, прижав уши и пожирая Асю полными обожания и восхищения глазами. А Клим… У Кима просто перехватило дыхание.

– Фея, – благоговейно выдохнул Фузя, – мать моя бронзовая болванка, ей-богу, фея.

– Спасибо, – Ася смущённо с лёгкой долей кокетства опустила ресницы, бросив на Клима быстрый испытующий взгляд.

– Ты такая… – начал было Клим и запнулся, не находя подходящих слов.

В голову лезли одни банальности, скучные, затасканные и насквозь фальшивые. Произнести сейчас такое вслух не то, что немыслимо – кощунственно.

Клим с испугом подумал, что молчит слишком долго, что Ася расстроится, не поймёт.

Но Ася, как всегда, всё поняла. Улыбнулась и благодарно кивнула в ответ на так и не высказанное.

– Клим, ты бы именинницу на танец пригласил, что ли. В честь праздника, – мопс протяжно по-собачьи вздохнул, – Ну всему учить приходится. Музыка есть в этом доме? Это я не про рояль, если что.

– Музыка? – озадачился Клим и сразу просиял. – Так пять сек, организуем, не вопрос! Там где-то колонка завалялась с прошлой недели, вроде рабочая. С телефоном законнектим и привет соседям!

– У нас нет соседей, – заливисто рассмеялась Ася.

– Значит, никто не придёт жаловаться!

Захватившая всех бестолковая весёлая суета с поиском сначала колонки, потом провода к ней, потом попытками подключения и выбором подходящей музыки не оставила от повисшей мимолётной неловкости и следа.

– Ох, молодёжь, – закатил глаза Фузя, когда очередной вырвавшийся на волю звуковой суррогат был забракован большинством голосов, – это что такое? То коллабы, то какие-то треки… Где нормальные песни? Послушайте старого мудрого пса. Музыка – это прежде всего мелодия! Мелодия, понимаете, нет? Короче, доверьтесь профессионалу. Профессионал знает, что делать.

Фузя ловко перепрыгнул на соседний стул, приподнялся, не столько всматриваясь, сколько принюхиваясь к лежавшему на столе телефону, пошевелил бровями, что-то промычал себе под нос и, наконец, с довольным видом ткнул лапой в кнопку открытого приложения.

Стало очень тихо. И вдруг…

Робкая в первых тактах, мелодия постепенно набирала силу, пока не выплеснулась в мир, наполняя собой окружающее пространство, захватывая, увлекая, заставляя биение сердца, мысли и стук тяжёлых капель за окном подстраиваться под её рисунок и ритм.

– Кавалеры приглашают дам, – торжественным тоном объявил Фузя и добавил уже шёпотом, незаметно боднув в бок замершего на месте Клима, – не тупи, девушка ждёт.

Они поднялись одновременно, как зачарованные, не отводя друг от друга глаз. Клим склонил голову, Ася присела в изящном книксене. Его руки сомкнулись на тонкой талии, её – мягко легли ему на плечи.

– Я давно не танцевал, – сказал Клим, – вот так.

– А я никогда, – одними губами произнесла Ася.

Музыка зазвучала громче, увереннее, вытеснив все посторонние, такие ненужные сейчас звуки, закружила и повела, деликатно аккомпанируя беззвучному диалогу.

«А если?..»

«Не будет.»

«А вдруг?..»

«Не случится».

«Меж нами прочерчена злая граница».

«Словами так сложно. Они ускользают».

«Молчи осторожно, молчанье терзает».

«Судьба нас свела?»

«Я не верю в такое. Не важно, в хорошее или плохое».

«Ты знаешь...»

«Да, знаю».

«Но как объясниться? Мы ходим по краю, как две единицы, а чей-то закон, отрицая сложенье, грозит разорвать наших душ сопряженье».

«Законы и судьбы? Мне нет до них дела. Тела ль без души, или души без тела».

«Ах, стать человеком – такая насмешка. Хоть трижды ферзём, хоть четырежды пешкой. Мы оба у тех кредиторов в залоге. И знаем, что станется в общем итоге».

«Не знаем, не станет! Я им не позволю! Запросят, отдам и свободу, и волю. Пусть выставят счёт, пусть мне цену назначат!»

«Счёт выставлен, но... он, увы, однозначен. Нет, я не боюсь. Всё случится нескоро. А общая грусть – это тоже опора. Мы связаны, сами того не желая. Ты мною живой, я тобою живая».

Мелодия живительной волной бежала по этажам, коридорам, лестницам и комнатам, и старый задремавший дом, похожий сейчас на огромного добродушного зверя, проснулся, зашевелился и ожил, заботливо заключив двух человек в нежные объятия, надёжно и мягко отсекая всё чуждое и постороннее, оставляя за стенами и стёклами окон исходящий холодным дождём вечер конца ноября.

– Тост назрел сам собой!

Хрупкое очарование волшебства колыхнулось и упорхнуло, оставив после себя приятное глубоко интимное послевкусие.

– Фузя, блин, – нахмурился Клим.

– Что Фузя? – мопс изобразил на морде искреннее недоумение с лёгкой примесью обиды. – Нас, между прочим, трое. И у нас день рождения. Сам же сказал. Так что давайте проводить время весело и беззаботно, в кутежах и шумных попойках. А на свидание вы потом без меня как-нибудь сходите.

– Прости, Фузенька, – Ася обняла пса и чмокнула в пахнущий шампанским нос, – не обижайся. Хочешь шашлык? Или тебе буженинки положить?

– Хочу шашлык, – тут же сменил гнев на милость мопс, – и буженинки положи. И вот там ещё что-то очень заманчиво пахнет. Этого тоже немножечко. И музыку врубите повеселее. Я согласен на все ваши треки и коллабы. Эх, гулять, так гулять!

На часах было около семи, когда Клим незаметно выскользнул в коридор, обулся, надел куртку и, уже взявшись за ручку двери, бросил взгляд назад.

Дом сотрясало ритмами бессмертного рок-н-ролла, Ася с Фузей, разгорячённые и счастливые, упоённо танцевали, причём отяжелевший от всего съеденного пёс потешно дрыгал одновременно всеми четырьмя лапами, безуспешно стараясь попасть в такт, а Ася заливалась звонким смехом пока, наконец, сжалившись, не подхватила запыхавшегося мопса на руки, и они закружились вдвоём, наперегонки и невпопад подпевая бархатному голосу давно покинувшей этот мир легенды.

Клим вздохнул, толкнул дверь, невольно поёжился и шагнул под свет тусклого фонаря.

Он узнал её сразу, как только она вошла.

Воплощённый гимн врождённой аристократичности духа и тела. Невысокая, даже миниатюрная, с благородной осанкой потомственной герцогини и грацией балерины она чуть задержалась у входа, окинула зал лучистым взглядом и прошествовала к свободному месту на второй скамье. Удивительно, но тонкая, почти невесомая трость в правой руке отнюдь не калечила её походку, а, напротив, казалось, придавала каждому движению дополнительные лёгкость и шарм. Тёмные с сиреневым отливом жакет и юбка, изящная шляпка на аккуратно забранных седых волосах – всё это роднило её с героинями английских детективов или французских романов середины прошлого века.

Полученные этой ночью указания Клим помнил отчётливо, но назвать сегодняшнюю одушевлённую старухой или хотя бы пожилой женщиной у него просто не поворачивался язык. Скорее ей подошло бы определение Дама в преклонных летах. И стоило отдать ей должное, свои лета она несла с достоинством, коего никогда не достичь большинству носителей разномастных титулов, званий и наград.

Концерт – орга́н и скрипичный квартет – Клим слушал вполуха. К классике с её глубинами он был равнодушен и пришёл сегодня в костёл совсем не для того, чтобы в эти глубины погружаться. Тягучее и скорбное звучание орга́на нависало незримым удушливым пологом, скрипки то жаловались, то истошно вскрикивали, то заливались нездоровым прерывистым смехом, а насмеявшись и нарыдавшись, затихали в изнеможении.

Клим терпел. Клим не сводил глаз с одушевлённой. Со своего места, почти у выхода, её лица он видеть не мог, но этого и не требовалось. То, что для Клима стало мучительной необходимостью, для Дамы в летах было, как воздух. Клим готов был поспорить, что даже дышала она в такт музыке. Со стороны могло показаться, что с начала концерта одушевлённая ни разу не шелохнулась, но пристальный взор даже со спины различал почти неуловимые изменения в наклоне головы, положении плеч, движении пальцев на рукояти трости.

Через полтора часа, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, Клим выбрался из душного помещения на улицу и занял позицию у выхода с подворья, привалившись плечом к мокрому и холодному металлу витой ограды.

– Если не ошибаюсь, молодой человек, вы ждёте меня?

Голос уверенный, не по-старушечьи звонкий.

Она стояла почти вплотную, элегантно опершись обеими руками на рукоять трости и спокойно смотрела на Клима снизу вверх ясными карими глазами.

– Можете называть меня Виолой, – предложила Дама и, заметив лёгкое замешательство на лице собеседника, не удержалась от тактичной полуулыбки, – обычно они не представляются, не так ли?

– Клим. Кто? – Клим глупо заморгал.

Виола переложила трость и взяла Клима под руку, мягко увлекая его в сторону призрачного из-за вечернего тумана скверика.

– Призна́юсь, у меня нет намерения убегать, сопротивляться или каким-либо другим способом препятствовать вам, – произнесла она умиротворённым тоном человека, давно для себя всё решившего и теперь готового поставить последнюю точку в прощальном письме. Осталось дописать пару заключительных слов и можно отправлять.

Клим не нашёл ничего лучшего, кроме как покорно кивнуть. Это был не диалог. Скорее, не требующая отпущения грехов исповедь.

Виола остановилась, подняла лицо к беззвёздному ноябрьскому небу и, прикрыв глаза, с наслаждением вдохнула чуть пьянящий холодный воздух.

– Вот, значит, какая она, осень. Жаль, другие времена года так и останутся для меня неведомыми. Что ж, – сбросив флёр меланхолии она решительно тряхнула шляпкой и довольно резво для своего возраста потянула Клима к стоящему в центре сквера роялю, – будем радоваться тому, что есть. Счастье, как лекарство, следует принимать строго дозировано. Вы согласны?

Клим утвердительно промычал.

Рояль, местами усыпанный вялыми давно почерневшими листьями, тускло поблёскивал каплями прошедшего дождя.

Виола коснулась инструмента, с нежностью, точно старого друга приветствовала, провела пальцами по крышке клавиатуры и вынесла приговор:

– Ненастоящий. Точь-в-точь, как я. Знаете, Клим, а это даже символично, – она вдруг покачнулась, сжала Климу руку и дрогнувшим голосом попросила, – будьте добры, помогите мне сесть. Вон на ту лавочку.

Клим глянул на скамейку, грязную и мокрую, судорожно похлопал себя по карманам и с радостным удивлением обнаружил в одном из них мятый магазинский пакет. Расстелил, заботливо расправил, подхватил трость. Та чуть слышно завибрировала в пальцах.

– Благодарю.

Даже сейчас в тёмном осеннем сквере, на грязной скамейке, наспех застеленной дырявым пакетом, Виола умудрялась выглядеть так, словно присутствовала на званом ужине в честь королевской семьи. Клим опустился рядом, невольно залюбовавшись этой несломленной статью, безукоризненным профилем немолодого лица, разбегавшимися из уголков задумчивых глаз морщинками, что напоминали разлёт туго натянутых струн.

Господи, что я несу? Она не человек, одёрнул себя Клим.

Не помогло.

– Хотите знать, зачем я стала человеком? – голос изменил тональность, зазвучал бархатно и напевно.

Клим на секунду растерялся, и Виола поняла это на свой лад.

– Не хотите? Да, понимаю... Впрочем, я всё равно расскажу. Вас это не утомит, а для меня важно.

Она повернула голову и долго пристально рассматривала лицо Клима, видимо, силясь прочитать на нём ответ на так и не заданный ею вопрос. Но Клим не знал ни вопроса, ни тем более ответа на него, а потому малодушно потупился и уж совсем не к месту быстро и воровато глянул на часы.

– Знаю, знаю, время истекает, – с понимающей улыбкой произнесла Виола, отводя взгляд и снова устремив его строго перед собой.

– Вы, возможно, полагаете, что я обязана вас презирать, ненавидеть, считать этаким палачом и душегубцем? – не без иронии заметила она, поправляя и без того идеально сидящую шляпку.

Последнее неприятно резануло слух. Душегубцем Клима ещё никто не называл, хотя чего скрывать, случалось и не такое.

– Ну... – блеснул красноречием Клим.

– Пустое, не обращайте внимания.

Виола изящно взмахнула рукой, как бы подводя черту, и продолжила после короткой паузы, полуприкрыв глаза:

– Я всегда жила музыкой. Вернее будет сказать, я и была сама музыка. Ах, если бы вы только знали, Клим, в чьих руках я пела, страдала, радовалась, задыхалась от горя и захлёбывалась счастьем! Ах, какие это были люди! Какие руки! Уж простите мне старческое ворчание, но я позволю себе быть неоригинальной и предположу, что сейчас вы таких не встретите. Не думайте, я ни о чём не жалею, право. Мне грех жаловаться на судьбу даже сейчас, когда всё осталось в прошлом. Тем более, сейчас. Счастье, как и лекарство, нужно принимать строго дозировано. Помните? Мой рецепт, увы, продлению больше не подлежит.

Клим смотрел на Виолу во все глаза, с восхищением и белой завистью, отчего-то безошибочно зная, что подобную ей среди одушевлённых не встретит уже никогда.

– Мою судьбу, если угодно, всегда определяло предназначение, – продолжала меж тем Виола, – мне вполне хватало оваций зала и собственного трепетного удовлетворения от игры. До поры, разве что. Пока не осталась одна. А вчера я приняла решение. Пусть вопреки, пусть ненадолго, но я хотела, я должна была стать человеком, чтобы услышать и почувствовать, как человек. Если честно, я понятия не имела, получиться ли у меня. И знаете, всё получилось. Вот за это, Клим, я очень признательна вам и поверьте, эта признательность искренняя. После стольких лет молчания и забвения, моя душа снова поёт. И она счастлива. А теперь, – Виола горделиво вскинула подбородок, взяла трость, поставила рядом, как проигравший сражение, но не сломленный поражением полководец свою шпагу, – кажется, мне пора?

– Простите меня, – произнёс Клим, когда молчание стало тягостным для обоих.

Виола вдруг порывисто развернулась к нему всем телом, накрыла тонкой невесомой рукой в чёрной кружевной перчатке его ладонь и убеждённо заговорила:

– Не смейте, слышите, никогда не смейте думать о себе плохо. И не корите себя. Право, вы не делаете ничего дурного.

– Хорошо, – послушно согласился Клим.

Лицо Виолы потеплело, она ласково, совсем, как баба Таня в детстве, провела пальцами по его взъерошенным волосам.

– Ну, будет, будет вам. Кстати, вот эта милая вещица у вас в кармане, я знаю, я видела, может исполнять музыку. Не откажите напоследок в любезности. И ещё, пожалуйста, дайте слово, что не позволите мне упасть, – закончила она проникновенно, – помните, я на вас полагаюсь.

– Не позволю, – серьёзно пообещал Клим.

В горле першило и горчило, но в душе звучала мелодия, как тёплый весенний ветерок, как аромат цветущих яблонь. Как долгожданное, уже нечаянное освобождение.

Он вытащил из кармана смартфон, быстро пробежался пальцами по экрану. Получилось не сразу, но Клим нашёл, что искал.

– Ничего дурного, – затихающим эхом прозвучало сквозь ворвавшуюся в тишину сквера мелодию Сентиментального вальса.

Клим набрал в грудь воздуха.

– Вещь...

Он ловко подхватил скрипку и смычок, бережно положил на колени и стал ждать. Хлопок. Пряное облако защекотало глаза и ноздри.

Клим посидел ещё несколько минут, пока не почувствовал, что начинает замерзать, и отправился домой.

Дома придушенно хрипела не выключенная колонка, на кухне из приоткрытой кособокой форточки на подоконник натекла небольшая лужица, пахло теплом и уютом. Клим заглянул в Асину комнату и не смог сдержать улыбки. Они уснули, так и не дождавшись его возвращения. Ася, как была, в платье, лежала на кровати, свернувшись калачиком, положив левую ладонь под щёку, а правой прижимая к себе Фузю. Клим постоял некоторое время, любуясь, затем принёс из своей комнаты плед, осторожно, старясь не разбудить, укрыл обоих и тихонько прикрыл за собой дверь.

На кухню он прошёл не раздеваясь, окинул взором остатки былого пиршества, затем открыл холодильник и поставил на стол заботливо укрытую салфеткой тарелку.

Клим жевал холодный и жёсткий омлет, и ему было вкусно.

Глава 14

«Мы не видим вещи такими, какие они есть,

мы видим вещи такими, какие мы есть».

Анаис Нин,

франко-кубино-американская писательница, эссеист, прозаик.

Тащиться за город да в промозглом декабре, да после почти недели затишья и долгожданного безмятежного безделья, Климу не хотелось до зубовного скрежета. Но поступивший заказ, судя по всему, был из категории сверхважных и сверхобязательных, иначе не объяснить, почему Клим успел проснуться, умыться, позавтракать и даже пару раз походя пнуть небольшую груду оплатных вещей, что скопилась за последнее время, но образ увиденного во сне одушевлённого так и стоял перед его мысленным взором, и не думая тускнеть, а напротив, становясь всё выпуклее и омерзительнее.

Это крупное, одутловато-грушеобразное лицо с маленькими бегающими глазками, коротким распухшим носом и постоянно приоткрытыми отталкивающе лоснящимися пухлыми губами в обрамлении свисавших ниже подбородка неопрятных брылей преследовало Клима с упорством варана, что удачно цапнул жертву и теперь терпеливо ждёт, когда та издохнет.

Кроме лица и дугообразной надвратной надписи «ДОЛ «Заречные увалы» иных исходных данных Климу не сообщили. Что ж, интернет в помощь, и вот Клим уже морщит лоб, придирчиво изучая выложенные в сети карты, схемы и фотографии, и прикидывая, где, когда и как он будет проникать на пусть и чисто символически, но всё же охраняемую территорию бывшего пионерского лагеря. Один. В декабре.

Пока суть да дело, сами собой нарисовались обстоятельства, вынудившие Клима то и дело переносить время выезда.

Сперва занемог Фузя. Мопс лежал тушкой посередь кухни, стенал и слабым голосом умолял хоть изредка навещать его одинокую могилу.

Клим, по-дилетантски собрав анамнез, пришёл к заключению, что некоторым нужно меньше жрать, это банальное несварение и сегодня никто не умрёт. Тем не менее пёс продолжал пребывать в уверенности, что его сглазили и прокляли, а на прямой вопрос, кто посмел посягнуть, отвечал туманно, уклончиво с многозначительным закатыванием глаз.

Тогда Клим откопал в аптечке активированный уголь и попробовал запихнуть таблетки Фузе в пасть. Фузя брезгливо выплюнул лекарство и выкатил целый список, из которого Клим понял и запомнил только эспумизан, свежее парное молоко и шашлык.

Немного обалдевший от такого райдера Клим пригрозил клизмой. Фузя заявил, что это низко, с мученическим видом сжевал одну таблетку и нехотя признал, что теперь ему гораздо лучше.

Не успел Клим убрать аптечку на место, как из туалета раздался громкий свист, два выстрела и ничего хорошего не предвещающее шипение. Клим с Фузей переглянулись и, не сговариваясь, бросились к источнику звука. Открывшийся их взору локальный коммунальный апокалипсис Фузю привёл в сдержанный восторг, а вот у Клима вызвал чувства весьма противоречивые. И то сказать, подобного безудержного буйства бьющих во все стороны струй, он не видал со времён посещения фонтанов Петергофа.

Был жаркий июльский день, Климу не исполнилось ещё и семи, они с родителями неспешно прогуливались от фонтана к фонтану, и маленький Клим заливался счастливым смехом каждый раз, когда своенравный балтийский ветерок подхватывал облачко микроскопических брызг и играючи бросал мальчику в лицо. Мда.

Клим обречённо вздохнул и шагнул внутрь. Старая бугристая от множества слоёв краски, вся в шрамах и нашлёпках сварки труба, по всей видимости, именно сегодня решила уйти на покой, отметив это событие заключительным водным фейерверком. Клим опустился на колени, рефлекторно, благо вода была холодная, прижал ладони к двум прорехам, и тут же тугая струя из соседнего отверстия ударила ему в глаз, а унитаз угрожающе забулькал. Клим ругнулся и разжал руки.

– Ладно, пойдём долгим путём, – сказал он трубе.

Минута ушла на то, чтобы найти перекрывающий воду вентиль, ещё пара минут на поиски подобия рычага, которым этот вентиль можно было бы закрутить. Справившись, Клим уселся прямо в лужу и огляделся: на полу хлюпало, с потолка капало, со стен стекало. Заглянул Фузя, критически оценил масштаб спасательных работ, пожелал удачи и скрылся в комнате.

Не очень искренне поблагодарив судьбу за то, что из трубы хлестал не кипяток, дом не превратился в сауну, а сам он в варёного рака, Клим вытерся, переоделся и потопал в магазин, откуда вернулся с новеньким разводным ключом, холодной сваркой и целым набором хомутов и хомутиков.

Приведение пострадавшей трубы в относительно благообразное состояние заняло ещё часа полтора и потребовало гибкости уровня а-ля Гуттаперчевый Мальчик. Теперь у Клима болели руки, ноги, шея, спина и почему-то копчик. Пока он корячился, закручиваясь морским узлом, заскучавший в одиночестве мопс сидел рядом на тумбочке и с видом заправского сантехника периодически давал ценные, по его мнению, указания, за что и был трижды от души послан и дважды бит по заднице мокрой тряпкой. А вот присутствовать при торжественном открытии вентиля Фузя решительно отказался, и запуск системы Клим в буквальном смысле провернул в одиночестве. И неожиданно испытал лёгкий прилив гордости, когда злосчастная труба, дёрнувшись для порядка, смирилась и даже перестала дребезжать.

Клим уже заканчивал уборку, когда вернулась Ася, шумная и возбуждённая, и привела с собой Марину, тоже шумную и возбуждённую.

– У нас завтра съёмка в стиле мистический хоррор, – пояснила девушка, быстро чмокнув Клима в щёку холодными губами, – представляешь, весь город объездили в поисках подходящей локации, а потом я вспомнила про этот дом. Ты ведь не будешь против?

Клим был не против.

Ася тут же утащила Марину на второй этаж, они долго и азартно обсуждали, где разместить камеру, как выставить свет и какие декорации для усиления эффекта привезти из мастерской.

– Неплохо, совсем неплохо, – вынесла вердикт Марина, осторожно спускаясь по узкой скрипучей лестнице, – то, что надо. Дом и сам по себе жутковат, а требуемую атмосферу мы добавим. Думаю, сессия выйдет просто бомба. Так что, чайком угостишь на дорожку?

– И ничуть ты не жутковатый, – вполголоса примирительно пробормотал Клим, ласково проводя ладонью по шероховатой стене, – просто старый. Старый и мудрый.

Он лениво, без аппетита, поужинал остатками вчерашнего обеда, прислушиваясь к голосам в комнате Аси, решил, что на ночь, глядя ехать никуда не стоит, умылся и завалился спать.

Спалось Климу плохо.

Сперва снилось, что залатанная труба обернулась анакондой и теперь ползёт к нему, собираясь задушить в объятиях в знак признательности за оказанную помощь. Потом её вытеснило противное, одутловатое лицо, нависавшее над ним спящим. Под утро заломило кости, а после и вовсе левую ногу свело судорогой. Так что к огромному облегчению выпав из ночного кошмара в шесть утра, Клим ещё с полчаса повалялся, отдуваясь и разминая скрюченную конечность и побрёл собираться.

Есть не хотелось совершенно. Клим с кислой физиономией заставил себя проглотить два простеньких бутерброда, запил сильно сладким чаем, подумал и прихватил всё-таки с собой шоколадный батончик. Оделся, прислушался. В доме царила тишина, только Фузя нет-нет всхрапывал, перекатываясь с боку на бок. За окном дремала совсем не зимняя предутренняя тьма, лишь изредка нарушаемая всполохами фар проезжавших по соседней улице машин.

Клим вздохнул, нашёл в телефоне приложение и вызвал такси, не особо, впрочем, надеясь на результат. Когда минуло не меньше десяти минут, и он, вполголоса костеря и погоду, и заказ, и судьбу свою горькую уже отчаялся и настроился топать до автовокзала, телефон ожил и знакомо тренькнул.

– К обеду вернусь, наверное, – пообещал Клим спящему дому, закинул за спину рюкзачок, нахохлился и вышел в мокрый холодный сумрак.

В машине оказалось тепло, уютно, а ещё пахло пряной и терпкой чистотой.

– Какой у вас необычный аромат, – обратился Клим к водителю, глазами указав на болтающийся под зеркалом аккуратный мешочек, вышитый не то рунами, не то просто фольклорными узорами.

– Заметил, да? – готовностью отозвался тот, и его лицо осветилось искренней улыбкой. – Все замечают. Нравится?

Клим чуть подался вперёд и принюхался. Запах проник в ноздри, успокаивающей тёплой волной растекся по всему телу. В голове сразу прояснилось, а на душе стало легко и благостно.

– Очень нравится, – ответил Клим, – необычное сочетание.

– Эт точно, – удовлетворённо подхватил водитель и пригладил пышные усы. На вид ему было лет шестьдесят. Открытое лицо, ясные глаза, крепкие рабочие руки, – эт тебе не вонючка какая-нибудь магазинская.

Светофор сменил жёлтый на зелёный, и они выехали из города.

– Дочка увлекается, – с затаённой гордостью похвастался водитель, предугадывая незаданный Климом вопрос, – с детства ещё. Сама травы собирает, сама сушит, даже наговаривает что-то, – он коротко, по-доброму усмехнулся. – Сейчас-то взрослая уже, конечно, а вот, гляди-ка, детскую забаву не забыла. С работой у неё как-то не клеится последнее время, так она эти свои травы собирает, по мешочкам раскладывает и продаёт через интернет.

– И что, покупают?

– Ха! Ещё как! У неё ж там всё как-то по-хитрому придумано, – он прищурился, припоминая, – есть сбор от смятения души. Или вот, на добрый глаз, например. А ещё на лёгкую дорогу. Даже вещий сон имеется. Он, правда, одноразовый. Я как таксовать начал, она мне особый сделала, наказала: мол, если пассажиру запах понравится, поезжай спокойно. Всё будет хорошо. А если человек сесть в машину не успел, а уже нос воротит, кривится и жалуется – не бери такого ни под каким предлогом. Беда может и не стрясётся, но неприятностей хлебнёшь.

– Даже так? – изобразил удивление Клим.

– Слово в слово. Я ей говорю, а если у человека насморк? А она смеётся, говорит, это, пап, от заложенности носа не зависит, – водитель помолчал, потом добавил, очевидно, продолжая внутренний диалог с самим собой. – Это у неё от бабки, не иначе. Тёща, царствие ей небесное, была та ещё ведьма, – и тут же торопливо поправился, – в хорошем смысле. Вся округа к ней правится ходила.

– То есть, если бы мне запах в машине не понравился, не повезли бы? – чисто ради интереса спросил Клим.

Водитель громко расхохотался, как очень удачной шутке.

– Да что ты, парень? Я ведь таксовать не от скуки пошёл. Травы – травами, а деньги, как говорится, не пахнут. Довёз бы, конечно. Хотя, – он посерьёзнел, – знаешь, всякое бывало. Я-то в этом ни копья не разбираюсь, но бывало, бывало, что скрывать. Может, и вправду есть что-то древнее, народное… А народ, я тебе скажу, он не дурак. Народ, он мудрый, – почти философски закончил он.

Интересная дочка, подумалось Климу, и с работой опять же не ладится. Знакомо, знакомо.

– Ты сам-то зачем в такую рань в лагерь? – прервал его размышления таксист. –Или секрет? Там с конца августа нет никого.

– Да какой там секрет? – Клим принял удрученный вид и выдал заранее заготовленную на такой случай легенду. – По делам фирмы. Точнее, по приказу начальства.

– В лагерь? – неподдельно удивился мужчина. – Да ну?

– Ну да, – протянул Клим, – Шеф у нас башкой тронулся, решил команду сплотить. Ну, чтобы показатели росли. На завтра назначил тимбилдинг. Явка строго обязательна. А мне поручил накануне на месте всё проверить. Размещение там, условия, территорию. Отгул мне не дал, урод. Сказал, молодой, везде успеешь. Поржал ещё. А когда я успею, если с восьми до семи в офисе торчу?

– Мда, – искренне посочувствовал таксист, – не повезло.

– Говорю же, урод, – буркнул Клим, очень натурально изображая обиду и праведный гнев, – лучше бы премию выписал. Полгода уже обещает.

Как Клим и рассчитывал, разговор сам собою свернул в наезженную колею бесконечных обсуждений тяжкой доли простого работяги и блажи самодуров начальников. Так что оставшаяся часть пути пролетела незаметно, и лишь когда машина, подпрыгнув на колдобине, свернула с трассы на проселочную дорогу, попросил:

– Дальше не надо, здесь выйду, прогуляюсь, лесом подышу. Тут вроде недалеко.

– Недалеко, метров триста будет, – водитель прикинул в уме расстояние, или чуть больше. Дорога одна, заблудиться не заблудишься, только темно.

– У меня фонарик есть. Спасибо.

Клим с чувством пожал протянутую мозолистую ладонь, закинул за спину рюкзачок и вышел, аккуратно закрыв дверь автомобиля. Машина тут же развернулась, газанула и с пробуксовкой выбралась на асфальт.

Оставшись один, Клим огляделся, глубоко вдохнул, ожидая, что легкие наполнит запах хвои и прелых листьев, и разочарованно хмыкнул. Воздух пах мёрзлой землей, немного деревом и чуть-чуть железом. Зима в этом году буксовала, наглухо завязнув под Архангельском на севере и Якутском на востоке, но, если верить прогнозам, собиралась с силами для решительного броска в центральные регионы. Декабрь по этой причине выдался мокрый, малоснежный, зато с пронизывающими кинжальными ветрами. Правда, сейчас, к счастью для Клима, было тихо, да и ночью слегка подморозило, так что лес, смазанный, какой-то слипшийся, будто накрытый маскировочной сеткой, замер и нахохлился, не понимая, чего ожидать.

Фонарик Клим доставать не стал. Сквозь серые, напомнившие Климу старое пыльное стекло предрассветные сумерки, дорога просматривалась довольно отчетливо, уходя вглубь белой лентой с черной окантовкой. Клим шагал, иногда оскальзываясь на стылой земле. Торчавшие из-под тонкого снежного покрова хрупкие листья хрустели под ногами, меж вершинами деревьев начинало угадываться монотонное унылое небо. Дорога сделала еще один вычурный поворот, и Клим наконец разглядел впереди блеклое пятно фонарного света, а подойдя ближе, и ворота с той самой надписью «ДОЛ Заречные увалы», дугой венчающей главный вход в бывший пионерский лагерь. Вот уж точно – не мир, а чёрно-белая фотография, заметил Клим, некстати вспомнив недавнего посетителя.

Близко к воротам подходить он не решился, благоразумно остановившись в тени леса, и задумчиво рассматривая место незаконного проникновения. Нет, о том, чтобы штурмовать лагерь в лоб, не могло быть и речи, тем более что метра три в высоту ворота выглядели прочными и вполне себе внушали, а по обе стороны не то по разгильдяйству, не то в качестве укрепления фронтира, за деревянным забором громоздились пара строительных вагончиков и беспорядочная куча остовов старых металлических с пружинами и сетками кроватей.

Ни будки сторожа, ни поста охраны он не обнаружил, но камеры видеонаблюдения со счетов сбрасывать не стоило. Клим потоптался на месте, втайне надеясь, что одушевленный выйдет и покается сам. Не дождался, поправил рюкзачок, потуже затянул капюшон и двинулся в обход вдоль забора.

Тропинка, узкая и глазами невидимая, тем не менее легко нащупывалась ногами, что Клима несказанно радовало, однако вскоре радость стала уступать место нарастающему раздражению. Тропинка то пропадала, то вновь появлялась, сбивая с толку, голые ветки росших вдоль забора кустов и молодых деревьев нещадно цеплялись за одежду, норовили сорвать с головы капюшон, а со спины рюкзак, а сам злосчастный забор никак не желал заканчиваться, уводя Клима всё дальше и дальше, будто заманивая. Само собой, готовясь к заданию, Клим изучил местность и знал, что лагерь занимает достаточно обширную территорию, но никак не ожидал, что настолько. А мысль о том, каким образом он будет искать одушевлённого на этих бескрайних просторах, начинала вгонять его в тоску и уныние.

Внезапно всё кончилось. Клим остановился, всмотрелся, напрягая глаза, и торжествующе осклабился. Шагах к десяти в ограждении гостеприимно зияла долгожданная дыра. Чёрные доски частью валялись на земле, частью торчали во все стороны, похожие на гнилые зубы великана.

– Добро пожаловать, – сам себя пригласил Клим и, нагнувшись, юркнул в дыру, воровато озираясь, и припоминая виденные в интернете планы.

Раскинувшееся перед его взором футбольное поле напоминало сейчас гигантский лист чистой белой бумаги. Пройтись по такому – всё равно, что собственноручно расписаться посещений. Ближе к углу забора притулился кирпичный обшарпанный домик с деревянной пристройкой, на плане обозначенный, как душевые и постирочная. На другом конце поля клуб, ещё дальше ряды жилых корпусов, столовая, летняя эстрада, спортплощадка, административный корпус, котельная, подсобные помещения и туалеты.

– А нельзя поточнее с координатами? – вполголоса отрешённо вопросил Клим пустоту. – Или прикажете обследовать все помещения? Так я тут до завтра возиться буду.

Ждать ответа или хотя бы подсказки было бы бессмысленно, Клим обречённо вздохнул и потопал к домику с душевыми. Без энтузиазма подёргал дверь, заглянул в темные, заклеенные с внутренней стороны окна, приложил к ухо к одному из них, поёжился от холода. Ничего.

Двигаясь вдоль забора, добрался до клуба, обошёл вокруг, проверяя двери и окна, силясь в почти стерильной тишине уловить хотя бы намёк на чьё-то движение или присутствие. В конце концов, беспомощно развёл руками, прислонился к стене и перевел тоскливый взгляд в сторону жилых корпусов.

– Вот сейчас назло всё брошу и поеду домой, – с чувством предупредил Клим, – даже техническое задание толком сформулировать не можете, мать вашу за ногу. Где я его искать буду? В туалете? В кладовке? В десятках комнат? Где? Помогайте, что ли. Разбудите, разозлите, рассмешите, короче, выгоните его на улицу. Эй, говорю, помощь мне нужна! Что? Нет? Блин, точно домой поеду. Ну вас на…

Спину от шеи до поясницы пронзила боль. Клим готов был поклясться, что невидимые пальцы с острыми когтями только что вспороли ему кожу и мышцы и медленно вытаскивают из тела позвоночник. Длилось это не больше секунды и прекратилось так же внезапно, как и началось, но Клим ещё с минуту стоял на четвереньках, хватал ртом ставший горячим воздух и промаргивал залившее глаза багровое марево.

– Гады, – выхаркнул он и с трудом проглотил застрявший в горле солоноватый ком, – разве ж можно так с людьми?

Он поднялся, отряхнул налипшие снег и грязь, яростно растёр руками лицо, процедил сквозь зубы:

– Гады вы и есть.

И двинулся в сторону уже хорошо различимых корпусов.

Симпатичные, с явными следами недавнего ремонта, жилые домики выстроились ровными рядами вдоль небольшой берёзовой аллеи – пять с одной стороны и пять с другой. Аллея, в свою очередь, начинаясь у поля, противоположным концом упиралась в столовую, приземистое вытянутое здание, как будто целиком состоявшее из окон.

Клим почесал в затылке и решил начать с ближайшего к полю корпуса, там, глядишь, и до столовой доберемся, и до административки. При этой мысли снова неприятно засосало под ложечкой, а упоротые близнецы в заброшке так и вообще вспоминались сейчас чуть ли не с благодарностью. А что? В прятки не играли, от судьбы не ныкались. Били, правда, сильно и палками. Да и полгорода за ними на своих двоих пришлось топать. Клим невольно поморщился, отгоняя наваждение, затем встряхнулся и бодро короткими перебежками, стараясь держаться стен, чтобы лишний раз не наследить, и на камерах, если таковые все-таки есть, не засветиться, двинулся от корпуса к корпусу, уже рутинно дёргая ручки, заглядывая в окна и прислушиваясь.

К последнему домику он настолько уверился в полном своём одиночестве, что позволил себе несколько раз беспардонно постучать костяшками пальцев по стеклу и даже досадливо лягнуть оказавшуюся наглухо заколоченной дверь.

И, как выяснилось, напрасно.

– Э, ты чё там делаешь, отрехолок? Ну-ка стоять!

Негромкий, резкий окрик в полной тишине прозвучал, как набат, как удар хлыста. Клим вздрогнул, поскользнулся и чуть не сверзился с крыльца. лишь в последний момент успев ухватиться рукой за шаткие деревянные перила.

– Стоять, грю! Сейчас охрану вызову, – угрожающе повторили за спиной.

Клим нарочито медленно, даже расслабленно обернулся и сделал шаг, исподволь разглядывая обладателя сурового голоса. То, что это не его клиент, он понял сразу. У столовой стоял вполне обычный человек, в линялой и замызганной форме цвета хаки, причём болтавшаяся на нём куртка была велика размера на два, отчего в расстёгнутом вороте торчала тощая шея с нервно прыгающим вверх-вниз кадыком, а вот руки напротив тонули в чересчур длинных и широких рукавах. На голове местного секьюрити криво сидела обычная видавшая виды шапка-ушанка.

– Стой там! Стой, те грю. Я тревожную кнопку нажал, слышь?

Ничего ты не нажал, мужик, уже успокоившись, подумал Клим и сделал ещё один осторожный шаг. Да и нет у тебя никакой кнопки. Ни тревожной, ни ядерной. Но вслух сказал другое.

– Не шуми, дядь. Не признал, че? – заговорил он, стараясь попасть в интонацию сторожа, и при этом выглядеть спокойно и уверенно. – Это ж я, племяш твой, не признал, что ли, ну?

Импровизация была, что называется, от балды, но проснувшееся, наконец, чутьё сходу врубилось на полную катушку и практически суфлировало, помогая Климу удерживаться в нужном русле.

– Какой племяш? – нервно выкрикнул сторож, переминаясь с ноги на ногу. – Стоять, сказал, я кнопку…

Но Клим уже неторопливо шёл к нему, на ходу скидывая с плеч рюкзак и по-прежнему пряча лицо в тени капюшона.

– Да как какой-то? Гонишь? Мамка тебе звонила, звонила, не дозвонилась. Беспокоится вся. Говорит, поедешь в колледж, заскочи к дядьке, глянь там, чё. Вот, с собой тебе положила.

– Колька, ты что ли? – неуверенно спросил охранник, и покрасневшие, с синими мешками глаза подслеповато сощурились. – Так Валька вроде в городе давно…

– Я, чё, – Клим тряхнул рюкзаком, внутри которого отчётливо звякнуло и булькнуло, – тут вот от мамки тебе, забирай, мне ехать надо, опоздаю, экзамен у меня.

Сторож, не переставая подозрительно щуриться в плохо различимые черты, руку за рюкзаком все-таки протянул. Да так и замер. Челюсть поехала вниз, глаза расширились, обросшие редкой щетиной впалые щёки затряслись.

Блин, мысленно обругал себя Клим, раскусил-таки. Оп-па, а что это с ним? Припадок? Вот только припадочных мне тут не хватало.

Мужик, между тем, совсем спал с лица, сдавленно засипел и затряс вытянутой рукой.

Тогда-то Клим и сообразил, что вытаращенные, полные ужаса глаза, не мигая, смотрят ему за спину. Он резко обернулся и от увиденного сам чуть не выронил рюкзак.

По аллее, на глазах увеличиваясь в размерах, прямо на них катился огромный, в два человеческих роста грязно-розовый шар. По бокам шара топорщились похожие на надутые резиновые перчатки, коротенькие ручки и ножки, а верхушку, неведомым образом умудряясь оставаться в одном положении, венчала человеческая голова. И это лицо Клим ни с чем бы не перепутал.

– Бляха медная, – охнул он и бросился в сторону. Пробежал шагов десять, остановился, чертыхнулся, подскочил к застывшему нелепой статуей сторожу и схватил того за ворот, увлекая за собой.

Получив поджопник, сторож ожил, заверещал истошным матом, включил форсаж и в два прыжка обогнал Клима, скрывшись за углом ближайшего корпуса. Оба присели и затаили дыхание, стараясь слиться со стеной.

Шар, судя по шуршанию и невнятному бормотанию, потеряв из виду цель, покрутился на месте и куда-то укатил.

– Это что ещё за хрень? – мелко стуча зубами, промычал охранник.

Клим выждал, пока шуршание стихнет и осторожно выглянул.

– Ошибка генетики, – ляпнул он первое, что пришло в голову, – в соседнем районе хранилище радиоактивных отходов, слыхал, поди? Видишь, какая мутация оттуда повылазила.

Хмурое утро уже вступило в свои права. Капюшон с головы Клима слетел. Сторож покосился на него и снова отпрянул.

– Ты не Колька!

– Не Колька, – согласился Клим.

– А Колька где?

– Не знаю, – Клим врать не стал.

– А ты тогда кто? – снова выпучил глаза сторож.

Клим приосанился, напустил на себя вид солидный и загадочный, а для пущего эффекта помахал перед носом сторожа телефоном, на обложке которого золотом блеснул герб.

– А я, дядя, – со значением произнёс он, – специальный уполномоченный особого отдела по контролю за несанкционированными мутациями. Представляться не стану, иначе тебя переселять отсюда придётся.

– Куда? – сглотнул охранник.

– Туда! – Клим закатил глаза.

Мужик икнул и принялся истого креститься, вместо молитвы со скоростью пулемётной очереди выдавая такие тирады на великом и могучем, что Клим невольно заслушался.

Он прикусил губу, побарабанил пальцами по колену, прикидывая последовательность действий. Перво-наперво нужно было сплавить куда-то этого непутевого охранника. Только мешаться будет. Затем отыскать одушевлённого и вернуть в прежнее состояние. Делов-то. Клим нахмурился. С подобными субъектами сталкиваться ему ещё не приходилось, и предугадать, как поведёт себя колобок-переросток, не представлялось никакой возможности.

Сам Клим давно перестал считать заказы. И потому, что сбился со счёта, и потому, что не видел в этом особого смысла. Тем не менее, он вполне мог похвастаться собственной коллекцией и классификацией типажей попадавшихся ему одушевлённых. К сожалению, то, что сейчас каталось по территории лагеря, в эту классификацию совершенно не укладывалось. Что ж, импровизация – наше всё. И всемогущий авось, разумеется. Клим высунул голову за угол, быстро осмотрелся, развернулся к сторожу и упёр указательный палец тому в грудь.

– Значит так, – заговорил он твёрдым командным голосом, – слушаешь внимательно, выполняешь беспрекословно и в точности. Пост охраны тут имеется? Где несёшь службу?

– Че? – непонятливо заморгал сторож. – А, да, имеется, будка у ворот.

– Максимально скрытно передислоцируешься в будку и внимательнейшим образом, я повторяю, внимательнейшим, следишь за тем, чтобы на территорию не проникли посторонние и гражданские лица. В случае нарушения периметра подаёшь сигнал: два зелёных свистка вверх. Справишься, буду ходатайствовать о представлении к награде и внеочередному званию. Не справишься… Думаю, ты понял. Вопросы есть?

– Нет. Есть, – затряс головой сторож, – как я туда передислоцируюсь-то? Там же это… ходит.

Клим смерил его оценивающим взглядом, положил руку на плечо и проникновенно по-отечески посоветовал:

– По-пластунски, дядя. По-пластунски. Марш! Стой! Рюкзак мой возьми.

Сторож обеими руками вцепился в рюкзак, как в спасательный жилет, посидел ещё, собираясь с духом, и сиганул, что твой легкоатлет, с низкого старта в сторону ворот.

– Ага, – насмешливо пробурчал Клин, провожая его взглядом, – максимально скрытно и по-пластунски.

Он выпрямился, немного попрыгал на месте, разминая затёкшие ноги, и неторопливо, прогулочным шагом вышел на середину аллеи.

Ни звука, ни движения. Лишь две широкие тёмные, присыпанные начавшимся снегом полосы на земле.

– Цыпа, цыпа! – позвал Клим.

Ответа не последовало.

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать, – предупредил Клим и, то и дело озираясь по сторонам, двинулся по направлению к среднему по правой стороне корпусу, куда, постепенно сужаясь, вела вторая тёмная полоса.

Не доходя нескольких метров, он остановился и напряг слух. Так и есть. От противоположного торца корпуса доносилось еле различимое невнятное бормотание. Клим осторожно, готовый в любой момент отпрыгнуть или броситься наземь, обогнул домик и, наконец, увидел его.

Одушевленный сидел на лавочке спиной к Климу, сгорбившись, почти вжав в плечи непропорционально большую голову и монотонно, раз за разом, высоким, похожим на женский голосом, повторял одну и ту же фразу:

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки…

Белый, помятый, местами в жирных пятнах халат свисал до земли и топорщился округлыми выпуклостями, и Клим не сразу догадался, что так, складками на спине и боках из-под халата выпирают пухлые телеса одушевлённого.

Он медленно приблизился. Монотонное бормотание ускорилось, стало разборчивее и громче. То, что притворялось живым существом, начало раскачиваться взад-вперед в такт словам.

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин…

– Вещь, – начал Клим, но договорить не успел.

Одушевлённый, повернул к нему голову, чавкнул сальными губами и оскорблённо надул щёки. В следующее мгновение его туловище вспучилось, рывком раздулось до огромного шара, а Клим полетел, словно ударной волной, отброшенный тугой оболочкой плоти.

– Заготовки! – донёсся ему вслед визгливый женский крик.

– Вот зараза! – прошипел Клим, приподнимаясь на локтях и с ненавистью глядя на удаляющийся в сторону клуба шар. Это ему ещё повезло. Пролетев метра три, он плашмя рухнул на увядший газон. Спину, конечно, ушиб, но это были совершеннейшие пустяки, учитывая, что приземление на бордюр из вкопанных ребрами вверх кирпичей обошлось бы куда болезненнее.

Надо купить бронежилет, мелькнула мысль, и каску, и наколенники тоже. Или скафандр. Интересно, можно купить скафандр? Клим поднялся, хрустнул позвонками и шаткой походкой потрусил следом за беглецом, однако не успел проделать и половину пути, как шар высоко подпрыгнул на месте, оттолкнулся от стены клуба и пулей пролетел сквозь аллею до столовой, вздымая фонтаны грязи, мокрого снега, палых листьев и хвои. От удара о фасад стёкла в окнах столовой возмущенно задребезжали, а одушевлённый уже катился обратно, набирая скорость, и явно намереваясь не то подмять под себя, не то вышвырнуть надоедливого человечка за пределы своих владений.

Клим едва успел уклониться, даже не пытаясь произнести формулу. Шар по инерции докатился до футбольного поля, остановился, и начал сдуваться, прямо на глазах в половину уменьшившись в размерах. Бока его пошли крупной рябью, опадая и вздымаясь в ломаном ритме.

– Ага! – мстительно воскликнул Клим. – Выдохся! Хана тебе, колобок!

Он разбежался и прыгнул на одушевлённого, собираясь обхватить того руками, прижать к земле, не дать в очередной раз ускользнуть, но лишь больно ткнулся лицом в жухлую траву. Тут же вскочил на ноги, заскрежетал зубами.

– Ну всё! – выкрикнул он, сплёвывая. – Выбесил ты меня!

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки, – тонюсеньким мультяшным голоском пропищали снизу, и между ног Клима прошмыгнул не шарик даже, мячик. Клим с трудом подавил в себе желание от всей души садануть ногой по наглецу, зарычал и кинулся догонять. Вёрткий и шустрый мячик, похоже, откровенно издевался над человеком, подпуская того вплотную и буквально в последний миг ловко уворачиваясь и стремглав кидаясь в самую неожиданную сторону. Когда же Климу ценой неимоверных усилий почти удалось загнать одушевлённого в угол, тот молниеносно нарастил объём и двинулся на него обожравшимся колесом БелАЗа. Голова на вершине конструкции при этом угрожающе пучила зёнки, трясла брылями и утробным басом перечисляла порядок приёма пищи.

Клим выгадал время для манёвра, коротко разбежался и, как в регби, плечом врезался в упругую пружинистую поверхность. Огромный шар заколыхался и внезапно встал.

– Завтрак? – удивилась нависшая сверху голова.

Клим упёрся ногами в скользкую землю, поднатужился, закрепляя успех. От одушевлённого исходил сильный запах варёного мяса, металла и лаврушки. Впрочем, за лаврушку Клим бы ручаться не стал.

– Обед, ужин? – предложила голова Климу и, как ни в чём не бывало, скатилась вниз, остановившись точно напротив его лица. Зрачки поросячьих глаз недоумённо расширились, лоснящийся рот плотоядно ощерился. Очень вовремя.

Клим резко ослабил хватку, отстраняясь, вытянул обе руки и приказал:

– Вещь, в се…

Правая рука с тошнотворным хлюпанием по локоть провалилась в ставшее податливым туловище, левая сразу последовала за ней, и Клим, не удержав равновесия, уткнулся щекой в липкое и вязкое, с нарастающим ужасом, осознавая, что его засасывает в утробу чудовища.

– Заготовки! – победоносно возвестила тварь и чуть сместилась, легко перекинув уже по плечи увязшего Клима наверх.

Миллионы лет эволюции разума, годами воспитываемое самообладание, пусть небольшой, но специфический опыт – всё пошло прахом, было сметено под корень, низвергнуто и попрано в одночасье. Климом всецело овладел ни единою мыслью не замутнённый самый настоящий животный ужас, выкрутив на максимум инстинкт самосохранения – то единственное, что требовал сейчас его организм. Клим отчаянно забился, беспорядочно изворачиваясь всем телом и неуклюже дрыгая торчащими из шара ногами, одновременно вслепую руками шаря в студенистых внутренностях, просто так, бесцельно, повинуясь только заглушавшему сейчас всё остальное желанию выбраться и вдохнуть.

Внезапно пальцы скользнули по бугристым нитям, рефлекторно зацепились за одну из них, потянули на себя, поддели, сжали пульсирующий комок, и сразу щелчком вернулось сознание. Второй рукой Клим нащупал похожий узел, поймал и со всей силы сдавил оба в ладонях. Шар конвульсивно задёргался, хаотично сжимаясь и разжимаясь, затем завертелся на месте волчком, извергнув из себя на грязный истоптанный снег футбольного поля несостоявшуюся жертву. Клим мгновенно оказался на ногах, размазал по лицу снег, стирая противную слизь. Рот, нос, уши, всё было забито желеобразной, по счастью, безвкусной массой. Спазм в желудке заставил его согнуться пополам, и Клима, наконец, обильно вырвало.

Сзади раздалось жалобное хныканье, нет-нет да переходящее в тихий скулёж. Клим повернул голову, готовый к любому развитию событий, но взгляду предстало лишь слабое подобие пережитого кошмара. Уже знакомый человечек медленно, боком, отползал от Клима прочь, волоча коротенькие ножки, свободной рукой размазывая по осунувшемуся лицу похожие на сопли пузыри, и в перерывах между всхлипами бормотал:

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки.

Клим наступил на потемневшие от влаги и грязи полы халата, тяжело присел рядом.

– А ещё полдник и второй ужин, – сказал он, выпрямился, и, наконец-то, произнёс формулу полностью.

В бурую траву шлёпнулся, громыхнув отлетевшей крышкой, старый кухонный котёл литров на пятьдесят. Чёрное от многолетней службы днище, вмятина на боку, и кривая ручка, державшаяся на одной заклёпке, всё сказали за себя сами.

Ни злорадства, ни сочувствия, ни тем более угрызения совести Клим не испытывал. Одно только безусловное принятие своего права.

Хлопок. Пряный запах. И долгожданная тишина.

Дверь в будку сторожа оказалась заперта и едва ли не заколочена изнутри гвоздями. По крайней мере, Клим бы этому не удивился. Он всё-таки для приличия пару раз пнул её ногой и стукнул кулаком. Как и ожидалось, ему не открыли. Клим хмыкнул, прислонил ладони к окну, всмотрелся. На крошечном столике стояла початая бутылка, вторая, судя по виду пустая, валялась на полу рядом с рюкзачком. Сам сторож бессовестно дрых, позорно уклоняясь от исполнения возложенных на него обязанностей.

– Оно и к лучшему, – успокоил себя Клим, – хотя рюкзак жалко.

Рюкзак и вправду было жалко, но деньги и телефон он предусмотрительно оставил при себе, а потому сунул руки в карманы и, немного шатаясь от усталости, побрёл прочь в сторону дороги и автобусной остановки, невольно прикидывая, чем всё могло закончиться, доживи одушевлённый до лета и первой детской смены.

В автобусе он забился в угол на задней площадке и всю дорогу до города угрюмо смотрел в окно, стараясь не встречаться взглядами с неодобрительно косящимися на него пассажирами. Автобус плавно катился в новый день, ловя лобовым стеклом крупные снежинки, а Клим никак не мог выбросить из головы привязчивый рефрен:

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки…

Глава 15

«В жизни каждого человека бывают минуты,

когда для него как будто бы рушится мир.

Это называется отчаянием.

Душа в этот час полна падающих звёзд».

Виктор Гюго,

французский писатель, поэт, драматург,

одна из ключевых фигур французского романтизма.

Егора Клим заприметил издали. Тот топтался у кофейного ларька, грея руки о большой ярко-оранжевый стакан, сейчас чуть ли не единственное цветное пятно в окружающем мире. У Клима мелькнула мысль перейти на другую сторону дороги, но ноги упрямо несли по прямой, да и Егор, заметив его приближение, без сожаления швырнул стакан в урну, коротко махнул рукой и шагнул навстречу. Клим прошёл мимо, не сбавляя шага и не отвечая на молчаливое приветствие. Егор поджал губы и зашагал рядом, подстраиваясь и, видимо, не решаясь заговорить первым. Пятнадцать шагов. Двадцать.

– Где тебя так? На свалке копался? – полусочувственно-полунасмешливо наконец поинтересовался он.

Клим остановился так резко, что Егор от неожиданности по инерции проскочил немного вперед, остановился и знакомо осклабился.

– Чего тебе? – зло спросил Клим, и не собираясь скрывать раздражение.

Егор пожевал губами, демонстративно глядя воспалёнными глазами куда-то в сторону, затем сказал, как одолжение сделал.

– Ты про бабку свою спрашивал.

Клим насторожился.

– Я всё думал, рассказывать тебе или нет, – вальяжно протянул Егор, – решил, что расскажу.

– Ну? – повторил Клим. – Дальше что?

– А то, – теперь Егор смотрел Климу прямо в глаза, – то, что по молодости бабка твоя нехило так согрешила. Спуталась с одним самозванцем.

– Одушевлённым? – уточнил Клим.

– Если тебе так больше нравится, – Егор неприязненно поморщился.

– Погоди, погоди, – теперь уже Клим жаждал продолжения, – что значит спуталась?

– Да то и значит, – скабрёзно усмехнулся Егор, – маленький, что ли? Влюбилась она в него, а потом вовсе залетела.

– Что? – Клима словно кипятком ошпарили.

– Да-да, правильно ты всё понял. Похоже, бабулька твоя фантазировала себе большую неземную любовь и долгожданное женское счастье. Дура. Бабы они такие.

Клим скрипнул зубами, но сдержался.

– Дальше, – потребовал он.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о возлюбленном предмете, – дурашливо продекламировал Егор, – дальше ожидаемо. Уж не знаю, что там между ними произошло… Может, характерами не сошлись, а может, самозванцу нафиг не упёрлись наметившиеся в ближайшей перспективе всякие пелёнки-распашонки и вечно орущие ссущиеся младенцы, а то и Танюша передумала заводить себе мужика, но скандал, похоже, вышел знатный, и в итоге отправила твоя бабка своего бывшего возлюбленного туда, где ему и место. Конец истории. Амба. Гудбай, май лав, гудбай. Как говориться, nothing personal, just business.

– Врёшь, – не поверил Клим.

Егор равнодушно пожал плечами.

– Зачем? – устало сказал он.

– Сам-то откуда?

Егор коротко хохотнул.

– Она и рассказала.

– Баба Таня? Тебе? С чего быть?

– Да так, к слову пришлось, – уклончиво протянул Егор и развел руки, – сознаюсь, знавал я твою бабку, захаживал к ней иногда, так, поболтать о том, о сём. Вот месяца за два до смерти она эту историю и поведала. Если мне не веришь, покопайся дома в ее вещах. Она, вроде, дневник вела или учётную книжку, я не уловил.

– Что тебе от неё было нужно? – задал вопрос Клим. В бескорыстное стремление Егора скрасить последние дни одинокой старушки он не верил ни на грош.

Тот помялся, но нехотя ответил.

– Было у меня одно дело. Просьба. Рассчитывал на её помощь.

– И?

– Отказала, – сказал, как сплюнул.

Клим постоял ещё, ожидая продолжения или подробностей, не дождался и повернул к дому.

– А ведь у неё хватило духу исправить собственную ошибку, – донеслось ему вслед, – у тебя, Клим, как? Хватит?

Фузя сидел на ступеньках крыльца и ловил языком снежинки.

– Где Ася? – сходу спросил Клим, распахивая дверь.

– Нет ее, в магазин пошла, – ответил пёс, принюхался и скорчил моську. – Ты воняешь. Кого на тебя стошнило?

Клим скинул куртку.

– Опять Егора встретил, – сообщил он, хмурясь, – шляется тут недалеко. Неспокойно мне как-то.

– Понял, шеф, – Фузя с готовностью мотнул головой, подскочил и оскалился, – сгоняю за Асей. Если что, отгрызу этому упырю нос.

Клим молча кивнул.

На самом деле девушке ничего не угрожало. Получи Егор заказ на Асю, у них с Климом состоялся бы совсем другой разговор.

Зато из головы никак не выходили слова про дневник и странного одушевлённого, из-за которого, если верить Егору, баба Таня чуть не погибла. Клим зашёл в свою комнату, остановился посредине и задумчиво огляделся. Итак, бабушка, где ты спрятала свои тайны? Первым под раздачу попал старый письменный стол, когда-то ярко-коричневый, с покрытой лаком столешницей, а теперь выцветший, грязно-бежевый, грустно взирающий на Клима серыми потёртостями. Клим вытащил ящики, вытряхнул хлам и мусор, простучал на предмет второго дна, заглянул под столешницу и даже отодвинул стол от стены. Не то.

Массивный платяной шкаф, ровесник стола, тоже был изучен, измерен, простукан и признан негодным для роли тайника. Следом из воображаемого списка выбыли стены – подозрительных углублений и отслаивавшихся обоев не обнаружено не было, и пол. Доски оказались приколочены на совесть, и как Клим не пыжился, как не пыхтел, вытащить хоть один гвоздь за торчащую шляпку у него не получилось. А вот деревянный подоконник поддался с третьей попытки, явив взгляду узкое заполненное сгнившими опилками пространство и тушку давно почившего таракана. Клим поскрёб пальцами щетину на подбородке, вышел в коридор, остановился напротив двери в комнату Аси.

Там тоже стоял шкаф, только книжный. Куда изящнее своего собрата и со стеклянными дверцами. Клим заглянул в него только однажды, кажется, на второй день пребывания в доме. Провел пальцами по корешкам знакомых с детства книг, вдохнул запах старой бумаги и бабушкиных духов и закрыл.

Он посмотрел на часы. Прошло уже минут двадцать, а Ася с Фузей так и не вернулись. Клим потоптался на месте в сомнении и раздумьях ещё с полминуты, чертыхнулся и потянул за ручку.

Шкаф стоял там же, где и последние лет тридцать, справа от двери. Так-с... Разноцветные и разноформатные сборники классиков, как неотъемлемая примета времени, серия иностранных детективов, несколько альманахов «На суше и на море», детские книжки.

Баба Таня никогда не читала Климу вслух, но к каждому приезду на столе или на кровати, сложенные аккуратной стопочкой, его ждали новые книги, и как-то само собой выходило, что в общем-то не любивший читать Клим, без наставлений и увещеваний к концу лета незаметно для себя проглатывал их все. Он бережно перебрал содержимое полок, возвращая каждую книгу на прежнее заслуженное годами место. Ничего. Клим приподнялся на носочках. Изящный шкаф венчала уродливая, на скорую руку сколоченная антресоль, настолько же неуместная здесь, насколько может быть неуместным мотоциклетный шлем на голове балерины на сцене Большого театра.

Там, на антресоли, баба Таня хранила журналы и вырезки. Клим подвинул стул, вскарабкался на него, ловя шаткое равновесие, и потянул на себя скрипнувшие заржавевшими петлями створки. Как он и помнил с детства, всё пространство внутри заполняли стоявшие ровными рядами, местами потрёпанные, местами сохранившие приличный вид и цвет пухлые картонные папки, перевязанные распушившимися на концах тесёмками. Клим пробегал взглядом от одной трафаретной надписи к другой, чувствуя, как тает последняя почти призрачная надежда. «Крестьянка», «Работница», «Бурда моден», все с обязательным указанием года выхода.

Внутри росло глухое раздражение. Из чего он вообще взял, что что-то найдёт? Скорее всего, бабушка, если и вела какие-то записи, то давным-давно выбросила их или сдала в макулатуру. А то и вовсе не было никакого дневника. Как-то не вязался образ немногословный и скупой на проявление чувств бабы Тани с привычкой запечатлевать на бумаге прожитые дни. А Егор, что ж, Егор мог и насочинять, с него станется. Клим наугад вытащил папку с надписью «Работница 1970-75-й». Две соседние покачнулись и с тихим шёпотом завалились на бок, выдохнув в лицо небольшое облачко густой пыли. В носу сразу засвербело так сильно и резко, что Клим, не сдержавшись, чихнул, потерял равновесие и вцепился пальцами в створку, стараясь удержаться на хлипком качающемся стуле и не сверзиться. Папка выскользнула из рук и с глухим стуком шлёпнулась на пол. Картон в местах крепления тесёмок лопнул, а по половицам аккуратным веером рассыпались совсем не журналы пятидесятилетней давности.

Чувствуя, как заколотилось сердце, Клим какое-то время молча сверху рассматривал одинаковые серые тетради бухучёта, затем заставил себя спуститься, сел, прислонившись спиной к шкафу, и с жадным нетерпением и затаённым страхом взял в руки ближайшую к себе тетрадь, чтобы сразу поверить – Егор не врал.

Честно сказать, дневники бабы Тани и в самом деле напоминали ведомости учёта. Почерк аккуратный, разборчивый, с лёгким наклоном влево. Правда, записи почти всегда велись карандашом, так что в некоторых местах оказались почти нечитаемы, оставляя предостаточно места для догадок и размышлений. Судя по манере изложения, баба Таня отнюдь не собиралась писать мемуары или оставлять инструкции для потомков. Будучи по природе человеком дотошным и ответственным, она методично фиксировала каждый случай, старательно избегая рассуждений или личных оценок со своей стороны. Так некоторые ведут дневник наблюдения за природой – день за днём, год за годом, строго научно, объективно и обезличенно.

«2 марта.

Парк у пруда. Мужчина. Прошло без осложнений.

5 марта.

Ночь. Район телевышки. Мужчина. Без осложнений.

6 марта.

Недалеко от детского сада. Девочка. Без осложнений. Красивая.

14 марта.

Цирк. Женщина. Сложно. Много людей. Пришлось ждать антракта. Туалет.»

Клим дрожащими от волнения пальцами быстро перелистал несколько страниц.

«1 мая.

Демонстрация. Колонна машиностроительного завода. Статный старик в шляпе. Держал транспарант. Всю дорогу на виду. Получилось, когда наши колонны оказались рядом на площади. Уронила транспарант.

4 мая.

Пригородная платформа. Пожилой мужчина, похожий на Зиновия Гердта. Сказал, что ждёт уже третий день. Без осложнений.

10 мая.

Набережная у Вечного огня. Девчушка. Одета, как старшеклассница довоенной поры. Испуганная и растерянная. Успокоила. Без осложнений.

12 мая.

Очередь в магазине. Женщина средних лет, ухоженная, в дорогой шубе. У нас такую не купишь. Устроила скандал, требовала позвать приказчика, кричала, что её муж товарищ министра. Приехала милиция. Плохо.

15 мая.

Очень сильный приступ. Увезли на скорой. Соседка, сердобольная Ленка, блажила что-то про эпилепсию. Уж лучше бы так. Сегодня выписали, отлеживаюсь дома.

17 мая.

Ездила за город. Совхоз «Белогорский». Перелесок. Еле нашла. Сидели на поляне, разговаривали. Очень интересный человек (зачеркнуто). Попросил разрешения до заката. Разрешила. Подарил мне букет их первоцветок. Без осложнений, хотя страшно.

21 мая.

Две кофты и свитер продала девочкам на работе. Недорого. Сказала, что связала сама. Патефон отнесла в краеведческий музей. Очень переживаю за золото (зачёркнуто). Уже накопилось три полных молочных пакета. Куда их?

22 мая.

Решилась и выбросила в реку вместе с пакетами. Так спокойнее. Пусть найдёт тот, кому нужнее.

30 мая.

Областная библиотека. Читальный зал. Записалась. Просидела часа четыре. Студент, года двадцать два - двадцать три. Весёлый, жизнерадостный, улыбка до ушей. Меня не почувствовал. Догнала в пустом коридоре, без осложнений.»

Хлопнула входная дверь, зашуршали пакеты, зацокал по полу когтями Фузя.

– Ася! – крикнул Клим, не отрываясь от записей.

Ася вошла в комнату, остановилась на пороге, заметив беспорядок, чуть заметно приподняла левую бровь.

– Что-то случилось, Клим?

Он поднял на неё полуосмысленный взгляд и после недолгого раздумья спросил.

– Ты меня чувствуешь?

– В каком смысле? – теперь брови девушки почти сомкнулись на переносице.

– В том самом, – безжалостно подсказал Клим, – как естественного врага.

Ася присела рядом и коснулась его руки, с беспокойством заглядывая в лицо.

– Почему врага? Что случилось, Клим? Ты меня пугаешь.

Испуганной она не выглядела, скорее встревоженной.

С ними обоими сейчас, в этот самый миг, что-то происходило. Одновременно глубоко личное и слишком огромное, трудноуловимое, как прикосновение ветра к мокрой коже. Тонкий лёд взаимного приятия, что поддерживал их обоих последние месяцы, задрожал, скрипнул трещинами в одних местах, выгнулся буграми в других, грозя разверзнуться и поглотить или напротив сковать прозрачным панцирем. Он, лёд, ещё не решил. Он присматривался и прислушивался.

– Извини, – Клим сбавил тон и постарался, как мог, смягчить вопрос, – что ты чувствуешь, находясь рядом со мной?

На этот раз Ася его поняла и ответила сразу и без раздумий.

– Лёгкое покалывание по всему телу. Такое бывает, когда отлежишь руку. На других одушевлённых организм отзывается очень похоже. Есть нюансы, – она чуть помедлила, – но они тебе ни к чему.

– Мешает?

Клим с неприятным для себя удивлением отметил, что никогда раньше не задавался подобными вопросами. Ася пожала плечами, но взгляд её потеплел.

– Да нет. Оно уходит, это чувство. Если постоянно находиться близко друг к другу, оно уходит. Иногда это даже приятно.

– Прямо система «свой-чужой», – заметил Клим, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он просматривал уже третью тетрадь, по диагонали пробегая страницу за страницей. Мелькали, сливаясь в бесконечном хороводе, дни, месяцы, скупые описания мест и обстоятельств, по-деловому точные и ёмкие.

– Помнишь, в день нашего знакомства, – тихо произнесла Ася, – ты спросил, не боюсь ли я тебя?

Клим оторвался от записей, задумался, припоминая, и утвердительно кивнул.

– Я тогда отшутилась, – продолжила девушка, – сказала, что ты добрый. Это правда, но не вся. Главное заключается в том, что ни тогда, ни сейчас я не чувствовала и не чувствую в тебе холода. Больше того, знаю, что никогда его в тебе не почувствую.

– Холода? – Клим непонятливо нахмурился. – Причём здесь холод?

Ася прислонилась к стене, подобралась, обхватив колени руками, устало прикрыла глаза.

– Безжизненный холод. Не температура тела или окружающей среды. Другое. Цепкое, пронизывающее, заставляющее тебя цепенеть, отдавать жизненные силы и снова становиться беспомощной мёртвой вещью.

В груди у Клима неприятно кольнуло.

– В Егоре ты такое чувствуешь? – насторожился он. – Есть в нём этот холод?

Ася прикусила губу и уверенно помотала головой.

– Нет, с ним иначе. Он, знаешь, – она на секунду умолкла, размышляя, – он весь, как нарыв. С виду сильный, уверенный, нагловатый даже. А внутри всё болит.

– Да-да, – недобро ухмыльнулся Клим, – знаю я, что у него болит. Страдалец, блин.

Он отложил очередную тетрадь, взялся за следующую, открыл первую страницу.

– Хотя страшно представить, что будет со мной лет этак через десять, если не... – вполголоса сам себе проговорил он и вдруг замер, наткнувшись на выведенное аккуратным бабкиным почерком собственное имя.

Ася, заметив, как мигом изменилось и побледнело его лицо, встрепенулась, что-то взволнованно заговорила, но Клим её не слышал. Он лихорадочно перелистывал страницы, пропуская сухие строки рутинных заказов, и жадно впиваясь взглядом в те, где проскакивало имя.

«6 июля.

Вечер. Кинотеатр «Октябрь». Старушка. Без осложнений. Ливень, как из ведра, вымокла насквозь, спряталась под деревом. Рядом оказался мужчина, вызвался проводить до дома. Сказал, что у него зонт. Назвался Климом, согласилась.

9 июля.

Центральная площадь. Очень долго ждала у фонтана. Женщина, наверное, ровесница, расплакалась. Без осложнений. По дороге домой встретила Клима. Поболтали. Пригласил в кино. Наверное, пойду.

20 июля.

Дом культуры нашего комбината. Подсобка. С трудом проникла. Наплела заведующий с три короба. Мужчина. Только что обращённый или дурачок. Совсем ничего не понимает, даже не говорит. Без осложнений. Завтра идем с Климом в парк кататься на чёртовом колесе. Он хороший. Правда, о себе рассказывает мало. Только то, что сирота и в нашем городе недавно. Думаю, попросить у Лены платье. То, жёлтое. Она всё равно не носит, а я перекрою и в самый раз.

31 августа.

Предложила Климу переехать ко мне. У меня две комнаты, зачем ему в общаге теснится. Долго отказывался, чуть не поругались. Уговорила.

19 октября.

Клим сегодня признался. Вечером постучался ко мне, глаза прячет, сам не свой. Сел напротив, ладони зажал меж коленей, сгорбился весь. Не могу, говорит, Таня больше тебе врать. Так, мол, и так. Смешно. Будто я сама не догадывалась. С девятнадцати лет с этим живу, уж кое-чему научилась. Жалко его и страшно за наше будущее.

29 октября.

Муторно мне. Сердце не на месте. Всю ночь проворочалась, утром решила сходить в церковь. Взяла отгул, чтобы днём, пока народ на работе. Долго стояла у входа, что делать, что говорить, не знаю, не научена. Потом думаю, будь как будет. Очередь выстояла, бабки одни, а поп моложавый, и голос такой, никакие колокола не нужны. Вроде выслушал меня. Это, говорит, не ко мне, это к врачу. А ежели к врачу не хочешь, знай, креститься тебе надобно. Бесы тебя во искушение вводят. Велел бесов гнать, креститься и гнать. Солидный такой, брови супит, басит, а глаза, ровно, мимо меня смотрят, ровно, ищут чего-то. Поблагодарила я, вышла, и тут смех меня разобрал. Иду по улице и хохочу в голос. В бесов-то я не верю, а вещи в человеческом обличии – вот они. Это что же, выходит, я вещегон?

5 декабря.

Вроде и живота пока не видно, и одежду стараюсь носить посвободнее, а бабы на работе уже шушукаются. Противно. И поженились бы, да как? У Клима ни паспорта, ни свидетельства о рождении, ни справки какой-нибудь завалящей. На днях вспомнила, как читала однажды в газете про женщину, что память потеряла и все документы. Родственников так и не нашли, по объявлениям никто из знакомых не отозвался, но документы новые ей всё-таки выдали. Попробовать что ли?

7 декабря.

Сегодня Клим ходил вместе со мной. Одну не отпустил, упёрся и всё тут. И ведь, как чувствовал. Там паренёк был лет шестнадцати. Смотрел, как волчонок, и нож в руке. Клим его на себя отвлёк. Сама бы я не справилась. А позже, уже дома меня накрыло. Как представлю, что кто-то вот так же к Климу подходит, так дыхание перехватывает и ноги отнимаются. Подумать только, сколько лет я с этим живу, а похожего на себя так ни разу и не встретила. Неужели на весь город я такая одна? Хорошо, если так. Господи, о чём я? Вдруг самой?

13 декабря.

Я знаю, как быть с Климом. Надеюсь, получится. Очень надеюсь.

Без даты.

Его больше нет. Уже не реву, все выплакала. Не смогла выстрадать, остаётся страдать. Климу я нарочно ничего не стала объяснять, знала, что не согласится. Решила, справлюсь сама, даже попросила его съехать от меня дня на два, наплела про визит суровых родственников. Бестолку, он всё равно что-то заподозрил, вернулся в самый разгар, ругался, кричал, говорил, что это подло, что нельзя быть избирательно милосердным, что я погублю нас обоих, и всё рвался вызвать скорую. Глупенький. Как будто она поможет. Я держалась, сколько хватало сил. А Клим упал на колени, обнял, и очень тихо с мольбой в голосе попросил: «Ради ребенка, Таня.» Мне уже туман глаза застит, ни слова произнести не могу, а он снова: «Ради ребенка, Таня, прошу тебя!»

Помню, что закричала и потеряла сознание.»

Клим медленно отложил тетрадь и какое-то время неподвижно сидел, вперив невидящий взгляд в пустоту. Затем нашарил в кармане телефон и набрал номер отца.

– Пап, – спросил он, не отвлекаясь на приветствие, когда гудки сменились бодрым: «Привет, сын!», – пап, меня в честь деда назвали, правильно? Того, что пропал без вести в семидесятых?

Глава 16

«Ни силы в тебе нет, ни мудрости.

Однако же избран ты, а значит,

придётся тебе стать сильным, мудрым и доблестным.»

Джон Рональд Руэл Толкин,

британский писатель, поэт, переводчик,

лингвист и филолог, один из самых известных авторов XX века.

Клим бежал.

Пару дней назад в город наконец-то пришла зима. Пугливая и неуверенная, как старая дева на сайте знакомств. Вечерами дороги и крыши покрывались тонким слоем снега, по ночам подмораживало, и каждый новый день город начинал с чистого листа, с каждым часом всё больше и больше умножая строчки людских следов на белом полотне тротуаров и дворов до тех пор, пока на нём не оставалось ни одного свободного места, а наступивший вечер не начинал сызнова выбелять написанное.

Клим бежал.

Мимо неспешно бредущих или наоборот куда-то спешащих людей, мимо празднично подсвеченных фасадов домов, мимо остановок, магазинов и магазинчиков, мимо памятников революционеру и оперному певцу, мимо благосклонно зажигавших зелёный светофоров и окутанных лёгким дымчатым облаком начинающего падать снега фонарей. За спиной оставались кварталы преодоления, впереди – кварталы воздаяния.

Телефон зазвонил, когда Клим в очередной раз чихнул от слишком пряного запаха, забившегося нос и заставившего слезиться глаза. Сегодняшний заказ оказался несложным, и Клим внутренне радовался тому, что в этот раз не пришлось гоняться за фантасмагорическими чудищами и выискивать очередной способ не привлекать излишнего внимания окружающих.

– Клим, – голос Аси в динамике звучал сухо и ровно, – он пришёл. Егор. Он здесь. Я не боюсь, но… Ты всё же постарайся успеть.

Климу почудилось, что у него отказали ноги, а в голове во мгновение ока не осталось ни одной мысли. Только голодный до чужой жизни ледяной вакуум.

Какое-то время он бессмысленно таращился на давно погасший экран смартфона, чёрный и безучастный ко всему происходящему, затем рывком выдернул себя из состояния прострации и нажал кнопку вызова. Ася не отвечала. Клим звонил и звонил снова и снова, не замечая, как вырывавшиеся сквозь сжатые зубы слова превращались сперва в отчаянное шипение, а потом в еле слышный жалобный скулёж.

К остановке, пыхнув выхлопными газами, подкатил автобус, новенький и полупустой, несмотря на конец рабочего дня, и долго стоял с распахнутыми дверьми, уговаривая запрыгнуть в тёплый салон. Клим даже сделал шаг навстречу, но только один, уткнувшись в невидимую стену, да так и остался на месте. Двери послушно закрылись, автобус тронулся, понимая и соглашаясь.

Секунду спустя на смартфоне тренькнуло и выскочило уведомление службы такси, обещая десятую бесплатную поездку. И снова Клим уже занёс палец над экраном, но в последний момент резко сжал руку в кулак и быстро, не давая себе передумать, спрятал смартфон в карман, затаил дыхание и со всей силы зажмурился. Усилившийся ветер требовательно толкал то в спину, то в грудь, постоянно меняя направление, и горстями бросая в лицо схваченные снежинки. Они тут же таяли тонкими ручейками стекая по лбу, щекам, подбородку, забираясь под одежду в тщетной попытке охладить разгорячённую кожу, просочиться внутрь, принести хоть малую толику облегчения.

Клим скрипнул зубами. Точнее, скрипнул зубами тот Клим, что стоял сейчас посреди тротуара, в странной ломаной позе человека, внезапно застигнутого сильнейшим приступом боли.

А вот другой, ниоткуда появившийся Клим никакой боли не испытывал. Более того, холодно и отстранённо, с некоторой даже долей любопытства он наблюдал за происходящими внутри него изменениями.

В голову пришла аналогия с личинкой и куколкой. Клим-первый уловил отголоски этой мысли и неприязненно сморщился. Клим-второй уже знал, что наблюдает последние минуты перед превращением в имаго. Не хватало всего лишь одного усилия, рывка, избытка того самого количества, что непременно перейдёт в качество.

Он перестал сдерживаться и полностью открылся, впуская Клима-первого. Теперь они оба видели, как их общая душа нарождающейся галактикой закручивается в широкую спираль, прямо на глазах, обретая плотность и упругость, но при этом оставаясь слабой и беспомощной, пока что лишённой требовательного напряжения.

– Я понял, – беззвучно, одними губами произнёс Клим-первый.

– Пора, – поторопил второй, и они вновь стали одним целым.

Клим открыл глаза. Мимо озабоченные собственными делами шли люди, выхлёстывая сиренами и мигалками, пронеслась машина скорой помощи, над головой мигнул, ярко вспыхнув запорошённый фонарь, неугомонный ветер рвался в бой.

И тогда Клим побежал. Пружина внутри него должна быть взведена до предела, и другого способа сделать это не существовало. Он бежал, а память, будто нарочно подстёгивая, выхватывала из недавнего прошлого сочные и яркие обрывки воспоминаний, непрерывным марафоном проносившиеся сейчас перед мысленным взором.

Согбенный старик на берегу реки, что вцепился жёсткими, как металл, пальцами в его руку и умолял:

«Не тяни. Видишь же, мучаюсь я. Пусть ржа съедает. Не больно там, здесь больно. Больно, слышишь?»

Последний взгляд одушевлённого из заброшки, в котором так и не появилось ни ненависти, ни азарта, только диковатая смесь облегчения отрешённости и триумфа.

Поздний ноябрьский вечер, безлюдный скверик возле костёла, усыпанный бурыми листьями рояль. Дама в преклонных летах с нежностью проводит пальцами по его мокрым взъерошенным волосам.

«Не смейте. Слышите? Никогда не смейте думать о себе плохо. Право, вы не делаете ничего дурного. И не откажите напоследок в любезности. Дайте слово, что не позволите мне упасть».

«Не позволю», – слышит Клим собственный голос, тающий в звуках вальса.

Тяжёлый и в то же время метущийся взгляд Сергея Сергеевича направлен в сторону, мимо Клима. Самый трудный поединок – это поединок с самим собой.

«Я инородное тело. Это похоже на старую чёрно-белую фотографию. Я не хочу жить в такой фотографии. Это больно. Не физически, глубже».

Раннее утро. Одинокая женская фигура на скамье. Клим молча садится рядом. Женщина не вздрагивает, не кричит, не пытается бежать. Ей около тридцати. Осунувшееся, посеревшее лицо, без малейших следов косметики, красиво, даже в тусклых предрассветных сумерках. Она зябко кутается в жёлтый плащ, наброшенный, кажется, прямо на голое тело и сжимает в пальцах початую бутылку дешёвого красного.

«По своей воле, ради него, – произносит она с горькой обидой сквозь застывшие на ресницах слёзы. – И что он? Просто выгнал. Обозвал сумасшедшей самозванкой и велел убираться прочь. Сказал, что видеть меня не желает. Что я не она. Что я подделка, фальшивка. Сказал… Неважно».

Она смеётся чересчур громко, чересчур резко, смахивая пыльной стороной ладони слёзы, красивые губы чуть дрожат, шепчет:

«Знаешь, сказочка о Галатее – это такая… Такая чушь».

Клим успевает рассмотреть портрет. С полотна улыбается, сияя обещанным счастьем прекрасная женщина, чем-то напомнившая ему Софи Лорен.

Ливень. Бесшабашный, июльский. В пяти шагах мир пропадает. Молодой человек стоит с опущенной головой, неотрывно глядя на лепестки Вечного огня. При появлении Клима лишь поворачивает голову, окидывает ничего не выражающим взглядом и снова смотрит в пламя. Гимнастёрка на нём промокла насквозь и потемнела, потёртые штаны заправлены в сапоги. Сам белобрысый и вихрастый с тонким шрамом от виска до ключицы.

«Здесь, – говорит он глухо, – здесь всё осталось». Прерывается, подыскивая правильное слово: «Осталось настоящим. Только здесь».

Клим молчит, даёт возможность выговориться. Это то малое, чего он не вправе отнимать, сам себе запретил лишать одушевлённых последнего слова. Парень выпрямляется, запрокидывает голову, ловя лицом крупные тяжёлые капли, глубоко вздыхает и выдыхает сипло и с усилием. И вдруг порывисто оборачивается к Климу, сгребает пятернёй ворот рубахи и подтягивает к себе. Глаза под короткими белёсыми ресницами полыхают не то внутренним, не то отражённым огнём.

«Где моя страна? – надрывно вскрикивает он. – Что вы сделали с моей страной? Что вы сделали с собой? Как вы стали… такими?»

Последнее слово он выплёвывает с презрением и горечью.

Клим выдерживает. Даже в лице не меняется.

«Я не знаю, – откровенно признаётся он, – честно, не знаю. Мне всего двадцать. Но мы исправим, наверное. Когда-нибудь, не скоро, но обязательно всё исправим».

Пальцы разжимаются, пламя в глазах уже не жжёт, скорее мерцает огоньком угасающей свечи.

«Тебя как звать?» – спрашивает Клим.

«Гриша, – отзывается парень, оттаивая, – Григорием кличут».

«А меня Климом. И вот что, Гриша. Не надо тебе смотреть на это. И быть здесь не надо. Уходи обратно в своё настоящее, а нас оставь в нашем».

Потемневший от времени и сырости лист бумаги с плохо различимыми строчками он подхватывает уже над самым огнём.

«В бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит…»

Были и другие. Много и разные. Приходили, говорили застрявшие в сердце слова или попросту молчали, кто с удивлением, кто с благодарностью, кто равнодушно, но ни один не заставил споткнуться, ни один не ударил в грудь, сбивая дыхание и вынуждая прервать бег.

Никогда ещё Климу не бежалось так легко. Каждый шаг ровно на один оборот закручивал нетерпеливо пульсирующую внутри него пружину и добавлял сил. Клим был и ключом, и механизмом. Этакий самовзводящийся вещегон.

Преувеличенно-контрастный в окружении размытых, как бы расфокусированных соседних зданий дом возник перед глазами вдруг, и так же сразу, не переходя на шаг, Клим остановился перед знакомым, сейчас монотонно белым крыльцом, выждал мгновение и решительно поставил ногу на ступеньку. Не было нужды суетиться, метаться, кричать и размахивать кулаками. Клим и так знал, куда идти и что делать. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Он прошёл сквозь затаившуюся, напряжённую тишину коридора и сжал пальцы на ручке двери в Асину комнату. Пружина сделала ещё один оборот. Тяжёлый и такой необходимый.

Клим почему-то ожидал полумрака, а то и полной темноты, густо перемешанной с пронзительным холодом, но в комнате было светло, душно и тихо. Ася стояла у окна, обхватив плечи руками, на бледном лице выделялись только широко распахнутые глаза, особенно выразительные в обрамлении залёгших вокруг тёмных кругов. Климова футболка, прежде так маняще подчёркивающая ладную девичью фигуру, теперь выглядела мешковато и неуместно, на потёртых джинсах белели два пятна. Похоже, Егор появился в тот момент, когда Ася готовила ужин.

Фузя лежал у её ног на первый взгляд в совершенно расслабленной позе, устроив голову на вытянутых передних лапах, но по тому, как перекатывались под шёрсткой пса мышцы, вздёргивалась верхняя губа, а чёрные глаза буквально приклеились к источнику опасности, Клим понял – мопс всё это время держал оборону и в случае чего скорее издох бы сам, чем позволил причинить вред Асе.

Оба при появлении Клима встрепенулись, Ася сделала порывистый шаг ему навстречу, Фузя тоже мигом оказался на ногах, но стоило Егору чуть двинуть плечом, как девушка и пёс застыли на месте, скованные неясной Климу угрозой.

– Привет. А ты быстро, – сказал Егор тихо, вполсилы, с некоторой ленцой.

Ни скрытой агрессии, ни раздражения, ни вполне ожидаемого злорадства в его голосе Клим не распознал.

Егор сидел на кровати, привалившись спиной и затылком к стене. Отросшие пепельные волосы прилипли ко лбу, скулы заострились, на щеках проступили смутные тени. Тяжёлый взгляд несчастного, на вид очень больного человека с усилием добрался до Клима, и тот невольно сглотнул, разглядев, что и зрачки, и радужка, и склера Егора стали одного мутно-коричневого цвета.

– Отпусти их, – попросил Клим, – отпусти и уходи.

Егор издал странный звук: не то хрюкнул, не то хмыкнул, не то передумал смеяться.

– Не могу, – как будто сам удивляясь сказанному, произнёс он, – уже не смогу. И давай сразу определимся. Фокус, что ты каким-то непостижимым образом умудрился провернуть с нашим общим знакомым, здесь не сработает. Да и с ним, в общем-то, не сработает. Он ведь и сам в глубине души это понимает, иначе не оставил бы тебе ту записку.

– Тебе это неизвестно, – попробовал возразить Клим, хотя напоминание о клочке бумаги неприятно царапнуло.

– Не обманывай себя, – Егор грузно поднялся, подошёл к столику и левой рукой – правая осталась в кармане куртки – налил в стакан воды. Пальцы у него подрагивали, и половина пролилась на стол. – Я вот давно уже себя не обманываю. И тебе пора избавляться от иллюзий, наигрался и хватит. Делай то, что должен.

– А если я снова откажусь? – стоял на своём Клим. – Если просто вышвырну тебя отсюда.

– Вышвырнешь? – усмехнулся Егор. – А успеешь?

Коротко и пронзительно вскрикнула Ася, предупреждающе залаял Фузя.

Егор в немыслимом пируете ушёл от удара, выбросил вперёд правую руку, и Клим почти уткнулся в чёрное дуло направленного на него пистолета.

– Чёрт! – выругался он, вынужденно отступая назад. – Ты совсем рехнулся, Егор?

– Совсем, – послушно согласился тот. – Хочешь так же?

– Откуда у тебя оружие?

Егор какое-то время любовался произведённым эффектом, потом, разом поскучнев, ловко крутанул пистолет в пальцах, но убирать и прятать не стал.

– Испугался? – поинтересовался он с наигранным сочувствием. – А ты не бойся. В тебя я стрелять не собираюсь. У меня на этот счёт другие планы и цели.

– Никакого заказа нет? – догадался Клим, не понимая ещё, радоваться ли ему такому раскладу. – Ведь так? Значит, и Асе ты ничего сделать не сможешь.

– Нет, – Егор растянул губы в улыбке, обнажив мелкие жёлтые зубы, – тут ты прав. Вернуть я её не смогу. А вот причинить боль – это запросто. Так что выбирай: либо ты, либо я. И на всякий случай, – он неопределённо махнул пистолетом, – стреляю я плохо, практики, знаешь ли, никакой. Так что ей точно будет больно. Очень больно. Возможно, долго. Чего молчишь? Готов к такому? Сможешь потом жить в ладу со своей трепетной совестью?

Пружина сделала ещё один оборот, надсадно и с хрустом.

– Ты не выстрелишь, – сказал Клим, не отрывая взгляда от Асиного лица, – Ася, он не выстрелит. Он не посмеет.

– Господи, какой же ты тупой! – сдавленно воскликнул Егор и, обхватив голову руками, принялся нервно ходить от кровати к столику и обратно. – Бабка твоя хоть и дура упрямая была, и то во всём разобралась и отправила своего хахаля, куда положено. И только ты у нас один весь такой совестливый, весь такой принципиальный, весь такой слепошарый идиот!

Он остановился напротив Клима, ткнул его в грудь пальцем свободной руки.

– Помнишь, чему я тебя учил? Заставь себя увидеть перед собой не живого человека, а простую вещь. Соберись! Не человека, а вещь. Просто вещь перед собой.

Клим смотрел в это искажённое судорогой лицо, лихорадочно горящие ожиданием глаза, дёргающиеся уголки бескровных губ и чувствовал, как пружина делает долгожданный завершающий оборот и с лёгким щелчком становится на взвод.

– Ты не выстрелишь, – повторил он.

– Да? – Егора передёрнуло, как от озноба. – Смотри!

И тут же, не оглядываясь, резко отвёл правую руку назад.

Грохот выстрела в тесной комнате ударил по ушам. Клим инстинктивно рванулся вперёд, на помощь, но получил рукояткой пистолета в скулу и отшатнулся. В голове потемнело, перед глазами замелькали беспорядочным фейерверком искры, но он разглядел, как жалобно скулит Фузя, извиваясь и силясь выгрызть ввинтившуюся в бок боль, а Ася с заплаканным лицом гладит и гладит мопса по голове, прижимая к себе и ощупывая место, куда угодила пуля.

– Доволен? – рычал Егор. – Следующей будет она. Считаю до....

Клим вытер выступившую на губах кровь.

– Я нашёл дневники бабы Тани, – заговорил он совсем другим тоном, впечатывая каждое слово в безумие Егора, – она действительно сошлась с одушевлённым. В этом ты не ошибся.

На лице Егора проступили признаки удовлетворения.

– И отправила его назад, – процедил он, – потому что так надо. Потому что таким не место в этом мире.

– Ты ошибся в другом, – будто не слыша его, продолжал Клим, – никто на неё не нападал. Не было никакой самозащиты.

Егор фыркнул.

– Чушь. Как же тогда…

– Два способа внепланового устранения одушевлённого, – продолжал Клим. – Давай на чистоту, ты ведь их от бабы Тани узнал, верно? Про них бабушка тебе поведала, а вот про третий, совершенно иной, тот, что не отбирает, а дарует жизнь, умолчала. Так как, я прав? Вижу, что прав. Она называла это выстрадать. Ничего особенного, всего-то и нужно, не ждать покорно очередного заказа, а запросить его самому, по своей воле. Запросить, а потом не выполнить и постараться не сдохнуть в мучительных корчах.

Клим помолчал, вспоминая сухие строчки дневника.

– Она очень боялась за этого человека. Боялась, что рано или поздно за ним придёт кто-то подобный ей или, что ещё страшнее, эта участь однажды неминуемо падёт на неё. Она так сильно любила его, что решилась выстрадать, уже будучи беременной и наверняка погибла бы вместе с ребёнком, если бы не мой дед, – Клим прервался, заметив, как сведённые над переносицей брови Егора, метнулись вверх, а в глазах мелькнуло недоумение. – И знаешь, мне совершенно всё равно, какой изначально он был вещью, потому что человеком стал настоящим. И чувства друг к другу у них были настоящие. Человеческие. Да, Егор, это мой дед убедил бабушку произнести форму. Ради неё. Ради ещё не родившегося сына. Вот такие дела, Егор. Вот такие дела.

Ася тихо охнула и быстро прикрыла рот ладошкой.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – натужно протянул Егор, щуря воспалённые глаза.

– Затем, что теперь я знаю, как сохранить Асе человечность. Навсегда.

Егор замер, вникая в смысл услышанного, беспомощно заморгал, как ребёнок, готовый вот-вот расплакаться из-за свалившейся на него вселенской несправедливости. Лоб прорезала тонкая треугольная морщинка, задрожал в опущенной руке пистолет.

– Нет, – срывающимся голосом произнёс он, отчаянно мотая головой и пятясь, – так не пойдёт, так нельзя. Столько сил потрачено, столько времени упущено. Я не согласен! Я хочу… я в конце концов требую! – голос сорвался на визг, а дуло пистолета снова развернулось в сторону девушки.

– Раз!

Пружина внутри Клима щёлкнула и распрямилась, разом высвобождая накопленную силу, окутывая одновременно нестерпимым жаром и потусторонним холодом. Окно в комнате, звякнув стёклами, с гулким стуком распахнулось, и внутрь ворвались свет и ветер. Вернее, свет стал ветром, а ветер светом, и этот мощный поток высвободившейся стихии, как раскрытой ладонью, хлестнул Клима по лицу, а Клим вместо того, чтобы непроизвольно зажмуриться, распахнул глаза, физически ощущая, как зрение обретает дополнительную глубину, а его самого переполняет недоступное прежде понимание.

Ветер срывал невидимые простым глазом покровы, свет вычерчивал контуры, делая контрастнее и отчётливее робкие, скрываемые за внешними слоями полутона, и Клим наконец увидел всё.

– Стой! – крикнул он, опасаясь, что из-за гула мечущегося по комнате ветра его не расслышат. – Я согласен!

– Два, – одними губами произнёс Егор, и палец на спусковом крючке шевельнулся.

Рамы захлопнулись, замыкая пространство, оказавшийся в ловушке ветер забился, застонал и начал сворачиваться в быстро раскручивающуюся воронку.

– Я согласен! – кричал Клим. – Не надо стрелять!

Горло перехватило, он закашлялся, с усилием взял себя в руки и сделал шаг навстречу.

– Клим, – голос Аси отозвался прикосновением к обнажённому нерву.

Он сделал ещё один шаг. На девушку он старался не смотреть.

– Клим!

Крик отчаяния? Страха?

Нет, не сейчас. Всё потом, позже. Когда минует. Когда вернётся возможность.

Ещё шаг.

– Не держи зла, Егор. Баба Таня так и не простила себя. Не смогла переступить через свою нечаянную вину.

Егор молчал, буравил Клима мутным тяжёлым взглядом из-под бровей и молчал.

– А я не понимал и не видел. Сейчас понимаю, сейчас вижу, – Клим с трудом слышал свой голос. С каждой секундой вой ветра усиливался. – Ещё не поздно. Я помогу. Я готов.

Егор молчал, только дышал часто-часто.

– Зачем? – беспомощно спросил Клим, почти наверняка зная, что услышит в ответ.

– Затем, что таков порядок вещей, – ответил Егор, смежил веки и запрокинул голову, устремив взгляд куда-то ввысь, сквозь потолок. Руки безвольно повисли вдоль тела.

– Порядок вещей, – тихо повторил он, – творение – к творцу.

Клим подумал, что такого благостного, умиротворённого выражения на лице он не встречал раньше никогда и ни у кого и что теперь оно навсегда запечатлено в его памяти – не то в качестве награды, не то неизвлекаемой, вечно слегка ноющей занозой.

Он подошёл к Егору вплотную, почему-то сейчас это казалось ему особенно важным, и встретился взглядом с Асей. Девушка так и сидела у окна на полу, прижимая к себе дрожащего мопса. Ветер трепал распущенные волосы, забирался под футболку, норовил вырвать из крепких объятий безжизненной тушкой лежавшего на руках Аси пса.

Она смотрела, не мигая, не отводя взгляда, в котором не было ни осуждения, ни укора, ни страха. Одна только глубокая, почти осязаемая вера в него, Клима.

Клим сделал глубокий вдох, наклонился к самому уху Егора и приказал:

– Вещь, в себя!

Внезапно обрушившиеся на них тишина и покой оглушили не хуже удара по затылку, а негромкий хлопок, прозвучавший сейчас, как раскат грома, вывел из оцепенения и наполнил комнату знакомым пряным ароматом.

Клим бросился к девушке, обнял, прижал к себе.

– Всё нормально, всё хорошо. Всё закончилось, – скороговоркой шептала Ася, всхлипывая и гладя его по голове. – Мы живы. И я, и Фузя. Всё позади.

– Разда́вите же! – натужно просипели Фузиным голосом, и пёс, вывернувшись из тесных объятий, плюхнулся на пол и принялся отряхиваться.

– Фузя! – опомнился Клим, схватил пса на руки, сам испугался и бережно поставил того обратно. – Ранен? Сильно? Ты держись только, ладно? Я сейчас, я в аптеку. Или в скорую для собак. Ведь бывает скорая для собак?

– Спокойствие! Только спокойствие, – с видом бывалого бойцовского пса, только что порвавшего как минимум двух отбитых на всю башку медоедов, несколько вальяжно прогнусавил мопс. – Не надо скорую. Пулька-то резиновая, да и по касательной прошла. Вон, валяется.

Он небрежно подтолкнул лапой небольшой чёрный кругляш и, заметив, как на лице Клима неподдельная тревога уступает место явному облегчению, поспешно добавил:

– Вот только давайте не будем недооценивать мою жертвенность. Я, можно сказать, своим телом…

– Клим, – негромко позвала Ася, и что-то в её голосе заставило Клима поспешно обернуться, – смотри.

Клим проследил за её взглядом и, не сдержавшись, тихо присвистнул. На полу, там, где ещё недавно стоял Егор, аккуратно расправленный, абсолютно новый, лежал великолепный работы костюм. Лежал и не думал никуда исчезать.

Осторожно, чуть припадая на правую заднюю ногу подошёл Фузя, вытянул морду, с любопытством принюхался, хмыкнул и с явным уважением заметил:

– Надо же, а пуговицы-то... Пуговицы и впрямь на ножках.

– Ты не знал? – скорее утверждая, чем спрашивая произнесла Ася.

– Нет, – Клим замотал головой. – Но он очень хотел, чтобы я догадался. Готовил. Нарочно заставил его возненавидеть.

Ася опустилась на колени и бережно провела рукой по мягкой ткани, губы её дрогнули, сдерживая рвущиеся наружу слова. Затем отрешённо, всё ещё не отрывая от костюма затуманившегося взгляда, попросила:

– Пообещай мне.

Клима будто огнём обожгло.

– Нет! – он так резко мотнул шеей, что внутри хрустнуло.

Ася прикусила губу, поднялась и прижалась к нему всем телом, горячая и всё ещё дрожащая от пережитого.

– Это случится не сейчас, не скоро. Я знаю. Но, пожалуйста, когда я попрошу…

– Нет, Ася. Нет! – выкрикнул Клим, отстранясь. – Никогда ты меня об этом не попросишь. Слышишь? Никогда!

С глазами что-то случилось, в них словно насыпали песка. Мир вокруг стал мутным и расплывчатым. Клим размазывал по лицу невесть откуда взявшуюся воду, как заведённый, повторяя:

– Никогда. Никогда.

Ася не спорила, не уговаривала, не возражала, просто смотрела на него с печальной покорностью.

Костюм они с преувеличенной осторожностью отряхнули от пыли и повесили в шкаф, а потом долго сидели за маленьким столиком в кухне, вполголоса разговаривая о Егоре, о себе, своём будущем, и о том, каким оно выглядит сейчас, это их общее будущее.

Даже Фузя, непривычно серьёзный, молчаливый и задумчивый, не встревал в диалог, не хохмил и не ёрничал, лишь иногда тяжело и протяжно вздыхая.

А когда стрелки старых, вечно спешащих настенных часов перешагнули за полночь, всё самое главное было сказано. Или почти всё.

– Нужно вернуть, – Ася запнулась, – вернуть костюм.

Клим отставил в сторону остывшую чашку и накрыл руку девушки своей ладонью.

– Обязательно вернём. Вот послезавтра и займусь.

Он пока понятия не имел, где будет искать этого человека, как его настоящее имя и жив ли он вообще, но отчего-то твёрдо знал, что должен его найти и обязательно найдёт. В конце концов, у них есть собака.

– Послезавтра? – заподозрив подвох, забеспокоилась Ася.

Как ни старался Клим, подходящие слова отказывались приходить на ум, поэтому он ответил просто, стараясь чтобы это прозвучало как можно более буднично:

– Завтра вы оставите меня одного. Здесь. На сутки. Надеюсь, что на сутки. Так надо.

Ася испуганно уставилась на него, но быстро взяла себя в руки и сжала его пальцы.

– Я останусь с тобой, – решительно и твёрдо заявила она, – даже не думай, что...

– Нет, не останешься, – как можно мягче возразил Клим и коснулся губами ещё щеки.

– Почему? – девушка смотрела на него с безнадёжной мольбой.

– Потому что таков порядок вещей, – сам того не ожидая, повторил за Егором Клим, – таков порядок вещей.

Старый дом тихонько скрипнул половицами, а по коридору и кухне прокатилась волна тёплого воздуха. Он всё понимал, этот дом, он готовился и копил силы.

«Интересно, – подумал Клим уже под утро, перед тем как окончательно провалиться в сон, – а тот мимолётный морок, в котором баба Таня с фотографии на книжной полке коротко и одобрительно кивнула ему и чуть повела рукой, как бы благословляя – можно списать на капризы разыгравшегося воображения?»