— Не здесь, — мягко возразил незнакомец, скосив глаза на ряд кресел, где какая-то дама с двумя детьми уже начала проявлять к нашему разговору нездоровое любопытство. — Пройдёмте в конец салона, там сейчас пусто.

Мы прошли мимо задёрнутых занавесок бизнес-класса к небольшому пятачку у служебного отсека, где действительно никого не было — стюардессы, судя по звукам из-за перегородки, как раз готовили обед и были заняты сверх меры.

— Прежде всего, — сказал я, останавливаясь, — позвольте узнать, кто вы такой, прежде чем мы продолжим этот разговор.

— Разумеется. — Он протянул мне визитную карточку — плотную, без лишних украшений. На ней были только имя, телефон и адрес, продублированные на китайском языке. — Андрей Игоревич Никольский. Можете считать меня попутчиком в вашей поездке в Поднебесную — в самом широком смысле этого слова.

— Дмитрий Сергеевич поручил вам следить за мной? — спросил я напрямую.

Никольский едва заметно улыбнулся — судя по всему, отсутствие у меня наивности его порадовало.

— Не совсем, Александр Васильевич. Он просил передать, что помнит о вашей взаимной договорённости, и хотел бы, чтобы наше сотрудничество протекало в самом мирном ключе.

— Не удивлён его вниманию, — сказал я честно.

Мы с отцом едем в Поднебесную по личному приглашению государя Сына Неба. Будем вращаться при закрытом дворе, обрастать знакомствами, видеть то, что видят немногие иностранцы. Было бы странно, если бы Особая канцелярия не проявила к этому интерес.

— Приятно иметь дело с человеком, который понимает логику вещей без долгих объяснений, — заметил Никольский. — Это существенно облегчает мою работу.

— В чём же именно заключается ваша просьба? — уточнил я, хотя уже начал догадываться.

— Просьба простая. — Он говорил тихо, ровно, без нажима, будто мы обсуждали не государственные дела, а вид из иллюминатора. — Если вам покажется, что кто-то пытается на вас надавить, воспользоваться вашим положением или, например, завербовать — свяжитесь со мной по указанным контактам. То же самое, если вы узнаете что-то важное, что, по вашему разумению, может касаться безопасности России или наших соотечественников в Поднебесной. Больше от вас ничего не требуется.

Я усмехнулся про себя. Вот оно, значит, как — не разведчик, а просто внимательный гражданин с хорошими связями при чужом дворе.

— Хочу сразу расставить точки над «i», — сказал я твёрдо. — Я еду в Китай заниматься своим ремеслом. Делать артефакты для государя, поддерживать репутацию Дома и своей страны искусством. В большую политику я лезть не намерен, шпионом становиться — тоже. Если вам нужен именно такой человек — боюсь, вы обратились не по адресу.

К моему удивлению, Никольский не стал возражать, а, напротив, кивнул с улыбкой.

— Александр Васильевич, поверьте, делать из вас разведчика — последнее, чего хотела бы Особая канцелярия. Это не только неэтично по отношению к человеку вашего таланта, но и попросту неэффективно — вы слишком заметная фигура. Нам нужны от вас глаза и уши обычного разумного человека, оказавшегося в интересном месте, не более того. А вот забота о соотечественниках, оказавшихся вдали от дома, — это уже прямая обязанность моего ведомства, и тут я обязан быть в курсе, кто, где и с кем взаимодействует.

— Тогда мы поняли друг друга, — сказал я.

— Полагаю, что так, — согласился Никольский. — Мы наверняка ещё увидимся, Александр Васильевич, — я тоже буду находиться в Пекине, хотя и не при дворе, разумеется. Устрою так, чтобы у нас была возможность общаться в случае надобности. А пока — счастливого пути и удачи с вашими артефактами. Уверен, у вас всё получится.

Он коротко кивнул и, не дожидаясь ответа, направился в соседний отсек. Я же, немало озадаченный этим знакомством, рассеянно побрёл к своему месту.

Отец удивлённо приподнял бровь, когда я вернулся.

— Очередь?

— Да, пришлось постоять, — коротко пояснил я, усаживаясь рядом.

Врать отцу мне было откровенно неловко, но обсуждать содержание разговора с новым знакомым прямо здесь, в переполненном самолёте, я не собирался.

Как раз в этот момент по проходу двинулась вереница бортпроводниц Императорских авиалиний Поднебесной — и я невольно на секунду отвлёкся от мыслей о Никольском, чтобы полюбоваться происходящим.

Форма у девушек была безупречна до последней складки — тёмно-синие кители с золотой окантовкой, причёски — волосок к волоску, а движения настолько выверены, что казались частью какого-то сложного, отрепетированного танца, а не рутинной работы по разноске обедов.

— Господа желают обед с курицей или свининой? — спросила одна из них по-русски с едва заметным, но приятным акцентом, остановившись у наших кресел с идеально ровной улыбкой, которая, подозреваю, не сходила с её лица даже во время турбулентности.

— Курицу, будьте добры, — сказал отец.

— А мне свинину, — отозвался я. — Благодарю.

Девушка кивнула, что-то отметила на планшете и с той же безупречной грацией двинулась дальше по проходу, оставив после себя едва заметный аромат цветочного мыла.

Вторая бортпроводница как раз раздавала контейнеры с горячим, и я с удивлением отметил объём порции — кормили здесь, кажется, на убой. Аромат от мяса шёл божественный.

— Знаешь, — заметил отец, разворачивая салфетку, — если и дальше так пойдёт, я боюсь, домашняя кухня Марьи Ивановны покажется нам после этой поездки грубоватой.

— Не покажется, — уверенно возразил я. — Марья Ивановна вложит в нас столько тепла и ворчания за первую же неделю по возвращении, что мы забудем про всякий китайский лоск в первые же сутки.

Отец усмехнулся и принялся за еду, а я, глядя в иллюминатор на бескрайнюю пелену облаков под крылом, подумал, что успел вляпаться в очередную интригу, даже не покидая самолёта.

Пекинский международный аэропорт встретил нас гулом и суетой — обычной для крупного узла картиной, которая, впрочем, почти нас не коснулась.

За иллюминатором тянулись бесконечные ряды самолётов самых разных авиакомпаний мира, а вдалеке, за пеленой лёгкой утренней дымки, угадывались силуэты небоскрёбов — первое напоминание о том, что мы прилетели не в захолустный уездный городок, а в столицу империи, чьё влияние в последние десятилетия росло с пугающей стремительностью.

Ещё до того, как двери самолёта успели открыться, экипаж получил подтверждение особого статуса пассажиров — я заметил, как старший стюард что-то коротко, но с явным почтением сообщил командиру по внутренней связи, и после этого весь салон, казалось, задышал чуть иначе, будто и остальные пассажиры прониклись важностью момента, хотя касался он только нас с отцом и Сюя.

У трапа, вместо привычной суеты обычных сотрудников аэропорта, нас ждала целая делегация. Сюй поклонился принимающей стороне, и после обмена приветствиями, обернулся к нам.

— Позвольте представить, — начал Сюй, указав на солидного мужчину, — Ли Вэньчжун, заместитель начальника Протокольного управления Императорского двора.

Невысокий, суховатый мужчина лет пятидесяти в безупречном тёмном костюме коротко, но с достоинством поклонился.

— Чжан Хао, представитель Министерства иностранных дел, — продолжил Сюй, — и Ван Дэмин, переводчик, который будет сопровождать вас на всём протяжении визита.

Молодой переводчик кивнул нам обоим и тут же перевёл сказанное на китайский для остальных членов делегации.

Тут же присутствовал и офицер гвардии — капитан Чэнь Лэй, застывший чуть позади остальных в парадной форме, украшенной таким количеством золотого шитья, что при ярком солнце на неё было больно смотреть, и несколько сотрудников дворцовой администрации, чьи имена я не успел запомнить с первого раза.

Ли Вэньчжун выступил вперёд и произнёс речь — размеренно, торжественно, с паузами, которые Ван Дэмин заполнял переводом.

— От имени Его Императорского Величества приветствуем вас в столице Поднебесной, — перевёл переводчик, стараясь передать не только смысл, но и интонацию оригинала. — Для нас большая честь принять мастеров, приглашённых лично Государем. Ваш визит — знак особого расположения Сына Неба к Дому Фаберже и к дружественной Российской империи.

Я поклонился в ответ — ровно настолько, насколько требовал протокол, ни на градус больше и меньше, если верить бесчисленным урокам Сюя.

— Мы глубоко признательны за оказанную честь, — ответил я, и Ван Дэмин тут же перевёл мои слова обратно.

Наш багаж, к моему удивлению, тут же перешёл в чужие заботливые руки — сотрудники дворцовой администрации подхватили чемоданы с такой слаженностью, будто отрабатывали этот манёвр не первый год, и я понял, что впредь мне не придётся волноваться ни о единой организационной мелочи на протяжении всей поездки.

Паспортные формальности заняли от силы несколько минут — нас провели в отдельный дипломатический павильон, где документы уже были подготовлены заранее. Чиновник за стойкой лишь сверил фотографии с нашими лицами и с поклоном протянул каждому из нас небольшую карточку — плотную, с золотым тиснением и иероглифами по краю.

— Императорский гостевой пропуск, — пояснил Ван Дэмин. — Он служит одновременно удостоверением личности внутри дворца, пропуском на всей территории резиденции и дипломатическим документом на время вашего пребывания. Прошу носить его при себе постоянно.

Я принял карточку обеими руками и убрал во внутренний карман, отметив про себя, что за один день успел обзавестись сразу двумя визитками от людей с весьма серьёзными полномочиями. Занятная коллекция для одного дорожного дня.

У выхода из аэропорта нас ожидал кортеж, при виде которого я невольно замедлил шаг.

Впереди — два мотоциклиста дорожной полиции в белоснежных шлемах, синхронно оседлавшие свои машины, будто позировали для рекламного плаката. Следом — автомобиль Императорской гвардии, тёмный, массивный, с затемнёнными стёклами. Дальше — длинный представительский лимузин, предназначенный, судя по всему, именно для нас с отцом и Сюя. За ним — машина сопровождающих, и замыкала колонну ещё один автомобиль охраны.

На капоте нашего лимузина трепетал штандарт с императорской символикой — знак, как объяснил Сюй, севший рядом с нами в машину, что внутри находятся лица под личным покровительством государя.

— Такое не выдают кому попало, — заметил Сюй, устраиваясь на мягком кожаном сиденье. — Считайте это своего рода дипломатическим щитом на время пребывания в столице.

— Приятно, когда о тебе заботятся на таком уровне, — заметил отец, разглядывая проносящиеся за окном пейзажи.

Кортеж двигался по частично освобождённому маршруту — разумеется, не так, во время государственного визита главы соседней державы, но всё же ощутимо быстрее и свободнее, чем передвигалось бы обычное такси.

По обеим сторонам дороги мелькали стеклянные фасады современных небоскрёбов, рекламные экраны размером с добрый особняк и бесконечные потоки машин, послушно расступавшиеся перед нашим эскортом.

— Пекин, — начал рассказывать Сюй, — город контрастов даже больше, чем Петербург, Александр Васильевич. Здесь новейшие технологии соседствуют с традициями, которым уже несколько тысяч лет. Чем ближе к историческому центру, тем это заметнее.

И действительно — по мере продвижения кортежа современные небоскрёбы постепенно начали уступать место более старым, приземистым кварталам, а затем на горизонте показались массивные красные стены, за которыми угадывалось нечто куда более древнее и внушительное, чем любой стеклянный небоскрёб.

Стены тянулись вдоль дороги на удивление долго — глухие, почти без окон, выкрашенные в особый тёмно-красный цвет, какой я прежде видел только на старых китайских гравюрах в отцовской библиотеке, да ещё, пожалуй, в оттенке некоторых благородных гранатов высшей категории чистоты.

По верхнему краю стен шла узкая полоса жёлтой черепицы, а через равные промежутки вздымались угловые башни — многоярусные, с загнутыми кверху краями крыш, похожими на застывшие в воздухе волны.

— Стены Императорского города, — почти благоговейно произнёс Сюй. — Скоро вы увидите то, что видели за последние века лишь считаные иностранцы.

Автомобили остановились не у самого дворца, а на некотором отдалении от главных ворот.

— Последний участок принято проходить пешком, — пояснил Сюй, выбираясь из машины следом за нами. — Это знак уважения к резиденции и традициям. Даже сам государь, возвращаясь во дворец, часть пути обычно преодолевает пешком, если позволяют обстоятельства.

Мы двинулись вперёд по широкой каменной дороге, ведущей к воротам, которые я узнал сразу, хотя видел их прежде лишь на фотографиях в учебниках по истории архитектуры, — Врата Небесного Спокойствия, массивные, торжественные, увенчанные традиционной изогнутой крышей, покрытой золотистой черепицей, которая на солнце горела так, будто её только вчера отполировали.

Само сооружение возвышалось на высоком каменном основании, облицованном белым мрамором, — стена под ним была прорезана пятью арочными проходами разной высоты, самый широкий и высокий из которых, как я успел заметить, предназначался, судя по всему, исключительно для персоны государя.

Перед воротами через неширокий ров, больше похожий на декоративный канал, чем на настоящее оборонительное сооружение, было переброшено пять белокаменных мостов с резными балюстрадами — Сюй позже объяснил мне, что и мосты эти распределены по рангам не менее строго, чем сами арки.

По обе стороны от центрального прохода на невысоких постаментах восседали два каменных льва — один с лапой на шаре, символизирующий власть над миром, другой с лапой на детёныше, символ заботы о потомстве. Тела зверей за века отполировались до блеска в тех местах, где их касались бесчисленные ладони, и лишь морды сохранили первоначальную шероховатость.

У ворот нас ожидала новая делегация — ещё более представительная, чем в аэропорту.

— Хэ Чжэньго, Великий церемониймейстер Императорского двора, — представил переводчик пожилого мужчину в роскошном облачении традиционного покроя. — Лю Аньго, начальник дворцовой администрации. Ду Фучунь, старший евнух. Это историческая придворная должность, сейчас она — церемониальный титул без первоначального значения, отвечающий за внутренний быт резиденции. И капитан Чжао Юньфэй, командующий гвардией внутренних покоев.

Каждый по очереди коротко поклонился, и мы с отцом ответили тем же — с той же выверенной точностью, что требовал этикет.

Обычные туристические ворота, через которые ежедневно проходили толпы зевак с фотоаппаратами, оказались наглухо закрыты. Вместо этого нас повели к боковому проходу — менее заметному, но, судя по реакции сопровождающих, куда более значимому.

Высокие красные створки медленно распахнулись — и едва мы переступили порог, городской шум остался позади, отрезанный толстыми стенами так резко, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем.

Внутри царила тишина — но не пустая, а наполненная звуками совсем иного рода: тихим перезвоном колокольчиков где-то на крышах, шелестом кипарисов, растущих вдоль дорожек, мерными шагами стражи, застывшей на своих постах.

Первый двор, открывшийся моему взгляду, оказался огромным — куда больше, чем я мог себе представить по фотографиям, — вымощенным светлым камнем, истёртым до блеска бесчисленными шагами за минувшие века. Вдоль дорожки тянулись невысокие бронзовые курильницы в форме журавлей и черепах, из которых лениво поднимались тонкие струйки благовоний, а по краям двора в строгом геометрическом порядке росли кипарисы, подстриженные с математической точностью.

Вдалеке, за следующей линией ворот, угадывались очертания многоярусной крыши, устремлённой к небу изогнутыми, будто крылья диковинной птицы, углами, и покрытой всё той же золотой черепицей.

По углам крыши восседали ряды маленьких фигурок — драконы, фениксы, львы, — выстроенные в затейливую процессию, смысл которой был мне пока не до конца ясен, но красота бросалась в глаза даже неподготовленному взгляду.

Отдельно от главного здания, чуть в стороне, стояли более скромные постройки с красными колоннами и резными деревянными панелями — вероятно, административные помещения или залы для менее значительных церемоний, — но даже они выглядели величественно.

Гвардейцы, выстроившиеся вдоль нашего пути, не сделали ни единого движения при нашем появлении. Это была не военная церемония, а нечто иное — молчаливое, уважительное приветствие гостей, которых сам государь счёл достойными приглашения.

Перед первым внутренним двором Хэ Чжэньго остановился, и вся процессия послушно замерла следом.

— С этого момента, — произнёс он размеренно, и Ван Дэмин, следовавший за нами всё это время, тут же перевёл его слова, — вы входите в пределы Императорского дома. Его Величество принимает вас как мастеров своего двора.

По его знаку вперёд выступили несколько сотрудников дворцовой администрации с небольшими лакированными подносами.

На первом лежали три нефритовые печати — по одной на каждого из нас, — с искусно вырезанными именами, выполненными, судя по всему, специально для этого случая. На втором — сложенные шёлковые пояса густого императорского жёлтого оттенка, того самого цвета, о недопустимости произвольного использования которого меня столько раз предупреждал Сюй. А на третьем — три небольших золотых знака, каждый в форме стилизованного дракона, обвивающего иероглиф.

— Временный знак Императорского мастера, — тихо пояснил мне Сюй, пока Лю Аньго торжественно вручал каждому его комплект. — Он действует на срок вашего пребывания при дворе и открывает доступ туда, куда обычным гостям хода нет.

Я принял свою печать, пояс и знак с той же сдержанной серьёзностью, с какой принимал бы важнейший заказ у требовательного клиента, хотя внутри у меня всё ликовало от осознания масштаба происходящего.

Нефрит на ощупь был прохладным и удивительно гладким — камень, обработанный руками мастера, которому наверняка пришлось трудиться не одну неделю, чтобы вырезать линии моего имени с такой точностью.

Отец рядом со мной разглядывал свою печать с не меньшим интересом, хотя внешне сохранял привычное спокойствие. Впрочем, его всё же выдавала едва заметная морщинка у переносицы — верный признак того, что даже видавший виды Грандмастер девятого ранга не остался равнодушен к подобному приёму.

Год назад я вернулся из Швейцарии никем — молодым Грандмастером с сомнительной репутацией и домом, увязшим в долгах. А сегодня стоял в самом сердце Запретного города, держа в руках нефритовую печать со своим именем, вырезанную по личному распоряжению императора Поднебесной.

Что ж, начало нового испытания вышло весьма многообещающим. Осталось выяснить, куда оно нас с отцом заведёт дальше.

За воротами, где мы получили свои печати и пояса, процессия не остановилась — Великий церемониймейстер Хэ Чжэньго коротким жестом велел двигаться дальше, и вся делегация послушно тронулась следом за ним по вымощенной светлым камнем дороге, уводящей вглубь резиденции.

Второй двор, через который мы прошли, оказался устроен строже первого — здесь было куда меньше зелени и больше открытого пространства, словно архитекторы нарочно выстраивали путь так, чтобы каждый следующий шаг заставлял гостя острее почувствовать масштаб происходящего.

По обе стороны от дороги тянулись длинные крытые галереи с красными колоннами, соединявшие между собой более скромные постройки, а над головой то и дело проплывали резные карнизы, украшенные затейливой росписью — облака, драконы, какие-то геометрические узоры, смысл которых я пока не мог разгадать, но чья симметрия отзывалась во мне почти профессиональным восхищением.

— Мы минуем несколько внутренних дворов, — тихо пояснил Сюй, поравнявшись со мной. — Каждый предназначен для своей цели — приёмы, ожидание аудиенции, хранение регалий. Обычному посетителю потребовались бы отдельные разрешения на проход в каждый из них.

Мы прошли ещё через один двор, затем другой — и вот впереди показались новые ворота, ещё более внушительные, чем те, через которые мы вошли. Массивные, на высоком постаменте, с широкой лестницей, ведущей наверх, и рядами бронзовых треножников по обеим сторонам, начищенных до зеркального блеска.

— Ворота Высшей Гармонии, — произнёс Хэ Чжэньго, и переводчик Ван Дэмин, не отстававший от нас ни на шаг, тут же перевёл его слова. — За ними находится главная площадь дворца.

Мы поднялись по широким каменным ступеням и оказались на открытом пространстве, при виде которого я невольно замедлил шаг.

Площадь была огромной — куда больше любого плаца, какой мне доводилось видеть, — вымощенной ровными рядами светлого камня, а в дальнем её конце на высоком многоярусном стилобате возвышался главный тронный зал. Это было гигантское здание с крышей в несколько ярусов, каждый из которых венчали изогнутые скаты, покрытые жёлто-золотой краской, что я уже видел на воротах. Но здесь она горела ещё ярче, ещё торжественнее, словно вобрала в себя весь свет пекинского полуденного солнца.

— Главный тронный зал, сердце Запретного города, — сказал Сюй почти шёпотом, хотя вокруг никого, кто мог бы нас подслушать, не было. — Здесь принимают государственные делегации, проводят важнейшие церемонии. Обратите внимание, Александр Васильевич, — мы обходим его стороной.

И действительно — вместо того чтобы двинуться прямо через площадь к главному залу, процессия свернула направо, огибая его по краю, и величественное здание осталось у нас по правую руку, постепенно удаляясь.

— Это знак большого доверия, — тихо добавил Сюй. — Далеко не каждого иностранного гостя проводят так глубоко в резиденцию, минуя церемониальную часть. Обычно посетителей принимают в более доступных павильонах у самого входа. То, что вас с Василием Фридриховичем ведут во внутреннюю часть Запретного города, говорит о многом.

Я обменялся коротким взглядом с отцом. Судя по его лицу, он думал о том же, о чём и я: масштаб оказанной нам чести становился всё очевиднее с каждым новым поворотом дороги, и это одновременно грело душу и заставляло держаться настороже.

Такое доверие редко выдаётся просто так, без каких-либо ожиданий взамен.

За площадью процессия свернула на узкую боковую аллею, куда менее парадную, чем всё, что мы видели до сих пор, — здесь стены были ниже, дорожки уже, а зелени, напротив, стало заметно больше. Плющ карабкался по каменным оградам, старые сосны отбрасывали густую тень, и общая атмосфера места разом стала камернее, уютнее, будто мы, наконец, покинули пределы государственного протокола и вступили в территорию частной жизни.

— Здесь располагается жилой двор мастеров, — объявил Хэ Чжэньго через переводчика и остановился перед скромными, но изящными воротами с резными деревянными панелями.

За воротами открылся небольшой традиционный сыхэюань — четырёхугольный двор, окружённый постройками со всех сторон. Именно таким я и представлял себе классическое китайское жилище по книгам и рассказам Сюя.

В центре двора росло старое абрикосовое дерево, чья крона отбрасывала пятнистую тень на выложенные камнем дорожки, а по углам стояли декоративные вазоны с карликовыми соснами, подстриженными с той же математической точностью, что и кипарисы в главных дворах.

Где-то в глубине сада журчала вода — судя по всему, скрытый от глаз ручеёк или маленький фонтан, а воздух был напоён лёгким ароматом хризантем, высаженных вдоль южной стены.

— Главный жилой корпус, — Сюй указал на самое просторное из строений, с широкой верандой и раздвижными деревянными панелями вместо привычных мне дверей. — Здесь располагаются ваши с Василием Фридриховичем покои. Слева — чайный павильон, справа — библиотека. За жилым корпусом находится внутренний сад, а дальше, в глубине двора, — рабочая часть: кузница, мастерские, лаборатория и хранилище камней.

Я огляделся, пытаясь охватить взглядом всё сразу. Снаружи усадьба выглядела так, будто её не касались века, — тёмное дерево, потемневшая от времени черепица, каменные плиты, истёртые ногами многих поколений…

Но стоило нам подняться на веранду главного корпуса и заглянуть внутрь через приоткрытую панель, как иллюзия старины моментально развеялась.

— Прошу, — сказал Хэ Чжэньго через переводчика, приглашая нас войти.

Внутри комнаты оказались обставлены с продуманным сочетанием традиций и удобства, какого я никак не ожидал увидеть за такими скромными снаружи стенами. Пол был выстлан тёплым деревом с подогревом — я почувствовал это сразу, едва ступив на порог. В углу комнаты скромно располагалась панель климат-контроля, замаскированная под резной деревянный шкафчик. На низком столике лежал планшет с современным интерфейсом — судя по всему, для связи с персоналом или доступа к дворцовой сети.

— Высокоскоростной интернет проведён во всё здание, — пояснил переводчик. — Ванные комнаты оборудованы по последнему слову техники, несмотря на исторический облик усадьбы снаружи. Также в здании установлены скрытые лифты для персонала — на случай необходимости быстро доставить что-либо на верхние этажи библиотеки, минуя основные лестницы.

Отец, разглядывавший резные балки потолка, довольно кивнул.

— Впечатляюще, — заметил он. — В Поднебесной как нигде в мире умеют совмещать несовместимое.

— Такова природа Поднебесной, Василий Фридрихович, — с лёгкой улыбкой отозвался Сюй. — Внешность традиции, суть современности. Или наоборот, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть…

Персонал, закреплённый за нашей усадьбой, представили нам сразу же, едва мы обосновались в главном корпусе.

— Позвольте представить вам ваших помощников. Господин Чэнь Бовэнь, старший управляющий ваших апартаментов, — Сюй указал на солидного мужчину средних лет с идеально прямой спиной, который с почтением нам поклонился. — Отвечает за все бытовые вопросы вашего пребывания. К нему можно обращаться по любому поводу — от смены постельного белья до организации внешних визитов.

Следом представили двух камердинеров — Ли Мина и Чжоу Хуа, молодых и подтянутых мужчин, чья единственная задача, как объяснил Сюй, заключалась в заботе о нашем гардеробе и порядке в комнатах.

Двух горничных, Сяо Мэй и Юй Лань, представили с той же лаконичностью — обе женщины застенчиво поклонились и тут же скрылись где-то в глубине двора, явно смущённые непривычным вниманием иностранных гостей.

— Ваш личный повар — мастер Пэн Жунхуа, — продолжал Сюй. — Готовит как традиционную китайскую кухню, так и европейские блюда. Ваши пищевые предпочтения были уточнены заранее через посольство, поэтому не удивляйтесь, если сегодня вечером на столе окажется нечто удивительно похожее на домашний борщ.

— Вот это забота, — не удержался я. — Хотя, признаться, мы будем рады познакомиться с гастрономическими традициями Поднебесной.

Сюй перевёл повару мой ответ, и тот поклонился.

— А это госпожа Тан Ваньцин, чайный мастер, — Сюй указал на невысокую пожилую женщину в скромном, но безупречно опрятном платье. — Каждое утро она будет проводить для вас чайную церемонию. Это не просто ритуал, а способ настроиться на день — рекомендую не пропускать.

Секретарём при нашей резиденции оказался молодой человек по имени Чжао Синь — деловитый, с папкой-планшеткой под мышкой, он немедленно принялся излагать расписание на ближайшие дни на вполне сносном русском языке.

Круглосуточную заботу о нашем здоровье поручили медицинскому офицеру, доктору У Цзяньго. Сдержанный мужчина в белоснежном халате с достоинством нам поклонился.

— Рад знакомству, господин Чжао. Надеюсь, мы будем беспокоить вас как можно реже, — заметил я, пожимая ему руку.

Сюй перевёл мои слова, и доктор ответил ему что-то по-китайски.

— Господин Чжао искренне надеется на то же, — перевёл Сюй. — Однако готов оказать любую помощь в любое время.

— И, разумеется, охрана, — добавил Сюй, обводя взглядом двор, где я, признаться, не заметил ни единого человека в форме. — Она почти незаметна, но территория охраняется постоянно. Уверяю вас, безопаснее места во всём Пекине не найти.

После знакомства с персоналом нас повели в глубину двора, где располагалась рабочая часть усадьбы.

Мастерская превзошла все мои ожидания. Просторное, светлое помещение с огромными окнами, пропускающими естественный свет с северной стороны — идеальный вариант для работы с камнями, — было оборудовано по последнему слову техники. Современные ювелирные микроскопы стояли рядом с традиционными китайскими инструментами, чьё назначение мне ещё предстояло изучить, аппарат лазерной сварки соседствовал с привезёнными заранее из Петербурга инструментами, любовно упакованными и, судя по всему, доставленными без единой царапины.

— Отдельный сейфовый зал, — Хэ Чжэньго указал на массивную бронированную дверь в дальнем углу мастерской, А Сюй переводил его слова. — Каждый драгоценный камень, который вам потребуется для работы, будет выдаваться исключительно по специальному акту, с соблюдением всех формальностей учёта. При этом прошу вас не сомневаться, — в сам творческий процесс никто вмешиваться не станет. Ваше искусство остаётся полностью в вашей власти.

Я обвёл взглядом мастерскую, чувствуя, как внутри разгорается знакомый азарт — тот самый, что всегда охватывал меня перед новым большим проектом.

— Здесь можно отлично поработать, — сказал я искренне.

— Мы рады это слышать, — с достоинством ответил Хэ Чжэньго через Сюя. — Сын Неба возлагает большие надежды на ваше мастерство и приказал оказывать вам всевозможное содействие.

Я ещё раз окинул взглядом мастерскую, в которой мы с отцом должны были проводить больше всего времени. Она не просто ничем не уступала нашему рабочему месту в Петербурге, но в чём-то даже превосходила его. Некоторое оборудование здесь было поновее.

Осталось главное — понять, чего именно от нас хотел император, и сможем ли мы это воплотить.

— Что касается вашего статуса при дворе, — сказал секретарь Чжао Синь, когда экскурсия по усадьбе подошла к концу и мы устроились в чайном павильоне для короткого отдыха, — формально вы не становитесь придворными чиновниками. Однако вам присваивается почётный титул Императорских приглашённых мастеров.

— Что этот титул даёт на практике? — уточнил отец, с явным интересом разглядывая архитектуру павильона.

— Немало, — секретарь сверился со своими записями. — Свободное перемещение по всем разрешённым территориям дворца без дополнительных пропусков, право присутствовать на некоторых церемониях, доступ в дворцовую библиотеку, право посещать императорские сады в отведённые часы, а также возможность принимать высокопоставленных чиновников в собственной резиденции, если у вас возникнет такая необходимость.

Мы с Сюем переглянулись, и наш сопровождающий с почтением кивнул.

— Впечатляющий список привилегий, — заметил я.

— Соответствующий оказанной вам чести, — коротко подтвердил Чжао Синь и снова заглянул в блокнот. — Теперь о вашем расписании. Вы успеете отдохнуть с дороги и пообедать. А уже завтра состоится ваша первая аудиенция у Его Императорского Величества.

— Так быстро? — не удержался отец. — Мне думалось, что ждать придётся гораздо дольше.

— Государь выразил особое желание встретиться с вами лично как можно скорее, — пояснил секретарь. — Не беспокойтесь, это будет не государственная церемония в парадном зале, а неформальная встреча. Государь примет вас как покровитель искусств, а не как правитель, принимающий послов. Однако и здесь есть свой строгий регламент. Вы пройдёте через внутренний сад к одному из жилых павильонов. После обмена приветствиями последует чайная церемония, на которой, полагаю, будут обсуждаться не столько технические детали заказа, сколько история ремесла и философия красоты.

— Значит, экзамен на знание хороших манер начинается уже завтра, — сказал я, взглянув на отца.

Василий Фридрихович в ответ лишь молча поправил манжету — жест, за которым, как я знал, скрывалось куда больше внутреннего напряжения, чем он позволял себе показать.

— Первая аудиенция — очень важное событие, господа. Ибо с этого момента, — добавил Чжао Синь, — вы будете считаться не просто иностранными гостями, а людьми, временно вошедшими в круг Императорского дома.

Обед подали в главном корпусе. На низком лакированном столе, застеленном белоснежной скатертью, появилась целая вереница блюд, каждое из которых мастер Пэн, судя по всему, явно продумал дипломатической точностью.

Здесь были и лёгкие закуски, вдохновлённые русской кухней, — что-то отдалённо напоминающее селёдку под шубой, хотя вместо привычной свёклы в ней угадывался местный корнеплод схожего оттенка. Был и суп, действительно похожий на борщ, но с тонким привкусом имбиря, который сразу выдавал его истинное происхождение.

А рядом с этими узнаваемыми блюдами стояли и совершенно незнакомые нам яства — утка, приготовленная так, что кожа хрустела при малейшем прикосновении палочек, паровые пельмени с начинкой, происхождение которой я так и не рискнул уточнять, и десерт из чего-то воздушного и сладкого, отдалённо напоминающего безе, но с явным цветочным послевкусием.

— Мастер Пэн хотел отдать дань уважения к вашей культуре, — пояснил Сюй, накладывая себе порцию утки, — но при этом напомнить, где именно вы находитесь. Тонкий баланс, на мой взгляд, ему удался.

— Удался в высшей степени, — согласился я, пробуя странноватый, но неожиданно приятный суп. — Хотя моя домоправительница, полагаю, оспорила бы название этого блюда как борща с пеной у рта.

Сюй усмехнулся — впервые за весь день позволив себе жест, не входивший в строгие рамки протокола.

— Знаете, — сказал он, откладывая палочки, — я впервые оказался здесь, в Запретном городе, много лет назад, когда сдавал императорский экзамен после выпуска из академии. Тогда это было особой привилегией — простому студенту редко доведётся пройти через эти ворота хотя бы раз в жизни. А сегодня я вернулся уже как мастер, сопровождающий других мастеров. Для меня большая честь снова осквернять своими подошвами эти священные камни.

— Осквернять? — переспросил отец с лёгким удивлением.

— Так у нас принято говорить о простых смертных, ступающих туда, куда веками входили лишь избранные, — пояснил Сюй с едва заметной самоиронией. — Скромность формулировки, а не буквальный смысл, Василий Фридрихович. Впрочем, для подданных Сына Неба, это место и правда священно.

Некоторое время мы ели молча, и я всё больше убеждался, что с поваром нам повезло. Зря Марья Ивановна так волновалась — ни намёка на червяков и тараканов в блюдах я не обнаружил.

— Расскажите, Александр Васильевич, — обратился ко мне Сюй, откладывая свою чашку с чаем, — каким вы нашли Запретный город? Первое впечатление часто самое честное.

Я задумался на секунду, подбирая слова.

— Словно я попал в другой мир, — сказал я честно. — Не в смысле красоты — красоту я оценить успел, и она поразительна. А в смысле самой логики устройства вещей. У нас в Петербурге власть и величие выражаются через открытость — широкие проспекты, огромные площади, всё на виду. Здесь же величие прячется за стенами, раскрывается постепенно, шаг за шагом, ворота за воротами, словно само пространство обучает тебя терпению и почтению, прежде чем позволит увидеть суть. Это совершенно другая философия власти, и, признаюсь, я только сейчас начинаю понимать, насколько большая работа мне предстоит, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к пониманию китайской души, не то что заслужить её доверие.

Сюй медленно кивнул, и на его лице отразилось нечто похожее на одобрение.

— Верно подмечено, Александр Васильевич. Наши традиции и менталитет действительно сильно отличаются от европейских и русских. Но люди, — он сделал паузу, — люди везде одинаковы в своих желаниях и стремлениях. Власть, признание, страх потерять достигнутое, зависть к чужому успеху — эти чувства не знают государственных границ.

Он произнёс это спокойно, почти буднично, разливая по чашкам новую порцию чая, — но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

Слова прозвучали не просто как отвлечённое философское наблюдение, а как нечто более личное, произнесённое с осторожностью человека, который знает больше, чем готов сказать напрямую.

Я промолчал, попивая чай и обдумывая услышанное. Кажется, жизнь при чужом императорском дворе обещала быть ничуть не спокойнее той, что я оставил дома.

За нами пришёл сам Хэ Чжэньго — не секретарь, не камердинер, а лично Великий церемониймейстер Императорского двора, что само по себе, как я успел усвоить за минувшие сутки, служило отдельным признаком важности предстоящей встречи.

— Государь ожидает вас в Павильоне Взращивания Сердца, — сообщил он через Сюя, пока мы шли по узкой, обсаженной старыми соснами дорожке, уводящей от нашего мастерского квартала в сторону императорских внутренних покоев. — Его Величество уже знаком с вами лично — вы встречались в России во время государственного визита. Поэтому сегодняшняя встреча не является церемонией знакомства. Это рабочая аудиенция. Тем не менее дворцовый этикет остаётся неизменным вне зависимости от степени личного расположения государя.

Я мысленно отметил эту тонкость — приятная новость, в сущности. Не нужно было волноваться о первом впечатлении — оно уже сложилось прежде, на нашей родной земле, где протокол был не в пример проще. Но, судя по тону церемониймейстера, облегчения от этого мне ждать не следовало.

Охрана, следовавшая за нами до этого момента на почтительном расстоянии, у поворота к внутренним покоям осталась позади, и теперь мы с отцом двигались в сопровождении лишь двух человек: Хэ Чжэньго и господина Сюя.

— Внутрь этой части комплекса допускаются исключительно лица, включённые в список, утверждённый лично государем, — пояснил Сюй, заметив, как я оглянулся, на оставшихся гвардейцев. — Список этот весьма короток.

Перед невысоким, но изящным павильоном с приподнятой крышей и решётчатыми окнами нас ожидала небольшая приёмная, где новый человек — представившийся как Сун Юаньцин, Главный камергер внутреннего двора, — коротко, но обстоятельно оглядел нас с отцом.

Он обошёл нас по кругу с видом портного, снимающего мерку для костюма.

— Моя задача иная — убедиться в соответствии дворцовому регламенту, — перевёл Сюй его речь. — Прошу передать сопровождающим все электронные устройства, любое личное оружие, и артефакты, если таковые имеются.

У меня с собой не было ничего подобного — я предусмотрительно оставил телефон в резиденции ещё утром, наученный вчерашними инструкциями Чжао Синя, — но отец, порывшийся в кармане пиджака, всё же извлёк оттуда маленький перочинный нож, с которым, как выяснилось, не расставался годами по давней ювелирной привычке. Нож без единого возражения перекочевал в руки Сун Юаньцина. Артефакты мы тоже заблаговременно оставили в сейфе.

— Благодарю, — сказал камергер и, убедившись в нашей полной безобидности для государя. — Когда откроются двери, вы проследуете за мной. Останавливайтесь только после моего поклона.

Двери распахнулись без единого скрипа, и мы вошли внутрь тем самым порядком, который нам заранее обозначили: первым — Сун Юаньцин, следом отец, затем я, и уже за нами — Хэ Чжэньго вместе с Сюем.

Павильон изнутри оказался куда скромнее, чем я успел себе вообразить после вчерашней прогулки по главным дворам дворца.

Никакого золота в избытке, никаких тронных возвышений — это была просторная, но уютная комната с невысоким потолком, деревянными балками тёмного, почти чёрного оттенка и мягким естественным светом, льющимся через решётчатые окна.

У дальней стены стоял массивный письменный стол, вырезанный из редчайшего цзытана — древесины, чья плотность и благородная тёмная патина не спутались бы ни с чем другим даже в полутьме. Вдоль стен тянулись полки со старинными фолиантами, а на низком столике у окна лежало несколько развёрнутых свитков с каллиграфией. На отдельной подставке, чуть в стороне от основного стола, я заметил простую тушечницу и несколько кистей разной толщины — предметы обихода, а не музейные экспонаты, судя по потёртым деревянным рукоятям.

Это был кабинет человека, привыкшего трудиться каждый день, а не демонстрировать роскошь редким посетителям.

Сам государь стоял у письменного стола, разглядывая небольшой нефритовый сосуд, который держал в руках так бережно, как я держал бы редкий драгоценный камень. Он не восседал на возвышении, не ждал нас в позе, требующей подобострастия, — и эта деталь, я понимал, была продумана столь же тщательно, как и всё остальное в этом дворце: простая рабочая поза хозяина означала и рабочий характер предстоящего разговора.

Когда мы приблизились на расстояние примерно в пять шагов, Сун Юаньцин остановился и склонился в глубоком поклоне. Мы с отцом синхронно последовали его примеру — не земным коутоу, которого, как заранее предупредил Сюй, от иностранных гостей монархия давно не требовала, а глубоким, уважительным наклоном, отработанным нами обоими до автоматизма за недели репетиций перед отъездом.

Государь ответил лёгким кивком головы.

Этот жест, простой на первый взгляд, читался безошибочно — мы уже знакомы, церемония приветствия здесь скорее дань традиции, чем необходимость.

— Рад снова видеть вас, — произнёс он, и голос его, звучный, ровный, тут же перевёл Сюй, стоявший чуть позади нас. — Добро пожаловать в Пекин, почтенные мастера.

Напряжение, копившееся во мне всё утро, наконец схлынуло — не полностью, но настолько, что дышать стало заметно легче.

— Прошу, — сказал государь, указывая на низкий стол с расставленными вокруг него подушками для сидения.

Рассадка тоже подчинялась строгому порядку: сам государь занял место во главе, отец — как старший мастер — расположился справа от него, я — слева. Чуть дальше устроились Сюй, ещё один незнакомый мне прежде человек, представленный как Мэн Чжисян, Великий хранитель сокровищницы, главный секретарь двора по имени Хуан Босюань и, разумеется, Хэ Чжэньго. Больше в комнате не осталось никого.

В первые десять минут не было сказано ни слова о делах — императорский чайный мастер, беззвучно появившийся из бокового прохода, разлил чай с той же выверенной грацией, какую я уже наблюдал у госпожи Тан в нашей резиденции.

Мы пили молча, следуя древней традиции, требующей сперва отдать должное самому ритуалу, а уже затем переходить к сути. Когда первая чашка была выпита, слуги так же бесшумно покинули павильон, и тяжёлые двери за ними закрылись с глухим, почти торжественным стуком.

Теперь в комнате остались только шестеро.

— Когда мы встретились в России, — заговорил государь, обращаясь сразу к нам обоим, а не к кому-то одному, — вы показали мне предметы, которые были прекрасны сами по себе. Изящная работа, безупречные камни, тонкая огранка. Всё это меня, разумеется, впечатлило.

Он сделал паузу, во время которой Сюй аккуратно, без единой запинки, переводил каждое слово.

— Но заинтересовало меня другое.

Государь протянул руку к небольшому лакированному ящичку, стоявшему на краю его рабочего стола, и достал оттуда предмет, при виде которого у меня перехватило дыхание.

Пасхальное яйцо — подлинное, старинное, начала прошлого века, судя по стилистике исполнения. Я узнал руку мгновенно. Тонкая эмалевая гильошировка, характерный подбор камней, авангардная для своего времени композиция — почерк Агафона Фаберже, моего младшего сына, чья страсть к цветным самоцветам и нетрадиционным решениям когда-то ставила в тупик даже меня.

Государь бережно раскрыл яйцо, и внутри, на скрытом механизме, развернул крошечные золотые крылья миниатюрный петушок — размером не больше ногтя, но исполненный с такой тонкостью, что каждое пёрышко ловило лившийся из окна свет. Птица медленно повернула головку, будто оглядываясь по сторонам, а затем, повинуясь дальнейшему ходу пружины, начала складывать крылья обратно.

— Механизм всё ещё работает, — заметил государь с явным удовольствием, наблюдая, как крошечная птица медленно складывает крылья. — Спустя больше, чем век…

Он закрыл яйцо и аккуратно вернул его в ящичек.

— Ваш Дом никогда не создавал просто драгоценности, — сказал он тихо. — Он создавал тайны.

Повисла короткая пауза. Сюй воспользовался ею и сделал глоток чая, чтобы промочить горло.

— Поэтому, — продолжил государь, — я не хочу заказывать у вас просто украшения. Я хочу доверить вам создать историю.

По его знаку Мэн Чжисян поднялся и коротко хлопнул в ладоши. Дверь в боковой стене приоткрылась, и двое слуг внесли в комнату пять продолговатых лакированных футляров, разместив их на низком столике перед государем с почти что хирургической аккуратностью.

— Китай живёт благодаря пяти вечным началам, — произнёс государь, обводя взглядом футляры перед собой. — Они не существуют отдельно друг от друга. Каждое рождает следующее. Каждое ограничивает другое. Пока сохраняется равновесие между ними — существует Поднебесная.

Он сам открыл первый футляр.

Внутри на тёмном бархате лежал крупный необработанный алмаз глубокого тёмно-жёлтого оттенка и удивительной чистоты — я невольно прикинул его вес на глаз и присвистнул бы, не будь мы сейчас в кабинете самого императора.

— Стихия воздуха, — произнёс Сюй вслед за государем, когда тот коснулся камня кончиками пальцев. — Его золотистое сияние напоминает солнечный свет, пронизывающий небо.

Второй футляр открылся, явив сапфир невероятной чистоты и глубокого синего оттенка, словно в камне застыла сама морская пучина.

— Вода.

В третьем лежал изумруд насыщенного травянистого зелёного цвета — по одному только виду камня я мог сказать, что подобная чистота встречается едва ли раз в поколение.

— Земля.

В чертвёртом футляре оказался рубин цвета легендарной «голубиной крови», о которой ювелиры обычно говорят с придыханием, а видят её живьём считаные разы за карьеру.

— Огонь.

Последний футляр оказался длиннее остальных, и вместо камня в нём лежал скромный, ничем не примечательный на первый взгляд фрагмент старой древесины — с сохранившимися следами коры, неровный и тёмный.

— Дерево хуанхуали, — пояснил государь через Сюя, бережно поднимая фрагмент двумя руками. — Многие за пределами Китая говорят лишь о четырёх стихиях. Но дерево — это жизнь, рост и обновление. Без него остальные силы становятся бесплодными.

Сюй, стоявший чуть позади нас, тихо наклонился и добавил вполголоса, специально для нас с отцом:

— Это хуанхуали, знаменитый хайнаньский жёлтый сандал. Одна из самых ценных пород древесины в традиционной культуре, наравне с цзытаном, из которого сделан рабочий стол государя. Из хуанхуали изготавливали мебель для императорских дворцов эпох Мин и ранней Цин, ритуальные предметы, вещи для членов императорской семьи. Это дерево ценят не только за редкость, но и за тёплый золотисто-медовый цвет, тонкий аромат, удивительную стабильность и выразительный природный рисунок волокон. При этом необработанный фрагмент выглядит настолько скромно, что непосвящённый человек примет его за обычную деревяшку. Лишь истинный мастер сразу распознает в нём один из редчайших материалов на земле…

Государь терпеливо дождался окончания речи Сюя.

— Это дерево росло почти семь столетий, — сказал он, и наш сопровождающий продолжил переводить. — Его срубили не ради моего заказа, нет. Оно погибло во время великой бури в императорском заповеднике на острове Хайнань. С тех пор фрагмент хранился в сокровищнице Дома как дар Неба.

Он сделал паузу, аккуратно возвращая фрагмент дерева на бархат футляра.

— Для нас дерево — не просто источник тепла. Это начало роста, памяти и продолжения жизни.

Мэн Чжисян тем временем развернул на столе шёлковый свиток, на котором были изображены пять кругов, соединённых тонкими линиями в замкнутую систему.

— Я прошу вас исполнить одно условие, которое нельзя нарушить, — произнёс государь, беря в руки тонкую кисть. — Ни один из этих материалов не должен принадлежать только одному из трёх произведений.

Он провёл кистью три линии через рисунок, разделяя каждый круг натрое.

— Каждый камень и этот кусок дерева должны быть разделены на три части. Каждый из трёх артефактов должен содержать частицу каждого первозданного материала.

Он посмотрел сначала на отца, затем на меня.

— Когда мои потомки через многие поколения разделят эти реликвии, они должны знать: невозможно обладать одной из них, не разделяя происхождения с двумя другими.

Государь чуть улыбнулся, впервые за всю аудиенцию позволив себе жест, не входящий в строгие рамки протокола.

— Изумруд один. Рубин один. Сапфир один. Алмаз один. Дерево одно. Но после того, как вы разделите их, каждая часть сохранит память о целом. Так устроена семья.

Я почувствовал, как внутри у меня одновременно поднимается азарт и что-то очень похожее на священный трепет — редкое сочетание, которое прежде мне доводилось испытывать разве что перед чёрным алмазом Дяди Кости, только теперь масштаб задачи вырос на порядок.

— Три регалии Императорского дома, — продолжил государь. — Для меня самого как императора, для императрицы и для наследного принца. Идеи для каждого артефакта должны предложить вы. Единственное условие — в каждом из трёх изделий должны присутствовать материалы из всех пяти шкатулок, и в каждом должны собраться все пять стихий разом.

Мэн Чжисян осторожно добавил, слегка склонив голову:

— Согласно распоряжению Его Величества, разделение материалов будет выполнено только в вашем личном присутствии. Ни один придворный мастер не имеет права коснуться их инструментом.

Государь кивнул.

— Первый удар по каждому камню нанесёте вы сами, — сказал он. — С этого мгновения они перестанут быть сокровищами природы и станут частью истории нашего Дома.

Я обменялся коротким взглядом с отцом — и по его лицу понял, что мы подумали об одном и том же.

Отец, не дожидаясь моего слова, чуть подался вперёд и заговорил, выбирая формулировки:

— Ваше Величество, — начал он, и Сюй тут же взялся переводить, — как мастер, я бы пока не рекомендовал приступать к разделению драгоценных материалов. Прежде необходимо ясное понимание концепции всех трёх артефактов. Позвольте нам сперва предложить варианты, изобразить их на эскизах и представить на ваше рассмотрение. И лишь получив высочайшее дозволение, мы приступим к работе с камнями и деревом.

Государь выслушал перевод внимательно, не перебивая, а затем кивнул с явным одобрением.

— Разумная предосторожность, — согласился он. — Сперва эскизы, затем дозволение, и лишь после этого — инструмент. Я ожидал именно такого ответа от мастеров вашего уровня. Но я хотел, чтобы вы увидели материалы сразу — своими глазами, не по описанию.

Я смотрел на разложенные передо мной пять сокровищ — и, ещё не коснувшись ни одного из них, уже чувствовал ту особую, знакомую тяжесть в воздухе, какая исходит только от камней, обладающих настоящей, неподдельной силой.

Каждый из пяти предметов на этом столе стоил больше, чем весь наш годовой оборот в Петербурге, вместе взятый, — и это не считая их магической природы, о которой я пока мог только догадываться.

Аудиенция подошла к концу вскоре после того, как условия были обозначены. Государь поднялся первым, дав понять, что разговор на сегодня завершён, и мы с отцом, соблюдая весь положенный этикет, покинули павильон в том же порядке, в каком входили, — только теперь в обратной последовательности.

Мы молчали на протяжении всей дороги через внутренние дворы. Даже Хэ Чжэньго, обычно словоохотливый в своей размеренной, придворной манере, на этот раз не проронил ни звука.

Лишь когда за нами закрылись ворота нашего сыхэюаня и мы оказались в относительном уединении внутреннего двора, отец, наконец, выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Ну, Саша, — сказал он тихо, — вот тебе и китайская командировка.

— Ага, легче некуда, — отозвался я, всё ещё пытаясь уложить в голове масштаб задачи. — Три императорские регалии-артефакта. Пять стихий в каждой. Материалы, которые нельзя разделить, не разделив вместе с ними судьбу целой династии. Помнится, чёрный алмаз Дяди Кости казался мне непосильной задачей. Теперь я вспоминаю о нём почти с ностальгией.

Сюй, шедший чуть позади, догнал нас у входа в мастерскую и остановился, ожидая, пока мы закончим обмениваться первыми впечатлениями.

— Господин Сюй, — сказал я, поворачиваясь к нему, — кажется, мне понадобится очень много ваших консультаций в ближайшие дни. Причём не по этикету, а по вещам куда более глубоким — по символике, по философии, по тому, как вообще подступиться к задаче такого масштаба, не оскорбив традиции неловким европейским решением.

Сюй едва заметно улыбнулся — улыбкой, за которой, как я уже успел выучить, скрывалось искреннее удовольствие человека, чьи знания, наконец, оказались по-настоящему востребованы.

— Я в вашем полном распоряжении, Александр Васильевич, — сказал он. — Полагаю, начинать нужно немедленно. У нас с вами впереди немало бессонных ночей, и, боюсь, на этот раз причиной будет не строптивый камень, а куда более тонкая материя. Смысл, который должен нести каждый элемент…

К полудню следующего дня мастерская выглядела так, словно в ней одновременно пытались работать три разных ювелирных дома.

На одном столе лежали мои эскизы. На втором Василий разложил расчёты механизмов и длинную ленту с выписанными размерами. Третий полностью занял господин Сюй — перед ним громоздились книги, свитки, фотографии музейных предметов и несколько справочников на китайском языке.

Даже странно, что для понимания пяти простых начал потребовалось столько бумаги.

— Начнём ещё раз, — сказал я, пододвигая к себе чистый лист. — Дерево порождает огонь. Огонь порождает землю. Земля порождает металл. Металл порождает воду. Вода питает дерево.

— Верно, — кивнул Сюй.

— Значит, последовательность понятна.

— Последовательность — да.

Я поднял на него глаза.

— Но?

— Но вы произнесли это так, будто заучили порядок сборки механизма.

— А разве мы не механизм собираемся делать?

Сюй терпеливо сложил руки перед собой.

— Механизм. Но его будут рассматривать не как учебное пособие по У-син. Государь поручил вам создать три вещи для своей семьи. В них должно быть не только правильное движение элементов, но и правильное отношение людей к этому движению.

Вот за что я всегда ценил хороших специалистов: они умели дать понять, что ты ничего не понял, не произнеся этого вслух.

Отец хмыкнул, не отрываясь от расчётов.

— Саша, господин Сюй пытается сказать, что ты опять торопишься.

— Я не тороплюсь. Я работаю в условиях ограниченного времени.

— Это и называется «торопишься».

Я проигнорировал выпад и вернулся к листу.

Император дал нам несколько дней на подготовку концепций. Точной даты следующей аудиенции пока не назначили, но Хэ Чжэньго предупредил, что государь не любит долго ждать. Оставалось понять, чего именно от нас ожидали.

С материалами тоже всё было не так просто. В европейской артефакторике жёлтый алмаз относился к воздуху. Сапфир — к воде, изумруд — к земле, рубин — к огню. Дерево хуанхуали представляло собственную стихию.

Пять материалов. Пять сил.

Но китайская система не знала воздуха как самостоятельного элемента. Зато в ней присутствовал металл, для которого государь не предоставил отдельного камня. Нам пришлось балансировать на стыке двух систем при создании всех трёх артефактов.

— Предположим, корпус из белого золота и платины станет металлом, — сказал я. — Тогда жёлтый алмаз можно использовать не как отдельную сферу, а как источник света. Или как часть центральной фигуры.

— Можно, — согласился отец. — Но государь потребовал разделить каждый материал между тремя изделиями. Значит, алмаз должен играть роль в каждом.

— Он и будет играть. Магическую, а не символическую.

Сюй покачал головой.

— Для вас это разные вещи?

— Разумеется.

— Для государя — не уверен.

Я отложил карандаш.

— Господин Сюй, если мы станем искать отдельный смысл для каждой технической детали, то закончим примерно через три года. А у нас есть всего несколько месяцев на три сложнейших артефакта.

— Поэтому я и советую сперва понять общий смысл, — невозмутимо отозвался наш проводник. — Тогда отдельные решения займут меньше времени.

Логика в его словах была. Именно это и раздражало.

Я поднялся и подошёл к большому мольберту, куда прикрепил три чистых листа. Над первым написал: «Император». Над вторым: «Императрица». Над третьим: «Наследник».

— Хорошо. Начнём не с элементов. Начнём с людей. Что должен выражать предмет для государя?

Сюй не ответил сразу.

— Это зависит от того, каким человеком вы его увидели.

— Собранным. Внимательным. Очень уверенным.

— Ещё?

Я вспомнил, как император держал старинное яйцо работы Агафона. Не как коллекционер, оценивающий ценную диковинку, а как человек, знающий личную историю вещи.

— Он ценит преемственность, — сказал я. — Любит механизмы и скрытые смыслы. И, быть может, сюрпризы.

— Уже гораздо лучше, — улыбнулся Сюй.

Я быстро набросал круговое основание.

— Настольный предмет. Не печать власти, чтобы не вмешиваться в государственную символику. Скорее, философская композиция. Пять элементов движутся по заданному циклу. В центре — дракон.

— Почему дракон?

— Потому что это символ императора.

— Это ответ иностранца, — вздохнул Сюй.

Я посмотрел на него в упор.

— А каким должен быть ответ китайца?

Сюй усмехнулся.

— Смотря какой дракон, Александр Васильевич. Дракон дождя, дракон реки, небесный дракон, дракон императорского достоинства — это не одна и та же фигура. Кроме того, значение имеет его поза, направление движения, количество когтей и предмет, который он держит. Вы же помните наши прошлые уроки?

Я вздохнул и стёр первую фигуру.

— Хорошо. Императорский дракон с пятью когтями в центре композиции.

— И что он делает? — не унимался Сюй.

— Управляет элементами.

Сюй чуть заметно поморщился. Я сделал вид, что этого не заметил.

В конце концов, заказ поручили ювелирам, а не профессору-востоковеду. Моя задача заключалась в том, чтобы выслушать специалиста, а затем создать вещь, которую до нас при императорском дворе никто не видел.

Да, поначалу мне показалось, что драконов и без того во дворце многовато. Но подданные Сына Неба и он сам настолько их любили, что, казалось, были готовы окружать себя ими ещё больше и больше…

— Дракон будет приводить сферы в движение, — продолжил я, раскрывая свой замысел. — Под его лапой расположим активирующий камень с управляющим контуром. При повороте основания он запустит механизм, и элементы начнут проходить перед драконом в порядке порождения.

Отец оторвался от расчётов и подошёл к мольберту.

— Если делать пять сфер высотой хотя бы по три сантиметра, основание получится слишком широким.

— Не обязательно располагать их на одной орбите.

— Две орбиты усложнят передачу.

— Зато дадут объём, — возразил я.

Василий взял второй карандаш и рядом с моим рисунком быстро набросал схему в разрезе.

— Можно сделать подвижный барабан внутри хрустального корпуса. Сферы будут подниматься по скрытым направляющим и последовательно появляться перед драконом…

Я присмотрелся. Решение было хорошим.

— Высота около тридцати сантиметров, — сказал я. — Основа из цельного хрусталя, внутри платиновый каркас. При повороте нижнего кольца барабан начинает движение. Снаружи механики не будет видно.

— Если мы найдём хрусталь нужной чистоты, — заметил отец.

— Найдём. Это же императорская сокровищница, а не лавка на Апрашке.

— Даже в императорской сокровищнице кристаллы не вырастают до нужных размеров по твоему заказу, — покачал головой отец.

Сюй подошёл к эскизу.

— Вы уже решили, что государь должен управлять миром с помощью самоцвета?

— Пока это техническая схема.

— Именно поэтому я спрашиваю сейчас.

Я положил карандаш на край мольберта.

— Господин Сюй, мы покажем государю три концепции, а не готовые изделия. Если образ покажется ему неверным, он, полагаю, скажет. Ведь для этого и существует этап согласования.

Переводчик несколько секунд рассматривал дракона.

— Разумеется, Александр Васильевич, — ответил он наконец. — Государь скажет.

Почему-то это прозвучало не как согласие. А я в упор не мог понять, что же именно не нравилось нашему сопровождающему.

Через несколько дней мастерская преобразилась. Мы с отцом заняли два верстака и перешли от разговоров к работе. Пусть речь пока шла только о концепциях, показывать императору одни лишь рисунки было бы несерьёзно.

Для Печати я взял латунь, стекло и несколько дешёвых камней из предоставленных нам учебных запасов. Рубин заменил гранатом, сапфир — окрашенным кварцем, изумруд — зелёным турмалином. Вместо драгоценного жёлтого алмаза я использовал обычный цитрин.

Хуанхуали мы трогать не стали — даже небольшие обрезки этой древесины стоили дорого. В макете его изображал кусочек груши, который принёс один из слуг.

— Передача заедает, — проворчал Василий.

Он медленно поворачивал нижнее кольцо наспех выточенного механизма. Внутренний барабан поднял красную сферу, опустил её и начал выводить зелёную. На середине движения направляющая дрогнула.

Зелёный камень замер, не дойдя до нужной точки.

— Вижу.

Я поддел боковую крышку тонким инструментом и открыл технический люк.

— Вторая каретка тяжелее.

— На четыре десятых грамма.

— Для такого плеча достаточно.

Я заменил противовес. Отец снова повернул основание. На этот раз сферы прошли полный круг без остановки.

Выглядело эффектно. Особенно когда дракон поворачивал голову вслед за движением сфер.

— А это обязательно? — спросил отец.

— Что именно?

— Чтобы он следил за каждым элементом.

— Мне показалось, так композиция выглядит более живой, — пожал плечами я.

— Она ведь и без того движется…

Я посмотрел на макет.

Маленький латунный дракон сидел в центре хрустального цилиндра. Когда перед ним появлялась очередная сфера, скрытая тяга поворачивала голову фигуры. Самоцвет под правой лапой вспыхивал соответствующим цветом, а лапа едва заметно опускалась, словно приказывала механизму продолжать.

— Он управляет циклом, — сказал я. — Должно быть видно, что движение не случайно.

Отец пожал плечами.

— Технически всё понятно.

— Вот именно.

— Но я не сказал, что это хорошо.

Я отложил инструмент.

— И ты туда же?

— Нет. Просто тебе уже дважды задали один вопрос. Сюй спросил, что делает дракон. Теперь спросил я.

— И я дважды ответил. Управляет движением стихий.

— Тогда будем надеяться, что государю понравится твой ответ.

Василий вернулся к своему столу, где собирал механизм будущего Сада Феникса.

С этим изделием всё складывалось проще. Во всяком случае, пока.

Белый овальный ларец раскрывался на две половины. Из внутренней платформы поднимались четыре сектора миниатюрного сада, каждый соответствовал времени года. Над ними расправлял крылья механический феникс.

Мы ещё не решили, каким образом распределить материалы, но общая конструкция выглядела убедительно.

Я подошёл к его макету и осторожно нажал на скрытую защёлку. Ларец раскрылся. Четыре сектора поднялись, а бронзовая птица развернула крылья.

— Феникс для императрицы, дракон для императора, — сказал я. — Здесь сложно ошибиться.

Читавший у окна Сюй поднял голову.

— Феникс действительно связан с императрицей. Но это не означает, что любое его изображение будет правильным.

— Он раскрывает крылья над садом. Что здесь может быть неправильного? — удивился я.

— Например, то, почему сад существует только под ним.

— Внутри ларца недостаточно места, чтобы расположить его сбоку.

Отец рассмеялся, но Сюй даже не улыбнулся.

— Я говорю о смысле, Александр Васильевич.

— А я — пока о макете.

— В этом и заключается наше разногласие, — вздохнул китаец.

Я прикрыл ларец.

Третий предмет давался тяжелее всего. Украшение для наследника не должно было выглядеть уменьшенной копией взрослых регалий. Молодому человеку предстояло занять престол, и вещь обязана была говорить о будущем, а не только о его происхождении.

Я предложил подвеску, которая при раскрытии превращалась в армиллярную сферу. Пять частиц первозданных материалов двигались по отдельным орбитам, ни разу не сталкиваясь. Один раз за полный цикл они выстраивались на одной оси.

— Красиво, — признал отец, рассматривая чертёж. — Но пока это игрушка для астронома.

— Философская игрушка.

— Ну, это сразу всё меняет, — не удержался он.

— Наследник должен видеть, что разные силы способны двигаться рядом, не уничтожая друг друга.

Сюй отложил книгу.

— А почему они не сталкиваются?

— Потому что их движение рассчитано, господин Сюй.

— Значит, гармонию для него заранее создал мастер.

Я раздражённо постучал карандашом по столу.

— Если мы сделаем так, чтобы сферы сталкивались, подвеска развалится.

— Я не предлагаю разрушать механизм, Александр Васильевич. Я спрашиваю, чему он должен научить владельца.

— Тому, что каждая сила занимает своё место в мире.

— Очень удобная мысль для придворных, которые хотят навсегда закрепить за каждым человеком его место, — усмехнулся Сюй.

— Вы полагаете, наследнику не понравится такая идея? — спросил отец.

— Я не знаком с его императорским высочеством настолько близко, чтобы отвечать за него. Но при дворе нет символов, существующих вне политики. Особенно если символ предназначен для будущего государя.

Я посмотрел на три макета.

Дракон управлял стихиями. Феникс возвышался над четырьмя сезонами. Орбиты наследника двигались по маршруту, который мы определили за него.

Всё выглядело логично и безупречно для глаза русского мастера. И всё же в словах Сюя сквозила неприятная общая закономерность.

— Что предлагаете? — спросил я.

— Пока ничего. Вы просили помочь понять китайские смыслы. Я указываю места, где ваши решения могут быть истолкованы иначе, чем вы ожидаете.

К императору нас вызвали следующим утром.

Хэ Чжэньго появился в резиденции сразу после завтрака и сообщил, что Его Императорское Величество готов принять нас через два часа. Макеты следовало доставить в Павильон Небесной Ясности.

Название звучало обнадёживающе. Ясность нам сейчас не помешала бы.

Макеты упаковали в три обитых шёлком ящика. Слуги понесли их с такой осторожностью, словно внутри уже находились настоящие реликвии, а не латунь, стекло и куски грушевой древесины.

В павильоне нас ждали те же люди, что присутствовали на первой закрытой аудиенции: император, Мэн Чжисян, Хуан Босюань и несколько молчаливых придворных. На этот раз к ним присоединилась женщина лет пятидесяти в тёмном платье европейского кроя, но с традиционной китайской вышивкой по вороту.

Сюй тихо сообщил, что это была госпожа Вэнь Жулань — хранительница личной коллекции императорской семьи.

После обязательного чая государь позволил приступить, и я начал с Печати.

Слуги сняли крышку первого ящика и установили макет на низкий стол. На фоне резного дерева латунь выглядела простовато, но механизм работал, а воображение у присутствующих имелось.

— Ваше Императорское Величество, — начал я, — этот предмет не является государственной печатью и не воспроизводит ни одну из действующих регалий. Это личная настольная композиция, посвящённая равновесию пяти начал.

Император коротко кивнул, и я повернул нижнее кольцо.

Внутренний барабан пришёл в движение. Перед драконом поднялась деревянная сфера. Самоцвет под лапой фигуры вспыхнул зелёным. Дракон повернул голову, лапа опустилась — и сфера ушла вниз, уступая место красной.

Огонь сменился землёй. Затем появился металл. После него — вода.

Золотистый цитрин освещал цикл изнутри, изображая силу жёлтого алмаза.

Механизм отработал чисто.

Император внимательно наблюдал за поведением артефакта. Хранительница коллекции едва заметно подалась вперёд, разглядывая скрытые направляющие. Хуан Босюань что-то записал на узкой полоске бумаги.

Ни одной явной отрицательной реакции.

Я закончил объяснение:

— Дракон представляет государя. Под его наблюдением элементы проходят правильный цикл, каждый рождает следующий и занимает предназначенное место. Самоцвет в его лапе служит управляющим центром. В окончательном изделии основание будет выполнено из горного хрусталя, несущая конструкция — из платины и белого золота. Механизм останется полностью скрытым.

Сюй перевёл мои слова, и неожиданно в павильоне стало очень тихо.

Император не смотрел ни на меня, ни на переводчика. Его внимание оставалось приковано к дракону.

— Запустите ещё раз, — сказал он.

Я повернул кольцо, и сферы снова начали движение.

Государь проследил за всем циклом, потом велел запустить снова и неожиданно остановил механизм на середине.

Перед драконом находилась красная сфера. Лапа фигуры замерла над управляющим самоцветом, а голова была повёрнута к огню.

Император поднялся и подошёл к столу. Он не касался макета, но несколько секунд рассматривал его сверху, потом сбоку.

— Кто заставляет сферы двигаться? — спросил государь.

— Дракон, Ваше Величество, — ответил я. — Его самоцвет связан с управляющим контуром.

— И если дракон отпустит камень, движение остановится?

— Да. В готовом артефакте можно предусмотреть инерционный цикл, но основной принцип именно таков.

Император перевёл взгляд на меня.

— Значит, ваш дракон должен непрерывно следить за каждой силой. Указывать ей место. Приказывать появиться и исчезнуть.

Формально он всё понял правильно. Но почему-то это меня не обрадовало.

— Насколько мне известно, государь отвечает за равновесие Поднебесной, — сказал я осторожно.

Сюй перевёл мои слова. Император снова посмотрел на макет.

— Скажите, мастер Фаберже, почему ваш дракон так боится, что мир остановится без его усилия?

Вопрос прозвучал спокойно, но легче от этого не стало. Я открыл рот и не нашёл ответа, который не повторял бы уже сказанное.

Государь не торопил. Василий стоял рядом, сохраняя невозмутимое лицо. Сюй смотрел на макет. Даже придворные не позволили себе обменяться взглядами.

— Я полагал, — произнёс я наконец, — что движение элементов должно выражать ответственность государя за порядок.

— Ответственность, — согласился император. — Но сейчас вы показали мне страх утратить управление.

Он вернулся на своё место.

— Идея красивая, господин Фаберже. Но, боюсь, этот замысел мне не подходит.

Я поклонился.

— Благодарю за прямоту, Ваше Величество. Мы подготовим другой вариант.

Император едва заметно кивнул.

— Покажите остальные.

Сад Феникса вызвал у него больше интереса. Государыня на презентации не присутствовала, поэтому окончательного решения государь принимать не стал. Он долго рассматривал механизм раскрытия, задал несколько вопросов о белой эмали и попросил оставить место для деталей, связанных с личным садом императрицы.

Однако замечание всё же последовало.

— Феникс прекрасен, — сказал император. — Но пока сад под ним существует только затем, чтобы подчеркнуть его красоту.

Третий макет — подвеску наследника — государь изучал дольше всего. Механизм ему понравился.

— Кто настраивает движение? — спросил он.

— Мастер при сборке.

— А владелец?

— Заводит механизм.

Император закрыл подвеску и положил её на шёлк.

— Значит, гармонию для моего сына заранее создал другой человек. Ему остаётся только привести её в движение.

В этот раз я уже не пытался спорить.

— Мы переработаем концепцию, Ваше Величество.

— Переработайте, — согласился государь. — Ваши произведения прекрасны, и я вижу, что вы со всем старанием подходите к тому, чтобы порадовать меня. И я пригласил вас именно потому, что вы умеете создавать невозможное. Понимаю, что Поднебесная для вас — мир чуждый. Однако надеюсь, что вы сможете приблизиться к пониманию концепции власти в Запретном городе.

Ничего оскорбительного он не сказал, и всё же я бы предпочёл получить удар под дых стихией земли.

Аудиенция завершилась. Император не назначил нового срока, но распорядился предоставить нам доступ к Императорским мастерским и коллекциям, которые сочтёт нужными госпожа Вэнь.

До резиденции мы дошли молча.

Хэ Чжэньго проводил нас до внутренних ворот и оставил без привычных напутствий. Слуги унесли ящики в мастерскую. Сюй хотел последовать за ними, но я остановил его.

— Господин Сюй, останьтесь.

Мы расположились в небольшом кабинете, где обсуждали первые эскизы. На столе ещё лежали книги и свитки. Драконы, фениксы, схемы пяти превращений… Всё то, что я якобы изучил.

Отец налил нам троим чаю. Себе добавил что-то из маленькой фляжки, которую предусмотрительно привёз из Петербурга.

— Мне тоже, — попросил я.

— Тебе — чай.

— Почему?

— Потому что кто-то должен думать над новыми концепциями.

— А ты?

— А я буду думать над тем, как их воплотить в жизнь, когда ты, наконец, перестанешь мерить китайских императоров по русским лекалам.

Сюй опустил глаза в чашку, плечи у него подозрительно дрогнули.

— Смейтесь, — разрешил я. — Имеете полное право.

— Я не смеюсь, Александр Васильевич.

— Ну конечно.

Злость постепенно уходила. Оставалось раздражение на самого себя — куда менее приятное, зато гораздо более полезное.

Сюй оказался прав — я слишком поторопился. Взял знакомые символы, разложил по удобным ячейкам и заставил работать по правилам, которые понимал. Дракон стал управляющим контуром. Феникс — центральной фигурой. Наследник — пользователем готовой системы.

Три технически разумных решения. Во многом я опирался на опыт работы для императорского конкурса.

Но чего я не учёл, так это того, что на конкурсе мы делали дар от российской стороны, и некоторые смысловые погрешности могли списать на культурные различия. Тогда это был просто красивый подарок. Но сейчас мы должны были создать артефакты, полностью соответствующие местной философии.

— Хорошо, — сказал я. — Объясните, где именно я ошибся.

Сюй опустился за стол.

— Если бы я мог дать вам три правильных формулы, государю не понадобились бы Фаберже. Он заказал бы вещи у придворных мастеров.

Примерно то же самое я вчера подумал сам. Теперь мысль почему-то не казалась такой убедительной.

— Тогда объясните хотя бы первую ошибку.

— Вы поставили дракона в центр, но не сделали его центром. Он у вас самый занятый слуга в композиции. Следит за каждой сферой, поворачивает голову, нажимает на самоцвет. Стоит ему остановиться — и мир замирает.

— Так работает механизм.

— Именно. Вы подчинили смысл устройству, хотя должны были сделать наоборот.

Отец отпил из чашки.

— Значит, дракон не должен двигаться.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

Сюй улыбнулся.

— Я подумал, что иногда неподвижность требует большей силы, чем движение.

Я встал и прошёлся по кабинету.

Неподвижный дракон. Тогда кто приводит в действие элементы? Сам механизм, разумеется. Но зритель не должен видеть в нём слугу государя. Мир движется по собственному закону, а дракон сохраняет равновесие…

Уже лучше.

Однако это всё ещё была только техническая перестановка.

— Почему император не сказал прямо, чего хочет? — спросил я.

— Возможно, потому что он хочет увидеть, способны ли вы это понять.

В дверь тихо постучали. На пороге появился Ван Дэмин с длинным кремовым конвертом на подносе.

— Прошу прощения, господа. Для вас пришло послание из Протокольного управления.

Я вскрыл конверт. Внутри лежало официальное разрешение на посещение Императорских мастерских и короткая записка от Хэ Чжэньго. Нас ожидали завтра в девять утра.

Внизу было приписано ещё одно имя — Лян Цзянь, глава Императорских ювелирных мастерских. Сюй прочитал и заметно посерьёзнел.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Лично — нет. Но о нём знает каждый, кто хотя бы немного интересуется современным китайским искусством. Великий мастер. Очень традиционный. И очень влиятельный.

— И очень рад приезду иностранных конкурентов? — предположил отец.

Сюй посмотрел на него и тяжело вздохнул.

— Боюсь, Василий Фридрихович, слово «рад» здесь будет не самым точным переводом.

Я снова взглянул на приглашение.

Итак, сегодня император показал мне, что я ни черта не понимаю в китайской культуре. Завтра лучший мастер Поднебесной должен был объяснить, что я не понимаю ещё и собственного ремесла.

Поездка становилась всё интереснее.

К Главной императорской мастерской нас привезли без четверти девять, и ровно через пятнадцать минут ворота открылись.

За ними оказался не дворец ремесла, который я успел себе вообразить, а длинный комплекс простеньких невысоких зданий с черепичными крышами. Между корпусами тянулись крытые галереи, во дворах стояли чаны с водой, каменные столы и жаровни.

У входа нас ждали двенадцать человек. Впереди стоял сухой пожилой китаец в тёмно-синем халате без единого украшения. Волосы его были собраны на затылке, руки спрятаны в широких рукавах, а выражение лица нельзя было назвать дружелюбным.

— Старший мастер Лян Цзянь, — представил его Сюй.

Лян поклонился ровно настолько, насколько требовал наш статус. Мы ответили тем же.

— Императорская мастерская приветствует мастеров из дома Фаберже, — перевёл Сюй. — Старший мастер Лян надеется, что знакомство окажется полезным.

— Мы тоже на это надеемся, — ответил отец. — И уверены, что нам есть чему научиться у коллег из Поднебесной.

Лян выслушал перевод и повёл нас вдоль строя.

Мастеров он представлял по старшинству. Резчик по камню господин У, эмальер госпожа Чэнь, литейщик господин Бао, мастер лаковых работ господин Фань. Каждый делал шаг вперёд, кланялся и возвращался на место.

Последним вперёд вышел мужчина лет сорока с мягкими чертами и внимательными глазами.

— Цяо Жэнь, заместитель старшего мастера, — сказал Сюй.

Цяо поклонился.

— Для нас большая честь увидеть работу прославленного русского дома, — произнёс он через переводчика. — Я изучал фотографии ваших императорских яиц. Особенно изделие с поездом. Уместить такой механизм в столь малом объёме — прекрасная дерзость.

Это была первая фраза за утро, в которой я услышал что-то, похожее на искренний комплимент.

— Фотографии плохо передают устройство, — сказал я. — Если позволят обстоятельства, я покажу вам наши расчёты.

— А я с радостью покажу то, чего не бывает на фотографиях китайских изделий.

Лян слегка повернул голову к заместителю. Всего на полпальца, но Цяо сразу замолчал.

— Старший мастер предлагает начать осмотр, — сообщил Сюй.

Нас провели через четыре корпуса. В первом резали камень. Работали в основном вручную, однако рядом с привычными станками я увидел установки с артефактными приводами: тонкие иглы ходили по заданной линии без малейшего бокового биения. Во втором корпусе делали перегородчатую эмаль. Медные ленты изгибали щипцами и ставили на основу так плотно, что между соседними ячейками не прошёл бы волос.

Я задержался возле блюда с незавершённым рисунком облаков.

— Перегородки припаяны до нанесения первого слоя? — спросил я.

Госпожа Чэнь ответила. Сюй перевёл:

— Не припаяны. Посажены на состав из серебряной пыли и растительного клея. При первом обжиге клей уходит, серебро соединяется с основой.

— Тогда их должно вести, — предположил я.

— Если мастер торопится.

Госпожа Чэнь сказала это без улыбки. Отец кашлянул в кулак.

— Здесь тебе понравится, Саша, — заметил он по-русски. — Люди приветливые.

— Зато говорят по существу.

Лян уже шёл дальше, не проверяя, следуем ли мы за ним.

В третьем корпусе работали с нефритом. В четвёртом собирали механизмы — и там я окончательно забыл о прежнем раздражении.

На длинном столе лежала разобранная музыкальная шкатулка: бронзовый цилиндр был не крупнее моего пальца, а гребёнка имела четыре десятка язычков. Рядом мастер в круглых очках подгонял крошечный кулачок из закалённой стали.

Я попросил разрешения взять деталь. Мастер посмотрел на Ляна. Тот выдержал паузу и кивнул.

Кулачок оказался выведен почти идеально. Рабочая поверхность была отполирована, отверстие посажено без люфта. Я покрутил деталь между пальцами и вернул.

— Прекрасная работа.

— Старший мастер спрашивает, ожидали ли вы увидеть худшую, — перевёл Сюй.

— Нет. Поэтому и сказал, что работа прекрасная.

Лян ответил прежде, чем Сюй закончил перевод.

— Он говорит, хорошая работа не нуждается в том, чтобы приезжий человек подтвердил её качество.

— Тогда зачем же он показывает нам мастерскую? — парировал я.

Сюй посмотрел на меня с выражением человека, которому внезапно предложили пройти по минному полю первым.

Цяо негромко рассмеялся и что-то сказал. Напряжение слегка ослабло, но я оставался начеку.

— Господин Цяо говорит, что старший мастер показывает не качество, а возможности, — перевёл Сюй. — Чтобы мы не потратили два дня, изобретая то, что здесь делают двести лет.

— Что ж, разумно, — признал я.

Лян не улыбнулся, но двинулся дальше уже немного медленнее.

В конце механического корпуса находилась отдельная комната. На столе лежали наши вчерашние эскизы. Лян остановился возле первого листа — с Печатью Срединного Пути. На рисунке дракон держал управляющую жемчужину, а пять сфер двигались вокруг него по восходящей спирали.

Старший мастер задал длинный вопрос. Сюй начал переводить:

— Почему дракон…

Лян поднял ладонь и прервал его. Потом указал сперва на меня, затем на эскиз и произнёс несколько коротких фраз.

— Он хочет, чтобы вы объяснили сами, — сказал Сюй. — Как мастер.

Я подошёл к эскизу.

— Дракон обозначает государя. Он находится в центре и сохраняет неподвижность. Мир пяти начал движется вокруг него. Не потому, что государь насильно приводит его в движение, а потому, что его присутствие удерживает равновесие.

Сюй перевёл дословно. Лян спросил ещё.

— Почему сферы поднимаются? — передал Сюй.

— Чтобы движение было видно через хрустальный корпус.

— Он спрашивает не о механике. Что означает подъём?

Я посмотрел на собственный рисунок. Вчера подъём означал, что так красивее. После аудиенции я убрал поворот головы дракона, изменил направление орбит и заставил центральную фигуру бездействовать. Получилось лучше. Но спираль я сохранил, потому что она давала объём.

Теперь выяснялось, что и объём тоже обязан был иметь обоснование.

— Переход от одного состояния к следующему, — сказал я.

Лян выслушал и указал на участок, где вода поднималась к дереву.

— Почему вода выше дерева, если она его питает?

— Потому что иначе она не сможет перейти на следующую направляющую.

Сюй перевёл. Уголок рта Цяо дрогнул. Отец внимательно разглядывал выражения лиц китайских мастеров.

Лян сложил руки в рукавах и впервые посмотрел на меня не как на помеху, а как на нетипичную задачу. И вместо нового вопроса он велел принести что-то из хранилища.

Двое помощников внесли плоский футляр из тёмного дерева и поставили его на стол. Старший мастер сам отодвинул засовы. Под крышкой находился настольный механизм размером с небольшую супницу: бронзовое основание, круглая площадка из потемневшего серебра, две резные ширмы и пять человеческих фигурок.

Вещь была старинной. Серебро истёрлось там, где его множество раз касались пальцы, фигурки покрылись патиной, а одна ширма была восстановлена более новым куском древесины.

— Позвольте взглянуть? — спросил я.

Лян кивнул.

Я наклонился над основанием. Заводное отверстие скрывалось под бронзовой накладкой, а ключ лежал в отдельном гнезде футляра. По форме ключа и сопротивлению пружины я определил, что механизм имел двойной барабан. Один приводил в движение площадку, второй управлял фигурами через систему кулачков.

— Начало восемнадцатого века? — спросил отец.

Лян ответил.

— На двадцать лет старше, — перевёл Сюй.

— Ремонтировали как минимум трижды, — сказал я. — Последний раз меняли правую передачу и одну ось.

На этот раз во взгляде Ляна появилось что-то похожее на одобрение. Перемена длилась недолго, но я успел заметить.

Старший мастер завёл механизм и нажал крошечную кнопку.

Сначала разошлись ширмы. Две фигурки в богатых одеждах медленно приблизились к середине площадки. Одна несла дощечку, другая — чашу. За ними двинулись ещё две. Первая фигура поклонилась, вторая осталась стоять. Потом они поменялись предметами. Человек с чашей отступил на три шага, человек с дощечкой повернулся вправо. Пятая фигурка, изображавшая старика, подняла обе руки.

Где-то внутри звякнул колокольчик. Через мгновение все фигурки вернулись на исходные места, и ширмы закрылись.

Я подождал продолжения. Его не последовало.

— И всё? — спросил я.

Сюй перевёл не сразу. Видимо, пытался подобрать китайский вариант, в котором вопрос не звучал бы грубо.

Лян снова запустил механизм.

Я следил за движением внимательнее. Правая фигура делала семь шагов, левая — пять. Поклон начинался только после поворота дощечки. Чаша при обмене не просто переходила из рук в руки, а её трижды разворачивали вокруг оси. Старик поднимал сначала левую руку, затем правую.

Технически всё было сделано блестяще. Кулачки задавали сложную последовательность, фигурки не дёргались, шаги получались плавными. Даже после нескольких ремонтов синхронизация оставалась точной.

Но происходящее по-прежнему не имело для меня смысла.

— Механизм воспроизводит церемонию? — предположил я.

— Да, — ответил Лян через Сюя.

Старший мастер указал на две центральные фигурки.

— Одна изображает главу старшей ветви рода Чжао, вторая — главу младшей. Двести с лишним лет назад они спорили из-за наследства, земель и права хранить родовые таблички. Дело дошло до вооружённой стычки, в которой погибли трое слуг и один племянник. Потом вмешалась мать обоих глав семей.

— Старик? — уточнил я.

Господин Сюй кашлянул.

— Это женщина преклонного возраста.

Я снова посмотрел на фигурку с бородой. Мастер выбрал весьма суровый способ передать материнство…

Цяо тихо сказал что-то госпоже Чэнь. Та закрыла рот рукавом, но глаза у неё смеялись. Даже Лян на мгновение прикрыл веки.

— Мать заставила сыновей пройти обряд примирения, — продолжал Сюй. — Старшая ветвь возвращала младшей чашу предка, а младшая передавала старшей право хранить таблички. Семь шагов означали семь поколений общего рода. Пять шагов — пять обязанностей младшего перед старшим. Тройной поворот чаши призывал прошлое, настоящее и будущее стать свидетелями договора.

— А колокольчик? — спросил отец.

— Его звук объявляет, что сказанное услышано Небом.

Я снова завёл механизм. Теперь движения изменились. Нет, детали двигались точно так же, но это были уже не два причудливо одетых болванчика, которые обменивались посудой. Два человека, похоронив родственника, пытались остановиться раньше, чем род окончательно погубит сам себя. Помня историю человечества, я подумал, что устройство воспроизводило одно из самых редких явлений на земле — здравый смысл.

— Вещь заказала та самая мать? — спросил я.

— Нет, её внук. Через сорок лет после примирения, когда спор едва не начался снова. Он поставил механизм в родовом зале и велел запускать перед каждым семейным советом.

— Надеюсь, это помогло?

— Род существует до сих пор, — улыбнулся Сюй.

Весомый довод.

Я осмотрел основание. В нём не было ни дорогих камней, ни золота, ни сильного артефактного контура. Бронза, серебро, дерево и превосходная механика. Но для потомка Чжао она не имела цены.

— Я понял устройство после первого запуска, — сказал я. — Но не понял, зачем оно существует.

Лян посмотрел прямо на меня.

— Вы сначала увидели механизм, — перевёл Сюй. — И за ним не увидели символа.

Я ещё раз запустил механизм. Семь шагов. Пять шагов. Чаша. Табличка. Поклон.

— Верно, — признал я. — Эту вещь я прочитать не смог. Мне не хватает знаний об истории и культуре вашей прекрасной страны. И я благодарен почтенным мастерам за урок.

Лян медленно кивнул, когда Сюй перевёл мои слова. И мне показалось, что именно этот мой ответ хоть немного растопил лёд.

После этого разговор перешёл в профессиональное русло.

На большой стол принесли пять листов плотной бумаги. На каждом тушью были нанесены контуры одного из императорских материалов и тонкие цветные линии внутри.

— Карты напряжений, — сразу понял отец.

Сюй перевёл ответ Ляна:

— Карты структуры и движения силы в материалах для ваших артефактах. Материалы исследовали мастера дворцовой сокровищницы.

Жёлтый алмаз был изображён в трёх проекциях. Рубин, сапфир и изумруд — в двух. Для куска хуанхуали сделали продольный и поперечный срезы. Красные линии обозначали естественные напряжения, синие — энергетические каналы, чёрные — старые повреждения.

Алмаз выглядел хуже остальных. Внешне он оставался безупречным, но внутри сходились две тонкие зоны напряжения. Между ними проходил канал силы, слишком прямой для природного.

— Его раньше использовали в артефакте, — сказал я.

Лян коротко кивнул.

— Возможно.

— Не возможно, а точно, — покачал головой я. — Природный поток огибал бы включение естественным образом. А здесь его явно направляли.

Старший мастер указал на едва заметный разрыв линии.

— Контур мёртв, — перевёл Сюй. — След очень старый.

Возможно, но мне что-то в нём всё равно не нравилось. Пока я не мог сформулировать это словами, но интуиция отчего-то требовала быть с этим алмазом осторожным.

Цяо подошёл ближе.

— В сокровищнице проверяли активность трижды, — сказал он. — Ни один способ не обнаружил отклика.

— Ни один способ, известный проверявшим, — поправил я.

— Разумеется. Именно поэтому государь, полагаю, и пригласил вас. Вы — носители другой традиции и школы, это может быть полезно.

Цяо произнёс это доброжелательно, без насмешки. С ним было удобно разговаривать: он не превращал каждую фразу в поединок за честь китайской школы артефакторики.

Лян разложил поверх карт три полосы прозрачной промасленной бумаги. На них были отмечены предполагаемые линии разделения. Каждый материал предстояло разрезать на три части — для Печати, Сада и Звезды Наследника.

— Здесь нельзя, — сказал отец, указав на рубин. — Трещина уйдёт к краю.

— Поэтому первая линия смещена, — ответил через Сюя резчик У.

Следующие полчаса мы спорили о направлении резки, толщине диска и допустимой потере материала. Мир снова стал понятным.

Хуанхуали следовало делить вдоль волокон тонкой пилой с встречным ходом. Изумруд требовал предварительной фиксации в восковой капсуле. Сапфир можно было резать обычным способом, но охлаждение должно было идти не водой, а специальным маслом: вода нарушала старый защитный слой.

На жёлтом алмазе разговор остановился.

Лян снял прозрачные полосы и положил ладонь рядом с рисунком.

— Старший мастер считает приказ о разделении материалов чрезвычайно рискованным, — перевёл Сюй. — Он просил дозволения сначала исследовать их вне футляров. Ему отказали.

— Нам тоже отказали, — сказал я. — Государь ясно объяснил порядок: эскизы, разрешение, разделение.

— Старший мастер говорит не только об алмазе. Все пять предметов могли долго храниться вместе. Между ними могла образоваться связь.

Я удивлённо взглянул на мастеров. Да, порой самоцветы, которые находятся слишком долго в одном артефакте, могут, так сказать, настроиться на силу потоков энергии друг друга. Но чаще всего эта связь разрывается с разрушением артефакта, и камни снова становятся сами по себе.

Кроме того, подобное явление наблюдалось крайне редко.

— Вы полагаете, что они решили подружиться? — с сомнением спросил я.

Сюй перевёл. Лян даже не моргнул.

— Не подружиться. Настроиться друг на друга.

— Тогда связь должны показать карты потоков.

— Но карты составляли по отдельности…

Я выпрямился.

Наконец, причина нелюбви старшего мастера стала очевидна. Он хотел сам получить материалы, сам исследовать их, сам решить, можно ли исполнять приказ. Старший мастер надеялся перестраховаться.

Но вместо этого во дворец привезли двух русских, которые могли стать слонами в посудной лавке…

Ладно, я бы на его месте тоже не был бы особо доволен. Но одно дело — недовольство, а другое — попытка остановить работу, прикрывшись опасностью, которую невозможно проверить.

— То есть вы предлагаете отказаться от разделения, — заключил я.

Лян ответил длинно, не повышая голоса.

— Он предлагает изменить порядок, — перевёл Сюй. — Сначала перенести все пять материалов в защищённый зал. Исследовать совместно. Затем отделить от каждого малую пробу и проверить реакцию остальных. Только после этого намечать основные линии.

— Сколько это займёт времени?

— Не меньше трёх недель.

— Но у нас всего несколько месяцев на три изделия.

Понятно, что китайцам было некуда торопиться. Но и я не собирался задерживаться в Поднебесной на годы.

Цяо мягко вмешался:

— Старший мастер всегда выбирает самый осторожный путь. Благодаря этому мастерская не потеряла ни одного материала за четырнадцать лет. Опасность существует, однако, я уверен, она невелика…

Лян повернулся к нему.

Они обменялись несколькими фразами. Цяо говорил уважительно, но уверенно. Старший мастер отвечал резко.

— Господин Цяо считает, что можно провести совместную проверку непосредственно перед разделением, — переводил Сюй. — Если отклика не будет, тогда приступить. Старший мастер считает такую проверку слишком короткой.

Я снова посмотрел на карту алмаза. Предложение Ляна уже не казалось мне обычной попыткой отстранить иностранцев. Две зоны напряжения можно было обойти. Старый канал — проверить. Но если пять материалов действительно успели образовать общий контур сами по себе, первый разрез мог изменить состояние остальных.

— Совместная проверка нужна, — сказал я. — Но не три недели. Несколько часов в защищённом зале, с регистрацией потоков до и после снятия футляров. Если обнаружим связь, разделение остановим. Если же нет, путь для работы будет свободен.

Лян изучал меня несколько секунд, потом коротко кивнул. Цяо улыбнулся.

— Разумный компромисс. Я подготовлю приборы и людей.

— Подготовите сейчас, — сказал Лян.

Сюй перевёл, и Цяо впервые за утро растерялся.

— Почему сейчас? — спросил я.

Лян достал из рукава сложенную бумагу с красной печатью и положил поверх карты жёлтого алмаза.

— Приказ доставили во время осмотра, — сказал Сюй, прочитав первые строки. — Церемония разделения переносится на сегодняшний вечер.

Обратно нас провожали Цяо и двое подмастерьев.

Лян остался в механическом корпусе готовить защищённый зал и писать возражение начальнику дворцовых работ. Последнее вряд ли что-то меняло, но я уважал привычку мастера оставлять на бумаге точную фамилию человека, который решил рискнуть чужими руками.

— Почему государь изменил порядок? — спросил я, когда мы вышли в крытую галерею.

Сюй передал вопрос Цяо.

— Заместитель старшего мастера не знает, — перевёл он. — Вероятно, император желает ускорить работу. После вчерашней аудиенции он мог решить, что сами материалы помогут вам найти верный образ.

— Или кто-то убедил его, что мы теряем время.

Цяо развёл руками.

— Приказы из внутренних покоев редко объясняют мастерам…

У выхода из следующего двора нас нагнала тележка с ящиками. Её толкали трое молодых работников. Галерея была узкой, мы прижались к стене. Первый подмастерье прошёл, второй придержал покосившийся ящик, третий зацепился рукавом за выступ и налетел прямо на меня.

Я поймал его за плечо, не дав упасть.

— Осторожнее.

Парень что-то быстро пробормотал, поклонился и отступил. Лицо его оставалось опущенным. Цяо резко окликнул подмастерьев. Те ускорились и скрылись за поворотом.

— Он просит простить неловкость, — сказал Сюй.

— Это я понял уже без перевода, — невозмутимо ответил я.

Но главное — у меня в левой ладони у меня лежал сложенный вчетверо кусок бумаги, который сунул один из подмастерьев. Я я сжал пальцы и опустил руку в карман.

— Вы не ушиблись? — спросил Цяо.

— Всё в порядке, благодарю.

Мы продолжили путь. Бумага шуршала в кармане при каждом шаге. Желание достать её было сильным, но галерея просматривалась из трёх окон, за нами шли люди Цяо, впереди ждали дворцовые носильщики. Пришлось терпеть до самой резиденции.

Как только дверь кабинета закрылась за Василием и Сюем, я достал бумагу.

— Мне кое-что передали. Господин Сюй, полагаю, для перевода понадобится ваша помощь.

Сюй подошёл к столу. Я развернул записку и прижал углы двумя пресс-папье. На сероватой бумаге стояли две вертикальные строки иероглифов, написанные быстро, но, как мне показалось, разборчиво.

Обычное спокойствие Сюя как рукой стёрли.

— Что там? — спросил отец.

— «Не бейте по жёлтому алмазу», — перевёл он. — «Вашей рукой убьют наследника».

Несколько секунд мы молча переглядывались.

— Вы уверены в переводе? — наконец, спросил отец.

— К сожалению, здесь трудно ошибиться, — ответил Сюй. — И первая, и вторая фразы написаны совершенно ясно.

Василий обернулся ко мне.

— Кто передал записку?

— Один из подмастерьев. Тот, что столкнулся со мной в галерее.

— Ты видел его лицо?

— Нет. Молодой, среднего роста. Руки в мелких порезах, на большом пальце ожог. Одежда такая же, как у остальных.

Отец взял бумагу за край и поднёс к окну.

— Она пахнет маслом.

Сюй осторожно коснулся листа.

— Состав для охлаждения камней. Его используют в Императорской мастерской.

— Значит, записку написал кто-то из мастеров, — заключил Василий.

— Или тот, кто хочет, чтобы мы так решили, — возразил я.

— А ещё он знает о сегодняшней церемонии, — добавил Сюй. — Приказ о переносе доставили совсем недавно.

Я развернул на столе сделанный по памяти рисунок жёлтого алмаза. Старый канал проходил между двумя зонами внутреннего напряжения. Лян считал контур мёртвым, но сам камень мы в руках ещё не держали.

— Если предупреждение настоящее, удар активирует что-то внутри алмаза, — сказал отец.

— Необязательно сам удар. Возможно, раскол. Или контакт с инструментом…

Сюй нахмурился.

— Но почему в записке шла речь именно о наследнике? Материалы ведь предназначены для трёх членов императорской семьи…

В дверь постучали.

Я сложил записку и убрал под манжету. Сюй открыл. На пороге стоял дворцовый служитель в тёмном церемониальном платье, за ним — четверо гвардейцев.

— Господа Фаберже должны немедленно следовать в Зал Пяти Начал, — перевёл Сюй. — Его Императорское Величество и члены семьи уже направляются туда. Церемония начнётся менее чем через полчаса.

— Нам сообщили, что она состоится вечером, — сказал отец.

Служитель поклонился.

— Вечерняя церемония начинается тогда, когда приказывает Сын Неба.

Спорить с подобным определением времени было бессмысленно.

— Нам нужно несколько минут, чтобы взять инструменты, — сказал я.

— Они уже погружены в экипаж, — растерянно сказал Сюй.

Мы с отцом переглянулись. Быстрая забота обычно настораживала меня сильнее открытой грубости.

Через три минуты мы уже сидели в закрытой карете. Сюй ехал напротив, служитель — рядом с кучером, а гвардейцы сопровождали нас верхом.

— Покажем записку? — спросил отец по-русски.

— Кому? — уточнил я. — Служителю? Начальнику охраны? Императору перед собравшимся двором?

— Тому, кто сможет остановить церемонию.

— Тогда придётся обвинить неизвестного человека в подготовке убийства наследника. Доказательством будет бумажка, которую мне сунули в Императорской мастерской.

— Если промолчим и ударишь по камню, доказательство может появиться само, — сухо заметил отец. — Вместе с покойником.

Сюй заговорил вполголоса:

— Можно отказаться от участия, сославшись на недостаток подготовки.

— После личного приказа государя? — спросил я.

— Это будет воспринято как признание некомпетентности. Возможно, вас отстранят от заказа. Но вы останетесь живы.

— А наследник?

Сюй отвёл взгляд.

— Церемонию в таком случае проведёт другой мастер.

— Значит, отказ ничего не решит.

С этим было трудно спорить.

— Записку не показываем, — решил я. — Пока не увидим камень. Разделять такой алмаз без проверки нельзя.

Отец кивнул.

— Говорим только языком ремесла. Не обвиняем ни мастерскую, ни сокровищницу, ни двор. Мастер имеет право отказаться от работы, если не уверен в материале.

Сюй посмотрел на Василия так, словно тот предложил вызвать императора на дуэль.

— Подобные слова могут счесть оскорблением.

— А испорченный императорский алмаз сочтут чем-то другим? — спросил отец.

Переводчик помолчал.

— Боюсь, что нет.

— Значит, будем выбирать между возможным оскорблением и гарантированным позором.

Я достал из кармана тонкий диагностический щуп. Свой чемодан я собирал сам и знал, какие приборы там лежат. Для полного исследования их не хватало, но внутренний поток алмаза можно было проверить простейшей рамкой, если удастся остаться рядом хотя бы на несколько минут.

Карета остановилась.

Снаружи раздались команды, топот сапог и скрип открываемой дверцы. Нас встретил Хэ Чжэньго. Сегодня церемониймейстер был одет в чёрное с золотой вышивкой.

— Государь ожидает, — сказал он по-русски.

— Нам необходимо осмотреть материалы до начала церемонии.

— Всё предусмотрено порядком.

— В порядке предусмотрено время на проверку?

Хэ посмотрел на меня.

— Старший мастер даст заключение.

— Я тоже мастер. И удар должен нанести я.

Церемониймейстер не ответил. Он повернулся и повёл нас по широкой лестнице.

Двери Зала Пяти Начал открылись.

Внутри уже ждала вся императорская семья.

Зал оказался круглым. Пять массивных колонн поддерживали высокий купол, в центре которого золотом был выложен знак, похожий на вращающееся колесо. Между колоннами стояли придворные, чиновники и мастера. Император сидел на возвышении, справа от него находилась императрица, слева — наследный принц.

Я помнил наследника. Высокий, худощавый, с правильными чертами лица и внимательным взглядом. На нём был тёмный халат с вышитыми облаками. Он не улыбался, но, когда мы вошли, посмотрел прямо на меня и едва заметно кивнул.

В центре зала стоял длинный стол из чёрного дерева. На нём под прозрачными колпаками лежали пять материалов: жёлтый алмаз, рубин, сапфир, изумруд и брусок хуанхуали. Рядом были разложены инструменты из Императорской мастерской.

Старший мастер Лян стоял у стола. Его заместитель Цяо находился на шаг позади.

Мы поклонились. Хэ Чжэньго объявил наши имена и цель церемонии. Затем один из чиновников начал читать длинный текст о пяти началах, трёх членах императорской семьи и мастерах, которым оказана высокая честь.

Я почти не слушал. Алмаз находился в трёх шагах от меня.

Камень был крупным, неправильной овальной формы, с жёлтым оттенком. Его ещё не гранили. Внутри виднелись две тонкие линии, отмеченные на карте. Между ними проходила мутноватая полоса, которую легко было принять за естественное включение.

Чиновник закончил. Лян снял колпак и взял церемониальный резец. По обычаю старший мастер должен был передать его тому, кому поручен первый удар.

Он протянул инструмент мне… Но я его не взял.

По залу прошёл едва слышный ропот. Хэ Чжэньго шагнул ближе.

— Мастер Фаберже, примите резец.

— Сначала я должен исследовать алмаз, — намеренно громко заявил я.

Сюй перевёл. Несколько придворных повернули головы друг к другу. Человек в пурпурном халате что-то недовольно пробормотал.

— Управитель сокровищницы сообщает, что материал проверен и признан безопасным, — передал Сюй.

— Его проверяли на сохранность при хранении. Я собираюсь расколоть его на три части. Это другая задача.

Управитель ответил резче.

— Он говорит, церемония утверждена государем и не может зависеть от сомнений иностранца.

— Алмаз тоже не зависит от утверждённой церемонии. Если линия напряжения уйдёт в сторону, он разрушится, и мы потеряем ценнейший материал.

Сюй перевёл мою фразу более осторожно. По крайней мере, я надеялся, что более осторожно.

Император поднял руку, и зал замолчал.

— Почему вы не заявили об опасности раньше? — спросил он.

— Я увидел сам камень только сейчас, Ваше Императорское Величество. Карты показывали старый артефактный канал, но не позволяли определить его природу.

— Старший мастер видел те же карты.

— И просил дополнительное время на исследование, — сказал я, а затем обратился к самому Сыну Неба. — Которого, увы, ему не предоставили. Я ни в коем случае не желаю показаться грубым, ваше императорское величество. Но как мастер, должен в первую очередь позаботиться о вашей безопасности и безопасности членов вашей семьи.

Сюй перевёл мои слова, и взгляд государя переместился на Ляна.

Старший мастер выступил вперёд и заговорил. Его голос оставался спокойным, но теперь он не прятал раздражения. Сюй переводил вполголоса:

— Лян Цзянь подтверждает, что предупреждал управление дворцовых работ. Он готов исполнить волю государя, однако не считает правильным начинать разделение без проверки.

Чиновник в пурпурном халате что-то возразил. К нему присоединились управители сокровищницы. Судя по интонациям, они полагали, что два мастера затеяли спор из профессиональной гордости.

Цяо всё это время молчал. Старший мастер продолжил, не обращая на меня внимания:

— Если двор заставит мастера торопиться, а алмаз будет испорчен, позор ошибки ляжет на Императорские мастерские. Лян Цзянь не позволит случиться этому позору.

В зале стало тихо.

Это был сильный ход, должен отметить. Лян не спорил с государем, не обвинял чиновников и даже не защищал иностранца. Он защищал имя мастерской, которой служил всю жизнь.

Император посмотрел на жёлтый камень.

— У вас десять минут. Если обнаружите опасность, покажите её. Если нет, церемония продолжится без новых задержек.

Не сговариваясь, все мы поклонились.

— Благодарю, государь.

Лян передал мне алмаз обеими руками. Я положил его на подушку из плотной кожи и открыл чемодан.

Отец уже доставал инструменты. Он поставил по краям стола две серебряные стойки и натянул между ними тончайшую нить. Я закрепил на ней три чувствительных кольца. Простое устройство показывало изменение потока при движении камня через рамку.

— Обычная проверка? — спросил Василий.

— Сначала техническая.

Мы провели алмаз между кольцами. Первое осталось неподвижным. Второе дрогнуло возле старого канала. Третье качнулось в противоположную сторону.

— Два потока, — сказал отец.

— Или один раздвоенный.

Лян поставил рядом собственный прибор — небольшую бронзовую пластину с пятью иглами. Когда алмаз оказался над ней, четыре иглы остались на месте, а пятая медленно повернулась к мутной полосе.

— Металл, — перевёл Сюй короткое замечание мастера.

— В алмазе?

— След металла. Совсем незначительный и, вероятно, давний.

Я взял лупу с артефактным стеклом и направил свет вдоль естественной трещины. Сначала увидел только кристаллические грани, но потом изменил угол.

В глубине блеснула тонкая чёрная точка. Слишком ровная. И слишком тёмная.

Я добавил каплю проявляющего состава на поверхность. Жидкость растеклась вдоль трещины, остановилась, затем втянулась внутрь. На белой салфетке, подложенной под камень, проступила серая линия.

— Здесь что-то есть, — сказал отец.

— Да.

Я поднёс салфетку к свету. В сером следе поблёскивали металлические крупинки.

Естественная трещина жёлтого алмаза была заполнена каким-то посторонним составом.

В этот момент император, очевидно, потеряв терпение, спустился с возвышения. Наследник последовал за ним, однако остановился по другую сторону стола. Гвардейцы приблизились. Придворные, наоборот, отступили.

— Что вы обнаружили? — спросил государь, направляясь к нам.

— Пока только постороннее вещество в естественной трещине, — ответил я. — Мне нужно извлечь малую часть.

— Извлекайте.

Лян подал тончайший щуп. Я обработал его спиртом, нагрел над лампой и ввёл в трещину. Серый состав прилип к кончику.

На предметном стекле он выглядел как обычная пыль. Но стоило поднести диагностическое кольцо, как пыль потянулась к металлу иглы.

— Предположительно, железо, — сказал Цяо.

— Есть кое-что ещё, — хмуро заметил я и тронул отца за плечо. — Смотри.

В следующий миг я надрезал палец так, что на нём проступила капелька крови, и поднёс к составу на салфетке. Мастера, глядевшие на операцию через лупу, ахнули.

Состав потянулся к моей крови.

— Мёртвый камень, — прошептал отец. — Порошок содержит частицы мёртвого камня.

Сюй перевёл. По залу снова прошёл шёпот, уже громче.

Старший мастер рассмотрел стекло и покачал головой. Цяо подошёл с небольшим реактивом. Капля легла на серую пыль. Металлические частицы окрасились в тускло-синий цвет.

— Мастер Цяо подтверждает слова господ Фаберже, — перевёл Сюй. — Это следы металлического состава, а также магически активного минерала.

Наследник впервые изменился в лице.

— Объясните, мастер Фаберже, — спросил он по-русски с сильным акцентом.

— Откровенно говоря, я не знаю, как мог попасть такой состав внутрь камня, ваше императорское высочество. И главное, я пока не могу понять, какую задачу он в нём выполнял. Погасить излишнюю активность самоцвета можно другими, гораздо более удобными, способами.

Принц перевёл мои слова отцу, и брови государя поползли вверх.

— Я прошу всех держаться как можно дальше от этого камня, — сказал я. — Пока мы не уверены в его безопасности.

Хороший момент, чтобы показать записку с предупреждением, но сейчас в этом уже не было никакого смысла — мы и так сорвали план. Жаль, что строжайший порядок церемонии не позволил нам передать её заблаговременно. Впрочем, и так получилось неплохо.

Наследник отвёл родителей ближе к трону, и они стали наблюдать за нашими манипуляциями с безопасного расстояния. Уже хорошо. Если сейчас бахнет, я успею принять меры. Лишь бы никто не лез под руку.

Мы с отцом переглянулись, уже понимая ход мыслей друг друга.

Пока камень цел, состав безопасен. Он лежит внутри трещины и не связан с внешним контуром. Но если его расколоть, возможны разные сценарии в зависимости от точного состава. Например, камень может взорваться, выпустив колоссальную магическую силу.

Или же после раскола пыль попадёт на поверхности всех трёх частей, и если их затем использовать в артефактах, она начнёт принимать силу владельцев.

Отец коротко объяснил наши соображения через Сюя.

— Значит, это оружие? — спросил император.

— Возможно. Или заготовка для оружия, государь.

Императрица посмотрела на сына. Принц сохранил спокойное выражение лица, но пальцы его правой руки сжались на рукояти церемониального меча.

Хэ Чжэньго отдал короткое распоряжение. Гвардейцы перекрыли двери.

— Кто имел доступ к материалу? — спросил император.

Управитель сокровищницы побледнел и начал перечислять должности. Хранители, проверяющие, начальник смены, два мастера для составления карт. Каждый вход фиксировался, каждый футляр был опечатан.

— Состав ввели не сегодня, — сказал я. — По состоянию трещины — несколько месяцев назад. Возможно, ещё раньше.

— Но след металла соответствует инструментам Императорской мастерской, насколько я могу предварительно судить, — неожиданно произнёс Цяо.

Он вышел вперёд и поклонился государю.

— Иглы из сплава серебра, никеля и ртути используются для восстановления старых каналов. Доступ к ним имеет старший мастер. Лян Цзянь лично утверждает выдачу каждого инструмента.

Лян медленно повернул голову к заместителю.

— Вы обвиняете старшего мастера? — спросил император.

— Я лишь называю факт. До окончания расследования было бы разумно отстранить и задержать его.

Два гвардейца шагнули к Ляну.

— Подождите, — сказал я и дёрнулся вперёд.

Сюй перевёл. Гвардейцы остановились и посмотрели на Хэ.

— У вас есть возражение? — спросил государь.

— Есть, ваше императорское величество. Этот состав подходит для работы с мёртвым камнем, но наверняка не является уникальным. Такие могут находиться в сокровищнице, ремонтной мастерской и у частного артефактора. Кроме того, старший мастер сам потребовал дополнительной проверки. Если бы он хотел, чтобы мы раскололи заражённый алмаз и активировали оружие, ему было бы проще промолчать.

Отец едва заметно кивнул. Именно это мы и решили в карете: говорить государю только о ремесле. Политические выводы пусть делают люди, которым за это платит император.

Государь некоторое время смотрел на нас, затем приказал гвардейцам отойти.

— Никто не покинет зал до окончания церемонии. Хэ Чжэньго начнёт проверку доступа к материалам. Что вы предлагаете сделать с алмазом?

— Не разделять, — ответил я. — Заменить другим.

Управитель сокровищницы торопливо заговорил.

— Подобного камня нет, — перевёл Сюй. — Алмаз отобран самим государем. Замена потребует нескольких недель.

— Тогда очистить трещину, — сказал я. — Состав проник глубоко, но не соединился с кристаллом.

Император что-то сказал Сюю, и тот обернулся к нам:

— Государь желает, чтобы почтенные мастера сделали всё возможное для сохранения именно этого алмаза. Этот алмаз принадлежит династии уже триста лет. Ни один камень из сокровищницы не достоин занимать место в реликвиях так, как этот камень.

Наши с Ляном взгляды встретились.

— Растворитель может изменить внутреннее напряжение, — заметил отец.

— Если вводить его каплями и вытягивать тем же путём, не изменит, — сказал я и обратился к Ляну. — Полагаю, мы сможем провести процедуру с предельной осторожностью.

Лян кивнул и тут же попросил помощников принести набор тонких трубок, масло и две чаши. Потом поклонился императору.

— Старший мастер вместе с господином Фаберже берётся очистить камень здесь, на глазах у государя, — перевёл Сюй. — Мы отвечаем за результат своими именами и жизнью.

Через минуту мы уже стояли по обе стороны алмаза.

Лян положил камень на тёмную кожаную подушку и потребовал принести растворитель, тонкие трубки и две стеклянные чаши. Помощники бросились исполнять распоряжение.

Император вернулся на возвышение, наследник остался рядом с родителями. Гвардейцы по-прежнему перекрывали двери, а чиновники и придворные стояли вдоль стен. Церемония, рассчитанная на несколько красивых движений и торжественных фраз, превратилась в открытый урок ювелирного дела. Причём покинуть его никому не разрешалось.

Старший мастер проверил первую трубку на свет и с недовольством отложил.

— Слишком толстая, — перевёл Сюй.

— Для первой промывки подойдёт, — сказал я.

Лян покачал головой и выбрал другую, с каналом тоньше конского волоса.

— Если связка растворится сразу, взвесь уйдёт в глубину трещины.

— Тогда сперва ослабим её маслом, — предложил я.

На этот раз он согласился.

Отец поставил вокруг алмаза три чувствительных кольца. Они должны были показать малейшее изменение внутреннего напряжения потоков силы. Я закрепил камень в восковом гнезде, оставив открытым вход в трещину. Лян набрал в трубку каплю светлого масла.

— Поток держу я, — сказал я. — Вы вводите состав.

— Почему не наоборот? — спросил через Сюя старший мастер.

— Потому что вы лучше чувствуете глубину иглы, а я лучше управляю встречным потоком.

Лян посмотрел на мои руки, потом на приборы и коротко кивнул.

Масло вошло в трещину. Я пропустил через серебряную рамку слабый импульс и не позволил жидкости растечься дальше старого канала. Первое кольцо осталось неподвижным, второе едва заметно дрогнуло.

— Давление меньше, — сказал отец. — Продолжайте.

Мы работали медленно. После каждой капли вытягивали серую взвесь чистой трубкой и переносили на стекло. Лян вводил растворитель, я удерживал поток, Василий следил за напряжением. Сюй стоял рядом и переводил только необходимые слова.

Наверняка троим мастерам, воспитанным в разных школах, потребовалось бы как минимум несколько дней, чтобы научиться не мешать друг другу. Нам же хватило четверти часа пред очами императора.

Через двадцать минут из трещины перестали выходить металлические частицы. Однако щуп всё ещё показывал слабую реакцию на кровь.

— Пыль осела на дальней стенке, — сказал я.

Лян предложил увеличить поток растворителя.

— Камень поведёт, — возразил отец.

— На одну десятую.

— Боюсь, этого будет достаточно, чтобы трещина пошла к краю.

Старший мастер нахмурился. Я посмотрел на карту напряжений, потом повернул восковое гнездо.

— Предлагаю не усиливать поток, а изменить направление. Введём состав с нижней стороны и вытянем сверху.

— Нижний вход уже верхнего, — заметил Василий.

— Поэтому трубку придётся заточить.

Лян молча взял иглу и провёл её по камню для правки. Три движения — и срез стал почти плоским. Настолько ловко, так изящно — эта рука могла бы оперировать муравьёв.

Мы перевернули алмаз. Старший мастер ввёл трубку снизу, я направил встречный поток. На верхнем краю трещины выступила мутная капля. Отец снял её салфеткой и поднёс диагностическое кольцо.

Кольцо не шелохнулось.

— Ещё раз, — сказал я. — Чтобы наверняка.

Мы повторили промывку, потом всё же сделали ещё одну.

Последняя крупинка вышла через пятьдесят три минуты после начала работы.

Лян проверил трещину артефактной пластиной. Игла, реагировавшая на металл, осталась неподвижной. Я провёл алмаз между серебряными кольцами и прислушался к своим ощущениям. Теперь все три отклонились в одну сторону, следуя естественному потоку силы камня.

Отец снова надрезал палец и поднёс каплю крови к стеклу с последней пробой. Ничего не произошло.

— Чисто, — сказал я.

Лян повторил проверку собственным щупом.

— Чисто, — подтвердил он.

Сюй перевёл наши слова. По залу прошёл осторожный выдох. Чиновники, похоже, только сейчас вспомнили, что всё это время стояли рядом с возможным оружием.

Император коротко кивнул и велел продолжать церемонию.

Хэ Чжэньго произнёс положенную формулу и подал церемониальный молоток. Лян взял резец, установил его над отмеченной точкой и неожиданно протянул рукоять отцу.

— Отец задаёт путь, а сын продолжает его.

Василий принял молоток обеими руками, как требовал этикет. Я проверил положение камня, Лян поправил резец на едва заметную долю градуса. Их пальцы встретились у рукояти, но ни один не стал доказывать, что видел ошибку первым.

Василий нанёс короткий удар.

Алмаз отозвался чистым звуком. По намеченной линии прошла тонкая светлая нить и остановилась точно у края естественной трещины.

Я успел посмотреть на наследника — тот стоял неподвижно. Императрица не сводила глаз с мужа. Государь смотрел только на камень.

Никакого выброса силы не произошло. Никто не упал, не схватился за сердце и не загорелся. Для дворцовой церемонии, которую пытались превратить в убийство, результат можно было считать превосходным.

Лян осмотрел линию под лупой и объявил удар верным.

Император поднялся.

— Первый путь проложен, — перевёл Сюй. — Церемония разделения начата успешно. Дом Фаберже и Императорские мастерские продолжат работу после утверждения замыслов трёх реликвий.

Все поклонились и принялись расходиться в строго регламентированном порядке.

Что ж, закончилось всё неплохо, хотя изрядно вымотало нам нервы. Алмаз остался цел, императорская семья — жива, а чья-то тщательно подготовленная кем-то шалость не удалась.

И всё же напряжение никуда не исчезло. Оно просто стало частью церемониала.

Когда императорская семья начала покидать зал, я коснулся спрятанной под манжетой записки.

Теперь предупреждение следовало передать тому, чью жизнь, возможно, и правда пытались оборвать. Не Хэ Чжэньго, не управителю сокровищницы и не очередному почтенному сановнику. Наследник сам должен был решить, кому доверять во дворце.

Я сделал шаг в его сторону, но передо мной сразу же оказался церемониймейстер.

— Мастер Фаберже должен оставаться у стола до окончания выхода государя, — сказал он на ломаном русском.

— Мне нужно передать наследному принцу важное сообщение.

— Сообщение передают через управление церемоний.

— Оно предназначено лично ему.

Хэ Чжэньго посмотрел на меня так, словно я предложил наследнику встретиться в трактире.

— Личная просьба также передаётся через управление церемоний.

Принц находился шагах в десяти от меня. Между нами уже выстроились гвардейцы и придворные. Он повернул голову, будто почувствовал мой взгляд, но в этот момент император что-то сказал ему. Наследник ответил и поспешил за родителями.

— Хорошо. Я передам просьбу об аудиенции позже, — сказал я.

Хэ коротко поклонился, наверняка подумав о том, что эти варвары из далёкой России совершенно лишены чувства такта.

Мы покинули зал только после того, как материалы запечатали в отдельных футлярах. Алмаз передали хранителям, Лян остался составлять официальный отчёт, а Цяо отправился с Хэ Чжэньго в мастерскую.

До резиденции мы ехали молча. Сюй сидел напротив, закрыв глаза. Отец рассматривал свой палец, на котором засохла кровь.

В кабинете, когда все слуги удалились и остались лишь мы втроём, я снова достал записку и положил на стол.

— Её должен увидеть наследник.

Сюй нахмурился.

— Полагаю, после обнаружения состава в алмазе следует передать бумагу начальнику дворцовой охраны…

— И, возможно, принц так о ней и не узнает, — возразил я.

— Но расследованием занимаются не мастера, Александр Васильевич…

— Понимаю. Но записку передали мне, в ней говорилось о наследнике, и кто-то внутри дворца знал о покушении заранее. И, полагаю, если и правда готовилось покушение, то заговорщик принадлежит к ближнему кругу государя.

Отец снял пиджак и сел за стол.

— Ты не доверяешь Хэ Чжэньго? — спросил он.

— В таком деле — нет. Как и Ляну, Цяо, управителю сокровищницы и всем людям, что сегодня стояли в зале. Пусть наследник сам решает, кому показать записку и кого поставить над расследованием.

Сюй задумчиво покачал головой.

— Прямое обращение иностранца к наследному принцу может быть истолковано как вмешательство в дела двора.

— А попытка убить наследника через мой артефакт уже является вмешательством в мои дела, — отрезал я.

Сюй поджал губы. Он явно не одобрял логику, но возразить по существу не мог.

— Я попробую добиться аудиенции у его высочества, — сказал он. — Через наставника наследника или управление внутренних покоев. Но обещать ничего не могу. Я здесь слишком мелкая птичка.

— Буду признателен, — отозвался я. — И пока что никому не говорите о причине аудиенции.

— Разумеется.

Следующим утром Печать Срединного Пути выглядела на моём эскизе уже иначе.

Я убрал открытый механизм под толстый хрустальный колпак. В основание добавил второй платиновый корпус, между стенками разместил защитный контур на серебре. Пять сфер двигались по отдельным направляющим. Центрального дракона окружали три кольца, способные гасить внешний импульс и запирать конструкцию при попытке вмешательства.

Получалось надёжно… И тяжело.

Макет занимал половину верстака и напоминал не философский предмет, а фортификационное сооружение, которое по недоразумению украсили драгоценными камнями.

— Дракон снова двигается, — заметил отец.

— Только при угрозе. Поворачивает голову и замыкает защитный контур.

— Государь уже сказал, что дракон не должен управлять миром.

— Он не управляет. Он защищает.

— С помощью трёх колец и килограмма серебра?

— Вес можно уменьшить, — отозвался я.

Василий поднял основание двумя руками.

— Сначала найди стол, который это выдержит.

Я забрал макет и поставил обратно.

— В алмаз ввели состав для вытягивания жизненной силы. Мы не знаем, кто это сделал и какие ещё способы воздействия подготовлены. Я не отдам государю предмет без защиты.

— Защита нужна, — согласился отец. — Но ты проектируешь её так, будто Печать должна выдержать осаду дворца.

— Если начнётся осада, это будет полезно, — задумчиво ответил я.

В дверь постучал Сюй. Он вошёл с двумя свитками под мышкой, взглянул на макет и остановился. Брови китайца удивлённо поползли вверх.

— Что это, господа?

— Печать Срединного Пути.

— А почему она похожа на клетку для очень опасного дракона?

— Потому что господин Сюй не знает цены хорошей защите.

Переводчик обошёл верстак, повернул основание и посмотрел, как три металлических кольца сходятся вокруг центральной фигуры.

— Вчера вы хотели передать наследнику записку, потому что не желали решать за него, кому доверять. А сегодня решили за императора, что весь мир представляет угрозу, и его нужно спрятать как можно надёжнее?

Я положил инструмент.

— Вчера кто-то едва не превратил семейные реликвии в оружие.

— Именно поэтому вы снова заставляете дракона управлять каждым движением, Александр Васильевич. Только теперь вами движет не гордость мастера, а страх.

Я уставился на него поверх макета.

— Я не боюсь.

— Разумеется, — спокойно сказал Сюй. — Тогда зачем такая защита для мирного артефакта?

Отец снова обошёл макет по кругу.

— Саша, раздели две задачи — расследование и артефакт. Если смешаешь одно с другим, получишь чёрт знает что.

— Государю в любом случае нужен безопасный предмет.

— Безопасность можно встроить так, чтобы она не определяла весь образ.

Я посмотрел на макет. Три кольца закрывали сферы, хрустальный колпак искажал фигуру, платиновое основание было вдвое толще прежнего. Дракон стоял в центре, но весь мир вокруг него существовал только для отражения нападения.

Получилась точная модель моего нынешнего отношения к Поднебесной. Для императорского стола она не годилась, согласен.

Я снял верхнее защитное кольцо.

— Хорошо. Контур оставим в основании. Остальное переделаем.

— Думаю, прежде чем переделывать, вам стоит кое-кого посетить, — сказал Сюй. — Я договорился о встрече с господином Гу Вэймином. Он был наставником наследного принца и считается одним из лучших каллиграфов империи.

Я приподнял брови. Наставник принца, вот как.

— Он добьётся для нас аудиенции?

— Возможно. Но сначала я попросил его помочь вам понять, почему неподвижность не означает бездействие.

Я посмотрел на три разобранных кольца.

— Значит, вы уже знали, что я сделаю.

— Я лишь предположил, что после покушения вы попытаетесь защитить всё сразу.

— Вынужден признать, господин Сюй, что вы узнали меня лучше, чем я думал, — вздохнул я.

Гу Вэймин жил в небольшом доме у северной стены дворцового квартала.

Нас встретил седой старик в простом сером халате. Он был ниже Сюя, держался прямо и смотрел так внимательно, что я невольно проверил, правильно ли застегнул все пуговицы рубашки.

В комнате, где нас приняли, не было ничего лишнего: низкий стол, тушечница, кисти и несколько свитков на стенах. На одном виднелась единственная чёрная линия. На другом — два иероглифа и большое пустое пространство между ними.

После поклонов и представлений Гу спросил, что именно мы хотим понять.

— Как сделать неподвижного дракона главным в движущейся композиции, — ответил я.

Сюй перевёл. Старик улыбнулся и развернул чистый лист.

Он набрал тушь на кисть и провёл две длинные линии, затем добавил пять коротких штрихов. В центре листа осталось пустое место неправильной формы.

— Где здесь главное? — спросил он через Сюя.

Я показал на самый тёмный штрих.

— Здесь. Он первым притягивает взгляд.

Гу покачал головой. Отец указал на пустоту в центре.

— Полагаю, между линиями…

Старик кивнул.

— Но там ничего нет, — сказал я.

— Поэтому всё остальное существует вокруг него, — перевёл Сюй.

Гу объяснил, что пустота не является отсутствием. Чаша полезна не глиной, а местом внутри. Дверь — не досками, а проёмом. Центр композиции может ничего не толкать и не удерживать, но именно относительно него располагаются остальные части.

— Это красиво звучит, — сказал я, рассматривая изящные линии. — Но механизм не работает от пустоты. Если сферы должны двигаться, их приводят в действие шестерни, пружины и вал.

Старик выслушал перевод и подвинул лист ко мне.

— Добавьте в центр то, без чего, по-вашему, композиция не сможет сохранить порядок.

Я взял кисть. Каллиграфом я не был, но провести один знак смог. В пустом центре я нарисовал маленький круг — ось, вокруг которой мысленно вращались штрихи.

Гу посмотрел на рисунок.

Композиция сразу стала хуже.

Раньше пять штрихов тянулись друг к другу, сохраняя напряжение вокруг пустого места. Теперь же взгляд упирался в мой круг. Линии превратились в случайное обрамление, а пустота исчезла.

— Круг слишком велик, — сказал я.

Старик подал новый лист и повторил рисунок. На этот раз я поставил в центре точку.

Стало не лучше. Точка перетянула равновесие на себя.

— Тогда её нужно сделать светлее.

Третий лист и теперь уже совсем едва заметное касание кисти… И снова весь рисунок словно начал существовать ради моей отметки.

Гу молча положил рядом лист, где центр оставался пустым.

— Малейшее вмешательство разрушает баланс, — признал я.

— Вы хотите указать зрителю, куда нужно смотреть, — сказал через Сюя наставник. — Но правильный центр не требует внимания. Он даёт место движению.

— Государь всё-таки хочет видеть дракона, а не пустой хрустальный цилиндр.

— Пусть дракон будет. Но не заставляйте его доказывать, что он — государь.

Гу взял кисть и на четвёртом листе нарисовал маленького дракона одной непрерывной линией. Вокруг добавил пять дуг. Фигура не касалась ни одной из них. Дуги словно проходили мимо, но каждая сохраняла расстояние до центра.

— Недеяние не означает, что ничего не происходит, — объяснил наставник. — Оно означает отсутствие лишнего принуждения. Хороший правитель не толкает каждое колесо государства собственной рукой.

Я посмотрел на рисунок.

В моём первом макете дракон поворачивал голову вслед за сферами. Во втором он замыкал защитные кольца и останавливал механизм при угрозе. Каждый раз центральная фигура что-то делала, чтобы доказать своё право находиться в центре.

А ось действительно не обязана двигаться вместе с колесом.

— Дракон останется полностью неподвижным, — сказал я. — Движение будет проходить вокруг него, но механизм не станет от него зависеть.

Отец кивнул.

— И защитный контур?

— Разместим в корпусе. Он защищает вещь, но не участвует в образе.

Гу Вэймин выслушал перевод и улыбнулся уже куда теплее.

Перед уходом Сюй заговорил с ним о наследнике. Старик ответил не сразу, затем задал мне вопрос:

— Сообщение касается жизни принца?

— Возможно.

— Тогда я передам просьбу. Но решение о встрече примет он сам.

Вечером мы разобрали макет до основания.

Тяжёлый хрустальный колпак убрали, три внешних кольца тоже отправились в ящик. Платиновый корпус отец сделал тоньше, сохранив серебряный защитный контур. Я перестроил направляющие так, чтобы пять сфер появлялись перед центральной фигурой по очереди.

Дерево. Огонь. Земля. Металл. Вода.

Отдельного камня для металла не было. Его воплощал сам корпус из металлов. Сфера дерева получала вставку из хуанхуали, огонь — рубин, землю — изумруд, воду — сапфир. Жёлтый алмаз становился источником внутреннего света, который проходил через все элементы, но не принадлежал ни одному.

— А дракон? — спросил отец.

Я поставил в центр маленькую золотую фигурку.

— Неподвижен. Даже привод пройдёт под ним, не касаясь основания фигуры.

— То есть если механизм остановится, дракон останется на месте.

— Если механизм ускорится — тоже.

— Уже лучше.

Мы собрали временную передачу, и отец повернул нижнее кольцо. Первая сфера поднялась по скрытой направляющей, прошла перед драконом и исчезла. За ней появилась вторая, затем третья. Движение стало спокойнее. Центральная фигура не следила за элементами и не командовала ими, но взгляд всё равно возвращался к ней после каждой сферы.

Гу оказался прав.

Дверь мастерской тихо открылась, и в помещение вошли Лян и двое помощников. Старший мастер принёс отчёт об очистке алмаза и разрешение продолжить работу над макетами. Он остановился у верстака как раз в тот момент, когда мы снова запустили механизм.

Лян смотрел молча. Пять сфер прошли полный цикл, после воды снова появилось дерево.

— Что он скажет? — тихо спросил отец.

— Что мы опять ничего не поняли.

Старший мастер протянул руку и остановил привод. Потом снял центрального дракона, передвинул его на два миллиметра назад и чуть повернул корпус относительно передней линии основания.

— Зачем? — спросил я, и этот вопрос не нуждался в переводе.

Лян указал на промежутки между появлением сфер. Сюй перевёл:

— Передняя часть была слишком тяжёлой. Дракон стоял точно в геометрическом центре, но китайская композиция не обязана быть зеркальной. Теперь пустота перед ним больше, и движение получает место для продолжения.

Я снова повернул кольцо.

Разница была едва заметной, но всё же уловимой. Сферы перестали толпиться перед фигурой. Каждая появлялась, проходила свой участок и освобождала пространство следующей. Дракон по-прежнему оставался центром, хотя больше не стоял посередине по линейке.

— Да, так лучше, — признал я.

Лян кивнул.

Он не спросил разрешения исправить макет, я не потребовал вернуть фигурку на прежнее место. Для двух мастеров с разными представлениями о вежливости это уже можно было считать полноценным соглашением.

Отец подал Ляну лист с расчётами передачи. Старший мастер изучил его, взял карандаш и добавил рядом схему противовеса. Я предложил заменить один рычаг гибкой платиновой тягой. Лян показал, где она будет изнашиваться, и предложил скрытый ролик из нефрита.

Через полчаса на столе лежала общая схема. Уже нельзя было определить, какая линия принадлежала Фаберже, а какая — Императорской мастерской.

Я запустил макет в третий раз.

Пять начал двигались вокруг неподвижного золотого дракона. Он не толкал их, не следил за ними и не запирал в защитных кольцах. Просто оставался осью, относительно которой движение само обретало порядок.

Лян смотрел на механизм, отец — на расчёты, а я впервые с момента приезда подумал, что нам, возможно, удастся создать не русскую вещь с китайскими символами и не китайскую вещь с русским механизмом.

У нас начинало получаться нечто общее, нечто совершенно иное. И это было прекрасно.

Приглашение от наследного принца всё же пришло через три дня.

К этому времени мы успели дважды переделать макет Печати Срединного Пути, поспорить с Ляном о толщине платиновых направляющих и окончательно убедиться, что китайские мастера умеют выражать несогласие одним движением бровей. Иногда после этого приходилось разбирать половину механизма. Особенно неприятно было то, что старший мастер чаще всего оказывался прав.

Сюй принёс запечатанную записку утром, когда мы с отцом проверяли ход пяти сфер.

— Его высочество готов принять вас сегодня после заката, — сообщил он. — В старой астрономической башне.

— Почему именно там? — удивился я, понимая, что в Запретном городе даже выбор места мог иметь символическое значение и двойной подтекст.

— Насколько мне известно, наследный принц часто работает в башне. И встреча не внесена в общий распорядок аудиенций.

Отец перестал вращать основание.

— То есть она тайная?

— Не тайная, — осторожно ответил Сюй. — Личная.

Я проверил печать на записке. Знак принадлежал Гу Вэймину. Старый наставник выполнил обещание.

— Вы пойдёте со мной? — спросил я Сюя.

— Таково условие дворцового этикета. Иностранный подданный не должен встречаться с наследником без переводчика и сопровождающего.

Записку с предупреждением я носил во внутреннем кармане и собирался расстаться с ней лишь на аудиенции у принца.

К Астрономической башне нас отвезли в закрытом экипаже. Она располагалась у северной стены дворцового квартала и снаружи напоминала высокий восьмиугольный павильон. У входа не было ни караула, ни свиты церемониймейстера, какие обнаруживались везде, где ступала нога Сына Неба. Лишь двое гвардейцев с эмблемой наследника на груди проверили наши знаки допуска и открыли дверь.

Винтовая лестница поднималась на пять этажей. Ступени оказались узкими, крутыми и весьма скользкими — многие поколения отполировали камень до опасного блеска.

На верхней площадке нас встретил пожилой слуга. Он поклонился и провёл нас в круглый зал под раздвижным куполом.

Помещение было заполнено приборами. У западной стены стоял английский телескоп на латунной треноге. Рядом находились французские часы с секундным маятником, немецкий секстант и несколько инструментов, названия которых я не знал. Между ними висели китайские карты неба: созвездия на них соединялись в узоры, совсем не похожие на европейские. На длинном столе лежали расчёты орбит, кисти, чертёжные перья и книги на нескольких языках.

Наследник стоял у раскрытого окна и смотрел в небольшой телескоп. Сегодня на нём был простой тёмный халат без драконов и золотого шитья.

Когда нас представили, мы поклонились. Сюй начал официальное приветствие, но принц остановил его поднятой рукой.

— Господин Сюй подождёт за дверью, — сказал он по-русски.

Переводчик заметно напрягся.

— Ваше высочество, управление внутренних покоев предписало мне присутствовать при разговоре.

Принц что-то ответил ему по-китайски, и Сюй повернулся ко мне.

— Его императорское высочество берёт ответственность на себя за все возможные риски. Я буду ждать вас снаружи.

Судя по тону, это его не успокоило, но спорить с наследником он не смел, а потому глубоко поклонился и вышел. Дверь закрылась с едва слышным шорохом.

Я остался с человеком, ради безопасности которого потребовал эту встречу, и без единственного человека, способного перевести мои слова.

Принц подошёл к столу и произнёс по-русски:

— Надеюсь, теперь нам будет удобнее говорить, Александр Васильевич.

Акцент у него был заметным, но речь звучала грамотно.

— Значит, на церемонии вы поняли всё, что я говорил отцу? — смутился я.

— Почти всё, что смог расслышать. Вы слишком быстро говорите, когда сердитесь.

— Полезное наблюдение.

— Русский язык я изучал шесть лет. У меня был хороший наставник, профессор из Хайшэньвэя. Так мы называем город Владивосток.

Значит, когда во время визита в Россию принц произнёс речь на русском, это не было просто заученными строками. Он основательно готовился к будущему правлению и явно хотел лучше понимать язык соседа.

Его высочество указал на кресло, и я сел напротив. Между нами лежала большая карта звёздного неба, совмещавшая китайские созвездия с европейской сеткой координат.

— Как вам наша башня, мастер Фаберже? — спросил принц.

— Хороший телескоп. Но западная опора установлена неровно. На большом увеличении изображение может дрожать.

Наследник несколько секунд смотрел на меня, затем рассмеялся.

— Большинство гостей сначала хвалят вид на дворец.

— Вид не влияет на точность наблюдений.

— А если я скажу, что опору устанавливал сам? — спросил он, испытующе уставившись на меня.

— Тогда я посмею предложить вам её переставить.

Принц улыбнулся.

— Значит, слухи не лгут, Александр Васильевич. Вы действительно не любите льстить. Тогда ответьте без лести. В жёлтом алмазе действительно нашли средство для возможного убийства?

— Мы нашли основу для воздействия на жизненную силу, — ответил я. — Назвать её готовым оружием пока нельзя. Состав мог сработать при расколе, а мог только перейти на три будущих фрагмента.

— Но он реагировал на кровь.

— Да.

— И все фрагменты предназначались моей семье.

— Да, ваше императорское высочество.

Принц отошёл к окну. Лицо его оставалось спокойным, только пальцы на левой руке медленно сжались и снова разжались.

Я достал записку и положил поверх карты.

— Ваше императорское высочество, перед церемонией мне передали это.

Он обернулся, увидел записку, но не притронулся к бумаге сразу.

— Кто?

— Какой-то молодой подмастерье в Императорской мастерской. Он столкнулся со мной в галерее и вложил записку в ладонь. Лица я толком не разглядел.

Принц развернул лист и пробежался взглядом по иероглифам.

— «Не бейте по жёлтому алмазу. Вашей рукой убьют наследника», — произнёс он по-русски.

Ни голос, ни выражение лица не изменились. Самообладание он явно унаследовал от отца.

— Поэтому вы пытались подойти ко мне после церемонии? — спросил наследник.

— Да. Но между нами оказались господин Хэ Чжэньго и нерушимые традиции придворного этикета.

Наследник пристально взглянул на меня поверх бумаги.

— Почему вы не передали это начальнику охраны?

— Потому что не знаю расклада при вашем дворе, — признался я. — Заговорщик явно знал о переносе церемонии, имел доступ к материалу или людям, которые его хранили. Я не хотел случайно вручить предупреждение тому, кто его уничтожит.

— То есть вы подозреваете Хэ Чжэньго?

— Я лишь расписываюсь в собственном незнании. Это опаснее конкретного человека. Поэтому решил обратиться напрямую к вам.

Принц снова посмотрел на иероглифы.

— Мудрое решение. И осторожное. Во дворце это часто одно и то же.

Он свернул бумагу и убрал в рукав.

— Приглашение вашего дома в Поднебесную поддерживали не все, — сказал наследник, опустившись в кресло напротив меня. — Государю нравится искусство семьи Фаберже. Для одной части двора вы не просто мастера. Вы — доказательство того, что империя может учиться у запада.

— А для другой части?

— Угроза, что реформаторы готовы заменить собственных мастеров иностранцами.

— Но мы никого не собираемся заменять.

— Это не имеет значения. Политический противник редко спорит с тем, что вы делаете. Ему удобнее спорить с тем, что вы якобы означаете. С тех пор, как мой прадед начал проводить более открытую внешнюю политику, раскол в элитах усилился. Не все довольны новым курсом страны.

Принц говорил спокойно, без жалобы. Так человек перечислял свойства материала, с которым придётся работать.

— А вы поддерживали наше приглашение? — неожиданно спросил я.

— Да. Я видел изделия вашего дома в коллекции отца и читал книги о русской артефакторике. Мы с отцом считаем, что сотрудничество даст Императорским мастерским новые методы и расширит взгляд на привычные вещи. И если вы провалите заказ, удар придётся не только по вам. Мои противники представят это как доказательство опасности любых перемен.

Именно это меня и тяготило. Мы отвечали не только перед собственной совестью, но и перед двумя императорскими домами.

— Значит, покушение могло быть направлено не только против вашей жизни, но и против вашей политики, — предположил я.

— Могло. А могло быть обычной борьбой за наследование. Ведь появление иностранцев в близком кругу — это удобный инструмент.

Слова «обычной борьбой» прозвучали так, словно попытки убить наследника происходили здесь с завидной регулярностью. Впрочем, я бы не удивился, узнай, что именно так оно и было.

— Как бы то ни было, Александр Васильевич, я благодарен вам за помощь. Не ищите заговорщика, этим займутся мои люди. От вас я требую другого, — продолжил принц. — Не подведите меня и мою веру в вас. Не пытайтесь играть в придворные игры. Вы плохо знаете этих людей, язык и правила.

— Именно поэтому я и не собирался играть, ваше императорское высочество.

— Но игрокам и не требуется ваше согласие, чтобы использовать вас.

Он подошёл к карте и указал на одну из звёзд.

— Приглашённые мастера удобны. Вы имеете доступ к материалам, мастерским и государю. Ваши ошибки легко объяснить невежеством. Вашими руками можно сделать многое даже без вашего ведома. Алмаз это уже доказал.

Что ж, он был моложе меня, но уже не по годам мудр.

Принц развернул чистый лист.

— Какой предмет вы создадите для меня?

— Концепция пока не утверждена государем.

— Поэтому я спрашиваю вас, а не отца.

— Это тоже часть проверки? Стану ли я нарушать порядок ради наследника?

— Возможно.

Я взял карандаш.

— Звезда Наследника, — сказал я и нарисовал овал подвески. — Внешне это похоже на простое украшение. Но внутри артефакта скрыта складная армиллярная сфера.

— Такая, как эта?

Принц указал на большой прибор у стены. Несколько бронзовых колец изображали небесные круги и вращались вокруг центрального шара.

— Похожая по принципу, но размером с ладонь. Когда подвеска закрыта, механизм почти не виден. После открытия кольца разойдутся и образуют три измерения.

Я нарисовал шарнир, внутреннюю ось и пять орбит.

— На каждой орбите будет часть одного из материалов. Они движутся с разной скоростью и никогда не сталкиваются. Только однажды за полный цикл все пять оказываются на одной оси.

— Как часто? — спросил принц.

— Зависит от передаточных чисел. Можно сделать раз в сутки, раз в неделю или после определённого числа оборотов заводного кольца.

— И что означает совпадение?

— Найденную гармонию. Пять разных начал на мгновение занимают правильное положение относительно друг друга.

Принц рассматривал набросок. Затем взял второй карандаш и отметил одну из орбит.

— Если каждому материалу назначено своё место, а движение заранее рассчитано мастером, то где же здесь поиск?

— В ожидании момента совпадения, ваше высочество.

— Но результат неизбежен. Владелец ничего не решает. Он только смотрит, как механизм исполняет вашу волю.

Это напоминало вчерашний разговор о неподвижном драконе. Я снова придумал красивый механизм, а смысл оставил догонять его по лестнице.

— Государь сказал, что наследник должен понять: гармония не возникает сама, её приходится искать каждый день, — напомнил я.

— Именно. Но ваша сфера утверждает обратное. Все тела уже помещены на правильные орбиты. Нужно лишь дождаться, когда они выстроятся.

— Если орбиты не закрепить, части столкнутся.

— Тогда чем же гармония отличается от застоя? — спросил принц. — Если порядок требует, чтобы каждый навсегда оставался на назначенном месте, это гармония или невозможность перемен?

В раскрытой части купола были видны звёзды. Французские часы отсчитывали секунды, английский телескоп стоял на неровной опоре, а наследник китайского престола ждал от русского ювелира ответа на вопрос, над которым философы могли спорить несколько поколений.

— Я не знаю правильной китайской формулы, — признался я.

— Тогда ответьте как мастер.

Я посмотрел на схему.

— В мастерской гармония — не неподвижность. Это постоянная корректировка. Металл расширяется от тепла, камень меняет напряжение при резке, пружина со временем слабеет. Даже потоки силы в самоцвете нестабильны. Если один раз выставить всё идеально и больше не проверять, механизм рано или поздно остановится.

— Значит, порядок приходится исправлять?

— Не исправлять после поломки, а, скорее, поддерживать, чтобы её не случилось. Менять усилие, положение и скорость так, чтобы части продолжали работать вместе.

Наследник медленно кивнул.

— Это мне нравится.

Я нарисовал рядом с орбитами небольшое управляющее кольцо.

— Владелец сможет менять положение одной из осей. Не произвольно и не настолько, чтобы столкнуть материалы. Но достаточно, чтобы каждый день искать новое равновесие.

— Тогда совпадение пяти элементов не гарантировано.

— Да, — кивнул я. — Если владелец не станет ничего делать, сферы продолжат движение, но не выстроятся вместе.

— А неправильное действие?

— Отдалит следующий момент гармонии. Механизм не сломается, однако придётся искать путь заново.

Принц провёл пальцем по линии кольца.

— Получается, наследник не управляет каждой частью, но отвечает за их согласование.

— Именно.

— И сам мастер не может заранее установить единственно верный порядок.

— Может. Но тогда получится игрушка, которая каждый день доказывает мудрость мастера, а не владельца.

Он улыбнулся.

— Вы быстро учитесь, Александр Васильевич.

— Гу Вэймин хороший наставник.

Принц взял лист и добавил короткую линию возле внешнего кольца.

— Я хочу участвовать в создании Звезды. Видеть макеты, задавать вопросы, проверять управление. Предмет предназначен мне, и я хочу понимать его.

Я смутился.

— Позволит ли это дворцовый обычай, выше высочество?

— Нет, — снова улыбнулся принц. — Обычай запрещает заказчику вмешиваться в работу мастера. Но я не собираюсь выбирать толщину пружин и объяснять вам, как гранить камни. Я могу рассказать, какие смыслы в образе наследника увидит двор. И какие решения будут поняты неверно. Мне же интересно понять ваш ход мыслей. Это тоже ценное знание.

— Согласен, ваше императорское высочество.

Через несколько дней Сюй торжественно сообщил, что нас допустили к осеннему выходу императорской семьи в сады.

Слово «допустили» он произнёс с таким выражением, будто речь шла о награждении высоким орденом. Я же сперва решил, что нас просто пригласили на прогулку.

— Это регулярная дворцовая церемония, — пояснил Сюй. — Государь и императрица осматривают сады, беседуют с членами семьи и приближёнными, иногда принимают короткие доклады у слуг…

— То есть это всё-таки прогулка, — заключил я.

Сюй покачал головой.

— Нет, Александр Васильевич. Это церемония. На прогулке человек идёт туда, куда ему хочется. А во время церемонии даже государь следует особому порядку, хотя это и может выглядеть, как его прихоть.

Отец хмыкнул.

— Теперь понятно. В этом, полагаю, российский двор мало отличается от местного.

Нам выдали тёмные парадные сюртуки, императорские знаки мастеров и новые шёлковые пояса. Перед выходом Сюй ещё раз объяснил порядок. Стоять следовало у северной галереи. При появлении государя — поклониться. Смотреть на императора можно, но пристально разглядывать — нет. Ступать на центральную дорожку без приглашения запрещалось. Обгонять процессию не рекомендовалось даже в случае пожара.

Императорские сады дышали прохладой и ароматом запахом влажной земли. Конец сентября уже тронул листву золотом, но большая часть деревьев ещё сохраняла зелень. Между старыми соснами тянулись извилистые дорожки, над прудами выгибались белые резные мосты, а павильоны неожиданно появлялись на пути именно тогда, когда взгляд успевал насытиться видами природы.

Поначалу сад показался мне запущенным, почти диким. Но вскоре я заметил, что ивы и сосны у воды наклонялась уж слишком живописно, камни на берегу образовывали неслучайный ритм, а прорезь в стене открывала вид ровно на дальнюю пагоду.

Здесь труд мастера скрывали ещё тщательнее, чем механизмы в изделии Фаберже.

У северной галереи уже стояли чиновники, придворные художники, несколько генералов и дамы в традиционных платьях. Нас поставили ближе к концу ряда — достаточно почётное место, чтобы видеть процессию, но достаточно далёкое, чтобы не испортить выход незнанием всех тонкостей этикета.

Сюй занял место на полшага позади нас.

Сначала появились гвардейцы в церемониальных одеждах, за ними шли служители с жезлами, камергер, две придворные дамы и музыканты с небольшими струнными инструментами. Музыка звучала тихо, почти сливаясь с шелестом листьев.

Император шёл без головного убора, в тёмном одеянии с золотой вышивкой. Рядом находилась императрица. Её платье было расшито фениксами и облаками, но внимание привлекала не роскошь ткани, а то, как держалась сама государыня. Спокойно, прямо, без видимого усилия, и, несмотря на возраст, в каждом движении государыни сквозила грация юной девушки. Чуть позади следовал наследник, затем родственники императорского дома и свита императрицы.

Среди придворных дам не было суеты. Одна несла веер, другая — небольшой ларец, третья следила за краем длинного рукава государыни. За ними шли врач, секретарь и ещё две фрейлины.

Мы поклонились одновременно с остальными.

Процессия должна была пройти мимо, но государь остановился.

— Мастера Фаберже уже привыкли к нашим церемониям? — спросил он.

— Благодаря наставлениям господина Сюя и почтенных служителей Двора мы пока не успели совершить ничего непоправимого, Ваше Императорское Величество, — ответил я.

Сюй перевёл. В глазах наследника мелькнула улыбка. Император лишь кивнул, зато императрица посмотрела на меня с интересом.

— Как вам осенний сад, почтенные мастера? — спросила она.

Я оглянулся на пруд. В воде отражались сосна, красный павильон и кусок бледного неба. Стоило сделать два шага в сторону — и композиция распадалась.

— Он похож на очень сложный механизм, государыня, — сказал я. — В хорошем механизме зритель не должен видеть, сколько сил потребовалось, чтобы всё двигалось правильно. Здесь я тоже сперва не заметил работы мастеров.

Императрица выслушала перевод и улыбнулась.

— Значит, вы начинаете понимать наши привычки.

— Пока лишь начинаю понимать, сколь многого не понимаю.

— Это уже больше, чем знают многие.

Государь пожелал пройти до Павильона Осеннего Света. Хэ Чжэньго едва заметным жестом указал нам, где занять место. Мы с отцом оказались рядом с Гу Вэймином и двумя хранителями сада.

Сюй шёл сзади и успевал одновременно переводить, следить за нашими шагами и не наступать на церемониальное одеяние чиновника перед ним. У меня и половина этого получалась с трудом.

У пруда императрица остановилась возле клумбы с хризантемами. Цветы были белыми, жёлтыми, тёмно-красными и почти зелёными. Наследник спросил у отца о новой конструкции Печати. Я коротко описал неподвижного дракона и пять сфер, проходящих перед ним по кругу порождения.

— Сад помог вам найти решение? — спросил государь.

— Скорее, подтвердил его. Здесь всё устроено вокруг порядка, но ни один камень не выглядит так, словно его специально положили на этом месте.

Император посмотрел на сад и ничего не ответил. Однако, когда процессия двинулась дальше, Гу Вэймин негромко сказал через Сюя:

— Иногда молчание государя означает, что ответ не потребовал исправления.

Для Поднебесной это уже можно было считать похвалой.

Мы сопровождали свиту ещё четверть часа, затем Хэ Чжэньго разрешил нам остаться у павильона. Вскоре длинная процессия исчезла за деревьями.

Я посмотрел на пустую дорожку.

Несколько дней назад китайские символы казались мне набором задач, к каждой из которых существовал правильный, но секретный, ответ. Теперь я начал узнавать одну и ту же мысль в механизме, каллиграфии и саде.

Поднебесная сама себя медленно открывала. И теперь уже без переводчика.

В ту же ночь мы связались с Петербургом.

Звонок назначили на половину двенадцатого. У нас было уже поздно, зато дома только приближался вечер. Сюй распорядился установить защищённое соединение и оставил нас одних в кабинете.

Экран мигнул. Сначала появилась часть потолка, потом край люстры, чья-то ладонь и, наконец, лицо Лены.

— Получилось! — объявила она. — Мама, получилось! Связь есть!

— Поверни устройство, — раздался голос Лидии Павловны. — Мы видим только твоё ухо.

Изображение качнулось. Перед нами открылась знакомая гостиная. За окнами темнел мокрый Петербург, по стеклу ползли дождевые капли. Лидия Павловна сидела на диване, рядом устроился Денис Ушаков. На столе стояли чайник, пирог и блюдо с яблоками.

— Доброй ночи, путешественники, — сказал Денис.

Отец подался ближе к экрану.

— Лидочка.

— Васенька…

Они произнесли всего по одному слову, однако Лена сразу улыбнулась и отвела взгляд. Я сделал вид, что проверяю качество связи.

— Как вы там? — спросила Лидия Павловна. — Как устроились?

— Прекрасно, — ответил отец. — Нам выделили отдельный дом, мастерскую, библиотеку и столько прислуги, что я до сих пор не запомнил всех имён.

— А работа?

— Сложная.

— Значит, тебе нравится, — усмехнулась мама.

— Очень.

Они улыбнулись друг другу. Экран передавал изображение безупречно, но расстояние всё равно чувствовалось.

Лена потребовала рассказать о Запретном городе. Я описал дворы, павильоны и сегодняшний выход в сады. О сорванном покушении на наследника и записке говорить не стал. Родным хватало собственных причин волноваться.

— Значит, ты теперь гуляешь с китайским императором? — спросил Денис.

— В основном стараюсь не переходить ему дорогу. А в Петербурге без меня спокойно?

Денис задумался.

— Подозрительно. Представляешь, за последние дни никто не пытался разрушить Дом Фаберже. Я начинаю скучать.

— Всё равно не расслабляйся, — усмехнулся я.

В дверях гостиной появилась Марья Ивановна. Она несла новую тарелку с пирожками, увидела экран и немедленно поставила тарелку на стол.

— Ну-ка, ваше сиятельство, дайте мне взглянуть на Василия Фридриховича… — попросила она.

Денис повернул экран к домоправительнице. Марья Ивановна приблизилась к экрану и внимательно осмотрела нас обоих.

— Александр Васильевич, вы, сдаётся мне, похудели.

— Ничего подобного, дражайшая, — улыбнулся я. — Связь искажает.

— Связь мне ничего не искажает! Василий Фридрихович, вон, тоже осунулся.

— Мы прекрасно питаемся, — заверил отец.

— Чем?

— Уткой, мясом, рыбой, овощами…

— И всё, небось, острющее?

— Не всё.

— Значит, половина. Я так и знала. А супы хоть дают?

— Даже борщ, — осклабился отец.

Марья Ивановна замерла и приложила руку к груди.

— Какой это ещё борщ в Китае? Да эти басурмане его и знать не знают…

— С имбирём, — честно признался я.

Она перекрестилась.

— Это не борщ. Это… извращение!

Мы с отцом переглянулись и едва сдержались, чтобы не расхохотаться.

— Повар у нас превосходный, будьте спокойны, — сказал я. — Мастер Пэн готовит и китайские, и европейские блюда.

— Мастер он или не мастер, а вы ему скажите: Василию Фридриховичу утром нужна овсянка. И не какая-нибудь с водорослями, а нормальная.

— Непременно передам.

Марья Ивановна удовлетворённо кивнула и отошла от экрана.

Родные рассказали, что в Петербурге вторую неделю идут дожди. Днём было около десяти градусов, к вечеру поднимался ветер с Невы. В доме готовились к холодам, проверяли отопление, а в мастерской успешно закончили небольшой, но ценный заказ для купца Игнатьева.

Лена показывала новые эскизы, Денис рассказывал светские и деловые новости. На несколько минут расстояние словно исчезло, словно мы снова сидели в одной гостиной и обсуждали обычные дела.

Потом часы за спиной отца пробили полночь.

— Вам нужно отдыхать, — сказала Лидия Павловна.

— Ещё несколько минут, — ответил Василий.

— Тогда ты завтра будешь жаловаться на головную боль.

— Не буду, обещаю.

Лена и Денис начали прощаться. Марья Ивановна ещё раз велела нам нормально есть. Вскоре в гостиной осталась только Лидия Павловна.

Я тактично поднялся, решив оставить их наедине.

— Пойду проверю кое-что в кабинете.

Отец с благодарностью на меня посмотрел. Я вышел в соседнюю комнату и прикрыл дверь.

Разговор продолжался ещё минут двадцать. Я не слушал слов. Голоса звучали тихо, иногда Лидия Павловна смеялась.

А в мастерской на верстаке стоял макет Печати, над которым золотой дракон оставался неподвижным, пока мир вокруг него продолжал движение.

На следующее утро наш завтрак прервал Чжао Синь.

Секретарь вошёл с лакированным подносом, на котором лежал кремовый конверт с двумя печатями.

— Приглашение от управления Императорской сокровищницы, — сказал он с лёгким поклоном. — Особое распоряжение наследного принца. Сегодня вам продемонстрируют реликвии династии.

Отец поставил чашку.

— Большая честь. Когда нам надлежит прибыть?

— В десять часов.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати девять.

— У нас в запасе час и двадцать минут, — заметил Сюй, тоже взглянувший на часы. — Успеем подготовиться.

Приглашение подписала госпожа Вэнь Жулань, хранительница личной коллекции императорской семьи. Формулировка занимала целый лист и сообщала, что Его Императорское Высочество желает показать приглашённым мастерам часть собрания династии.

— Насколько это необычно? — спросил отец по дороге.

— Иностранным гостям иногда показывают отдельные предметы, — ответил Сюй. — Но вас пригласили в основное здание сокровищницы. Я и сам никогда там не был.

— Значит, это особая милость.

Сюй улыбнулся.

Здание Сокровищницы находилось в восточной части внутренних покоев. Невысокое, прямоугольное, с серой черепицей и почти без окон, оно выглядело куда скромнее соседних павильонов. Только бронзовые двери, охранные контуры и количество гвардейцев выдавали истинное назначение.

На входе нас проверяли дольше, чем перед аудиенцией у государя. Забрали телефоны, часы, перочинный нож отца и даже серебряный карандаш, который я забыл во внутреннем кармане.

За второй дверью нас ждали наследный принц и госпожа Вэнь Жулань. Хранительница была одета в тёмное европейское платье с традиционной вышивкой по вороту. В руках она держала связку тонких ключей и небольшой планшет.

Мы поклонились.

— Государь дозволил показать вам собрание нашего дома, — сказал принц. — Он надеется, что произведения мастеров прошлого помогут вам найти вдохновение.

— Для нас это величайшая честь, Ваше Императорское Высочество, — ответил отец с поклоном.

— Мы благодарны государю за доверие, — добавил я.

Наверняка предложение исходило от самого наследника, ведь он был заинтересован в успехе заказа не меньше нашего. Но вслух я этого, разумеется, не сказал. Если принц хотел представить помощь как волю отца, значит, так было правильнее.

Госпожа Вэнь приложила ладонь к бронзовой пластине. По створкам прошла золотистая линия, внутри тяжело сработали запоры.

Двери открылись.

Первый зал был посвящён искусству Поднебесной.

У дальней стены возвышалась нефритовая гора высотой почти в человеческий рост. Из цельного серо-зелёного камня мастер вырезал скалы, сосны, павильоны и крошечных путников. Облака на вершине были тоньше ногтя, но ни одна ветвь не сломалась.

— Её создавали одиннадцать лет, — рассказала госпожа Вэнь через Сюя. — Работали три поколения одной семьи.

Я обошёл гору сбоку. Швов не было. Только в основании я заметил участок старой реставрации.

— Здесь меняли крепление после падения? — спросил я.

Хранительница посмотрела внимательнее.

— После землетрясения. Двести восемь лет назад.

— Реставратор превосходно подобрал состав. Цвет изменился меньше, чем должен был.

— Вы первый гость, который спросил не о цене горы.

— Это произведение бесценно.

Дальше стояли древние бронзовые сосуды с узорами таотэ, императорские печати из белого и зелёного нефрита, многоярусные шкатулки из резного дерева. В отдельной витрине хранилась чаша, покрытая перегородчатой эмалью. Сотни тонких серебряных линий образовывали облака и волны.

Отец долго рассматривал внутренний край.

— Перегородки поставлены после первой формовки, — сказал он.

Вэнь кивнула.

— Мастер оставил записи. Он трижды переделывал рисунок.

В следующем зале находились сокровища других стран Азии. Индийский кинжал с рукоятью из цельного изумруда, покрытую золотыми цветами. Рядом лежало ожерелье эпохи Великих Моголов: плоские алмазы соединялись с изумрудами и жемчугом.

— Как они закрепили центральный камень? — спросил отец.

Мы с ним одновременно наклонились к витрине.

— Закрытая пластина сзади, — сказал я.

— Тогда оправа должна быть толще.

Госпожа Вэнь позволила включить боковое освещение. На камне проявилась тонкая тень.

— Скрытая перемычка, — понял отец. — Великолепно.

В японской части были шкатулки с золотым лаком, маски, миниатюрные фигурки и гарды мечей. На одной железной гарде мастер изобразил осеннюю траву несколькими золотыми насечками. Материал стоил несравнимо меньше индийских алмазов, но задержала она меня дольше.

— Почему этот экспонат привлёк вас? — спросил принц.

— Мастер остановился вовремя. Добавь ещё одну травинку — и всё станет хуже.

Принц улыбнулся.

В персидской витрине лежала астролябия, покрытая серебряными надписями. Она напомнила мне башню наследника и будущую Звезду. Только здесь движение небес не скрывалось внутри украшения, а было разложено на плоских пластинах, понятных лишь учёному.

Европейская коллекция занимала три зала. Французские часы, английские автоматы, немецкие музыкальные шкатулки, итальянские камеи, русские эмали… Один автомат изображал павлина, распускающего хвост при заводе, похожего на знаменитые часы в Эрмитаже.

Госпожа Вэнь показала несколько изделий европейских ювелирных домов. У каждого была безупречная техника, дорогие камни и собственный характер. Но сильнее всего запоминались не самые крупные бриллианты.

В одной витрине лежала простая серебряная табакерка с вмятиной на крышке.

— Её носил прадед государя во время военного похода, — объяснила хранительница. — Вмятина появилась после падения с лошади. Он запретил исправлять её, чтобы она напоминала ему о его неосторожности.

В другой нише хранился маленький нефритовый браслет императрицы, умершей молодой. На внутренней стороне были вырезаны имена детей.

Материалы в этих вещах не поражали редкостью. Но именно возле них наследник и Вэнь говорили тише.

— Сокровищница хранит не самое дорогое, — сказал я. — Она хранит то, что нельзя заменить.

— Иногда это одно и то же, — ответила госпожа Вэнь. — Но не всегда.

Я подумал о трёх будущих реликвиях. Государь не просил нас доказать богатство династии. Для этого ему хватило бы одного такого зала. Он хотел оставить семье предметы, которые будут помнить их владельцев.

Сад Феникса не должен существовать только для демонстрации красоты птицы. Звезда — только ради хитрого механизма. Даже редчайшие камни оставались лишь материалом, пока не обретали историю.

Наследник заметил, что я снова посмотрел на старую табакерку.

— Теперь я покажу вам мой любимый зал, — сказал он.

Госпожа Вэнь открыла узкую дверь в конце галереи. За ней находились самоцветы.

Мне доводилось видеть крупнейшие частные коллекции Европы, российские императорские камни и сейфы людей, способных купить небольшое государство вместе с его долгами.

Но в этом зале, казалось, собрали все самоцветы мира.

Витрины стояли вдоль стен и расходились от центра лучами. Свет в каждой был настроен отдельно: холодный для синих камней, тёплый для жёлтых и красных, рассеянный для опалов. Необработанные кристаллы лежали рядом с огранёнными образцами, чтобы можно было увидеть путь от породы до драгоценности.

Принц остановился у густо-синего камня с фиолетовым оттенком.

— Танзанит, — сказал он по-русски, отпустив Сюя к соседней витрине. — Его находят только в одном месте, у подножия Килиманджаро.

— Молодой камень для ювелирного рынка, — заметил я. — Но цвет выдающийся.

— Говорят, месторождение может иссякнуть уже к середине этого века.

Рядом лежал чёрный опал из Австралии. На тёмной основе вспыхивали зелёные, синие и красные полосы. Обычный молочный опал рядом казался бледным родственником.

— Почти все такие камни находят в австралийских шахтах, — сказала Вэнь. — Тёмные образцы встречаются гораздо реже светлых.

Ларимар выглядел как кусок тропического моря, застывший в камне. Белые линии на голубой поверхности напоминали солнечные блики на волнах.

— Единственное значительное месторождение находится в Доминикане, — пояснил Сюй. — Это редкая разновидность пектолита.

Турмалин Параиба светился неоновым голубовато-зелёным цветом, словно внутри горела электрическая лампа. Я попросил изменить освещение. Даже в полумраке камень не потерял яркости.

— Из-за высокого содержания меди в породе, — припомнил я.

— Первые образцы нашли в Бразилии, — подтвердил принц. — Теперь похожие добывают и в Африке, но лучшие бразильские камни стоят дороже многих бриллиантов.

Потрясающей красоты сапфир падпараджа лежал в отдельной нише. Розовый и оранжевый цвета смешивались в нём, как в закатном небе.

— Название означает цвет лотоса, — сказал Сюй. — Такие камни традиционно добывали на Цейлоне.

У российского александрита я задержался из профессиональной гордости. При дневном свете он был сине-зелёным. Вэнь переключила лампу — и камень стал красно-фиолетовым.

— Найден на Урале в тысяча восемьсот тридцать шестом году, — сказал принц. — Назван в честь вашего императора Александра Второго. Один из немногих камней, которые умеют менять характер вместе с освещением…

— Как придворные, — добавил наследник с лёгкой улыбкой.

Редкие тааффеиты выглядели немного скромнее: сиреневые, серые, зеленоватые, почти бесцветные. Однако редкость делала их желанными сильнее внешней яркости. Небольшие кристаллы находили на Цейлоне, в Танзании и иногда в Поднебесной.

А вот любимый китайцами жадеит сорта «Империал» выглядел как концентрированный зелёный свет. Крупнейший огранённый образец в центральной витрине оценивался примерно в два миллиона долларов, хотя госпожа Вэнь сразу уточнила, что династия не никогда не рассматривала возможность продажи.

— Это же красный берилл? — спросил я, остановившись у следующей витрины.

— Именно он, — с гордостью ответил принц.

Этот камень был небольшим, меньше ногтя, и, как все бериллы, довольно хрупким. Его добыли в горах Вахо-Вахо в американском штате Юта. На сто пятьдесят тысяч алмазов ювелирного качества приходился примерно один такой кристалл.

— Бедолага, — сказал я.

— Почему же, господин Фаберже?

— Редкостью он превосходит почти все экспонаты в зале, но случайный посетитель пройдёт мимо и решит, что это всего лишь плохой рубин.

— Некоторые вещи понятны лишь ценителям.

Я уже решил, что красный берилл завершает коллекцию, когда наследник подвёл нас к отдельной витрине у дальней стены, и я остановился как вкопанный.

В витрине лежал красный алмаз. Редчайший камень в мире.

Два с половиной карата, что для таких камней было гигантским весом — обычно на рынок попадали камни весом меньше карата. Овальная огранка, исключительная чистота и цвет, который невозможно было спутать ни с рубином, ни с гранатом, ни со шпинелью. Не розовый, не пурпурный, не коричневатый. Чистый глубокий красный оттенок, закованный в грани алмазного блеска.

Я, кажется, забыл, что когда-то умел дышать.

Для обычного человека это был просто небольшой красивый камень. Для ювелира увидеть настоящий красный алмаз такого размера означало примерно то же, что для альпиниста — подняться на Эверест.

Я подошёл ближе к стеклу.

Свет проходил через грани и возвращался красными вспышками. Огранщик сохранил массу, но не пожертвовал игрой. Овал был чуть вытянут, поясок тонкий, площадка меньше современной нормы. Работа старой школы.

— Единственное известное крупное месторождение красных алмазов находилось в австралийском Аргайле, — говорил принц. — Но большинство найденных камней весили значительно меньше этого экземпляра. Этот считается одним из крупнейших. Увы, месторождение полностью выработано, и новых пока не открыли…

Я слышал его вполуха, заворожённо рассматривая диковинку.

— Его подарили моему деду, отцу нынешнего государя, — продолжал рассказ наследник. — Во время шторма в южных морях яхта принца Уэльского потеряла управление и подала сигнал бедствия. Корабль Поднебесной первым услышал его и изменил курс.

Витрина отражала лицо принца, но я продолжал смотреть на камень.

— Спасательная операция продолжалась всю ночь. Принца Уэльского и его людей сняли с яхты, прежде чем она затонула. Генерал-губернатор Австралии отвечал за безопасность гостя, поскольку в тот момент наследник британской короны находился на австралийском судне. В благодарность за спасение он преподнёс моему деду этот алмаз.

— Достойная история, — сказал Василий.

— Дед считал, что камень ценен не редкостью, а памятью о людях, которых успели спасти. Этот алмаз так и назвали — «Принц Уэльский».

Госпожа Вэнь отключила верхний свет и включила боковой. Красный цвет стал темнее, почти кровавым, но не утратил красоты.

— Саша, — позвал отец.

— Да?

— Ты уже несколько минут не двигаешься.

— Я изучаю огранку.

— Разумеется.

Наследник улыбнулся.

— Что бы вы сделали с таким камнем?

Неожиданный вопрос вернул меня в реальность.

Я ещё раз посмотрел на алмаз. В мыслях возникло кольцо — простое, с тонкой оправой, которая удерживала бы камень и не пыталась спорить с ним. Почему-то я сразу представил женскую руку.

— Ничего лишнего, — ответил я. — Дал бы ему правильное место и постарался не мешать солировать.

— Как вашему неподвижному дракону?

— Пожалуй.

Принц посмотрел на камень.

— Гу Вэймин наверняка одобрил бы эту мысль.

Я, наконец, заставил себя отойти от витрины. В следующем шкафу лежали звёздчатые рубины и сапфиры, дальше — редкие жемчужины и метеоритные кристаллы. Экскурсия продолжалась, и каждый новый образец в любой другой день заслуживал бы моего полного внимания.

Но красный алмаз уже навсегда врезался в мою память.

Через три дня после посещения императорской сокровищницы нам официально выдали людей.

Именно так это и выглядело. Во двор Императорских мастерских вывели двенадцать мастеров и подмастерьев, построили их в два ряда и выставили перед нами, словно набор особенно дорогих инструментов. Инструменты при этом были живыми, имели собственное мнение и, судя по лицу мастера Бао, уже заранее считали, что русские гости будут пользоваться ими неправильно.

Лян Цзянь стоял сбоку. Формально бригаду передавал он, но вид у старшего мастера был такой, словно одновременно у него отнимали правую руку и убеждали в том, что это делается для его же удобства и блага.

— Господам Фаберже предоставляются лучшие люди Императорских мастерских, — перевёл Сюй его вступительную речь. — Резчик по камню господин У. Мастер перегородчатой эмали госпожа Чэнь. Литейщик Бао. Мастер лака Фань. Два чертёжника, четверо подмастерьев и два механика.

— У механиков есть имена? — спросил я.

Сюй посмотрел на меня, потом на Ляна.

— У обоих, полагаю.

Лян назвал имена. Я повторил, и получилось у меня откровенно плохо. Один из механиков вежливо поклонился, второй сделал вид, что не заметил надругательства над родной речью.

— Через неделю научусь, — пообещал я.

— Лучше раньше, — сухо сообщил Сюй. — Мы поработаем над вашим произношением.

Цяо Рэнь стоял рядом с Ляном и улыбался за двоих. За последние дни он окончательно превратился в человека, который появлялся именно там, где грозило возникнуть недоразумение, и уходил после того, как недоразумение начинало выглядеть общей победой. Полезное качество, особенно при дворе.

Я разложил на длинном столе чертежи первого узла Печати. До создания самого артефакта было ещё далеко. Пока что нам требовалось проверить, смогут ли пять кареток двигаться по общей направляющей, не касаясь друг друга и не заставляя механизм звучать как телега на булыжной мостовой.

— Начнём с пробной модели, — сказал я. — Латунь и стекло. Здесь направляющая, здесь посадочное место оси. Диаметр — восемнадцать миллиметров. Допуск две сотых. После полировки размер не менять.

Сюй перевёл. Цяо повторил что-то короче, Лян добавил одну фразу, а мастер Бао задал вопрос. Господин У возразил. Госпожа Чэнь, которой направляющая вообще не касалась, сообщила своё мнение. Через минуту перед столом шло спокойное, почтительное и совершенно непонятное сражение.

— Что случилось? — спросил я.

— Они уточняют меру, — ответил Сюй.

— Я её назвал.

— Вы назвали миллиметры.

— Да. Удобная привычка, когда работаешь по чертежу, — ответил я, старательно скрывая раздражение.

Сюй вздохнул.

Выяснилось, что чертёжник готов был перевести восемнадцать миллиметров в местные цуни и фэни. Литейщик Бао соглашался пользоваться переводом. Господин У заявил, что камень не обязан знать ни русских миллиметров, ни китайских цуней, поэтому он будет работать по деревянному шаблону. Один механик доверял привезённому нами микрометру, второй — калибрам Ляна, которые передавались в мастерской едва ли не со времён основания династии.

Самым любопытным оказался допуск.

— Я сказал две сотых, — напомнил я.

— Сказали, — подтвердил Сюй.

— И вы перевели?

— Разумеется.

— Тогда почему мастер Бао показывает мне пальцами расстояние, в которое войдёт небольшой таракан?

— Он объясняет, что достойный мастер сделает настолько точно, насколько позволит увидеть его глаз.

— Его глаз сможет различить две сотых?

Сюй перевёл вопрос. Бао оскорблённо выпрямился. Реакция мастера стала мне понятна и без перевода.

Я тяжело вздохнул. М-да, как же мне сейчас не хватало Воронина, Егорова, Холмского и остальных мастеров. С ними мы понимали друг друга с полуслова, а чаще всего и вовсе не требовалось говорить. Здесь же придётся бороться не только с языковым барьеромЮ, но и с гордыней императорских мастеров.

— Прекрасно, — наконец, сказал я. — Тогда пусть сделает две сотых и не унижает себя чрезмерным совершенством.

Цяо вмешался прежде, чем перевод дошёл до мастера. Он произнёс длинную фразу, Бао успокоился и даже кивнул.

— Что вы ему сказали? — спросил я через Сюя.

— Что господин Фаберже настолько доверяет его искусству, что просит ограничить точность заранее установленным пределом, дабы прочие мастера могли соответствовать его работе.

Я посмотрел на Цяо.

— Так вот как вы перевели мой приказ.

— Лишь облёк в его наиболее полезную форму.

Что ж, Цяо и правда был дипломатом. На первых порах мне это пригодится.

Мы распределили первую пробную работу. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Я указал, кто делает направляющую, кто — две оправы, кто — ось. Назначил последовательность и попросил принести первые образцы деталей к обеду.

Но к обеду принесли лишь одну оправу.

Вторая появилась ещё через час. Обе были красивыми, чистыми и не совпадали друг с другом на четыре десятых миллиметра.

Для обычной шкатулки разница была бы незаметной. Для механизма, в котором пять сфер должны были пройти по одной траектории, четыре десятых превращались в катастрофу. Первая каретка задела бы вторую, вторая толкнула третью, а дальше император получил бы не визуализацию философии У-син, а драку пяти стихий за место у дракона.

— Мастера работали по одному чертежу? — на всякий случай уточнил я.

Оба мастера поклонились.

Один работал по переведённым размерам. Другой снял меру с нарисованного поперечного сечения, потому что при копировании чертежа бумага слегка растянулась от влажности. Каждый был уверен, что поступил правильно.

Я положил детали рядом.

— С этого момента никаких переводов размеров. При всём уважении к китайской традиционной системе мер и весов, работаем только в миллиметрах.

Сюй перевёл мой приказ, и после его слов в мастерской стало тихо. Даже слишком.

Лян посмотрел на меня без враждебности, и это было ещё хуже. Так врач смотрит на больного, который твёрдо решил лечить перелом горячей ванной.

— Единая мера всё равно не обеспечит слаженной работы, — сказал он, и Сюй перевёл. — Вы приказываете мастеру Бао, но он слышит не мастера, а иностранного гостя. Вы приказываете подмастерью, но он ждёт подтверждения от своего старшего мастера. Вы меняете столетний порядок вещей. Но местные мастера будут держаться за него изо всех сил, потому что вы здесь — гость. Временный человек, которому, по их мнению, дали поиграть с китайскими игрушками. А они останутся в этой мастерской и после вашего отъезда. И они боятся потерять свою репутацию после ваших экспериментов.

Последние фразы Сюй явно добавил от себя, но мысль до меня дошла.

— Хорошо, — кивнул я. — Нужно донести до мастеров, что всю ответственность за эти проекты мы с отцом берём на себя. Репутация мастеров не пострадает, если они будут следовать нашим распоряжениям. Даже если они окажутся ошибочными.

Я переглянулся с отцом, и никаких возражений не последовало.

— Есть ещё кое-что, Александр Васильевич, — добавил Сюй. — Вы моложе большинства мастеров. Но вы не назначены старшим мастером Императорских мастерских. Ваш отец же просто стоит рядом и молчит. Здесь молчание старшего весит больше речи младшего, и без подтверждений Василия Фридриховича ваши слова для них стоят немного.

Ну начинается… Нет, субординация — штштука прекрасная. И всё же следовать ей настолько слепо…

Я уже открыл рот, но отец положил ладонь на чертёж.

— Александр, — сказал он, — Господин Сюй прав. Мы должны подыгрывать местным мастерам. Нельзя навязывать свой устав в чужом монастыре. Мы примем эти правила игры.

Отец повернулся к Сюю:

— Передайте мастерам, что мы благодарны за прямой ответ. А потом посадите всех за стол. Я буду говорить.

За столом сразу стало тесно.

Китайская сторона привыкла обсуждать работу стоя вокруг образца, стараясь на него даже не дышать. Мы же привыкли к непрерывному творческому хаосу — рисовали корректировки поверх чертежей, не стеснялись пить над ними кофе и даже жевать бутерброды. Для местных всё это было кощунством.

Пришлось расчистить стол, аккуратно расстелить чертежи и дождаться, пока слуги принесут нужное количество стульев. Наконец, когда все приготовления были завершены, отец жестом пригласил мастеров рассаживаться.

Василий взял испорченную оправу и положил перед собой.

— В несоответствии виноват не мастер, — сказал он. — Виноват порядок, при котором два хороших мастера честно изготовили две разные детали. Значит, порядок придётся немного изменить ради этого проекта. Я говорю лишь о тех проектах, за которые отвечаю, и хочу, чтобы почтенные мастера поняли, что в этом нет ни капли неуважения к их вековым традициям.

Лян выслушал перевод и коротко кивнул.

Мы начали с простого. На каждый узел составлялись два комплекта документов. Первый — наш, на русском языке, с размерами в миллиметрах. Второй — китайский, с тщательным переводом пояснений, местными обозначениями и, где требовалось, макетами в натуральную величину, выполненными в компьютерной программе. Контрольным считался русский оригинал.

Это вызвало первый спор.

— Наша мастерская славится традиционным подходом к изготовлению изделий! Мы не используем современные технологии в искусстве… — передал Сюй слова господина У.

— Пожелай государь получить традиционные артефакты, ему незачем бы было приглашать нас, не так ли? — улыбнулся я.

Сюй перевёл мои слова, но фраза получилась гораздо длиннее. Однако после этого господин У лишь задумался и попросил добавить к чертежу контрольный шаблон. Я согласился. В камне некоторые вещи действительно разумнее было проверять не цифрой, а соприкосновением поверхностей.

Критические размеры мы пометили красным кружком. Все изменения — только красной тушью, с датой и подписью. Никаких устных исправлений, даже если их произнесёт глава проекта.

— Даже если это будет распоряжение двора? — уточнил Чжао Синь.

Секретарь присутствовал при совещании как человек, которому потом предстояло объяснять, почему русские исписали красным половину китайских чертежей.

— Особенно если это распоряжение двора, — сказал отец. — Государь должен получить заказанную вещь. Мы обязуемся зафиксировать все пожелания, однако учёт исправлений должен быть строгим.

Чжао Синь записал. По его лицу было видно, что формулировку он ещё отшлифует до состояния, при котором она не будет угрожать ничьей жизни.

Дальше мы ввели повторение задания. Мастер, принявший работу, должен был своими словами объяснить, что именно изготовит, в какой последовательности и по какому размеру проверит результат.

— Это недоверие? — спросил Бао.

— Отнюдь. Лишь экономия материала и времени, — ответил я.

Цяо перевёл. Бао хмыкнул. Кажется, именно в этот момент я ему впервые понравился.

Спорные операции решили сначала делать на дешёвом материале. Латунь вместо золота, стекло вместо камня, обычная эмаль вместо состава, который госпожа Чэнь берегла как семейную тайну.

Наконец, оставался главный вопрос.

— Последнее решение принимает старший мастер проекта, — сказал отец. — Василий Фаберже.

Он назвал себя без тени неловкости, и в этот момент я стал ещё сильнее им гордиться.

— Мой сын и заместитель Александр Фаберже отвечает за механику, компоновку и взаимное движение частей. Я подтверждаю решения подписью. Если мы не согласны, работа останавливается до согласования. Ни один мастер не выполняет два разных указания.

Итак, после двух часов обсуждений у нас появился первый регламент на четырёх листах. Русский вариант выглядел как техническая документация, а китайский — как государственный трактат. Но, но словам Сюя, смысл совпадал. Это главное.

Проверить всё равно можно было только одним способом — сделать механизм и посмотреть, заработает ли он.

Цяо всё это время активно участвовал в обсуждениях. Порой он даже перебивал мастеров, менял порядок пунктов, сообщал, что фраза «необходимо ещё раз обдумать гармонию операции» означает «мастер делать этого не будет». К концу совещания даже Лян несколько раз позволил ему говорить от имени мастерской.

Именно это мне не понравилось.

Не потому, что Цяо плохо справлялся. Наоборот. Просто мне показалось, что в какой-то момент заместителя стало слишком много даже в столь просторном помещении.

Мы сверяли последний чертёж направляющей. Возле одного размера я поставил двойную короткую черту — наше внутреннее обозначение. Она означала, что размер дан после окончательной полировки и никакого припуска больше нет.

Китайский чертёжник решил прибавить обычный запас. Цяо остановил его прежде, чем я успел вмешаться.

— Здесь нельзя оставлять припуск, — сказал он. — Двойная черта означает окончательный размер после отделки.

Я медленно поднял голову.

— Откуда вы это знаете?

Цяо на мгновение замолчал. Очень коротко. Человек, который не ждал вопроса, промолчал бы дольше. Человек, который ждал, — не молчал бы вовсе.

— Я видел многие европейские чертежи, — ответил он.

— На европейских чертежах так не обозначают.

— Возможно, мне что-то подобное попалось в старых каталогах, — перевёл Сюй. — Или у одного из приезжих мастеров. За столько лет через Пекин прошло немало иностранцев…

Он улыбнулся. Всё было разумно. В Китае действительно работали европейцы, покупали механизмы, привозили альбомы, продавали секреты и иногда собственную совесть. Только двойная черта не была общепринятым европейским символом. Ею пользовались наши мастера в Петербурге, чтобы мастерская не полировала посадочное место дважды.

Отец встретился со мной взглядом. Он тоже услышал.

— Полезное знание, — сказал он.

— Я рад принести пользу дому Фаберже, — ответил Цяо.

Лян стоял у окна. Мастера один за другим подходили подписывать регламент, спрашивали у Цяо, где поставить имя, и почти не смотрели на старшего мастера. Лян не вмешивался. Лицо у него оставалось неподвижным, но в пальцах он медленно вращал карандаш.

Первая направляющая была изготовлена в тот же вечер. Бао повторил задачу, чертёжник проверил размер микрометром, господин У приложил шаблон, я принял деталь, а отец поставил подпись. Она подошла к обеим пробным кареткам.

Кажется, мы начинали находить общий язык.

Следующие несколько дней мы почти не выходили из мастерской.

Регламент работал. Не идеально — идеальный порядок бывает только там, где никто ничего не делает, — но достаточно хорошо. Господин У перестал морщиться при виде микрометра. Бао начал требовать у чертёжников красные размеры ещё до того, как я успевал их отметить, а, госпожа Чэнь, правда, заставила нас переписать весь раздел об эмали.

К вечеру четвёртого дня отец начал растирать поясницу от неподвижного сидения.

— Нам нужен выходной, — сказал я.

— Тебе?

— И тебе. Я-то ещё молод, здоровья хватит. А вот у тебя спина убитая.

— Какой у меня заботливый сын…

Отец посмотрел на незаконченный макет Печати, на связку чертежей и всё-таки согласился.

— Хорошо бы выйти в город, — неожиданно сказал он. — Наша золотая клетка прекрасна, но я хотел бы увидеть и другую Поднебесную.

Оставалось выяснить, имели ли мы право выйти из Запретного города. Формально нас называли почётными гостями, но на практике почётный гость Запретного Города мало чем отличался от хорошо содержавшегося пленника.

Я задал вопрос Чжао Синю за вечерним чаем. Секретарь застыл с чашкой в руке.

— Господам Фаберже чего-либо недостаёт в отведённых апартаментах?

— Города.

— Прошу прощения?

— Мы приехали в Пекин и видели его из экипажа, из окон и с высоты дворцовой стены. Это всё равно что изучать часы по футляру.

Сюй спрятал улыбку за чашкой.

— Александр Васильевич хотел бы прогуляться, — объяснил он. — Посмотреть на жизнь города. Возможно, посетить рынок.

Чжао Синь поставил чашку.

— Разумеется, господа Фаберже свободны покидать Запретный город.

Пауза была слишком аккуратной.

— Но? — спросил я.

— Но двор обязан позаботиться об их безопасности.

К моему удивлению, разрешение на выход в город нам оформили быстро. Уже следующим утром у ворот нас ждали Сюй, секретарь Чжао Синь и двое мужчин в простых тёмных халатах.

Эта парочка рослых ребят изображала помощников секретаря, но получалось у них это неубедительно. Оба шли в ногу, не смотрели на вывески и оценивали каждого прохожего.

— Раз господа Фаберже пожелали увидеть рынок, мы его покажем, — сказал секретарь.

Едва мы ступили за последние ворота Запретного города, Пекин обрушился на нас какофонией звуков.

После упорядоченных дворов, дорожек и лужаек Пекин казался огромной мастерской в разгар срочного заказа. Скрипели телеги, ревели моторы, звенели колокольчики велосипедистов. Торговцы выкрикивали цены, а зазывалы — названия фирменных блюд своих забегаловок. Между прохожими протискивались носильщики с корзинами, мальчишки-лоточники, степенные старушки и уличные собаки — тоже вальяжные.

Отец шумно втянул воздух, в котором смешались странные ароматы специй, трав, чая и бензина.

— Вот теперь похоже, что мы действительно приехали в Китай.

— Дворец тебя не убедил?

— Дворец демонстрирует то, каким государство хочет выглядеть. Рынок показывает то, какое оно есть на самом деле.

Мы прошли вдоль ремесленных дворов, миновали ряд харчевен и оказались перед широкими воротами. За ними теснились навесы, лавки и толпа такой плотности, что наши охранники впервые перестали притворяться и начали активно работать локтями.

На рынке продавалось всё.

Слева кричали утки, справа на прилавках лежали сушёные змеи. Дальше висели связки красных фонарей, горы ткани, медные тазы, фарфор, корзины, резные таблички, бумага, гребни, специи и порошки самого подозрительного вида.

— Куда сначала? — спросил Сюй.

Отец молча указал туда, где на солнце блеснула синяя эмаль. У него на это чутьё работало быстрее, чем у собак — на еду.

Среди всей давки, шума и живности мы безошибочно нашли людей, которые делали вещи руками. Дом Фаберже находит своих в любой стране.

Первый час пролетел незаметно.

У мастера перегородчатой эмали стояли чаши, коробочки и небольшие фигурки зверей. Работа была не дворцовая: проволока местами лежала неровно, где-то шов был толще положенного, цвет иногда убегал в соседнюю ячейку. Госпожа Чэнь за такое отправила бы подмастерье мыть печи до следующего года.

Зато мастер позволял себе то, чего Чэнь не простила бы даже гению: сочетания без оглядки на приличия. Ярко-синий рядом с тёплым жёлтым, чёрный фон под розовыми цветами, зелёные облака вокруг красного дракона… Дворцовая школа сочла бы это неправильным, но здесь мастер явно самовыражался.

— Смело, — сказал отец.

— И дёшево, — добавил Сюй.

— Одно другому не мешает.

Я купил небольшие серьги в форме цветка сливы. Синие лепестки были обведены тонкой медной нитью, в середине — крошечная белая точка. Работа простая, без претензий, но выполненная человеком, который точно знал, когда нужно остановиться и не добавлять лишнего.

— Для Аллы? — спросил отец.

Я покачал головой.

— Для Лены. Она любит такие незамысловатые вещи.

Для Лидии Павловны отец выбрал подарок сам. Он долго перебирал серебряные шпильки, проверял пайку большим пальцем, отбраковывал всё слишком яркое. Наконец, Василий всё нашёл одну с небольшим нефритовым цветком. Камень не редкий, зато чистый, а пять лепестков сидели на гибких серебряных стеблях и слегка дрожали при движении — не от механизма, просто от тонкости проволоки.

— Разве мама носит шпильки? — спросил я.

— Полагаю, теперь иногда будет носить.

В ряду резчиков по дереву мы нашли подарок Денису. Небольшая шкатулка была собрана без единого гвоздя и без видимого замка. Я слышал о таких, но живьём увидел впервые. Торговец трижды сдвинул разные планки, нажал на угол — и крышка открылась.

— Возьмём, — сказал я. — Для Ушакова.

— Что он будет в ней хранить? — спросил отец.

— Сначала своё самолюбие. После третьего часа безуспешных попыток открыть — оно как раз поместится.

Для Марьи Ивановны мы выбрали фарфоровую чайницу с синими карпами — ей должно было понравиться.

Себя мы тоже не обделили, но решили выбрать сувениры немного с другим смыслом.

На прилавке резчика лежали десятки каменных печатей: квадратные, круглые, высокие, приземистые, со львами, драконами, черепахами и просто гладкими навершиями. Красный камень был похож на сургуч, серый — на дождевое небо, белый просвечивал по краям, как плохо очищенный лёд.

Мы выбрали две одинаковые печати из тёмно-зелёного камня. Резчик спросил, какие знаки нужно нанести.

Сюй долго объяснял наши имена. Пока резчик работал, я отошёл к соседнему прилавку.

Там продавали бумажные игрушки: драконов, фонари, веера, складные картинки. Старик показал мне небольшую книжечку, перевязанную нитью. В закрытом виде она была толщиной в палец. Но когда он развёл обложки, между ними поднялся целый сад: беседка, мостик, деревья, бумажные птицы. Всё раскрылось одним движением, без единого лишнего усилия.

Я попросил повторить.

Старик закрыл сад. Плоскости легли друг на друга. Открыл — и беседка поднялась, деревья разошлись веером, мост повис над нарисованной водой.

Отец уже стоял рядом.

— Видишь?

— Вижу.

Мы одновременно потянулись к игрушке и столкнулись пальцами.

Принцип был простым, но гениальным. Именно поэтому мы и не подумали о нём раньше. В проекте Сада Феникса для императрицы четыре времени года поднимались на отдельных платформах. Механизм получался тяжёлым, требовал слишком много места и при малейшем перекосе превращал весну в стихийное бедствие.

Здесь же ничего не поднималось само по себе. Одна плоскость тянула вторую, вторая раскрывала третью. Шарнирами служили обычные сгибы. В драгоценном исполнении бумагу заменили бы тонкие золотые пластины, сгибы — скрытые оси, а тягу дал бы общий поворот сада.

— Четыре сектора вокруг центра, — сказал я. — Раскрываются последовательно.

— И складываются внутрь ларца без отдельных кареток.

— А феникс остаётся над ними, — добавил я.

— Не над ними. Между ними. Иначе крылья будут слишком высоко.

Я повернул игрушку боком.

— Если ось сместить…

Сюй встал между нами и стариком.

— Господа, сначала купите вещь. Потом можете разобрать её на глазах у продавца.

Мы купили сразу три таких игрушки. Один — разобрать. Второй — сохранить как образец. Третий отец решил отвезти домой, на память.

Торг за остальные покупки занял ещё четверть часа, и за этим было забавно наблюдать. Сюй называл цену, торговцы хватались за сердце и клялись, что их дети останутся даже без миски риса.

Отец не участвовал в разговоре вовсе. Он молча брал изделие, находил дефект и клал обратно на прилавок. Это действовало сильнее любых слов — и куда быстрее.

— Вы разоряете честного человека, — объявил торговец печатями через Сюя.

— Спроси, готов ли честный человек вырезать вторую печать заново, — сказал отец. — На боку царапина.

Я наблюдал и постепенно понимал: рынок устроен почти как двор. Здесь тоже нельзя было сразу назвать то, чего хочешь. Следовало обменяться поклонами, выразить уважение, пережить небольшую драму и позволить второй стороне сохранить лицо.

Разница заключалась в том, что на рынке весь ритуал занимал всего минут десять, и в конце каждый честно признавал: он хотел выгоды, и ничего больше.

Когда покупки были упакованы, я вдруг почувствовал себя даже лучше, чем после прогулки по императорскому саду. Сокровищница показывала вершины ремесла. Рынок показывал его корни. Здесь мастер не мог рассчитывать на бесконечный труд сотни подмастерьев и нескончаемый запас нефрита. Он должен был придумать вещь, сделать её быстро, дёшево — и так, чтобы прохожий остановился именно у его прилавка.

Для вдохновения это иногда полезнее редчайшего бриллианта.

Сюй оглядел наши свёртки.

— Если вернуться сейчас, во дворце решат, что мы вывезли рынок целиком.

— Мы оставили уток, — сказал я.

— Это доказывает вашу умеренность. Кстати, здесь неподалёку есть хорошая чайная, — добавил он. — Можно немного передохнуть.

Все согласились, и даже охранники не смели возражать. Один из них уже нёс шкатулку для Дениса, но выглядел так, словно готов был применить её как оружие ближнего боя.

Чайная пряталась в узком переулке за лавкой благовоний.

С улицы она выглядела скромно: тёмная вывеска, две красные створки, медный колокольчик. Внутри пахло старой древесиной, цветами и настоящим свежим чаем. Шум рынка резко остался за дверью, словно его обрубили.

Хозяин узнал Сюя, поклонился и отвёл нас наверх. Окно отдельной комнаты выходила во внутренний дворик, где в каменной чаше плавали три листа лотоса. Мебели было немного: низкий стол, подушки, полка с чайниками. Наши охранники сели у двери.

— Что будем пить? — спросил я.

Сюй посоветовался с хозяином.

— Мастер Чжао рекомендует попробовать улун с гор Уишань, — сказал он после обмена несколькими фразами.

Хозяин принёс поднос. На нём разместились маленький глиняный чайник, чаша для слива, крошечные чашки, деревянные щипцы, ложечка и сосуд с длинным узким горлышком. И хотя я уже не раз видел чайную церемонию, всё никак не могу привыкнуть, что для чаепития требуется столько предметов посуды.

Мастер начал прогревать её кипятком — каждый предмет по очереди, будто закреплял камень в оправе: без спешки, но и без единой лишней задержки. Движения его рук были отточенными, и за ними было приятно наблюдать.

— Зачем нужен предварительный прогрев? — спросил отец.

— Чтобы посуда приняла температуру воды, — ответил Сюй. — Это сделает напиток вкуснее.

Хозяин показал нам сухие листья. Тёмные, скрученные, с красноватыми краями. Я растёр один пальцами — запахло древесиной и чем-то сладковатым, отдалённо похожим на карамель.

Листы засыпали в чайник почти до трети объёма. Первую воду хозяин слил сразу, не дав ей настояться.

— Первую заварку никогда не пьют, — пояснил Сюй, заметив, как внимательно Василий наблюдал за церемонией. — Первая заварка лишь пробуждает напиток.

Второй настой продержался считаные секунды. Хозяин перелил его в общую чашу, а уже оттуда разлил по маленьким высоким стаканчикам. Их накрыли обычными чашками, перевернули и подняли.

— Сначала почувствуйте аромат, — сказал Сюй.

Я поднёс пустой высокий стаканчик к носу. Тёплый запах оказался сильнее самого чая: печёные орехи, мёд, влажный камень после дождя. Опиши мне кто такой аромат чая заранее, я бы решил, что человек слишком увлекается поэтичными сравнениями. Но лишь лично попробовав редкий вкусный чай, можно в полной мере понять, о чём речь.

Вкус напитка оказался плотным, слегка горьким. Но горечь быстро ушла, оставив после себя сладость — почти незаметный переход, как в хорошо продуманной огранке, где грань незаметно ведёт свет к следующей грани.

— Очень вкусно, — признал отец.

Хозяин услышал интонацию и просиял.

Третий настой оказался мягче. Четвёртый — светлее и свежее. Один и тот же лист менялся от заварки к заварке, словно рассказывал одну и ту же историю каждый раз чуть иначе.

Я тоже всё это время следил за руками хозяина. Ни одного лишнего движения. Прогреть, промыть, выдержать нужное время, перелить, чтобы настой не продолжал набираться крепости в чайнике. Церемония выглядела сложной только до тех пор, пока не поймёшь смысл каждой операции — ровно как со сложным контуром, который пугает подмастерье и кажется очевидным мастеру.

— Это как мастерская, — сказал я.

— Только чайная, — поправил Чжао Синь.

— Нет. Материал один и тот же, а результат зависит от температуры, времени и последовательности. Передержал — испортил. Недогрел — не раскрыл. Налил каждому прямо из чайника — и первый получит воду, а последний — горечь.

Мы достали складной бумажный сад и разложили на столе. Хозяин чайной неодобрительно покосился на инородный предмет среди своей посуды, но промолчал. Гости с казёнными печатями и поясами императорских мастеров имеют право на маленькие странности.

— Если четыре сектора сделать разной высоты, — сказал я, — они будут раскрываться один за другим. Сначала весна, затем лето, осень и зима.

— Не один за другим, — возразил Сюй. — В местном представлении они не сменяют друг друга, как комнаты анфилады. В каждом времени уже содержится след следующего.

— Значит, в зимнем секторе должен быть бутон.

— А в весеннем — опавший старый лист, — добавил отец.

Мы обсудили феникса. Отец предлагал вести крылья отдельным кулачком — надёжнее, да и проще в ремонте. Я хотел связать их с раскрытием последнего сектора, чтобы птица достигала полного размаха только тогда, когда сад показывал все времена года одновременно.

Сюй заметил, что императрица должна видеть не победу одного сезона над другим, а их непрерывность — иначе подарок прочтут как пожелание, чтобы зима поскорее закончилась, а традиция требовала почтения ко всем временам года.

Рабочая идея рождалась над дешёвой бумажной игрушкой и чашкой чая, а не над листом ватмана в мастерской. Вернувшись домой, мы могли превратить её в золото, эмаль и камни. Но первый толчок дал безымянный рыночный старик, который наверняка не подозревал, что его сад войдёт в императорский ларец.

Так ремесло и работало. Мысль могла застать тебя врасплох в любой момент, даже порой в самый неудобный.

Пятый настой стал уже почти прозрачным. Хозяин убрал чайник и подал на десерт засахаренные сливы — тоже божественные. За окном начало темнеть, и нам было пора возвращаться в Запретный Город.

Мы поблагодарили мастера и собрали покупки. Чжао Синь придирчиво пересчитал свёртки, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли. Сюй расплачивался с хозяином внизу.

В комнату вошёл молодой служка и принялся убирать посуду.

Я заметил его только потому, что он взял чашку левой рукой. Мне, привыкшего к тому, что всегда прислуживают правой, это движение показалось неестественным — как если бы мастер-правша вдруг стал держать резец левой рукой безо всякой причины.

Служка наклонился за чайником, задел моё запястье рукавом и тихо извинился.

Под моей ладонью осталась узкая полоска бумаги.

Я не изменил позы. Лишь прикрыл бумагу пальцами, сдвинул к краю стола и спрятал в рукав. Служка с подносом уже вышел. Охранники проводили его взглядом и, казалось, ничего не заметили.

— Саша? — позвал отец. — Идёшь?

— Иду.

Мы спустились по лестнице. У дверей чайной я задержался, сделав вид, что завязываю шнурки на ботинке, и быстро развернул записку.

Она была написана по-русски:

«Александр Васильевич, нам необходимо встретиться. Магазин иностранной литературы, завтра в три. Никольский».

Вернувшись в наши апартаменты, я убрал записку в дорожный несессер под запасные пружины. Оставалось объяснить, зачем мне понадобилась очередная прогулка за пределами запретного города.

Я выбрал предлог, который не требовал от меня лжи.

Для создания механизма Печати мне требовались тонкие надфили, стальная проволока определённой упругости и набор измерительных игл. Китайские инструменты были отличными, но отличались формой и рядом едва понятных, но важных для мастера нюансов. В моей руке они лежали хуже, и переучиваться посреди срочного заказа я не собирался.

Утром я сообщил Чжао Синю, что желаю посетить торговый комплекс с иностранными товарами.

— Ваш отец не поедет? — уточнил секретарь.

— Он занят расчётами.

— А господин Сюй?

— Переводчик мне понадобится.

Чжао Синь задумался всего на пару секунд.

— Экипаж будет готов после полудня.

В экипаже рядом со мной сидел Сюй. Напротив — один из охранников, на этот раз одетый приказчиком. Ещё двое ехали следом. Вчера они изображали помощников, сегодня — торговых людей. Если командировка затянется, к отъезду мы сможем поставить силами дворцовой стражи настоящий любительский спектакль.

— Кстати, вы знаете, где находится магазин иностранной литературы? — спросил я у Сюя по-русски.

Он повернул голову.

— Соскучились по русской классике?

— Мне нужны переводы трудов местных философов. Я хочу в полной мере погрузиться в культуру.

Сюй хмыкнул.

Сначала мы остановились у лавки европейских инструментов. Хозяином оказался швейцарец с красным лицом и манерой произносить цены так, будто каждую вещь доставляли через Гималаи на его собственной спине. Я выбрал два набора надфилей, проверил насечку, согнул несколько образцов проволоки и забраковал измерительные иглы.

— Лучшие в Пекине, — обиделся хозяин.

— Тогда худшие я и видеть не хочу.

Он предложил другой футляр, на этот раз с английскими иглами. Эти оказались вполне годными. Я купил все, чем примирил швейцарца с русской требовательностью.

Книжный магазин находился через две улицы.

Над дверью висела вывеска на китайском и французском языках. За стеклом стояли карты, словари и несколько номеров европейских журналов. Внутри пахло бумагой, пылью и типографской краской. Запах знакомый и потому почти домашний.

Полки были разделены по языкам. Французские романы соседствовали с немецкими техническими справочниками. Английские путевые записки уверенно объясняли Китай людям, которые не собирались спрашивать мнение китайцев. В русском отделе стояли Толстой, Тургенев, справочник по железным дорогам и книга с названием «Тайны Востока», автор которой, судя по оглавлению, не покидал Твери.

На соседней полке обнаружились переводы всего Тринадцатикнижия — собрания памятников древнекитайской мысли, которые считались в Китае основой традиционной философии, науки, системы образования и государственных экзаменов.

Я позвал продавца и попросил завернуть для меня полное собрание Тринадцатикнижия в подарочном формате, с комментариями и иллюстрациями. Даже если не успею осилить все фундаментальные труды, эта подборка станет прекрасной новинкой в домашней библиотеке. На досуге точно доберусь.

Выбрав ещё пару интересных путеводителей и карт, я направился к стойке, где Никольский неторопливо перебирал журналы.

Светлый костюм, мягкая шляпа, блокнот в руке. Прямо-таки настоящий журналист, приехавший собирать впечатления о загадочной стране.

— Дом Фаберже впервые получил столь необычный заказ, — громко говорил он хозяину по-французски. — Русским читателям будет интересно как можно больше узнать о стране, император которой совершил столь яркий визит…

Он увидел меня и изобразил приятное удивление.

— О, господин Фаберже! Какая удача!

— Да, разумеется. — Я сделал вид, что забыл, как его звали. — Господин…

— Никольский, — тут же подыграл мне особист. — Мы познакомились в самолёте, в очереди к уборной. Кажется, тогда я вас знатно утомил своей нервной тирадой и вопросами. Ужасно боюсь летать…

Играл он, следовало отметить, великолепно. Кажется, ни охрана, ни Сюй ничего не заподозрили. Он представился Сюю корреспондентом русской газеты. Сюй выслушал, поклонился и сообщил, что господин Фаберже не даёт интервью без согласования с двором.

— Разумеется, — тут же отмахнулся Никольский. — У меня и в мыслях не было отвлекать почтенных мастеров. Но раз уж мы столкнулись, я всего лишь прошу совета. Здесь есть один интересный альбом о русском ювелирном искусстве, но я сомневаюсь, достаточно ли он полон…

Альбом нашёлся в дальнем отделе. Никольский взял его, и я пошёл следом. Сюй остался у полки с русско-китайскими словарями. Охранник встал так, чтобы видеть нас между стеллажами.

Никольский раскрыл альбом на изображении старинной табакерки.

— Итак, — произнёс он, не меняя любезного выражения лица, — каким образом вы успели оказаться участником покушения на наследника Поднебесной?

— Не участником, — так же тихо ответил я. — Я всего лишь случайно этому помешал.

— Уточнение утешает.

— Наследник жив. Император тоже. Даже алмаз сохранили.

— Безусловный успех ювелирной дипломатии.

Мы медленно двигались вдоль полки. Со стороны разговор выглядел как обсуждение иллюстраций. Никольский иногда указывал пальцем на подпись, я переворачивал страницу.

Я рассказал всё по порядку. О первом требовании государя разделить пять материалов на три части. О записке, которую подмастерье вложил мне в руку. О словах «вашей рукой убьют наследника». О жёлтом алмазе, трещине и мёртвой пыли с металлическим носителем. О том, как Лян очистил камень и отец нанёс символический удар.

— Вы говорите об этом очень спокойно, — заметил особист.

Я рассказал о встрече с наследным принцем в астрономической башне. О том, что передал ему записку напрямую, потому что не знал, кому при дворе можно доверять. Принц поблагодарил, забрал предупреждение и сообщил, что расследованием займутся его люди.

Никольский перелистнул страницу.

— А мне вы сообщить не подумали?

— У меня было мало свободного времени.

— У вас были мои контакты.

— В Запретном городе слуги знают, сколько раз за день я ходил в туалет и цвет моей мочи, уж простите. Как именно вы предлагаете связаться с Особой канцелярией? Отправить дворцового посыльного с надписью «секретно»?

Никольский посмотрел на меня поверх альбома.

— Я вас журю, Александр Васильевич, а не обвиняю. В следующий раз, если обнаружите покушение на члена императорской семьи, постарайтесь найти возможность сообщить мне об этом побыстрее.

Он снова раскрыл книгу. На странице была изображена ракушка с миниатюрным кораблём внутри. Подпись приписывала работу французскому придворному мастеру.

— Ошибка, — машинально отметил я. — Это не Болин.

— Знаю. Поэтому и выбрал этот альбом.

Никольский говорил о дворе.

Наследника поддерживали чиновники, заинтересованные в реформах армии, образования и торговли. Иностранные технологии, новые институты, более прямые отношения с западными и северными державами. Приглашение Фаберже вписывалось в их политику: двор показывал, что способен брать чужое мастерство и превращать его в часть собственной традиции.

Противостояла им консервативная группа сановника Чжао Говэя.

— Родственник нашего секретаря? — спросил я.

— Нет. Это распространённая фамилия.

Чжао Говэй выступал против быстрого сближения с иностранцами, расширения полномочий новых ведомств и влияния наследника. Провал нашего заказа был бы ему выгоден. Смерть наследника от руки иностранных мастеров или в ситуации, где они были замешаны, — ещё выгоднее.

— Значит, он ваш главный подозреваемый.

— Политический противник не обязательно убийца. Однако слишком очевидная выгода — плохое доказательство. Если бы я хотел убрать наследника и направить следствие на Чжао Говэя, я действовал бы именно под лозунгами его сторонников.

Никольский поставил альбом на место и взял с полки немецкий технический справочник. Между страницами лежал плоский кожаный футляр. Он раскрыл его так, чтобы содержимое видел только я.

В выемке находилась крошечная стеклянная ампула. На дне лежала серая пыль. При повороте в ней блеснули тонкие металлические нити.

Я сразу почувствовал слабый отклик.

Не такой, как у состава в алмазе. Тот успел напитаться силой камня и следом крови. Этот был сухим, спящим, но внутри него ощущалась та же неприятная готовность зацепиться за живое.

— Откуда у вас это? — спросил я.

— Не могу сказать.

— Тогда зачем показываете?

— Хочу получить подтверждение, что этот состав идентичен тому, с котороым вы уже имели дело.

Я поднёс футляр ближе, не касаясь стекла, и призвал все свои ощущения.

— Основа сходная. Мёртвая минеральная пыль, металлический носитель. Возможно, другой состав связующего. Несколько изменённый. Точно смогу сказать только после анализа.

— Анализа не будет, — отрезал Никольский.

Я удивлённо поднял на него глаза.

— Боитесь испортить образец?

— Боюсь утечки. Если кто-то во дворце узнает, с чем вы работаете, будет сложно объяснить, откуда у русского ювелира появился чистый образец закрытой разработки.

Он убрал ампулу.

— Значит, это государственная разработка.

— Я этого не говорил.

— Наша? Или местная? — продолжал давить я.

Никольский вздохнул.

— Чем меньше вам известно, тем лучше. Простите, но в данном случае это действительно так.

Он поблагодарил меня за сведения и снова попросил быть осторожным. Не принимать предложений от придворных, не передавать записок, не обещать поддержки и не пытаться самостоятельно выяснять, кто виноват в покушении.

— Для иностранца любая местная интрига всё равно выйдет боком, — сказал он. — Даже если вы выберете победителя.

— Я никого не выбираю. Мы с отцом сделаем три артефакта, получим расчёт и вернёмся в Петербург.

— Настолько не понравился Китай? — улыбнулся особист.

— Командировка интересная. Но у нас дома мастерские, заказы и семья. Мать уже считает дни до возвращения отца. У меня тоже есть дела, которые я не могу решить одними лишь письмами.

Перед глазами на мгновение появился красный бриллиант из сокровищницы. Я отогнал картину. Камень мне не принадлежал, а планы на чужие драгоценности обычно заканчиваются либо разочарованием, либо уголовным делом.

— Разумно, — сказал Никольский. — Тогда сосредоточьтесь на работе.

Он всё же купил тот альбом с ювелирными шедеврами, и мы распрощались. Я же дожидался, пока продавцы упакуют мой заказ. Это была целая церемония — каждый том бережно оборачивали несколькими слоями шуршащей бумаги, затем помещали в специальную коробку.

Пока они собирали книги, я всё думал о разговоре с Никольским.

Мои слова о дате подготовки церемонии, способе введения порошка и трёх будущих артефактах слушал с вниманием человека, которому, наконец, дали недостающие детали чертежа.

Никольский вызвал меня не только для предупреждения. Русская Особая канцелярия уже знала об этом веществе. И, возможно, искала его раньше, чем мы нашли алмаз.

На улице нас ждал экипаж.

Один охранник взял коробку с инструментами, остальные бережно переместили книги в багажный отсек.

По дороге обратно Сюй листал купленный мной путеводитель.

— Здесь половина сведений устарела, — проворчал он.

— Значит, вы можете славно подзаработать, если напишете актуальный, — улыбнулся я. — Особенно если расскажете о нетуристических местах.

— Меня волнует другое, Александр Васильевич. Вы купили Тринадцатикнижие. Это серьёзный духовный вызов. Вы действительно намерены прочитать эти книги?

— Как минимум попытаюсь. Я уже начал понимать, что задавать китайцу вопрос «что вы имеете в виду» бесполезно. Он отвечает притчей. Хочу хотя бы заранее знать её конец, чтобы понимать контекст.

— Иногда конца нет, — улыбнулся Сюй.

— Тогда я должен понимать, когда следует додумать.

Сюй закрыл путеводитель. О встрече с Никольским он не спросил ни разу.

Это беспокоило сильнее расспросов.

Наш сопровождающий видел, как мы ушли к дальним полкам. Хозяин магазина слышал фамилию Никольского. Я не рассчитывал сохранить встречу в тайне от людей, которые охраняли Запретный город. Я рассчитывал лишь на то, что разговор останется им неизвестен.

И — главное — я пока не мог понять, на чьей стороне был сам Сюй. Кому он был предан? И как много ему следовало знать?

В мастерской отец сидел над расчётами Сада Феникса. На столе лежала разобранная бумажная игрушка, четыре листа с вариантами подъёма секций и чашка остывшего чая. Когда Василий увлекался, напитки возле него проходили полный цикл от кипятка до противной остывшей жижи.

— Купил? — спросил он, не поднимая головы.

Я положил надфили рядом с чертежом.

— Купил. Лучше этих ничего не нашлось.

Отец проверил насечку ногтем.

— Хорошие. По крайней мере, в руку лягут привычно.

Я тем временем открыл предисловие о пяти началах. На первой странице переводчик объяснял, что европейскому читателю следует отказаться от привычки понимать элементы как обычные вещества.

— Конфуцианство подождёт, Саша, — сказал отец. — Мне нужна помощь с расчётами.

Отец показал на схему, и я понял. В чём была сложность. Мы успели обсудить только первую тягу, но нужно было рассчитать усилие, с которым оно потянет за собой вторую секцию.

Но едва я взялся за карандаш и блокнот, как дверь открылась, и в мастерскую вошёл Чжао Синь.

Секретарь поклонился.

— Александр Васильевич, прошу прощения за беспокойство. Однако обязан сообщить, что наследный принц желает видеть вас немедленно.

Мы с Василием удивлённо переглянулись.

— Меня одного? — уточнил я.

— Распоряжение касается Александра Васильевича.

Я посмотрел на отца.

— Что ж, не только Конфуций откладывается.

— Он ждал тебя несколько тысяч лет. Потерпит ещё несколько часов, — спокойно отозвался Василий.

— Согласен. Нельзя заставлять наследника Сына Неба ждать.

Я убрал инструменты в ящик и пошёл следом за секретарём.

Мы пересекли двор мастерских, прошли через галерею и свернули к императорскому саду. Чжао Синь двигался почти бесшумно в особых туфлях из мягкой кожи. Я не задавал вопросов до тех пор, пока он сам не заговорил.

— Русский путеводитель, приобретённый вами сегодня, считается не вполне точным.

Я посмотрел на него.

— Господин Сюй уже предупредил меня, благодарю.

— Для прогулок по Пекину лучше пользоваться китайским изданием. Если пожелаете, я могу лично сделать для вас перевод или хотя бы отметить наиболее важные места.

— Буду признателен, господин Чжао, — кивнул я.

Секретарь продолжал смотреть вперёд.

Так двор сообщил, что знал всё о моих передвижениях. Осталось понять, что он знал о Никольском.

Наследный принц ждал нас в небольшом павильоне у пруда.

Аудиенция явно не была официальной. На нём не было парадного головного убора, на столе лежала раскрытая книга, рядом стояла чашка чая. Слуги держались у входа в сад, охрана — ещё дальше. Принц проводил свободный час за чтением и решил потратить часть этого времени на русского мастера.

Иногда отсутствие церемоний означало доверие. Иногда — нежелание оставлять свидетелей.

Я поклонился.

— Ваше императорское высочество…

— Садитесь, Александр Васильевич.

Он говорил по-русски. После нашей встречи в астрономической башне это уже не удивляло, но всё ещё заставляло внимательнее выбирать слова.

На обложке его книги были золотом вытиснены китайские знаки. Принц положил между страниц закладку.

— Какими вы нашли улицы Пекина?

— Шумными, тесными и полезными.

— Полезными?

— На рынке мы нашли решение для механизма Сада Феникса. В сокровищнице показывают лучшие вещи. На рынке — самые живучие идеи.

— Большинство придворных назвало бы рынок грязным.

— К счастью, мы, будучи иностранцами, можем позволить себе быть несколько эксцентричными, ваше императорское высочество.

Принц улыбнулся.

— Мне сообщили, что вы приобрели много подарков.

— Полагаю, меньше, чем хотели продать торговцы.

— И книги.

Вот мы и подошли к настоящему разговору.

— Путеводитель по Пекину, — продолжил наследник. — К сожалению, устаревший. И целое Тринадцатикнижие… Хороший выбор для человека, который недавно признавался, что не способен прочитать смысл китайской вещи. Однако должен предупредить вас, что чтение сложное. Даже нам, жителям Поднебесной, требуются многие годы, чтобы его осмыслить.

— Как ваше императорское величество могли заметить, Дом Фаберже не страшится сложностей, — ответил я.

Принц повернул чашку в пальцах и жестом велел слугам исчезнуть.

— Я позвал вас не ради книг, господин Фаберже. Появилась информация о составе, найденном в жёлтом алмазе, который должен был навредить моей семье.

Я поставил чашку. Принц посмотрел на пруд. По воде прошла рябь, хотя ветра я не чувствовал.

— Вещество такого типа могли изготовить только в трёх местах Поднебесной, — продолжил он. — В Императорских мастерских, в закрытой лаборатории одного из Министерств и в одном из военных институтов.

Что ж, Никольский действительно знал, что показывал.

Принц снова взглянул на меня.

— Несколько месяцев назад небольшая партия исчезла.

— Давно? — спросил я.

— За несколько месяцев до вашего прибытия.

— То есть до официального заказа?

— Да.

Эта деталь меняла схему. Несколько месяцев назад никто не должен был знать, что государь пригласит именно Фаберже, потребует три артефакта и заставит нас расколоть пять материалов.

Возможно, кто-то заранее знал о решении императора. Либо алмаз был только удобной возможностью, а состав готовили для другого применения.

Чистая серая пыль, металлические нити, готовность связаться с живой силой. В алмаз её ввели через естественную трещину, но камень не был единственным возможным носителем. Порошок можно спрятать в металле, эмали, лаке, механизме. В любой вещи, которую будущая жертва будет держать рядом.

— Ваше императорское величество, для чего разработали этот состав? — спросил я, не особо надеясь услышать честный ответ.

Наследник посмотрел на книгу.

— Он не предназначался для ювелирного искусства. Большего я не могу вам рассказать.

— В образце было связующее, — сказал я. — Оно удерживало мёртвую пыль внутри алмаза. Если найдёте лабораторию, ищите не только сам порошок. Ищите человека, который умеет вводить его в камень, не расколов поверхность.

— Мастер Лян?

— Я не называл имён.

— Он способен?

— Способен. Как господин У и, уверен, ещё немало резчиков. Но подготовить трещину мог один человек, а заполнить её другой…

Принц поднялся и прошёл к краю павильона. В пруду медленно плыли золотые карпы. Один всплыл, открыл рот и снова исчез.

— Расследованием занимаются люди, которым я доверяю, — сказал наследник. — Исчезновение партии будет проверено. Это не должно вас беспокоить.

Он повернулся ко мне.

— Важно другое. Через неделю государь желает увидеть обновлённые концепции всех трёх предметов.

На следующее утро я объявил в мастерской военное положение.

Формально войны, конечно же, не было. Императорская семья здравствовала, границы Поднебесной никто не переходил, а пушки молчали. Но через шесть дней государь желал увидеть обновлённые концепции трёх артефактов, каждый из которых в обычных обстоятельствах потребовал бы отдельной команды, мастерской и нескольких месяцев напряжённого труда.

Я поставил в центре помещения три больших стола.

На первом лежали латунный макет Печати Срединного Пути, расчёты отца и пять стеклянных сфер. Неподвижный дракон уже восседал в центре. Вокруг него проходила направляющая, похожая на орбиту планеты.

На втором столе разместился Сад Феникса. Пока он состоял из разобранной рыночной игрушки, четырёх веерных секций из латуни, картонного ларца и деревянной птицы. Феникс выглядел так, словно прилетел на стройку раньше срока и теперь сожалел о своём решении.

Третий стол принадлежал Звезде Наследника. Там лежали кольца разных диаметров, шарниры, листы с расчётами и стеклянные камни, имитирующие самоцветы.

Сюй занял место за отдельным столом. Перед ним лежали свитки, словари и листы с переводами.

Я распределил работу.

Отец отвечал за общий контроль и Печать. Я — за механику Сада и Звезды. Сюй проверял символику, переводил наши решения на китайский язык и китайские возражения на русский.

Лян оставался старшим над мастерами Императорских мастерских. Он выслушал моё распределение и не возразил. Это уже можно было считать маленькой победой. Видимо, и его напугал приближающийся срок показа обновлённых концепций.

— К показу нужны честные модели, — сказал отец. — Лгать не станем. Если узел не работает, мы не прячем его под корпусом. Если решение предварительное, так и говорим.

— Уверен, что государю понравится честность? — спросил я.

— Не знаю. Но неисправный механизм понравится ещё меньше.

Работа кипела сразу у трёх столов.

По нашему новому регламенту каждый старший мастер сначала повторял задачу. Это заняло почти четверть часа, зато спасло не меньше двух дней. Бао собирался делать корпус пробной Звезды из той же латуни, что и Печать, хотя мы выбрали другой материал. Господин У решил, что зелёный камень для сферы Дерева уже утверждён окончательно, хотя перед ним лежало крашеное стекло. Один из механиков получил два взаимоисключающих поручения от меня и отца и благоразумно ждал, кто из нас первым это заметит.

— Звезда, — сказал я. — Корпус пока из серебряного сплава. В Печати зелёная сфера только обозначает объём. И, повторюсь, любое указание отца отменяет моё, потому что он старший мастер.

— А если его решение покажется вам неудачным? — тихо спросил меня Сюй.

— Тогда я сначала докажу это ему, а не подмастерью. Регламент полезен ещё и тем, что семейные споры не повлияют на производственный процесс.

Через десять минут возле меня одновременно спросили о толщине золотой сетки Сада, радиусе внутренней орбиты Звезды и порядке сфер Печати. Сюй едва успевал переводить.

— Сад — четыре десятых. Звезда — сейчас посчитаю. Печать — Дерево, Огонь, Земля, Металл, Вода.

— Почему металл представлен корпусом, но движется между Землёй и Водой? — спросил Сюй.

— Потому что корпус неподвижен, а перед драконом проходит отражение металлической сферы.

— Но тогда металл существует дважды…

— Сюй, у нас шесть дней. Пусть пока будет с запасом.

Отец вмешался:

— Нет, господин Сюй прав. Государь непременно об этом спросит.

Мы передвинули белую сферу, заменили её полированной платиновой дугой и запустили макет.

Деревянная зелёная сфера медленно прошла перед драконом, а за ней появилась красная. Жёлтая двигалась правильно. На металлическом этапе свет скользнул по внутренней поверхности корпуса и отразился в гранях хрустального основания. Затем пришла синяя Вода.

Красиво. Вот только металлический отблеск исчез слишком быстро.

— Ещё раз, — сказал отец.

Мы повторили — с тем же результатом.

— Уменьшить скорость общей передачи нельзя, — заметил я. — Тогда Вода будет ползти до следующей династии.

— Можно сделать отдельный кулачок.

Я покачал головой.

— Добавит толщину.

— Значит, уберём толщину в другом месте.

На втором столе что-то щёлкнуло. Деревянный феникс сложил одно крыло и ударил господина У по пальцу.

Мы развели секции. В закрытом виде они помещались в ларец. При раскрытии весенний сад поднимался правильно, летний застревал, осенний пытался занять место феникса, а зимний вообще не считал себя участником проекта.

— Нужно поднять птицу, — сказал Бао.

— Тогда ларец станет выше.

— Мы ещё можем уменьшить птицу.

На третьем столе два орбитальных кольца столкнулись с таким звоном, что мы с Василием вздрогнули.

Неожиданно отец хлопнул ладонью по столу, и в мастерской резко стало очень тихо.

— Господа, хватит суеты, — сказал он. Мы не должны закончить все эти артефакты за неделю. Мы должны продемонстрировать государю три решения. Печать должна показать ритм перемен стихий. Сад — изящное раскрытие. Звезда — принцип работы орбит. Всё остальное государь увидит на чертежах.

Я посмотрел на три стола.

Он был прав. Мы снова пытались за шесть дней изготовить не модели, а готовые реликвии. Страх критики толкал нас к привычному способу защиты: сделать больше, прочнее и сложнее, чем требовалось.

— Ты прав, — согласился я. — Сегодня доводим один полный цикл Печати, один раскрывающийся сектор Сада и три орбиты Звезды. Остальное — после проверки.

Мастера разошлись по местам.

Госпожа Чэнь осталась возле Сада. Она подняла эскиз белого ларца, провела ногтем по линии корпуса и произнесла короткую фразу.

Сюй перевёл:

— Она говорит, что это невозможно покрыть эмалью.

— Почему?

Госпожа Чэнь ответила сама, медленно, подбирая русские слова, которые, видимо, успела выучить:

— Треснет. Всё.

— Не всё, — сказал я. — Только наружные панели.

Госпожа Чэнь посмотрела на меня почти что с сочувствием.

Она сняла с доски мой эскиз и положила на стол. Корпус Сада должен был напоминать пасхальные яйца Фаберже: белая эмаль, тонкий золотой рисунок, скрытый замок. Внутри раскрывался сад четырёх времён года, над ним поднимал крылья феникс.

Проблема заключалась в том, что внутри требовалось оставить место для механизма. Любая лишняя толщина отнимала ход у секций. Любой нагрев корпуса грозил изменить геометрию посадочных мест.

Я показал образец русской скани.

— Золотая проволока. Каркас лёгкий, прочный, почти не занимает объёма. Эмалевые элементы можно закрепить отдельно после сборки.

Госпожа Чэнь принесла собственный образец: тонкую медную пластину, покрытую белой эмалью. По поверхности шли золотистые перегородки, образуя облака и лепестки. Работа была точной, но не мёртвой. В каждом участке белый цвет немного отличался: где-то холодный, где-то молочный, у края почти голубой.

— Перегородки держат цвет, — объяснил Сюй. — Для госпожи Чэнь эмаль не наносится на рисунок. Эмаль и есть рисунок.

— Но медь держит перегородки и много весит, — заметил я.

Я положил пластину на весы. Затем положил рядом филигранный образец такой же площади. Разница оказалась почти тройной.

Госпожа Чэнь постучала пальцем по русской сетке. Потом взяла щипцами и без предупреждения поднесла к пламени спиртовки.

Золотая решётка нагрелась. Тонкие завитки возле места будущего шарнира поплыли. Совсем немного, но для механизма этого было достаточно. После остывания ось уже не входила в отверстие.

Госпожа Чэнь положила испорченный образец передо мной.

Я взял её эмалевую пластину, установил на пробную секцию и нажал на рычаг. Секция поднялась до половины. Потом тяжесть наружной панели перетянула тягу, и механизм остановился.

Теперь мы оба потерпели поражение.

— Ваша эмаль слишком тяжёлая, — сказал я. — Но и наша филигрань слишком слабая.

— Значит, обе техники одинаково не подходят.

Цяо поспешил что-то добавить, но госпожа Чэнь подняла руку. Она смотрела не на меня, а на детали.

Я тоже смотрел, понимая, о чём она сейчас думала.

Наружному ларцу не требовалась лёгкость. Он не двигался вместе с садом. Внутренним секциям не требовалось сплошное эмалевое покрытие. Мы пытались заставить одну технику решить две разные задачи, потому что каждая сторона защищала собственную школу.

— Предлагаю применить обе техники, но в разных местах, — сказал я, глядя на эмальера. — Корпус — ваш. Белая перегородчатая эмаль, полная поверхность.

Госпожа Чэнь прищурилась, слушая перевод.

— А сад внутри ларца будет выполнен в технике филигрань, — продолжал я. — Там только маленькие эмалевые листья и цветы. Каждый элемент обжигается отдельно и крепится после. К тому же это символично — две цивилизации, две традиционные техники встретятся в одном артефакте.

Чэнь выслушала моё предложение, взяла карандаш и нарисовала между корпусом и внутренней рамой узкую полосу.

— Компенсационный пояс, — понял я. — Корпус после обжига садится отдельно. Механизм ставим потом.

Мы изготовили пробник до обеда. Бао вырезал медную панель, я согнул секцию из скани, госпожа Чэнь поставила три крошечные перегородки и заполнила их зелёной эмалью. Наружную пластину отправили в печь. Внутреннюю часть нагревали только в отдельных точках, вдали от шарнира.

Работала Чэнь быстро, но не торопилась. Сначала прокатала золотую проволоку до одинаковой толщины, затем выгнула каждый контур пинцетом и закрепила на меди временным составом. Порошок эмали она набирала крошечной лопаткой, промывала и укладывала между перегородками влажным кончиком кисти. Один зелёный лист потребовал больше операций, чем иной фабричный браслет.

Я попытался помочь и получил по пальцам бамбуковой палочкой.

— Почему?

— Тень, — перевёл Сюй. — Вы закрыли свет.

Я отошёл. Нечего лезть в чужой монастырь со своим уставом. Меньше всего я хотел мешать мастерице.

Наконец, госпожа Чэнь вынула пробную заготовку из печи. Белая поверхность блестела ровно, но цепляла взгляд едва различимыми оттенками цвета в каждой ячейке. После охлаждения мы закрепили её на пробном корпусе, поставили компенсационный пояс и присоединили ажурный сектор.

Я нажал на рычаг.

Сад раскрылся. Филигранная ветвь прошла в двух миллиметрах от эмали. Ни одна деталь не задела другую.

Госпожа Чэнь проверила поверхность лупой.

— Ха-ра-шо, — сказала она по-русски, явно желая доставить мне удовольствие.

— Неплохо, — согласился я.

Она посмотрела вопросительно.

— Это высшая похвала в семье Фаберже.

Сюй перевёл, и госпожа Чэнь впервые улыбнулась.

— Огонь не знает фамилий, — сказала она, с любовью осматривая эмалевые секции. — Но вас он принял.

А после обеда, когда мы с отцом с Сюем наслаждались чаем, к нам подошёл подмастерье, низко поклонился и что-то прошептал.

Переводчик выслушал его и повернулся ко мне:

— Пробная секция в Саду снова перекосилась. Вас просят взглянуть.

Перекос оказался небольшим.

После третьего раскрытия филигранная ветвь опустилась на полмиллиметра и начала цеплять край корпуса. Причиной был шарнир: Бао сделал ось из слишком мягкой латуни. Под нагрузкой она едва заметно согнулась.

Мы заменили её стальной и добавили опорную шайбу. Сектор раскрылся десять раз подряд без ошибки.

К вечеру мастерская почти опустела. Госпожа Чэнь осталась у печи, Бао проверял механизм Печати, двое механиков уменьшали кольца Звезды. Лян Цзянь появился почти бесшумно и сказал, что хотел бы ещё раз проверить Печать.

Отец запустил механизм. Сферы прошли перед неподвижным драконом. На этапе стихии металла платиновая поверхность поймала свет. Новый кулачок удержал отблеск дольше.

Лян попросил его повторить.

— Металл всё ещё торопится, — сказал он через Сюя.

— Если замедлить сильнее, нарушится общий цикл, — ответил я.

Лян взял мел и нарисовал на краю стола короткую кривую.

— Не замедлять сферу. Задержать свет.

Он предложил изменить угол внутренней пластины. Отблеск должен был переходить с одной грани на другую, пока механизм двигался с прежней скоростью.

Мы подложили под пластину тонкую полоску металла и запустили снова.

Свет задержался. Дракон оставался неподвижным, а металлическая стихия словно прошла вокруг него, не нарушив ритма.

— Да, так лучше, — признал отец.

Лян кивнул и направился к выходу, но возле второго стола он остановился.

Там лежал наш общий образец: белая эмалевая панель, компенсационный пояс и ажурная золотая ветвь с тремя зелёными листьями. Госпожа Чэнь продолжала делать вид, что полностью занята печью.

Лян поднял образец.

Он проверил эмаль ногтем, посмотрел соединение через лупу, несколько раз раскрыл секцию. Мы терпеливо ждали.

— Хорошее решение. — Он положил образец на место. — Гармония и дружба, а не вражда.

К полуночи в мастерской остался только я.

Отец ушёл раньше — хотел созвониться с Леной и расспросить о новостях. Сюй оставил для меня заметки на полях китайских чертежей и отправился к себе. Госпожа Чэнь погасила печь и тоже ушла. Подмастерья закрыли окна и унесли все лампы, кроме одной.

Теперь три стола стояли в полумраке, и я остался наедине с ними.

Я начал с Печати.

Запустил механизм, засёк время и отметил момент появления каждой стихии. Новый угол металлической пластины работал — полный цикл занимал чуть меньше минуты. Дракон оставался неподвижным, мир вращался вокруг него, и впервые замысел выглядел цельно.

До готовности было далеко. Горный хрусталь ещё предстояло вырезать. Настоящие сферы — подобрать и установить. Но государю уже можно было без стыда показать принцип.

На первом столе я оставил три записки: довести кулачок, изготовить вторую пластину, проверить отражение при дневном свете.

Сад Феникса пока что раскрывал только весну.

Зелёные эмалевые листья поднимались из белого корпуса, за ними появлялась тонкая золотая ветвь. Деревянный феникс пока двигал одним крылом.

Я оставил задания: второй образец сделать тоньше на две десятых, сделать новую стальную ось, проверить общий центр четырёх секций…

Третий стол с артефактом для наследника выглядел хуже всех.

Я раскрыл пробную подвеску. Три орбитальных кольца разошлись в стороны, и в таком виде Звезда была красивой. Ещё два кольца сделали бы её слишком большой. Если уменьшить диаметры, материалы сталкивались. Если разнести оси, подвеска переставала складываться.

Я перебрал кольца. Попытался расположить их не одно внутри другого, а с небольшим смещением. Механизм сложился, но центральная ось ушла. Я вздохнул и вернул всё обратно.

Потом взял пять монет разного размера и соединил их тонкой проволокой. Получилась вещь, похожая на астрономический прибор, который пережил падение с башни. Зато стало видно главное: кольцам не обязательно раскрываться одновременно. Первое могло вытянуть второе, второе — третье, как секции бумажного сада.

Я записал мысль на полях и тут же зачеркнул готовую схему.

Следовало изменить не только размеры, но и характер движения. Сад раскрывался наружу, показывая жизнь. Звезда должна была собирать рассеянные орбиты к единственной оси. Один механизм рождался из другого, но двигался в обратную сторону.

Предмет предназначался молодому человеку, который должен был ежедневно искать равновесие.

Я записал три задачи: пересчитать толщину колец, проверить общую ось при разных наклонах, сделать деревянный макет полного размера. Раньше я попытался бы решить всё сам до утра. Правда, потом бы пришёл отец, вычеркнул половину решений и заставил мастеров переделывать оставшиеся…

Как бы то ни было, кажется, я нашёл решение.

И командировка переставала казаться мне такой уж провальной.

Следующим утром наследный принц послал за мной.

Я как раз пытался убедить пять деревянных колец не сталкиваться друг с другом. После ночной идеи дело пошло лучше, но третья орбита всё ещё считала себя главной и при раскрытии выталкивала четвёртую наружу.

Посыльный терпеливо ждал у двери, стараясь не обращать внимания на творческий беспорядок в мастерской.

— Его Высочество желает видеть меня сейчас? — Спохватился я.

Сюй перевёл:

— Когда господину Фаберже будет удобно закончить текущую операцию.

При дворе это означало «лучше бы сейчас, но наследник слишком воспитан, чтобы торопить мастера».

— Также его императорское высочество просит вас принести наработки по его проекту, — добавил слуга.

Я закрепил кольца проволокой и положил макет в деревянный футляр. Настоящая Звезда должна была помещаться внутри подвески. Пробная модель пока занимала половину подноса и больше напоминала астрономический прибор.

Сюй проводил меня до астрономической башни. У входа его попросили остаться внизу, а мы с посыльным поднялись по винтовой лестнице.

В башне ничего не изменилось. Западные приборы стояли рядом с китайскими картами неба, бронзовая армиллярная сфера отбрасывала на пол пересекающиеся тени. У окна лежала раскрытая книга. Наследник работал без советников и секретарей.

Я поклонился.

— Ваше императорское высочество.

— Я слышал, вы нашли решение трудной задачи? — спросил он по-русски вместо приветствия.

— Точнее, нашёл обнадёживающий принцип. Решение сперва должно пережить проверку.

— Покажите мне, — попросил принц.

Я поставил футляр на стол и достал макет.

Пять колец были изготовлены из разных материалов: дерево, латунь, медь, серебро и окрашенная сталь. Настоящие орбиты получат драгоценные вставки, но для разговора о движении дерево иногда полезнее золота. Его не жалко сломать, а значит, можно быстро проверить идею.

— Я отталкивался от решения артефакта для императрицы, но решил поступить наоборот. Сад Феникса раскрывается наружу, — сказал я, жестами показывая направление движения. — Каждая секция вытягивает следующую и показывает новое время года. Но Звезда Наследника будет двигаться наоборот.

Я повернул наружное кольцо, и оно потянуло второе. Второе сдвинуло третье. Орбиты разошлись, образуя небольшую пространственную сферу. Затем я нажал на боковой рычаг и начал обратное движение. Кольца одно за другим повернулись к общей оси.

Третье слегка задело четвёртое, и принц заметил.

— Проверку принцип пережил не полностью, — сказал он.

— Поэтому я и говорю, что пока рано радоваться, ваше императорское высочество.

Я поправил проволоку щипцами и повторил манипуляцию. На этот раз пять меток выстроились в одну линию.

Наследник наклонился ближе.

На столе рядом с макетом стояла настоящая бронзовая армиллярная сфера. Её кольца были размечены звёздами и иероглифами, ось направлена на север. Принц повернул одно из колец и сравнил движение с моей деревянной конструкцией.

— Здесь каждая окружность описывает известный путь, — сказал он. — В вашей Звезде материалы не изображают небесные тела.

— И не должны, — отозвался я. — Задача артефакта — показать поиск гармонии и равновесия.

— Но орбита предполагает центр, — возразил принц.

— Геометрический. Но это лишь функция.

Я поставил в середину маленький латунный штифт.

— Центр нужен механизму, иначе кольца не сложатся. В готовой вещи его почти не будет видно. Владелец увидит материалы, которые движутся каждый по собственному пути, но способны выстроиться вместе.

— Дерево, Огонь, Земля, Металл и Вода?

— Здесь пока только заменители, ваше высочество. Настоящие вставки мы выберем после утверждения прототипов государем.

Наследник задержал палец над жёлтой меткой, где должен был стоять кусок жёлтого алмаза.

— Тот алмаз теперь безопасен? — спросил он.

— Теперь да. Но мы всё равно тщательно проверим каждый фрагмент.

— Правильно.

Он больше не возвращался к покушению. В башне мы обсуждали вещь, а не расследование. Но его короткий вопрос напомнил, что Звезда предназначалась не абстрактному наследнику из философской притчи, а живому человеку, которого уже попытались убить нашими руками.

— В первоначальном эскизе совпадение происходило автоматически, — припомнил он, взяв стопку листов с эскизами. — Один раз за полный цикл. Теперь вы заставляете владельца самому собрать ось.

— Пока только предлагаю, — улыбнулся я.

Принц провёл пальцем вдоль колец, не касаясь их.

— Если полное совпадение происходит лишь раз, значит ли это, что всё остальное время мир несовершенен?

— Мир всегда несовершенен, ваше высочество, как и человек. Но это не означает, что не нужно стремиться к совершенству.

Принц улыбнулся.

— Это ответ русского гостя?

— Скорее, мастера.

Наследник взял наружное кольцо и осторожно повернул, а затем раскрыл орбиты. Движение получилось неровным. Второе кольцо остановилось, и принц приложил усилие.

— Пусть материалы сначала расходятся, — сказал он. — Каждый занимает собственную орбиту. Ни один не подчинён другому. И владелец должен собрать их. Пусть это будет загадкой, которая потребует мудрости и терпения. Механизм должен прощать неудачные попытки.

Я кивнул и сделал пометку в блокноте.

Хорошее требование, но и неприятное. Механизм, который обязан откликаться на руку владельца, но защищён от неправильного движения, сложнее автоматического.

Мы ещё четверть часа обсуждали момент совпадения. В нём не должно было быть вспышки или громкого звука. Только пять материалов на одной оси и короткий световой отклик в центре. Награда не за силу, а за верное движение.

Перед моим уходом наследник остановил меня в дверях.

— Покажите этот принцип государю.

— Разумеется. Через пять дней.

Принц покачал головой.

— Сегодня во дворце приём для чиновников Министерства церемоний. Среди них будут люди, которым не нравится ни ваше присутствие, ни моё участие в этой работе.

Он произнёс это без тревоги. Просто как фактор, который следует учитывать при расчётах.

— Мне нужно что-то сделать? — спросил я.

— Работайте, Александр Васильевич. И не позволяйте застать себя врасплох.

У подножия башни меня ждали Сюй и Чжао Синь.

Секретарь сообщил, что прямой проход к мастерским временно перекрыт из-за официального приёма, и нас проведут через восточный двор.

Мы вошли во двор, когда сановники уже покидали зал. Тёмные и синие одежды, знаки рангов, причудливые головные уборы. Люди двигались группами, и положение каждого читалось по расстоянию до центра.

Чжао Синь негромко объяснял порядок:

— Старшим следует поклониться первым. Представителям Министерства церемоний — после приветствия главы ведомства. Мастера Императорских мастерских приветствуют вас по старшинству.

Среди чиновников появился Лян. Он шёл рядом с высоким пожилым сановником в тёмно-фиолетовом одеянии. Лицо у него было худое, подбородок узкий, взгляд спокойный и тяжёлый. За ним держался молодой мастер лет тридцати. На его поясе висел знак Императорских мастерских, а пальцы были покрыты мелкими следами ожогов и порезов.

— Юй Чжэн, — тихо сказал Сюй. — Лидер консервативного крыла при дворе.

Юй Чжэн остановился перед старшим чиновником, и они обменялись поклонами. Затем он приветствовал Ляна. Его взгляд скользнул по Чжао Синю, задержался на Сюе и двинулся дальше.

Меня он словно не заметил.

Он не мог меня не увидеть — я стоял в трёх шагах от него, держал в руках футляр и носил знаки приглашённого мастера. Согласно церемониалу человек, работавший по личному заказу государя, заслуживал короткого поклона даже от сановника высокого ранга.

Но Юй Чжэн уже повернулся к следующей группе. Смелое заявление.

Я поклонился другому чиновнику, которого представил Чжао Синь. Тот ответил без задержки. Потом поздоровался с Ляном. Старший мастер внимательно посмотрел на Юй Чжэна, но ничего не сказал.

Молодой мастер за спиной Юй Чжэна всё это время смотрел на мой футляр. На защёлку и толщину крышки, словно пытался определить, какой макет лежал внутри. Профессиональный интерес я узнавал без перевода. Как и профессиональную обиду.

На его левом рукаве была вышита небольшая серебряная цапля. В мастерских тоже были ранги и знаки отличия — так мастер сообщал окружающим, к какой школе и какому цеху принадлежит. Цзян Вэй держался на полшага позади Юй Чжэна, не как слуга — как работа, которую сановник намеревался предъявить при подходящем случае.

Рядом проходили другие ремесленники. Один приветствовал меня охотно, другой ограничился точным поклоном. Госпожа Чэнь, оказавшаяся среди мастеров после отчёта по дворцовым заказам, посмотрела на футляр и едва заметно подняла бровь. Я кивнул: макет пережил встречу с принцем. Она поняла всё без слов.

Цзян Вэй заметил этот обмен.

Выражение его лица не изменилось, но взгляд стал жёстче. Он видел, что люди Императорских мастерских уже работали с нами не по принуждению. Для мастера потеря заказа болезненна. Но потеря собственной мастерской — гораздо хуже.

Юй Чжэн всё-таки остановился.

— Двор Поднебесной щедр, — произнёс он, и Сюй перевёл. — Иногда даже слишком щедро предоставляет иностранцам право толковать древние символы.

Реплика не была обращена именно ко мне, он словно рассуждал вслух. Поэтому отвечать прямо считалось бы нарушением. Промолчать — согласиться.

Я повернулся к Чжао Синю:

— На всё воля Сына Неба, не так ли?

Молодой человек рядом с Юй Чжэном едва заметно сжал руку. Ногти впились в ладонь, костяшки пальцев побелели.

Юй Чжэн коротко поклонился Чжао Синю, и его группа двинулась к воротам. А вот молодой мастер задержался на полшага, и наши взгляды встретились.

И я не увидел в его глазах ничего хорошего.

— Кто это? — спросил я у Сюя, когда они отошли достаточно далеко.

— Мастера зовут Цзян Вэй, — ответил китаец, когда мы вышли из двора.

Чжао Синь проводил нас до галереи и ушёл по делам. Мы остались вдвоём.

— Протеже Юй Чжэна, полагаю?

— Неофициально.

Мы шли к мастерским. Сюй говорил по-русски, не понижая голоса, но выбирал участки галереи, где рядом не было слуг.

Оказалось, что Юй Чжэн много лет контролировал назначения в Министерстве церемоний и поддерживал мастеров, выступавших за сохранение традиционных школ. Чжао Говэй был одним из публичных голосов той же группы, участвовал в совещаниях и открыто критиковал быстрые реформы. Но именно Юй Чжэн объединял чиновников, придворных и часть Императорских мастерских.

Значит, Никольский и правда был хорошо информирован, раз сказал мне о нём.

— Чжао Говэй действительно влиятелен, — продолжал Сюй. — Но он — говорящая голова. Голос консервативной партии. Юй Чжэн предпочитает действия словам, но умеет действовать скрытно и мягко.

— Почему этот молодой мастер так зол на нас? — спросил я, когда мы направлялись к апартаментам. — Он на мне едва дырку не прожёг.

Сюй печально улыбнулся.

— Цзян Вэй несколько лет готовился к работе над династическими регалиями. Его отец и дед служили в Императорских мастерских. Он изучал ритуальные формы, механику и эмаль. Крайне талантливый молодой человек. Считалось, что именно ему доверят новый предмет для наследного принца.

— А потом государь пригласил Фаберже, — догадался я.

— Именно, Александр Васильевич. Проекты Цзян Вэя отложили. Самого мастера не включили в вашу бригаду и оставили на обычных дворцовых заказах. Он считает, что вы увели из-под его носа ценнейшую работу.

— Понимаю его разочарование, — отозвался я.

— Вы не виноваты.

— Ему, полагаю, от этого не легче.

Итак, у Юй Чжэна появился конкретный мотив желать нашего провала. Политический успех реформаторов, личное унижение протеже, иностранцы в главной мастерской и наследник, который явно поставил на Фаберже.

— Это объясняет холодность, — сказал я. — Но не порошок в алмазе и заговор.

— Я не говорил, что Юй Чжэн причастен, — шепнул Сюй. — При дворе полезно различать человека, который желает вам поражения, и человека, который готов ради него убивать. Иногда это один человек. Иногда нет.

— Открытый враг удобнее — от него хотя бы ждёшь нападения. А сейчас выходит, что любой мило улыбающийся нам придворный может задержать поставку материалов или поставить в бригаду человека, который испортит работу.

Сюй коротко кивнул.

— Насколько мне известно, Юй Чжэн предпочитает именно такие средства.

За окном два садовника переставляли камень у дорожки. Один показывал направление, второй подсыпал землю, третий наблюдал со стороны. Камень переместился всего на ладонь, но композиция стала другой.

— Почему Цзян Вэй не работает с нами? — спросил я. — Сам отказался?

— Возможно. Но это Лян выбрал людей. Вероятно, зная разочарование молодого мастера, просто не пожелал рисковать.

— А ещё это будет очень удобно, если наша работа провалится, — добавил я. — Тогда у Цзян Вэй будут чистые руки и репутация.

Сюй тяжело вздохнул.

— Такой сценарий тоже возможен. Как бы то ни было, Александр Васильевич, у него крайне влиятельный и опасный покровитель. И нам стоит это учитывать.

Я посмотрел на футляр. Пять деревянных колец внезапно получили политический вес. От этих артефактов зависело гораздо больше, чем удовольствия государя.

Василия я нашёл в мастерской. Он выслушал меня, продолжая полировать платиновую пластину.

Я рассказал о разговоре с наследником, ручном совмещении орбит, приёме и Юй Чжэне. Когда дошёл до демонстративно пропущенного поклона, Василий посмотрел пластину на свет и снова провёл по ней войлоком.

— Весьма громкое заявление, судя по местным нравам, — сказал он.

— Именно. Он публично поставил нас ниже придворных мастеров. — Я поставил футляр рядом. — Его протеже лишился заказа из-за нас.

Отец отложил пластину.

— В Петербурге половина двора считает, что мы получили наши привилегии незаслуженно. И все они тоже улыбаются нам и кивают. Нам не привыкать.

— Разница в том, что там мы на своей земле, а здесь — гости, — ответил я. — Нужно быть ещё осторожнее.

Василий кивнул, открыл футляр и вынул Звезду.

— Будем. Что сказал наследник о твоём решении?

Я раскрыл орбиты и объяснил ручное совмещение. Отец попробовал.

Первое кольцо пошло мягко. Второе вытянуло третье. На обратном движении Василий повернул рычаг быстрее меня. Третье кольцо перескочило точку сцепления, четвёртое заклинило.

— Принц потребовал, чтобы механизм прощал ошибки при сборке, — добавил я.

— Мудрое решение. Иначе этот артефакт поселится в мастерской.

Мы разобрали макет.

Причина оказалась в зубце передачи. Он жёстко входил в паз и при резком движении толкал кольцо дальше допустимого. Я предложил проскальзывающую муфту. Отец — простой ограничитель с пружиной.

— Муфта займёт место, — сказал Василий.

— А пружина изменит усилие, — возразил я.

— Тогда давай попробуем обе версии и посмотрим, какая отработает лучше.

Мы изготовили два варианта из латуни. Муфта работала мягко, но увеличивала толщину корпуса почти на миллиметр. Пружинный ограничитель помещался внутри оси, зато при первом открытии кольцо немного дёргалось.

Пока мы спорили, к нам подошёл один из китайских механиков. Он молча посмотрел на оба решения и попросил разрешения взять макет.

— Пусть попробует, — сказал отец.

Механик разобрал ось быстрее, чем я ожидал. Затем нарисовал на бумаге изогнутую пластину, похожую на лепесток бамбука. Сюй перевёл, что подобные пружины ставили в старые замки: они не толкали деталь постоянно, а уступали только при избыточном усилии.

Отец взял рисунок.

— Выглядит интересно. Нужно попробовать.

Механик выслушал перевод и поклонился, а я записал имя мастера рядом с изменением. После введения общего регламента авторство решений перестало растворяться между переводами. Это нравилось не всем старшим, зато младшие мастера начали предлагать больше идей.

Отец взял тонкую пластинку бериллиевой бронзы.

— Не витая пружина, а лепесток. Изящно.

Мы вырезали узкий упругий язычок и поставили под зубец. При медленном движении он направлял кольцо в паз. При резком — прогибался и не позволял передаче перескочить.

Я собрал макет.

— Момент истины.

Орбиты разошлись, затем медленно повернулись обратно. В момент, когда пять меток совпали, центральная пластина поймала свет от окна.

Никакой магии. Только дерево, металл и правильный угол.

— Неплохо, — сказал отец. — Работает.

Мы повторили движение десять раз. Потом дали макет подмастерью, не объясняя слабое место. На шестом открытии он дёрнул рычаг. Лепесток прогнулся, кольца остановились и после возврата продолжили движение.

— Теперь артефакт простит ошибку, — сказал отец.

Я зафиксировал изменение красной тушью и отдельно подписал старый чертёж, чтобы никто не перепутал варианты.

Василий тем временем поставил макет Звезды на третий стол. Пять пробных материалов стояли на одной оси.

Это был первый настоящий результат.

Неделя работы пролетела незаметно. Мы рисовали, спорили, обтачивали, гнули, обжигали — дни превратились в бесконечную череду мелких задач и обсуждений.

Наконец, пришло подтверждение о готовности императора нас принять. Показ назначили в Зале Небесной Ясности.

В зале собрались императорская семья, несколько чиновников Министерства церемоний и старшие представители Императорских мастерских. Государь сидел в центре. Справа от него находилась императрица, слева — наследный принц. Чуть дальше стояли Юй Чжэн и ещё трое сановников.

За спиной Юй Чжэна я увидел Цзян Вэя — мастера, которого отодвинули от работы всей его жизни. Но он сейчас смотрел не на нас, а на подносы, на которых расположились три макета.

Лян занял место рядом с мастерами. Цяо остался у папки с расчётами. Госпожа Чэнь стояла возле образцов эмали. Василий был справа от меня, Сюй — на полшага сзади. Каждому отвели точное положение согласно иерархии.

При дворе расстановка людей на церемонии посылала множество сигналов. Сегодня государь позволил китайским мастерам стоять рядом с нами, а не за нами. Значит, проекты считались общей работой, но отвечать за них предстояло Фаберже.

Мы поклонились.

— Покажите, что вы поняли за время, проведённое в наших мастерских, — сказал государь.

Не «что изготовили», а именно «что поняли». Выходит, не зря мы потратили так много времени на разговоры и попытки понять китайскую душу.

Помощники сняли защитный колпак с Печати Срединного Пути. В утреннем свете серебряный корпус казался почти белым. Настоящая платина даст более спокойный оттенок, но пропорции уже читались.

Я положил руку на основание.

— Ваше императорское величество, этот предмет не является государственной печатью и не изображает власть. Он показывает порядок, который сохраняется вокруг неподвижного центра.

Сюй переводил короткими фразами. Я тем временем повернул основание.

Перед драконом появилась зелёная сфера Дерева. Следом — красный Огонь. Потом жёлтая Земля. Белый корпус принимал свет, обозначая Металл. После него выходила синяя Вода. Механизм замедлялся, делал короткую паузу и возвращался к Дереву. Дракон не двигался.

Зато император поднялся со своего места и подошёл к столу.

Он обошёл Печать с двух сторон, посмотрел сверху и только после этого спросил:

— Почему Металл лишён собственной сферы?

Вопрос был ожидаемым. Это беспокоило. Ожидаемые вопросы заказчик обычно задаёт перед неожиданными.

— Потому что металл не только один из этапов цикла, ваше величество. Он держит весь механизм, соединяет сферы и задаёт им путь. Если добавить пятую сферу, корпус превратится в простую оправу. Я хотел, чтобы один из элементов присутствовал во всём предмете.

Сюй перевёл.

Государь коснулся края корпуса.

— Белое золото и платина?

— Да. Платина даст прочность оси, белое золото позволит выполнить внешнюю работу и скрыть соединения. Внутренние передачи мы изготовим из другого сплава, иначе мягкий металл быстро сотрётся.

— Значит, Металл, который виден глазу, будет не тем, что заставляет мир двигаться? — уточнил император.

— Как и видимая власть редко является единственной силой, которая заставляет двигаться государство, — ответил я.

После перевода в зале стало тише. Я лишь сейчас понял, что сказал весьма двусмысленную фразу, которую легко было истолковать в адрес придворных. Но государь усмехнулся — кажется, сравнение ему даже понравилось.

— Хорошо.

Он положил пальцы на основание и резко повернул его на четверть оборота.

Дерево проскочило вперёд. Огонь появился быстрее, чем при моём запуске. Дракон остался неподвижен, регулятор принял усилие, и к Земле движение снова стало плавным.

— Хм… Вы ожидали, что я сделаю это? — спросил император.

— Я ожидал, что кто-нибудь обязательно сделает, ваше величество.

Наследный принц опустил взгляд, скрывая улыбку.

— Почему после Воды возникает пауза? — продолжил государь.

— Для возвращения к Дереву она механизму не нужна. Она нужна человеку. Если новый цикл начнётся сразу, наблюдатель увидит бесконечное вращение. Пауза позволяет заметить, что конец одного движения уже подготовил начало следующего.

Император снова прокрутил основание, на этот раз медленно. Дождался синей сферы. Механизм замер на один удар сердца, после чего показалась зелёная.

Государь кивнул.

— Дракон не должен толкать мир. Но эта накладка лишняя.

Он указал на тонкую декоративную полосу вокруг нижней части корпуса. Мы добавили её, чтобы скрыть стык основания и хрусталя. На эскизе по полосе шёл облачный узор.

— Она утяжеляет нижнюю часть, — сказал государь. — Получается постамент для дракона. Но я не хочу видеть памятник.

— Мы уберём её и спрячем соединение внутри корпуса.

— Однако это усложнит сборку, — заметил отец по-русски.

— Мы не торопим почтенных гостей, — ответил император через переводчика. — Вы можете оставаться в Поднебесной столько, сколько посчитаете необходимым.

Государь вернулся на место.

— Принцип работы Печати я утверждаю.

Лян поклонился, и мы с отцом сделали то же самое. Итак, первая маленькая победа.

Я позволил себе один спокойный вдох и посмотрел на второй поднос — императрица уже рассматривала закрытый белый ларец.

Сад Феникса ждал своей очереди. Даже в виде макета ларец выглядел достойно. Белые эмалевые панели образовывали плавный овал, а по краям шли тонкие перегородки будущего рисунка, пока заполненные цветом лишь на отдельных участках. На крышке оставалось место для силуэта феникса, но мы намеренно не стали завершать изображение до утверждения общей композиции.

— Артефакт для её императорского величества должен показывать жизнь, которая расцветает вокруг трона, — начал я. — Снаружи он сохраняет спокойную и величественную форму. Всё движение скрыто внутри.

Я повернул ключ и нажал на рычаг. Створки разошлись.

Латунный феникс поднялся первым. Его шея выпрямилась, голова повернулась, крылья медленно раскрылись. Затем из-под центральной площадки вышла весенняя секция, а за ней — летняя. Осенняя и зимняя поднялись с одинаковым интервалом. Когда все четыре заняли каждая своё положение, сад начал вращаться вокруг феникса.

Механизм сработал чисто — ни единого заедания, ни одного лишнего звука.

Императрица подошла к столу, склонилась над весенней секцией, потом посмотрела на образцы, разложенные госпожой Чэнь.

— Это будет прозрачная эмаль? — спросила она.

Госпожа Чэнь ответила сама. Сюй перевёл мне вполголоса: нижний слой будет отражать свет, а верхний даст глубину. Розовые цветы выполнят перегородчатой техникой, зелёные листья — русской филигранью с эмалевым заполнением.

Императрица взяла образец осенней пластины.

— Этот цвет нужно оставить. В нём есть живое тепло.

Госпожа Чэнь поклонилась. Выражение её лица не изменилось, но пальцы чуть крепче сжали край подноса. Похвала немногословной императрицы дорогого стоила.

Государь молчал.

Феникс завершил оборот. Весна проплыла перед ним, затем лето, осень и зима. Пружина дошла до конца, и механизм остановился.

— Запустите ещё раз, — приказал император.

Я вернул сад в закрытое положение, снова завёл и открыл. На второй раз стройность движения стала ещё заметнее.

— Почему птица оживает раньше сада? — спросил государь.

— Её ось принимает усилие от главной пружины первой, ваше величество. После полного раскрытия крыльев освобождается передача внешних секций.

Я закончил объяснение и мысленно выругался.

Государь спрашивал не о зубчатой передаче.

Лян стоял неподвижно, даже не посмотрел в мою сторону. Ему не требовалось напоминать фразу, которую он уже однажды произнёс: я видел механизм и поэтому не видел вещь.

— Я понимаю, почему двигается металл, — сказал император. — Я спрашиваю, почему сначала оживает феникс, а потом словно по его команде появляется жизнь.

Императрица медленно провела пальцем над весенними деревьями, не касаясь макета.

— Государыня хранит жизнь вокруг трона, — продолжил государь. — Но жизнь не бывает настолько упорядоченной.

В зале стало тихо. Юй Чжан чуть повернул голову в мою сторону, явно готовясь насладиться нашим провалом.

Я снова посмотрел на Сад. Сейчас — или никогда. Я должен мгновенно придумать, что делать. Думай, Фаберже!

Четыре секции были безупречно симметричны. Каждая начинала движение после предыдущей. Феникс находился в центре и первым получал силу от пружины. Всё было логично и надёжно. Даже слишком.

Юй Чжэн снова едва заметно шевельнулся. Вероятно, ожидал услышать наши оправдания.

— Ваше императорское величество. — Я снова поклонился. — На макете мы и правда заставили сад раскрываться слишком правильно. Но в живом саду не все цветы распускаются одновременно. В готовой работе Феникс должен будет появляться внутри движения, которое уже началось.

Император посмотрел на меня внимательнее. Кажется, я попал в точку.

— Как вы этого добьётесь, господин Фаберже?

Теперь он спрашивал о механизме. Мы с отцом переглянулись, поняв друг друга с одного взгляда, и Василий взял слово:

— Мы разделим единый привод. Весна начнёт раскрываться первой, но не завершит движение до появления лета. Отдельные ветви и цветы получат собственные задержки. Центральная площадка начнёт поворот раньше, чем крылья Феникса раскроются полностью. Тогда глазу будет заметна жизнь в некоторой её хаотичности — такая, какой она и является.

— А времена года? — спросила императрица.

Госпожа Чэнь быстро сказала несколько фраз.

Сюй перевёл:

— Госпожа Чэнь предлагает расположить прозрачные слои под разными углами, и тогда при повороте сада свет будет менять глубину цвета. Одна и та же ветвь сначала покажется весенней, затем летней.

Императрица взяла зелёную пластину и повернула к окну. Цвет действительно стал темнее.

— Да, мне нравится эта идея, — сказала она.

Государь кивнул.

— Мне тоже. И нравится, что вы решили объединить две традиционные техники двух нардов. Утверждаю. Только измените движение.

— Будет исполнено, ваше императорское величество, — поклонились мы.

Итак, Сад тоже не отвергли. Помощники закрыли ларец и убрали образцы.

Оставалась Звезда наследника.

Я поставил деревянно-латунный макет перед наследником, но государь не сводил с него глаз.

По сравнению с Печатью и Садом он выглядел почти что бедно. Никакой эмали, драгоценных камней или сложной отделки. Пять колец, ось, наружный обод и рычаг. Но именно его мы испытывали дольше остальных.

— В первом проекте пять материалов сами сходились на одной оси один раз за полный цикл, — напомнил я. — Но после более вдумчивого погружения в традиции и мировоззрение Поднебесной мы немного изменили принцип. Теперь механизм только создаёт возможность гармонии. Найти её должен владелец.

Наследник подошёл к столу.

— Позволите? — спросил он у государя.

Император сделал короткий жест, разрешая сыну участвовать.

Принц взял наружное кольцо и раскрыл Звезду. Орбиты разошлись одна за другой. Дерево, латунь, медь, серебро и окрашенная сталь заняли разные углы. Настоящие материалы появятся позже. Пока модель показывала геометрию.

— Каждая окружность движется по собственному пути, — продолжил я. — Они не сталкиваются и не подчиняют друг друга. Но владелец может проявить волю и собрать их воедино.

Принц начал обратное движение. Первое кольцо повернулось, второе потянуло третье. А мгновением позже наследник намеренно дёрнул рычаг, пристально глядя мне в глаза.

Зубец дошёл до паза. Лепестковая пружина прогнулась. Кольца остановились, но механизм не заклинило.

В зале кто-то тихо вдохнул. Я слегка улыбнулся.

Наследник вернул рычаг на толщину пальца и снова повёл его вперёд. Пружина направила зубец в паз. Третье кольцо прошло опасную точку, четвёртое повернулось следом. Через несколько мгновений пять меток встали на одной оси.

Центральная пластина поймала солнечный луч и на миг вспыхнула.

Никакой магии, пока что. Только правильный угол.

— Ошибка не разрушает порядок, — сказал государь. — Понимаю.

— Да, ваше величество. Механизм позволяет вернуться и попробовать снова.

— Кто придумал защиту?

Я назвал молодого механика из нашей бригады. Тот стоял среди помощников у дальней стены. После перевода он глубоко поклонился.

— Хорошая работа, — произнёс император. — Наградить.

Мастер не поднял головы, но уши у него покраснели.

Государь сам попробовал движение. Он не стал дёргать рычаг, как с Печатью, и с первой попытки совместил три кольца. Четвёртое остановилось чуть раньше.

— Как владелец поймёт, что приблизился к верному положению, если не смотрит на метки?

— Пока только по изменению сопротивления, — ответил я. — В окончательном механизме мы добавим тактильный отклик.

Наследник кивнул.

— Третья орбита идёт тяжелее остальных. И момент совпадения должен ощущаться пальцами, а не только быть виден глазу.

Отец подошёл ближе к столу.

— Мы установим тонкий фиксатор на общей оси, ваше императорское величество, — сказал он, дождавшись перевода. — Без щелчка. При верном положении владелец почувствует короткое ослабление усилия.

Государь ещё раз посмотрел на совпавшие метки.

— Этот принцип мне нравится. Порядок не даётся наследнику готовым. Он обязан искать его каждый день.

— Прошу прощения, ваше императорское величество! — произнёс Юй Чжэн.

Он вышел вперёд ровно настолько, насколько позволял его ранг. Поклонился государю и только потом посмотрел на макет.

— Позволено ли мне высказать сомнение?

Разумеется, ему было позволено. Иначе он не стал бы спрашивать при всех. Итак, старый интриган решил интриговать дальше.

Император кивнул, разрешая сановнику говорить.

— Гармония Поднебесной во многом сохраняется правильными ритуалами, — сказал Юй Чжэн. — Каждая часть занимает предназначенное ей место, каждый человек, каждое слово. Но в этой вещи будущему Сыну Неба предлагают искать порядок движением собственной руки, будто правильного положения прежде не существовало…

Сюй точно переводил его слова — я понял это по тому, как на миг вспыхнули глаза принца.

— Иностранный мастер предлагает иностранное понимание гармонии Поднебесной, — продолжил сановник. — Безусловно, искусное. Но соответствует ли оно смыслу династической реликвии? Наши мастерские подготовили и другие проекты…

Цзян Вэй стоял у него за спиной. Лицо молодого мастера оставалось спокойным. Только пальцы левой руки сжались так, что костяшки побелели. Покровитель никак не хотел отказаться от идеи протолкнуть собственного протеже.

Теперь становилось ясно, зачем его привели.

Юй Чжэн не просто критиковал Звезду. Он напоминал, что у двора был собственный мастер, которого можно вернуть на наше место.

Я поклонился государю.

— Будет ли позволено иностранному мастеру ответить?

— Отвечайте, — разрешил император.

— Если заранее поставить все части в правильное положение, получится красивое изображение порядка. Но владелец ничему не научится. Этот механизм не утверждает, что гармонии не существует. Он показывает, что даже известное верное положение нужно каждый раз находить терпением и точным движением.

Юй Чжэн посмотрел на меня.

— Значит, ритуал, установленный предками, недостаточен?

Ловушка была не слишком тонкой. Впрочем, тонкие ловушки здесь заряжали пылью мёртвых камней.

— Я не смею толковать волю предков, — ответил я с уважением. — Я лишь удостоен чести создать механизм по воле государя. Окончательный смысл вещи принадлежит пониманию Сына Неба.

После перевода тишина в зале стала плотнее. Император медленно перевёл взгляд на Юй Чжэна.

— Я пригласил мастеров Фаберже, — сказал он. — Я поручил им создать эти предметы. Наследник участвовал в обсуждении Звезды с моего позволения. Если вы называете их понимание чужим, то чьё решение вы тогда ставите под сомнение?

Юй Чжэн опустился в поклоне.

— Я лишь желал уберечь чистоту смысла, мой повелитель…

— Тогда указывайте на недостатки конструкции, а не на место рождения мастера.

Император говорил негромко, но ему не требовалось повышать голос. Здесь даже паузы имели своё значение.

— Прошу простить мою неосторожную формулировку, — тут же сдался сановник.

— Прощаю. Но впредь формулируйте точнее и относитесь с уважением к работе приглашённых мастеров.

Юй Чжэн побледнел и отступил на прежнее место.

Выражение его лица не изменилось. Но теперь все в зале видели, что государь оборвал его при приглашённых мастерах, наследнике и собственном протеже.

Такое не забывают.

Император повернулся к нам.

— Звезду доработать с учётом замечаний наследника. Принцип утверждаю.

Мы поклонились и направились к выходу, пока слуг забирали макеты.

Все три проекта получили одобрение. С некоторыми доработками, но главное — мы окончательно поняли план работ, и теперь можно было приступать к созданию настоящих артефактов.

Но было и другое. Сегодня мы обрели врага, который уже был невероятно влиятельным до того, как получил личный повод отомстить нам за публичное унижение.

Вечером отец созванивался с Петербургом. Взволнованный голос Лидии Павловны был слышен даже из-за закрытой двери кабинета.

— Василий, ты опять отвечаешь не на тот вопрос! Я спросила, когда вы последний раз ели нормальную пищу!

— Сегодня, — терпеливо сказал отец.

— Что именно?

Наступила пауза.

Василий мог рассчитать передачу из двадцати семи деталей, определить пробу золота по одному лишь цвету и даже спорить с самим императором о толщине платиновой оси. Но перечисление содержимого обеденного подноса регулярно ставило его в тупик.

Я заглянул к нему в комнату. На экране возле окна Лидия Павловна сидела в петербургской столовой, а рядом с ней виднелось плечо Лены. Сестрица, судя по всему, пыталась не смеяться и поэтому предусмотрительно не показывала лица.

— Саша! — тут же переключилась на меня Лидия Павловна. — Скажи правду. Чем вас там кормят?

— Сегодня была утка, рис, овощи, бульон и пирожки с мясом.

— И почему же твой отец не мог сразу так и ответить?

— Еда — это просто топливо, матушка, — пожал плечами я. — Разумеется, у Марьи Ивановны другое мнение на этот счёт, но, поверь, нам сейчас не до гастрономических удовольствий. Работы очень много, а времени гораздо меньше, чем хотелось бы.

Лена всё-таки появилась в кадре. Она спросила о показе государю, о работе мастерской и организации рабочего процесса. Её, как управленца, всегда интересовало, как всё устроено у других.

В дверь негромко постучали.

На пороге стоял Сюй. В руках он держал поднос с чайной посудой.

— Я не помешаю, господа?

— Наоборот. Спасёте меня от допроса дражайшей сестрицы.

— Я всё слышала! — сообщила Лена с экрана.

Я жестом показал Сюю, что мы выйдем в гостиную. Оставив отца общаться, я вышел следом за переводчиком.

Сюй поставил чай на низкий столик, а я расположился у окна. За стеклом темнели крыши дворцовых павильонов. В галерее прошли двое слуг с фонарями, свет скользнул по резным рамам и исчез.

Сюй разлил чай. На этот раз без особых церемоний: прогрел чашки, слил воду, дал листьям раскрыться и наполнил чашки почти до половины.

Я взял чашку, но не стал пробовать.

Вопрос, который вертелся у меня давно, созрел окончательно. После разговора о Юй Чжэне откладывать его было уже глупо.

— Господин Сюй, могу ли я задать вам один неудобный вопрос?

— Разумеется, Александр Васильевич. Но удобного ответа тоже не обещаю.

Хорошее начало.

— Вы много лет живёте в России.

— Почти двенадцать.

— При этом знаете, кто в Министерстве церемоний является голосом консерваторов, кто принимает решения, кому покровительствует Юй Чжэн и какого мастера отстранили от династического заказа. Вы понимаете дворцовый церемониал лучше некоторых церемониймейстеров и иногда распоряжаетесь в нашей мастерской так, словно имеете на это право.

Сюй спокойно отпил чай.

— И вы хотите узнать, кем я был до того, как стал вашим переводчиком.

— Я хочу узнать, являетесь ли вы просто нашим переводчиком.

Из соседней части комнаты донёсся голос отца:

— Нет, платину нам предоставил двор. Да, хорошую.

Сюй вздохнул и поставил чашку.

— Моя семья три поколения служила Министерству церемоний, — сказал он. — Дед занимался архивами и толкованием старых ритуальных записей. Отец работал в переводческом управлении. Я начал там же младшим переводчиком.

— А потом вас отправили в Россию?

— Сначала в составе торговой миссии. Предполагалось, что я проведу в Петербурге два года, изучу язык, устройство промышленных предприятий и вернусь. Потом потребовался переводчик при постоянном представительстве. Затем появились новые соглашения, я даже стал преподавать в петербургском университете. Так два года растянулись на двенадцать…

— Но связи при дворе у вас сохранились.

— Если точнее, то связи моей семьи. Старший брат по-прежнему служит в Министерстве церемоний. Двоюродный дядя работает в дворцовой канцелярии. Мы переписывались всё время, пока я жил в России.

— И они сообщают вам, кто с кем поссорился у государева трона?

— Не так прямо, конечно же. — Сюй чуть улыбнулся. — Брат сообщает, кто получил назначение, чьё прошение задержали, кого пригласили на церемонию и где поставили во время приёма. Остальное можно легко понять, если знаешь систему изнутри.

— Перед нашим приездом вас отдельно знакомили с нынешней расстановкой сил? — уточнил я.

Сюй помолчал одно мгновение.

— Да, Александр Васильевич.

Честный ответ. Сюй даже не попытался юлить.

— Кто?

— Люди из окружения наследного принца. Они рекомендовали мою кандидатуру вашему Императорскому кабинету. Двору был нужен человек, который понимает русских, знает традиции Поднебесной и способен заметить опасную ошибку до того, как её заметят враги реформ.

Я покрутил чашку в пальцах.

— Значит, вы приставлены к нам союзниками наследника.

— Верно, — согласился китаец. — Но не как соглядатай, как можно было бы подумать.

— Соглядатай сказал бы то же самое.

— Разумеется. Поэтому одних моих заверений будет недостаточно, я понимаю это.

Сюй произнёс это без обиды. Пожалуй, именно это и убедило меня слушать дальше.

— Я обязан сообщать Чжао Синю о серьёзных угрозах вашей работе и безопасности, — продолжил он. — Также я передаю общие сведения о ходе императорского заказа. Но не пересказываю ваши разговоры с отцом, семейные дела или личные суждения.

— А наш разговор с Никольским?

Сюй посмотрел на меня поверх чашки.

Кажется, я попал.

— Господин Никольский представился журналистом, — сказал он.

— Вы не ответили, господин Сюй.

Переводчик снова тяжело вздохнул и взглянул мне прямо в глаза.

— Если он в действительности журналист, то статьи интересуют его значительно меньше людей, которые передают записки иностранным мастерам.

Я сделал глоток. Чай успел остыть до подходящей температуры.

— И давно вы догадались?

— Ещё в книжной лавке. Журналист запоминает названия книг и сказанные фразы. Господин Никольский запоминал входы, окна и лица тех, кто проходил мимо.

Оказывается, Сюй у нас до невозможного наблюдательный человек. Впрочем, для переводчика это профессиональное качество. Как и для шпиона.

— И вы сообщили об этой встрече Чжао Синю? — продолжил я.

— Нет. Только о том, какие книги вы купили.

Я удивлённо взглянул на китайца. А вот это было неожиданно.

— Почему же?

— Потому что господин Никольский представляет угрозу не для вас, а для людей, которые пытались использовать вас против наследника. Кроме того, если российское представительство решило присматривать за своими подданными, это не моё дело до тех пор, пока они не нарушают законы Поднебесной.

Очень аккуратная формулировка. Чистая, как хорошо подогнанный шов. И оставляющая достаточно места для манёвра.

— Хорошо. Тогда другой вопрос. Почему вы пытались командовать китайскими мастерами?

Сюй вздохнул.

— Потому что ваши распоряжения иногда невозможно было перевести дословно. «Пусть литейщики немедленно переделают форму, пока мы не залили в неё металл». Для вас это разумная производственная команда. Для младшего мастера она означает, что иностранный гость распоряжается им через голову старшего цеха и при свидетелях объявляет его работу негодной.

— Но форма действительно была негодной.

— Именно поэтому я велел её переделать. Только сначала обратился к Цяо, Цяо — к старшему литейщику, а тот уже к мастеру.

— И потеряли время.

— Зато вы не потеряли доверия бригады. Александр Васильевич, императорские мастерские работают уже не одну тысячу лет. Порой проще потерять немного времени, но получить желаемое, нежели докомандоваться до саботажа.

Что ж, тоже сильный довод.

— В нескольких случаях я менял порядок распоряжений, — признал Сюй. — Иногда смягчал формулировки.

Он не стал оправдываться, и это тоже было приятно.

— Советовать вы можете, — сказал я. — Исправлять меня тоже. Желательно до того, как я оскорблю половину Императорских мастерских. Но распоряжение должно оставаться нашим. Если вы меняете смысл, хотя бы говорите мне об этом. И, желательно, объясняйте, почему.

— Конечно, Александр Васильевич. Прошу прощения за излишнюю самонадеянность. Впредь этого не повторится.

Сюй долил чай.

— Получается, вы переводчик, придворный советник и наблюдатель от стороны наследника, — подытожил я.

— В Поднебесной один человек иногда вынужден выполнять несколько обязанностей.

— Прекрасно. А я всего лишь ювелир, механик, дипломат и предполагаемое орудие убийства. Рад, что никто из нас не перегружен.

Сюй тихо рассмеялся, а потом достал из рукава сложенный листок и положил возле моей чашки.

— Сегодня днём для вас оставили сообщение.

На бумаге по-русски был указан завтрашний час и знакомая книжная лавка.

— Господин журналист снова хочет поговорить? — спросил я.

— Да.

— И вы помогаете мне с ним встретиться.

— Я обещал, что одних моих заверений будет недостаточно, — спокойно ответил Сюй. — Завтра после обеда мастерским понадобится новый набор тонких свёрл. Чжао Синю я сообщу, что вы хотите выбрать их лично.

Он знал, что Никольский не журналист. Знал, что я уже тайно встречался с ним. И вместо доноса только подготовил приличный предлог для выхода в город.

Это не доказывало полной чистоты намерений Сюя. В подобных делах доказательств вообще не бывает до самого конца.

Но для первого шага к доверию его поступок вполне подходил.

На следующий день мы действительно поехали за свёрлами.

Я даже купил два набора в той самой лавке. Не следовало злоупотреблять хорошим прикрытием, не принося из него пользы мастерской.

До книжной лавки меня сопровождали Сюй, Чжао Синь и двое приказчиков в неброской одежде. У входа в лавку Сюй обратился к Чжао Синю по-китайски. Молодой секретарь посмотрел на свёрток с инструментами, затем на вывеску.

— Господин Сюй говорит, что вы хотите найти русское издание книги о китайских лаках, — сказал он.

— Да, раз уж мы снова оказались рядом.

Чжао Синь кивнул.

— Мы подождём снаружи. Но прошу вас не задерживаться надолго.

— Постараюсь выбрать как можно быстрее.

Внутри пахло типографской краской и бумагой — кажется, привезли свежую иностранную прессу. Хозяин сидел за стойкой, разбирая связку книг. Увидев меня, он поднялся и указал в сторону стеллажей с европейской литературой.

Никольский находился там же, где и в прошлый раз. Он держал в руках французский путеводитель и изображал внимательное чтение.

— Александр Васильевич, — приветствовал он меня. — Какая неожиданная встреча.

— Воистину, пути Господни неисповедимы.

Никольский вернул путеводитель на полку и выбрал тонкую книгу на родном языке.

— Ваш переводчик остался снаружи? — спросил он.

— Да. И передал мне ваше приглашение.

Никольский на мгновение задержал руку на корешке.

— Вот как.

— Господин Сюй давно понял, что журналистика занимает вас не полностью.

— Интересный человек.

— Мне он начинает нравиться.

Никольский усмехнулся, но взгляд у него остался внимательным.

— И он не сообщил дворцовой охране?

— Насколько мне известно. Сегодня он обеспечил предлог для поездки.

— Тогда либо он решил вам помочь, либо хочет увидеть, куда приведёт эта ниточка.

— Одно другому не мешает.

С разведчиками всегда приятно беседовать. Даже хороший поступок они умудрялись превратить в ещё одну причину спать с открытыми глазами.

Никольский достал с верхней полки ещё одну книгу, раскрыл и сделал вид, что сравнивает оглавление.

— Я хотел попросить вас внимательнее присмотреться к младшим людям Императорских мастерских, — словно невзначай сказал он.

— Почему именно к младшим?

— За старшими мастерами следят более пристально. Но ввести состав в трещину алмаза, заменить инструмент, принести масло или убрать отчёт может и тот, кто имеет доступ к столам и не привлекает внимания.

— У вас появился источник во дворце? — спросил я.

Никольский многозначительно на меня посмотрел, и я понял, что отвечать он не собирался.

— Хорошо, — вздохнул я. — Что именно мне нужно искать?

— Найдите людей, у которых был доступ к жёлтому алмазу, инструментам Ляна и закрытым помещениям. Тех, кто внезапно получил деньги — наверняка об этом могли разойтись слухи. Кто выходит в город без понятной причины. Кто поддерживает связи с людьми Министерства церемоний или, например, имеет родню в военных институтах.

Логично. Впрочем, уверен, наследный принц уже пошёл по тому же пути. Однако я мог использовать Сюя, чтобы выяснить больше. Вот и будет проверка для нашего переводчика.

— Половина мастерских имеет родственников в Министерстве церемоний, — напомнил я. — В Закрытый город не попадают простые люди.

— Поэтому я и прошу вас присмотреться, — отозвался Никольский. — У меня не так много глаз и ушей в Запретном городе. А вы, как я слышал, везде умеете заводить друзей.

Я вспомнил молодого подмастерья, который столкнулся со мной в крытой галерее перед церемонией. Тонкие пальцы, свежий порез у ногтя и маленький круглый ожог на указательном пальце. Он передал записку и исчез. Позже я видел похожего парня среди помощников, но уверенности не было. Во дворце работали сотни мастеров.

— Записку о жёлтом алмазе передал молодой мастер, — сказал я. — На пальцах были порезы и ожог. Если он предупредил нас, возможно, знает больше остальных. Или что-то видел.

— Или сам участвовал и испугался последствий.

— Тоже возможно.

— Найдите его, но не задавайте вопросов прямо. Просто узнайте имя и откуда он.

Никольский перевернул страницу.

— Есть ещё один человек, насколько мне известно. Литейщик по имени Бао.

Бао я знал. Он работал с металлом с первого дня нашей общей бригады. Невысокий, широкоплечий, с обожжёнными предплечьями и привычкой смотреть на русские чертежи так, словно они лично оскорбили память его предков. Он исполнял распоряжения точно, но чаще всего вёл себя так, словно находился в нашей команде по принуждению.

— Мои люди несколько дней фиксировали его выходы из дворца, — продолжил Никольский. — Дважды он посещал чайную в южном квартале, где встречаются перекупщики краденого. Вчера был на складе за старой бронзолитейной мастерской. Разговаривал с человеком, которого связывают с контрабандистами и другими сомнительными личностями.

— Он мог покупать металл для частных заказов, — тут же предположил я.

— Мог. Мог продавать дворцовый лом. Мог проигрывать деньги и искать заработок. А мог передавать что-то людям, которые подготовили состав для алмаза.

Никольский закрыл книгу.

— Слежку продолжат. От вас требуется одно: наблюдайте за ним в мастерской. Какие инструменты он берёт, к каким столам подходит, с кем разговаривает. И не пытайтесь задавать ему вопросы. Просто приглядывайте. Никакого героизма, прошу вас. Люди вашего ранга иногда считают, что осторожность — не для них.

Несправедливое обобщение. Но спорить было трудно, особенно с учётом моих приключений за последний год.

— Если увижу прямую угрозу, ждать ваших людей не стану, — сказал я.

— Тогда хотя бы оставьте кого-нибудь живым для допроса.

Никольский выбрал книгу о китайском фарфоре и направился к стойке. Я нашёл обещанный труд о лаках. Прикрытие должно подтверждаться покупками.

Перед выходом Никольский задержался у двери.

— Александр Васильевич. Если Сюй действительно играет на стороне наследника, не пытайтесь скрывать от него очевидное. Но и не рассказывайте больше, чем требуется для вашей безопасности.

— Вы только что описали мои отношения со всеми при дворе.

— Значит, вы начинаете понимать, в каком змеином клубке оказались.

Он вышел первым и растворился в потоке прохожих.

Через несколько минут я присоединился к Сюю и Чжао Синю. Переводчик посмотрел на книгу в моей руке.

— Нашли нужное издание?

— Нашёл даже больше, чем искал.

Бао обнаружился у литейной печи на следующее утро.

Он стоял над открытой формой и проверял поверхность свежей отливки. Свет от горна подчёркивал старые шрамы от ожогов на его руках — наверняка они были получены ещё в юности. А вот указательный палец правой руки был перевязан узкой полосой ткани — рана явно свежая.

До разговора с Никольским я бы отметил только качество его работы. После разговора отметил повязку, два ключа на поясе и то, что Бао первым пришёл в мастерскую.

Мы собирались отлить три кулачка для нового привода Сада Феникса. Временные детали можно было выточить из латуни, но Бао предложил бронзу с небольшой добавкой олова. Она лучше держала кромку и позволяла сделать профиль тоньше.

Предложение было разумным. Я развернул чертёж на столе.

— Первый кулачок отвечает за весну и лето, — сказал я. — Здесь подъём плавный, затем короткая задержка. Второй запускает осень до того, как лето завершит ход.

Сюй перевёл мои слова. Бао посмотрел на размеры и сразу указал на узкое место возле втулки.

— Он говорит, что при такой толщине металл поведёт во время охлаждения, — передал Сюй.

— Если форму прогреть заранее, не поведёт.

Бао что-то резко ответил переводчику.

— Он считает, что, да, поведёт меньше, но отверстие всё равно уйдёт от оси.

— Тогда оставим припуск и развернём после отливки, — тут же нашёлся я.

Сюй снова перевёл. Литейщик помолчал, затем словно нехотя кивнул.

Никакого саботажа, только нормальный профессиональный спор. Наверное, именно так хороший диверсант и должен вести себя большую часть времени. Плохих обычно ловят в самом начале на нелепой ошибке.

Однако сейчас у меня не было оснований подозревать Бао больше остальных. Да, ему явно не нравилось работать под началом иностранцев, но поручения он выполнял чётко.

Бао взял чертёж и подошёл к шкафу с формовочным инструментом. Выбрал два резца, мерную пластину и банку разделительного состава. Шкаф открывался одним из ключей на его поясе.

Значит, доступ к инструментам имелся. Это я тоже отметил, на всякий случай.

Он позвал подмастерье и велел готовить смесь. Я следил, как парень просеивает песок, добавляет связующий раствор и утрамбовывает первый слой. Молодой, узкоплечий, с длинными пальцами. На указательном пальце левой руки был круглый след ожога.

Я узнал его не сразу.

В крытой галерее он был в другой одежде, лицо закрывали чёлка и опущенная голова. Но манера прижимать большой палец к повреждённому указательному осталась прежней.

Тан Лэй.

Имя появилось в журнале после введения общего регламента. Подмастерье числился помощником механиков, но его часто отправляли в соседние цеха. Молодым поручали всё, что не хотели делать старшие: носить инструменты, забирать масло, держать лампу и прочее.

Тан Лэй поднял глаза и встретился со мной взглядом всего на мгновение, а затем опустил голову и продолжил трамбовать форму.

Я подошёл ближе.

— Давно ты работаешь у Бао? — спросил я через Сюя.

Парень что-то тихо ответил, не смея поднять на меня глаз.

— Три месяца, — сказал Сюй. — Его перевели из механического участка после болезни другого помощника мастера Бао.

— Откуда этот ожог?

Тан Лэй посмотрел на палец.

— Масляная лампа, — перевёл Сюй. — Случайно пролил несколько недель назад.

Бао снова что-то резко сказал, не оборачиваясь.

— Господин Бао просит не отвлекать его помощника, пока смесь не высохла, — перевёл Сюй.

Формовочная смесь пока что даже не собиралась сохнуть. Но желание старшего мастера убрать меня от Тан Лэя выглядело логичным — любой мастер злится, когда его помощников отрывают от работы.

Я отступил.

— Пусть продолжает.

Тан Лэй снова взял трамбовку. На виске выступила капля пота, хотя возле стола было прохладнее, чем у печи.

Бао забрал готовую половину формы и понёс к сушильному шкафу. По дороге он остановился у стола Звезды. Всего на несколько секунд: отодвинул лежавший на краю циркуль, чтобы освободить проход тележке.

Его рука оказалась возле футляра с пробными материалами.

Я невольно сделал шаг.

Бао заметил. Посмотрел на меня, затем демонстративно отодвинулся от стола и указал на циркуль.

Он понял, что я за ним наблюдаю.

Это было нехорошо. Если Бао участвовал в заговоре, я спугнул его и сделал это слишком рано. Если не участвовал — я всё равно только что оскорбил хорошего мастера, который и без того не любил иностранцев.

В мастерскую вошёл Цяо с ведомостью по металлам. Бао немедленно подошёл к нему и начал что-то доказывать, указывая на строки. Разговор становился всё громче.

— О чём они спорят? — спросил я.

Сюй прислушался.

— Бао требует списать больше бронзы на литейные потери. Цяо считает норму завышенной.

— Насколько?

— Почти на одну пятую.

Я взял ведомость. Для трёх маленьких кулачков бронзы действительно запросили слишком много, даже с учётом литников и брака.

— Что он собирается делать с остатком?

Сюй перевёл вопрос.

Бао вспыхнул и ответил длинно и зло.

— Он говорит, что иностранный мастер может сам встать у печи, если не понимает, сколько металла остаётся в тигле и каналах формы.

— Передайте, что иностранный мастер прекрасно понимает. Поэтому хочет увидеть весь лом после отливки.

Сюй перевёл почти дословно. Я заметил, как нервная судорога пробежала по лицу мастера, но он всё же мне поклонился. Зуб даю, в этот момент Бао с удовольствием бы расплавил в печи и меня самого.

— Он предоставит металл для взвешивания, — сказал Сюй.

Цяо сделал отметку в ведомости. Бао забрал форму и ушёл к горну.

Слишком большой расход металла, тайные выходы из дворца, встречи с перекупщиками… Доступ к шкафам и подмастерье, передавший мне записку.

Нет уж, основания для подозрений у меня ещё как были.

Я посмотрел на Тан Лэя. Он работал, не поднимая головы.

К полудню первые кулачки остыли.

Бао принёс их сам и положил на металлическую плиту. Отливки вышли чистыми: литники были срезаны, но следы ещё оставались, а отверстия сделали с припуском, как мы договорились.

Рядом на весах лежал весь оставшийся лом. Литейщик явно хотел доказать, что русские умеют считать хуже китайцев.

Мы взвесили отливки, литники, остаток в тигле и бракованный пробный образец. Расход почти совпал с заявленным. Излишек оказался меньше, чем я ожидал.

— Он специально залил пробный образец? — спросил я.

Сюй перевёл.

Бао указал на тонкую часть кулачка и объяснил, что хотел проверить заполнение формы. Без образца первая деталь могла получиться с раковиной.

И снова — разумно. Предполагаемый заговорщик упорно продолжал хорошо работать.

Отец взял один кулачок и проверил плоскость под лупой.

— Ведите отверстие на две сотых выше центра, — сказал он. — После посадки под нагрузкой опустится.

Бао выслушал перевод и отрицательно качнул головой. Затем взял микроугольник, поставил деталь на ребро и показал толщину основания.

— Он считает, что достаточно одной сотой, — передал Сюй.

— При комнатной температуре — да. Внутри ларца рядом будет главная пружина.

Бао коротко ответил.

— Бронза расширится меньше стали, — напомнил Сюй.

Отец подумал, снова взглянул на деталь и посмотрел на бао.

— Мастер прав, бронза поведёт себя иначе. Оставляем одну сотую.

Бао услышал знакомое слово, понял смысл и впервые за день выглядел почти довольным.

Мы обработали отверстия и собрали временный привод Сада. Вместо прежнего барабана поставили три кулачка. Первый поднимал весеннюю и летнюю секции, второй с задержкой освобождал осень и зиму, третий управлял фениксом. Центральная площадка получала вращение через отдельную передачу.

На бумаге всё выглядело стройно, а вот в механизме получилось тесновато.

Тяга зимней секции упёрлась в ось феникса. Пружина осени зацепила край площадки. При первом запуске весна поднялась наполовину, лето дёрнулось, а феникс остался сидеть в центре, словно передумал возрождаться.

— Уже больше похоже на жизнь, которую так хотела видеть императрица, — заметил я. — Никто не делает того, чего от него ждут.

Госпожа Чэнь не поняла слов, но догадалась, что результат меня не устраивает.

Отец остановил пружину и снял площадку.

— Слишком длинный ход первого кулачка.

— Если укоротим, лето не раскроется полностью.

— Тогда перенесём точку крепления тяги ближе к оси.

Бао вмешался прежде, чем Сюй закончил перевод. Взял мел и нарисовал на краю стола другую форму кулачка — не круговую, а вытянутую, с двумя разными склонами. Первый быстро поднимал весну, второй медленнее вытягивал лето без увеличения общего хода.

— Возможно, сработает, — сказал отец.

Я посмотрел на рисунок.

— Если вершину сделать мягче. Иначе тяга ударит по ограничителю.

Бао добавил дугу и протянул мне мел.

На несколько минут мы забыли, что с утра почти что ругались, и увлеклись обсуждением изменений.

Новую деталь не стали отливать — это заняло бы много времени. Бао взял латунную заготовку и выточил профиль вручную. Работал он быстро, без лишних движений. Тан Лэй подавал инструменты, убирал стружку и старательно не смотрел в мою сторону.

Когда кулачок установили, весна поднялась первой. Не до конца — только открыла край сада. Следом пошло лето. Пока оно разворачивалось, весенняя секция продолжила движение. Центральная площадка медленно повернулась, и лишь тогда феникс начал раскрывать крылья. Осень появилась до завершения лета, зима поднялась последней.

Теперь сад и правда словно просыпался.

Госпожа Чэнь поставила на секции четыре цветные пластины и повернула модель к окну. При вращении прозрачная зелень темнела, золотая эмаль осени вспыхивала, а зимняя пластина становилась почти синей.

— Вот теперь ожила, — кивнул Василий.

Лян, наблюдавший за испытаниями, подошёл к механизму. Запустил его сам, посмотрел движение сверху и снизу. Затем указал на феникса.

Сюй перевёл:

— Птица слишком долго остаётся неподвижной. Нужно, чтобы сначала повернулась голова, а потом поднимались крылья.

— Добавим отдельную тягу на шею, — предложил я.

Отец заглянул внутрь корпуса.

— Куда?

— Очень хороший вопрос…

Бао снова взял мел.

Он предложил провести тонкую проволочную тягу внутри полой оси. Госпожа Чэнь возразила: при обжиге эмалевых элементов ось может изменить геометрию. Мы спорили через Сюя, Цяо и рисунки, пока не нашли решение — разъёмную стальную трубку с золотой наружной оболочкой.

Бао участвовал во всём обсуждении и дважды заметил опасные моменты раньше остальных.

Это всё ещё не оправдывало его, но кем бы ни оказался Бао на самом деле, я ещё больше зауважал его как мастера.

После Сада перешли к Звезде наследника.

Отец установил упругий фиксатор на общей оси. Я раскрыл орбиты и начал собирать. На третьем кольце сопротивление всё ещё ощущалось сильнее, зато при совпадении меток рычаг на мгновение стал легче.

Я закрыл глаза и повторил движение.

Первая попытка — четыре кольца. Вторая — все пять.

— Нужно сделать выемку чуть глубже, — решил я. — Сейчас отклик легко пропустить.

— Глубже на одну сотую, не больше, — согласился отец. — И отполировать край.

Тан Лэй принёс коробку с абразивами, поставил рядом со Звездой и отступил.

Я открыл крышку. Все пластины лежали на своих местах, каждая была подписана. Никакой мёртвой пыли, постороннего масла или записки с предупреждением.

— Тан Лэй, — окликнул я.

Парень остановился.

— Кто велел принести абразивы?

Он ответил после короткой паузы.

— Господин Бао.

Литейщик находился у дальнего стола и делал вид, что занят чертежом Сада.

Я поблагодарил Тан Лэя и отпустил.

Под конец дня Цяо принёс журнал выхода материалов. Бао запросил разрешение вынести из мастерской мешок бронзового лома для переплавки в другом дворцовом цехе. Документы были заполнены правильно. Вес указан, подписи на месте.

Я поставил дополнительную отметку: взвесить мешок на выходе и при поступлении.

Бао увидел запись. Его лицо стало каменным.

— Он говорит, что господин Фаберже не доверяет мастерам Поднебесной, — перевёл Сюй и добавил от себя. — Многие сочтут столь пристальный контроль оскорблением.

— Передайте, что после попытки убить наследника через материалы я не доверяю даже собственным карманам, — отрезал я.

Сюй перевёл. Бао посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, затем поклонился и вышел.

Мы с отцом задержались в мастерской после ухода придворных мастеров.

Он проверял расчёт новой оси феникса. Я закрыл журнал, запер футляр Звезды и лично убедился, что печать на шкафчике с материалами была цела.

— Ты сегодня трижды пересчитал лом, — заметил Василий, не поднимая головы.

— Дважды.

— Третий раз считал Цяо под твоим наблюдением.

— Значит, система работает.

Отец отложил карандаш.

— Что случилось, Саша? Ты всегда был аккуратен с ценными материалами, но сейчас явно перегибаешь палку.

Не вдаваясь в лишние детали, я рассказал о просьбе присмотреться к младшим мастерам, выходах Бао в город, чайной перекупщиков, складе за бронзолитейной мастерской и человеке, связанном с военным институтом.

Потом добавил про Тан Лэя.

— Уверен, что это он передал записку? — спросил отец.

— Не полностью. Лица я тогда почти не видел. Но ожог совпадает, телосложение тоже. И он испугался, когда я заговорил с ним.

— Подмастерье может испугаться иностранного мастера, который внезапно спрашивает про ожог. К тому же ты выше него по статусу, а здесь принято демонстрировать уважение к старшим.

— Да, — задумчиво ответил я. — И всё же нужно приглядеть за ним.

Василий скользнул взглядом по печи и обернулся ко мне.

— Кстати, Бао в итоге завысил расход металла?

— По итогу всё в пределах погрешности. Пробная отливка объясняет разницу.

— А мешок лома?

— Пришёл в другой цех с тем же весом.

Отец посмотрел на меня.

— Пока ты перечислил несколько причин считать его хорошим литейщиком.

— Это не отменяет его тайных встреч с сомнительными людьми, — отозвался я.

— Как бы то ни было, делать выводы ещё рано, Саша.

Я сел напротив.

— У него есть доступ к металлу, формам и инструментам. Он может свободно отправлять подмастерьев к любому столу. И регулярно выходит из дворца. Связан с перекупщиками. Запрашивает лом с запасом. И Тан Лэй работает у него.

Василий внимательно на меня посмотрел и вздохнул.

— Хорошо. Но можно предположить, что Бао просто продаёт остатки бронзы — потому и проводит эти тайные встречи. Тогда он — просто вор. Но не обязательно заговорщик.

— Тоже вариант, — вынужден был согласиться я.

Отец подошёл к модели Сада и повернул основание. Секции раскрылись в новой последовательности. Феникс начал поднимать голову, но проволочная тяга пока была временной и на середине движения заскрипела.

— Этот звук нужно убрать, — сказал отец.

— Разумеется.

— И не позволяй подозрениям испортить работу, Саша. Мы здесь для того, чтобы выполнить императорский заказ. Не бери на себя больше, чем следует.

Я молча кивнул. Нужно как следует следить и за собой. Я не считал, что заигрался в детектива. Но если меня пытаются использовать, я хочу знать, кто и как.

— Если Бао виновен, теперь он станет осторожнее, — продолжил Василий. — Если невиновен, будет ждать от тебя обвинений. В обоих случаях ты усложнил себе задачу.

— Знаю.

— Тогда веди себя с ним как с любым другим мастером.

С этим спорить было трудно.

Вот и вся оценка. Василий привык судить людей как механизмы: не по тому, что было выгравировано на корпусе, а по фактической работе под нагрузкой.

Никольский продолжит слежку, а я продолжу работать с Бао и наблюдать за Тан Лэем. Сюй продолжит переводить, советовать и, вероятно, сообщать Чжао Синю ровно столько, сколько сочтёт необходимым.

Никто из них не был полностью мне понятен.

Зато Сад впервые начал выглядеть живым, а Звезда отзывалась на руку владельца. В мастерской это считалось хорошим днём.

Я погасил лампу над третьим столом.

Хотелось, чтобы враг оказался понятным. Но жизнь редко бывала так добра.

Через два дня Сюй снова принёс записку от Никольского. Встречу он назначил в том же месте, но на этот раз ранним утром. Нам с Сюем снова пришлось придумывать предлог для визита в магазин.

Книжная лавка встретила меня знакомым запахом бумаги и типографской краски. Правда, на этот раз ещё пахло свежезаваренным чаем. Хозяин кивнул мне в знак приветствия и вернулся к счетам.

Никольский стоял возле полки с французскими романами. В руках он держал книгу о несчастной любви. Судя по скучающему выражению лица, несчастье героев нисколько его не трогало.

— Александр Васильевич, — сказал он вместо приветствия. — С Бао мы закончили.

— Быстро.

— Не совсем. Просто он оказался именно тем, кем выглядит. Вором, если кратко.

Он открыл роман на середине и вложил между страниц сложенный лист. На нём были записаны даты, веса и суммы.

— Бао несколько месяцев завышал литейные потери, — продолжил Никольский. — Не на каждой работе. Понемногу, чтобы расхождения растворялись в общем расходе. Литники, бронзовая стружка, небольшие остатки в тиглях. Всё, что официально считалось отходами.

— А потом выносил лом в другой цех, — добавил я.

— Но не весь доходил до переплавки. У него есть человек среди дворцовых перевозчиков. Тот меняет один мешок на другой, а металл уходит на склад возле старой бронзолитейной мастерской.

— А чайная в южном квартале?

— Там передают деньги и заявки. Перекупщик продаёт бронзу частным мастерам, которым официальный металл не достаётся.

Я посмотрел на цифры. Суммы были неприятными, но не огромными. Бао воровал осторожно. Даже преступления у хорошего литейщика укладывались в допуск.

— А человек, связанный с военным институтом?

— Бывший армейский снабженец. Десять лет назад вышел в отставку и занялся торговлей. Связи у него остались, но к пропавшему составу он отношения не имеет. Наши люди это проверили.

— Насколько можно проверить счета человека, торгующего краденым дворцовым металлом.

Никольский перевернул страницу романа.

— Бао участвовал в подготовке алмаза? — спросил я.

— Нет оснований так считать. В то время, когда состав могли ввести в трещину, он работал в западном крыле над большой бронзовой курильницей. Доступа к камнерезному участку у него тогда не было.

Ложный след сложился окончательно. Неприязнь к слишком контролирующим все процессы иностранцам, тайные выходы, встречи с перекупщиками, завышенный расход металла и нервная реакция на проверку. Всё указывало на преступление.

Просто не на то.

— Значит, вы несколько дней следили не за тем человеком, — сказал я.

— Да.

Никольский не стал подслащивать вывод.

— И сколько времени потеряли?

— Мои люди продолжали другие проверки. Но Бао забрал слишком много внимания. Время идёт, Александр Васильевич. Кто-то готовил этот план до вашего приезда. Он не остановился только потому, что первая попытка провалилась.

Я вспомнил Тан Лэя. Опущенная голова, круглый ожог на пальце и капля пота у виска. Единственный человек, который точно знал о смерти, вложенной в алмаз.

— Остаётся подмастерье.

— Пока да.

— Я видел его. Тан Лэй, помощник Бао.

— Не давите на него сразу. Но всё же попробуйте выяснить, что он видел и кто заставил его молчать. Но если мальчишка испугается, он может исчезнуть. Или обратиться к тем, кого боится сильнее вас.

Я вернул лист Никольскому. Он спрятал его в книгу о несчастной любви.

— Итак, у нас снова нет подозреваемого.

— У нас есть вор, перепуганный подмастерье и неизвестный противник, который пока действует лучше нас.

— Вы умеете обнадёжить, — усмехнулся я.

Мы попрощались. Я вернул одну из книг продавцу, объяснив это тем, что содержание оказалось не таким, на какое я рассчитывал.

На улице меня ждали Сюй и Чжао Синь, и мы сразу же направились к экипажу.

Итак, Бао перестал быть главным подозреваемым, но облегчения это не принесло.

Единственная оставшаяся ниточка вела к человеку, который боялся даже поднять на меня глаза.

Тан Лэй старательно не оставался со мной наедине.

Он появлялся возле нашего стола только вместе с Бао или другим подмастерьем. Приносил масло, абразивы и мелкие инструменты, кланялся и исчезал прежде, чем Сюй успевал лишний раз на него взглянуть.

— Что вы о нём выяснили? — спросил я у Сюя.

Мы стояли у стола Звезды. Отец проверял глубину выемки на общей оси, поэтому наш разговор терялся среди других звуков.

— Тан Лэй поступил в Императорские мастерские меньше года назад, — тихо ответил Сюй. — Он родом из провинции Хэбэй. Отец умер, мать и две младшие сестры живут в деревне. Рекомендацию ему дал помощник чиновника Министерства церемоний. Человек невысокого ранга. В канцелярии занимается поставками масла и древесины.

Я дождался, когда Тан Лэй снова принёс коробку с абразивными пластинами.

— Останься, — сказал я.

Сюй перевёл. Тан Лэй поставил коробку на стол и поклонился.

— Нужно проверить масло для тонких передач, — продолжил я. — Покажи, какое вы используете на механическом участке.

Он быстро выбрал маленькую тёмную бутылочку. Я капнул масло на стеклянную пластину, растёр иглой и посмотрел на свет. Чистое, без металлической пыли, достаточно жидкое.

— Подойдёт для пробного механизма. Для готовой Звезды понадобится другое.

Сюй перевёл, и Тан Лэй кивнул. Я взял две абразивные пластины.

— Эта для стали?

— Да, господин.

— А эта?

— Для мягкого золота.

Отвечал он коротко, но правильно.

— Перед церемонией в Зале Пяти Начал ты тоже носил инструменты?

Пальцы Тан Лэя остановились на крышке коробки.

— В тот день было много поручений…

— Я помню.

— Я относил масло в северную мастерскую. Потом помогал убирать галерею.

— В крытой галерее возле нашей резиденции?

Юноша посмотрел на Сюя, словно переводчик мог предложить безопасный ответ.

Сюй перевёл мой вопрос без пояснений.

— Простите, я точно не помню, господин.

Тан Лэй опустил голову.

В мастерской рядом работали люди. Бао стоял у печи, госпожа Чэнь обсуждала с помощницей цвет эмали, Хань Шэн разбирал механизм Феникса. Никто не смотрел в нашу сторону.

Но это не означало, что никто не слушал.

Я попросил Сюя принести журнал с другого стола. Переводчик понял и отошёл на несколько шагов.

— Спасибо за записку, — сказал я по-русски.

Тан Лэй не должен был понять слов. Но совершенно точно понял интонацию.

Металлическая коробочка выскользнула из его пальцев и ударилась о стол. Крышка открылась, тонкие пластины рассыпались по дереву.

Юноша побледнел.

— Я не выдавал тебя, — продолжил я медленно. — И не собираюсь.

Он быстро собрал пластины. Одну попытался положить не в то отделение, заметил и переставил.

Сюй вернулся с журналом.

— Переведите, — попросил я. — Скажите, что я благодарен человеку, который предупредил нас. И что если опасность повторится, он может прийти ко мне сам.

Сюй произнёс несколько фраз. Тан Лэй слушал, не поднимая головы.

— Я ничего не знаю, почтенный господин, — ответил он. — Наверное, вы приняли меня за другого человека.

— Возможно.

— Могу ли я вернуться к работе?

— Можешь.

Он поклонился и ушёл так быстро, как только позволял церемониал. У печи Бао о чём-то у него спросил. Тан Лэй ответил, не глядя в нашу сторону.

Через несколько минут он снова появился возле нашего стола — уже с бутылочкой другого масла. Видимо, решил, что слишком поспешный уход привлечёт больше внимания, чем возвращение.

— Для готовой Звезды, — сказал Тан Лэй через Сюя. — Это очищали трижды. Оно не густеет на холоде.

Я проверил каплю. Масло действительно было лучше первого: прозрачнее и без запаха прогорклого ореха.

— Кто его готовил?

— Старший мастер механического участка.

— Ты видел, как очищали?

Тан Лэй коротко кивнул.

— Тогда завтра покажешь Хань Шэну. Нам понадобится небольшая партия.

Юноша снова поклонился и ушёл.

Страх не мешал ему оставаться хорошим подмастерьем. Скорее наоборот: он цеплялся за обычную работу, потому что только в ней понимал все правила.

Сюй поставил журнал на стол.

— Это был он.

— Почти наверняка, — согласился я.

— И он очень боится.

— Вопрос — кого. И что будет, если он заговорит, — добавил Сюй. — У него мать и две сестры. Здесь достаточно пригрозить одному человеку, чтобы заставить молчать четверых.

— Можно вывезти семью.

— Сначала нужно узнать, кого он боится и что знает. Но осторожно, не напугав ни самого подмастерье, ни выдав его врагу.

— Значит, пока оставим его в покое, — решил я. — Пусть продолжает работать.

Мне не нравилось это решение. Оно ничего не давало и не защищало юношу. Но попытка помочь без понимания угрозы могла сделать всё ещё хуже.

Следующие три дня прошли за работой.

Утром мы занимались Печатью. После замечания государя декоративную накладку убрали, а соединение основания спрятали внутри металлического корпуса. Доступ к передаче стал сложнее, зато нижняя часть, наконец, перестала напоминать постамент. Лян проверил новый разъём, трижды собрал и разобрал его, после чего поставил в журнале короткую отметку.

После обеда переходили к Звезде. Отец уменьшал сопротивление третьей орбиты, я подбирал глубину тактильной выемки. Одна сотая давала слишком слабый отклик, две заставляли кольцо останавливаться. Пришлось снять полторы и отполировать край вручную. Механизм не знал, что половины сотой почти не существует. Он просто начинал работать правильно.

Сад Феникса тоже постепенно оживал. Весна начинала движение первой, лето подхватывало его до завершения, затем появлялась осень. Зима не ждала полного оборота площадки. Феникс поднимал голову, когда сад уже просыпался, и только потом раскрывал крылья.

Оставалась тонкая тяга внутри оси.

Первый вариант заедал после двенадцати запусков. Второй выдержал двадцать, но начал скрипеть. Третий двигался тихо, зато не возвращал голову птицы в исходное положение.

К исходу третьего дня в мастерской задержались только я и подмастерье Хань Шэн.

Слуга принёс ужин и поставил у стены. Рис остыл раньше, чем мы вспомнили о нём. Хань Шэн съел свою порцию, не отходя от верстака, и после этого молча передвинул мою чашку ближе. Молодой мастер не говорил по-русски достаточно хорошо, чтобы напомнить о еде, но уже понимал, что оба Фаберже способны забыть об ужине из-за работы.

Сюй здорово помогал мне общаться с китайцами, но мы с пареньком выстроили коммуникацию и без него. Разговаривали десятком китайских слов, пятью русскими, жестами и рисунками. Для работы этого хватало.

Он показал на полую ось и нарисовал спираль.

— Нет, — сказал я. — Скручивание.

Хань Шэн понял не слово, а движение моих пальцев. Покачал головой и нарисовал вторую линию внутри первой.

— Направляющая?

Он кивнул.

Тонкая стальная тяга должна была идти внутри серебряной трубки, не касаясь стенок. Мы поставили две крошечные втулки из горного хрусталя. Они удерживали проволоку по центру и почти не давали трения.

Я собрал ось и повернул основание.

Весенняя секция поднялась. Центральная площадка начала движение. Феникс повернул голову, будто впервые заметил сад, затем расправил крылья.

Ни скрипа.

Хань Шэн наклонился ближе и приложил палец к корпусу, проверяя вибрацию. Потом поднял большой палец.

— Ха-ра-шо, — сказал он по-русски.

— Пока хорошо.

Мы повторили запуск десять раз. Потом двадцать. На двадцать пятом тяга по-прежнему двигалась свободно.

На двадцать шестом Хань Шэн остановил механизм в середине хода и показал на левое крыло. Оно опережало правое на едва заметную долю. Я ослабил крепление, повернул втулку и снова завёл пружину.

Теперь крылья раскрылись ровно, но не одновременно: сначала дрогнули крайние перья, затем поднялись основные пластины. Случайная погрешность подсказала движение, которого мы не заложили на чертеже. Феникс выглядел не заводной игрушкой, а птицей, пробующей воздух перед взлётом.

Я отметил результат в журнале.

— Завтра поставим золотую оболочку. Сегодня хватит.

Хань Шэн начал убирать инструменты. Я закрыл корпус Сада защитной крышкой и потянулся к лампе.

И тут из коридора донёсся короткий металлический звук.

Хань Шэн замер, мы переглянулись.

— Решётка? — предположил я.

После вечернего проветривания металл остывал и иногда щёлкал. Мы подождали.

Но звук раздался снова. Сначала тихий скрежет, потом короткий треск. Нет, на решётку не похоже.

Хань Шэн молча показал в сторону кладовой.

Я погасил лампу. В темноте свет из коридора лёг узкой полосой под дверь мастерской. Мы вышли без шума.

На двери кладовой висела двойная восковая печать. Верхняя была цела. Нижняя медленно отходила от дерева, удерживаемая тонкой нитью.

Кто-то разрезал её изнутри.

Я положил ладонь на ручку. За дверью шевельнулась тень.

Без предупреждения я распахнул дверь.

Человек в тёмной одежде уже стоял у дальней стены. Лица я не увидел: нижнюю половину закрывала ткань, верхнюю — тень от капюшона. В правой руке он держал узкий инструмент.

Между нами было четыре шага и стол с коробками.

— Стоять, — крикнул я по-русски.

Незваный гость бросил инструмент и опрокинул стеллаж.

Коробки с драгоценными материалами полетели на пол. Мой подмастерье вскрикнул, когда инструменты, тончайшие пластины и хрупкие камни разлетелись по полу.

Я хотел было ударить магией, но остерёгся — здесь было слишком много хрупких предметов. Кроме того, на всей территории Запретного Города было запрещено применять боевую магию. Под страхом смерти. Исключение — особое распоряжение государя.

Я шагнул в сторону, чтобы не наступить на камни, и потерял мгновение. Беглец ударил плечом в узкую служебную дверь за стеллажом. Она оказалась открыта.

Значит, он готовил путь отхода. А мне придётся преследовать его, как обычному человеку.

Я перескочил через стол. Хань Шэн уже выскочил в коридор и кричал, поднимая тревогу.

За служебной дверью начиналась галерея. Тёмная фигура бежала к восточному двору. Я всё же поддал себе в спину ветра и сократил расстояние за несколько шагов.

Вокруг стояли деревянные павильоны. За тонкими стенами спали слуги и мастера. Один нормальный удар восьмого ранга закончил бы погоню вместе с частью дворца.

Приходилось проявлять деликатность, чтобы магия не стала разрушительной.

Я вытянул руку и, призвав стихию земли, потянул металлическую пряжку на поясе беглеца. Человека дёрнуло назад, но он не остановился. Расстегнул пояс одним движением, оставив пряжку мне, и свернул за колонну.

Вот же зараза! Я бросил пряжку и продолжил погоню.

Впереди висел бумажный фонарь. Беглец ударил по опоре. Фонарь упал между нами и погас. Масло плеснуло на каменные плиты.

Я перепрыгнул тёмное пятно, увидел фигуру возле резной ограды и рванул вперёд.

Беглец выбросил руку вверх. Тонкий шёлковый шнур уже был перекинут через декоративного дракона на крыше галереи. Человек оттолкнулся от перил и перелетел через ограду.

Я успел схватить его за рукав. Ткань натянулась, но мгновением позже рукав разошёлся по заранее ослабленному шву.

Я остался с клочком тёмной материи в руке.

Беглец приземлился на другой стороне, перекатился и исчез в проходе между павильонами.

Я перескочил ограду следом.

Впереди появилась закрытая решётка. За ней начиналась внутренняя галерея женской части дворца. Двое гвардейцев уже бежали с противоположной стороны, но тёмной фигуры между ними не было.

Проход оказался пуст.

Если я сломаю решётку и ворвусь дальше, через минуту двор будет ловить не беглеца, а иностранного мастера в запрещённой части Запретного города. Настоящий преступник мог рассчитывать именно на это.

Я остановился.

Справа находилась низкая дверь для слуг. Закрыта. Слева — декоративное окно, слишком узкое для взрослого человека. На камне возле решётки лежал обрывок шёлкового шнура.

Скорее всего, негодяй заранее подготовил тайный проход или спрятался в одном из помещений. Но искать без дворцовой охраны я не мог.

Гвардейцы добежали до решётки и навели на меня копья.

— Фаберже, — сказал я охране и поднял пустые руки. — Там вор.

Словарный запас для международного расследования оказался ограниченным.

К счастью, вскоре появился Чжао Синь. Он прибежал вместе с четырьмя гвардейцами и Хань Шэном. Молодой механик говорил быстро, показывая назад, в сторону кладовой.

Секретарь выслушал его и отдал приказ. Двое стражников открыли решётку, остальные разошлись по боковым проходам.

— Вы видели лицо? — спросил Чжао Синь.

Я покачал головой.

— Нет. Рост средний, сложение лёгкое, даже изящное. Двигался как человек, знающий дворец. Заранее открыл служебную дверь и подготовил шнур.

Я передал ему клочок ткани.

— Простая материя, — сказал он. — Такую носят слуги, младшие мастера и половина дворцовой стражи под доспехами.

Только сейчас мне в голову пришла мысль, что вор мог быть… Женщиной. Тогда понятно, почему он так стремился на женскую половину.

Мы вернулись к кладовой. Хань Шэн шёл рядом и сжимал в руке латунный молоток. Не самое грозное оружие, но он хотя бы не пришёл на погоню с лупой.

У двери уже стояли гвардейцы. На полу лежал узкий согнутый кусок проволоки — инструмент, который беглец бросил при моём появлении.

Я поднял его через ткань.

Латунь. Конец расплющен и заточен, на изгибе следы пальцев. Такими проволоками вскрывали простые замки и поднимали внутренние защёлки.

— Такое может много кто сделать, — сказал я.

Хань Шэн внимательно посмотрел и кивнул.

Незваный гость снова оказался на один ход впереди.

Старший мастер Лян приехал меньше чем через четверть часа.

Он вошёл в мастерскую в простой тёмной одежде, без церемониального пояса и знаков старшего мастера. Видимо, его подняли с постели. За ним следовали Сюй, отец и ещё шесть гвардейцев.

Лян осмотрел сорванную печать, замок и служебную дверь. Потом приказал закрыть все выходы из крыла и проверить людей, находившихся внутри после вечернего сигнала.

А мы начали инвентаризацию.

Отец сверял металл и инструменты с журналом. Я проверял камни и пробные материалы. Хань Шэн показывал, какие коробки лежали иначе до проникновения. У него оказалась хорошая зрительная память.

Золото было на месте. Платина тоже. Коробка с рубинами не вскрыта. Жёлтый алмаз и его фрагменты хранились в другом, защищённом шкафу — печать была цела. Чертежи Печати, Сада и Звезды лежали в закрытых папках.

Ничего не пропало.

— Тогда зачем рисковать? — спросил Сюй.

Лян не ответил. Он взял фонарь и осмотрел полки сбоку.

Но три коробки переставили. Не сильно — всего на несколько пальцев. В первой хранились бронзовые крепления. Во второй — пробные эмалевые пластины. В третьей — заменители материалов для Звезды.

Крышку третьей коробки открывали. Восковая нитка, которой её перевязал Хань Шэн, была разрезана и положена сверху, чтобы издалека выглядеть целой.

Я вынул содержимое на белую ткань.

Пять образцов: дерево, красный камень, жёлтый кварц, серебристый металл и синий халцедон. Всё совпадало с журналом. Вес — тоже.

— Он ничего не взял, — сказал Сюй.

— Или не успел, — сказал отец.

Я осмотрел жёлтый кварц под лупой. Чистый. Постороннего состава не было. Остальные образцы тоже не изменились.

— Мог искать настоящие камни, — предположил Чжао Синь.

— Они хранятся в другом шкафу, — сказал я. — Любой мастер нашей бригады знает это.

— Значит, проникший не работает с вами постоянно.

— Или хотел, чтобы мы так решили.

Лян посмотрел на меня. Теперь перевод не требовался, но Сюй всё равно передал фразу.

Старший мастер положил проволоку на ткань.

— Обычный вор взял бы золото, — сказал он. — Человек, пришедший за чертежами, открыл бы папки. Этот открывал коробки.

— Искал небольшой предмет, — предположил я.

— Или место для него.

Мы замолчали.

Первую попытку покушения подготовили через материал. Состав находился внутри естественной трещины алмаза и должен был распространиться после разделения. Теперь кто-то снова добрался до коробки с материалами Звезды.

Не к золоту. Не к чертежам. К тому, что окажется внутри артефакта.

— С этой минуты возле мастерской будут круглосуточно дежурить мои люди, — сказал Лян. — Два человека у главного входа, один у служебной двери. Ключи от кладовой разделить. Один у господ Фаберже, второй у меня.

— Для открытия придётся каждый раз собирать нас вместе, — заметил отец.

— Да.

— Это замедлит работу.

— Но снизит вероятность ещё одного покушения.

Я предложил двойные печати разных цветов и ежедневное взвешивание камней перед началом и после окончания работы. Лян добавил журнал входа в кладовую.

Когда распоряжения были отданы, мы остались возле открытой кладовой втроём: я, отец и Лян. Сюй стоял чуть дальше, готовый переводить.

Лян посмотрел на разобранные коробки.

— Я не хотел, чтобы иностранцы работали в Императорских мастерских, — сказал он. — Но государь поручил эти вещи вам. Теперь тот, кто пытается испортить их, позорит и наши мастерские.

— Значит, у нас общая проблема.

— И общая ответственность.

Это было больше, чем согласие поставить охрану. Лян впервые прямо поставил себя рядом с нами, а не против.

Мы запечатали кладовую двумя печатями: синей Фаберже и красной Императорских мастерских. Гвардейцы заняли места у дверей.

Хань Шэн всё ещё стоял возле стола Феникса. Я подошёл к нему и показал, что тяга осталась цела. Он осторожно запустил механизм. Птица повернула голову и раскрыла крылья без скрипа. Хотя бы одна вещь сработала как положено.

Незваный гость ничего не унёс, но именно это беспокоило меня сильнее всего.

Возможно, он пришёл не за тем, что уже лежало в кладовой.

А с тем, что собирался там оставить.

Усиленная охрана мастерской принесла первый результат уже на следующее утро. Но, увы, не тот, на который я рассчитывал.

— В чём дело? — спросил я, глядя на пустые ящики.

Цяо Жэнь раскрыл ведомость и показал две строки. Для окончательной сборки основания Печати нам требовались прозрачный чёрный лак и порошок редкого минерала, которым полировали горный хрусталь. Оба материала заказали ещё неделю назад. Оба уже поступили на дворцовый склад. Но до мастерской они не дошли.

Сюй перевёл объяснение Цяо:

— Заявки оформлены до введения нового порядка хранения. После ночного проникновения старые разрешения временно утратили силу.

— От этого что, лак испортился? — процедил я, с трудом скрывая раздражение.

— Отнюдь…

— Значит, они существуют. И должны быть доставлены в мастерскую.

Сюй выслушал ответ Цяо и посмотрел на меня с сочувствием.

— На складе — да. Но их ещё не успели внести в обновлённый реестр. А значит, пока не могут выдать.

Проклятье!

Без лака мы не могли закончить внутреннюю часть основания. Он должен был закрыть технические полости, защитить металл от влаги и поглотить лишние отражения. Чёрная глубина внутри корпуса заставляла четыре сферы казаться ярче. Обычный зритель лака не увидит. В хорошей работе самые важные детали вообще часто скрыты от заказчика.

Минеральный порошок был нужен для последней полировки хрусталя. Более грубый абразив оставит молочную дымку.

— Идём на склад, — решил я.

— В управление поставок, — поправил Сюй. — Склад без нового разрешения ничего не выдаст.

— Тогда сначала туда.

Управление дворцовых поставок занимало длинное одноэтажное здание возле хозяйственного двора. Нас приняли без очереди — сказывался высокий статус.

Чиновник был сухим мужчиной неопределённого возраста. Перед ним стояли три подставки с тушью: чёрной, красной и синей. На столе лежали печати, линейки и связки бланков. Он поклонился, выслушал Цяо и попросил старую заявку.

Я положил документ перед ним.

Чиновник изучал его дольше, чем я рассматривал тот жёлтый алмаз. Проверил подпись, дату, печать мастерских и номер склада. Потом аккуратно отодвинул лист.

— Разрешение больше не действует, — перевёл Сюй.

— Это мы уже знаем. Нам нужно новое.

Чиновник выудил из папки другой бланк.

— Сначала следует отменить прежнюю заявку.

— Считайте, что мы её отменили.

— Для отмены требуется акт.

— Дайте акт.

Он положил рядом второй лист.

— Акт отмены должен содержать ссылку на распоряжение, по которому изменён режим хранения.

— Распоряжение отдал Лян Цзянь после попытки проникновения в хранилище.

— Тогда необходима подпись старшего мастера Ляна.

— Получим.

— И подпись второго держателя ключа.

— Василия Фаберже, моего отца.

Чиновник посмотрел в правила.

— Господин Василий не является держателем второго ключа. Один ключ у старшего мастера Ляна, второй — у Дома Фаберже. Требуется подпись лица, официально назначенного Домом.

— Прекрасно. Назначаем Василия Фридриховича Фаберже.

— Для этого требуется отдельное уведомление.

На стол лёг третий бланк.

Кажется, мои глаза начали наливаться кровью. И это дома, в Империи, я ещё позволял себе ругать неповоротливую бюрократическую машину? О, как я ошибался! За пять тысячелетий китайцы превзошли весь мир в бюрократическом искусстве выкручивать людям жилы.

— Хорошо, — сказал я. — Заполняем уведомление, акт отмены и новую заявку.

— Две новые заявки, — поправил чиновник.

— Почему две?

— Лак относится к защитным составам. Минеральный порошок — к абразивам. Они учитываются разными отделами.

— Но идут на один предмет.

— Тогда в обеих заявках следует указать один номер заказа.

Безупречная логика. Бумаги были разными, чтобы подтвердить, что вещь одна.

Чиновник объяснил, что документы подаются в трёх экземплярах. Первый остаётся в управлении, второй отправляется на склад, третий возвращается в мастерскую. Акт отмены составлялся чёрной тушью, уведомление о держателе ключа — синей, новая заявка на лак требовала красной отметки в правом верхнем углу.

— А если я поставлю красную отметку слева? — спросил я.

Сюй посмотрел на меня, решая, переводить ли.

Перевёл.

Чиновник ответил совершенно серьёзно:

— Тогда документ вернут для исправления. Придётся переписывать.

Мне оставалось лишь вздохнуть и взяться за работу.

Мы заполнили первые листы. Цяо знал официальные формулировки, Сюй следил за иероглифами, я ставил подписи там, где мне указывали. Через полчаса чиновник проверил документы и нашёл ошибку: в одном экземпляре название Сада Феникса оказалось вписано в строку Печати Срединного Пути.

— Сад здесь ни при чём, — сказал я.

— Именно поэтому документ требуется переписать.

Переписали.

Потом выяснилось, что подтверждение нового держателя ключа нужно зарегистрировать в управлении дворцовых помещений. Оно находилось в соседнем крыле и закрыло приём за десять минут до нашего появления.

— Они откроются завтра после второго утреннего сигнала, — сообщил Сюй.

— А склад?

— Выдаёт материалы до третьего.

— Если успеем получить регистрацию, вернуться сюда и поставить печати?

Цяо задумался.

— Если нигде не будет очереди.

В Запретном городе было проще рассчитывать на благосклонность императора, чем на отсутствие очереди.

Я собрал бумаги. По весу они уже приближались к недостающему мешочку с минералом.

— Значит, сегодня мы остаёмся без материалов.

Чиновник поклонился.

— Управление сожалеет, что не может нарушить порядок, установленный ради сохранности императорского заказа…

Мы вернулись в мастерскую с тремя экземплярами отказа и без единой капли лака.

Вечером секретарь Чжао Синь зашёл узнать, как у нас дела.

Мы с отцом ужинали в гостиной. Чжао Синь сел напротив. Слуга разлил чай и вышел.

— Охрана у мастерской приступила к дежурству, — сообщил секретарь. — Людей меняют каждые четыре часа. Служебную дверь осмотрели. Следов тайного прохода не нашли.

— А во внутренней галерее?

— Проверили комнаты, окна и помещения слуг. Никто не признался, что прятал человека в тёмной одежде.

— Удивительно.

— Вы всё ещё считаете, что это могла быть женщина?

— Сложение лёгкое, движения быстрые, а путь отхода вёл к женской половине. Это не доказательство. Но это было бы удобно для взломщика.

Чжао Синь кивнул.

— Женщин из дворцовой прислуги тоже опрашивают. Осторожно, чтобы не вызвать слухов.

Отец отложил палочки.

— Александр, расскажи господину Чжао о лаке.

Я изложил историю своего поражения в борьбе с местными чиновниками. К концу рассказа Чжао Синь перестал пить чай.

— Вам отказали в выдаче уже заказанных материалов? — нахмурился он.

— Нет. Отказать было бы слишком просто. Нам объяснили, какие бумаги следует собрать, чтобы получить право снова попросить то, что нам уже выдали на бумаге.

— Кто оформлял?

Я назвал чиновника и управление.

— Какой склад?

Цяо оставил мне номер. Я показал запись.

— Названия материалов?

— Прозрачный чёрный лак и порошок белого минерала. Всё лежит на складе. Мы даже знаем полки. Но старая заявка недействительна, а новая ещё не согласована.

Чжао Синь попросил разрешения воспользоваться связью. Он подошёл к аппарату у стены и назвал своё имя. Потом произнёс несколько коротких фраз по-китайски. Голос оставался вежливым, но человек на другом конце отвечал всё тише.

Сюй прислушивался.

— Он просит управление оформить документы внутренним порядком, — перевёл он. — Ссылается на поручение личной канцелярии государя.

Через минуту Чжао Синь положил трубку и улыбнулся.

— Утром материалы доставят прямо в мастерскую.

— Как вам это удалось, господин Чжао? — удивился я.

Секретарь усмехнулся — широко, почти по-русски.

— Я всего лишь напомнил, что вы являетесь личными гостями императора. Положение гостя — священно. А положение гостя самого Сына Неба… Словом, я дал понять, что отказ гостям его императорского величества легко можно принять за государственную измену…

Мы с отцом молча таращились на Чжао Синя. Тот улыбнулся ещё шире.

— А если серьёзно, то у меня есть особые полномочия от имени императорской канцелярии. Иногда они пригождаются.

Чёрный лак лёг на металл ровным прозрачным слоем.

Госпожа Чэнь наносила его тонкой кистью внутри основания Печати. Первый слой почти не давал цвета. Второй углублял тени. После третьего технические полости исчезли в чёрном блеске, а серебряные направляющие отражались только там, где должны были появляться сферы.

— Толще нельзя, — сказал отец. — Начнёт собираться у краёв.

Сюй перевёл. Госпожа Чэнь и без него уже отложила кисть.

Пока лак сох, мы занялись хрусталём. Минеральный порошок был белым с едва заметным зеленоватым оттенком. Я смешал его с маслом до густоты сливок, нанёс на войлочный круг и провёл по пробному кусочку.

После двадцати движений поверхность стала прозрачной. Свет проходил без молочной дымки.

— Подходит, — решил я.

Отец поставил горный хрусталь на вращающуюся подставку. Работали вручную, меняя давление после каждого оборота. На внутренней стенке оставался едва заметный след от прежней обработки. Его нельзя было увидеть прямо. Только если повернуть корпус к окну под узким углом.

Именно поэтому след следовало убрать.

Через два часа хрусталь стал чистым. Мы поставили его на основание. На чёрном фоне четыре пробные сферы казались ярче, а золотой дракон словно висел в пустоте.

— Наши вчерашние мучения стоили того, — сказал отец.

Сюй подошёл ко мне и тихо сказал:

— Господин Никольский просит срочной встречи.

— Снова книжная лавка?

— Нет. В этот раз мастерская русского часовщика в иностранном квартале. Он сообщил, что сведения важные.

После ночного проникновения выход из дворца требовал ещё больше согласований. Но теперь рядом находился человек, способный оформить их без паломничества по трём управлениям. Чжао Синь выслушал просьбу посетить часовщика и задал только один вопрос:

— Это связано с работой?

— Непосредственно. Мне нужен один механизм.

Он посмотрел на Сюя, потом на меня.

— Я обеспечу сопровождение.

Мастерская часовщика находилась над лавкой европейских товаров. Внизу продавали карманные часы, музыкальные шкатулки и приборы, которые иностранцы привозили в Пекин. Наверх вела узкая лестница.

Хозяин оказался седым русским с лупой в глазу. Он поздоровался, запер дверь и ушёл в соседнюю комнату. Никольский ждал у верстака среди разобранных часов.

— Надеюсь, на этот раз вы действительно пришли по делу, — сказал я.

Он разложил на верстаке три копии документов.

— Мы проследили происхождение компонентов состава, найденного в жёлтом алмазе.

Я сел напротив.

— Полностью?

— Достаточно, чтобы назвать торговый дом. Пыль мёртвого камня и металлический носитель поступали в закрытую лабораторию через «Цзинь Хэ».

Название мне ничего не говорило.

— Официально они поставляют дворцу редкие минералы, камни и химическое сырьё, — продолжил Никольский. — Большой Дом. Старый. Имеет склады в нескольких провинциях и особое разрешение Министерства церемоний.

— То есть поставляет половину того, что может понадобиться мастерским.

— Именно. Пропавшая партия прошла через их дополнительный склад возле северных ворот. По основным книгам состав передали военному институту. Но один документ переписан задним числом. Номер партии тот же, вес отличается.

Он показал две строки. В первой числилось восемь небольших сосудов. Во второй — семь. Дата исправления стояла на день позже приёмки.

— Один сосуд исчез между складом и институтом.

— Или восемь существовали только на бумаге.

— В любом случае цепочка проходит через «Цзинь Хэ». Имя человека, забравшего недостающее, пока не нашли.

— Почему вы показываете документы мне?

Никольский протянул копию ведомости.

— Потому что торговый дом поставляет не только лабораторные составы. Проверьте документы по материалам ваших артефактов. У вас есть законный доступ. Могут быть и другие сюрпризы.

Я просмотрел перечень складов, номера партий и изображение печати: круг с двумя иероглифами и маленькой волной внизу.

— Я думаю, что заговорщики выбрали жёлтый алмаз не случайно, — сказал Никольский. — Если они имели влияние на поставщика, им было проще подготовить материал до того, как он попал во дворец.

— А проникновение в кладовую могло быть попыткой закончить работу.

— Или проверить, где находится нужная партия.

Часы на верстаке одновременно отбили четверть часа.

— Копию можно забрать? — спросил я.

— Для этого я её и принёс. Только не показывайте Цяо без необходимости. Чем меньше людей знают, что мы нашли связь, тем дольше она останется полезной.

— Цяо ведёт документацию мастерской. Без него получить старые ведомости будет трудно.

— Тогда придумайте обычную производственную причину.

После сегодняшнего утра недостатка в производственных причинах у меня не было.

Я сложил лист и убрал во внутренний карман.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. И это мне не нравится больше всего.

В мастерской я попросил Цяо принести все документы по материалам Звезды.

— После проникновения нужно сверить не только фактический вес, но и происхождение каждой партии, — объяснил я.

Цяо согласился без лишних вопросов. Новые правила сделали любую проверку правдоподобной.

Он принёс две папки. В первой лежали заявки и разрешения. Во второй — приёмные ведомости, сертификаты огранки и складские записи.

Отец закрыл дверь кабинета. Сюй остался с нами, чтобы помочь разобраться в иероглифах.

Я положил копию от Никольского рядом с первой ведомостью.

— Что это? — спросил Василий.

— Цепочка поставок компонентов пропавшего состава. Торговый дом «Цзинь Хэ».

Мы начали с дерева. Заготовка для элемента Дерева пришла из дворцового хранилища редких пород. Поставщик другой.

Рубины для Огня поступили из казённой сокровищницы. Несколько камней старой огранки собирались переобработать специально для Звезды.

Платина для Металла находилась в запасах Императорских мастерских.

Синий сапфир пришёл через внешний торговый дом.

Я развернул приёмную ведомость.

В нижней строке стояло название «Цзинь Хэ».

— Один, — сказал отец.

На печати был круг с двумя иероглифами. Внизу — маленькая волна.

Та же.

Следующим шёл жёлтый алмаз. После раскола его фрагменты распределили между тремя артефактами, но исходный камень приняли заранее отдельным актом.

Поставщик — «Цзинь Хэ».

Склад возле северных ворот.

Номер секции совпадал с дополнительным складом из документов Никольского.

— Два, — сказал я.

В папке нашлись и пробные минералы. Жёлтый кварц, несколько сапфиров низшего качества, зелёные камни для проверки цветового сочетания. Часть поступила через тот же торговый дом.

Я попросил отца проверить номера не по названию поставщика, а по порядку приёмки. Иногда разные склады пользовались одной печатью торгового дома, и совпадение могло оказаться простым следствием большого контракта.

Василий разложил ведомости по датам. Сначала поступил жёлтый алмаз. Через четыре дня — пробные минералы. Сапфир приняли последним. Во всех трёх документах расписался один и тот же складской служащий. Его имя стояло и на исправленной ведомости Никольского — не как получателя, а как человека, подтвердившего вес партии.

— Уже три совпадения, — сказал я.

— Поставщик, склад и служащий, — согласился отец. — Этого достаточно, чтобы проверять. Но всё ещё недостаточно, чтобы обвинять.

Мы нашли сертификат сапфира. Камень осматривали два дворцовых оценщика. Оба подтвердили массу, цвет и происхождение. Магический отклик в документ не внесли: для обычного ювелирного сырья такая проверка не являлась обязательной.

— Удобный пробел, — заметил я.

— Обычный пробел, — поправил отец. — Не превращай каждое отсутствие строки в заговор.

Он был прав. Но именно в обычных пробелах чаще всего и прятались необычные вещи.

Отец и Сюй тем временем сравнивали даты.

— Камни заказали за пять недель до нашего приезда.

— Раньше, чем государь официально объявил состав артефактов.

— Заказ мог готовиться заранее…

Я перевернул последний лист. На обороте сохранилась пометка о предварительном подборе материалов для «предмета особого значения». Заказ действительно начали комплектовать до нашего приезда, однако точное назначение камней знали лишь несколько чиновников и поставщик.

— Подготовка партии оставляет достаточно времени для подмены, — заключил я.

Мы составили отдельный список тех, кто принимал, перевозил и оценивал камни. Там было одиннадцать имён. Ни Тан Лэя, ни Бао, ни Цяо. Лян фигурировал только в финальном акте передачи материалов нашей бригаде.

Список не дал нам имени подозреваемого. Зато показал, насколько длинным был путь от торгового дома до рабочего стола. Камень мог оставаться в чужих руках неделями, прежде чем мы его увидели.

Я достал шкатулку с материалами Звезды.

Внутри лежали камни, проверенные по весу после проникновения. Сапфир отбрасывал на белую ткань холодный синий свет. Фрагмент жёлтого алмаза казался чистым. Рубины ждали переогранки.

Ещё вчера это был просто комплект ювелирных материалов. Теперь — список возможных способов убийства наследника.

— Жёлтый алмаз очистили, — сказал отец.

— Состав мог быть введён и в другой камень. Или подготовлена подмена, которую не успели оставить ночью.

— Возможно. Но пока мы знаем только, что один торговый дом поставлял и камни, и сырьё лаборатории.

— Совпадает дополнительный склад.

— Это не доказывает, что и другие камни могли быть заражены.

— Проверить всё равно придётся, — настаивал я.

— Безусловно.

Я собрал документы. Цяо ждал снаружи. Ему можно было доверять работу, но пока нельзя было доверять сведения, способные спугнуть заговорщика.

Мы отправили Чжао Синю короткую записку: требовалась закрытая встреча со старшим мастером.

Лян пришёл после вечернего сигнала.

Чжао Синь закрыл мастерскую и выставил гвардейцев так, чтобы никто не приблизился к дверям. Сюй остался с нами для перевода. Василий положил на стол документы, я — копию Никольского.

— Сведения получены от дружественного нам источника, заинтересованного в благополучии императора и его семьи, — сказал я. — Поставщик компонентов пропавшего состава совпадает с поставщиком части камней для Звезды Наследника.

Сюй перевёл.

Лян не стал спрашивать имя источника — наверняка понимал, что я всё равно не расскажу. Вместо лишних вопросов он взял лист и начал проверять номера. Потом принёс из шкафа собственный журнал приёмки. На это ушло почти полчаса.

Мы молчали.

Старший мастер сравнил печати, даты и обозначения склада.

— Печать настоящая, — наконец, сказал он. — Номера совпадают.

— Значит, проверяем всю партию.

— Боюсь, что да.

Чжао Синь стоял у двери.

— Можно заменить камни, — предложил он. — Взять другие из императорской сокровищницы.

Лян ответил резко.

— Новые камни принесут другие люди. Пройдут через другие руки. Почему вы считаете их безопаснее?

Секретарь не обиделся.

— Тогда стоит закрыть мастерскую и провести официальное расследование у поставщика.

— Это остановит работу, — сказал отец. — И спугнёт тех, кто пытался проникнуть в кладовую.

— Сначала нужно понять, что находится у нас, — добавил я. — Если камни чисты, будем искать попытку подмены. Если нет — получим конкретный след. В любом случае стоит оповестить принца.

Лян кивнул.

Мы составили порядок проверки.

Официально конструкция Звезды изменилась после замечаний наследника. Новый тактильный механизм требовал уточнить массу орбит и баланс материалов. Поэтому полная ревизия выглядела естественной.

Каждый камень следовало взвесить на двух весах. Осмотреть поверхность под прямым и боковым светом. Проверить естественные трещины, отверстия, следы нагрева и повторной полировки. Затем дать слабый магический импульс и сравнить отклик с контрольным образцом.

Отец предложил изготовить контрольные образцы: один чистый, второй с обычной металлической пылью в поверхностной царапине. Так мы поймём, насколько чувствителен магический отклик и не принимаем ли след обработки за угрозу.

Чжао Синь слушал технический спор, не вмешиваясь. Потом спросил:

— Сколько времени займёт проверка?

— Если торопиться — день, — сказал я. — Если сделать правильно — два.

— У нас есть свободные два дня?

— Нет, — признался я. — Но безопасность превыше всего. Не думаю, что император предпочёл бы получить реликвию на пару дней раньше, но похоронить наследника.

— Осмотр проводим втроём, — сказал Лян. — Вы и я.

— Журнал ведёт мой отец, — предложил я. — Каждая строка получает три подписи.

Отец кивнул.

Мы также решили менять весовые чаши после каждой группы материалов. Металлическая пыль могла перейти с одного образца на другой и создать ложный отклик. Инструменты для алмаза, сапфира и рубинов раскладывались отдельно.

Со стороны подготовка напоминала лечение тяжёлой заразной болезни. В некотором смысле так и было. Только пациент стоил целое состояние и собирался однажды оказаться на груди наследника Поднебесной.

Сюй напомнил:

— Тан Лэй может знать, какой материал искали.

Я подумал о перепуганном подмастерье.

— Пока не спрашиваем. После моего разговора он и так напуган. Если за ним наблюдают, новый допрос выдаст его. Мальчик придёт сам, когда страх молчать станет сильнее страха говорить.

Мы убрали документы. Чжао Синь лично проверил окна и служебную дверь. Лян поставил новую красную печать рядом с синей. Отец расписался в журнале.

Я задержался у шкатулки.

Ремесло снова оказалось оружием. И обезвредить его можно было только ремеслом.

Проверку начали после первого утреннего сигнала.

Цяо получил распоряжение перевести всю бригаду к Саду Феникса и Печати. Официальная причина звучала убедительно: после изменения конструкции Звезды требовалось заново уточнить массу орбит и баланс материалов.

— А для этого нужно закрыть половину мастерской и выставить у двери гвардейца? — спросил Цяо через Сюя.

— После ночного гостя любой контроль проводится под охраной, — ответил я.

Цяо многозначительно посмотрел на красную и синюю печати кладовой и поклонился.

Мастера разошлись по своим участкам. Госпожа Чэнь занялась сезонными панелями Сада. Бао готовил новые крепления корпуса. Хань Шэн проверял тягу Феникса. Из-за ширмы доносились голоса, стук инструментов и скрип полировального круга. Обычная работа продолжалась в нескольких шагах от нас.

На проверочном столе лежала только белая ткань.

Отец принёс две пары весов. Одни русские, с тонкой платиновой стрелкой. Вторые принадлежали Императорским мастерским и имели бронзовые чаши. Лян поставил рядом три лампы: обычную, направленную и с пластинами, дающими поляризованный свет.

Сюй разложил чистые листы журнала.

— Я думал, записи ведёт Василий Фридрихович, — сказал он.

— Так и будет, — ответил отец. — Вы поможете с китайскими названиями и проследите, чтобы мы одинаково понимали формулировки.

Каждая строка должна была получить три подписи: мою, отца и Ляна.

Чжао Синь вошёл последним. Проверил окна, служебную дверь и людей в коридоре.

— Его императорское высочество уведомлён, — тихо сказал он. — Наследник приказал никому не вмешиваться в вашу работу и сообщить ему только подтверждённый результат.

— Разумно.

Мы проверили обе печати на шкатулке. Красный воск Ляна не имел трещин. Синий оттиск Фаберже сохранил тонкую линию по краю. Отец сделал отметку в журнале.

Лян достал свой ключ. Я — второй.

Замки открылись одновременно.

Шкатулку не стали ставить прямо на стол. Сначала отец проверил поверхность белой ткани липким валиком и снял с неё несколько тёмных ворсинок. Лян принёс деревянную решётку с отдельными ячейками. Каждая получила номер, совпадающий с закрытым списком Сюя.

— После осмотра камень возвращается только сюда, — сказал отец. — Не в общий футляр.

Лян проверил салфетки. Провёл одной по чистой стальной пластине, затем посмотрел под лампой. На ткани остался светлый след крахмала.

— Эти не годятся.

Пришлось принести другой свёрток, промытый без добавок. Весовые чаши протёрли спиртом и прогрели, чтобы остатки влаги не меняли массу лёгких образцов. Пинцеты разложили по цветным подставкам: красная для рубинов, синяя для сапфиров, белая для алмаза и так далее.

Перед тем как доставать камни, мы подготовили контрольные образцы. Первый — чистый кусочек горного хрусталя. На втором я сделал тонкую царапину и втёр обычную стальную пыль. Не мёртвый камень, не магический состав. Просто металл, который мог случайно остаться после инструмента.

Я положил чистый образец на белую ткань и направил слабый импульс. Хрусталь отозвался ровно. Свет прошёл сквозь него, не задержавшись.

Второй образец дал короткую рябь по краю царапины. Отклик был слабым, но заметным.

Мы отдельно договорились о словах. «Чистый» означало только отсутствие обнаруженного постороннего вещества. «Совпадает» — соответствие акту приёмки. «Безопасный» запрещалось писать до завершения всех этапов.

Лян достал из шкатулки маленький свёрток и положил перед нами. Внутри находился рубин старой огранки.

Рубин взвесили дважды.

Русские весы показали на две тысячных карата больше китайских. После проверки гирь разница сократилась до одной тысячной. В пределах допустимого. Отец записал оба значения.

Я осмотрел камень под прямым светом. Старая огранка была старинной, неглубокой, с широкими фасетами. На одной грани виднелась тонкая линия.

— Трещина, — сказал я.

Лян взял лупу. Повернул рубин к лампе и провёл тонкой иглой по поверхности.

— Не выходит наружу.

Под поляризованным светом вокруг линии появилось слабое напряжение. Я дал магический импульс. Камень ответил неровно.

Лян капнул на грань прозрачное масло. Линия исчезла почти полностью.

— Старая заполненная трещина, — сказал он. — Камень нагревали перед прежней огранкой.

Мы сравнили с сертификатом. Оценщик упоминал внутренний дефект у нижней фасеты. Место совпадало.

Отец пометил результат как естественный след обработки. Три подписи.

Второй рубин оказался чистым. Третий имел включение рутила, похожее на тонкую золотую иглу. Никакой металлической связи. Только обычная структура камня.

Чтобы убедиться, я повернул его на девяносто градусов и повторил импульс. Отзыв сместился вместе с кристаллической решёткой. Посторонний металлический носитель остался бы привязан к трещине или царапине. Рутил вёл себя как часть самого камня.

Следующим на проверку отправился синий сапфир.

Он весил больше рубинов и предназначался для элемента Воды. Цвет уходил от густого синего к почти прозрачному краю. Под прямым светом никаких вмешательств. Под боковым — две естественные зоны роста.

Я поднёс к камню стальную пластину и дал импульс. Сапфир ответил короткой дрожью.

В комнате стало тихо.

Я повторил. Отклик возник снова, на этот раз ближе к нижней части.

— Инструменты, — сказал Лян.

Мы заменили пинцет, салфетку и весовую чашу. Я вымыл руки, хотя камня не касался. Отец принёс чистую стальную пластину из запечатанного набора.

Третий импульс прошёл ровно.

Лян осмотрел старый пинцет. На внутренней стороне губки блестела почти невидимая точка.

— Пыль, — сказал он.

Я провёл контроль на чистом хрустале тем же инструментом. По краю появилась знакомая рябь. Обычная незаметная глазу металлическая стружка едва не превратила сапфир в улику.

После сапфира проверили фрагмент жёлтого алмаза.

Естественная трещина, где раньше находился состав, оставалась чистой. Лян изучал её дольше остальных. Я дал три импульса разной силы. Камень отвечал равномерно, без металлического хвоста.

— Всё в порядке, — сказал я.

Лян кивнул. На его лице впервые появилось что-то похожее на удовлетворение.

Потом пришла очередь зелёных пробных камней, жёлтого кварца и сапфиров низшего качества. Каждый получил номер. Каждый прошёл через две пары весов, три вида света и магическую проверку.

На жёлтом кварце обнаружили точку у отверстия, похожую на засохший состав. Я снял её стальной иглой. Под лупой оказалось обычное полировальное масло, смешанное с пылью самого кварца. Магического отклика не было.

К вечеру все основные материалы прошли первый осмотр. Ни одного подтверждённого следа мёртвого камня. Ни одного металлического носителя внутри трещины. Никаких признаков повторного нагрева после приёмки.

Отец подвёл линию под последней строкой.

— Первый проход завершён.

— Получается, все камни чисты? — спросил Чжао Синь.

Лян ответил прежде меня:

— Мы не нашли следов опасного загрязнения теми методами, которые применили.

Точная формулировка. Она не давала облегчения, зато не врала.

Я посмотрел на закрытые ячейки.

Иногда отсутствие находки означает, что опасности нет. Иногда — что ты ищешь не там.

Следующее утро я начал с изучения журнала.

Отец ещё проверял весы, Лян осматривал печати, а я перечитал вчерашние записи. Трещины, следы нагрева, магический отклик, реакция на металл. Мы искали вещество внутри камня.

Искали повторение истории с жёлтым алмазом.

Но ночной гость ничего не пытался очистить или внедрить при нас. Он открывал коробки. Возможно, ему нужен был не подходящий камень, а возможность заменить один другим.

— Нужно сравнить индивидуальные признаки, — сказал я. — Не с нынешними ведомостями, а с первоначальными актами приёмки.

Отец поднял взгляд.

— Рисунки включений?

— Расположение включений, старые фасеты, направление роста. Всё, что нельзя повторить в другом камне того же веса.

Лян выслушал перевод и сразу попросил свой архивный журнал.

Второй проход начался с сапфира.

На этот раз Сюй открыл сведения о происхождении, и перед каждым осмотром отец зачитывал первоначальное описание. Я не касался камня, пока Лян не находил указанные признаки самостоятельно. Потом мы менялись. Если оба показывали на одно и то же место, Василий ставил отметку о совпадении.

Такой порядок раздражал медлительностью, зато не позволял ошибиться.

На приёмном рисунке оценщик отметил две зоны роста и маленькое включение у нижней грани. Зоны совпали. Включение находилось на месте. Вес отличался на одну тысячную карата — после очистки поверхности это было объяснимо.

Рубины потребовали больше времени. Их приняли в старой огранке, а два уже успели частично переобработать для новой оправы. Пришлось восстанавливать прежнее положение фасет по рабочим рисункам. Каждый внутренний дефект совпал.

Фрагмент жёлтого алмаза сравнивали с фотографией камня до раскола. Направление естественной трещины, небольшая тёмная точка возле края и линия роста подтверждали происхождение.

Проблемы начались с пробным сапфиром из ячейки номер семь.

В акте приёмки на верхней поверхности значилась длинная царапина. На камне её не было.

— Полировали? — спросил я.

Отец и Сюй проверили журнал операций.

— Нет записей о полировке.

Лян принёс второй образец. На нём царапина находилась именно там, где указал оценщик для седьмого.

Мы сравнили вес и поняли, что номера перепутали ещё при приёмке. Седьмой камень записали как восьмой, а восьмой — как седьмой. Дурацкая ошибка, но явно не по злому умыслу.

К середине дня мы дошли до последних пробных минералов. Всё совпало настолько хорошо, насколько вообще могут совпадать вещи, которые прошли через десяток рук и несколько ведомств.

— Значит, партия безопасна, — сказал Чжао Синь.

— Нет, — возразил я. — Значит, сейчас в шкатулке находятся те камни, которые приняли. И мы всего лишь не нашли в них вредоносного состава. Это уже что-то, но меня всё равно гложут сомнения.

Лян поддержал меня. Проверка не исключала будущей подмены и не объясняла ночное проникновение.

Мы решили оставить материалы запечатанными до следующего утра, на которое была назначена третья проверка.

Отец собрал инструменты.

За ширмой мастера уже закончили работу и разошлись. В воздухе пахло лаком, горячим металлом и маслом.

Запах масла показался мне ярче обычного.

Я обошёл мастерскую. Лампы были погашены. Возле Сада Феникса оставалась одна дежурная лампа, защищённая стеклянным колпаком. Фитиль горел ровно. На полке неподалёку стояли закрытые сосуды с лаком.

— Что-то не так, Саша? — спросил отец.

— Пахнет нагретым маслом.

Лян проверил лампу, поднёс руку к полке и осмотрел пол.

— Здесь работали весь день…

Хань Шэн как раз проходил мимо с ящиком инструментов. Я спросил через Сюя, не проливали ли масло возле Сада. Молодой механик покачал головой и показал на дежурную лампу. Её заправлял слуга перед вечерним сигналом.

Слугу нашли у выхода. Он уверял, что налил обычную меру, вытер горловину и поставил сосуд обратно в шкаф. На его рукаве не было масляных пятен. Лян проверил уровень в лампе: чуть ниже половины, как и должно быть после нескольких часов горения.

Казалось бы, всё правильно, беспокоиться не о чем. Лампы в мастерской были надёжными. Да, это была дань старой традиции — по ночам во дворцовом комплексе зажигали именно масляные светильники — считалось, что их свет мягче и приятнее глазу в темноте. Но Двор беспокоился о безопасности, и эти масляные светильники были герметичными.

И всё же что-то не давало мне покоя. Даже когда мы вернулись в свои апартаменты, я то и дело вспоминал запах нагретого масла.

А ночью меня разбудил крик.

Едва разлепив глаза, я почувствовал запах гари. Во дворе уже били в тревожный гонг.

Я надел халат, сунул ноги в туфли и выскочил из комнаты. Отец появился одновременно со мной, застёгивая рубашку на ходу. В окнах хозяйственного крыла плясал оранжевый свет.

— Мастерские! — охнул он.

Позабыв обо всём, мы бросились туда.

Чжао Синь встретил нас у галереи. За ним гвардейцы тащили вёдра, песок и огнетушители, раскрывали противопожарные шкафы. Дым уже стелился под крышей.

— Горит помещение, где работали над артефактом для императрицы, — сообщил секретарь.

Внутри было жарко и темно от дыма. Пламя ползло по деревянной перегородке, горел стеллаж с красками. Несколько мастеров уже сбивали огонь мокрыми покрывалами.

У входа толпились люди. Одни несли воду, другие пытались вынести всё сразу и мешали проходу.

— Кто не тушит и не выносит — наружу! — приказал распорядитель.

Сюй ещё не добежал, но Цяо оказался рядом и повторил команду. Проход освободился.

Василий поставил двух мастеров у дверей: один принимал спасённые вещи, второй отмечал, откуда их вынесли. Даже пожар не отменял учёта. Иначе после тушения пришлось бы искать половину инструментов по всему дворцу.

Я почувствовал металл печных заслонок и потянулся к ним стихией земли. Две закрылись. Третью заклинило от жара. Я дёрнул сильнее, но остановился прежде, чем вырвать её вместе с рамой.

Бао увидел проблему и подполз к заслонке с длинными клещами. Я удерживал металл, снимая нагрузку с перекошенной петли. Литейщик ударил дважды. Заслонка встала в паз и перекрыла тягу печи.

Мы обменялись короткими кивками. Для благодарностей помещение было слишком дымным.

Призвав стихию ветра, я прижал дым к потолку и направил к открытому окну. Главное было не раздуть пламя.

Лян появился с другой стороны помещения. На нём была ночная одежда и мокрая ткань, обмотанная вокруг лица. Рядом Бао и Хань Шэн вытаскивали ящики с инструментами.

Госпожа Чэнь стояла возле стола Сада.

— Корпус! — крикнула она.

Сад находился под защитным колпаком, но пламя уже добралось до внешней ткани. Одна сторона деревянного основания тлела.

Я намочил покрывало и бросил на плечи.

Отец схватил меня за рукав.

— Только механизм. Не геройствуй из-за панелей.

До стола было пять шагов. Я сбил горящую ткань, ухватил металлический каркас Сада и поднял. Он оказался гораздо тяжелее, чем был в макете. И жёг руки.

Под основанием зацепилась проводка временного испытательного стенда. Я рванул её, но медная петля удержала корпус. Пришлось поставить Сад обратно в огонь, найти крепёж на ощупь и вывернуть его ножом. Перчатка начала тлеть.

Хань Шэн добрался до меня с другой стороны. Он понял проблему, перекусил тонкую проволоку клещами и подхватил каркас за холодный край.

Хань Шэн подбежал с другой стороны. Мы вынесли механизм к двери.

За спиной рухнул стеллаж.

Госпожа Чэнь рванулась обратно.

Я поймал её за плечи.

— Там панели! — крикнула она по-китайски. Смысл был понятен.

— Нет.

Она попыталась вырваться. Я развернул её к двери и почти вытолкнул наружу.

— Мастер важнее работы, — сказал я Сюю. — Скажите ей.

Бао закрыл металлическими листами проход к кладовой. Лян вывел людей из задымлённого угла. Один подмастерье лежал на полу, кашляя. Чжао Синь передал его лекарю.

Перегородку заливали, пока дерево не перестало шипеть. Пламя ещё держалось на стеллаже с лаками. Один сосуд лопнул, огонь вспыхнул выше.

Я перехватил воздух вокруг полки, не давая пламени получить новый приток. Бао сбил сосуд длинным металлическим крюком. Песок и пена накрыли разлив.

Через несколько минут огонь начал отступать, потом осталось только тление, дым и вода под ногами.

Гвардейцы проверили соседние помещения. Кладовая со Звездой не пострадала. Печати оставались целыми.

Сад лежал во дворе на мокрой ткани.

Белый эмалевый корпус почернел с одного края. Две эмалевые панели треснули. Несколько драгоценных деревьев рассыпались на отдельные ветви. Правое крыло Феникса выгнулось от жара.

Госпожа Чэнь опустилась рядом с разбитой весенней панелью и начала собирать осколки. Руки у неё дрожали, но не от страха — от желания определить, что ещё можно спасти. Лян забрал у неё самый горячий кусок металлическими щипцами.

— Сначала лекарь, — сказал он.

На запястье эмальера краснел ожог. Она только сейчас его заметила.

Недели работы лежали на мокром камне среди золы и осколков эмали. Но главное — все остались живы.

На рассвете мастерская пахла мокрой золой.

Лекари увели троих подмастерьев с ожогами. Ещё несколько человек надышались дымом. Погибших не было.

Официальную версию объявили быстро: взорвалась масляная лампа. Первый крик поднял слуга, заметивший дым из коридора. Дверь была заперта, окно закрыто изнутри. Всё выглядело как несчастный случай.

Я стоял на месте начала пожара вместе с Ляном. Пол уже успели отмыть, но на дереве оставалась чёрная полоса.

— Лампа должна была стоять здесь, — сказал Сюй, показывая на металлический круг.

Круг находился в двух шагах от первого обгоревшего участка.

— При падении масло могло растечься, — предположил Чжао Синь.

— Могло, — согласился я. — Только фитиль погасили после вечернего сигнала. Я сам это видел. Кроме того, что заставило неубиваемый светильник упасть и разбиться?

Лян опустился на колено и осмотрел ящик с песком. Его отодвинули к стене. Обычно он стоял возле лампы.

— Кто его переместил?

Никто не ответил.

Цяо поднял вечерний лист закрытия мастерской. В нём значилось, что ящик с песком находился на штатном месте. Под записью стояла подпись дежурного. Человек либо солгал, либо песок отодвинули после проверки.

Чжао Синь приказал найти дежурного и слугу, заправлявшего лампу.

Мы вернулись к Саду.

Отец уже разобрал внешний корпус. Металлический каркас уцелел. Три кулачка не деформировались. Главная пружина потеряла упругость лишь на последнем витке — его можно заменить. Тяга головы Феникса двигалась свободно.

— Основа жива, — сказал Василий.

— Но корпус — нет, — отозвалась госпожа Чэнь.

Перед ней лежали две разбитые панели. Весенняя раскололась на четыре части, зимняя покрылась сетью трещин. Осенняя сохранилась. Летняя потеряла несколько участков эмали.

Госпожа Чэнь взяла кусочек белой пластины и посмотрела на свет.

— Повторный обжиг не выдержит, — перевёл Сюй.

— Значит, делаем новые.

Она ответила быстро. Сюй едва успевал переводить.

— Госпожа Чэнь предлагает не повторять прежнюю конструкцию. Сделать основу панелей из золотой филиграни, а китайскую перегородчатую эмаль нанести отдельными вставками. Тогда каждую часть можно обжигать отдельно и собирать после. Это быстрее и безопаснее.

Мы уже обсуждали подобное сочетание, но не решались использовать его на больших панелях. Теперь огонь решил вопрос за нас. Иногда технический прогресс требует катастрофы.

Бао осмотрел крыло Феникса. Показал трещину у основания и провёл пальцем вдоль изгиба.

— Он изготовит новую раму до завтра, — перевёл Сюй. — Старую нельзя выправить: металл потерял прочность.

Хань Шэн уже разбирал тяги. На его ладони появился свежий ожог, перевязанный белой тканью.

— А ты идёшь к лекарю, — сказал я.

Он отрицательно качнул головой.

— Сначала лекарь. Потом тяги.

Хань Шэн посмотрел на Ляна. Старший мастер повторил распоряжение. Молодой механик подчинился, хотя выражение лица показывало, что он бы с гораздо большим удовольствием остался в мастерской.

Лян собрал мастеров возле центрального стола.

Он отменил два менее важных дворцовых заказа. Перевёл к Саду ещё двух лучших эмальеров и одного механика. Нам отдали светлый участок у восточного окна, где было удобнее собирать филигранные панели. Никто не спорил о том, чья техника должна считаться главной.

Отец разделил восстановление артефакта на операции.

— Бао делает раму крыла и крепления. Хань Шэн после лекаря проверяет механизм. Госпожа Чэнь готовит цветные вставки. Мы с Александром рассчитываем филигранную основу и меняем виток пружины. Все изменения записываем в общий журнал.

— А сроки? — спросил Цяо.

Отец посмотрел на повреждённый корпус.

— Если работать прежней бригадой — десять дней. С дополнительными эмальерами и готовыми расчётами — минимум семь.

Новые панели решили разделить на съёмные сегменты. Если один обжиг окажется неудачным, не придётся переделывать весь сезон. Госпожа Чэнь превратила линии соединения в ветви и дорожки сада.

Сюй переводил. Цяо уже раздавал листы и номера. Хаос наконец-то начал упорядочиваться.

Когда люди разошлись, Лян остался возле обгоревшего корпуса.

— Я опасался, что иностранцы унизят Императорские мастерские, — сказал он через Сюя. — Что вы получите славу, а наши мастера станут руками для ваших идей.

— А теперь?

— Теперь я опасаюсь, что мы не сумели защитить работу, которую делали вместе.

Он произнёс это спокойно. Но его рука стиснула почерневший край корпуса так, словно повреждение находилось на собственном сердце.

— Значит, будем восстанавливать вместе, — сказал я. — Не русские и не китайцы. Мастера. Одна бригада.

Сюй перевёл, и Лян коротко поклонился. Не гостю и не сопернику. Коллеге.

Мы начали с весенней панели.

Я натянул первую золотую проволоку по рисунку ветви. Госпожа Чэнь положила рядом зелёную эмалевую вставку и указала, где изменить изгиб. Бао принёс размер будущего крепления. Отец проверил допуск.

Никто не обсуждал, чья школа важнее. Огонь сделал то, чего не добились приказы, регламенты и церемонии.

Впервые мы по-настоящему работали как единое целое.

После пожара мы трое суток возвращались к себе затемно. В мастерской меняли пружину Сада, собирали новые филигранные панели и одновременно заканчивали Печать. Даже дворцовые слуги перестали спрашивать, когда подавать ужин. Просто оставляли еду под крышками и утром забирали посуду. Иногда пустую.

В тот вечер нас выгнали из мастерской сами китайцы.

Госпожа Чэнь заявила, что последняя партия эмалевых вставок может остывать и без высочайшего надзора. Лян это подтвердил. Бао встал у двери, скрестил руки и выразительно посмотрел на меня.

Я вернулся в апартаменты до второго вечернего сигнала, вымыл руки и обнаружил, что мне нечего делать.

Состояние непривычное и потому подозрительное.

Отец занял кресло у окна с журналом. Сюй ушёл согласовывать завтрашнюю аудиенцию. На низком столике стоял чайник, возле него лежала тарелка с рисовыми пирожками. Я съел один, не почувствовав вкуса, и уже собирался проверить расчёт нижнего подшипника в четвёртый раз, когда экран связи подал сигнал.

Отец поднял голову.

— Тебя.

Он хитро подмигнул мне, встал, взял чайник и ушёл в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь.

Я принял вызов.

Экран мигнул. По серому полю прошли полосы, изображение собралось из крупных квадратов. Сначала появилась часть стены, затем книжный шкаф, край зелёной портьеры и, наконец, Алла.

Она сидела в глубоком кресле. Волосы были собраны на затылке, несколько прядей выбились у виска. На ней было простое тёмное платье без украшений. Я отметил это раньше, чем успел поздороваться.

Профессиональная деформация. Обычный мужчина смотрит на женщину. Ювелир сначала проверяет, не надела ли она чужую работу.

— Привет, Саша, — сказала Алла.

— Привет.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. За время разлуки мы связывались раз десять. Несколько звонков, но в основном обменивались сообщениями и фотографиями.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала Алла.

— Спасибо. Я тоже рад тебя видеть.

Связь задержала её смех на долю секунды. Звук пришёл позже улыбки, и от этого гигантское расстояние вдруг стало ощутимо почти физически.

Алла коснулась пальцами чашки, которую держала в руках.

— Как тот пожар?

— Все живы. Трое подмастерьев получили ожоги, ещё несколько надышались дымом. Их уже отпустили от лекарей. Сад пострадал, но механизм спасли. Сейчас переделываем панели.

— А ты как?

— Только пустяковый ожог.

Она посмотрела на мои руки. Я положил ладони на стол. На правой оставалось красное пятно возле большого пальца. Ожог был мелким и уже почти не болел.

Алла молча смотрела ещё пару секунд. Потом кивнула. Не потому, что перестала беспокоиться. Просто поняла, что дополнительный допрос не заставит кожу заживать быстрее.

— У тебя всё хорошо? — спросил я.

— Да. Дом стоит, балы и приёмы по расписанию. Мне уже осточертело торчать в Неаполе, но матушка, кажется, не собирается выдвигаться в Петербург до самого Рождества…

Я едва заметно улыбнулся. Значит, графиня держит слово.

— Зато там шикарные пейзажи, старые узкие улочки…

— Ага, а ещё действующий вулкан и постоянные перепады высоты, — проворчала девушка. — Везувий пока вроде не собирается просыпаться, а вот постоянная ходьба по лестницам меня, признаюсь, утомила. Один плюс — можно не делать упражнения на ноги в спортзале.

Тут я не выдержал и улыбнулся шире. Алла даже ворчала очаровательно.

Мы говорили обо всём — о погоде в Неаполе, о китайской кухне, о работе и книгах. Словом, самый обычный разговор.

Именно поэтому он был нужен.

Потом темы закончились. Не на самом деле — мы могли ещё час обсуждать цены, погоду и родственников. Просто оба поняли, что говорим не о том.

Алла отвела взгляд к окну.

— Здесь уже холодно по вечерам.

— Здесь тоже. В каменных павильонах уже включают отопление.

— Сколько тебе осталось?

— Если ничего больше не загорится, не взорвётся и не окажется частью дворцового заговора — несколько недель.

Она провела пальцем по краю чашки. Я посмотрел на её руку. На безымянном пальце ничего не было.

Мы пока ничего друг другу не обещали вслух. Только говорили о возвращении так, словно после него обязательно должно начаться что-то ещё. Иногда самые важные договоры существуют без подписей.

— Я вернусь, — сказал я.

— Знаю.

Алла посмотрела прямо в экран.

— Я не люблю обещаний, которые дают только потому, что так принято.

— Я помню.

— И не собираюсь требовать от тебя клятв. Но да. Я жду.

Мы ещё немного помолчали. На этот раз молчание не мешало. Я видел знакомую комнату за её спиной, тень от лампы на стене. Алла была далеко, но оставалась частью моей жизни.

— Береги себя, — сказала она.

— И ты.

— Я не работаю во дворце, где в алмазы вкладывают смерть, а мастерские горят по ночам.

— Каждый развлекается, как хочет.

— Саша!

— Буду осторожен.

Она кивнула, и экран погас.

Я остался сидеть перед собственным отражением. Потом взял чайник. Чай успел остыть, но выливать его не стал.

Из соседней комнаты вышел отец.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да.

Он посмотрел на меня, на пустой экран и на чашку, которую я держал обеими руками.

— Тогда завтра закончим Печать. Скоро демонстрация артефакта императору.

К приватной демонстрации мы готовились даже тщательнее, чем к публичной.

На церемонии внимание рассеивается между одеждой, речами, музыкой и порядком поклонов. В тихой комнате заказчик смотрит только на вещь. Спрятать неточность за плясками с барабанами не получится.

Печать перенесли в Малый нефритовый кабинет. Название обещало помещение скромных размеров. По дворцовым меркам оно таким и было: всего две комнаты, резная галерея и отдельный двор с соснами.

Гвардейцы проверили футляр, инструменты и наши рукава. После пожара их усердие выросло. Один молодой страж дважды осмотрел заводной ключ.

В кабинете стоял круглый стол из тёмного дерева. За ним — низкое кресло государя и два более простых места. На стене висел свиток с одной чёрной линией. Она начиналась тонко, расширялась в середине и исчезала, не доходя до края бумаги.

Печать поставили в центр стола. Направление света пришлось менять. Из окна он падал сбоку и заставлял хрусталь бликовать, скрывая дракона. Чжао Синь разрешил переставить две лампы, но запретил двигать государев стол.

Мы развернули корпус примерно на семь градусов. Теперь передняя дуга белого золота принимала свет, а дракон оставался видимым через хрусталь.

Лян заметил, что сапфир в нижней точке уходит в тень. Госпожа Чэнь на демонстрацию не допускалась, но передала маленький белый экран из шёлка. Его поставили за левой лампой. Отражённый свет лёг под основание и подсветил Воду.

— Хорошо, — сказал отец.

Я завёл механизм на один цикл. Сферы прошли путь без рывков. Дракон остался неподвижен.

Мы закрыли нижнюю панель. Лян протёр хрусталь чистой тканью. Я проверил золотого дракона через увеличительное стекло. На правом роге заметил тёмную точку и почувствовал, как внутри всё сжалось.

Пожар. Масло. Мёртвая пыль?

Я остановил себя прежде, чем приказал вскрывать корпус. Точка лежала на поверхности. Обычная ворсинка от ткани. Я снял её мягкой кистью.

Наконец, мы убрали инструменты, и на столе осталась только Печать. Из соседнего зала донеслись шаги.

Чжао Синь выпрямился. Лян поправил пояс. Сюй занял место у стены.

Двери открылись.

Государь вошёл без обычной свиты. За ним следовали наследный принц и двое гвардейцев, оставшихся у порога. Император выглядел уставшим после совета. На его лице ещё сохранялось выражение смеси скуки и разочарования.

Мы поклонились, а государь тем временем остановился перед столом.

Несколько секунд он ничего не говорил.

— Значит, вы всё-таки закончили её, — произнёс он.

— Да, Ваше императорское величество, — ответил отец.

— Показывайте.

Отец передал мне заводной ключ.

По первоначальному порядку демонстрировать Печать должен был Василий как глава Дома Фаберже. Но механизм менялся вместе с моим пониманием замысла, и отец ещё утром решил, что объяснять его буду я.

Я вставил ключ в скрытое отверстие основания и сделал три оборота.

— Ваше Величество, механизм рассчитан на десять полных циклов. Сегодня мы покажем один.

— Почему только один?

— Потому что смысл не меняется от количества повторений. А ваше время дороже любого артефакта.

Наследник едва заметно опустил взгляд. Возможно, скрывал улыбку.

Государь посмотрел на меня дольше положенного.

— Хорошо. Начинайте.

Я нажал на маленькую пластину у основания, и механизм пришёл в движение.

Сначала перед драконом появилась сфера из хуанхуали. Тёмные волокна древесины сходились к центру, напоминая годовые кольца и молодые ветви одновременно. Сфера поднялась по орбите и ушла вправо.

Её место занял рубин.

На белом золоте вспыхнул красный отсвет. Огонь двигался быстрее только на первый взгляд — передаточное отношение оставалось тем же, но меньшая дуга и цвет создавали ощущение ускорения.

За рубином вышел изумруд, следом поднялся жёлтый алмаз. После очистки и разделения он представлял Воздух. Свет проходил через него свободно, и на мгновение сфера казалась легче собственной оправы.

Потом свет прошёл по корпусу.

Белое золото и платина приняли отблеск алмаза и передали его дальше. Металл не двигался отдельной сферой и не входил в пятёрку материалов. Он существовал во всех креплениях, осях и дугах. Соединял пять сил, оставаясь между ними.

Последним появился сапфир.

Отражённый свет вошёл в прозрачный край, и внутри проступил глубокий синий цвет. Вода опустилась к основанию. Следом из тени снова поднялась тёплая сфера хуанхуали.

Цикл замкнулся.

В центре всё это время оставался золотой дракон. Император не сводил с него глаз.

Механизм продолжал работать, но в комнате было так тихо, что я слышал едва заметное движение регулятора.

— В первом эскизе дракон держал жемчужину, — напомнил государь.

— Да, Ваше императорское величество.

— И управлял сферами.

— Так мы понимали равновесие вначале.

— А теперь?

Я посмотрел на Печать.

— Теперь дракон не заставляет мир двигаться. Он остаётся центром, относительно которого движение приобретает порядок. Перед ним проходят силы природы, он держит их орбиты, но не занимает чужого места. Ни одна сила не остаётся перед драконом дольше положенного и ни одна не исчезает навсегда.

Государь коснулся пальцем края стола, но не самой вещи.

— А если одна сфера остановится?

— Остановится весь механизм.

— Значит, порядок всё равно зависит от каждой части.

— Да. Центр сохраняет равновесие, но не может заменить собой мир.

Ответ вышел опасным. При другом настроении его можно было счесть рассуждением о государстве, дворе и пределах императорской власти. Именно поэтому я говорил о механизме и смотрел на шестерни, а не на наследника.

Государь молчал.

Сапфир завершил дугу. Хуанхуали вернулось в исходную точку. Регулятор мягко остановил механизм.

Император протянул руку.

Я хотел предупредить о хрустале, но промолчал. Государь провёл пальцами по холодной поверхности корпуса, затем повернул Печать к свету. Золотой дракон оказался точно напротив него.

— Когда я был наследником, — сказал он, — мой наставник велел мне каждое утро переставлять пять камней на столе. Я считал это бессмысленным упражнением. Старался найти правильный порядок и оставить их в нём навсегда.

Наследный принц поднял взгляд.

— Наставник каждый вечер менял их местами, — продолжил государь. — Иногда убирал один, иногда добавлял шестой. Я сердился. Мне казалось, что он мешает решить задачу.

Император снова посмотрел на дракона.

— Через год он сказал: правитель, который однажды нашёл равновесие и решил больше его не искать, уже начал его терять.

В комнате никто не шевельнулся.

Я вдруг понял, что Печать попала не только в тематику заказа. Она стала отголоском воспоминания. Такое нельзя рассчитать ни по чертежу, ни по весу материалов. Мастер может лишь создать вещь и надеяться, что заказчик увидит в ней больше, чем было вложено.

Государь попросил снова завести механизм. На этот раз он сам нажал пластину.

Сферы двинулись, император наблюдал полный цикл молча. В конце он задержал руку возле дракона и сказал:

— Эта вещь останется в моём кабинете.

Не в сокровищнице, не в парадном зале.

В кабинете!

Для мастера это было лучшей похвалой. Украшением восхищаются несколько раз. Вещью, стоящей рядом с человеком каждый день, живут.

— Дом Фаберже выполнил первую часть заказа, — продолжил государь. — Старший мастер Лян, Императорские мастерские разделят с русскими мастерами мою благодарность.

Лян поклонился глубже.

— Однако два артефакта ещё не завершены, и я жду от вас новостей об их готовности.

Император ещё раз взглянул на Печать. На его лице не было улыбки, но усталость после совета исчезла. Он выглядел спокойнее.

— Хорошая работа, господа Фаберже.

Государь вышел. Наследник задержался у двери.

— Гармония требует постоянной корректировки, — тихо сказал он по-русски.

Я вспомнил наш разговор в астрономической башне.

— Ваша Звезда это покажет, — ответил я.

Он ушёл следом за отцом.

Чжао Синь распорядился оставить Печать в кабинете государя. Двое гвардейцев заняли места у дверей. Лян сделал последнюю запись в журнале передачи.

Первая реликвия была закончена и принята.

Мы с отцом вышли во двор последними.

Лян и пара мастеров остались внутри оформлять акт. Чжао Синь отправился за дополнительной печатью — бюрократия брала своё.

Темнело нынче рано, и над соснами висел тонкий серп луны. После тёплого кабинета воздух казался холодным. В галерее горели фонари, но во дворе было почти темно.

Отец остановился у каменной балюстрады.

— Ну вот, — сказал он. — Первая настоящая победа.

Мы помолчали.

За последние недели мы спорили о каждой важной детали Печати. О размере сфер, форме орбит, толщине корпуса и неподвижном драконе. Несколько раз отец оказывался прав. Несколько раз — я. Не обошлось и без китайцев. Но главное — мы завершили этот сложный заказ.

— Хорошо вышло, — сказал Василий.

— Императору понравилось.

— Я не об императоре.

Я посмотрел на него.

Отец стоял, положив руки на каменный парапет. На правом рукаве оставалось тёмное пятно от графита. Перед аудиенцией он сменил халат, но всё равно успел где-то испачкаться.

— Мне тоже нравится, — сказал я.

— Первый вариант был хуже.

— Знаю. Мы слишком торопились вначале.

Тихая победа оказалась именно такой. Без музыки, шампанского и толпы родственников. В чужом дворце, под китайской луной, рядом с отцом. За стеной работал механизм, который мы сначала не умели придумать правильно.

Мне хотелось, чтобы дома его увидели мать, Лена и Денис. Чтобы Алла встала перед столом и проследила взглядом за сферами. Я уже представлял, как объясню ей, почему дракон не двигается.

Отец положил ладонь мне на плечо.

— Я рад, что мы приехали вместе, — сказал он.

— Я тоже.

Из кабинета вышел Сюй с папкой документов, и мы с отцом одновременно обернулись.

— Акт передачи готов, — сказал китаец. — Чжао Синь просит вас завтра поставить подписи под дворцовой копией.

— Сегодняшних трёх недостаточно? — спросил я.

— Сегодня вы подтвердили передачу механизма. Завтра подтвердите, что подтверждение принято.

— Теперь я понимаю, почему китайская империя существует так долго. Ей некогда разваливаться: она оформляет предыдущие решения.

Сюй улыбнулся.

Мы направились к апартаментам. Прошли две галереи и внутренний двор. Возле резных ворот нас ждал человек в европейском пальто.

Он стоял спиной к фонарю, поэтому лицо я увидел не сразу. Потом незнакомец повернулся.

— Добрый вечер, господа Фаберже.

Я удивлённо уставился на гостя, узнав голос. Никольский!

Сюй, однако же, не выказал удивления. Лишь посмотрел на двух гвардейцев у дальнего входа. Те отвернулись так старательно, словно получили приказ ничего не замечать.

— Вы нашли необычный способ взять интервью, — сказал я.

— Обстоятельства требуют настойчивости.

— Мы на территории Запретного города.

— Я в курсе.

Никольский говорил спокойно и сухо. В книжной лавке он изображал любопытного корреспондента даже во время разговора о покушении. Сейчас маски были сброшены.

— Пять минут, — сказал Сюй. — В боковом павильоне.

Он открыл неприметную дверь в стене. За ней находилась маленькая комната для дежурных слуг: стол, четыре табурета, потухшая жаровня. Окна выходили в пустой двор.

Никольский вошёл первым. Сюй остался снаружи. Отец закрыл дверь.

— Что случилось? — спросил я.

Никольский не стал тратить время:

— Мы получили подтверждение о готовящемся покушении на императорскую семью. Именно поэтому я здесь.

В маленьком павильоне и без того было прохладно, но у меня мороз пробежал по коже.

Отец отодвинул один из табуретов и сел. Я остался стоять у стола. Никольский снял перчатки, достал из внутреннего кармана сложенный лист, но передавать его нам не торопился.

— Когда? — спросил я.

— Праздник середины зимы.

До него оставалось меньше месяца.

— Насколько подтверждение надёжное?

— Настолько, что я вошёл ради него в Запретный город и раскрыл свою легенду. Важно, что государь, императрица, наследник и младшие члены семьи соберутся в одном павильоне. — Никольский поднял на меня глаза. — Насколько мне известно, именно к этому празднику вы должны успеть закончить все три артефакта.

Мы с отцом переглянулись.

— Да, и император хотел продемонстрировать их придворным.

Никольский кивнул своим мыслям.

— Значит, заговорщики могут снова попытаться воспользоваться ситуацией. Вы должны быть начеку.

«Печать Срединного Пути» уже стояла в кабинете императора. «Сад Феникса» после пожара собирали заново для императрицы. «Звезда Наследника» оставалась в мастерской и пока существовала в виде центрального блока, пяти орбит и нескольких десятков деталей.

Три вещи. Три будущих владельца. Одна церемония.

— Первую попытку мы сорвали, — сказал я. — Состав из жёлтого алмаза удалён. Все камни проверены.

— Я помню, — отозвался Никольский.

— Тогда зачем им продолжать бить в то же место?

— Я не утверждаю, что удар придётся именно в артефакты. Но вас снова могут попытаться подставить. Возможно, ради этого и устроили пожар.

Он не пытался убедить нас, будто знает больше. Никаких имён, предметов или места удара. Только день, в который следовало ждать неприятностей. Для следствия этого было мало. Для заговора — вполне достаточно.

— Подготовка началась до нашего приезда, — сказал я. — Значит, Фаберже могут вообще не иметь к ней отношения.

— Могут.

— Но вы всё равно пришли к нам, — вмешался Василий.

— Потому что вы уже один раз нашли орудие покушения там, где остальные видели драгоценный камень. И потому что сейчас находитесь внутри дворца, куда я получаю доступ с большим трудом.

— Значит, конкретного поручения нет?

— Есть. Не геройствуйте и смотрите по сторонам.

За дверью негромко кашлянул Сюй. Наши пять минут закончились.

Никольский надел перчатки.

— Наследник уже получил сведения. Пока что не меняйте порядок охраны и не останавливайте работу. Любая резкая перемена покажет заговорщикам, что они раскрыты.

Он открыл дверь. Сюй стоял в галерее, держа папку с актом передачи Печати. Двое гвардейцев по-прежнему смотрели в противоположную сторону.

Никольский исчез за боковыми воротами.

Мы вернулись в апартаменты молча. Уже у двери отец спросил:

— С чего начнём?

Проверить весь дворец мы не могли. Проверить все способы покушения — тем более. Но одна незакрытая история у нас оставалась.

Тан Лэй передал первую записку. Потом испугался собственного поступка сильнее, чем возможного наказания, а после старался не привлекать к себе внимания. В последние дни он занимался ведомостями материалов для «Звезды» и несколько раз откладывал окончательную сверку.

— С Тан Лэя, — ответил я. — Утром.

— С Ляном?

— И с Сюем. Он нужен как переводчик. И больше пока никого.

Я кивнул.

Тан Лэй уже однажды рискнул предупредить нас. Если войти к нему с шестью гвардейцами, он решит, что ему всё равно конец, и может сотворить какую-нибудь глупость.

Мне требовалось заставить его бояться молчания сильнее, чем разговора.

Тан Лэя вызвали после третьего утреннего сигнала.

Мы заняли небольшую комнату возле архива Императорских мастерских. Здесь обычно проверяли ведомости и разбирали споры о материалах. Стол, пять стульев, закрытый шкаф и решётчатое окно под самым потолком. Бежать неудобно. Но и лишних ушей не было.

Официальной причиной разговора была окончательная сверка партии для «Звезды».

Лян сидел во главе стола. Перед ним лежали ведомости. Отец занял место справа. Сюй — у двери. Я остался стоять возле шкафа.

Тан Лэй вошёл с деревянной папкой-планшеткой в руках и поклонился. На его указательном пальце белела свежая повязка. Старый ожог у ногтя почти зажил, зато рядом появился порез.

— Старший мастер велел принести документы по камням, — перевёл Сюй.

— Положи на стол, — указал я.

Тан Лэй послушался.

Лян открыл папку. Внутри находились акты приёмки, записи о взвешивании и список будущих оправ. Всё аккуратно и подробно описано.

— Почему окончательная сверка не завершена? — спросил Лян.

Тан Лэй ответил, не поднимая глаз. Перепутаны два номера. Требуется подпись кладовщика. Один из камней временно выдали оценщику.

— Какой?

— Пробный сапфир.

— Я спрашивал о партии для «Звезды».

Подмастерье замолчал.

Лян перевернул страницу. Возле изумруда стояли две подписи из трёх.

— Кабошон изумруда для стихии не прошёл окончательную сверку, — сказал я.

Тан Лэй едва заметно дёрнулся, но я это отметил.

— Камень проверен, — ответил он через Сюя. — Не хватает только записи.

— Где он?

— В запечатанном футляре в хранилище…

— Каком именно?

Тан Лэй назвал номер ячейки.

— Этот футляр пуст со вчерашнего дня, — сказал я.

Я не знал, пуст ли он. Но Тан Лэй знал.

Подмастерье поднял голову всего на мгновение и быстро опустил снова.

— Возможно, камень перенесли.

— Кто?

— Кладовщик.

— Кладовщик вчера почти весь день давал показания по пожару.

Это уже было правдой.

Тан Лэй сжал пальцы. Деревянная папка тихо скрипнула под его рукой.

— Давай попробуем иначе, — сказал я. — Ты передал мне записку перед церемонией разделения.

Сюй перевёл, и Тан Лэй снова побледнел.

— Я не понимаю, о чём говорит господин.

— Понимаешь. Ты столкнулся со мной в галерее и вложил бумагу мне в руку. И эта записка спасла наследника.

Лян не сводил взгляда с подмастерья. Его лицо оставалось неподвижным, только сжимавшие край столешницы пальцы побелели.

Я продолжил:

— Ты знал о составе внутри жёлтого алмаза раньше, чем его нашли. После пожара ты дважды пытался получить доступ к футлярам «Звезды» под предлогом сверки. А теперь не можешь закончить одну строку в журнале.

Тан Лэй быстро заговорил. Он не открывал дверь. Он не прикасался к камням без приказа. После пожара документы перепутали. В мастерской работало много людей.

Сюй переводил спокойно, слово за словом.

— Возле дома твоей матери видели некоего господина Ли в сопровождении нескольких неприятных типов, — сказал я, придумав имя на ходу. — Полагаю, он тоже как-то связан с этой историей.

Имя я выбрал наугад, но Тан Лэй замолчал и вжался в стул.

Попал.

— Ты боишься не наказания, — сказал я, глядя парню в глаза. — Ты боишься, что мы арестуем тебя раньше, чем они убедятся, что приказ выполнен. Тогда твоя семья пострадает, верно?

Подмастерье закрыл глаза. Несколько секунд в комнате слышалось только дыхание людей и шелест бумаги под рукой Ляна.

Потом Тан Лэй опустился на колени. Лян резко что-то сказал.

— Старший мастер велит ему сесть на стул, — перевёл Сюй.

— Пусть останется там, где ему удобно, — отрезал я. — Лишь бы, наконец, заговорил.

Подмастерье всё же сел на самый край стула.

— Мне… Мне дали новый камень. Изумруд, — тихо сказал он. — Я должен был подменить его, но… Не успел.

Не успел? Или намеренно тянул время?

Теперь голос дрожал так сильно, что перевод почти не требовался.

— Где он? — спросил я.

— Я… я его спрятал.

Я сел напротив Тан Лэя.

— Кто тебе его дал и приказал подменить?

— Господин Жоу.

Тан Лэй рассказал по порядку. Он по глупости проиграл деньги и занял у человека, связанного с дворцовыми поставщиками. Сначала долг предложили отработать мелкими услугами: передать список, уточнить время смены, вынести копию ведомости. Потом посредник узнал, что Тан Лэй служит в Императорских мастерских.

Требования изменились.

Тан Лэй сообщал график работ. Однажды оставил служебную дверь незапертой. Передал, какие материалы выбраны для трёх артефактов и когда их будут делить. Про состав в жёлтом алмазе узнал из разговора господина Жоу с неизвестным мастером. Тогда и написал предупреждение.

— Почему ты не пришёл к старшему мастеру Ляну? — спросил я.

Тан Лэй опустил взгляд.

— Мне показали платок сестры. Сказали, что в следующий раз принесут палец.

Сюй перевёл тише обычного.

— Изумруд мне дали шесть дней назад. Велели заменить настоящий до окончательной сборки, но после всех проверок. Я спрятал его и тянул время. Говорил, что не хватает подписей, что мастер меняет оправу. Вчера Жоу передал последнее предупреждение.

— Какое?

— Если к завтрашнему вечеру Земля не займёт место, моя мать умрёт первой.

Лян задал короткий вопрос.

— Где настоящий изумруд? — перевёл Сюй.

— В запечатанной ячейке. Его я не трогал.

Хоть одна хорошая новость. В нашем положении хорошей считалась новость о том, что опасный камень пока просто спрятан.

— Ты покажешь тайник, — сказал я. — Потом расскажешь всё ещё раз людям наследника.

Тан Лэй вцепился в край стула.

— Моей семье конец.

— Нет, если мы сделаем всё правильно.

— Вы не знаете этих людей…

— Зато они пока не знают, что ты заговорил.

Я повернулся к Сюю.

— Немедленно сообщите принцу о том, что мы выяснили. Тан Лэю и его семье срочно нужна защита.

Тан Лэй впервые посмотрел на меня не со страхом, а с сомнением. Какой-никакой, а прогресс.

Помещение для отжига после пожара почти не использовали.

Стены покрывала серая копоть, у дальней печи стояли ящики с разбитыми формами. Тан Лэй показал на третий. На крышке действительно шла красная черта — знак брака.

Лян велел всем остановиться.

Мы проверили пол, стены и сам ящик на магические следы. Никаких ловушек. Только обычная пыль, железо и остатки обожжённой глины.

Тан Лэй вынул две сломанные формы. Под ними находилась плоская бронзовая коробка.

— Не трогай, — сказал я.

Он отдёрнул руку.

Лян надел тонкие перчатки и щипцами перенёс коробку на металл. Замка не было. Крышку удерживали две медные скобы.

Я провёл над ней слабым импульсом Земли.

Внутри ответил камень. Рядом шёл второй, более короткий отклик — металлический.

— Он там, — сказал я.

Лян снял скобы. Отец поднял крышку длинной иглой.

В коробке лежал зелёный камень, завёрнутый в промасленную бумагу.

Изумруд выглядел безупречно.

Масса, размеры, рисунок огранки — всё соответствовало нашей ведомости. Даже светлое включение у нижней грани повторяло «перо» настоящего камня. Чуть темнее возле основания, но это место должна была закрыть оправа.

— Хорошая работа, — сказал отец.

— Слишком хорошая.

Под обычным светом я не видел следов вмешательства. Под поляризованным внутри проступила тонкая трещина. Она проходила от нижней фасеты к центру и заканчивалась возле светлого включения.

Я направил самый слабый магический импульс.

Изумруд отозвался ровно. Через мгновение внутри возникло запаздывающее колебание. Металлический носитель принимал часть силы и возвращал её уже изменённой.

— Не как в алмазе, — сказал Лян после проверки.

— В алмазе состав тянулся к живой энергии сразу. Здесь он словно чего-то ждёт.

Отец сверился с картой потоков настоящего изумруда.

— После установки трещина окажется возле внутренней лапки оправы.

— Значит, через неё можно подключиться к орбите и воздействовать на основу артефакта.

Тан Лэй стоял у двери между двумя людьми Сюя.

— Какие инструкции ты получил? — спросил я.

Он ответил не сразу.

Сначала заменить настоящий камень. Потом закрыть оправу, но не проводить окончательную настройку.

— И всё?

— Нет. Следующей ночью я должен оставить доступ к артефакту. Не знаю, зачем.

Это показалось мне странным. Выходит, сам камень был только заготовкой? Или этот изумруд — только часть заговора?

Лян предложил уничтожить изумруд немедленно. Сюй перевёл его слова без изменений, но по голосу старшего мастера перевод не требовался.

— Нет, — сказал отец. — Это доказательство. И нитка к заговорщикам.

— В настоящий артефакт я его не поставлю, — сказал я. — Даже временно. Но можно обезвредить начинку и сохранить оболочку, как мы сделали в прошлый раз.

В этот момент дверь помещения распахнулась. Мы с отцом и Ляном резко обернулись и, увидев вошедшего, тут же поклонились.

Наследный принц явился без церемоний. Вместе с ним вошли двое личных гвардейцев и Чжао Синь.

Принц сначала посмотрел на Тан Лэя.

Подмастерье опустился на колени. Наследник же подошёл к столу и остановился перед изумрудом.

— Мне обо всём сообщили, — произнёс он, обернувшись ко мне. — Праздник середины зимы.

А затем он обратил взор на Тан Лэя. Подмастерье всё ещё стоял на коленях с опущенной головой. Принц сказал несколько фраз, после чего обратился к Чжао Сию и отдал несколько распоряжений. Услышав последнее, Тан Лэй распластался на полу и, кажется, заплакал.

— Что он сказал мальчишке? — тихо спросил я Сюя.

— Взял его семью под защиту, — шепнул переводчик. — Люди принца займут два дома на той же улице. Семью не станут увозить и даже не предупредят, но их будут защищать. Никто не должен узнать, что их охраняют. Тан Лэй не прощён, но принуждение будет принято во внимание.

Принц обернулся к нам и указал на изумруд.

— Установите этот камень в артефакт.

— Нет! — Выпалил я и тут же пожалел. Возражать второму человеку в Поднебесной — самонадеянно даже для такого, как я.

Сюй замер на полуслове. Переводить не пришлось: по-русски наследник меня понял.

— Камень опасен, ваше императорское высочество, — тут же продолжил я. — Его нужно изучить внимательнее, а на это нет времени. Кроме того, он может быть связан с другими вредоносными вещами. Мы пока не знаем, какими.

Принц наградил меня ледяным взглядом. Он явно не привык к тому, что какой-то мастер смеет ему перечить.

— Это моя жизнь, Александр Васильевич, — ответил наследник по-русски. — И я буду нести ответственность за свои решения.

— А «Звезда» — моя работа, ваше императорское высочество. Я не поставлю в предназначенный вам артефакт заражённый камень и не подвергну вас и артефакт опасности. Даже по вашему приказу.

В комнате стало очень тихо. Сюй смертельно побледнел, явно представляя, чем может обернуться мой демарш.

Принц посмотрел на Василия, потом снова на меня.

— Заговорщики не должны понять, что их раскрыли. А это значит, что придётся рискнуть. Они хотят подготовить ловушку — мы сделаем вид, что попались в неё.

Мы с отцом снова переглянулись. Я видел по глазам Василия, что он категорически не соглашался рисковать жизнями императорской семьи. И я поддерживал его.

Но что если…

— У меня есть одна мысль, — сказал я, задумчиво глядя на изумруд.

— Расскажите, — потребовал принц.

Я показал временную орбиту, скрытый разрыв и регистрирующий кристалл. Состав из трещины я предложил заменить инертной смесью с таким же поверхностным откликом. Часть металлического носителя оставалась, но не соединялась с живой силой. При активации энергия должна была уйти в кристалл и оставить ощущение воздействия.

— А настоящий изумруд останется в отдельной кладовой до конца операции, — сказал я. — Затем по вашему распоряжению мы установим его, а этот — уничтожим.

Наследник несколько секунд молчал и, наконец, кивнул.

— Хорошо. Заговорщики должны считать, что их приказ выполнен. Это обязательное условие. Приступайте к работе.

Наследный принц отошёл от стола, но уходить не стал.

Он хотел увидеть, как именно мы собираемся выполнить его распоряжение. Вполне разумное желание для человека, чью жизнь предлагалось использовать в качестве приманки.

Мы перенесли заражённый изумруд в защищённую комнату. Тан Лэй остался возле двери под присмотром людей Чжао Синя.

Отец закрепил изумруд нижней фасетой вверх. Лян приготовил полую платиновую иглу. Её диаметр был меньше трети волоса.

— Через эту точку, — я показал на место, где искусственная трещина подходила к поверхности.

Лян посмотрел в лупу и покачал головой. Канал раздваивался возле светлого включения. Один путь вёл к возможному вредоносному составу. Второй уходил вдоль естественного «пера». Ошибка расколола бы камень.

— Сначала введём раствор, — решил отец.

Лян набрал в иглу прозрачную жидкость. Она должна была размягчить связующее внутри трещины, не затронув камень. Я положил пальцы на защитную оправу и пустил слабый поток силы стихии Земли.

Изумруд отозвался сразу же, отвечая на контакт.

Лян осторожно ввёл иглу, и по моим пальцам прошла короткая дрожь.

— Правее, — сказал я, глядя на увеличенное изображение.

Отец следил за положением кончика через вторую лупу.

— Ещё немного.

Лян изменил угол на долю градуса. Дрожь исчезла. На дне стеклянной колбы появилась серая капля. Внутри блеснули тонкие металлические нити.

Основную часть состава извлекли за двадцать минут. Затем промыли канал и заполнили его инертной минеральной смесью. Несколько частиц инородного материала мы намеренно оставили в изолированной полости так, чтобы поверхностный отклик сохранился.

Я проверил слабым импульсом. Изумруд отреагировал на мою силу, даже потянулся к ней, но остановился.

— Ещё раз, — сказал принц.

Я повторил с большей мощностью. Результат не изменился.

— Теперь камень безопасен? — спросил он.

— Пока изолирован — да, — ответил отец. — Но ставить его в настоящую схему всё равно нельзя.

Василий положил на стол временную орбиту. Внешне она полностью повторяла готовую. Внутри платиновая ось обрывалась перед центральной передачей. За декоративной накладкой находился регистрирующий кристалл и механический сброс.

Если неизвестный попробует связать изумруд с остальными материалами, импульс уйдёт в кристалл. При превышении нагрузки пружина выбросит всю орбиту в защитный стакан.

— Камень при этом разрушится, — предупредил отец.

— Камни можно заменить, — ответил наследник. — Ни один камень не стоит человеческой жизни.

Я внутренне усмехнулся. Если бы его императорское высочество знал, сколько человеческих жизней было загублено ради драгоценных самоцветов… Впрочем, наверняка знал, просто не желал соглашаться с этим. Порой мне казалось, что наследник Сына Неба был слишком большим идеалистом.

Лян тем временем установил изумруд в оправу. Я проверил четыре лапки и скрытый разрыв. Снаружи временный блок выглядел частью «Звезды».

— Тан Лэй, — позвал я.

Подмастерье приблизился, за ним, словно призрак, маячила фигура одного из гвардейцев. Лицо молодого человека оставалось серым, но руки уже не дрожали.

— Когда Жоу придёт проверить твою работу, он не обнаружит, что его перехитрили, — сказал я, и Сюй перевёл.

Тан Лэй покачал головой.

— Это будет не господин Жоу. Он не придёт сам.

— Откуда знаешь?

— Он не мастер. Не сможет проверить работу.

— Логично. — Я встретился взглядом с отцом. — Значит, придёт кто-то из мастеров-артефакторов.

Василий кивнул. Сюй перевёл мои слова, и старший мастер Лян нахмурился. Принц же что-то сказал одному из своих гвардейцев, и тот едва заметно кивнул.

— Сообщи, что всё готово, — сказал принц Тан Лэю. — Скажи, что ты смог поменять камень. Дальше не твоя забота.

Наследник повернулся к нам.

— Благодарю за помощь, господа. Ваше мастерство снова служит большему, чем высокому искусству, и Поднебесная не забудет этого. Я прошу вас возвращаться к себе и продолжать работу над оставшимися артефактами. Дальше будут работать мои люди. И чем меньше вы знаете о наших дальнейших планах, тем лучше для всех.

Новые панели Сада получились лучше прежних.

Огонь уничтожил цельные эмалевые пластины и заставил нас отказаться от первоначальной конструкции. Теперь основу составляла золотая филигрань. Отдельные вставки перегородчатой эмали входили в неё как листья, цветы, камни дорожек и участки неба.

Если одна вставка треснет, не придётся переделывать весь сезон. Катастрофа иногда полезна тем, что заставляет придумывать новые решения в сжатые сроки.

Госпожа Чэнь установила последний фрагмент зимней панели. Белая эмаль легла между золотыми ветвями, а небольшие сапфировые точки изображали тени на снегу.

— Держится? — спросил я.

Она ответила длинно.

— Госпожа Чэнь предлагает вам перестать трогать панель пальцем, пока состав не застыл, — перевёл Сюй. — Тогда она будет держаться значительно прочнее.

Я улыбнулся и убрал руку.

Бао принёс новое крыло Феникса. Внутренняя рама была легче прежней и имела дополнительное ребро возле основания — именно там старый металл выгнуло от жара. Хань Шэн присоединил тягу и проверил ход.

Крыло поднялось на две трети и остановилось.

— Заедает, — сказал отец.

Хань Шэн уже снял боковую крышку. В новом креплении одна заклёпка выступала на толщину ногтя и задевала рычаг.

Бао нахмурился. Госпожа Чэнь высказала нелестное мнение о литейщиках, которые измеряют детали после установки. Сюй отказался переводить дословно, сославшись на непереводимый колорит местного диалекта.

Бао спилил лишнее, и Хань Шэн снова запустил тягу.

На этот раз Феникс вовремя раскрыл оба крыла.

Пластинки из рубина и жёлтого алмаза поймали свет. В основании двигались пять материалов: хуанхуали, рубин, изумруд, жёлтый алмаз и сапфир. Каждый нёс собственную силу. Металл существовал отдельно — в каркасе, пружинах и тонких связях, удерживавших сад.

Мы установили сезонные панели.

Весна раскрывалась первой. Молодые ветви из хуанхуали проходили между изумрудными листьями. Затем механизм поворачивал лето с рубиновыми цветами. Осень принимала тёплый свет жёлтого алмаза. Зима уходила в сапфировые тени и белую эмаль.

Феникс оставался над садом, но больше не заставлял его вращаться. Механизмы работали рядом, связанные общим ритмом. Птица раскрывала крылья, когда один сезон уступал место другому.

— Запускаем полный цикл, — сказал отец.

Хань Шэн завёл пружину, и Сад пришёл в движение.

На первом переходе весенняя панель прошла ровно. На втором летний сектор качнулся.

— Стоп!

Бао удержал корпус. Отец проверил нижнюю опору. После замены внешней рамы центр тяжести сместился на три миллиметра. Для настольного ларца — почти ничего. Для вращающегося сада — достаточно, чтобы через несколько месяцев механизм начал изнашиваться.

Мы добавили противовес под зимний сектор. Не свинец — платиновую пластину, чтобы металл участвовал не только в конструкции, но и в равновесии.

Второй полный цикл прошёл без качания.

Феникс медленно раскрыл крылья, Сад повернулся. Весна сменилась летом, лето — осенью, осень — зимой. После зимы снова появились молодые ветви.

Все заворожённо молчали, наблюдая за процессом.

Когда механизм остановился, госпожа Чэнь коснулась края зимней панели и сразу убрала руку. На её запястье ещё оставался след ожога.

— Готово, — сказал отец.

Лян что-то сказал по-китайски, и вдруг все мастера поклонились. Не нам. И не старшему мастеру. Работе, что стояла на мраморной подставке в центре мастерской.

Второй артефакт был завершён.

Мы с отцом встретились взглядами и одновременно шумно выдохнули. Получилось! Несмотря на пожар, на трудности перевода, интриги и попытки сорвать нашу работу. Мы сделали второй артефакт!

Но едва мы порадовались, как в мастерскую вошёл Чжао Синь. Секретарь кивнул мастерам и направился к нам с отцом.

— Господа, у меня есть для вас важные новости. Вам лучше пройти со мной в отдельное помещение.

— В чём дело? — напрягся Василий.

— Не здесь, Василий Фридрихович, — секретарь понизил голос. — Прошу за мной.

К нашему удивлению, Чжао Синь направился прямиком в наши апартаменты. Там в гостиной нас уже ждали двое служащих двора с ноутбуком в защищённом корпусе. При нашем появлении они поднялись и одновременно поклонились.

Чжао Синь указал на гостей:

— Это сотрудники службы безопасности. Они установили в хранилище видеокамеры, благодаря чему было записано проникновение в хранилище прошлой ночью.

У меня во рту стало сухо.

— Значит, Тан Лэй не солгал? — хрипло проговорил я.

— Он сделал всё, что от него требовалось. И теперь у нас есть запись. Болле того, личность ночного посетителя установлена, — сказал он.

— Кто?

— Мастер Цзян Вэй.

Это имя сразу вернуло меня в тот двор, где почтенный сановник Юй Чжэн демонстративно не заметил приглашённого русского мастера.

Молодой человек с серебряной цаплей на рукаве смотрел тогда не на меня, а на футляр с макетом. Лян тогда не включил его в нашу бригаду, опасаясь саботажа и конкуренции.

Но он, выходит, пришёл сам. Прошлой ночью.

— Уверены? — спросил отец.

Чжао Синь открыл папку.

— Камеры зафиксировали часть лица. Кроме того, наши люди проследили его до личных помещений при мастерской школы Серебряной цапли. Их символ приметный.

Секретарь кивнул одному из сотрудников, и тот развернул ноутбук к нам.

— Нам нужна ваша помочь, господа Фаберже. Мы поняли, что мастер Цзян Вэй проводил некие манипуляции с артефактом, но не можем установить, какие. Однако у нас есть запись его действий. Мы надеемся, что вы сможете объяснить, что именно он сделал.

— Показывайте, — кивнул отец.

Мы придвинули стулья и уселись ближе к экрану. Безопасник нажал на кнопку, и запись начала проигрываться.

Изображение оказалось чёрно-белым, но вполне чётким — можно было разобрать даже мелкие детали. Первая камера показывала служебную дверь. В неё вошёл человек в тёмном халате и мягкой шапке. Нижнюю часть лица закрывала ткань.

Он двигался уверенно. Не оглядывался на каждый звук и не искал дорогу. Явно хорошо знал помещение.

Вторая камера показала стол сверху. Посетитель снял перчатки. На правой руке имелся тонкий серебряный напёрсток с иглой. Он осмотрел изумруд, провёл над ним небольшим ладонью и дождался отклика.

Наша имитация, судя по всему, его убедила. Цзян Вэй — а это и правда был он — снял ткань с лица, чтобы надеть увеличительную линзу.

Чжао Синь переключил камеру. Теперь стол был виден сбоку. Цзян Вэй открыл нижнюю панель «Звезды». Достал тонкую кисть, нанёс на оправу почти прозрачный состав и провёл иглой по двум линиям.

— Стоп. Назад, — велел отец.

Секретарь отмотал запись.

Мы посмотрели ещё раз. Потом в третий.

— Он не добавляет новую линию, — сказал Василий. — Он меняет направление существующей в артефакте.

— Здесь соединяет орбиту Земли с регулятором, — показал я.

Отец кивнул:

— А здесь обходит отвод.

На записи Цзян Вэй коснулся управляющего узла. Все пять орбит едва заметно дрогнули. Регистрирующий кристалл принял импульс и выдал нужный ложный отклик.

Мастер удовлетворённо закрыл панель.

— Что произошло бы с настоящим заражённым камнем? — спросил Чжао Синь.

— Дело не столько в камне, сколько в конфигурации направляющих линий артефакта. Нужно проверить линии, — сказал я. — Немедленно. Если я понял всё правильно, то испорченный изумруд — лишь половина нашей беды.

И я, увы, оказался прав.

Мы сразу же отправились в хранилище. Когда дверь за нами закрылась, и отец включил освещение, Чжао Синь устало прислонился к двери.

— Скажите честно, насколько всё плохо?

Я впервые видел его настолько уставшим, если не сказать выжатым. Обычно секретарь излучал невозмутимость и непробиваемое спокойствие, но сейчас под его глазами залегли тени, да в ярком холодном свете кожа выглядела восковой.

— Заранее пугать не хочу, — отозвался я. — Но судя по всему, у нас тут драгоценная бомба.

Соблюдая все меры безопасности, отец осторожно открыл ячейку с артефактом и перенёс его на металлический стол под свет ламп. Я взялся за проверку.

Внутри артефакта сохранился тонкий след проводящего лака.

— Цзян Вэй соединил изумруд с центральным регулятором и развернул два канала так, чтобы энергия не уходила в защитный отвод, — сказал я, изучая силовые потоки.

Отец разложил рабочий чертёж и указал на пересечение линий:

— Смотри на момент совмещения.

Раз в полный цикл пять материалов оказывались на одной оси. Именно тогда «Звезда» должна была показывать найденную гармонию: орбиты продолжали движение, но на мгновение возникала единая линия.

В новой конфигурации эта линия становилась замкнутым контуром.

Изумруд должен был дать первый импульс. Остальные орбиты приняли бы его, усилили и вернули в центр. Защитный отвод был отключён. Энергии оставалось только накапливаться до разрушения корпуса.

— И тогда… Взрыв? — спросил Чжао Синь.

— Да, энергетический. Сначала внутри артефакта. Потом всё, что находится рядом, получит осколки и удар силы. А с учётом того, что в артефакт установлены самоцветы высшего порядка, способные столетиями отдавать силу, то энергетический выброс будет чудовищно мощным.

— Наследник должен будет держать «Звезду» в руках, — добавил отец. — И, сам император, полагаю.

— А императрица будет где-то рядом с ними, — прошептал Чжао Синь и уставился на чертёж. — И тогда это выглядело бы как… ошибка механизма?

— Как ошибка европейского мастера, который совместил китайские материалы и не рассчитал резонанс, — сказал я. — Полагаю, расчёт был на это.

Очень аккуратное убийство. Наследник погибает от иностранной игрушки. Фаберже теряют имя, статус и с высокой долей вероятности — головы. Приглашение европейских мастеров становится доказательством опасности реформ. Консерваторы не только устраняют неудобного правителя, но и получают возможность возвысить своего кандидата. После такой трагедии они обретут гораздо больший вес в обществе.

— Цзян Вэя арестовали? — спросил отец.

— Пока нет. Его высочество дал ему уйти, чтобы не вызвать подозрений. Арест мастера предупредит тех, кто им руководит. Сейчас Цзян Вэй уверен, что настройка завершена. Мы проследим за всеми, с кем он встретится.

— Мы прекрасно знаем, что его покровитель — Юй Чжэн, — напомнил я.

Чжао Синь внимательно на меня посмотрел.

— Да, знаем. Это основание для наблюдения, но нет доказательств, что именно он отдал приказ. Цзян Вэя мог действовать по указке другого человека или по собственной инициативе.

Секретарь снова посмотрел на артефакт.

— Вы сможете исправить его до Праздника? Его императорское высочество требует, чтобы к церемонии «Звезда» была полностью безопасна. При этом никто за пределами этой комнаты не должен понять, что диверсия Цзян Вэя была обнаружена.

Отец снял пиджак и закатал рукава. Я вытащил из внутреннего кармана набор игл для нанесения артефактной вязи.

— Сделаем.

Секретарь с облегчением выдохнул.

— Что от меня потребуется?

— Никого сюда не впускать, пока мы не закончим.

Больше всего это напоминало сцену из фильма, где герой пытается обрезать один из проводов бомбы, чтобы её обезвредить. Красный или синий? Или коричневый? А может и вовсе белый?

Примерно так чувствуешь себя, когда пытаешься обезвредить артефакт, который перенастроили на разрушение. Вроде и провода те же, и принцип работы понимаешь, но каждый мастер собирает по-своему. В этом деструктивные артефакты мало чем отличались от бомб.

Сейчас мы были сапёрами.

Сначала мы зафиксировали вредоносную конфигурацию. Сняли пробы проводящего состава и перенесли каждую изменённую силовую линию на отдельный чертёж, чтобы сравнить оба и не сбиться.

Затем отец снял заражённый изумруд. Временную орбиту оставили как доказательство. Настоящий камень принесли из запечатанной ячейки и проверили ещё раз.

Чистый.

Отец удалял проводящий лак тонкой костяной лопаткой. Растворитель применять было нельзя: он мог затечь под шарнир и изменить изоляцию. Я удерживал линии, не давая остаточному импульсу перейти в регулятор.

Цзян Вэй работал талантливо. Лак лежал слоем тоньше пыли. Под обычным светом его не увидел даже я сам. Приходилось направлять слабый поток и отмечать места, где металл отзывался раньше положенного.

Первую линию очистили полностью.

Вторая оказалась повреждена иглой. На платине осталась канавка, через которую сила могла перескочить после нескольких циклов.

— Меняем участок, — сказал отец.

Я принёс новую платиновую нить. Мы вырезали повреждённые четыре миллиметра и впаяли замену. Место соединения спрятали под штатной накладкой, но не маскировали от будущего обслуживания. Хороший ремонт должен быть незаметен зрителю и понятен следующему мастеру.

Затем мы вернули защитный отвод.

Он представлял собой тонкую дугу, направлявшую избыточную энергию в металлический корпус. Металл существовал отдельно от пяти материалов и принимал нагрузку, не вмешиваясь в их движение. Цзян Вэй развернул дугу наружу. Мы восстановили первоначальное положение и добавили второй разрывной элемент.

Если энергия снова пойдёт не туда, соединение расплавится раньше, чем пострадает центральный узел.

— Некрасиво, — заметил Василий.

— Он внутри, — возразил я.

— Но мы-то знаем…

— Думаю, в нынешних обстоятельствах этим можно пренебречь.

Настоящий изумруд установили в оправу для символа Земли. Проверили массу, давление лапок и положение внутреннего включения. Потом собрали все пять орбит.

Первую проверку провели без магической нагрузки.

Механизм раскрылся. Орбиты начали движение. Рубин Огня прошёл над сапфиром Воды. Жёлтый алмаз Воздуха поднялся выше. Хуанхуали сохраняло тёплый живой оттенок среди камней. Изумруд Земли двигался по нижней дуге.

В момент совмещения материалы выстроились на одной оси. Контрольные иглы дрогнули и вернулись к нулю.

— Ещё раз, — сказал отец.

Мы напустили артефакт на половине нагрузки.

Снова ровный отклик.

На полной мощности мы вышли из защитного круга. Если корпус всё-таки решит взорваться, пусть хотя бы нас не заденет…

Орбиты разошлись.

Материалы начали выстраиваться.

Дерево. Огонь. Земля. Воздух. Вода…

На одну секунду все пять оказались на общей оси.

Я затаил дыхание. По корпусу прошёл мягкий импульс, металл дрогнул… Но принял излишек и уже через мгновение рассеял его. Орбиты продолжили движение.

Только сейчас я позволил себе выдохнуть и заметил, что отец тоже не смел дышать всё это время.

— Безопасно, — сказал Василий.

— Теперь да.

Несколько секунд мы молча стояли, глядя на готовый третий артефакт. «Звезда Наследника» была завершена здесь, в стенах хранилища, в обстановке полной секретности и на фоне дворцовых интриг.

А мы снова просто сделали то, что умеем лучше всего.

Но теперь кто-то должен ответить за все попытки нам помешать.

Утро Праздника середины зимы началось с оглушительного боя барабанов.

Первый удар разбудил двор ещё до рассвета. Второй сообщил, что императорская семья приступила к утренним обрядам. После третьего по галереям побежали слуги, распорядители и чиновники, которым требовалось немедленно ещё раз проверить всё то, что они и так трижды проверили накануне.

Мы с отцом уже давно не спали.

Последнюю проверку футляров с артефактами мы закончили за час до сигнала. На «Печати Срединного Пути», «Саде Феникса» и «Звезде Наследника» теперь стояли особые пломбы с личными именами ответственных мастеров.

Все три артефакта были готовы, но теперь мы отвечали за них собственными головами.

Необъятный дворцовый комплекс украсили сосновыми ветвями, красными фонарями и длинными белыми лентами. Под карнизами зданий висели хрустальные подвески, похожие на сосульки. В жаровнях горел ароматный уголь. Между павильонами установили ледяные чаши с зимними цветами.

Красиво, торжественно и достаточно холодно, чтобы гости не задерживались в садах дольше, чем требовал церемониал.

Праздник отмечал середину самого тёмного времени года. Утром император приносил дары предкам, днём устраивал приём для придворных, а вечером семья собиралась за закрытыми дверями. На столах у входа в каждое помещение лежали зимние груши, орехи, засахаренные плоды и круглые рисовые пирожки. Слуги разливали горячий пряный отвар. Пахло хвоей, углём и сладким тестом — и эта уютная смесь ароматов навсегда осталась в моей памяти.

Придворные обменивались небольшими подарками. Чиновники низших рангов преподносили начальству свитки с пожеланиями благополучия, коробочки с домашним сладостями и благовония. Начальство в ответ одаривало хорошим чаем, серебряными монетами, подарками для детей. Императорским родственникам несли нефрит, тончайшую вышивку по шёлку и редкие книги.

Наши подарки весили значительно больше и потребовали отдельной охраны.

Главное торжество проходило в Зале Небесной Гармонии. Вдоль стен строго по рангам выстроились чиновники всех ведомств. Отдельные места отвели императорским родственникам, иностранным послам и даже старшим служителям дворца. Мы с отцом находились рядом с Ляном. Сюй занял место позади нас, чтобы переводить только при необходимости.

Глава консевативного крыла Юй Чжэн стоял в первом ряду сановников. Неподалёку находился Чжао Говэй, его громкий голос. Мастера Цзян Вэя я сначала не увидел, затем заметил среди мастеров школы Серебряной цапли. Он держался спокойно, но то и дело смотрел на постамент для «Звезды».

Люди наследника следили за ним. Я определил двоих, но был уверен, что в этом зале их было гораздо больше.

Перед началом к нам подошёл младший распорядитель церемонии. Его звали Ло Цзинь. Средний возраст, гладкое лицо, тёмно-синий придворный халат с вышивкой его ведомства — совершенно неприметный человек, каких в зале были десятки.

В руках распорядитель держал нефритовую табличку и поклонился нам, а затем заговорил.

— Господин Ло отвечает за передачу реликвий в сокровищницу после демонстрации, — перевёл Сюй.

Ло Цзинь уточнил порядок. Кто открывает футляры, кто заводит механизмы, кому передают ключи. Говорил он вежливо, слушал внимательно, и, стоило отдать ему должное, не пытался учить мастеров их работе.

За ним двое служителей проверяли расстояние между постаментами. Третий отмечал на полу положения подносов.

— После показа наследник передаст «Звезду» вам? — спросил я. — А если захочет оставить у себя?

Ло Цзинь кивнул и показал на широкий ритуальный поднос. Артефакт должны были положить на шёлк, затем отнести к отдельному футляру.

— Если его императорское высочество пожелает внимательнее осмотреть артефакт, мы перенесём его в личные покои его императорского высочества.

Чжао Синь лично проверил поднос, ткань и допуски слуг. Ничего опасного, судя по всему, он не нашёл.

Я объяснил, что «Звезду» после показа нельзя закрывать силой. Сначала необходимо дождаться остановки орбит.

— Распорядитель вас понял, — сказал Сюй.

Ло Цзинь поклонился и ушёл проверять постаменты.

Вскоре в коридорах дворца зазвучали колокольчики — знак того, что приближалась императорская семья со свитой.

Все быстро заняли места.

Звон стал громче, переливаясь, словно многоголосое пение садовых птиц. Двери распахнулись, и в зал вошла императорская семья.

Все в зале низко поклонились. Исключением стали мы, иностранцы, и охрана — нам разрешалось делать неглубокий, но почтительный поклон.

Государь шёл первым. Рядом с ним, но, отставая на полшага, плавно плыла императрица. Наследник держался на шаг позади государя. За ними следовали младшие принцы и принцессы. Охрана окружала семью двумя кольцами так, чтобы придворные всё же могли рассмотреть процессию.

Император поднялся на возвышение и оглядел зал.

Наступила благоговейная тишина.

— Зима напоминает человеку о пределах его силы, — начал государь. — Но она же учит сохранять огонь, жизненный уклад и порядок до возвращения весны.

Речь была короткой. Император поблагодарил предков, мастеров, воинов и чиновников. Затем упомянул иностранцев, чьё искусство смогло стать частью традиции Поднебесной.

При этих словах несколько сановников поклонились. Другие сделали то же чуть позже, убедившись, что государь ожидает именно такой реакции. Двор умел приходить к единодушию с точностью хорошо настроенного механизма.

Наследник сохранял спокойствие. Только один раз посмотрел на Чжао Синя. Секретарь едва заметно коснулся левой манжеты. Видимо, наблюдение продолжалось, и никаких новых угроз пока не обнаружили.

Юй Чжэн не шевельнулся. Только пальцы плотнее легли на церемониальную табличку.

— Сегодня сокровищница династии пополнится тремя ценнейшими артефактами, — завершил государь. — Пусть они напоминают нашим потомкам о равновесии жизни и ежедневном поиске гармонии.

Он поднял руку.

— Принесите реликвии и явите их Двору.

Первой вынесли «Печать Срединного Пути», которую государь уже видел и даже забрал к себе. Но сейчас он должен был продемонстрировать артефакт подданным. Насколько я понял, это была важная часть традиции.

Четверо служителей поставили Печать на центральный постамент. Я снял защитный колпак, отец завёл механизм.

Перед неподвижным золотым драконом прошли пять сфер. Хуанхуали, рубин, изумруд, жёлтый алмаз и сапфир. Металл удерживал орбиты и принимал их движение, не становясь шестой сферой. Дракон оставался неподвижен, Мир двигался вокруг него.

По залу пролетел одобрительный шорох.

Лян стоял рядом совершенно неподвижно. Только когда белое золото приняло отблеск жёлтого алмаза, старший мастер позволил себе короткий выдох. Он переживал перед публичной демонстрацией не меньше нашего.

Затем вынесли «Сад Феникса».

Императрица чуть подалась вперёд, и все женщины за её спиной с любопытством выглядывали из-за раскрытых вееров.

Белый эмалевый корпус медленно раскрылся. Из золотой филиграни поднялись сезонные панели. Феникс расправил крылья, и сад начал вращаться.

Весна сменилась летом. Рубиновый свет перешёл в тёплый отблеск осени. Затем появились белая эмаль и сапфировые тени зимы. После зимы снова поднялись ветви хуанхуали.

Феникс летел, размахивая крыльями, над сменой времён года.

Восхищение придворных на этот раз скрыть не удалось. Кто-то тихо ахнул. Одна из младших принцесс забыла о церемониале и шагнула ближе, пока фрейлина не удержала её за рукав.

Императрица посмотрела на государя.

— Государыня хранит не трон, — сказал он. — Она хранит жизнь, которая расцветает вокруг трона.

Императрица коснулась края ларца.

— Прекрасно.

Одно это слово произвело на китайских мастеров куда более сильное впечатление, чем длинная благодарственная грамота. Госпожа Чэнь моргнула и опустила взгляд. Феникс тем временем завершил круг и сложил крылья над весенним садом.

Императрица попросила запустить механизм ещё раз, а потом распорядилась вечером принести артефакт в женскую половину. Отец поклонился и пообещал передать ключ вместе с инструкцией.

Госпожа Чэнь, стоявшая среди мастеров, опустила голову. Бао смотрел прямо перед собой, но грудь его стала шире. Хань Шэн сжал перевязанную после пожара ладонь.

Вторую победу мы разделили не только с отцом.

Наконец, служители принесли «Звезду Наследника».

Она лежала на тёмном шёлке. В закрытом виде — крупная подвеска с пятью тонкими дугами на поверхности. Никакого намёка на механизм внутри.

Я снял печать и передал артефакт наследнику.

Наши взгляды встретились. Принц едва заметно кивнул.

Он нажал скрытую пластину…

Корпус раскрылся. Из подвески вышли пять орбит, образуя небольшую армиллярную сферу. Материалы начали движение.

Я следил за изумрудом, но краем глаза заметил, что в толпе придворных Цзян Вэй смотрел на него так же внимательно.

Дерево прошло первую дугу. За ним — Огонь, Земля, Воздух и Вода. Орбиты приближались к единственному моменту полного совмещения.

Наследник держал «Звезду» на раскрытой ладони.

Пять материалов выстроились на одной оси, по корпусу прошёл мягкий свет…

И больше ничего.

Ни выброса силы, ни удара, ни взрыва. Орбиты просто продолжили движение.

Принц провёл большим пальцем по краю оправы и посмотрел на меня. Уголок его губ чуть приподнялся.

А вот Цзян Вэй не улыбнулся. Лишь опустил взгляд и коснулся рукава.

— Превосходный артефакт, — громко объявил принц, и придворные тут же вторили ему нестройными шепотками. — Драгоценность, для разгадки которой нужна не только мудрость, но и терпение. Я благодарен почтенным мастерам за столь тонкую и глубокую работу.

Мы с отцом поклонились. То же самое сделали и все мастера, что были в зале. Итак, все три предмета были представлены публике.

Артефакт не сработал — и заговорщики только что видели это своими глазами.

Вопрос — что они теперь будут делать, поняв, что мы их перехитрили? Как выдадут себя, если выдадут? И всё ли предусмотрел принц, пойдя на такой риск?

Впрочем, что-то уже происходило.

Я пока не мог понять, что именно, но увидел, что один из стоявших у колонны гвардейцев переместился ближе к восточному проходу. Остальные сохранили свои места, словно ожидая приказа. Люди принца явно не собирались хватать Цзян Вэя посреди церемонии. Наверняка они планировали сделать это после её окончания.

Наследник позволил орбитам завершить полный цикл. Затем «Звезда» сложилась обратно в подвеску. Он не передал её служителю, а оставил в ладони.

Маленькое нарушение церемониала. Или разумная осторожность.

Император поднялся с трона, чтобы выступить с завершающей речью, но в этот момент со стороны южной галереи раздался громкий хлопок, а мгновением позже стены зала вздрогнули.

Зазвенели украшенные стеклянными сосульками окна, один из витражей не выдержал и вывалился, разбившись о пол с громким звоном.

В зал ворвался серый дым. Из-за колонн выбежали люди в одежде служителей праздничной труппы. Один из них что-то бросил, оно взорвалось прямо в воздухе — и зал тут же наполнился непроницаемым едким дымом.

Какая-то дама вскрикнула, но тут же зашлась в мучительном кашле, а через мгновение её уже не было видно — настолько быстро распространялся этот едкий дым.

— Отец! — крикнул я. — Ветер!

Охрана среагировала сразу.

Наружное кольцо сомкнулось возле возвышения — я видел силуэты сквозь толщу дымовой завесы. Гвардейцы южного входа встретили нападавших, завязалась схватка. Двое магов из свиты подняли воздушную стену, не давая дыму накрыть императорскую семью.

Я призвал стихию ветра и на этот раз не думал, нарушаю ли правила. Мощным потоком воздуха я выбил стёкла из двух ближайших окон. Василий проделывал то же самое у противоположной стены. Нужно создать сквозняк, путь для воздуха, и потом выдавить дым из помещения…

Пока мы были заняты проветриванием, из галереи влетела механическая фигура зимнего льва. Её праздничную позолоту разорвало, из пасти ударил огонь.

Люди в ужасе заметались по залу.

Несколько гвардейцев развернулись к фигуре.

Второй лев ударился о дверной косяк и раскрылся. Из корпуса вылетели металлические стрелки. Воздушный щит, который бросил на него Василий, отразил большую часть, но одна пробила рукав гвардейца. Он не отступил, только вложил щит в другую руку.

Пиротехники у галереи подожгли праздничную связку раньше времени. Вместо цветных искр под потолком разорвались три ослепляющих заряда. Зал залило белым светом.

Нападавшие действовали не как люди, рассчитывающие победить. Они шумели, заставляли охрану ставить щиты и занимали как можно больше пространства. Их задачей было продержаться несколько минут. Устроить полную суматоху и воспользоваться ситуацией, чтобы…

Чтобы что?

Гости кричали. Чиновники отступили от южной стены, смешивая ранги и достоинство. Один сановник упал, запутавшись в собственном халате.

Я увидел, что за возвышением, где сидели император с императрицей, темнел проём — видимо, дверь. Государей уже не было, но я смог разглядеть, как в этот проём торопливо забегали фрейлины.

Значит, государь спасся. Но его старший сын всё ещё оставался в зале, отчего-то решив лично командовать стражей.

Я бросился к нему, на ходу разгоняя ветром дым.

Отец схватил меня за рукав.

— Саша!

— Это не конец!

— Что?

Предыдущие попытки были точными. Заражённый алмаз, подмена изумруда, две изменённые линии. Люди, подготовившие такую работу, не рассчитывали убить наследника позолоченным львом через полный зал гвардейцев.

Вся эта суматоха должна была отвлечь внимание.

Часть придворных побежала к северному выходу, мешая гвардейцам перестроиться. Наследник задержался возле постамента, складывая «Звезду». Один личный гвардеец прикрывал его щитом. Второй повернулся к летящему из дыма заряду.

И в этот момент я увидел распорядителя. Ло Цзинь шёл к принцу с востока.

В руках он держал ритуальный поднос. Нефритовая табличка лежала сверху.

По церемониалу распорядитель должен был отойти вместе с остальными служителями. Вместо этого он двигался против потока — прямо к наследнику.

— Ваше высочество! — крикнул я. — Уходите!

Ло Цзинь ускорился. Большой палец распорядителя лежал на боковой кромке, остальные пальцы охватывали основание.

На золотой оправе блеснула какая-то тонкая тёмная линия.

Ло Цзинь нажал на кромку, из таблички вышла узкая металлическая игла.

До наследника оставалось каки-то три шага…

Я ударил силой Земли в каменную плиту под ногами Ло Цзиня.

Край плиты поднялся на ладонь. Придворный споткнулся, но не упал. Надо же, он был с мощным артефактом, который поглотил удар. Он сменил шаг и направил иглу прямо на принца.

Личный гвардеец попытался развернуться, но я оказался быстрее и ударил в распорядителя чистой стихией воздуха.

Игла дёрнулась в сторону. Ло Цзинь покачнулся, его защитный артефакт поглотил и этот выброс, но я выиграл время. Ту необходимую секунду, чтобы охранник закрыл собой принца…

Наследник отступил, но за спиной находился постамент. Понимая, что у него осталась последняя попытка, Ло Цзинь просто метнул смертоносную иглу в принца и тут же бросился бежать.

Одним прыжком я оказался между принцем и иглой и толкнул охранника:

— За ним!

Наследник отшатнулся — ветром я отбросил и его, и постамент. Но игла рассекла ткань на моём рукаве и царапнула кожу. Место укола обожгло ледяным холодом. Мёртвый камень или похожий состав.

— Александр! — принц поднялся и тут же бросился ко мне.

— Уходите! — рявкнул я так, что наследник застыл. — Быстро! Уведите принца!

Василий как раз разогнал остатки дыма и помог придворным магам потушить горящих львов.

— Живым! — приказал принц. — Взять его живым!

Впрочем, Ло Цзинь убежал недалеко.

Двое охранников и, к моему удивлению, господин Сюй ловко перехватили его у выхода.

Гвардейцы грубо навалились на распорядителя. Один скрутил руки, второй надел подобие наручников.

Ло Цзинь попытался что-то раздавить зубами.

Чжао Синь оказался рядом раньше всех. Он схватил придворного за подбородок и вытащил из его рта маленькую тёмную капсулу.

— Самоубийство запрещено до окончания допроса, — холодно сообщил секретарь.

Это мне перевёл Сюй, и я даже нашёл в себе силы усмехнуться.

Вот только сил почему-то становилось всё меньше. Словно все они уходили лишь на то, чтобы просто оставаться в сознании…

— Сюй, — позвал я, обхватив ближайшую колонну. — Кажется, мне нужен лекарь. И срочно.

Сюй успел подхватить меня прежде, чем колонна ушла куда-то в сторону.

Каменный пол поднялся навстречу, но так и не добрался до лица. Чьи-то руки удержали меня за плечи. Отец что-то крикнул. Голоса стали глухими, словно зал внезапно наполнили водой до самого потолка.

Холод от царапины поднялся к локтю.

Я попытался призвать Огонь, чтобы остановить яд. Стихия отозвалась и сразу исчезла. Земля продержалась дольше, но в ней возникли пустые участки. Сила уходила не наружу. Её пожирали изнутри.

Мёртвый камень.

Меня не убивал яд. Он только разносил металлический носитель по крови. Настоящую работу делала минеральная пыль проклятого самоцвета. И каждый удар сердца проталкивал её дальше.

В пальцах исчезла чувствительность. Затем онемело плечо. Холод уже касался груди.

Я попытался замедлить кровь Водой, но стихия меня не слушалась. Воздух не удерживал дыхание. Организм превращался в мастерскую, где кто-то методично гасил все печи и закрывал двери.

— Игла… — выговорил я. — Мёртвый камень.

Отец оказался рядом.

— Только не снова. Боже, только не это…

Я понял, что он вспомнил Лидию Павловну и всё, через что ей пришлось пройти после отравления.

А потом резко стало темно.

Сознание вернулось, когда я уже был на носилках.

Надо мной проплывали красные балки галерей и полоска белого зимнего неба. Носильщики бежали. Рядом двигались гвардейцы, расчищая путь. Кто-то прижимал к моей руке ткань.

— Не останавливайтесь! — приказал наследник.

Он шёл рядом. Парадная одежда была испачкана копотью, а в руке принц держал нефритовую табличку распорядителя Ло Цзиня, завёрнутую в защитную ткань.

Даже после покушения собирал улики. Наверное, так правильно — лекарям будет проще определить тип отравы, имея в распоряжении образец…

— Ваше Высочество…

— Молчите, Александр.

— Иглу… не трогать руками.

— Мы уже поняли.

— Состав расходится по каналам.

Лицо принца на мгновение оказалось чётким.

— Берегите силы, Александр Васильевич. Я приказываю вам жить.

— Разумное распоряжение.

Он что-то ответил, но я уже не услышал — снова провалился в темноту.

Во второй раз я пришёл в себя от резкого запаха полыни.

Меня уложили на низкую кушетку — на обычную больничную кровать-каталку это было не похоже. Вокруг стояли ширмы, горели лампы, а надо мной склонились люди в светлых лекарских халатах.

Чуть приподняв голову, я увидел, что моих на груди, запястьях и лодыжках лежали тёплые нефритовые пластины.

Левый рукав уже разрезали до плеча, обнажив место ранения. Вокруг царапины кожа стала серой. По ней расходились тонкие тёмные линии, похожие на трещины внутри камня.

Двое помощников меняли компрессы. Третий держал над раной какой-то дымящийся сосуд. Он вытягивал обычный яд, но частицы мёртвого камня оставались. Я чувствовал их как пустые точки, к которым проваливалась сила.

Старший лекарь, судя по символам на одежде, держал над моей рукой серебряную рамку. На натянутой внутри нити появлялись чёрные точки.

— Сколько их? — спросил отец.

Сюй перевёл ответ:

— Много. Частицы уже достигли основных энергетических каналов. Обычное очищение не поможет.

— Тогда применяйте необычное. Что угодно, только спасите моего сына!

Сюй перевёл мольбу отца, и старший лекарь что-то коротко ответил.

— Есть один метод, но он закрыт для посторонних, — вздохнул Сюй. — Он содержится в тайне и используется только для членов императорской семьи.

Отец посмотрел на лекаря с яростью, какой я прежде никогда не видел.

— Мой наследник закрыл собой наследника всей вашей империи.

Голос его при этом оставался спокойным, и от этого слова прозвучали ещё тяжелее.

За ширмой приоткрылась дверь. Послышалась возня, шёпот, а затем ширма отодвинулась.

Передо мной стоял принц в наспех наброшенном на плечи халате. Он успел сменить одежду. Значит, я пробыл в забытьи довольно долго.

Принц что-то резко сказал старшему лекарю, тот низко поклонился и тут же принялся раздавать команды.

— Вас вылечат, Александр Васильевич, — произнёс принц по-русски и посмотрел на моего отца. — Василий Фридрихович, моя семья считает себя обязанной вашему сыну за моё успешное спасение. Если бы не Александр Васильевич, возможно, сейчас на этой кушетке лежал бы я. И я лично прослежу за тем, чтобы вашего наследника лечили так же, как лечили бы меня.

Я попытался привстать, но нефритовые плитки оказались неожиданно тяжёлыми. Или же это у меня настолько иссякли силы.

— Лежите, — велел принц. — Сейчас просто берегите силы. Об остальном позаботятся лучше дворцовые маги и лекари.

Василий склонил голову.

— Благодарю, ваше императорское высочество.

Принц коротко кивнул, принимая благодарность.

— Я буду ждать новостей, — сказал он и взялся рукой за край ширмы. — А сейчас прошу меня извинить. Нужно разобраться с теми, кто сделал это с вашим сыном.

Принц вышел, и лекари тут же засуетились. Старший что-то говорил, младшие бросались исполнять.

— Что они будут со мной делать? — хрипло спросил я у Сюя.

— Его императорское высочество разрешил применить Обратный круг пяти дыханий.

— Что это?

— Одна из редчайших техник старинной школы, основанная на традиционной китайской магии. Считается, что эта манипуляция может вырвать человека из объятий смерти, но точно сказать не берусь. Этот метод полулегендарный, и лишь дворцовые мастера владеют этим искусством.

Отец и Сюй остались, пока лекари оборудовали для меня новое место.

Мою кровать перенесли в центр начертанной на полу пятиугольной схемы. В углах поставили чаши с живым нефритом. В каждой находилась крупица мёртвого камня, запаянная между золотыми пластинами.

Пять лекарей заняли места вокруг меня.

Один отвечал за сердце. Второй — за дыхание. Третий удерживал магическое ядро — в Поднебесной считалось, что оно сосредоточено в солнечном сплетении. Двое контролировали кровь и сознание. Золотые иглы должны были открыть энергетические каналы наружу и заставить частицы яда потянуться к приманкам.

— Это будет больно? — спросил я.

Старший лекарь ответил.

— Он говорит, что вы можете снова потерять сознание, — перевёл Сюй.

— Значит, да. Ничего, не привыкать.

Первую иглу ввели в кожу возле царапины.

По руке прошёл холод. Не снаружи — словно из самой кости. Потом я почувствовал движение, словно под кожей протянули металлическую нить. Неприятно — это ещё мягко сказано.

Я стиснул зубы.

Вторую иглу поставили у плеча. Третью — под ключицей.

Лекарь Огня направил тепло к сердцу. Частицы мёртвого камня сразу потянулись туда. Он остановил поток, изменил направление и повёл их к золотой игле.

На её кончике выступила серая капля.

Помощник снял иглу щипцами и бросил в закрытый сосуд.

Работа продолжалась, кажется, несколько часов.

Иногда я открывал глаза и видел отца, стоявшего у стены. Он так и не садился, словно был готов в любой момент броситься на помощь. Несколько чашек на столе оставались нетронутыми. Принц ушёл, но Чжао Синь появлялся дважды и говорил со старшим лекарем.

Первый круг очищал кровь. Иглы темнели одна за другой. Их складывали в керамический сосуд, запечатывали и сразу уносили в отдельную печь.

После второго круга вернулась чувствительность пальцев, а вместе с ней пришла боль. Я решил, что онемение имело свои преимущества.

Третий круг выводил частицы из каналов стихий. Лекарь Земли удерживал основу, пока лекарь Воздуха открывал пути наружу. Они работали без слов. Только старший иногда менял положение нефритовых пластин.

В чашах приманки постепенно чернели. Золото вокруг них покрывалось серым налётом.

Потом боль стала сильнее.

Лекари вытягивали частицы из магического ядра. Вместе с ними уходила и моя сила. Я попытался удержать её, но услышал резкий приказ.

— Вас просят не сопротивляться, — перевёл Сюй. — Иначе каналы закроются.

Неприятное требование. Я привык удерживать собственную силу, а не позволять пяти незнакомцам разбирать её по составляющим.

Пришлось довериться китайской медицине, хотя сейчас это и правда больше напоминало сложнейший магический ритуал.

В какой-то момент моё сердце сбилось с ритма — даже я это заметил.

Лекарь Огня тут же положил ладонь мне на грудь. Тепло вошло внутрь, но не растеклось. Он удерживал его узкой линией, не позволяя мёртвому камню поглотить лишнее.

Отец сделал шаг к кровати, но старший лекарь остановил его одним взглядом.

Сердцебиение выровнялось.

Чёрные точки на серебряной рамке исчезали медленно. Не знаю, как лекарям удалось сделать карту повреждений, но она была точной. Всё же пять тысяч лет опыта — это пять тысяч лет.

После каждого круга лекари меняли пластины, сжигали иглы и начинали заново.

На последней проверке осталась всего одна точка, но находилась она возле сердца.

Старший лекарь нахмурился. Отец стиснул край ширмы.

Пятый круг оказался самым коротким и самым тяжёлым. Лекарь Воды замедлил ток крови. Лекари Огня и Земли удерживали сердце в безопасности, создавая вокруг него энергетический кокон. Ощущения, должен сказать, непередаваемые, когда твой собственный орган словно оборачивают в пластик, и всё это внутри тебя.

Золотая игла вошла между рёбрами.

На несколько секунд я перестал чувствовать тело. Потом в чаше возле головы щёлкнула золотая пластина.

Серебряная рамка осталась чистой.

Старший лекарь проверил снова. Затем ещё раз.

Ни одной точки.

— Всё, — перевёл Сюй. — Все частицы извлечены.

Я хотел ответить, но сил хватило только на то, чтобы закрыть глаза. Меня снова встретил мрак, но сейчас эта тьма была другой. Мягкой, обволакивающей.

Я позволил ей окутать меня.

Проснулся я лишь на следующий день.

Первым увидел отца. Он сидел возле окна в том же праздничном костюме, только без пиджака. Рукава сорочки были закатаны. На столе стояли холодный чай, миска рисовой каши и три пузырька с какими-то лекарствами.

За окном шёл снег. Тонкий, почти прозрачный. Он ложился на красные перила и сразу же таял.

Я попробовал поднять руку. Получилось до половины. Казалось, механизм управления моим телом остался у кого-то другого.

— Как ты, Саша? — спросил он, подходя ко мне.

— Живой — уже хорошо.

— Да, очень хорошо…

Отец взял серебряную рамку и провёл над моей грудью. Ничего не произошло.

— Наверняка уже сотню раз проверяли, — сказал я.

— Ничего страшного. Проверю ещё раз.

Он вернул рамку лекарю и только тогда положил ладонь мне на плечо.

— Мама бы рассердилась, — произнёс я.

— Она и рассердится, когда узнает, что ты сделал.

— Ты ещё не сообщил?

Отец печально усмехнулся.

— Сообщил, что ты ранен, но опасность миновала. Подробности расскажешь сам, когда сможешь сидеть и лгать достаточно убедительно.

Разумный подход. Впрочем, Лидия Павловна умела чувствовать фальшь даже на расстоянии тысяч километров.

Возле окна стояла бронзовая курильница. Тонкий дым пах хвоей и сладкими смолами.

— Это принесла Госпожа Чэнь, — сказал отец, заметив мой взгляд. — Она и многие мастера вчера зажигали благовония и просили духов предков присмотреть за тобой.

— Очень ценный жест, — отозвался я. — Ведь мы даже не родственники.

Василий кивнул.

— Да, этот жест многое значит. Они приняли тебя, Саша. Ты стал для них своим, раз люди так о тебе переживают.

— Когда встану на ноги, непременно отблагодарю.

Отец улыбнулся.

— Можешь не тянуть. Они почти всю ночь были здесь и ждали новостей.

За стенами лазарета действительно ждали люди. Лян потребовал допустить его в палату хотя бы на минуту. За ним стояли госпожа Чэнь, Бао, Хань Шэн и несколько других мастеров.

Многие из них провели ночь в соседнем павильоне. Госпожа Чэнь принесла две связки благовоний. Одну зажгла перед табличками предков собственной семьи, вторую — у входа в лазарет. Бао трижды ходил узнавать новости и каждый раз утверждал, что оказался рядом случайно. Хань Шэн принёс разобранную тягу Феникса, будто собирался чинить её в коридоре.

Сюй рассказал всё это тихо, пока отец проверял лекарства.

— А Лян?

— Сидел возле двери.

— Просто сидел?

— Иногда это важнее всего.

Старший лекарь впустил только Ляна — толпа в столь небольшую комнатку бы просто не влезла.

Лян медленно вошёл, оглянулся по сторонам и, обменявшись с отцом короткими поклонами, остановился у моей кровати.

Он внимательно посмотрел на меня и задал один вопрос.

— Когда сможете держать инструмент? — перевёл Сюй.

Я усмехнулся.

— Если кормить будут этой кашей — нескоро.

Лян выслушал перевод и кивнул, старательно пряча улыбку.

— Старший мастер передаст хорошие новости мастерам, — говорил Сюй. — Он просит передать, что все с нетерпением ждут скорейшего выздоровления Александра Васильевича.

Я кивнул и неожиданно протянул Ляну руку. Тот сперва удивлённо на неё уставился, и лишь затем понял, что это была приглашение к рукопожатию. При дворе до сих пор было принято кланяться, и лян смутился. Но всё же протянул руку в ответ.

— А всё-таки мы хорошо сработались, — сказал я.

И эти слова в переводе не нуждались.

Через два дня наследник лично посетил мою палату. С ним было четверо служителей, которые тащили какой-то футляр из тёмного дерева.

Я хотел было подняться, но наследник жестом запретил.

— Лежите, Александр Васильевич. Ещё накланяетесь, уверяю вас. Я принёс вам кое-что.

Слуги поставили тяжёлый футляр на стол и отошли к стене. Принц принялся сам открывать его.

— Мой отец, увы, пока что слишком занят внезапно свалившимся на него потоком дел, — говорил принц, аккуратно расстёгивая защёлки. — Однако он велел принести в вашу палату один из ценнейших артефактов нашей семьи. Как знак его благодарности за ваш поступок и особого отношения.

Наследник, наконец, снял крышку, и я увидел содержимое.

Это была нефритовая статуэтка цилиня — одного из четырёх благородных животных в китайской мифологии. Насколько я знал из прочитанного, цилинь — был мифическим существом, похожим на единорога. При этом он считался очень добрым и миролюбивым. По преданиям, Цилинь настолько бережлив к жизни, что, ступая по земле, не ломает ни травинки и не топчет насекомых.

Сама работа тоже заслуживала отдельного восхищения. По светлому нефриту проходили тонкие золотые нити. В бока были вставлены небольшие изумруды, глаза из александритов меняли цвет от зелёного к красноватому.

Работа была старой. Не меньше двухсот лет. Золотые нити входили в нефрит без видимых швов. Изумруды не украшали корпус, а отмечали узлы распределения энергии. Я потянулся к статуэтке и сразу получил по пальцам от отца.

— Если его императорское высочество разрешит.

Наследник с интересом наблюдал за моей реакцией.

— Артефакт запрещено разбирать, — предупредил он. — Нефритовой статуэтке больше тысячи лет, но полторы сотни лет назад её превратили в артефакт, инкрустировав самоцветами и золотом. Он принадлежит личному хранилищу государя и является мощным артефактом для восстановления сил.

Я с трудом оторвал взгляд от изящной работы и посмотрел на принца.

— Пожалуйста, передайте мою благодарность его императорскому величеству.

— Конечно. Мой отец желает, чтобы вы как можно быстрее исцелились, и готов приложить к этому все усилия.

Статуэтку поставили у кровати. Золотые линии зажглись слабым светом. Цилинь собирал рассеянную силу стихий, очищал и передавал небольшими порциями. Глаза оставались красными, пока поток был нужен, и зеленели, когда организм насыщался.

Первый поток ощущался как тёплая вода. Он входил через ладони, проходил вдоль каналов и задерживался там, где лечение оставило пустоту. Артефакт не заставлял тело восстанавливаться. Только давал материал и не позволял потратить его сразу.

— Поднебесная и правящий дом не забудут того, что вы сделали, — произнёс принц. — Вы могли отступить.

— Тогда игла попала бы в вас.

— Именно.

А затем он… поклонился мне. Совсем неглубоко, но это был настоящий поклон. Против всех норм этикета и рангов.

— И я этого тоже никогда не забуду, — тихо сказал принц.

Чжао Синь пришёл на пятый день.

К этому времени я уже сидел в кресле и мог самостоятельно держать столовые приборы. Собственно, я как раз прикончил суп из чёрной курицы, который, по мнению поваров и лекарей, должен был придать мне больше сил.

Секретарь принёс с собой толстую папку. По его виду было понятно, что в последние дни он спал гораздо меньше моего.

— Господа, заговор раскрыт, — сообщил он. — По распоряжению его императорского высочества я уполномочен рассказать вам то, что вам надлежит знать.

Чжао Синь положил папку на стол. В ней лежали копии пропусков, ведомостей, писем и протоколов.

— Показания Ло Цзиня вывели следствие на чиновника личной канцелярии Юй Чжэна. Нападавшие прошли во дворец по исправленным спискам Министерства церемоний. Механических львов переделали в мастерской школы Серебряной цапли.

— Опять серебряная цапля… — вздохнул я.

— Цзян Вэя задержали. В его помещении нашли проводящий лак, копии ваших чертежей и остатки состава из пропавшей партии. Среди бумаг обнаружили и расчёты взрыва. Цзян Вэй заранее вычислил положение наследника, мощность самоцветов и расстояние до императорского возвышения. Господин Жоу признал передачу денег Тан Лэю. Платежи шли через тайный счёт Юй Чжэна.

Мы с отцом переглянулись и молча кивнули друг другу, но секретарь продолжал:

— Последним доказательством стали письма. В них обсуждались смерть наследника, провал иностранных мастеров и подготовка нового порядка при дворе. Подписи отсутствовали, но на бумаге сохранились водяные знаки личной канцелярии Юй Чжэна. Ло Цзинь также дал показания после того, как ему показали захваченные письма. Господин Жоу подтвердил имена посредников. Трое нападавших из южной галереи независимо назвали одного и того же чиновника, выдававшего деньги и пропуска.

— Юй Чжэн арестован? — спросил я.

— Разумеется. Лишён должностей, ранга и права обращаться к государю. Его имущество опечатано. До суда он содержится под стражей. Ло Цзинь, Цзян Вэй, господин Жоу и остальные причастные также задержаны. Чжао Говэй находится под домашним арестом. Прямых доказательств его участия пока нет. Политическая близость к преступнику сама по себе не является преступлением.

Разумная позиция. Впрочем, я не вдавался в тонкости местного правосудия. Зато меня интересовал другой человек.

— А что будет с подмастерьем? Тан Лэем, которому угрожали.

Секретарь вздохнул.

— Пока что Тан Лэй остаётся под следствием. Угрозы семье, предупреждение об алмазе и помощь в операции будут учтены при решении его судьбы. Думаю, наследник попросит для него снисхождения.

— Если это возможно, я тоже присоединяюсь к этой просьбе, — сказал я.

Чжао Синь позволил себе едва заметную улыбку.

— Разумеется. Впрочем, от вас я не ожила иного. Вы добрый человек, Александр Васильевич. В том числе поэтому о вас так переживают наши мастера.

Секретарь закрыл папку и поднялся.

— Есть ещё одна новость. Сын Неба желает лично поблагодарить Дом Фаберже перед всем двором, когда вы сможете присутствовать. Как только вы окончательно восстановитесь, в вашу честь будет проведена особая церемония.

Через четыре дня дворцовый лекарь разрешил мне покинуть палату.

Разрешение сопровождалось сразу несколькими жёсткими условиями: не пользоваться магией без крайней необходимости, не поднимать ничего тяжелее чайника, никакого алкоголя, и, что хуже всего, не работать больше двух часов без часового отдыха. Последнее требование я выслушал особенно внимательно и сразу решил считать всего лишь рекомендацией.

Нефритовый цилинь стоял на столике возле окна. Его александритовые глаза почти всё время оставались зелёными. Значит, организм уже перестал пожирать всю поступавшую силу и начал сохранять хотя бы часть.

Я прошёл от кровати до двери, вернулся и сел на стул.

Ноги держали, голова не кружилась, сердце работало ровно. Для человека, которого несколько дней назад собирали заново, результат можно было считать превосходным.

Отец наблюдал за мной, сложив руки на груди.

— Ещё круг? — предложил я.

— Сиди!

— Да я и так сижу…

— Вот и продолжай. Нагрузку нужно наращивать постепенно.

Он подал мне чашку с очередным укрепляющим отваром. На вкус он был невыносимо горьким, но лекари настаивали на том, чтобы я выпивал всё до дна.

Я сделал глоток.

— Если они рассчитывают удержать меня в постели этим напитком, метод вполне рабочий.

— Допивай.

В комнату вошёл господин Сюй. За ним следовали двое служителей Двора с парадными костюмами в чехлах.

— Его Императорское Величество ожидает господ Фаберже через час, — сообщил он. — Лекарь подтвердил, что Александр Васильевич способен присутствовать на церемонии.

— На какой церемонии? — спросил я. — Чжао Синь говорил о личной аудиенции.

Сюй немного отвёл взгляд.

— Формально это и есть аудиенция. Но Зале Небесного Благоволения соберутся члены императорской семьи, высшие сановники, представители министерств, главы придворных школ и иностранные посланники. Так что вполне тянет на церемонию, и выглядеть вам надлежит соответствующе.

Я посмотрел на отца.

— Да уж, очень личная встреча…

— По дворцовым меркам — почти семейная, — невозмутимо подтвердил Сюй.

Служители помогли нам одеться. На мой костюм снова прикрепили знак приглашённого императорского мастера. Отец поправил его, хотя знак и без того висел ровно.

— Бледный, — заметил он.

— Зато живой.

— Постарайся сохранить это достижение хотя бы до вечера.

У выхода нас ждал Лян. Старший мастер был в парадном тёмном халате, на груди блестела новая золотая пластина с изображением дракона и пяти облаков. За ним стояли госпожа Чэнь, мастер Бао, Хань Шэн и ещё несколько мастеров нашей общей бригады.

При моём появлении все они поклонились.

Не приглашённому иностранцу. Не человеку, который распоряжался работами по императорскому заказу. Коллеге, которого теперь уважали.

Я ответил им таким же поклоном и улыбнулся.

— Пора, — сказал Хэ Чжэньго.

До зала мы шли медленно. Охрана перекрывала боковые проходы, слуги проверяли наши печати у каждых ворот. После покушения меры безопасности в Запретном городе стали и вовсе беспрецедентными.

У последних дверей я остановился, выровнял дыхание и только затем кивнул церемониймейстеру.

Створки резных дверей распахнулись.

Сюй не преувеличил. Внутри действительно находился почти весь двор.

Император сидел на возвышении. Справа от него находилась императрица, слева стоял наследный принц. По обе стороны зала тянулись ряды сановников в тёмных церемониальных одеждах. За ними разместились военные, главы дворцовых управлений и представители иностранных миссий.

Нас с отцом провели к центру. Лян и мастера остановились немного позади.

Хэ Чжэньго объявил наши имена и должности. Пришлось поклониться ещё раз, и на этот раз это далось мне не без труда.

Император поднялся с трона.

В зале стало настолько тихо, что я услышал потрескивание углей в жаровнях, над которыми курились драгоценные смолы.

Государь начал говорить. Сюй стоял сбоку и негромко переводил его речь.

Сначала император напомнил о трёх реликвиях. О том, что Дом Фаберже сумел соединить европейское ремесло с традициями Поднебесной, не подчинив одно другому. Отдельно Сын Неба отметил мастерство старшего мастера Ляна, госпожи Чэнь, Бао, Хань Шэна и остальных.

Затем император посмотрел на меня.

— Однако сегодня мы собрались не только ради созданных сокровищ, — перевёл Сюй. — В день Праздника середины зимы наследнику угрожала смерть. Александр Фаберже вовремя разглядел опасность и закрыл моего сына собой.

По залу прошла едва заметная волна движения. Большинство присутствующих знало о покушении и присутствовало на той церемонии, так что воспоминания остались свежи.

— В течение многих лет Поднебесная смотрела на северного соседа как на сильную и суровую державу, — продолжал переводить Сюй слова государя. — Мы знали русских воинов, дипломатов и торговцев. Теперь я узнал Россию с иной стороны. Эта страна щедро отправила к нам не только первоклассного мастера, но и человека, который защищает чужого наследника как своего. Который не оставляет хозяев дома в беде и платит собственной кровью за безопасность тех, с кем разделил хлеб и работу.

Император сделал короткую паузу.

— Смелость можно продемонстрировать. Самопожертвование невозможно сыграть заранее. Поэтому поступок мастера Фаберже говорит о его стране больше, чем многие речи послов. Я лично направлю российскому императору письмо с благодарностью и сообщу, что его подданный спас будущее нашего Дома.

Слова были обращены ко мне, но услышать их должны были все. Особенно дипломаты, стоявшие у дальней колоннады.

Я ещё раз поклонился.

— Благодарю, ваше императорское величество. Однако в этот момент я не думал ни о России, ни о дипломатии, ни о героизме. Лишь увидел угрозу и сделал то, что было необходимо. Уверен, на моём месте так же поступил любой.

Сюй перевёл. Император посмотрел на наследника, затем снова на меня.

— Именно поэтому вашим словам можно доверять. — Он обратился к отцу. — Василий Фридрихович, вы вырастили достойного наследника.

Отец помолчал долю секунды.

— Я горжусь им, ваше императорское величество.

Хэ Чжэньго ударил жезлом о каменный пол.

— Его Императорское Величество желает наградить Александра Васильевича Фаберже, — объявил Сюй.

Я ожидал грамоту, орден или ещё одну нефритовую печать. При китайском дворе любили печати, и я начинал подозревать, что без собственной печати здесь не разрешалось даже шагу ступить.

Но император ничего не взял у служителей.

Вместо этого наследный принц спустился с возвышения. В руках он держал небольшой футляр из чёрного дерева.

Принц остановился передо мной, едва заметно улыбнулся и открыл крышку.

На чёрном бархате лежал красный бриллиант.

Тот самый, который я тогда увидел на экскурсии по императорской сокровищнице. Небольшой для редкого бриллианта, овальной огранки, примерно два карата. Камень был чуть крупнее зерна граната, но его цвет невозможно было спутать ни с рубином, ни со шпинелью. Глубокий чистый красный тон не уходил в малиновый или коричневый. Свет входил через верхние грани, собирался внутри и возвращался короткой яркой вспышкой.

«Принц Уэльский», редчайший красный бриллиант исключительной чистоты, подаренный австралийцами китайцам за спасение наследника Британской короны.

И вот сейчас история камня делала новый оборот спирали — теперь этот камень преподнесли следующему спасителю наследника.

. — Мой отец дарует этот камень вам, — произнёс наследник по-русски. — Однако вручить его пожелал лично я.

Он протянул мне футляр обеими руками.

— Вы спасли мою жизнь, Александр Васильевич. Я пока не могу отплатить вам тем же, однако могу подарить сокровище, которое считаю символичным.

Я принял футляр так же — двумя руками, и поклонился принцу.

— Благодарю, ваше императорское высочество.

Принц чуть понизил голос:

— Возможно, однажды он поможет и изменить вашу собственную жизнь. Надеюсь, он принесёт вам счастье и благополучие.

Мы встретились взглядами.

Не знаю, что именно ему успели рассказать обо мне. Сюй знал об Алле. Никольский тоже. Дворцовая служба безопасности, вероятно, знала не меньше.

Я посмотрел на овальный камень.

Жёлтое золото. Тонкая оправа, которая не станет спорить с цветом. Возможно, два небольших жёлтых бриллианта по сторонам, но нужно думать. Никакой тяжёлой композиции. Этому камню она и не требовалась.

На пальце Аллы он смотрелся бы идеально.

Мысль пришла слишком легко, и конструкция в голове сложилась. Я наконец-то нашёл недостающую центральную деталь.

Я закрыл футляр.

— Обещаю достойно распорядиться вашим даром.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил принц.

Он вернулся на возвышение. Отец посмотрел на футляр, потом на меня. По выражению его лица стало ясно: объяснения будут позже.

Хэ Чжэньго снова ударил жезлом. Церемония, как выяснилось, ещё не закончилась.

Второй указ касался всего Дома Фаберже.

Император даровал нам статус официального поставщика Императорского двора Поднебесной. Право принимать заказы правящего дома, использовать особый знак на изделиях и обращаться к дворцовым мастерским для совместных работ.

Отцу вручили свиток с императорским указом, золотую табличку и ещё одну печать.

Лян и каждый старший мастер нашей бригады тоже получили награды. Государь особо отметил, что три реликвии созданы совместным трудом и принадлежат сразу двум школам. Это решение было не только справедливым, но и политически точным. Ни один придворный теперь не мог заявить, что иностранцы присвоили себе работу Императорских мастерских.

После оглашения указа нам разрешили вернуться на свои места у стены.

Император поднялся, и все придворные поклонились.

Я рассчитывал хотя бы несколько минут спокойно постоять у колонны, но не получилось.

Первым подошёл влиятельный чиновник из южной провинции. Ему требовались механические часы с семейной печатью и картой звёздного неба. Следом явился военный сановник, пожелавший заказать свадебный гарнитур для дочери. Потом придворная дама спросила, возможно ли изготовить уменьшенную копию «Сада Феникса».

— Похожий по принципу, — осторожно сказал я. — Императорские реликвии не копируются.

— Разумеется, — ответила она. — Пусть сад будет другим. Например, с павлинами…

Ещё один сановник хотел предмет, «почти такой же, как Звезда Наследника, но значительно роскошнее». Сюй перевёл мой отказ настолько изысканно, что сановник поблагодарил нас за оказанную честь и пообещал прислать секретаря с подробностями.

— Я же отказал, — тихо сказал я.

— Ваша формулировка оставляла пространство для другого заказа, — пояснил Сюй.

— Какая формулировка?

— Та, которую я озвучил.

Отец уже разговаривал с представителями трёх аристократических домов. Чжао Синь раздавал их секретарям контакты для обращений. Цяо записывал имена и сроки. Лян наблюдал со стороны с выражением человека, который впервые пожалел, что признал иностранцев хорошими мастерами.

— Мы ещё не закончили этот заказ, — напомнил я.

— Теперь закончили, — сказал отец, взглянув на грамоту. — И получили двадцать новых.

— Я насчитал семнадцать.

— Трое всё ещё разговаривают с Сюем и, кажется, жаждут.

Статус поставщика Императорского двора оказался не только щедрой наградой, но и угрожал загрузить нашу фирму заказами на пять лет вперёд…

И спасло нас лишь объявление о начале пира.

Пир проходил в соседнем зале.

Низкие столы стояли длинными рядами. На каждом уже находились холодные закуски, засахаренные орехи, маринованные овощи и тонко нарезанное мясо. Горячие блюда приносили одно за другим.

Сначала подали прозрачный бульон с молодым бамбуком и грибами. Затем утку с хрустящей кожей, целую рыбу в имбирном соусе, свинину с каштанами, креветки, приготовленные с чайными листьями, корни лотоса с рисом и зимние овощи.

Рыба означала изобилие. Круглые рисовые пирожки — единство. Длинная лапша — долголетие. После отравления последнее пожелание выглядело особенно своевременным.

Возле меня стоял отдельный слуга, назначенный дворцовым лекарем. Он следил за каждым блюдом и безжалостно убирал всё острое, жирное или слишком жареное.

Пир устроили в нашу честь, но есть на нём мне разрешалось примерно то же, что подавали в лазарете, только на более изысканном фарфоре.

Когда служитель наполнил соседям чаши рисовым вином, мне достался тёплый грушевый отвар.

Наследник поднял свою чашу.

— За здоровье мастера Фаберже.

Все присутствующие выпили. Я поднял свой бокал.

— Теперь я точно поправлюсь.

Принц рассмеялся первым. Император спрятал улыбку за чашей.

Музыканты играли на струнных инструментах и флейтах. После третьей перемены блюд появились танцовщицы в длинных белых и красных одеждах. Их рукава двигались как ленты под зимним ветром. Затем мастера театра теней показали историю дракона, который сохранил равновесие пяти начал, не покидая центра мира.

Я покосился на отца.

— Быстро работают.

К концу пира я устал сильнее, чем после многих часов в мастерской. Принимать почести оказалось тяжёлой работой. Особенно если каждый второй гость одновременно предлагал новый заказ и хотел немедленно в деталях рассказать мне свой замысел.

В наши апартаменты мы вернулись уже вечером.

Отец первым делом запер красный бриллиант в дорожном сейфе. Поставил две защитные печати, проверил замок и только потом снял парадный пиджак.

— Алла? — спросил он, кивнув на сейф.

Лгать смысла не было, но и сдаваться так просто я не собирался.

— Возможно, — отозвался я.

— Хороший выбор. Вряд ли ты сможешь найти что-то лучше.

На этом разговор закончился. Отец понял всё и без пространных объяснений.

Телефон зазвонил прежде, чем я успел переодеться.

На экране появилась Лена. Волосы сестрицы были собраны кое-как, за спиной горел свет петербургского кабинета, а на столе возвышалась стопка распечаток.

— Наконец-то! — сказала она вместо приветствия. — Вы что там натворили⁈

Мы с отцом переглянулись.

— Смотря что ты имеешь в виду, дочь.

— За последние шесть часов пришло сорок три запроса из Поднебесной! — Вскричала сестрица. — Сорок три, папа! Ещё семь писем передало посольство, три княжеских секретаря требуют личного разговора, а какой-то господин предлагает открыть филиал нашей мастерской в Пеикне и Шанхае и уже прислал проект договора… Поэтому я хочу знать, что вы там такое устроили.

Я усмехнулся.

— Да так, ничего особенного. Спасли наследника, получили благодарность императора, вкусно поужинали…

— Саша, не паясничай! У меня люди уже зашиваются. У нас нет каталога на китайском. Нет отдельного человека для работы с их клиентами. Половину имён программа отображает квадратиками. А один заказчик хочет механическую пагоду высотой два метра!

— Откажи, — предложил я.

— Я отказала. Он увеличил бюджет вдвое. — Лена взяла верхний лист. — И ещё. Придворная дама хочет «небольшую вещицу вроде Сада Феникса, только с павлинами». Вы уже успели ей что-то пообещать?

Я посмотрел на Сюя. Тот очень заинтересовался стоявшим на полке чайником.

— Мы оставили пространство для другого заказа.

— Ясно. Поздравляю. Вы спасли наследника, покорили Поднебесную и похоронили под кучей бумажек весь наш отдел по работе с клиентами.

— В отделе три человека.

— Было. Один увидел сегодняшнюю почту и попросил срочный отпуск.

Отец кашлянул, скрывая смех.

Мы договорились, что Лена временно распределит запросы по срочности, ничего не обещая по срокам и цене. Сюй подготовит шаблоны форм для ответа. Чжао Синь выделит придворного секретаря для проверки титулов, чтобы мы случайно не назвали князя управляющим прачечной.

— Когда вы возвращаетесь? — спросила Лена.

— Как только врачи разрешат мне лететь и мы закончим передачу документации.

— Поторопитесь. Здесь начинается сущий хаос. И раз вы его вызывали, вы и помогайте его разгребать. У меня, между прочим, ещё и свадьба на носу, к которой нужно готовиться!

Связь прервалась.

Я посмотрел на сейф с красным бриллиантом, на императорскую грамоту и на список первых заказчиков, который Сюй уже успел положить перед отцом.

В Поднебесную мы приехали ради трёх изделий.

Уезжать предстояло с уникальным камнем, благодарностью правящего дома и очередью клиентов, способной протянуться от Пекина до Петербурга.

Командировка определённо удалась.

Последнее утро в Императорских мастерских оказалось непривычно тихим.

Не было открытых футляров с камнями, расчётов, проб эмали и разобранных механизмов. Инструменты вернулись на свои места, лампы погасили, а пол вымыли так тщательно, будто здесь несколько месяцев не работали три десятка человек.

От прежнего беспорядка остались только следы на столешницах. Тонкая царапина возле места, где собирали «Печать». Тёмное пятно после пожара. Небольшая вмятина, появившаяся, когда подмастерье Бао уронил заготовку крыла Феникса.

Мы с отцом принесли последние папки.

— Полные чертежи, — сказал Василий. — Схемы обслуживания, таблицы допусков, порядок замены пружин и проверки каналов.

Сюй переводил. Лян принимал документы и передавал их помощникам, которые сразу ставили печати и убирали папки в деревянные ящики.

— Отдельно описано взаимодействие пяти материалов с металлическим корпусом, — продолжил я.

Отец закрыл последний ящик. Передача заказа официально завершилась, но никто не спешил расходиться.

Мастера стояли вокруг центрального стола. Госпожа Чэнь держала небольшой свёрток. Бао спрятал руки в широкие рукава.

Лян заговорил первым.

— Когда вы вошли в эту мастерскую, я опасался, что иностранцы получат славу, а мои люди станут для них просто инструментами, — перевёл Сюй. — Потом я опасался, что мы не успеем закончить работу в срок. Затем — что нам помешает пожар…

Уголок рта старшего мастера дрогнул.

— Теперь Лян Цзянь сожалеет, что Дом Фаберже уезжает. Найти хорошего соперника трудно. Найти коллегу, с которым можно спорить на равных и всё-таки сделать великолепную работу, ещё труднее.

Отец протянул ему руку.

Лян на этот раз не растерялся. Сжал ладонь по-европейски, потом поклонился по-китайски. Отец ответил тем же.

Госпожа Чэнь подошла ко мне.

— Она благодарит вас за спасение Сада, — сказал Сюй.

— Мы спасали его вместе.

Женщина покачала головой и произнесла несколько фраз.

— Не только за Сад. Во время пожара вы не позволили ей вернуться за панелями. Тогда госпожа Чэнь считала, что работа важнее всего. Теперь она признаёт, что вы были правы.

Госпожа Чэнь улыбнулась.

Бао ограничился коротким поклоном, а затем достал из рукава маленькую металлическую пластину. На ней были вырезаны пять точных окружностей и одна линия допуска.

Я понял. Последняя деталь, которую мы с ним рассчитывали после пожара. Бао исправил мою разметку на две сотых миллиметра и оказался прав.

— Я тоже буду скучать, — улыбнулся я.

Хань Шэн держался до последнего.

— Молодой мастер спрашивает, действительно ли приглашение в Петербург остаётся в силе, — перевёл Сюй.

— Разумеется. Стажировка, жильё и место в мастерской. Только сначала нужно хоть немного выучить русский язык.

Хань Шэн быстро ответил.

— Он уже начал.

— И что умеет говорить?

Юноша выпрямился.

— Допуск… мал… переделать, — произнёс он с сильным акцентом.

Отец одобрительно кивнул.

— Хорошее начало. А теперь мы просим почтенных мастеров принять от нас небольшие дары на память.

Подарки мы готовили последние два дня.

Лян получил европейский микрометр в тёмном футляре. На внутренней стороне крышки выгравировали дату завершения трёх реликвий и названия двух мастерских.

Старший мастер несколько раз провёл винт от упора до упора, проверил плавность и только затем поблагодарил.

Госпоже Чэнь мы вручили серебряный короб для эмалевых проб. Внутри находились съёмные ячейки, а на крышке — маленький герб Дома Фаберже и памятная надпись. Бао получил набор русских гравёрных резцов. Хань Шэн — серебряный брелок и официальное письмо-приглашение на стажировку.

Для младших мастеров мы изготовили небольшие серебряные жетоны. На одной стороне находился неподвижный дракон, на другой — пять знаков материалов и дата окончания работы.

Китайские мастера тоже приготовили ответный дар.

Лян положил перед нами два длинных футляра. Внутри находились тонкие резцы с рукоятями из драгоценного дерева хуанхуали. Сталь выковал Бао, заточку делал сам Лян, золотые обоймы покрыла эмалью госпожа Чэнь, а Хань Шэн изготовил защитные колпачки с пружинным замком.

На моём резце было выгравировано имя «Александр». На отцовском — «Василий». Ниже стояли четыре иероглифа.

— «Мастер артефактного пути», — перевёл Сюй.

Я взял инструмент. Баланс оказался безупречным. Рукоять ложилась между пальцами так, словно её снимали по слепку с моей руки.

— Такая красота, что жаль пользоваться, — сказал я.

Лян нахмурился.

— Он надеется, что вы не собирались поставить резец в шкаф, — сказал Сюй.

— Хороший инструмент должен работать. Но использовать я его буду только для самых важных работ.

Старший мастер удовлетворённо кивнул.

Госпожа Чэнь передала отцу ещё один свёрток. Внутри находилась маленькая шкатулка, покрытая перегородчатой эмалью. По белому фону тянулись ветви с синими и красными цветами.

— Для вашей жены, госпожи Фаберже, — произнесла она по-русски, старательно выговаривая фамилию.

Отец провёл пальцем над эмалью, не касаясь поверхности.

— Госпожа Чэнь говорит, что женщина, отпустившая мужа и сына на другой край света, тоже участвовала в создании реликвий, — добавил Сюй. — Она заплатила своим ожиданием.

Отец закрыл крышку и убрал шкатулку во внутренний карман.

— Передам лично. Моя супруга будет очень вам благодарна.

У дальней двери появился Тан Лэй.

Он всё ещё носил простой халат подмастерья без знаков школы. Но теперь он явился без сопровождения охраны. Хороший знак.

Тан Лэй остановился перед нами и поклонился так низко, что почти коснулся лбом пола.

— Государь принял во внимание угрозы его семье, попытки предупредить, помощь в разоблачении заговора и личное заступничество наследного принца, — сообщил Чжао Синь, вошедший следом. — Тан Лэй сохранит свободу и место в Императорских мастерских. Однако следующие три года будет работать под личной ответственностью старшего мастера Ляна и не получит доступа к закрытым хранилищам.

— Сын Неба справедлив, — сказал отец. — Да будут благосклонны к нему стихии.

Подмастерье начал что-то тихо говорить. Сюй переводил не сразу, давая ему закончить.

— Он просит прощения. За то, что позволил страху сделать себя чужим инструментом.

— Мне он передал записку, — ответил я. — Без неё всё могло закончиться иначе. Но пусть помнит: когда человек слишком долго позволяет другим выбирать между его семьёй и совестью, обычно теряет и то и другое.

Сюй перевёл, и подмастерье кивнул, всё ещё не смея глядеть нам в глаза.

Я протянул ему последний серебряный жетон.

— Ты тоже работал над общим заказом. Пусть этот останется у тебя, на память. Но право стать настоящим мастером ещё придётся заслужить.

Тан Лэй принял жетон обеими руками и снова низко поклонился. Старший мастер Лян украдкой посмотрел на парня и позволил себе едва заметную улыбку. Но через мгновение она снова сменилась суровым выражением лица.

После мастерской я попросил отвезти меня в книжную лавку.

До отъезда оставалось несколько часов. Чемоданы уже собрали, документы проверили, все подарки уложили. Мне хотелось купить ещё пару книг без тайных встреч, разведчиков и разговоров о покушениях.

Иногда книжный магазин должен оставаться просто книжным магазином.

Охрана в штатском заняла привычные места у входа и окна. Сюй пошёл к отделу философии, а я остановился возле альбомов по китайскому декоративному искусству. Хотелось привезти больше интересных изданий на сувениры и в личную коллекцию.

Я неспеша бродил вдоль стеллажей и, наконец, выбрал большое издание о Запретном городе, книгу о китайских механических игрушках и сборник старинных орнаментов. Последний можно было использовать в работе. Значит, покупка считалась производственной необходимостью, а не слабостью перед красивой полиграфией.

Возле стенда с художественной литературой стоял Никольский.

Я тяжело вздохнул и покосился на двери.

— Я пришёл за книгами, — предупредил я.

— Знаю.

— И вы совершенно случайно оказались здесь перед нашим отъездом?

— Догадывался, что вы можете заглянуть за книгами.

— Значит, я до безобразия предсказуем, — отозвался я и направился дальше.

Мы прошли к дальнему стеллажу. На этот раз никто не разыгрывал интервью. После визита Никольского в Запретный город легенда журналиста и без того держалась скорее на вежливости дворцовой службы безопасности.

— Основная сеть Юй Чжэна уничтожена, — сказал он тихо. — Его люди дают показания. Каналы финансирования и связи со школой Серебряной цапли установлены.

Я коротко кивнул.

— Да, мне уже сообщили.

— Впрочем, политическое противостояние при дворе никуда не исчезло. Но теперь это действительно не ваше дело. Вы улетаете, и больше вашими руками грязное дело не сделают.

— Оно и раньше не было моим. — Я резко остановился и уставился Никольскому прямо в глаза. — Напомню, я — артефактор-ювелир. И делаю свою работу, и делаю её хорошо. Забот у меня и так хватает без интриг и заговоров.

Никольский выдержал мой взгляд и усмехнулся.

— Вы удивительно деятельно не вмешиваетесь в политику, Александр Васильевич. Впрочем, Особая канцелярия благодарна вам за информацию и благоразумие. Люди, способные сохранять хладнокровие даже в экстремальных ситуациях, встречаются редко.

— Звучит как предложение продолжить сотрудничество.

— Считайте это напоминанием, что мой телефон всегда доступен. — Никольский закрыл путеводитель. — Счастливого пути. И будьте готовы: за время вашего отсутствия в Петербурге спокойнее не стало.

Никольский ушёл, не купив путеводитель.

Я добавил его к своим книгам. Кто-то должен был, наконец, исправить перепутанные павильоны.

Даже сами сборы заняли меньше времени, чем проверка всего багажа.

В отдельном ящике покоились императорская грамота, печати и золотая табличка поставщика двора Поднебесной. В другом лежали подарки мастеров. Книги пришлось распределить между тремя чемоданами, поскольку один из служителей заявил, что установленный вес моего личного превышен.

Возразить было трудно. Воздухоплавание, в отличие от придворного церемониала, плохо реагировало на высокий статус.

Футляр с «Принцем Уэльским» находился в ручной клади отца. Василий проверял защитные печати чаще, чем собственный паспорт.

Проводы начались у ворот нашего сыхэюаня.

Прибыли Хэ Чжэньго, Чжао Синь, Лян, госпожа Чэнь и старшие мастера. Чжао Синь вручил отцу копии договоров и список первых официально зарегистрированных обращений китайской знати.

— Здесь всего двадцать восемь, — сказал Василий. — Кажется, их было больше…

— Остальные ещё проходят проверку титулов и платёжеспособности.

Церемониймейстер произнёс длинную речь о завершении великой работы, укреплении дружбы двух держав и счастливом возвращении почтенных мастеров домой. Сюй переводил. Чемоданы грузили. Слуги проверяли списки. Водитель уже третий раз смотрел на часы.

Наследный принц появился перед самым отъездом.

По протоколу он не был обязан провожать иностранных мастеров. Хэ Чжэньго заметно выпрямился, а Чжао Синь, кажется, впервые не знал заранее о прибытии члена императорской семьи.

Принц подошёл к нам без большой свиты.

— Я хотел попрощаться лично, — сказал он по-русски. — И ещё раз поблагодарить.

— Ваше Высочество уже сделали для нас больше, чем требовалось.

— Возможно. Но долг наследника не измеряется только требованиями церемониала.

Он пожал руку отцу, затем мне.

— Когда-нибудь я снова посещу Петербург. Надеюсь увидеть вашу мастерскую и проверить, обрёл ли красный бриллиант новое предназначение.

— К вашему приезду постараюсь подготовить исчерпывающий ответ.

Принц улыбнулся.

— Тогда не стану откладывать визит слишком надолго. Как я понимаю, вы уже придумали нечто особенное.

Мы поклонились принцу, и тот кивнул нам на прощание.

Автомобиль тронулся. За стеклом остались мастера, красные стены и крыши с приподнятыми углами. Лян стоял прямо, заложив руки за спину. Госпожа Чэнь держала ладони вместе и, кто знает, быть может, просила духов предков беречь нас в дороге…

Последними исчезли ворота Запретного города.

Мы прибыли сюда иностранными мастерами с временными знаками отличия на груди, а уезжали поставщиками Императорского двора Поднебесной, коллегами китайских мастеров и людьми, которым удалось подружиться с наследным принцем.

Для нескольких месяцев работы результат получился неплохим.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.