«Брать цветы или не брать»? — вот в чём вопрос. Именно он меня мучил накануне 1 сентября. Мама уверяла, что школа образцовая и цветы нужны. Баба Лиза высказывалась на тему того, что школа мужская. В её время в гимназию старшеклассники цветы не носили.

— Там дети уважаемых людей учатся, — не сдавалась мама. — Нужен приличный букет.

Эта реплика лишь добавила мне сомнений.

— А я тебе говорю, — стояла на своём бабушка, — с цветами первоклассники придут.

В итоге решил, что лучше буду «скромным и безденежным», то есть вовсе без цветов. До школы предстояло идти почти десять кварталов. Трамвай по Коммунаров ещё не пустили, так что первое время добираться придётся пешком. Вот радость тащится такое расстояние с букетом!

В этом году первое сентября выпало на субботу, и я надеялся, что долго нас не задержат. Главное — посмотреть на новых одноклассников, познакомиться, встать на комсомольский учёт. Формально, пока не начался учебный год, я всё ещё числился в хадыженской организации. Но затягивать с этим вопросом не стоило.

Поэтому, кроме обязательного комсомольского значка, я имел при себе и комсомольский билет. За всё лето взносы так и не были уплачены. Работал, зарплату получал, а прикрепить меня было не к кому. Теперь предстояло привести бумаги в порядок.

Со стороны я выглядел образцовым учеником. Форменная гимнастёрка тщательно выглажена, ботинки начищены до блеска, волосы аккуратно подстрижены. Ради такого случая даже сходил в парикмахерскую, не позволив бабе Лизе, как обычно, взяться за ножницы. Разве что лицо оставалось чуть бледноватым. За всё лето толком ни разу не выбрался покупаться и позагорать. Работа в аптеке отнимала почти всё свободное время.

Размышляя о том, что ждёт меня в новой школе, я незаметно дошёл до здания бывшей мужской гимназии и принялся искать свой класс.

Школьный двор бурлил. Перед монументальным трёхэтажным зданием на углу улиц Ленина и Кирова толпились сотни мальчишек и юношей. Ни одной девчонки — сплошное мужское царство. От множества голосов над двором стоял густой гул.

На крыльце, под массивным барельефом Сталина в окружении пионеров, суетились преподаватели.

Одиннадцатая школа считалась одной из лучших в Краснодаре. И публика здесь собиралась соответствующая. Пока я пробирался через толпу, в глаза невольно бросалась ухоженность большинства учеников. Форменные гимнастёрки у многих были сшиты явно не на фабрике, а хорошими портными из тонкого сукна. Фуражки сидели безукоризненно, латунные пряжки ремней сияли, лица были сытыми и довольными.

Учились здесь самые разные ребята. Но дети руководителей края, преподавателей вузов, известных врачей и крупных инженеров встречались заметно чаще, чем в обычной школе. Они держались небольшими компаниями, разговаривали уверенно, по-хозяйски, с любопытством поглядывая на незнакомые лица. Похоже, новеньких вроде меня здесь сразу замечали.

Заметив неподалёку парня, державшего картонку с надписью «10-Б», я подошёл к нему.

— Привет. Я новенький, в ваш класс определили, — протянул я руку и представился: — Валентин.

Парень окинул меня ленивым взглядом, задержавшись на моей простой форме. Руку он демонстративно проигнорировал. Вместо этого обернулся к компании из трёх парней и громко, с театральным надрывом, продекламировал:

— «Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь…»*

Вокруг тут же прыснули со смеху. Стоявший рядом толстяк в очках ехидно подхватил, картавя:

— Надо же, к нам в класс прислали героиню Эдуарда Багрицкого! Ты из какого лазарета сбежал, Валюша? Нам тут девичий кружок рукоделия открывают?

Внутри у меня всё закипело. Терпеть подобное остроумие я не собирался.

— Поэму Багрицкого, я смотрю, вы осилили, — холодно заметил я. — Образованные, значит. Только классику читать надо внимательнее. Там стихи о пионерке, а перед вами стоит комсомолец. И если кто-то здесь путает мужское имя с женским, то с логикой у него куда хуже, чем с литературой.

Улыбки сползли с лиц парней. Нас тут же обступили другие десятиклассники, предвкушая первосентябрьскую драку. Мой спокойный тон им явно пришёлся не по вкусу. Или они просто не ожидали, что я узнаю эти строки? Так у меня мама литературу преподаёт.

— Так, десятый «Б», отставить петушиться! — раздался голос откуда-то сбоку.

Толпа расступилась, пропуская невысокого, но ладно сложенного парня. В отличие от нас, он был не в серой гимнастёрке, а в строгом тёмно-синем закрытом кителе. На груди поблёскивали не только комсомольский значок, но и тяжёлый эмалевый знак «Сталинец». Явно какой-то местный активист.

— Хмель, опять твои орлы авторитет перед новенькими зарабатывают? — строго спросил он, глядя на моего, хм… оппонента. — Директор на крыльце, а вы тут цирк устраиваете. Забыли, какой сегодня день? Выпускной класс, а ведёте себя как семилетки!

— Да брось ты, Коля, мы просто стихи вспоминали, — буркнул Хмель, растеряв весь свой лоск и демонстративно поправляя фуражку.

«Активист» повернулся ко мне.

— Новенький? Комсомолец? Я Николай Воронов, секретарь комсомольской организации школы. Фамилия?

— Жериков. Валентин Жериков, — ответил я. — Перевёлся из Хадыженска. Мама — учительница, получила назначение в Краснодар, вот мы и переехали.

Воронов понимающе кивнул и задал следующий вопрос:

— Понятно. Только как ты в Одиннадцатую-то попал, Жериков? У нас тут перебор по всем спискам, классы трещат.

— Из-за иностранного языка, — ответил я. — В прежних школах меня определили в английскую группу. Когда летом мы переехали сюда, в обычных районных школах свободные места оставались только в немецких классах. А мне ведь в десятый, выпускной. Одиннадцатая школа оказалась единственной в центре, где в десятом «Б» была сильная английская группа.

— А-а, «англичанин», — протянул Воронов с заметным уважением. — Ну, тогда понятно. Ты из Хадыженской организации снялся? Комсомольский билет при себе?

— Да, вот, — я залез в боковой карман гимнастёрки и достал красную книжицу. — Только… Николай, тут такое дело. Я летом работал в аптеке. Взносы за июль и август у меня не уплачены.

— Молодец, Жериков. Сознательность одобряю. После линейки зайдёшь в пионерскую комнату на втором этаже. Я приготовлю ведомость, прикрепим тебя к ячейке 10-«Б» и оформим уплату взносов. Мелочь есть?

— Найдётся, — улыбнулся я.

В этот момент над двором разнёсся резкий дребезжащий звон школьного колокольчика. Кто-то из учителей энергично тряс его, созывая учеников. Разговоры тут же смолкли. 10-«Б» встал в линию, выравнивая строй по росту.

На крыльцо к микрофону, соединённому с огромным трофейным рупором на фасаде, вышел директор школы. Это был Николай Дмитриевич Иванов.

— Здравствуйте, товарищи учащиеся! — начал он своё выступление. — Поздравляю вас с началом нового, тысяча девятьсот пятьдесят первого — пятьдесят второго учебного года! Страна ждёт от вас не просто хороших оценок. Ей нужны инженеры, строители, учёные, способные продолжить дело великого Сталина!

При упоминании фамилии вождя над двором прокатилась волна дружных аплодисментов. Я захлопал вместе со всеми.

— Помните, — продолжал директор, — враги социализма на Западе только и ждут нашей слабости. Наша учёба — это наш удар по поджигателям войны! Будьте достойны подвига ваших отцов! А теперь — по классам. Первым уроком у десятых классов — Конституция СССР.

Толпа пришла в движение. Борька Хмель толкнул меня плечом:

— Ладно, хадыженский, пошли. Расскажешь, как там у вас на нефтепромыслах дела.

И мы двинулись к широким дверям школы.

Как объявил ранее директор, нас ждал урок Конституции СССР. Кабинет истории был типичный такой для этого времени. Над доской висели портреты Ленина и Сталина, между окнами — карта Советского Союза, а вдоль стены тянулись застеклённые шкафы с книгами и наглядными пособиями.

Преподаватель, худощавый, с аккуратно зачёсанными назад волосами и орденской планкой на пиджаке, производил впечатление человека спокойного, но требовательного. Поздоровавшись с классом, он объявил, что является нашим классным руководителем. Судя по всему, эта информация предназначалась в первую очередь мне — других новеньких в десятом «Б» не было.

Первый урок нового учебного года больше походил не на обычное занятие, а на своеобразную политинформацию. Преподаватель говорил о Сталинской Конституции как о самой передовой в мире, напоминал о правах советских граждан и тут же подчёркивал, что каждое право неотделимо от обязанностей перед социалистическим государством. Несколько раз он возвращался к международной обстановке, вспоминал войну и предупреждал, что империалистические страны во главе с Соединёнными Штатами готовят новые провокации, а потому советская молодёжь должна учиться так же добросовестно, как их отцы сражались на фронте.

Класс слушал молча. Судя по лицам, подобные речи большинство слышало не впервые. Я тоже не особенно вникал. Конституцию тридцать шестого года я знал почти наизусть, а лозунги за последние годы успели надоесть ещё в прежней школе. Вместо этого незаметно присматривался к будущим одноклассникам.

Хмель развалился за последней партой и с отсутствующим видом крутил между пальцами карандаш. Несколько человек старательно конспектировали. Остальные изображали внимательность, время от времени поглядывая на часы.

Первый урок в новой школе прошёл именно так, как и должен был пройти первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят первого года — торжественно и правильно. Больше занятий в этот день не предполагалось, но меня ждал Воронов, и я поспешил в пионерскую комнату.

Помещение оказалось просторным, но неуютным. Вдоль стен тянулись застеклённые шкафы с горнами, барабанами и знамёнами дружин, а в углу сиротливо стояло свёрнутое школьное знамя. За столом, заваленным бумагами, сидел Николай и что-то сосредоточенно заполнял.

Я его прекрасно понимал. В Хадыженске у меня была похожая должность, и львиную долю времени приходилось тратить именно на бумажную работу.

— Проходи, Жериков, садись, — Воронов кивнул на стул и подвинул ко мне толстую ведомость. — Пока пиши заявление: «Прошу принять меня на комсомольский учёт в первичную организацию средней школы № 11…» Вот образец.

За десять лет я настолько набил руку, что писал перьевой ручкой ничуть не хуже, чем шариковой. Привыкшие к перу пальцы быстро вывели ровные строчки без единой кляксы.

— Так, теперь взносы… — Николай раскрыл мой комсомольский билет и, привычно щёлкая костяшками деревянных счётов, быстро произвёл расчёт. — Июль, август…

Я выгреб из кармана медную мелочь. Воронов достал из коробочки две крошечные комсомольские марки, привычным движением смочил их, аккуратно наклеил в билет.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл мой классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, Семён Петрович.

— Занимаетесь партийным строительством, товарищи? — с едва уловимой иронией поинтересовался он.

Мы с Николаем одновременно поднялись со стульев.

— Вольно, вольно, — махнул рукой Семён Петрович и внимательно посмотрел на меня поверх очков. — Жериков, значит? Валентин? Ну что ж, добро пожаловать в десятый «Б». Директор уже рассказал о тебе. Говорит, со стенгазетами работать умеешь?

— Так точно, Семён Петрович, — ответил я. — Выпускал стенгазету, писал статьи и фельетоны.

— Вот и отлично! — оживился историк. — А то у нас с этим беда. Стенгазету выпускать некому — из ребят слова не вытянешь. Значит, так, Жериков: назначаю тебя ответственным редактором школьной стенгазеты «За отличную учёбу». К концу недели жду первый номер. Бумагу завхоз выдаст, два листа ватмана. Краски и тушь возьмёшь у Николая. Задача ясна?

— Так точно, Семён Петрович. Будет сделано.

Бумага — это всё, что мне было нужно. Заполучив дефицитный ватман, тушь и краски, сделать хорошую стенгазету для меня не составляло никакого труда. А уж чем заполнить её для меня не проблема.

Когда Семён Петрович вышел, я повернулся к Воронову:

— Николай, а у вас тут жестко за курение гоняют?

— Не то слово, — помрачнел комсорг. — Директор если кого с папиросой поймает — устроит такую проработку на линейке, что надолго запомнишь. А Хмеля в прошлом году чуть из комсомола не исключили. Курят обычно за дальними туалетами, у самого забора. А тебе зачем?

— Да идея для стенгазеты появилась, — ухмыльнулся я. — Хочу написать сатирический фельетон. Чтобы стенгазета не сводилась к одной успеваемости. Живой материал всегда лучше работает. Юмор — тоже оружие социализма.

На этом мы распрощались. Дел в школе на сегодня больше не осталось.

Дома умопомрачительно пахло корицей и печёными яблоками. Баба Лиза умудрялась творить кулинарные чудеса в любых условиях. Едва завидев меня, она тут же засуетилась.

— Ну, Валя, с первым сентября тебя! Рассказывай скорее, как встретили? Какие мальчики в классе? Учителя строгие? Цветы пригодились?

В глазах бабы Лизы светился неподдельный интерес. Моя учёба, оценки, школьные новости — всё это было её главной заботой и предметом особой гордости. А больше всего на свете она любила ходить на родительские собрания. Для неё это был настоящий выход в свет.

— Встретили нормально, ба, без эксцессов, — я отрезал солидный кусок пирога и с удовольствием зажевал. — Школа действительно сильная. Здание трёхэтажное. Паркеты мастикой натёрты так, что поскользнуться можно. Директор — фронтовик с орденом. Порядок держит железный. Цветы не понадобились.

— А классный у вас кто?

— Семён Петрович, историк. Мужчина интеллигентный. С ходу взял меня в оборот, назначив главным редактором школьной стенгазеты. Говорит, у них там одни математики учатся, двух слов связать не могут.

Бабушка аж просияла от гордости, всплеснув руками.

— Ой, ну надо же! Только пришёл — и уже главный редактор! Вот ведь голова у тебя, Валичка. Весь в дядю. А мальчишки как? Не задирались? Краснодарские-то, небось, гонористые, городские все из себя.

— Пытался тут один поэзию цитировать, — хмыкнул я, вспомнив Борьку Хмеля и его свиту. — Думали, раз я из Хадыженска приехал, то букв не знаю. Но я им быстро объяснил разницу между. Так что конфликт исчерпан.

— И правильно, и молодец, — баба Лиза довольно закивала, придвигая ко мне второй кусок пирога.

Когда в среду утром стенгазету вывесили в коридоре у расписания, возле нее случился настоящий затор. Сначала пацаны читали молча, а потом по коридору покатился здоровый мальчишеский ржач. Борька Хмель прибежал смотреть один из первых. Он долго внимательно читал, потом посмотрел на меня и вдруг хохотнул:

— Ну ты и язва, хадыженский!

Мой авторитет в 10-«Б» начал складываться.

* «Смерть пионерки» — Эдуард Багрицкий 1932 год

Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь.

Тоньше паутины

Из-под кожи щек

Тлеет скарлатины

Смертный огонек…

Самая лучшая школа города меня немного разочаровала. Нет, преподаватели были сильные, да и программу знали отлично. Но в двадцать первом веке ритм жизни был совсем другим. И не только у школьников.

Взять хотя бы здешнее кино. Особенно психологические драмы и мелодрамы. Как же меня достали эти длинные паузы, многозначительные взгляды, крупные планы, в которых зритель должен разглядеть целую бурю чувств… «Да скажите уже, что хотели, и двигайте сюжет дальше!» — мысленно подгонял я актёров.

Наверное, я просто человек другой эпохи. Эпохи, когда даже обычный менеджер по закупкам одновременно отвечает на письма, согласовывает договоры, сверяет спецификации, висит на телефоне и между делом успевает заказать кофе.

Помню, читал, что Юлий Цезарь во время гладиаторских игр одновременно смотрел представление, разбирал государственные бумаги и тут же диктовал ответы. Молодец он, конечно. Только в моём времени подобное давно перестало считаться подвигом — самый обычный рабочий день.

Поэтому меня так раздражал неспешный ритм жизни этого времени. Когда-то я мог за день переделать десяток дел, по дороге прослушать несколько часов аудиокниги, вечером пролистать новости, ответить на десятки сообщений и ещё выкроить время на чтение. Здесь же всё происходило размеренно, будто сами сутки текли медленнее.

Даже книги читали иначе.

Раньше я проглатывал роман за вечер-другой, выхватывая сюжет и самое интересное. В пятидесятых годах книгу смаковали. Прочитали главу, отложили, задумались. Перечитали понравившийся эпизод.

Да и сами писатели были другими. Они никуда не торопились. Впрочем, были и книги, которые даже спустя десятилетия читались взахлёб. «Два капитана», «Как закалялась сталь», «Тимур и его команда», приключения у Жюля Верна. Их обычно не откладывали до следующего вечера, а читывали до глубокой ночи, пока глаза сами не начинали слипаться.

Хорошая история не зависит ни от эпохи, ни от скорости жизни. Она либо держит читателя, либо нет. Жаль, что в школе мы изучали «скучных» классиков, которых я открывал для себя с новой стороны.

К примеру, Толстой, который Лев Николаевич… Вот уж затейник! Пока дочитаешь до конца иного предложения, успеешь забыть, с чего оно вообще начиналось. И если следом выясняется, что автор уже перескочил на другого героя, приходится возвращаться на пару строк назад и начинать всё сначала.

К слову, как раз «Войну и мир» мы и начали проходить.

Предполагалось, что за лето каждый ученик должен был самостоятельно прочитать роман. Ну да, конечно. Вы много знаете шестнадцатилетних пацанов, которые добровольно потратят каникулы на четыре тома обязательной литературы?

Вот и наша преподавательница, похоже, не верила. Поэтому читали роман прямо на уроках — не целиком, разумеется, а самые важные, с её точки зрения, главы. Остальное задавали на дом.

Я же на этих занятиях откровенно скучал. Не потому, что Толстой плох. Просто ритм жизни середины двадцатого века казался слишком неторопливым. После литературы урок математики воспринимался как приятная разминка для мозгов.

Забавно устроена школьная программа. За семьдесят лет она почти не изменилась. Десятиклассники будущего тоже будут мучиться с логарифмами (помню жалобы племянницы). Правда, им хотя бы разрешали пользоваться калькуляторами. Здесь же в нашем распоряжении были только таблицы Брадиса да собственная голова.

Всё это я когда-то уже проходил. Потом благополучно забыл. Затем снова вспоминал в институте. Теперь изучал в третий раз. Неудивительно, что уже через пару недель уверенно выбился в отличники. Пока одноклассники пытались разобраться в формулах, я вспоминал то, что когда-то давно учил.

А вот химия меня совсем огорчила. Да, в десятом классе проходили органику — почти ту же самую, что когда-то изучал и я. Только акценты были совсем другими.

Полистав учебник, я с удивлением обнаружил, что он больше напоминает краткий справочник советской химической промышленности. Почти каждая глава заканчивалась рассказом о том, как советские химики помогают строить новые заводы, выполнять планы пятилеток и укреплять могущество страны. Помимо формул и уравнений реакций, добрую половину текста занимали описания коксования угля, перегонки нефти, получения синтетического каучука по методу академика Лебедева, производства пластмасс и искусственных волокон.

Впрочем, для меня ни пластмассы, ни капрон, ни синтетический каучук давно уже не были чем-то удивительным. Всё это воспринималось как обыденность.

Куда интереснее оказалось другое. Многие вещи, которые в двадцать первом веке считались общеизвестными, здесь либо объяснялись совсем иначе, либо вовсе обходились стороной. Выходило, что мои знания были не столько глубже, сколько… другими.

И если я действительно собирался связать жизнь с химией, учиться предстояло всерьёз. Не опираясь на память о будущем, заново разбираться в том, как эту науку понимали и развивали в середине двадцатого века.

Но больше всего сюрпризов преподнесла физика.

Полистав учебник до последней страницы, я попытался понять, что нас ждёт в этом году. В учебнике оказалось немало астрономии. Нам предстояло вычислять фазы Луны, определять координаты звёзд, разбираться в движении планет и законах небесной механики. О возможных полётах человека к звёздам в учебнике не говорилось ни слова. Впрочем, неудивительно — до полёта Гагарина оставалось почти десять лет.

Зато меня удивило другое. Радиоактивность упоминалась буквально вскользь, а о делении урана, ядерных реакторах и мирном использовании атомной энергии не было ничего. Сплошная секретность.

И вот что забавно. В моём времени любой старшеклассник мог объяснить в общих чертах, как работает атомная электростанция. Здесь же подобные знания считались едва ли не государственной тайной. Хотя, если вдуматься, много ли людей способны построить реактор, просто прочитав учебник физики?

В США уже изобрели и пользуются транзисторами, а в советских учебниках упоминались лишь радиолампы. Но тут оговорюсь, что прикладная часть дела поставлена в СССР неплохо. Починить ламповый радиоприёмник или перемотать трансформатор смог бы не только я, но и добрая половина парней нашего класса.

В то же время техника безопасности выглядела весьма и весьма печально. На уроках химии и физики спокойно пользовались открытой ртутью для барометров и термометров, работали с концентрированными кислотами без защитных очков, а спиртовки стояли на каждой парте. Любой современный мне инспектор, увидев такую картину, наверняка заработал инфаркт.

Что меня ещё удивило в школе?

Отсутствие биологии. Точнее, предмета с таким названием. Вместо неё в девятом классе преподавали «Дарвинизм», но в десятом классе его не было.

Однако обнаружились совершенно новая для меня дисциплина — «Логика и Психология». Честно говоря, я даже не подозревал, что в начале пятидесятых в обычной школе изучали основы высшей нервной деятельности, внимание, память, мышление, законы логики, построение силлогизмов, правила ведения спора. Между прочим, предметы полезные.

Ещё физкультуры у нас не было, этот предмет существовал в школах для девочек. Для мальчишек проводилась военно-физическая подготовка, где конкретно готовили к службе в армии. Пацаны изучали устав, устройство стрелкового оружия, ходили в противогазах и сдавали жёсткие нормативы БГТО («Будь готов к труду и обороне»).

В нашей школе преподавали ещё и черчение. Насколько я понял, далеко не везде оно было поставлено так серьёзно. Для этого требовались ватман, чертёжные инструменты, готовальни, а с подобными вещами в стране пока было непросто.

Но тяжелее всего моим одноклассникам давалась математика. Вернее, сразу три предмета: алгебра, геометрия и тригонометрия. Каждый со своим учебником, своими теоремами и формулами. Попробуй тут не запутайся.

Лично для меня математика особых трудностей не представляла. Невольно я вспоминал своих друзей в Хадыженске. Интересно, как там Медведь справляется с такой нагрузкой? Хотя он парень взрослый, упорный, должен осилить. Вот только боюсь, что к возвращению из армии вся школьная наука успеет выветриться у него из головы. Надо будет написать письмо, подбодрить.

Кстати, о письмах. Павел прислал новый адрес. Распределили его под Читу. Не самое удачное место службы, хотя у военных курортов не бывает.

Бабушка как раз собирала брату посылку. Если Павел думал, что я сумею скрыть от женщин его письмо про цингу, то сильно ошибался. Конечно же, мама и баба Лиза обо всём узнали и тут же всполошились. Бабушка немедленно принялась сушить яблочные дольки, купила на рынке курагу и изюм, чтобы выслать внуку.

Я предложил не ограничиваться одной посылкой, а отправить сразу две или три, пока стоит тёплая погода. Зимой доставка в те края наверняка станет куда сложнее. Тем более служил Павел не в самой Чите, а где-то поблизости. Где именно — мы не знали. В письме был указан только номер полевой почты. Военные части лишний раз своё местонахождение не афишировали.

С идеей про три посылки баба Лиза сразу согласилась. Тем более что неожиданно появились незапланированные деньги. В сентябре одна из облигаций государственного займа принесла нам выигрыш — целых пятьсот рублей.

По нынешним временам — сумма немалая. Но на семейном совете решили единогласно: весь выигрыш пойдёт на Павла. Ещё как минимум год мы его не увидим. А там, глядишь, выберется в отпуск в Краснодар. Может, и невесту себе наконец присмотрит. Всё-таки молодой лейтенант — жених завидный.

Я тут недавно обнаружил, что на нашей улице, оказывается, много девчонок проживает примерно моего возраста. За всё лето ни одной не встречал. Но стоило появиться у нас в гостях Михаилу с Толиком, как жизнь вокруг заиграла новыми красками.

Сначала к колонке с ведром прошла одна. Затем ещё две соседки. Следом начались прогулки. И всё мимо наших ворот.

Чего они так активно «гулять» стали?

Так это пацаны в первое увольнительное к нам пришли. Нарядные — хоть сейчас на плакат. Спецшкола ВВС обмундирование выдала им отличное. Гимнастёрки почти такие же, как моя школьная форма, зато все остальное было максимально приближено к курсантской форме военно-авиационных училищ СССР.

Неудивительно, что местные девчонки дружно отреагировали.

Мишка, правда, пожаловался.

— Знал бы ты, сколько нам гладить утюгом пришлось, — вздохнул он. — Нас в первые дни так гоняли! Пока не научились форму в идеальном порядке держать, командиры жизни не давали. Каждый вечер — чистка, глажка, подшивка. Не успел — считай, сам виноват.

Бабушка, услышав эти жалобы, заулыбалась. И почти сразу позвала пацанов к столу. Те вначале отнекивались. Мол, не голодные, в школе хорошо кормят и вообще не хочется… Вначале я не понял отчего они мнутся, переминаются с ноги на ногу, а потом догадался.

В кубанском послевоенном тылу лишний рот в доме — это была не просто фигура речи, это был ощутимый удар по семейному бюджету. Мишка, у которого только мать работала, знал это не понаслышке. Спецшкола-то их кормила, но тут они пришли в чужой дом и сожрут чужой обед.

— Вы чего застыли, соколы? — баба Лиза всплеснула руками. — Ну-ка к столу, пока не остыло. Чай, не чужие. Наш-то Валька про вас все уши прожужжал.

— Спасибо, бабушка Лиза, мы в столовой наелись, — соврал Мишка. — Нам порции огромные дают.

Толик промолчал, косясь на жаренную картошку на сале.

— Не скромничай, Мих. Стипендию вам не платят, денег на перекусы в городе нет. Но от бабы Лизы ещё никто голодным не уходил, — подбодрил я парней.

Мишка сглотнул. Денег ему, действительно, мать не дала. Спецшкола одела, обула, тетрадками снабдила, но в карманах у пацанов было шаром покати — ни на кино, ни на газировку с сиропом. Однако Мишка гордо держал спину и дико стеснялся.

— Садитесь, садитесь, — мягко подтолкнул я приятелей к табуреткам. — Картошка сама себя не съест. Рассказывайте лучше, как вас там, будущих сталинских соколов, строевой подготовке учат.

Толик не выдержал первым и сел за стол. Мишка вздохнул и последовал примеру друга, перед этим заявив:

— Бабушка Лиза, мы тогда… мы отработаем! Вы не думайте, мы не просто так. Хотите, мы дров наколем? Нам не трудно, честное слово!

Толик активно закивал, преданно глядя на бабушку, добавил:

— Ага, или к колонке сходим, воды натаскаем! Полную бочку на кухне нальём, вам целую неделю таскать не придётся!

Баба Лиза только всплеснула руками и рассмеялась, качая головой.

— Ой, работнички! — ласково протянула она. — Куда вам рубить в такой красоте? Вы ж в форме! Не дай бог на сукно смола от поленьев капнет или рукав порвете. Командиры ваши из меня потом всю душу вынут за порчу государственного имущества. Ешьте давайте, соколы, не выдумывайте.

— Ладно вам, не переживайте, — вклинился я, опасаясь, что в следующее увольнение они постесняются прийти. — Давайте договоримся, что в следующий раз сразу форму снимите. Я вам подберу одежду на замену и тогда хоть весь двор нам перекопайте, слова не скажу. Договорились?

Мишка обрадовался. Простая перспектива «отработать» обед в следующий раз, да ещё и без риска испортить новенькое обмундирование, напрочь смыла его пацанскую неловкость.

— Договорились, — заверил он.

Как только с обедом было покончено, я переоделся в свою школьную форму. На фоне Мишки с Толиком, которые сидели в своих шикарных авиационных галифе и ладных суконных гимнастёрках с новенькими голубыми погонами, я выглядел обычным гражданским парнем. Но именно это было нужно.

— Так, соколы, — скомандовал я, затягивая ремень. — Время у вас не резиновое. Ноги в руки — и на Красную. Идём фотографироваться.

— Зачем ещё? Валь, ты чего, у нас же ни копейки денег! — возмутился Толик. — Нам родители на такие глупости ничего не дали.

— Я с вас денег и не прошу, у меня заначка есть. За лето в аптеке заработал, — пояснил им. — Сделаем по две фотографии каждому. Пошлете родителям в Хадыженск. Миша, твоя мать обрадуется, как увидит такого бравого орла в новенькой форме ВВС. Гордиться сыном будет!

Мишка замолчал. По его лицу было видно, как сильно зацепили его мои слова. Мысль о том, чтобы отправить маме весточку явно понравилась. Бабушка, уносившая грязную посуду со стола, показала мне большой палец. Тоже одобрила. Она вообще любит, когда я фотографируюсь.

Через пять минут мы вышли из дома и направились в сторону улицы Красной, вернее Сталина, все время забываю, что главную улицу Краснодара переименовали не так давно. Девчонки, гуляющие неподалёку от наших ворот, так и остались стоять, шушукаясь.

Горфотоателье встретило нас прохладой и характерным для таких мест запахом. Из-за деревянной ширмы вышел сам мастер. На его носу сидело круглое пенсне, а из кармана жилетки свисала серебряная цепочка часов. Очень колоритный дядечка, и на мальчишек произвёл впечатление.

— О-о-о, какие люди! — окинул он пацанов профессиональным взглядом. — Будущая сталинская авиация! Ну-ка, молодые люди, шаг вперёд. Форма — чистый восторг.

Он усадил Мишку на тяжёлый резной стул, заставив его развернуть плечи и слегка приподнять подбородок. Толика он поставил чуть позади, положив его руку на плечо другу.

— Ты чего в сторонке стоишь? — прикрикнул на меня фотограф. — Иди к товарищам! Будет карточка: два сокола и их верный штурман на земле. Настоящая мужская дружба!

Я встал рядом куда показали. Ребята замерли, даже дышать перестали, изо всех сил стараясь держать марку.

— Внимание… Не моргать. Сейчас вылетит птичка! — донеслось из-под чёрного бархата, и в воздухе с сухим щелчком сработал затвор.

Потом я расплатился и узнал, когда будут готовы фотографии. В любом случае получалось, что в следующие выходные получится их отдать пацанам.

— Валь, Валь, я птичку не увидел, — подёргал меня за рукав Мишка, когда мы покинули ателье.

— Ты что в первый раз фотографируешься? — удивился я такому странному вопросу. Мне казалось, что на «птичку» не ведутся даже совсем малыши.

— Ну да… — стушевался Михаил.

Объяснить ему эту фигуру речи профессиональных фотографов я не успел. Из-за угла, прямо на нас вывернула тройка военных.

Посередине, поблескивая портупеей и новенькими погонами, шёл капитан с орденскими планками на груди. По бокам от него шагали два автоматчика.

Мои пацаны разом замерли, а я сразу и не понял почему.

— Патруль! — одними губами выдохнул Толик.

Мишка в долю секунды переменился в лице. Вся его недавняя расслабленность испарилась. Он моментально, прямо на ходу, движением ладони поправил фуражку, центруя красную звёздочку ровно посредине лба, и судорожно проверил пальцами верхний крючок воротника.

Когда до офицера оставалось ровно три шага, пацаны синхронно, как на параде, повернули головы в его сторону и чётко отдали честь. Сапоги Мишки при этом так шмякнули по асфальту, что какая-то проходящая мимо женщина испуганно обернулась.

Невольно я восхитился подобному моментальному преображению мальчишек.

Капитан остановился.

— Так-так… Воспитанники двенадцатой специальной? * — уточнил он. Задержался на начищенных до блеска хромовых сапогах Мишки, перевёл взгляд на ременную бляху Толика. — Почему нарушаем форму одежды, товарищ воспитанник?

У Толика, кажется, даже дыхание перехватило.

— Никак нет, товарищ капитан… — начал было он, но осекся.

— Поясной ремень почему ослаблен? — капитан шагнул к Толику и слегка поддел пальцем его латунную бляху. — Подтянуть на два отверстия. В городе находитесь, на центральной улице. Здесь порядок должен быть образцовый.

— Есть подтянуть ремень! — звонко отрапортовал Толик.

Капитан повернулся к Мишке. Тот стоял, вытянувшись в струнку так, что сукно на груди натянулось.

— К вам, товарищ воспитанник, претензий по внешнему виду нет, — чуть мягче произнёс капитан. — Документы.

Мишка заученным движением расстегнул карман, достал аккуратно сложенную увольнительную записку и протянул офицеру. Тот развернул бумагу, прищурился, сверяя штамп школы и время.

— Увольнительная до девяти вечера, — капитан вернул бумажку Мишке. — Ладно, шагайте, авиация. Но смотрите у меня. В восемь сорок пять чтобы были в расположении школы. Понятно?

— Так точно, товарищ капитан! Без опозданий! — в один голос гаркнули пацаны.

— Свободны. Шагом марш.

Капитан развернулся и вместе со своими автоматчиками пошёл дальше.

Мы прошли вперёд ещё метров двадцать в полной, гробовой тишине. Только когда патруль скрылся за деревьями сквера, Мишка шумно выдохнул и провел тыльной стороной ладони по взмокшему лбу.

— Ух, пронесло… — прошептал Толик. — Я думал, всё, прощай увольнительные до зимы. Хрен бы мы тогда твои фотографии, Валька, родителям отправили.

Пожалуй, для следующих прогулок буду переодевать пацанов в гражданскую одежду.

* Постановление Совета Народных Комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) «Об организации специальных средних школ Военно-воздушных сил» вышло 6 ноября 1940 года. Согласно этому документу в стране создали сеть из 20 секретных военизированных школ, и каждая сразу получила свой постоянный порядковый номер:

1-я — в Москве2-я — в Ленинграде7-я — в Сталинграде12-я — в Краснодаре

7-я Сталинградская спецшкола ВВС во время Великой Отечественной войны была эвакуирована на Кубань и объединилась с 12-й.

Сентябрь пролетел как один день. Мишка с Толиком окончательно освоились в спецшколе ВВС. Когда приходили к нам, уже по привычке переодевались в мою старую одежду. Разница в возрасте у нас год. К тому же я питался лучше, чем эти поселковые мальчишки, поэтому был выше их примерно на полголовы. Всё, из чего я успел вырасти, им подходило идеально.

У меня же в школе началась своя круговерть. Учителя принялись закручивать гайки и буквально завалили нас контрольными и проверочными. Вдобавок оживилась комсомольская организация. От каждого класса требовали результатов буквально во всём: от сбора металлолома до культурно-массовой работы.

— Валька, выручай, — перехватил меня Воронов в один из дней сразу после урока физики. — По твоему профилю дело. Райком требует выпустить экстренный сатирический листок. У нас по школе успеваемость по точным наукам просела, а некоторые несознательные элементы из десятого класса вообще уроки прогуливают. Нужен зубастый фельетон. И рисунок такой… чтобы до печёнок пробрало. На тебя одна надежда.

Николая Воронова уважали. Он не был из тех занудных активистов из райкома, которые только лозунгами сыплют. Колька умел зажечь, работал за троих и всегда стоял горой за ребят перед директором.

— Сделаю, — пообещал я. — Дай мне пару дней. Срифмую так, что прогульщики сами в класс прибегут.

— Вот и отлично! И со стенгазетой к Седьмому ноября не затягивай.

Николай пожал мне руку и умчался дальше по своим делам.

Закинув портфель на плечо, я заглянул в кабинет математики. Там было пусто, если не считать Борьки Хмеля. Тот сидел верхом на парте, закинув ногу на ногу, и с самым серьёзным видом крутил на пальце классный журнал, словно цирковой артист — тарелку.

В самый первый день учёбы у нас с Хмелём вышел небольшой конфликт из-за моего имени. Борька был парнем озорным, за словом в карман не лез, и было в нём что-то артистическое. Любую, даже самую скучную историю он умудрялся рассказать так, что весь класс покатывался со смеху.

Заметив меня, Хмель ловко поймал журнал, прижал его к груди и состроил трагическую мину, словно актёр.

— О, великий бытописатель нашей эпохи! Валентин, внемли мне! Неужто Воронов опять запряг тебя на галеры просвещения? Неужто снова будешь бичевать пороки нашего класса своим острым пером?

— Буду, Борька, обязательно буду, — рассмеялся я. — И тебя туда впишу, если физику до пятницы не исправишь.

Хмель соскочил с парты, прижал руку к сердцу и театрально поклонился.

— Помилуй, начальник! Физика — сухая наука для ремесленников, а я рождён для высокого искусства! Кстати, насчёт искусства… Ты ведь знаешь, что со следующей недели начинается общешкольный сбор металлолома? Одиннадцатая должна утереть нос всем. У меня есть план, Валька. Только нужен толковый напарник. Что скажешь? По рукам?

Я посмотрел на эту хитрую ухмыляющуюся физиономию и… согласился.

Ладно. Найдётся кому посвятить следующий фельетон и без Бориса.

Вечером я засиделся за столом. Обложившись черновиками, дописывал сатирическую статью о прогульщиках. Мама вошла в комнату с кружкой горячего чая и остановилась у меня за спиной. Взяв со стола один из листов, она быстро пробежала его глазами, привычно поправила карандашом пару грамматических ошибок, но уходить не спешила. Что-то её зацепило в моём тексте.

— Ох, Валька, — вздохнула мама. — Смотрю на тебя и точно себя в молодости вижу. И упрямство у тебя моё, Жериковское. Знаешь, а ведь я в твои годы тоже спуску никому не давала.

Она присела на стул, обхватив ладонями кружку.

— Мы тогда в посёлке Двигательстрой жили, сейчас это город Каспийск, — продолжила мама. — Работала в редакции газеты «Даёшь двигатель!», где и начала писать свои первые фельетоны. Ух и злая же я была на язык — никому спуску не давала! Даже отцу твоему. Ему как раз больше всех доставалось. Никто из начальства и не догадывался, что я — та самая Жерикова, которая разгромные статьи пишет и каждую неделю терроризирует в фельетонах начальника механизации Шекуна. Меня там уважительно величали «мадам Шекунова».

Отложив ручку, я стал внимательно слушать. От матери подобные откровения перепадали редко.

— Даже секретарь парткома меня к себе вызывал, строго увещевал: «Жерикова, ну поимейте совесть, оставьте вы Шекуна в покое!». А как его оставишь? Я ведь членом редколлегии была, мне палец в рот не клади. Помню, уже беременная тобой ходила, живот огромный, зимняя шуба еле-еле на пуговицах застёгивалась. И вот в таком виде моталась по котлованам, мёрзла на ветру, выискивала недостатки и громила отца в заметках по первое число. За каждую статью мне гонорар платили. Зарплата вместе с этими гонорарами иногда даже превышала оклад мужа.

Сделав глоток чая, мама продолжила:

— Не подумай, не одной критикой тогда жила. И стихи писала, и передовицы. А тебя, сокола, я вообще на бегу родила. Буквально со строительной площадки добежала до медпункта. Там врачи перепугались, всех людей на улицу выгнали… Хорошо, что я на этот раз сжалилась над Юрой и не стала писать очередную статью. А ведь хотела! Настоящую разгромную заметку в номер готовила, потому что строительство нормальной больницы и родильного отделения затягивалось. Во всём он у меня тогда был виноват…

Мама замолчала, и улыбка сошла с её губ. Она перевела взгляд на старую отцовскую фотографию в рамке, стоявшую на комоде.

— Работать приходилось много, на износ, — наконец снова заговорила она. — Завод взял шефство над новостройкой в Средней Азии, и Юру на год отправили туда начальником механизации. По тем временам это была очень серьёзная должность. Когда командировка закончилась, Юрочка уже был тяжело болен. Скоротечная чахотка… Сгорел совсем молодым. Так что ты пиши, сынок, пиши. Фельетоны — дело нужное. Правду люди должны знать.

Мама поднялась, потрепала меня по затылку и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.

А я остался сидеть над своей школьной тетрадкой. Посмотрел на карикатуры, на строчки своего фельетона, где осуждал систематически опаздывающих учеников, и как-то это всё показалось мелким, незначительным. Невольно я восхитился поколением, к которому принадлежала мать. Они строили заводы, поднимали страну, воевали с Гитлером, растили детей, успевали писать статьи и спорить с начальством. И всё это — не считая себя героями. Просто жили.

Комсомольское собрание назначили на четверг, сразу после шестого урока. Проводили его в актовом зале. За длинным президиумным столом, покрытым кумачовой скатертью, сидел Николай Воронов, сосредоточенно перелистывая протоколы.

Рядом, вальяжно откинувшись на спинку стула, расположился Герман Лужской — комсорг десятого «А», сын крупного чиновника из краевого управления торговли. В комсомол он вступил вполне осознанно, рассматривая его как первую ступень будущей номенклатурной карьеры.

Чуть поодаль, у самого края стола, примостился Сергей Самарин из нашего класса по прозвищу Фитиль. Борька Хмель называл его «главным ухом школы». Отец Самарина служил в органах, и сам Серёга перенял от него не самые лучшие привычки: ходил тихо, записывал много, а на уроках постоянно исподтишка наблюдал за классом.

— Товарищи, прошу тишины! — Воронов постучал карандашом по графину с водой.

Зал нехотя притих.

— На повестке дня два вопроса. Первый — подготовка праздничного шествия к Седьмому ноября. Второй, более серьёзный, — дисциплина и успеваемость. По итогам сентября десятый «Б» сдал позиции по математике. Кроме того, некоторые товарищи систематически опаздывают на первый урок.

Герман Лужской усмехнулся, поигрывая дорогой заграничной авторучкой — подарком отца. Почему-то этот щёголь считал, что раз его к школе подвозит служебная машина, то и опоздать на несколько минут вполне позволительно.

— Николай, давай смотреть правде в глаза, — перебил он. — Успеваемость падает потому, что актив занимается не тем. Вот взять хотя бы Валентина. Наш главный редактор тратит слишком много времени на карикатуры. Вчера я видел черновик его нового сатирического листка. Это же чистой воды зубоскальство! Вместо того чтобы поднимать боевой дух комсомольцев, он выставляет наших ребят на посмешище. Карикатура на Кузнецова — прямой подрыв авторитета старосты десятого «А».

— По-моему, Кузнецову просто надо поменьше бегать в кино на утренние сеансы, — подал голос Борька Хмель с последнего ряда. — Валька нарисовал всё как есть. Или у нас критика уже не в почёте, Герман?

По залу прокатился смешок.

Лужской недовольно поджал губы, а Самарин тут же раскрыл блокнот и что-то быстро записал. Затем поднялся и негромко произнёс:

— Хмель, тебе слова не давали. Я считаю, что Герман прав. В стенгазете Валентина слишком много мещанского юмора. Мы учимся в лучшей школе города, и ответственность на нас особая. Между тем хотелось бы понять, в каком окружении находится товарищ Жериков. Я слышал, что к нему домой, на улицу Калинина, регулярно приходят какие-то молодые люди в военной форме без знаков различия. Потом переодеваются в гражданское. Хотелось бы услышать объяснение.

В зале повисла тишина. Все взгляды обратились ко мне.

Коля Воронов нахмурился. Борька Хмель перестал улыбаться и удивлённо поднял брови. Слова Фитиля явно произвели впечатление. Похоже, Самарин каким-то образом подсмотрел, как Мишка с Толиком помогали бабе Лизе по хозяйству. Из совершенно обычной истории этот деятель умудрился слепить политически подозрительную.

Как же, порой, меня бесит это время, в котором я оказался! И ведь знаю, что вскоре приструнят этих всех «деятельных», но пока приходится терпеть и оправдываться. Любую мелочь при желании можно было раздуть до серьёзного обвинения.

Пришлось подняться со своего места. Лужской победно ухмыльнулся, а Самарин, довольный произведённым эффектом, уже приготовился выслушивать мои оправдания.

Не на того напал.

— Комсомолец Самарин, — громко начал я, чтобы меня хорошо слышал весь зал. — Ты сейчас наговорил здесь на очень серьёзный разговор. Только вот беда: твоя бдительность, Сергей, почему-то всё больше напоминает не бдительность, а пустую подозрительность. А это уже приносит вред.

Самарин от такой отповеди даже растерялся.

— Ты кого «подозрительными типами» назвал? Ребят, которые бывают у меня дома? Так я открою тебе страшную тайну. Это воспитанники Краснодарской специальной средней школы ВВС № 7. Будущие советские лётчики. Те самые, которым совсем скоро доверят защищать наше небо. А переодеваются они у меня дома потому, что помогают моей бабушке по хозяйству. Пока одни вскапывают огород, другие, выходит, по чужим дворам заглядывают?

По залу прокатился одобрительный гул. Я заметил, как Воронов едва заметно улыбнулся.

— И вот теперь у меня вопрос к комсомольской организации, — продолжил я, уже обращаясь к президиуму, словно забыв о Самарине. — Почему комсомолец Самарин вместо подготовки к Октябрьским праздникам занимается сбором слухов о воспитанниках военной школы? На каком основании он позволяет себе публично бросать тень на будущих сталинских соколов? Мне кажется, комсомольцу Самарину стоит крепко задуматься, прежде чем разбрасываться подобными обвинениями. Потому что такая «бдительность» легко может превратиться в дискредитацию честных советских людей.

— Правильно, Хадыжа! — крикнул с заднего ряда Борька Хмель. — Пусть сначала думать научится!

Его тут же поддержали ещё несколько человек.

Самарин растерянно посмотрел на Лужского, ища поддержки, но Герман, мгновенно почувствовав, куда повернулось настроение зала, демонстративно отвернулся к окну, будто всё происходящее его совершенно не касалось. Фитиль медленно опустился на своё место под дружный смех ребят.

Николай снова постучал карандашом по графину.

— Так, комсомольцы, тише! Попрошу без балагана. Вопрос с «подозрительными лицами» считаю исчерпанным. Товарищу Самарину объявляется устное замечание за распространение непроверенных слухов и отвлечение собрания от повестки дня. Валентин, садись. Стенгазету и фельетон жду к понедельнику. Продолжаем собрание.

Я сел на своё место.

Борька Хмель незаметно протянул мне ладонь.

— Ну ты дал, Хадыжа… У Фитиля аж очки запотели.

В следующее воскресенье я в красках расписал Мишке и Толику наше комсомольское собрание. Когда дошёл до момента, где Сергей Самарин обозвал их «подозрительными типами», Толик даже воздухом поперхнулся.

— Подозрительными⁈ — возмутился он.

— Ладно тебе, Толян, остынь, — куда спокойнее отреагировал Михаил. — Валька его красиво срезал. А про сталинских соколов ты здорово завернул, Валь.

— Ладно, соколы, — подмигнул я парням. — Быстро заканчиваем с бабушкиными делами и идём искать металлолом. Мне Борька сказал, что знает одно интересное место. Надо проверить.

— И где же? — тут же подался вперёд Мишка, в котором мгновенно проснулся азарт.

Какой нормальный пацан откажется покопаться в груде железа?

— Где-то за заброшенными складами, у реки. Подробностей сам не знаю. Говорит, с сорок третьего там валяется всякий военный хлам. Всё крупное местные давно растащили, но за дальним ангаром вроде бы лежит полузасыпанный остов немецкого грузовика и какие-то обломки самолёта. Туда никто не суётся — боятся. Но Борька уверяет, что всё давно проверено, мин нет.

— Идём! — решительно сказал Мишка. — Руки есть, силы хоть отбавляй. Заодно и твоему Хмелю поможем, раз парень толковый.

У меня в этой затее имелся и свой, сугубо практический интерес. Металлолом первых послевоенных лет — это не только ржавые кровати и погнутые кастрюли. Среди разбитой техники можно было найти массу полезных вещей: медные трубки для самодельного перегонного аппарата, цветные металлы, а если повезёт — и аккумулятор, из которого можно добыть свинец.

Через час мы встретились с Борькой у трамвайного кольца. Увидев моих друзей, Хмель сначала удивился. Пришлось вкратце рассказать ему, как мы познакомились, облазив окрестные леса Хадыженска в поисках того, что оставила после себя война. Этих двоих хлебом не корми — дай только покопаться в старом железе.

Борис возражать против такой компании не стал и повёл нас по таким кушерям, что словами не передать. Неудивительно, что сюда до сих пор никто не добрался. Мы продирались сквозь кусты, заросли бурьяна по пояс и колючий чертополох. Сам Борька, шагавший впереди с обрезком толстой водопроводной трубы на плече, то и дело чертыхался, вытаскивая из рукавов цепкие репьи.

— Вот оно! — наконец торжественно объявил он, раздвигая густые кусты.

Перед нами, наполовину ушедший в землю, лежал искорёженный, обгоревший остов тяжёлого немецкого грузовика. Чуть поодаль из земли торчал обломок самолётного крыла.

Пацаны сразу оживились. Мишка с Толиком профессионально оценили фронт работ и принялись раскачивать тяжёлую рессору, прикидывая, как лучше отделить её от рамы.

Я же, пока Борька с энтузиазмом расписывал, как мы потащим этот лом на школьный двор и утрём нос Лужскому и всему десятому «А», решил осмотреться.

Чутьё не подвело.

Прямо под обломками кузова, наполовину засыпанный сухой глиной, лежал длинный металлический ящик. Опустившись на колени, я принялся осторожно разгребать землю.

— Валёк, ты чего там, клад нашёл? — крикнул Хмель.

— Вроде того, — отозвался я, ухватившись за брезентовую ручку и с трудом вытаскивая ящик на свет.

Это оказался немецкий армейский фильтрационный комплект для очистки воды в полевых условиях. Жестяной ящик почти полностью сгнил, но внутри, завёрнутые в промасленную ветошь, лежали настоящие сокровища.

Во-первых, три толстостенные стеклянные колбы со шлифами — тяжёлое, качественное немецкое лабораторное стекло, способное выдерживать сильный нагрев и приличное давление. В моей нынешней реальности раздобыть такие колбы обычному десятикласснику было практически невозможно. А тут — настоящий подарок судьбы, просто «рояль в кустах».

— Парни, идите сюда, помогите вытащить! — позвал я.

Мишка с Толиком тут же подбежали и без особого труда вытащили тяжёлый ящик из-под обломков.

— Ого, трубки медные! — одобрительно хмыкнул Мишка. — И стекло какое-то чудное. Зачем оно тебе, Валь?

— Для науки, Мих. Пойдёт в мой личный фонд, — заговорщически подмигнул я.

Борька к моей добыче отнёсся с пониманием. Возникла только одна проблема — как всё это утащить. В итоге решили мои трофеи пока спрятать неподалёку, в овражке, тщательно присыпав землёй. Заберу позже. Сейчас же понесём в школу то, что сумеем поднять.

Усталые, перепачканные ржавчиной и глиной, мы наконец добрались до школьного двора. Там уже собрались почти все старшие классы. Воронов стоял с ведомостью, отмечая, кто и сколько принёс металлолома. Герман Лужской выглядел не слишком довольным. Подозреваю, воскресенье он предпочёл бы провести совсем иначе. Но положение обязывало, и приходилось работать наравне со всеми.

Куча металлолома десятого «Б» поначалу выглядела довольно скромно. Но только до нашего появления.

— Десятый «Б», за мной! — во весь голос крикнул я, сбрасывая на землю тяжёлый лом.

Ребята из класса «А» было дёрнулись за нами, но тут же натолкнулись на дружный отпор.

— Куда⁈

— Там наша добыча! — последовали возмущённые вопли.

Никто из моего класса не знал, откуда мы притащили всё это добро, но уже считали его своим и постарались избавиться от конкурентов. Мы ещё и пошли за ломом окружным путём. Пока весь металлом не перетащим, дорогу показывать не будем. Сбор металлолома для пацанов пятидесятых годов всегда превращался в подобие боевой операции.

Толика и Мишку я классу представил, пояснив, что это наши добровольные помощники и класс «Б» высказал одобрение. Разве что Самарин морду покривил.

Под вечер, когда все уже еле держались на ногах, Воронов объявил, что на сегодня хватит. Металлолом взвесили на больших промышленных весах, и пришло время подводить итоги. Я и без весов понимал: восьмые и девятые классы нам не соперники.

— Итак, товарищи! — привлёк к себе внимание Николай. — На данный момент по сбору металлолома лидирует десятый «А»!

Лужской вальяжно повернулся к нашей группе и снисходительно кивнул. Он как-то сумел привлечь дворника из крайкомовского дома, и тот выделил старые чугунные батареи из подвала. Герман буквально лучился самодовольством, поглядывая на меня и Борьку Хмеля.

— Ну что, где ваши показатели? Или вы только на комсомольских собраниях языком чесать горазды? Что-то не вижу вашего вклада в индустриализацию страны, — не удержался Герман от замечания.

Борька даже головы не повернул. Стоял будто режиссёр перед премьерой, и не сводил глаз со школьных ворот.

— Спокойно, не суетись, — с нарочитой важностью произнёс он. — Искусство, как и тяжёлая промышленность, суеты не любит. Валька, давай отмашку.

Я поднял руку и дважды махнул в сторону улицы.

На самом деле мы быстро поняли, что своими силами весь найденный лом не перетаскаем. Сделали три ходки и едва не надорвались. Тогда за дело взялся Борька. В ход пошли всё его обаяние, красноречие, артистизм и две бутылки керосина. Этого оказалось достаточно, чтобы уговорить дядю Гришу, извозчика из горторга.

Из-за угла школы, громыхая железом, медленно выехала большая ломовая телега.

Насколько я понял, семья у Бориса была далеко не бедной. Отец занимал какой-то руководящий пост на железной дороге, и две бутылки керосина для него не были большой потерей. Зато сын получил возможность себя проявить. И, надо признать, к спектаклю Борька подготовился основательно.

Поверх груды металлолома гордо восседали Мишка с Толиком, успевшие сбегать ко мне домой и переодеться в форму спецшколы ВВС. Под ними покоился огромный искорёженный остов немецкого грузовика, а сверху громоздились тяжёлая танковая рессора, гусеничные траки и ещё целая гора ржавого железа. Телега просела почти до самых осей.

Школьный двор мгновенно стих. Через секунду со всех сторон к воротам уже бежали мальчишки.

— Вот это да!

— Смотрите, немецкая рама!

— Да тут полтонны железа!

Лошади неторопливо остановились возле весов. Мишка лихо спрыгнул на землю, строевым шагом подошёл к опешившему Воронову и вскинул руку к пилотке.

— Товарищ секретарь комсомольской организации! Воспитанники седьмой специальной средней школы Военно-воздушных сил прибыли для оказания шефской помощи десятому «Б» классу одиннадцатой мужской школы! Металлолом доставлен в полном объёме!

Николай опешил от такого доклада, а потом широко улыбнулся.

— Вольно, соколы! Принимаем! Борька, Валька, разгружайте!

Надо было видеть лицо Германа Лужского. Его самодовольная улыбка медленно растаяла. Двести сорок килограммов батарей вдруг превратились в жалкую кучку железа рядом с нашей горой.

— Ну что, Фитиль… — Борька с грохотом сбросил на землю огромный швеллер, отчего Самарин поспешно отскочил в сторону. — Записывай. Десятый «Б» своё слово сказал.

Октябрь катился к концу, засыпая краснодарские дворики шуршащей сухой листвой. До лета 1952 года, когда мне предстояло окончить десятый класс и получить аттестат, оставалось чуть больше полугода. С одной стороны — уйма времени, с другой — его катастрофически не хватало. Дома тема моего будущего всё чаще витала в воздухе прозрачным намёком.

Я помалкивал, хотя для себя уже всё решил.

Помог случай. В «Советской Кубани» я наткнулся на заметку о переводе в Краснодар Нефтяного техникума. В объявлении чёрным по белому значился набор следующего года на специальность «Технология переработки нефти и газа». Именно то, что мне было нужно. Чистая химия и отличный фундамент для будущей работы.

Выкроив пару часов после уроков и соблюдая строгую конспирацию, я отправился на разведку на улицу Мира. Однако вместо техникума обнаружил глухой деревянный забор и грохот стройки. Разрушенное немцами здание уже подняли из руин, но стояло оно, опутанное строительными лесами. Изнутри доносился перестук молотков, крики рабочих, пахло известью и цементом. Фасад только начинал приобретать черты сталинского ампира.

— Эй, парень! Куда прёшь? Зашибёт! — окликнул меня суровый мужик в перепачканном ватнике, когда я сунулся за ворота.

— Дядь, а где тут техникум? Приёмная комиссия или учебная часть? — спросил я, перекрикивая шум.

Строитель сплюнул под ноги и махнул рукой в сторону.

— Учёба тут только в следующем году начнётся, когда леса снимем. А пока иди по Мира до Леваневского. Там, во дворах, их канцелярия временно сидит, да и общежитие рядом. Туда и топай. А здесь не мешайся.

Поблагодарив работягу, я зашагал вдоль забора. Так было даже лучше. Пока техникум только обживался на новом месте, можно спокойно всё разузнать.

Наверное, кто-нибудь покрутил бы пальцем у виска: круглый отличник, почти золотой медалист — и добровольно идёт в техникум вместо института. Но я слишком хорошо представлял здешние реалии.

Краснодарский пищевой институт готовил виноделов, пивоваров и специалистов по консервной промышленности. Приди я сейчас в институт со школьными знаниями, мне придётся в первое время изучать основы. Проявить себя и устроить какое-то прогрессорство не получится.

Но главной и основной проблемой являлась служба в армии.

После недавней реформы рассчитывать на спокойную отсрочку уже не приходилось. Военной кафедры по моему профилю в институте нет. И что дальше? Три года в сухопутных войсках или, если особенно «повезёт», четыре года на флоте.

Нет, не подумайте, я был негативно настроен против армии. Просто слишком хорошо понимал цену времени. Пока я буду наматывать километры на плацу, изучать уставы и драить казарму, мои будущие коллеги окончат аспирантуру, придут в лаборатории, начнут защищать диссертации и делать открытия. В науке три-четыре года — это целая эпоха. Отстав однажды, догнать потом будет очень трудно.

Техникум же давал мне красивую и изящную лазейку. За три года я получаю дефицитную специальность технолога переработки нефти и газа, устраиваюсь на стратегическое предприятие — например, на строящийся оборонный завод в Краснодаре. Для таких специалистов действовала надёжная министерская бронь. Военком в мою сторону даже смотреть не станет. Главное — вовремя проявить себя и попасть туда, куда нужно.

Закрепившись на заводе в статусе ценного специалиста с бронью в кармане, я спокойно поступлю на вечернее или заочное отделение института. Советская власть сейчас всячески поощряла работающую молодёжь, так что высшее образование никуда от меня не денется. Получу его чуть позже, уже работая в настоящей химической лаборатории.

План выглядел дерзким, но для меня был совершенно логичным. Оставалось лишь воплотить его в жизнь. Начать предстояло с временной канцелярии техникума, которая, судя по всему, находилась где-то здесь, на Леваневского, за глухими воротами.

Не скажу, что специальности этого техникума идеально соответствовали моим замыслам. Меня интересовала наука на стыке химии и оборонной промышленности. Полимеры, новые пластмассы, искусственные волокна. В начале пятидесятых всё это в СССР только начинало развиваться, а значит, дорогу предстояло прокладывать практически с нуля.

Парадокс ситуации заключался в том, что для моих будущих планов куда полезнее выглядел Краснодарский пищевой институт. Именно там серьёзно изучали органическую химию, работали с целлюлозой, жирами, белками и другими высокомолекулярными соединениями. Именно из такого сырья химики в это время по всему миру пытались получать новые материалы и искусственные волокна.

Для человека, знавшего технологии двадцать первого века, это был почти идеальный старт. Я мог бы числиться обычным студентом, изучающим переработку сельскохозяйственного сырья, а вечерами, пользуясь доступом к реактивам, автоклавам и лабораторному оборудованию, заниматься совсем другими исследованиями.

Если бы не армия, именно так я бы и поступил. Однако служба грозила перечеркнуть все планы. Терять три-четыре года я не собирался. За это время другие молодые химики успеют окончить институты и занять лучшие места. В науке такая фора дорогого стоит. Поэтому лишние три года в техникуме казались вполне разумной платой за возможность не выпасть из гонки.

За воротами на Леваневского обнаружился тихий, типично краснодарский дворик. Под старой раскидистой акацией, на деревянном крыльце временной канцелярии, курили двое мужчин в форменной одежде с эмблемами скрещённых молота и разводного ключа на петлицах. Уточнив у них, где секретарь, я без проблем прошёл внутрь.

За массивным столом, заваленным личными делами учащихся, сидела женщина в очках с толстыми линзами.

— Вам чего, молодой человек? — не поднимая глаз от ведомости, поинтересовалась она.

— Насчёт учёбы, — честно ответил я.

— Приём документов закончился в июле. Занятия уже два месяца как идут.

— На будущий год разузнать, — добавил я. — Заканчиваю десятый класс. Интересует специальность «Технология переработки нефти и газа». Какие экзамены сдавать? Когда? Большой ли конкурс?

Женщина наконец оторвалась от бумаг и внимательно посмотрела на меня.

— В августе будете сдавать письменную и устную математику, физику и сочинение по русскому языку. Конкурс большой. Нефтяники сейчас стране позарез нужны — по три человека на место. И учтите: обучение платное. Для Краснодара — сто пятьдесят рублей в год.

Сто пятьдесят рублей для нашей семьи — сумма немалая. Но я рассчитывал следующим летом снова поработать в аптеке. Тётя Нина меня не забыла. Когда у мамы случился жуткий приступ мигрени, тётя Нина втихую вынесла и продала мне дефицитный пирамидон, которого во всем Краснодаре было не достать. Для бабушки передала баночку медицинского горного мёда.

Недавно заведующая заходила к нам домой, попросила нарисовать санитарный бюллетень о профилактике простудных заболеваний. Мне не жалко. Главное — поддерживать хорошие отношения. Тогда же тётя Нина спросила, не хочу ли я по вечерам убираться. Так-то в аптеке была уборщица Семёновна, старенькая бабушка, которая мыла полы в зале два раза в день и наводила порядок в других помещениях.

Платили ей двести рублей в месяц за не самую сложную работу. Но с осени аптеке продлили часы работы, и Семёновна до закрытия оставаться не могла — силы уже не те, да и с внуками сидеть надо. Она отрабатывала свои часы и уходила в пять. Фасовщицы между собой поделили эти своеобразные дежурства. Мыть пол в основном зале после закрытия аптеки обязательно нужно. Утром торговый зал должен быть чистым, но кто пойдёт махать шваброй за сто рублей? Мне бы сто рублей не помешали, но учеба была в приоритете, и я отказал тёте Нине. Нужно школу с золотой медалью закончить.

К секретарю техникума у меня оставался как раз этот вопрос.

— А если я окончу школу с золотой медалью, сколько экзаменов придётся сдавать?

Перо в руке женщины замерло. Она поправила очки и посмотрела на меня уже иначе. Похоже, будущие медалисты в техникумы заглядывали нечасто. Обычно они штурмовали институты.

— Медалист? — уточнила она. — Ну, товарищ будущий медалист, тогда разговор совсем другой. Принесёшь в июне аттестат с золотой медалью — зачислим без вступительных экзаменов. Кроме того, от платы за обучение медалисты освобождаются. И стипендию будешь получать повышенную. Если, конечно, отличную учёбу удержишь.

Вот это уже совсем другое дело.

Получалось, что государство охотно вкладывалось в тех, кто хорошо учился. Слабым приходилось платить за образование из собственного кармана, а лучших, наоборот, старались поддержать. Для меня же такая система выглядела почти идеальной. Золотая медаль освобождала от платы за обучение, а повышенная стипендия позволяла не сидеть на шее у матери. Оставалось только подтвердить свои знания.

Впрочем, до этого ещё нужно было дожить. Сначала — благополучно закончить десятый класс, не сбавлять темпа в комсомольской работе и спокойно дождаться лета пятьдесят второго.

Наконец наступило седьмое ноября.

Праздничный Краснодар встретил небольшим утренним морозцем и оглушительными маршами, гремевшими из репродукторов на каждом столбе. Город, ещё хранивший на окраинах шрамы войны, в центре буквально преобразился. Фасады домов на улице Сталина затянули кумачовыми полотнищами, повсюду алели флаги, транспаранты и портреты вождей.

Парад школьников в 1951 году был делом серьёзным. Наша одиннадцатая мужская школа построилась на Октябрьской ещё без четверти семь. Коля Воронов с красной повязкой на рукаве носился вдоль строя, проверяя нас.

— Хадыжа, транспарант ровнее держи! Не позорь десятый «Б»! — весело крикнул мне Борька Хмель.

Сам он ухитрялся следить за всеми, балагурить, громко читать подходящие случаю стихи и подмигивать девчонкам из соседней женской школы, проходившим мимо, что сильно раздражало комсорга десятого «А». Назначенный правофланговым Герман Лужской стоял во главе колонны с огромным букетом бумажных хризантем и судя по выражению лица, цветы ему нести не хотелось.

Самое интересное началось, когда мимо нас прошли курсанты в парадной авиационной форме и следом спецшкола ВВС № 12. Мы как раз остановились у сквера, и весь наш класс дружно бросился к краю тротуара.

— Смотрите, ВВС идут! — выкрикнул Борька.

Десятый «Б» дружно принялся высматривать в строю Михаила и Толика.

Спецшкола шла идеальной, монолитной коробкой. Больше сотни воспитанников в тёмно-синих суконных шинелях. Шаг чеканили так дружно, что, казалось, под ногами гудела и дрожала брусчатка. Где-то в третьем ряду безупречно печатали шаг Мишка с Толиком. Сам я их сразу не разглядел — это наш комсорг Лёнька Радченко, самый высокий в классе, первым заметил ребят и крикнул, чтобы все смотрели на третий ряд.

Шли они на загляденье. Головы чётко повернуты в нашу сторону, подбородки приподняты — настоящие будущие лётчики. Весь наш класс, включая Воронова, дружно грянул:

— Ура-а-а!

Уже вечером Мишка с Толиком прибежали к нам на Калинина. В честь праздника воспитанников спецшколы отпустили в увольнение до десяти вечера. Едва переступив порог, они привычно скинули тяжёлые шинели, стащили сапоги, переоделись в мои домашние вещи и, конечно же, сразу принялись делиться впечатлениями.

— Ух, Валёк, ну и денёк! — выдохнул Толик, блаженно вытягивая ноги под столом. — Мы с шести утра на ногах. Знаешь, как нас замполит перед парадом гонял? Чуть ли не с линейкой каждый шаг проверял. Мы же только поступили, строевой толком не знали, но из-за роста нас без разговоров в парадную коробку утвердили — «для фасада». Замполиту картинка нужна была идеальная. Кто бы хоть раз со строя сбился — прощай увольнение на месяц.

Мишка бережно взял кусок пирога, который баба Лиза уже успела подвинуть ему, кивнул и добавил:

— Зато перед самым выходом к нам в расположение полковник пришёл с проверяющим из округа. Генерал-майор авиации, весь в орденах. Мы как раз в фойе стояли. Генерал посмотрел на строй, потом подошёл ко мне, хлопнул по плечу и говорит начальнику школы: «Хорошая смена растёт».

Осенние каникулы пролетели незаметно.

На днях я снова заглянул к тёте Нине в аптеку — узнать, не нужно ли чего нарисовать или оформить. Оказалось, что санитарные бюллетени по инструкции полагалось выпускать каждый месяц, так что моя помощь пришлась очень кстати. В конце года по всем городским аптекам должны были подводить итоги социалистического соревнования.

Я совершенно бесплатно подготовил ещё два плаката. Мне несложно, зато теперь, если понадобится какое-нибудь дефицитное лекарство, можно будет не переживать. Заведующая добро помнила.

Заодно тётя Нина заверила, что место подменного рабочего будет ждать меня и следующим летом. Коллектив только обрадуется. Многие фармацевты мечтали уйти в отпуск в июле или августе, но отпустить сразу нескольких человек заведующая не могла — работать было некому. Если же на это время выходил я, она спокойно отпускала отдыхать сразу двоих сотрудников.

Снова началась школа. Я буквально рвал жилы, стараясь как можно ярче проявить себя. Сам вызывался писать рефераты, не отказывал преподавателям в помощи. После уроков оставался мыть лабораторную посуду в кабинете химии, поддержал нашу учительницу литературы с её идеей провести вечер поэзии и сумел затащить туда почти весь класс. Особого восторга пацаны не испытывали, но пришли. Слушали стихи, а некоторые даже сами что-то читали.

Больше всего я рассчитывал на Бориса. Такие мероприятия были как раз в его духе. Но Борька Хмель не появился. Его парта пустовала уже третий день. Мы с ребятами решили, что он простудился. Конец осени всё-таки, на Кубани в это время сырость пробирает до костей.

Хмурое лицо Николая Воронова и отсутствие Борьки я поначалу между собой не связал.

Потом по школе поползли слухи. Их источником, как всегда, оказался Фитиль. Скривив губы в довольной усмешке, Самарин процедил:

— Докривлялся ваш артист. Отца его в понедельник ночью забрали. Прямо из дома. Болтнул лишнего про вождя и хлебозаготовки. Чистая «десятка» по пятьдесят восьмой.

В тонкостях Уголовного кодекса я ещё не разбирался. Зато Сергей, явно наслаждаясь произведённым впечатлением, тут же пояснил, что речь идёт о статье 58−10 — антисоветская агитация. Получалось, что Борька, наш весёлый, неугомонный Борька, в одночасье стал сыном «врага народа»!

Класс раскололся почти сразу.

Самарин вместе с Вовкой Галушко принялись собирать подписи за исключение Хмеля из комсомола. На переменах они демонстративно обходили его парту стороной, перешёптывались по углам. Наш комсорг, сын профессора мединститута Лёнька Радченко подсел ко мне и, не поднимая глаз, тихо прошептал:

— Валь… ты с ним это… поосторожнее теперь. Мама сказала, к таким семьям лучше не приближаться.

Пацаны из десятого «Б» не были плохими. Они просто боялись. За родителей, за свои семьи, за спокойную жизнь и учёбу в лучшей школе города. Я почти не сомневался, что из школы Борьку не выгонят. А вот исключение из комсомола и глухой бойкот со стороны большинства одноклассников выглядели вполне реальной угрозой. Ещё несколько дней назад он был душой класса. Теперь же превратился в человека, рядом с которым многие побоятся даже сесть за одну парту.

В пятницу Борька пришёл.

Он вошёл в класс за минуту до звонка. Куда-то исчезли привычная пружинистая походка и вечная улыбка счастливого человека. Под глазами залегли тёмные круги. Не глядя по сторонам, Хмель молча прошёл к своей парте и принялся доставать учебники. Вокруг него словно возникла невидимая стена.

Галушко уже победно ухмылялся, явно предвкушая, как начнёт травлю прямо при учителе. Глубоко вздохнув, я взял портфель, поднялся и на глазах у притихшего класса уверенно подошёл к Борису. Тот поднял на меня глаза. В них застыл какой-то собачий страх. Будто он ждал удара, насмешки или подлости. У меня невольно сжалось горло. Молча поставив портфель на общую скамью парты, я спокойно сел рядом.

— Привет, Борь. Дай ножичек, а то у меня карандаш сломался, — как можно беспечнее произнёс я.

Фитиль на первой парте аж зубами скрипнул, а Галушко недовольно нахмурился. Но мне было всё равно. Я прекрасно понимал, что по меркам 1951 года совершаю поступок почти безрассудный. Мой план с техникумом, химией и будущей работой накрывался медным тазом. И всё же бросить Борьку одного я не мог. В любой реальности человеком оставаться важнее.

После уроков Николай Воронов догнал меня. Ухватив за рукав пальто, он почти силой увёл за угол здания. Лицо у Кольки было бледным, а губы заметно подрагивали — то ли от холода, то ли от нервов.

— Хадыжа, ты что творишь? — зло выдохнул он. — Ты зачем к нему подсел на виду у всей школы? Ты вообще понимаешь, что наделал?

— Я-то понимаю, Коль, — спокойно ответил я, высвобождая руку. — А вот ты, кажется, забыл, что ещё неделю назад Борька был для всех примерным комсомольцем. Мы вместе металлолом собирали, стенгазету делали. И что теперь? Его отец что-то ляпнул, а мы должны сделать вид, будто Хмель сам преступником стал?

Воронов пугливо оглянулся по сторонам.

— Ты мне тут демагогию не разводи! — зашептал он и прижал меня к холодной стене. — Думаешь, я совсем чурбан? Думаешь, мне Борьку не жалко? Да мы с ним в одном доме выросли! Но ты своей головой подумай: завтра Самарин настрочит донос в райком. На Хмеля, на тебя… и на меня как на секретаря, который потерял политическую бдительность. Лужской только этого и ждёт. Его папаша в крайкоме давно почву готовит, чтобы сыночка потом протолкнуть.

Коля сорвал с головы кепку, скомкал её в кулаке и с досадой ударил по колену.

— Если меня из комсомола выгонят, я переживу, — продолжил он. — Но отца моего с должности снимут. Понимаешь? Просто снимут. За то, что плохо сына воспитал. А у меня две младшие сестрёнки. Их кормить надо. В среду будет открытое комсомольское собрание. Из райкома уже спустили решение: Хмеля исключить. Единогласно. И если ты, Валька, поднимешься и начнёшь его защищать, ты не Борьке поможешь. Ты себя утопишь. И меня заодно.

Я смотрел на Кольку и понимал, в какие страшные тиски зажала нас эта эпоха. По натуре он был золотым парнем — честным, работящим, всегда готовым стоять за своих. Но сейчас против него работала безжалостная система, где один неверный шаг мог искалечить судьбы сразу нескольких семей.

Мой собственный план с химико-технологическим техникумом тоже рушился на глазах. Меня самого могут исключить из комсомола за «пособничество семье врага народа», приёмная комиссия летом пятьдесят второго года даже смотреть не станет на мой отличный аттестат.

— Я тебя понял, Коля, — произнёс я. — Собрание так собрание. Исключать Борьку придётся. Тут мы против системы не попрём.

Воронов заметно расслабился.

— Хотя у меня есть условие, — добавил я, глядя ему прямо в глаза. — Голосовать будем. Но травить его в школе я Лужскому не позволю. На уроках Борька сидит со мной. И Самарин больше не откроет рот в его сторону. Организуй это как секретарь комсомольской организации. Сделай так, чтобы всё прошло быстро, без публичных унижений, без этих показательных покаяний. Борька этого не выдержит. Сделай по-умному, Коль.

Воронов молча кивнул, нахлобучил кепку и, не говоря больше ни слова, быстро зашагал в сторону улицы Сталина.

Я остался стоять один.

В кармане пальто лежала записка, которую Борька незаметно сунул мне перед самым концом уроков. В ней он коряво нацарапал карандашом: «Валька, приди вечером. Маме совсем плохо».

Постояв немного и тихо ругнувшись, я отправился к Борьке домой. Они жили в старом двухэтажном кирпичном доме на улице Кирова. Я здесь был один раз и нашёл квартиру без проблем. Дверь почему-то оказалась незапертой.

— Борь, это я, — тихо позвал я, переступая порог.

В квартире царил полумрак. Единственным источником света была керосиновая лампа на кухонном столе. Никогда прежде я не видел жилья после обыска. А тут невольно оторопел от открывшегося передо мной зрелища. Казалось, по комнатам пронёсся ураган. Ящики комода были вывернуты, по полу валялись старые журналы, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, а на паркете отпечатались грязные следы сапог.

Мать Борьки сидела в углу, закутавшись в серую пуховую шаль. Она покачивалась из стороны в сторону, глядя в одну точку, и машинально перебирала пальцами бахрому.

Сам Борька примостился рядом на полу, подтянув колени к груди. Увидев меня, он даже не попытался подняться.

— Валька… — едва слышно произнёс он. — Они всё забрали. Папины наградные часы, письма с фронта, деньги, мамины украшения… даже сберегательную книжку. Сказали — конфискация имущества. Мама с понедельника ничего не ест. Только воду пьёт… и молчит. Я не знаю, что делать. От папы на железной дороге сразу отказались, вычеркнули из списков задним числом, как только выписали ордер на арест. А нам из жилотдела велели до конца следующей недели освободить квартиру. Хоть в подвал иди, хоть на улицу…

Осторожно переступив через разбросанные книги, я присел перед ним на корточки. Смотреть на Борьку было тяжело. Статья пятьдесят восемь, обвинение в антисоветской агитации — по нынешним временам страшнее этого было придумать трудно.

— С жильём что-нибудь придумаем, Борь, — твёрдо пообещал я. — Поспрашиваю у соседей у нас на Калинина. Может, кто-нибудь сдаёт комнату или хотя бы угол — там места тихие, да и я рядом буду, пригляжу, если что. Главное сейчас маму поднять.

Я полез в карман пальто и достал небольшой бумажный свёрток. Баба Лиза утром сунула мне несколько кусочков колотого сахара — сказала, чтобы на большой перемене купил в буфете стакан чая. Но мне не до того было.

— Возьми, — протянул я свёрток Борьке. — Пусть мама хотя бы сладкой воды выпьет. Сейчас ей силы нужны.

Борька взял свёрток дрожащими пальцами и вдруг уткнулся лицом в мои колени. Его плечи судорожно заходили ходуном, но он не рыдал, не кричал, а плакал беззвучно, давясь слезами.

В среду на комсомольском собрании Колька Воронов поднимет руку за его исключение. Подниму руку и я. Поднимет наш комсорг Лёнька Радченко и весь десятый «Б». Потому что иначе эта безжалостная машина пройдётся уже по нашим семьям. Но здесь, в полутёмной разгромленной квартире, я дал себе слово: что бы ни случилось дальше, Борьку я не брошу.

Когда я вернулся домой, мама уже сидела за столом и проверяла тетради. Баба Лиза, как обычно, хлопотала по хозяйству. Увидев меня, она сразу проворчала:

— Ну вот, дождались. Суп уже остыл.

— Ба, не грей, я так поем. Только чай поставь, — попросил я.

Пока обедал, всё думал: рассказывать домашним о том, что происходит у нас в классе, или лучше промолчать.

— Мам, не знаешь, никто из соседей комнату не сдаёт? — начал я издалека.

— А кто спрашивает? — без особого интереса отозвалась она, закрывая очередную проверенную тетрадь. Тут же открыла следующую и протянула её мне. — Вот смотри и учись, как девочки пишут. Загляденье, а не почерк!

Я покладисто угукнул, не комментируя, что эти девочки, наверное, по прописям тренировали почерк, а не на полях газет во время войны выводили буквы. Да и не важно это было сейчас. Бориса мои родные ни разу не видели — только слышали о нём, да ещё от Мишки с Толиком.

— Бориса с матерью выселяют из квартиры. Отца арестовали по пятьдесят восьмой, за антисоветскую агитацию, — всё же решил я выложить информацию полностью.

У матери аж ручка выпала из рук, покатилась по скатерти, оставляя за собой фиолетовую дорожку чернил.

— Валентин! Я правильно тебя поняла? — воскликнула она. — Ты собираешься искать комнату для сына и жены врага народа? Ты совсем голову потерял? Хочешь следом за ним отправиться как пособник?

Услышав разговор на повышенных тонах, в комнату заглянула баба Лиза.

— Мама, ты знаешь, что твой внук удумал⁈ — продолжала возмущаться мать.

— У них всё забрали. Деньги, сберкнижку… Даже вещи, которые можно было бы продать, — упрямо ответил я, сжимая кулаки.

— И ты решил рассказать об этом всей улице? — перебила меня мама. — Ты вообще знаешь наших соседей? Дарья Кузьминична прекрасная женщина, спору нет. Но она нашей бабе Лизе каждый раз нос в сумку суёт, когда та с рынка возвращается. А Вошкина? Эта сплетница каких поискать. Они такие слухи разнесут, что потом до конца жизни не отмоешься! Вот, кстати, насчёт «отмыться». Взял ведро, тряпку — и марш во времянку!

— Э… — только и смог выдавить я, совершенно не понимая, как мы перескочили от Борьки к уборке.

— Нормально они там перезимуют, — уже гораздо спокойнее сообщила мама. — Завтра проверим дымоход. Сегодня поздно, печь топить не будем. А ты пока уберись, посмотри, есть ли электричество. Надо ещё приготовить им бельё и одеяла.

Только теперь до меня дошло, что мама решила поселить Хмелей во времянке рядом с нашим домом. Вернее, дом был не наш, а её двоюродных сестёр. Мы лишь присматривали за ним, пока хозяйки жили в другом месте. Именно на таких условиях тётя Шура когда-то пустила нас сюда.

Правда, была одна тонкость. Рыбаковы — тётя Лена с дядей Витей, жившие во второй половине дома, — раньше сдавали квартирантам не только комнату, куда мы заселились, но и времянку. Маминым сёстрам это совсем не нравилось. Вернее, против жильцов они не возражали. Их задевало другое: деньги за постой проходили мимо них — Рыбаковы оставляли всё себе.

Само то жильё оставляло желать лучшего. По моим меркам — настоящий сарай, пусть и с печкой. Это была невысокая саманная постройка с потолком меньше двух метров и земляным полом. Нормальные, порядочные квартиранты в такую лачугу не заселятся.

Когда мы только приехали в Краснодар, там жила какая-то пьющая компания. Тётя Лена постоянно жаловалась, что квартиранты не платят, жгут свет, а выставить их за дверь никак не получается. Мама быстро навела порядок, и с тех пор флигелёк пустовал.

Естественно, баба Лиза увязалась за мной — контролировать и раздавать ценные указания.

Как назло, лампочка там не горела. Запасной дома тоже не оказалось, поэтому пришлось выкрутить ту, что висела на веранде.

С уборкой провозились мы долго. Оттуда даже мусор никто не вынес. Хотя, может, это и не мусор был, а вещи прежних жильцов. Не знаю. Какой-то вонючий, почти истлевший куль с тряпьём я отволок в дальний угол огорода. Потом обмёл с потолка паутину, насколько смог вычистил печку — и внутри, и снаружи, — подмёл земляной пол, протёр единственное окно.

Комнатка оказалась совсем крохотной. Вдоль торцевой стены стояла узкая железная кровать — именно она и демонстрировала ширину помещения, метра два, не больше. Рядом, почти вплотную, приткнули вторую, такую же, только без панцирной сетки: вместо неё лежали голые доски. Между кроватями и печкой оставался проход примерно в метр. Вокруг печки свободного места почти не было. Лишь у двери притулилась небольшая тумбочка, заменявшая хозяевам стол.

Хорошо ещё, что дверь вела не сразу на улицу, а в маленькие сени с ещё более низким потолком. Там стоял деревянный ящик для угля, сейчас пустой, а вдоль стены оставалось место для небольшой поленницы. Как я и говорил, настоящая конура.

Наша беготня вокруг флигелька, конечно же, не осталась незамеченной Рыбаковыми. Дядя Витя вышел во двор вроде как покурить, вскоре к нему присоединилась тётя Лена. Через несколько минут они уже о чём-то оживлённо разговаривали с мамой. О чём именно, я не расслышал потой причине, что в этот момент баба Лиза принесла мне плошку с гашёной известью и широкую кисть.

— Думала нашу печку подбелить, — пояснила она. — Да здесь нужнее. Давай-ка, Валя, хоть потолок посвежим.

Пришлось белить потолок и одну стену. На большее извести попросту не хватило.

За уроки я сел далеко за полночь, но не роптал. Подумаешь, не высплюсь. Зато завтра у Борьки будут хорошие новости.

Утром мама рассказала, чем закончился вчерашний разговор с родственниками.

— Поставили условие, — усмехнулась она. — Если поселим квартирантов, пусть платят пятьдесят рублей в месяц. Половину суммы — им. Иначе пообещали нажаловаться всей нашей родне.

— Куркули жадные, — подвела итог баба Лиза. — И вообще они нам не родственники.

В этом бабушка была абсолютно права. Дядя Витя приходился двоюродным братом жене какого-то дяди Фёдора. А тот в свою очередь был маминым даже не двоюродным братом, а ещё дальше. Проще говоря, Рыбаковы когда-то жили в Буйнакске по соседству с сестрой бабы Лизы. Их условно посчитали родней и разрешили жить в этом доме в Краснодаре.

Между прочим, Рыбаковы занимали две комнаты. Пусть небольшие, зато в конце коридора у них была ещё и отдельная комнатушка, которую они использовали как кухню. А бабе Лизе приходилось готовить в тесном коридорчике, где даже окна не было.

Летом ещё ничего. Баба Лиза выносила керогаз на веранду, ставила его на табуретку и спокойно стряпала на свежем воздухе. Так было даже удобнее — не так жарко. А вот зимой возиться в тесном закутке без окна было тем ещё удовольствием. И самое возмутительное, что свою выгоду за чужую собственность они не собирались упускать. Впрочем, это меньше всего меня беспокоило. Главное, что временное пристанище для Хмелей нашли.

— Боря, что у вас с жильём? — спросил я у друга, сразу как он появился в школе.

— Ничего. Квартира ведь ведомственная, — сразу помрачнел Борис. — А маму тоже уволили.

— Тогда можешь её обрадовать. Я вам угол нашёл. Неказистый, конечно, но на первое время сойдёт. Когда подыщете что-нибудь получше — спокойно переедете. Давай лучше подумаем, как вещи перевозить будете.

— Да какие там вещи… — тяжело вздохнул Борис. — Не комоды же с собой тащить?

— Почему не тащить? — пожал я плечами. — Что-нибудь мы к себе в комнату занесём, что-нибудь на чердак уберём. Лучше забрать всё. Выбросить всегда успеете. Сегодня после школы сходите, посмотрите, прикиньте. Соберётесь, а завтра, в воскресенье, придут мои пацаны — за один раз вас и перевезём.

Хорошо, что в субботу было всего четыре урока. Пролетели они быстро. На косые взгляды и шепотки ребят из нашего и других классов я старался не обращать внимания. Борька же всё время держался рядом со мной. Даже в туалет один не рискнул сходить. Терпел до самого звонка, а потом стремглав выбежал из школы и помчался домой.

Я же сначала свернул к Сенному рынку. Нашёл дядю Гришу, который помогал нам с металлоломом, и договорился с ним насчёт перевозки вещей. Заплачу из своих денег, не обеднею.

Анна Ивановна Хмель с сыном подошли буквально через десять минут после того, как я вернулся домой. Наверное, очень спешили посмотреть предложенное жильё. А может, боялись упустить такую возможность — времени на переезд им выделили совсем мало.

— Всё устраивает. Всё отлично, спасибо, — сдержанно поблагодарила женщина. — Я сразу заплатить не смогу. Вот найду место работы, попрошу аванс… Пока у меня только то, что оставалось в кошельке. Эти мелкие деньги мне, к счастью, оставили.

— Давайте сначала пообедаем, а там и подумаем насчёт работы, — пригласила мама в дом и, поняв, что сейчас услышит отказ, уже твёрдо добавила: — От двух тарелок супа мы не обеднеем. Не выдумывайте глупостей, заходите.

За обедом мы расспросили Анну Ивановну о её профессии. Она служила в управлении железной дороги, там же, где и муж, в должности делопроизводителя и машинистки, печатала разные документы. По образованию, как оказалось, она была чертёжницей. На мой взгляд, неплохой вариант при любом раскладе. Правда, придётся поискать и походить по конторам. Пока же можно заглянуть в аптеку к тёте Наде. Надеюсь, уборщица ей ещё нужна.

Бориса я оставил с бабой Лизой, а сам вместе с мамой и Анной Ивановной отправился в аптеку на углу улицы Коммунаров.

— Здесь близко, — пояснил я Анне Ивановне. — Вы постойте у калитки, а я зайду внутрь и попрошу, чтобы нас впустили со двора.

Ещё через пять минут мы сидели в крохотном кабинете заведующей. Вернее, когда-то, ещё до революции, это был, наверное, роскошный кабинет с высоченным лепным потолком. Но потом его перегородили, и теперь большая часть помещения служила складом, заставленным ящиками и коробками.

Мама быстро представила спутницу и вкратце обрисовала ситуацию: муж арестован, из ведомственной квартиры выселяют, сын десятиклассник, нужна работа.

— По какой статье? — спросила тётя Нина, не отрываясь от аптечных ведомостей.

Пришлось назвать. Пятьдесят восьмая, десятый пункт.

— Нет, так не пойдёт, — категорично покачала головой заведующая и отодвинула бумаги. — У меня здесь медикаменты, спирт, материальная ответственность. Меня за жену врага народа первый же ревизор с потрохами сожрёт. В аптеку тебе ходу нет, голубушка.

Анна Ивановна побледнела и опустила глаза. Мама упрямо сжала губы, готовая спорить, но тётя Нина строго перебила:

— Значит так. Какая у тебя девичья фамилия?

— Белова, — тихо ответила Анна Ивановна.

— Белову я бы пристроила. А для этого в понедельник отправишься в народный суд и напишешь заявление о разводе. — Заметив, что женщина возмущённо встрепенулась, она не дала ей и слова сказать. — О сыне подумай! Не порть парню жизнь. Поменяешь паспорт на Белову.

По щеке Анны Ивановны покатилась слеза.

— Стоп! — хлопнула ладонью по столу тётя Нина. — Дома будешь рыдать, а не у меня в кабинете.

Заведующая решительно протянула руку к тяжёлому чёрному аппарату, крутанула диск телефона и стала ждать. Наконец на том конце провода ответили.

— Клавдия Петровна? Это Нина Ильинична из аптеки. Здравствуй. Ты мне скажи, у тебя с ночными нянечками как? Нужны? Отлично. Прямо сегодня пришлю тебе женщину. Аккуратная, вежливая. У неё сейчас семейная драма, с мужем разводится. Оформи пока временно. Прописка? — тут заведующая строго посмотрела на нас с мамой.

— В понедельник сходим к квартальному, в нашу домовую книгу запишем, — торопливо заверила мама.

— Прописка краснодарская, улица Калинина, — уверенно соврала тётя Нина и положила телефонную трубку.

Повернувшись к Анне Ивановне, она пояснила:

— Нянечкой пойдёшь. Триста пятьдесят рублей в месяц, ночные дежурства в круглосуточной группе. Работа тяжёлая, дети маленькие, зато за переработки Клавдия подкинет. Пока так. Паспорт принесёшь ей после прописки.

— Спасибо… — еле вымолвила мама Бориса и окончательно разрыдалась, закрыв лицо руками.

Сквозь всхлипы я разобрал, что все близкие друзья и хорошие знакомые разом отвернулись от неё. Никто не подал руки.

— Не радуйся раньше времени. Клавка — начальница строгая, — прикрикнула тётя Нина, но взгляд её заметно потеплел. — Теперь о твоём парне. Он паспорт должен сразу менять на твою фамилию. Восемнадцать лет когда исполнится?

— Двадцатого октября, на следующий год, — поспешил ответить Борькина мама.

Тётя Нина задумчиво побарабанила пальцами по столу и через пару минут стала надиктовывать порядок действий:

— В феврале он пройдёт медкомиссию в военкомате. Пусть сразу договаривается насчёт учёбы в ДОСААФ на шофёра 3 класса. Они их примерно месяцев пять обучают. В военкомате биографию сына будут изучать очень тщательно. В морфлот, в радисты и прочие места, где имеют дело с новым вооружением, ему путь будет закрыт. Если не хочешь, чтобы парень оставил здоровье в Забайкалье, то гони его учиться водить грузовик. Лето отработает где-нибудь на стройке помощником водителя. Там дадут хорошую характеристику. Плюс то, что он окончил десятилетку скажется на месте службы. Понятно всё?

Анна Ивановна покладисто закивала головой и снова разразилась благодарностями.

— Хороших людей больше, чем плохих, — не стала её слушать тётя Нина и повернулась ко мне с вопросом:

— Валентин, нас делают круглосуточной аптекой. Открыты будем до десяти вечера, потом всю ночь окошко рецептурного отдела. Как ты надумал поработать? Четыре часа тебе обеспечу, сто семьдесят рублей в месяц.

Деньги мне и в правду требовались. Стыдно у мамы брать. К тому ж такой вечерний режим работы меня полностью устраивал, и я дал согласие.

— Тогда в понедельник тебя жду, — сообщила заведующая.

Пришлось немного подкорректировать планы. Борису с матерью нужно помочь устроиться. И в среду у нас комсомольское собрание. Насколько оно затянется — неизвестно. Лучше мне спокойно в четверг прийти. Возражений со стороны заведующей не последовало.

Ещё раз поблагодарив тётю Нину, мы вышли из здания аптеки.

— На работу ты устроилась. Но в первое время расходы всё равно будут, — рассуждала мама по дороге домой. — Давай я тебе сейчас рублей двести одолжу, а ты вернёшь их месяца за четыре. Нина Ильинична пусть и с характером, но женщина умная. Она всё правильно сказала. Поменяешь паспорт, пойдёшь искать место чертёжницы. Город строится, восстанавливается после войны. Строительных трестов и управлений сейчас много, без дела не останешься.

Борис ушёл домой один, а его мама побежала устраиваться на работу. Борьке я велел упаковать дома всё, что получится, связать книги стопками, отсортировать то, что точно не удастся забрать, и быть готовым к переезду к одиннадцати утра. У моих парней увольнительная с десяти. Пока придут, пока переоденутся — как раз поспеют.

В результате с квартиры забрали всё. Правда, не за один рейс, а за два. Но вторую партию, где были буфет, трельяж и платяной шкаф с оторванными дверками, к нам на Калинина не повезли. Дядя Гриша, узнав, что Хмели переезжают на меньшую жилплощадь, быстро подсуетился и выкупил всё разом за восемьсот рублей. Для мамы Борьки, оставшейся без копейки, это стало настоящим спасением, а дядя Гриша уже потирал руки, явно прикидывая, за сколько перепродаст отличный гарнитур на Сенном рынке.

Попутно я расспросил его, нельзя ли где-нибудь достать досок. Полы во времянке, куда заселялись Борис с матерью, были земляными. Раз уж у них появились хоть какие-то деньги, можно было подумать и о настиле. Площадь там совсем крохотная, так что слишком дорого обойтись не должно.

— Через пару часов подвезу, — пообещал дядя Гриша. — Доски не новые, но крепкие, из тех, что после разбора завалов остаются, без гнили. Я вам почти куб за сто пятьдесят рублей отдам — по-соседски. На рынке за такие все триста сдерут. Лишние обрезки на дрова пустите.

Честно говоря, я не знал, много это или мало — кубометр досок. Согласие дал, но всё же засомневался и поспешил посоветоваться с мамой.

— Всё правильно ты сказал, — одобрила она. — Доска-сороковка дорогая. Мы тогда с Анны три месяца плату брать не будем. А Витьке и так жирно будет. Люди, считай, нашу времянку ремонтируют.

Вернувшись к Анне Ивановне, которая уже начала раскладывать вещи, я сообщил, что придётся всё выносить обратно. Сначала застелем полы, а потом уже занесём всё остальное. Одна их кровать вошла без проблем, а вот вторая для этой комнатушки оказалась слишком широкой. Её разобрали и унесли на чердак. Мишка с Толиком только и сновали вверх-вниз по лестнице. Баба Лиза заставила их сначала подмести наверху и немного прибраться.

Меня это сильно беспокоило: под последней балкой, в самом углу, был припрятан найденный в лесах Хадыженска пистолет ТТ. Но всё обошлось. Не настолько пацаны рвались работать, чтобы вычищать каждый угол.

Собственно, потом такое число помощников и не потребовалось. Бабушка всех накормила, ребята убежали гулять, а мы с Борисом принялись настилать полы. Повезло, что дядя Гриша вместе с досками и тяжёлыми лагами привёз ещё небольшой рулон толя для гидроизоляции да килограмм хороших гвоздей-соток. Он мужик хоть и жадноватый, но хозяйственный — сам сообразил, что нам понадобится. Не удивлюсь, если всё это досталось ему почти даром, но материалы привёз добротные.

Борис в ремонте ничего не понимал, но у меня жизненного опыта хватало. В сарае у соседей нашёлся кое-какой инструмент. Пила, конечно, такая, что без слёз не взглянешь, да и остальное не совсем то, что требовалось. Крепкий гвоздодёр пригодился бы, если бы я вздумал вскрывать старый пол, а не настилать новый. Хорошо, что молоток, хоть и покрытый ржавчиной, свои функции выполнял.

Сначала пришлось расчистить и выровнять землю. Лаги уложили на кирпичные подкладки, чтобы дерево не лежало прямо на грунте. Между кирпичом и деревом проложили полоски толя. Спасибо, дядя Гриша привёз рулон. От сырости это, конечно, не спасало навсегда, но хотя бы немного защищало дерево от влаги, тянувшей из земли.

Потом принялись примерять доски. Часть пришлось подрезать, где-то оставить небольшой зазор, а самые кривые подобрать так, чтобы щели получились не слишком заметными. Доски были не новые, зато крепкие, и после прежних половинных ремонтов на них кое-где остались следы старых гвоздей.

Борис сначала только подавал доски и придерживал их, но довольно быстро освоился и мог сам забить гвоздь, не согнув его.

До вечера мы со всем управились. Проверили и затопили печку, да и полы настелили — загляденье. Правда, потолок стал ещё ниже. Борька, вот уж артист, тут же отбил на полах чечётку! Ну, пусть пока попляшет. Потом, когда занесём кровати, тут и развернуться будет негде. Впрочем, для ночёвки места во времянке хватит, а уроки Борька может делать вместе со мной за столом. Тем более что его мама будет работать в ночные смены.

Следующие два дня пролетели как в тумане. В понедельник Анна Ивановна перед дежурством в яслях подала документы на развод, и Борис принёс справку об этом в школу. Но безжалостное колесо системы уже было не остановить. По коридорам одиннадцатой мужской школы продолжали ползти слухи. Самарин демонстративно шушукался со своими приятелями, недобро косясь на меня.

Между прочим, я и представить не мог, какой долгой и запутанной была процедура развода в те годы. Причём не только в случае Анны Ивановны, а вообще.

Сначала народный суд пытался примирить супругов. Затем наступал этап публичного позора. Чтобы вы понимали, действовавший тогда указ требовал за счёт заявителя обязательно публиковать объявление в местной газете. Борькина мать уже сходила в редакцию «Советской Кубани» и заплатила двести рублей за короткую заметку: «Хмель А. И. возбуждает дело о расторжении брака с Хмель В. П. Дело подлежит рассмотрению в суде».

После этого, через месяц-полтора, народный суд Краснодара проведёт заседание. Убедившись, что примирение невозможно — муж арестован по 58-й статье, — суд передаст дело на окончательное рассмотрение в Краснодарский краевой суд. В 1951 году только он имел право окончательно расторгнуть брак.

Думаете, на этом всё заканчивалось?

Не тут-то было.

Лишь спустя ещё несколько месяцев краевой суд выносил окончательное решение. Причём я рассказываю вам самую обычную процедуру того времени. Для большинства заявителей все судебные издержки обходились примерно в две тысячи рублей. Для жён осуждённых по 58-й статье размер пошлины нередко снижали — иначе многие просто не смогли бы пройти всю эту процедуру.

Потом, получив выписку из решения суда, Анна Ивановна сходит в ЗАГС, а оттуда — в паспортный стол городской милиции. Только тогда ей выдадут новый паспорт на девичью фамилию Белова.

Кажется, я начал понимать, почему далеко не все жёны арестованных в эти годы оформляли развод. Зачастую они просто не могли этого сделать, если рядом не находилось человека, готового помочь деньгами. А где-нибудь в деревне или маленьком селе шансов почти не было. Не наездишься по судам. Не наскребёшь нужную сумму. Проще остаться с клеймом «жена врага народа».

Но для Бориса сейчас было важно другое: процесс наконец пошёл. В среду утром я сам купил газету с объявлением о разводе и вручил её нашему комсоргу. К комсомольскому собранию школы мы были готовы.

Накануне вечером я с Борькой часа три репетировал его выступление.

— Нет, Борька, не верю! — со злостью грохнул я кулаком по столу, отчего жестяная кружка с водой жалобно дзынькнула. — Ты не наговариваешь на отца, пойми ты своей упрямой головой! Ты играешь роль. Самую главную роль в своей жизни, от которой зависит твоё будущее. Ты артист? Так сыграй так, чтобы я поверил!

Борька сидел на краю кровати, бледный и злой. Губы у него дрожали.

— Валька, я не могу… Он же отец мой, я его люблю. Он меня на рыбалку возил, он добрый… Какой же он «враг»?

Я схватил Бориса за плечи и встряхнул.

— Твоего отца там, в подвалах МГБ, уже никто не спросит, добрый он был или нет! Государственную машину не остановить, Борька. Если ты сейчас сопли распустишь — они раздавят и тебя, и Анну Ивановну. Твой отец первым бы тебе сказал: «Спасай мать, сынок!». А ну, встал! Расправил плечи! Подбородок выше. Сделай так, чтобы через десять лет я сидел в тёмном зале кинотеатра, смотрел на тебя на огромном экране и гордился. Вспоминал эту репетицию и гордился тем, что видел твоё первое выступление перед публикой, которое закончилось триумфом. Давай, Белов… Начали!

Борька сглотнул, на секунду закрыл глаза, а когда открыл — передо мной словно стоял уже другой человек. Взгляд его заледенел, плечи распрямились. Звенящим, чистым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки, он заговорил, чеканя каждое слово:

— Товарищи! Комсомольцы! Я стою перед вами не для того, чтобы оправдываться. Произошедшее в моей семье стало страшным, оглушительным ударом и для меня, и для моей матери. Я вырос в советской стране, с первого класса воспитывался в духе идеалов Ленина — Сталина, и известие об аресте человека, которого я считал своим отцом, стало для меня личной трагедией.

Партия и товарищ Сталин всегда учили нас, комсомольцев, политической бдительности. И сегодня я вынужден признать: в собственном доме я этой бдительности не проявил. Я не разглядел, не понял, что рядом со мной находился перерожденец и антисоветский элемент, ведший подрывную деятельность против нашего социалистического государства. Мне невыносимо больно произносить эти слова, но истина и верность Родине для меня выше родственных связей.

Моя мать, Белова Анна Ивановна, подала заявление в народный суд о расторжении брака. Наша семья решительно и навсегда отмежёвывается от предателя. Мы порываем с ним любые отношения. Я прошу комитет комсомола и всю нашу организацию не судить меня по чужим грехам. Я не соучастник. Прошу дать мне возможность доказать своей учёбой, трудом и будущей службой в армии, что я достоин носить на груди комсомольский значок. Я — Борис Белов. Моя Родина — Советский Союз!

В среду актовый зал напоминал зал судебных заседаний, хотя внешне всё выглядело как обычно. Ребята входили молча, не шумели, не толкались, а тихо рассаживались по местам.

Борька Хмель сидел в первом ряду.

За столом президиума расположились директор школы, какой-то представительный товарищ — судя по всему, из райкома комсомола — и Николай Воронов. Справа от него сидел Лужской. В глазах этого хлыща горело нескрываемое, торжество. Рядом расположился Сергей Самарин, уже раскрывший свой неизменный блокнот и готовый записывать каждое слово. Слева от Николая занял место Лёнька Радченко с моей газетой в руках.

— Товарищи, прошу тишины, — голос Воронова прозвучал без прежней звонкости. — На повестке дня экстренное персональное дело комсомольца Бориса Хмеля. В связи с поступившими материалами из… в связи с арестом его отца за антисоветскую деятельность ставится вопрос о дальнейшем пребывании Бориса Хмеля в рядах ВЛКСМ.

Лужской тут же взял слово, даже не дожидаясь, пока Воронов закончит:

— Товарищи комсомольцы! — Герман вскочил и цепко оглядел присутствующих. — Мы учимся в лучшей школе Краснодара. На нас смотрит весь край. И среди нас, как выяснилось, пригрелся змеёныш! Отец Хмеля вёл антисоветскую агитацию против советской власти. Мог ли Борис не знать об этом? Нет! Я считаю, что персональное дело Хмеля — это проверка нашей с вами политической бдительности. Предлагаю исключить его из рядов ВЛКСМ! И пусть это станет уроком для всех, кто забывает о классовой чуткости!

Самарин согласно закивал, злорадно косясь в мою сторону. Он ждал. Я же смотрел на Колю Воронова, который едва заметно, умоляюще мотнул головой: «Не смей, Валька, сиди». Я и не думал выступать в защиту, потому что система переедет меня и не заметит, а Борьке это всё равно никак не поможет. Нужно играть по их правилам, чтобы выжить и не испортить свою характеристику.

Затем выступил комсорг десятого «Б» класса. Радченко показал газету с объявлением о разводе матери Бориса и предложил ограничиться строгим выговором с занесением в учётную карточку вместо исключения из комсомола.

После этого слово предоставили самому Борису. Он вышел. Не стал стоять внизу, а поднялся на сцену. Борис репетировал это выступление, и ему нужна была вся публика в зале, всё наше внимание.

Не совру: даже у Самарина буквально отвисла челюсть. Я же говорил, что Борька талант. Талантище! Он произнёс свою речь так, что ему поверили почти все. А может, и вообще все — просто такие, как Герман, из вредности хотели напакостить.

— Кто за то, чтобы объявить Борису Белову строгий выговор с занесением в учётную карточку и оставить его в рядах Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи? — неожиданно для меня огласил формулировку Воронов после речи Бориса.

Первым взметнул руку Лёнька Радченко. За ним — я. Потом медленно начали подниматься руки по всему залу. Пацаны тянули их вверх, пряча глаза, но голосуя за жизнь Борьки. За исключение из комсомола подняли руки всего пять человек во главе с Самариным и Германом, но они остались в жалком меньшинстве.

Директор покрутил головой, оценивая происходящее. «Ответственный товарищ» из райкома комсомола пожал плечами и не высказался против.

Вот она — сила настоящего искусства!

— Собрание объявляется закрытым. Все свободны, — сухо завершил Воронов.

Как только основная масса школьников хлынула к дверям, я взял Борьку за локоть и помог ему подняться.

— Идём, Борь.

И мы пошли к выходу плечом к плечу. Пусть теперь на Борьку косились в райкоме, пусть формально на нём висел тяжёлый выговор, но в классе, на глазах у этих номенклатурных сынков, он оставался моим другом. И эту черту я переступить им не позволю.

В воскресенье Мишка и Толик, как обычно, пришли к нам на Калинина. Конечно же, первым делом они спросили о моих новых соседях, которым помогали с переездом. Решив, что стоит быть честным, я кратко и без прикрас выложил всё, что произошло с Борькой Хмелем. Рассказал про арест его отца, про обыск на Кирова и про то, как в среду на комсомольском собрании нам пришлось выдержать настоящий бой.

Здесь важно понимать, что пацанам нет ещё и пятнадцати лет. В таком возрасте психика особенно податлива. Подросток впитывает правила, которые устанавливают взрослые, и не всегда умеет отделять собственное мнение от того, что ему постоянно повторяют дома, в школе, по радио. Тем более когда слова «враг», «предатель», «бдительность» звучали отовсюду и воспринимались как истина. Пацаны вполне могли испугаться. Но точно так же они могли запомнить совсем другое. Именно это я им и постарался донести.

Мишка выслушал меня молча, только желваки на его скулах заходили ходуном, а кулаки так сжались, что побелели костяшки. Он сам был из хадыженской рабочей семьи и цену людскому горю знал отлично.

— Ну и шкуры же этот твой Лужский с Фитилём, — процедил Мишка, глядя в окно на серый ноябрьский туман. — Борька парень мировой, мы же вместе немецкий грузовик тащили… Валь, ты скажи, чем помочь? Борьке сейчас плечо нужно.

— Поможем, Мих, обязательно поможем, — ответил я, благодарно кивнув. — Мы своих не бросаем.

Чтобы хоть немного сбить тяжёлое напряжение, я повернулся к Толику. Тот сидел на краю дивана притихший, но на мои последние слова покладисто покачал головой.

— Ладно, соколы, Борьку мы вытащили, — заверил я и, толкнув Толяна локтем в бок, поинтересовался: — Расскажи, к Люсе в гости сходил? Она же тебя там давно караулила. Позвала на чай-то?

Толик несчастно вздохнул, и его уши запылали.

Тут нужно кое-что пояснить. Пока было относительно тепло, пацаны переодевались в мою старую одежду. В ней можно было и в кино сходить, и просто по городу прошвырнуться. Но запаса тёплых вещей у меня, к сожалению, было ограничено. В ноябре пацаны ходили исключительно в своей форме. По этой же причине старались не появляться в центре Краснодара, опасаясь нарваться на патруль. Мало ли кто там старший окажется. Вдруг захочет просто так придраться к воспитанникам школы.

В общем, своей формой Мишка и Толик могли очаровывать исключительно соседских девчонок. Те, кстати, только рады были обратить на себя внимание таких перспективных парней.

— Люся позвала, — буркнул Толик в ответ на мой вопрос, пряча глаза.

Я сразу заподозрил что-то неладное, да и насмешливая физиономия Михаила подтверждала: посещение гостей не прошло гладко для Анатолия. К тому же Люся, по словам соседки Дарьи Кузьминичны, по возрасту больше мне подходит. Она старше моих друзей года на полтора, но вот запали ей в душу погоны, на простых «гражданских» внимания не обращает.

— Ну и чего ты там натворил? — поторопил я Тольку с рассказом.

Тот вздохнул и продолжил повествование:

— Усадила меня Люся за стол. Такой круглый, со скатертью. Над ним лампа в абажуре висит, а от неё кисти свисают — вроде золотые. Мама её вышла познакомиться. Чашки, блюдечки расставили, — появившаяся в комнате баба Лиза как раз тоже с чайником, невольно притормозила, прислушиваясь. — Потом Люся банку с вишнёвым вареньем на стол поставила. И ещё такие махонькие стеклянные тарелочки, с волнистыми краями. Я сижу, смотрю на эту фитюльку и в толк не возьму: зачем она?

— Ну и? — поторопил я, уже примерно догадываясь, чем всё закончилось. Баба Лиза тоже еле сдерживала смех.

— Ну, я на эту тарелочку внимания не обратил. Вдруг для красоты так положено, — пожал плечами Толик. — Запустил ложку прямо в банку, зачерпнул побольше, с горкой, и чаем запиваю. Гляжу, а у матери Люси аж очки на нос съехали. Лицо сделалось такое… Она ложечку свою отложила и делает мне замечание: «Молодой человек, есть же розетка!»

Мишка откровенно захохотал, откинувшись спиной на валик дивана:

— Розетка⁈

— Откуда же я знал, что городские эти крошечные блюдечки под варенье используют! — возмутился Толик. — Мол, нельзя ложкой в общую банку, нужно себе отложить. И зачем посуду пачкать? Сижу, как дурак, варенье в горле застряло… Кое-как чай допил, извинился и боком-боком к дверям. Больше я к этим интеллигентам ни ногой.

Мы с Мишкой захохотали, баба Лиза деликатно хмыкнула. Пацанская неловкость Толика заметно подняла всем настроение.

Гулять они в этот день никуда не пошли. Как раз Борис появился, и мы нашли новую тему для разговоров. Бабушка нам не мешала: скрылась за шторкой, разделявшей комнату, и что-то там шила. Мамы дома не было. У неё в школе опять какая-то общественная работа образовалась.

Снова она нахватала часов и дополнительной нагрузки. Сначала было полторы ставки, потом одна преподавательница ушла в декрет, а после родов сразу уволилась — уехала к мужу-офицеру на Сахалин. Ещё кто-то заболел, и маму поставили на замену. С одной стороны, неплохо: доход выходил почти тысячу рублей — огромные по нашим временам деньги. С другой — свободного времени совсем не осталось.

Ещё меня раздражало, что из-за маминых повышенных ставок выросла и обязательная подписка на госзаём. Раньше у неё удерживали рублей по шестьдесят в месяц, а теперь, с новой зарплаты, стали высчитывать по сотне. Мать не возмущалась. К тому же, раз один раз нам уже повезло выиграть по облигации, она надеялась на такое же везение ещё раз. Не верю я в эти сталинские лотереи, но и поделать ничего не мог.

Мишка и Толик тем временем пытали Бориса насчёт его планов и вообще дальнейшей жизни. Тот, снова благодаря тёте Нине, нашёл небольшую подработку. Там же, в яслях, куда устроилась его мама, по вечерам мыл полы и помогал по хозяйству. Если выпадала такая необходимость, мог и за дворника что-нибудь сделать. Пока это было не особенно актуально, но как только навалит снега, придётся помахать лопатой.

Кстати, мне тоже. В мои обязанности входило следить за крыльцом аптеки и тротуаром вдоль стен здания. Зимой их придётся очищать.

Вспомнили мы с парнями и о предстоящих зимних каникулах воспитанников спецшколы. Поехать домой на десять дней им не разрешат. Одиночные поездки несовершеннолетних в форме на поездах без сопровождения не поощрялись.

— Ничего, снова к нам в гости придёте, — подбодрил я ребят.

У них ещё оставалось время до конца увольнительной, но нас с Борисом ждала подготовка к физике и химии на понедельник.

— Сидите, слушайте, вдруг что-нибудь запомните, потом будете умными, — не гнал я мальчишек.

Между прочим, заметил такую вещь: когда разжёвываю материал Борьке, сам начинаю лучше его понимать и запоминать. А нам с ним в этом учебном году надо было заниматься как проклятым.

— Как хочешь, но никаких гулянок до конца школы, — сразу предупредил я друга. — Мне нужно золотую медаль получить.

— С кем бы я гулял? — скептически скривился Борька, подразумевая, что от него отвернулись все, кроме меня.

На самом деле это было не совсем так. И Воронов, и наш комсорг за него искренне переживали, просто не могли показывать этого прилюдно и предпочитали держаться нейтрально. Собственно, никто в школе Белова — как теперь Борис значился по паспорту — не гнобил. Из учителей, кроме физика, тоже никто к нему не цеплялся.

Но физик сам по себе был мужик дерьмовый. Это я начал замечать по своим оценкам. Если отвечал у доски и там же решал задачу, преподавателю деваться было некуда: всё происходило на глазах у класса. А вот на письменных работах он меня конкретно срезал. Поэтому к каждому уроку физики я готовился особенно тщательно. Даже попросил маму достать учебники для института, где нужные темы были изложены гораздо подробнее, и принялся их усердно штудировать.

Ожидаемо, Мишка и Толик скоро заскучали и собрались обратно в свою спецшколу. Бабушка сунула им по два пирожка и проводила до калитки, а мы с Борькой продолжили заниматься.

Стол, между прочим, был из его квартиры. Большой, овальный. Места за ним хватало всем. На одном краю лежали мамины тетради для проверки, на другом — мои учебники. А по центру мы обычно, под ворчание бабушки, кушали.

Наш стол я разобрал, открутив ножки, и отправил на чердак. Там и без него всякого добра уже скопилось. Не знаю, как оно всё перезимует наверху, но в комнате свободного пространства почти не осталось. Впрочем, никто не жаловался.

Борька поначалу отчего-то думал, что ночные смены его мамы дадут ему какие-то преимущества. С чего бы? Я загрузил его по самое горло. В первые дни он ещё сожалел, что гитару забрали во время конфискации имущества, а потом стало не до песен. Один раз они с бабой Лизой всё-таки попели, но я быстро их разогнал, усадив Бориса за английский.

Собственно, в течение недели мы с Беловым виделись только в школе. Вернее, утром шли туда пешком, экономя на проезде — это примерно полчаса. По дороге я заодно проверял у друга устное домашнее задание. После уроков возвращались домой, быстро делали задания и разбегались каждый по своим делам.

Мне в этом плане повезло больше. Моя работа была совсем рядом, в двух минутах ходьбы, потому оставалось ещё немного времени, чтобы помочь бабушке.

Как раз в один из таких дней, в середине декабря, кто-то постучал в окно. Оба окна нашей комнаты выходили на улицу Калинина. Свои, включая Мишку и Толика, никогда не стучали — пользовались секретной защёлкой на калитке, которую я сам смастерил.

Обычно в окно могла постучать почтальонша с телеграммой или какая-нибудь соседка с очередным идиотским вопросом. Кого-то такого я и ожидал, когда выскочил во двор в галошах на босу ногу.

Открыл калитку — и удивился, встретившись взглядом с шикарной такой девицей. На ней была цигейковая шуба и сложная, тоже меховая шляпа. Не шапка — именно что-то изысканное.

— Ты кто такой? — озадачила она меня вопросом.

— Я?

Вообще-то это мне следовало спросить, кто она. Я-то дома.

— Чего встал? — Девица сдвинула меня чемоданом. — Мать дома?

— Моя?

Продолжал я тупить.

— Жериков? — уточнила девица и тут же продолжила: — Нахрена мне твоя мать? Я про свою спрашиваю.

Подвинув меня, она вошла во двор, и тут я сообразил, что помимо чемодана у неё ещё и объёмный узел. Наверное, нужно было проявить вежливость и помочь, но эта выпендрёжница и сама неплохо справилась. Преодолев три ступеньки, она оказалась на террасе, бросила узел на пол, поставила чемодан у двери Рыбаковых и принялась стучать.

Тут до меня наконец дошло: это, вероятно, дочь Рыбаковых, Вера, приехала.

— Тётя Лена раньше половины седьмого не придёт. А дядя Витя ещё позже, — поспешил я сообщить девице. — Можете у нас подождать.

Последняя моя фраза оказалась лишней. Вера уже направлялась к нашей двери и без всякого стеснения ввалилась внутрь.

Не скажу, что бабушка особо обрадовалась появлению дочери соседей. У нас с Рыбаковыми в последнее время сложились напряжённые отношения. Мама не брала с Анны Ивановны денег за проживание во времянке, что дяде Вите совсем не нравилось. Тётя Лена же всё пыталась выяснить, куда подевался муж квартирантки, и в версию с разводом не верила. Она продолжала допытываться, а не посадили ли мужа Анны Ивановны и не рецидивист ли он какой-нибудь.

Мы дружно словно партизаны хранили тайну и отвечали весьма расплывчато, чем только сильнее разжигали любопытство соседей. Я очень надеялся, что теперь их внимание переключится на дочку и от Анны Ивановны наконец отстанут.

Сцену встречи Веры со своей матерью я не наблюдал, поскольку ушёл на работу. Начало декабря выдалось вполне обычным для Краснодара: днём держалась плюсовая температура, снега и в помине не было. А потом погода резко переменилась. За одну ночь ударил мороз, температура опустилась градусов до пятнадцати ниже нуля, а после недавней оттепели всё вокруг схватило льдом.

Посетители шли один за другим, а аптеке совсем не нужна была неприятность в виде человека, поскользнувшегося прямо у входа. Пришлось всё посыпать смесью песка с солью. Не дай бог ещё покалечится кто-нибудь на ступеньках.

Собственно, Веру в следующие несколько дней я и не видел. В школе полным ходом шла подготовка к Новому году, начались контрольные, а сразу после уроков я убегал на работу. Баба Лиза, наверное, замечала больше, но ничего значимого не происходило. Приезд Веры она объяснила тем, что та в отпуске.

То же самое я сказал и соседке Дарье Кузьминичне, когда та поинтересовалась:

— А шо це за мадама?

Забор между нашими участками стоял чисто символический, так что соседка прекрасно видела всё, что творится у нас во дворе.

— Тю, так это Верка приехала, — разочарованно протянула женщина и тут же потеряла всякий интерес к гостье.

В воскресенье мы с Борисом сопровождали его маму на барахолку. Тёплые вещи и шубу у неё конфисковали при обыске чекисты. Она до сих пор ходила в демисезонном пальто, поверх которого от холода закутывалась в пуховую шаль.

На что-нибудь приличное денег у неё не было: они и так изрядно потратились на обувь для себя и сына. Поэтому в итоге выбрали обычный ватник.

Пока мы ходили по барахолке, я краем глаза заметил мужика, торговавшего деталями для швейных машин. На рогожке лежали пара шпулек, несколько игл и челночный механизм. Между прочим, жуткий дефицит.

Не то чтобы мне всё это требовалось, но цену я ради любопытства спросил.

— Сорок рублей, — буркнул продавец.

Кивнув, я пошёл дальше, размышляя о своём. Баба Лиза умела шить, да и мама тоже. Другой вопрос, что собственной машинки у нас никогда не водилось. Помню, сначала они пользовались той, что стояла в детдоме, а позже, на Дальнем Востоке, ходили к кому-то из соседок строчить на стареньком «Зингере».

Уйдя в воспоминания, я незаметно для себя остановился как раз напротив торговца такой машинкой. Вид у неё был плачевный: у деревянной станины отколот угол, а челночного механизма не было вовсе.

— Почём добро? — спросил я.

— Сто пятьдесят, — тут же отозвался хозяин.

— С хрена ли баня сгорела? — возмутился я. — Отнеси этот металлолом на свалку и не позорься.

Собственно, окликнул я его только потому, что минут пять назад видел недостающую деталь. Никакого азарта у меня не было, и я уже собрался идти дальше.

— Парень, ну за восемьдесят возьмёшь? На запчасти или ещё куда, — неуверенно предложил мужик, видя, что я ухожу. И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

— Мешок найдёшь? Не в руках же мне её переть, — поставил я условие.

Вскоре мы ударили по рукам, и я вернулся к первому продавцу. Немного поторговавшись, я забрал за ту цену челночный механизм, шпульки и три иглы.

Беловы к этому времени как раз приобрели ватники и в обновках догнали меня. Я вкратце объяснил, что именно купил, заработав скептический взгляд Анны Ивановны. Она знала, что швейная машина в то время стоила от шестисот рублей, и никак не могла поверить, что мне удалось приобрести что-то приличное всего за сто двадцать.

На всякий случай домой свой «конструктор» я не понёс, а решил собрать его у Борьки. В случае неудачи пропали бы деньги, зато мне не пришлось бы краснеть перед своими.

Полдня провозился. Старый «Зингер» изнутри оказался забит окаменевшей грязью и ржавчиной. Пришлось полностью разобрать механизм и замачивать заклинившие шестерни в банке с керосином, чтобы они вообще начали шевелиться. Смазочное масло в это время было жутким дефицитом, но у меня имелось припрятанное веретённое масло. В своё время выпросил его у тёти Лены — этим маслом я чистил свой ТТ.

Аккуратно, по капле из пипетки, я смазал каждый узел швейной машинки, поставил купленный челнок и отрегулировали натяжение нити.

Деревянный поддон со сколотым углом я, конечно, исправить не мог, но сама машинка после сборки пошла на удивление мягко и послушно. Когда я прострочил ею пробный лоскут бязи, выпрошенный у Анны Ивановны, то едва не закричал от восторга — шов получился ровным, без единого пропуска. Отличный выйдет подарок на Новый год для моих женщин.

— Только не говорите, — попросил я Бориса и его маму. — Спрячу до Нового года на чердаке.

Анна Ивановна с завистью проводила взглядом машинку. Тут я её хорошо понимал, но ничего поделать не мог. Мои мама и бабушка в приоритете. Если вдруг попадётся что-нибудь похожее на барахолке, может, и ей помогу. А пока это подарок для моих.

Извинившись перед Беловыми за то, что засиделся у них допоздна, я уже поднялся на террасу, когда в калитку требовательно и гулко заколотили. Причём так, что сомнений не осталось: этим людям нужно открыть немедленно.

Едва я откинул защёлку, как во двор ворвались люди. Впереди шёл мужчина в кожаном плаще, а за его спиной двигались военные в форме с васильковыми погонами. Двое из них мгновенно вскинули короткие автоматы ППС, направив воронёные стволы мне прямо в грудь.

Внутри у меня всё оборвалось. «Зачем полез помогать Беловым? Дурак, какой же дурак!» — возникла в голове мысль. Перед глазами пронеслись лица мамы и бабушки — если меня сейчас заберут как сообщника семьи репрессированного по пятьдесят восьмой, их жизни тоже конец. Система переедет и не заметит.

— Стоять! Руки за голову! — негромко приказал один из автоматчиков, перекрывая мне дорогу.

Старший в плаще быстро сделал шаг вперёд. Из кармана он достал пистолет, держа его стволом вниз, и уставился на меня немигающим взглядом. Сердце колотилось в горле так, что я не мог вздохнуть.

Чекист наклонился и спросил:

— Где проживают Рыбаковы? Быстро говори.

Описать гамму чувств, промелькнувшую у меня в голове, я просто не могу. Это был коктейль из липкого страха, эгоистичного стыда и внезапного облегчения. Ноги мгновенно стали ватными, в ушах зашумело. Беловы ни при чём! Моя мама и бабушка вне опасности! По крайней мере, сегодня. Прямо сейчас эти люди с автоматами пойдут ломать жизнь другим людям.

Правда, понятые им всё-таки понадобились. Маму и бабушку настойчиво, не терпящим возражений тоном попросили поприсутствовать. Я же остался один и не находил себе места.

Примерно через час до меня дошло, что Борис с матерью в своём флигеле сейчас тоже сходят с ума от неизвестности. Ведь они наверняка решили, что пришли за ними. Накинув куртку и сунув босые ноги в галоши, я вышел на террасу, где стоял боец с автоматом.

— Дяденька, мне в уборную невтерпёж, — соврал я, кивнув в сторону двора.

Служивый молча повёл стволом в сторону, разрешая пройти. Наверное, решил, что пацан просто обосрался от страха перед чекистами. Впрочем, в тот момент он был не так уж далёк от истины.

В туалет я, конечно, не пошёл. Пригибаясь в тени дома, прошёл за угол и поскрёбся в зашторенное окно Беловых. Борис высунулся моментально — бледный от страха. Я прижал палец к губам и шёпотом пересказал ему происходящее:

— Борька, тихо. Это к Рыбаковым. За их Веркой пришли. Вам не стоит переживать, сидите спокойно.

Борис кивнул и закрыл створку. Я же поспешил обратно в дом.

Мама с бабушкой вернулись только под утро, когда небо над Краснодаром уже начало сереть. Мама вошла как тень, и бессильно опустилась на диван, даже не сняв наброшенного на плечи пальто. Лицо у неё было бледным, руки мелко дрожали. Бабушка сразу ушла в угол помолиться, беззвучно шевеля губами.

— Мам… — я сел рядом и накрыл её ледяные ладони своими. — Что там было?

Мама вздрогнула, испуганно посмотрела на зашторенное окно, а потом заговорила сиплым шёпотом, от которого у меня мурашки поползли по спине:

— Они её прямо в халате выволокли, Валь… В ночной сорочке и байковом халатике. Лена плакала, совала им её пальто, зимние ботинки… А этот, старший, в кожаном, только отпихнул её. Сказал: «Во внутренней тюрьме обувь выдадут, гражданка. Отойдите от подследственной». Так босую по морозной земле до машины и повели…

Пальцы матери крепко, до боли впились в мои рукава.

— Обыск был. Мы у дверей стояли, пошевелиться боялись. Сотрудники с автоматами всё вверх дном перевернули. Подушки распарывали, пух по всей комнате летел, как снег… Всё искали что-то. Бумаги какие-то, тетради. Старший Верку к стене прижал и шипит: «Какие документы вынесла? Кому передала?» А она плачет, клянётся, что ничего не брала…

Мама замолчала, всматриваясь куда-то мимо меня, словно заново видела эту картину.

— Она в Москве, оказывается, на Лубянке, стенографисткой работала. На допросах сидела, каждое слово записывала. Этот опер протокол ей под нос суёт и говорит: «Вы, Рыбакова, подписку о неразглашении давали? Давали. Секретные методы работы ведомства видели? Видели. А потом рапорт на стол — и сбежать вздумали? Из МГБ, Рыбакова, только на кладбище увольняются».

Мама перешла на совсем едва различимый шёпот:

— Верка кричать начала… Наверное, со страху. Кричит ему: «Да плевать мне на вашу подписку! Не могу больше! Не могу писать, когда людей бьют до полусмерти!* Когда они кровью на мои бланки плюют! Я спать не могу, мне эти крики каждую ночь снятся!» Господи, Валя… Опер её по лицу наотмашь ударил, она на пол упала, весь халат в пуху… А он повернулся к нам и говорит: «Гражданочки-понятые, занесите в протокол: подследственная Рыбакова распространяет злостную антисоветскую клевету в отношении органов государственной безопасности».

Из глаз мамы брызнули слёзы.

— А я ручку взять не могу. Пальцы ходуном ходят. Чернила прямо на бумагу капают, а этот опер смотрит на меня своими мёртвыми глазами и молчит… Валичка, сынок, — мама притянула меня к себе, обняла за шею и разрыдалась. — Сынок, умоляю тебя, молчи. Нигде, никому ни единого слова! Ты видишь, что они делают?

Утром мы с Борисом по пути в школу обсудили происшествие. Я всё не мог понять, почему за арестованными приходят именно ночью.

— Так ведь спят все, застают врасплох, — негромко, косясь на редких прохожих, ответил Борька. На его лице отчётливо читался страх: его собственная семья уже пережила конфискацию и ночной визит МГБ. — Ни крик поднять не успеешь, ни в окно выпрыгнуть. Да и соседи не увидят, шума меньше.

Я промолчал, соглашаясь, что человека, выдернутого из постели, сонного, полуодетого, окружённого людьми в форме, легко было заставить почувствовать себя беспомощным ещё до того, как за ним закрывалась дверь камеры.

Как теперь изменится жизнь родителей Веры? Само клеймо «семья врага народа» в 1951 году — это приговор всему. Будут проблемы с работой, знакомыми, соседями. Друзья перестанут здороваться, знакомые побоятся протянуть руку для пожатия. После того, что мы услышали ночью, я не мог отделаться от мысли: а вдруг очередь когда-нибудь дойдёт и до нас? Вдруг решат, что мы с Рыбаковыми слишком близко знакомы?

Каким же разительным был контраст между ночными событиями и обычной школьной жизнью. В одиннадцатой школе полным ходом шла подготовка к новогоднему празднику, который проходил под присмотром комсомольской организации, и от каждого класса ждали своей программы — не просто весёлой, а обязательно содержательной и «высокоидейной». Но пацаны есть пацаны, и даже в суровом пятьдесят первом умудрялись превратить казённые рамки в настоящее зрелище.

Коля Воронов дневал и ночевал в пионерской комнате, координируя подготовку. Поскольку школа была мужской, главной интригой оставался вопрос: разрешит ли райком комсомола совместный вечер и удастся ли пригласить девчонок из женской тридцать шестой или двадцать восьмой школы? Власть на такие мероприятия смотрела строго: если вечер проводился совместно, состав участников и порядок допуска вполне могли заранее согласовываться с руководством школы и комсомольской организацией.

— Так, десятый «Б», от вас нужен бронебойный номер, — перехватил нас с Борькой Николай в коридоре у расписания. — Лужской со своим десятым «А» готовит хор. Будут петь «Гимн демократической молодёжи». Хотите утереть им нос?

Боря, который после ноябрьских событий заметно притих и держался в тени, при этих словах впервые за долгий месяц расправил плечи. Глаза его блеснули прежним огоньком.

— Будет тебе номер, Коля, — пообещал я. — Мы устроим им такое, чего одиннадцатая школа ещё не видела. Будем ставить сатирическое обозрение с фокусами и элементами эксцентрики!

И мы действительно не подвели. На новогодний праздник собралась вся школа, а на лучших местах в центре разместились приглашённые отличницы из женских школ. Девчонки в строгих коричневых платьях и накрахмаленных белых фартуках шушукались, поглядывая на наших пацанов.

Стоя за тяжёлой бархатной кулисой, я прижимал к груди жестяную коробку с моими «химическими секретами». Рядом переминался с ноги на ногу Борька. Сейчас он напоминал сжатую пружину.

— Ну что, Хадыжа, не подведём маму Нину? — шепнул он, нервно поправляя пиджак.

— Не подведём, артист. Главное — держи дистанцию от чашки, когда я дам отмашку, — ответил я.

Перед нами выступал десятый «А». Герман Лужской, выстроив своих комсомольцев в ровную струнку, лично дирижировал хором. Они пели «Гимн демократической молодёжи». Пели правильно, чисто, парадно, я бы даже сказал «политически верно». Фитиль-Самарин на первом ряду согласно подпевал. Зал аплодировал вежливо, но без восторга. Это было скучно для новогоднего выступления.

— А теперь, — объявил Воронов, выйдя к микрофону, — сатирическое обозрение десятого «Б» класса!

Зал притих.

Борька выскочил на сцену и запел куплеты, которые мы сочиняли при помощи моей мамы. Первый куплет он посвятил прогульщикам:

Кто урок проспал с утра —

Тот герой у нас едва!

А дневник откроешь — пусто:

Ни одной отметки грустной!

По залу прошёл смех. Борька выдержал паузу и тут же взял следующий куплет — про любителей покурить за школьным сараем:

Кто дымит за школой тайком,

Тот считает себя мужиком.

Только кашляет громко потом —

Вот и весь разговор о таком!

На этот раз засмеялись уже громче. Несколько старшеклассников в первых рядах переглянулись. Третий куплет достался тем, кто любил на уроках смотреть в окно вместо того, чтобы слушать учителя:

На уроке тишина,

А у Васьки — жизнь одна:

То он смотрит на ворону,

То мечтает о футболе.

Борька специально сделал серьёзное лицо, будто выступал на настоящей сцене, и зал окончательно оживился.

Самарин судорожно полез в карман за своим блокнотом, но остановился, похоже, ничего крамольного в куплетах не нашёл. Прогульщики, курильщики и лентяи формально были объявлены врагами исключительно школьной дисциплины.

— И новогоднее чудо! — провозгласил Борька, делая театральный пасс руками в сторону тёмного угла сцены, где на табуретке стояла моя фарфоровая чашка. — Рассеем туман серости и лени!

Это был мой выход. За кулисой я приготовил нехитрый химический фокус. Всё получилось секунда в секунду: в чашке вдруг вспыхнуло яркое пламя, а следом поднялось густое облако белого дыма.

В зале ахнули.

Борька эффектно взмахнул руками, отступил на шаг и торжественно произнёс:

— Вот что бывает, товарищи, когда к науке подходишь без лени!

Зал взорвался аплодисментами.

Дым красивыми клубами поплыл над сценой, окутывая Борьку, точно мага. Девчонки улыбались, пацаны были менее сдержанными — орали во всё горло и топали ногами. Это был абсолютный, безоговорочный триумф.

Борька раскланялся под грохот аплодисментов. На этой сцене, в лучах прожекторов и клубах моего химического дыма, он снова был королём. Когда мы убрали реквизит и вышли за кулисы, к нам подошёл Николай Воронов и молча пожал руки.

И снова — как страшный контраст этому яркому веселью — то, что происходило у меня дома буквально за стеной.

Дядю Витю тоже арестовали, но через три дня отпустили. Вернувшись, он рассказал, что Вере предъявили обвинение по статье 58−1'а' — измена Родине, скорее всего дадут двадцать пять лет и конфискуют имущество. Поскольку собственного жилья у неё не имелось, конфисковывать было особенно нечего. Деньги у Рыбаковых, наверное, забрали ещё во время обыска, но я этого не знал наверняка. Мама строго-настрого запретила мне даже подходить к соседской двери.

Бабушка всё же поговорила с дядей Витей. Он принёс из отделения бумагу, в которой сообщалось, что его вместе с женой высылают в отдалённый район Сибири сроком на пять лет под надзор органов МГБ как членов семьи изменницы Родины.

В те годы подобные решения в отношении членов семей осуждённых за измену действительно применялись. Но это не означало, что родственников каждого арестованного автоматически отправляли в ссылку. Для этого существовало отдельное решение органов. В данном случае оно уже было принято.

На сборы Рыбаковым дали всего сутки. Никаких пассажирских поездов и удобств, разумеется, не полагалось. Им велели явиться на товарную станцию Краснодар-2 к назначенному часу с вещами. В дорогу разрешили взять только самое необходимое — тёплую одежду, одеяла, немного посуды и еды. Весь их нехитрый скарб уместился в два связанных узла и старый чемодан. На новом месте им предстояло начинать жизнь с абсолютного нуля, под присмотром коменданта.

Стыдно признаться, но мы даже не высунулись из комнаты их проводить. Только в окно, сквозь узкую щель между занавесками, смотрели, как Рыбаковы уходили. Бабушка крестилась и что-то тихо бормотала себе под нос.

Ей-богу, я и сам был готов молиться, чтобы эта «рука правосудия» обошла нашу семью стороной.

Впрочем, жизнь брала своё, и за предпраздничными хлопотами гнетущие мысли постепенно отступили — Новый год наступил уже через два дня. Мы посидели вместе с Беловыми, скромно отпраздновали, пожелали друг другу всего самого хорошего. Моим женщинам я преподнёс шикарный подарок — швейную машинку. Мама сразу загорелась идеей за время зимних каникул сшить себе что-нибудь к началу новой четверти.

В прошлой жизни кубанская зима ассоциировалась у меня исключительно со слякотью и дождём. В начале пятидесятых климат явно отличался не в лучшую сторону. Краснодар вдруг занесло снегом так, что дворы и улицы основательно завалило. Работы по расчистке тротуара возле аптеки мне, конечно, прибавилось. Зато в школу теперь ходить не нужно было, и махать лопатой я приноровился с самого утра.

А третьего января, точно как снег на голову (чтоб его, этот снег!), к нам заявился Иван Михайлов. Медведь приехал в гости из Хадыженска, ввалился во двор, таща на плече мешок с картошкой. Вещей у него было немного — всего один скромный чемодан. Зато помимо картошки Иван приволок сушёных грибов, кусок домашнего сала и банку солёных огурцов.

— Это вам от матери, — пояснил он, сваливая всё добро на кухне.

Баба Лиза только руками всплеснула. Для неё такой подарок был куда ценнее любых гостинцев из магазина. Картошка зимой — уже половина обеда, сало можно было пустить в дело хоть на неделю, а сушёные грибы бабушка сразу начала прикидывать, в какой суп их лучше бросить.

Прибавлению рабочей силы баба Лиза обрадовалась. Тут же сообщила, что место для ночёвки имеется, только расчистить его сначала нужно. Мы решили, что вполне можем временно перебраться в комнаты Рыбаковых. Дом ведь всё равно принадлежал маминым двоюродным сёстрам, а после высылки соседей их половина оставалась пустой. Хозяйки, насколько я понимал, возражать не будут.

Правда, в комнатах Рыбаковых царил полный разгром. В той, что больше по размеру, по полу толстым слоем лежали перья из распоротых подушек, повсюду валялись какие-то вещи. Но для того и нужны были помощники.

Медведя история с арестом соседей ничуть не испугала. Я, для проверки, так сказать, его характера, ещё и про Бориса рассказал. По настоянию мамы, Анна Ивановна с сыном пока переберутся из времянки в небольшую комнату. Их жилище снегом занесло так, что до двери добраться непросто.

Естественно, приезду Ивана обрадовались и Толик с Мишкой. Забросали его вопросами. Михаилу Иван передал письмо от родителей и немного денег. На Толика посмотрел грустно и сообщил:

— Твоя мать на днях девочку родила. Велела тебе весной возвращаться домой — огород копать некому.

— От кого родила? — задал вопрос Толик.

Медведь потупил взгляд, пожал плечами, но всё же добавил:

— От кого-то с буровой.

— Толя, никуда ты не поедешь, — поспешил я вмешаться. — У тебя старший брат есть. Сёстры твои уже большие. Сами вскопают.

Потом сообразил, что аргументов маловато, и стал перечислять, от чего помощь Толика там не нужна. Мать на него не тратится: обувь покупать не нужно, кормит его государство, учёба идёт. А дома придётся снова становиться лишним ртом. Раз уж он решил стать лётчиком, то не стоит рушить себе жизнь.

Управившись с уборкой, мы дружно пошли гулять. Медведь уверил пацанов, что уже стемнело, поэтому вряд ли поблизости найдётся патруль. А если всё-таки появится — успеем убежать.

Выйдя со двора, мы направились к перекрёстку Калинина и Коммунаров. Если спуститься немного вниз по склону, там начиналась низина с небольшим водоёмом, одним из многочисленных заболоченных участков старого русла Карасунов. Летом здесь шумел камыш, квакали лягушки и стояла тяжёлая влажная духота, а зимой всё превращалось в настоящий снежный полигон для местной детворы.

В тот день народу на склоне собралось — казалось, пол-Краснодара! Мальчишки из соседних дворов гоняли по льду на самодельных коньках, примотанных верёвками прямо к валенкам, а те, кто постарше, штурмовали крутой склон на деревянных санях с железными полозьями.

Мы носились, толкались, падали в снег и снова лезли наверх. Мороз щипал щёки, валенки быстро покрывались снегом, а от крика и смеха вокруг стоял настоящий гвалт.

Позабылись все тревоги и неприятности. Я снова был мальчишкой, дорвавшимся до зимы и игр с друзьями.

* Реальная история, рассказанная мне читательницей Авророй, про свою маму. Нестерова Людмила Александровна работала в начале 50-х годов стенографисткой, присутствовала на допросах (когда людям иглы под ногти вгоняли и прочие пытки устраивали), не выдержала, уволилась. За ней приехали, арестовали и посадили в тюрьму. Правда, там уже вскоре умер Сталин, начались «чистки», и в заключении она пробыла всего полгода.

Новогодние каникулы пролетели как один день, оставив после себя горы расчищенного у аптеки снега. Мама сшила обновку на «Зингере», Беловы поселились в маленькой комнате возле кухни, а мне выделили ту, что была побольше. Правда, и мебели туда снесли немало: заволокли диван, поставили один шкаф, все три комода, два из которых принадлежали Анне Ивановне, и заполнили их вещами, хранившимися до этого на чердаке.

Мама сначала хотела отдать эту комнату Беловым, но они сами отказались. Борькина мама ночевала дома очень редко — обычно дежурила в яслях. Днём ей нужно было спокойно отсыпаться. И как тут поспишь, если Борис ходит или занимается?

Гораздо удобнее оказалось, когда мы учились с ним вместе: сидели за одним столом, разбирали задания и никому не мешали в той комнате, что стала моей. В феврале Борис собирался увольняться с работы и идти учиться в ДОСААФ — на шофёра третьей категории. Конечно, сначала ему пришлось пройти медкомиссию. Будущих призывников отправили на первоначальную приписку. По словам Бориса, врач долго его крутил: заставил приседать, послушал сердце, проверил зрение и наконец вывел в карточке: «Годен. Сухопутные войска».

Проблема возникла, когда очередь дошла до какого-то капитана. Тот придирчиво изучал биографию Бориса. Военкомат — не то место, где можно было написать, что родители развелись, а о местонахождении отца ничего не известно. Пришлось излагать правду: отец осуждён по статье 58−10.

Ожидаемо, капитан решил отказать Борису в возможности учиться в ДОСААФ.

Ну-ну… Зря я, что ли, с Борькой репетировал перед зеркалом различные эмоции на все случаи жизни, подробно инструктируя его, как держаться в нужный момент? Подобную ситуацию я предвидел и заранее настроил друга на то, что будущее в его собственных руках. Нужно было убедить капитана — и получить своё.

Борька получил. Потом рассказывал мне, как именно это провернул.

— Сделал шаг назад, уронил голову на грудь, а потом ка-а-ак посмотрю на него. В глазах — преданность делу Ленина-Сталина, на ресницах — честная комсомольская слеза. Голос на полтона ниже, чтобы с хрипотцой, как у Черкасова в «Сталинградской битве». «Товарищ капитан, — говорю, — отец оступился, но я-то комсомолец!»

— А-а-артист, — похвалил я. — Только такое говорить можешь мне и больше никому.

— Что ж я не понимаю, — согласился Борька.

В классе он постепенно возвращал свои позиции. Медленно, но уверенно обаяние работало в его пользу. Не знаю, забыли бы в конце концов одноклассники об аресте Борькиного отца, но тут случилась новая, очень похожая история — и уже с отцом Лёньки Радченко, нашего комсорга.

Отца Лёньки, профессора Кубанского медицинского института, взяли под белы ручки прямо посреди лекции. Вменяли ему статью 58−7 — вредительство. По школе поползли слухи: якобы на кафедре профессора сознательно ставили партийным чиновникам неправильные диагнозы, а советских граждан травили неверными дозировками лекарств.

Ситуацию для Лёньки осложняло и то, что его мама, Софья Марковна, была еврейкой. Само по себе это, конечно, не делало человека виновным ни в каком преступлении. Но в начале пятьдесят второго года происхождение уже могло стать поводом для подозрений и пересудов. В стране уже вовсю раскручивалась кампания против «безродных космополитов», и люди привыкли искать за каждым арестом какой-то тайный заговор.

Теперь в коридорах школы от Лёньки Радченко шарахались, как от чумного. На переменах вокруг нашего обычно весёлого и деятельного комсорга образовался вакуум: парни, которые ещё вчера заглядывали ему в рот, теперь старательно обходили стороной.

На большой перемене Лёнька одиноко стоял у окна, глядя на засыпанный снегом школьный двор. Я посмотрел на Борьку. Тот сжал кулаки, шумно выдохнул и, не говоря ни слова, уверенно зашагал через пустой коридор прямо к Радченко.

Борис, как никто другой в этом классе, знал, каково это: когда твой мир рушится за одну ночь, а вчерашние друзья вдруг начинают смотреть на тебя как на человека, от которого лучше держаться подальше.

— Ты держись, — как мог подбодрил он Лёньку.

— Жизнь она долгая. Многое изменится, — добавил я для комсорга и, заметив недоверчивый взгляд парня, у которого рухнуло буквально всё в жизни, не удержался и добавил: — Вспомни мои слова в начале марта 1953 года.

Экстренное общешкольное комсомольское собрание назначили на вечер четверга. Актовый зал одиннадцатой школы, ещё помнивший новогодний запах хвои, теперь наполнился совсем по другому поводу. На сцене за длинным столом сидел президиум во главе с хмурым завучем и представителем райкома комсомола. Сам зал был заполнен учениками восьмых, девятых и десятых классов.

Школьное партийное руководство решило объединить два «дела о потере политической бдительности» в одну показательную разборку.

Начали с малого.

На сцену вызвали испуганного, шмыгающего носом пацана из восьмого «Б» — Сашку Ковалёва. Его провинность в пятьдесят втором году тянула на государственное преступление: Саша завернул грязные коньки в старый номер газеты «Правда», да так неудачно, что лезвие прорезало портрет вождя. Классный руководитель проявила бдительность, донесла директору, и вот теперь пацану пришлось держать ответ.

— Ковалёв проявил политическую слепоту и кощунство! — гремел со сцены представитель райкома. — В то время как американские империалисты разжигают войну в Корее, этот так называемый комсомолец глумится над образом товарища Сталина!

Зал молчал, втянув головы в плечи. Сашка тихо шмыгал носом и размазывал слёзы по щекам.

Проголосовали единогласно: исключить из рядов ВЛКСМ.

Для пацана это означало гораздо больше, чем просто потерять комсомольский билет. В его возрасте такое решение могло серьёзно осложнить дальнейшую учёбу и закрыть многие возможности. На мальчишку ставили клеймо — и все это прекрасно понимали.

Восьмиклассник был лишь разогревом перед главным блюдом. Когда Сашка сошёл со сцены, завуч зачитала:

— Слушается дело комсорга десятого «Б» класса Леонида Радченко.

Лёнька поднялся на сцену спокойным шагом. Его отец, профессор Кубанского медицинского института, уже неделю сидел в подвалах МГБ, а теперь настала очередь сына держать ответ перед организацией. Ему ставили в вину, что он «скрыл от комсомольской организации происхождение матери» и «потерял классовую бдительность».

— Радченко! — завуч смотрела на него сквозь толстые стёкла очков с неприкрытой злостью. — Твой отец оказался врагом советского народа, занимался вредительством в лечебном деле! Отвечай организации: знал ли ты о том, чем занимался твой отец? Почему молчал? Почему не сообщил обо всём комсомольской организации? Готов ли ты публично осудить поступки отца?

Борька сидел белый как мел, явно вспоминая себя на таком же собрании. Он, как никто другой в этом классе, понимал, что сейчас Лёньку заставляют сделать страшный выбор: отмежеваться от собственного отца или самому оказаться под подозрением.

Лёнька, конечно, высказал отцу публичное порицание, признал, что должен был проявить больше бдительности, и заявил, что полностью доверяет органам, которые ведут следствие. Но много и красивых слов, как это сделал Борька на подобном собрании, сказать не смог. Да и ситуация у него была не в пример сложнее. Одно дело, когда твой отец, выпив в компании, рассказал анекдот, да обсудил что-то там по сельскому хозяйству, и совсем другой вариант, когда речь заходит о здоровье уважаемых граждан. «Дело врачей» ещё не прозвучало с трибун, но я уже видел все предпосылки к тому, что скоро начнут сметать и сажать докторов.

Леонида исключили из комсомола. Единогласно.

Да, я поднял руку. И Борька тоже. Как и все остальные.

Десятый «Б» остался без комсорга, и вопрос о новом вынесли на обсуждение уже на следующий день.

Нас собрали сразу после шестого урока прямо в классе. Атмосфера была гнетущей: парта Лёньки Радченко пустовала. За учительским столом сидел Семён Петрович — наш классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, — а рядом с ним тот самый парень из райкома. Ему нужно было срочно закрыть «прорыв в идеологической работе» и отчитаться наверх.

— Товарищи комсомольцы, — начал представитель райкома. — Позорное пятно с одиннадцатой школы мы смыли. Но десятый «Б» не может оставаться без руководства. Нам нужен человек с безупречной анкетой, отличник, делом доказавший верность идеалам. Семён Петрович рекомендует кандидатуру Валентина Жерикова.

Я внутренне усмехнулся. Мой взрослый аналитический ум ещё вчера просчитал этот ход и предложение сюрпризом не стало. Для Семёна Петровича и для райкома я был почти идеальным вариантом.

Мать — отличница-педагог, беспартийная, но загруженная общественной работой. Отец умер от чахотки ещё в тридцать седьмом. Умер не в подвалах НКВД, а на трудовом фронте: его, передовика, тогда торжественно, с оркестром хоронил весь гигант «Двигательстрой».

С такой анкетой в пятьдесят втором году я действительно выглядел подходящей кандидатурой. Мало ли чей отец завтра окажется не тем человеком, за которого его ещё вчера принимали? В наше время старая поговорка «от сумы да от тюрьмы не зарекайся» заиграла новыми красками.

— Какие будут мнения? — спросил Семён Петрович, обводя взглядом притихший класс.

Борька Белов посмотрел на меня круглыми от удивления глазами и первым вскинул руку:

— Жериков потянет!

— Кто за то, чтобы избрать Валентина Жерикова секретарём комсомольской организации десятого «Б»? Прошу голосовать.

Лес рук взметнулся вверх за секунду. Я тоже поднял руку за себя.

— Единогласно, — зафиксировал райкомовец, пряча ведомость в портфель. — Поздравляю, товарищ Жериков. Помни об ответственности.

Встав, я сдержанно поблагодарил класс за доверие.

Однако не все преподаватели отнеслись к моему назначению положительно.

Наш физик, Эдуард Аристархович, человек с на редкость мелочным и скверным характером, и раньше-то меня не жаловал, а тут словно с цепи сорвался. В его понимании шестнадцатилетний выскочка никак не мог быть комсоргом.

Первым звоночком стала итоговая контрольная по оптике. Я выполнил все задачи идеально — взрослые мозги щёлкали школьную программу как орехи. Каково же было моё удивление, когда в журнале напротив моей фамилии появилась жирная тройка.

— Позвольте, Эдуард Аристархович, — я подошёл к столу после уроков, сохраняя ледяное спокойствие. — За что три балла?

— За небрежность, Жериков, — физик брезгливо, двумя пальцами протянул мне листок с контрольной. — Советский комсомолец должен быть образцом аккуратности, а у тебя не работа, а свинарник.

Посмотрев на лист, я едва удержал лицо. Нижняя половина, где шёл чистовой вывод формулы, была залита уродливой фиолетовой кляксой — причём оттенок был немного не тот, каким писал я. Физик явно нарочно капнул туда, пока проверял работу, а потом просто перечеркнул правильный ответ.

Оставлять это так я не собирался. Я шёл на золотую медаль, и любая лишняя тройка могла серьёзно ударить по моим планам. Прямо на перемене написал заявление на имя директора школы и отнёс ему. К моему сожалению, директор разбираться не захотел, как и принимать от меня жалобу. Не удивлюсь, если подобные заявления ему приносили по нескольку штук за неделю.

— Полно тебе, Жериков, — директор отодвинул бумагу в сторону. — Эдуард Аристархович заслуженный педагог. Перепишешь следующую работу на «отлично» — и конфликт исчерпан.

Но переписать мне никто не дал.

На следующем же уроке физик вызвал меня к доске по термодинамике. Он цеплялся к каждой формулировке, требовал слов и определений, которых в утверждённом школьном учебнике не было, и с видимым удовольствием вывел в журнале двойку.

До мартовских каникул оставалось всего три недели. Жаловаться директору было бесполезно.

С точки зрения человека двадцать первого века то, что я задумал сделать дальше, было натуральным, чистокровным доносом. Вот только я прекрасно понимал: либо найду способ остановить преподавателя, либо эта старая гнида действительно загубит мне будущее.

Эдуард Аристархович на уроках частенько заглядывал в старый немецкий курс физики Мюллера, изданный ещё до революции. Само по себе это преступлением, конечно, не было. Хотя это как преподнести и подать.

Вечером после работы я написал подробное заявление на имя начальника КрайОНО — краевого отдела народного образования. Текст составил по всем канонам сталинского канцелярита: «…сознательно игнорирует утверждённые советские учебные программы», «пытается протащить в преподавание чуждую идеалистическую физику буржуазных авторов», «предвзято относится к комсомольскому активу и занижает оценки».

Последняя формулировка была, конечно, обо мне. Если уж жаловаться, то жаловаться нужно было не на кляксы, а на идеологическую диверсию.

Копию заявления я лично отнёс в райком ВЛКСМ. К ней приложил лист с контрольной работой.

Эффект превзошёл все ожидания.

Уже во вторник на урок физики без предупреждения явилась инспектор КрайОНО вместе с завучем. Эдуард Аристархович, увидев комиссию, мгновенно растерял всю свою прежнюю спесь.

Инспектор не вмешивалась, просто сидела, слушала и делала пометки. А в конце урока завуч указала Эдуарду Аристарховичу «на методологические недостатки в работе», а также мне разрешили в индивидуальном порядке пересдать комиссии все неудовлетворительные оценки. В комиссии были завуч, инспектор и сам Эдуард Аристархович.

Можно сказать, что отличную оценку по физике я выгрыз зубами.

Наконец на улицах Краснодара вовсю запахло цветущей сиренью, а вечно грязные лужи на Карасунах окончательно подсохли. Потом был радостный, кумачовый Первомай с обязательной демонстрацией, а на Девятое мая — торжественные речи и минута памяти. В конце мая мы всем классом сходили на Привокзальную площадь — смотреть на торжественное открытие нового здания железнодорожного вокзала Краснодар-1.

На фоне старых, изувеченных войной домов вокзал в стиле сталинского ампира казался настоящим дворцом.

Потом был последний звонок, и наступили выпускные экзамены. Самый первый, по традиции, — письменное русское сочинение. На него отводилось без малого шесть часов.

Целый месяц до этого мама третировала нас с Борисом нещадно. Нина Матвеевна Жерикова преподавала русский язык и литературу в третьей женской школе. Она прекрасно знала всю подноготную и номенклатуру ГОРОНО, примерно просчитывала возможные темы и гоняла нас по ним до седьмого пота. Особо налегали на «Молодую гвардию» Фадеева. На дворе стоял пятьдесят второй, и в школьную программу как раз внедрили новую, свежепереписанную редакцию романа. Старую книгу, где Фадеев «недостаточно ярко отобразил руководящую роль партии», изъяли из всех библиотек, а за цитирование прежнего текста на экзамене можно было сразу схватить «неуд».

— Валя, ну что ты пишешь как сухарь! — выговаривала мама, сердито стуча карандашом по столу. — Образ Олега Кошевого в новой редакции должен дышать партийным руководством! Ну-ка добавь пафоса, напиши про стальной характер коммунистов-подпольщиков, про мудрую волю ЦК! Переписывай абзац!

Я вздыхал и исправлял текст. Мой разум человека из двадцать первого века бунтовал против этой идеологической шелухи, но спорить с мамой Ниной было делом бесполезным.

И вот он — день первого экзамена. Актовый зал школы № 11.

Парты расставлены в шахматном порядке, с огромного парадного портрета на стене сурово и внимательно смотрит товарищ Сталин.

Николай Воронов ободряюще хлопнул меня по плечу. Он, как секретарь школьного комсомола, заметно нервничал за показатели всей организации.

У окна на первый ряд уселся Герман Лужской, с привычным выражением высокомерия на лице. Наверняка его отец, крупный партийный чин, уже разузнал темы сочинений через свои каналы в КРАЙОНО.

Фитиль-Самарин тоже сел в первом ряду. Невозмутимо разложил на парте запасные стальные перья «Звёздочка», похоже он совсем не волновался. Не то темы знал, не то был уверен в своих силах. Борька Белов занял место позади меня. Подмигнув, он одними губами прошептал: «Прорвёмся».

На часах пробило ровно девять. Директор школы под присмотром инспектора торжественно вскрыл запечатанный тёмно-коричневым сургучом конверт. Ассистенты тут же вывели мелом на доске три темы. Первая — по Пушкину. Вторая — «Образ Павла Корчагина — пример для советской молодёжи». А вот третья тема заставила меня внутренне улыбнуться: «Тема социалистического труда в послевоенной советской литературе».

«Ну, мамочка, спасибо тебе!» — мысленно поблагодарил я.

Эту коварную тему мама Нина разложила мне по полочкам буквально за два дня до экзамена. Она тогда допоздна заставила нас с Борей сидеть над романами Василия Ажаева «Далеко от Москвы» и повести Галины Николаевой «Жатва». Мама со всей строгостью вдалбливала в наши головы готовые конструкции. Заставила меня вызубрить наизусть цитаты о самоотверженности советских инженеров, строящих нефтепровод в тайге, и выписать тезисы о стахановском движении на кубанских колхозных полях.

Проверяющие из ГОРОНО обожают, когда школьники связывают литературу с четвёртой пятилеткой и восстановлением страны. Я тогда поворчал немного на мамин энтузиазм, а сейчас у меня в голове лежал идеальный, выверенный до запятой план сочинения с цитатами о «трудовом подвиге простого советского человека».

Я бережно расправил выданный лист со штампом, положил под руку промокашку и аккуратно вывел каллиграфическим почерком: «Экзаменационная работа по литературе ученика 10-го класса „Б“ Жерикова Валентина…».

Самый первый и самый важный бой за золотую медаль начался безупречно.

Июньский выпускной вечер в актовом зале одиннадцатой мужской школы прошёл ожидаемо. Торжественные речи директора, напутствия из райкома комсомола, зависть Германа Лужского, злость Самарина, довольный взгляд Бориса, мрачное выражение лица Лёньки Радченко.

Лужской, как и я, был комсоргом класса, но никакой другой общественной работы он не вёл. На мне же были стенгазеты и фельетоны. К тому же учился я легко и отлично, учителя дружно хвалили. Кем бы ни был твой отец, но отвечать за тебя на экзамене он не станет. Герману по слухам брали репетитора по математике, но «срезался» он на химии, поставили четвёрку, хотя там и на тройку знаний не было. Самарин же кроме русского и английского языков нигде больше не проявил себя. И чего тогда мне завидовали?

Борис получил за все экзамены «хорошо» и был счастлив.

За кого мне было обидно, так это за Лёньку Радченко. Он отвечал передо мной по физике, и я своими глазами видел, как его пытались завалить. Но всё-таки вывели в ведомости тройку. Повезло, конечно, что он доучился и закончил десятый класс. Насколько я понял, после ареста отца им с мамой оказали поддержку. Нашлись верные друзья и родственники, которые не отвернулись, посочувствовали и помогли.

Главное случилось в самом финале, когда под оглушительные аплодисменты зала мне вручили тяжёлую коробочку. Внутри лежала настоящая золотая медаль с надписью «За отличные успехи и примерное поведение» и новенький аттестат зрелости.

Мама, вырвавшаяся из своей школы, чтобы поздравить, плакала, не скрывая слёз. Прижимала к груди праздничный букет и светилась такой чистой материнской гордостью, что мне заранее стало не по себе от того, что должно было произойти дома.

Настоящая буря грянула на следующий день.

— Что это?.. — мамин голос сорвался на леденящий шёпот.

Она стояла у стола, сжимая в руках расписку из приёмной комиссии. Утром я отнёс документы в Краснодарский химико-технологический техникум. Собеседование прошёл за пять минут, ошарашив тамошнего завуча своими ответами, а взамен получил этот клочок бумаги со штампом: «Принят подлинник аттестата о среднем образовании №… и золотая медаль».

— Валя… Ответь мне, что это такое⁈ — Мама резко швырнула расписку на стол. Лицо её пошло красными пятнами. — Какой техникум⁈ Ты с ума сошёл? С золотой медалью, без экзаменов возьмут в любой союзный вуз!

Бабушка просто сидела, укоризненно покачивая головой и не вмешивалась. Молодец, старой закалки женщина, считавшая, что мужчина должен сам принимать решения и отвечать за свои поступки.

— Я Павлу напишу! — тем временем выдвинула мама довольно странный аргумент. При том, что отпуск брату дадут в октябре, воспитывать и как-то влиять на меня будет поздно.

— Мама, я всё продумал, — в очередной раз попытался я достучаться, но всё без толку.

Планов на лето было много, и менять их я не собирался. Из аптеки, где я подрабатывал уборщиком, уволился ещё в мае — на моё место заведующая нашла женщину. Но с июля меня ждало место фасовщика в рецептурном отделе. Раз мне не нужно было сдавать вступительные экзамены, я мог спокойно отрабатывать полноценную шестичасовую подростковую смену. За два месяца выходили неплохие деньги — под шестьсот рублей. Правда, секретарь из техникума просила заглянуть в конце июля, что-то подписать, но в целом мой план это не меняло.

Борис, конечно, знал, что я подам документы в техникум на специальность «Аналитическая химия» (да, я выбрал всё же это направление). По какой причине это делаю, рассказал ему лишь в общих чертах; тот принял ситуацию спокойно. И никак не мог взять в толк, отчего Нина Матвеевна так бушует. Периодически выходя на террасу, Борька с удивлением наблюдал через распахнутую дверь необычную для нашей семьи сцену, прислушивался к крикам, а потом снова скрывался у себя, ожидая, пока буря утихнет. Она, к слову, и не думала стихать.

— Валя, ты понимаешь, что через три года тебя пошлют по распределению куда-нибудь вроде того же Хадыженска! Мы зря столько усилий приложили для переезда? — приводила новые аргументы мама.

— Меня и после института по распределению пошлют, — парировал я, — при условии, если не буду учиться на «отлично» и не найду заранее место, к примеру, на оборонном заводе.

Мама замолчала, явно подсчитывая что-то в уме.

Это я ей ещё не сказал, что в случае отличной учёбы в техникуме попаду в заветные пять процентов выпуска. С красным дипломом «пятипроцентников» спокойно зачисляли в институты сразу, в обход обязательной трёхлетней отработки. Но пока я решил не делить шкуру неубитого медведя.

Кстати, о медведях… Иван написал, что летом к нам не вырвется. До призыва в армию он будет работать плотником. Руки у него, несмотря на огромные размеры, просто золотые, и в Хадыженске он на хорошем счету. Тамошние начальники тоже, небось, знатно расстроятся, когда через три года я заберу Медведя в Краснодар учиться. Впрочем, пока переживать об этом было рано. У меня другие проблемы и заботы.

Ещё пару дней мама продолжала ворчать, хотя уже без прежнего пыла. Похоже, она смирилась.

С первого июля я официально вступил в должность фасовщика. Весь персонал в аптеке состоял из женщин, и все они знали меня как облупленного. Прошлым летом я бегал у них на побегушках, таскал ящики и мыл огромные бутыли. Женщины меня любили и особо не загружали. Но рецептурный отдел — совершенно другой уровень ответственности. В пятьдесят втором году ошибка в дозировке или перепутанный порошок могла дорого обойтись не только самому работнику, но и всей аптеке.

— Ну что, Валя, проверим тебя на точность. Работа серьёзная, — сразу взялась за обучение Нина Ильинична.

Она выставила передо мной фарфоровый штанглас и бережно положила ручные аптечные весы-треуголки. Задача на сегодня была простая только на словах: нарезать плотную пергаментную бумагу, сложить из неё сотню аккуратных пакетиков и расфасовать лекарственный порошок — строго по две десятых грамма в каждый.

Весь отдел краем глаза наблюдал за моими действиями. Но я не оплошал. Пергамент нарезал ровно. Затем взял весы за колечко, а роговой ложечкой начал осторожно добавлять порошок на чашку. Глазомер не подвёл: стрелка замерла почти точно по центру с первого же раза. Бумажный пакетик сложился в моих пальцах ловко и аккуратно — не зря дома тренировался.

Через час на столе стояла идеальная, выстроенная по линейке шеренга из ста белых пакетиков. Тётя Соня, самая старшая из провизоров, подошла, удивлённо всплеснула руками:

— Батюшки, глянь-ка! Чисто, ровно, ни крупицы мимо не просыпал.

Заведующая легонько потрепала меня по плечу.

— Молодец, Валентин. Записывай в журнал.

Она пододвинула ко мне толстую прошнурованную книгу, куда в отделе заносили выполненные фасовочные работы. Я взял перо и аккуратно вывел первую запись.

Борис немного позавидовал тому, что я нашёл такую чистенькую и спокойную работу. Сам он через две недели после школьных экзаменов получил-таки в автоклубе ДОСААФ корочки шофёра третьего класса и устроился на стройку. Формально его взяли напарником, но кто же в автохозяйстве сразу доверит ГАЗ-51 вчерашнему школьнику?

На деле Борьку куда чаще привлекали к обычным погрузочно-разгрузочным работам. Строительный сектор Краснодара бурлил, город восстанавливали после войны, так что Белов сполна прочувствовал все прелести работы на стройке: едкая серая пыль, цемент в рваных бумажных мешках, который намертво въедался в потную кожу, плюс, удушливая июльская жара. Ну, вы понимаете, какая была разница в наших условиях труда.

Пока я в белом халате, в прохладном, пахнущем ментолом и эвкалиптом рецептурном отделе аккуратно развешивал порошки роговой ложечкой под ласковые улыбки провизорш, Борька возвращался домой со смены чёрный от мазута, с сорванным голосом и мозолями на ладонях. Зато у него шла нужная практика перед армией.

Глядя на то, как Борька постепенно обрастает шофёрскими привычками, я невольно вспомнил своего двоюродного братца Сергея. Тот начал активно выпивать «за компанию» со старшими водителями после смены. Повторения этой истории для своего друга я не желал, а потому поспешил провести с ним серьёзную воспитательную беседу.

— Борь, ты помнишь, за что твоего отца посадили? — спросил я в лоб, когда он вечером на веранде отмывал в тазу лицо и руки.

Друг моментально нахмурился. Явно не ожидал от меня такого удара под дых.

— Помню, конечно, — глухо отозвался он. — Только к чему ты это сейчас?

— К тому, что сел он вовсе не за то, что написано в его официальном следственном деле, — выделил я интонацией. — А за то, что выпил не в той компании и вовремя язык не прикусил. Шофёры после получки тоже любят посидеть за чекушкой, а удержать язык за зубами пьяному человеку ой как непросто. Не стоит тебе с ними выпивать.

Борис раздражённо швырнул засаленную тряпку в таз с водой.

— Валь, ну ты головой-то думай! Как я откажусь? — в сердцах воскликнул он. — Придёт пятница, получка. Дядя Сеня, фронтовик, стакан протянет, а я ему что? «Мама не разрешает»? Да меня за руль больше близко не подпустят и сгноят на разгрузке кирпича!

— Идём, — позвал я друга в комнату.

По дороге наполнил две кружки простой водой.

— Садись, — скомандовал я Борису. — Начинаем репетицию.

— Какую ещё репетицию? — опешил он.

— Актёрскую. Ты же у нас в артисты метишь? Вот и покажи класс. Представь, что я — твой дядя Сеня. Время пять вечера, за спиной тяжёлая смена, в башке шумит.

Изменив осанку, я облокотился на стол, сощурил один глаз и заговорил нарочито пьяным голосом:

— Ну чё, Борька… С первой получкой тебя, паря. На вот, дёрни с нами. Ты чё, брезгуешь? Ты меня, фронтовика, не уважаешь, что ли?

Борька немного растерялся, оценивая мою импровизацию, а потом поддержал в игру.

— Спасибо, дядь Сеня, я не пью…

— Не верю! — моментально включил я «Станиславского», выходя из роли. — Дядя Сеня твой после такого ответа решит, что ты чистоплюй и интеллигентишка, который презирает рабочий класс. Про больной желудок тоже лечить не пытайся. Работяги народ тёртый, в сказки про язву у восемнадцатилетнего парня не поверят. Нужно что-то наглядное. Такое, чтобы у них у самих охота тебя поить отпала раз и навсегда.

Во взгляде Бориса появился неподдельный интерес.

— Давай по-другому. Делаешь вид, что уступаешь настойчивой просьбе, берёшь стакан. И дальше… выдай мне драму.

— Драму, говоришь? — хмыкнул друг. — Ну держись, дядя Сеня…

Схватив кружку, он лихо запрокинул голову, глотнул и тут же замер. Лицо исказилось. Кружка с грохотом вылетела из рук, заливая пол водой. Борис судорожно хрипя, пытался вдохнуть воздух.

В следующую секунду он покачнулся и рухнул со стула прямо на пол. Я даже ахнуть не успел, как Белов забился в натуральных судорогах. Пальцы скрючились, глаза закатились так, что остались видны одни белки. Получилось настолько достоверно и жутко, что я на миг совершенно забыл, что у нас тут всего лишь репетиция.

Через полминуты Борис выдохнул, открыл глаза и совершенно буднично уставился на меня с пола.

— Ну как? — спросил он с довольной ухмылкой. — Сработает?

— Сработает, — перевёл я дыхание. — Я чуть было за врачом не побежал. Что это вообще было?

— В детстве в эвакуации соседа-эпилептика видел, — Борька поднялся на ноги, отряхивая штаны. — Запомнил на всю жизнь.

— Достоверно, — признал я, вытирая тряпкой разлитую воду. — Скажешь мужикам, что с детства такая реакция на спиртное. Выпьешь хоть глоток — и тебя скрутит. После такого дядя Сеня сам бутылку от тебя подальше поставит. Главное, чтобы в карточке военкомата про это заболевание не написали, а то ещё шофёрские права отберут. Так что давай немного смягчим сцену. Повтори немного иначе.

Кивнув, Борька взял мою кружку с водой. Понюхал, вроде как тяжело вздохнул, несмело отпил и даже аккуратно поставил кружку обратно на стол.

И вот тут его затрясло. Падать на пол Борис на этот раз не стал. Руки судорожно сжались в кулаки. Он повёл корпусом назад и глухо постучался затылком о стену. Из уголка губы потекла тонкая струйка слюны, а взгляд мгновенно остекленел, уставившись в никуда.

Через секунду Борис моргнул, шумно втянул воздух сквозь зубы и утер подбородок рукавом.

— Ну как? — спросил Белов, возвращая лицу нормальное выражение.

— Верю, — честно признался я, хлопая друга по плечу. — Не переживай, что сейчас пьянка мимо тебя пройдет. Хорошее качественное вино мы с тобой ещё попьём, когда придёт наше время и будет настоящий, достойный повод.

Про вред курения Борису я повторять не стал. Эту тему мы подробно разбирали ещё в компании с Мишкой и Толиком. Тогда я задал им один простой вопрос: «Зачем курить?» И, как и ожидалось, внятно ответить они мне не смогли. Пришлось самому привести парочку аргументов и преподнести под нужным соусом даже тот повод, что пока кто-то прохлаждается на перекуре, ты пашешь за двоих. Надеюсь, пацаны ту лекцию запомнили.

Да и, собственно, у учеников спецшколы ВВС возможности курить нет. Там ребята круглые сутки находились под жёстким дисциплинарным контролем офицеров и воспитателей. На всё лето их организованно увезли в лагерные сборы, что, на мой взгляд, пойдёт на пользу будущим лётчикам.

Не подумайте, что я из себя такой уж правильный. Просто, проживая вторую жизнь, я слишком хорошо понял, какая это колоссальная ценность собственное здоровье. И зачем добровольно его гробить в угоду глупой подростковой моде?

Тридцать первого июля, в четверг, я после своей смены в аптеке, направился в техникум. На улице стояло самое пекло: краснодарский асфальт мягко прилипал к подошвам, но в старом кирпичном здании химико-технологического техникума ещё держалась приятная прохлада.

Секретарь, сидевшая за заваленным папками столом, при моём появлении устало подняла глаза, но тут же узнала и улыбнулась.

— А, Жериков! Лёгок на помине, — женщина отодвинула в сторону документы, доставая папку из стопки. — Молодец, что зашёл, как обещал, я уж хотела кого послать за тобой. Мы тут приказы о зачислении на подпись директору готовим, а у тебя в личном деле одной закорючки не хватает. Черкни вот здесь, под обязательством, и считай, что ты официально наш студент.

Я быстро подписал протянутый листок и уже приготовился вежливо попрощаться, но секретарь остановила меня жестом.

— И вот ещё что, Жериков… Торжественного начала учебного года первого сентября не будет. Наше химико-технологическое отделение переводят в здании монтажного техникума на улице Мира. Немцы его под корень разрушили. Отстроить-то отстроили, корпуса готовы, а вот с отделкой не успели. Колонны у центрального входа ещё не закончены, внутри тоже мелочей хватает. В общем, дирекция решила начало занятий перенести.

— На какое число? — поинтересовался я.

— Как с колхоза вернётесь, так и начнёте, — «обрадовала» меня секретарша, закручивая колпачок чернильной ручки. — Вас организованно мобилизуют на помощь родному краю. Десятого августа, ровно в семь утра, сбор у ворот техникума. С вещами. Едете в один из колхозов на уборку табака. Рассчитывай примерно на полтора месяца. Списки уже утверждены райкомом, так что отказаться не получится.

Я едва сдержался, чтобы не высказать возмущение. Ну надо же, приехали! Мой идеальный план спокойно проработать фасовщиком в прохладной аптеке до конца августа и поднакопить деньжат только что лопнул. Заведующая расстроится. Я её сильно подвёл: она уже двух человек в отпуск отпустила. Одну неделю ещё смогу выделить аптеке, но не больше.

Развернувшись, я пошёл к выходу, прикидывая, что вообще берут с собой на табачные плантации. Повезло, что бабушка у меня была считай местная и все тонкости такой работы знала не понаслышке.

— Перчатки тебе сошью, такие, чтобы выбросить не жалко, — сразу сообщила она. — Табачный сок въедается, потом никакой стиркой не отмоешь. Руки береги. И старую одёжку соберём, какую не жалко. Табак — он липкий, смола от него на ткани намертво встаёт, рубаха колом стоять будет. Одеваться надо в длинный рукав, даже если жара, а то листья по коже шоркают, до крови изрезать могут.

Бабушка задумалась немного и продолжила перечислять:

— Обувку бери покрепче, сапоги нужно купить. Утром роса такая, что до трусов промокнешь, а к полудню земля раскалится, как печка. На голову обязательно кепку. Или лучше я тебе панаму из мешковины сошью, солнце в поле дурное, враз макушку напечёт. Про мыло не забудь. Спину береги. Целый день кланяться придётся. Ломать лист надо аккуратно. С непривычки поясницу так заклинит, что разогнуться не сможешь. Главное в рот эти листья не тяни и пальцы после работы не облизывай, от табачной пыли голова кружиться начнёт так, что с ног свалишься. — закончила она вводить меня в курс дела, чем сильно озадачила.

— Ба, тогда перчаток пар пять-шесть пошей, если можно, — попросил я. — А по штанам что?

— Сейчас твои старые, короткие достану, те, в которых наши лётчики бегали. Длину за счёт клиньев увеличу, и будет у тебя две пары на смену.

По словам бабушки, табак убирали не весь сразу: листья ломали ярус за ярусом, начиная с тех, что созрели раньше. По идее, первая ломка табака уже началась. В зависимости от сорта и погоды за сезон таких заходов могло быть несколько. Работать старались с утра, пока не начали испаряться эфирные масла. Позже становилось тяжелее: жара, запах, табачный сок — всё это могло привести к обморокам.

С одной стороны, такой режим дня неплох. Отработал несколько часов — и свободен.

Вот только именно это меня и беспокоило. Основная часть нашей группы будет моложе меня: ребята лет четырнадцати-пятнадцати, только что окончившие семилетку. После утренней работы их отпустят, они пообедают и до самого вечера будут предоставлены сами себе. Ученики техникума ещё не настолько взрослые, чтобы самостоятельно придумать себе занятие, и слишком энергичные, чтобы спокойно просидеть полдня без дела.

Дай пятнадцатилетнему парню свободные шесть-семь часов, компанию таких же приятелей — и к вечеру обязательно найдётся приключение. Сначала полезут на речку, потом кто-нибудь раздобудет выпивку, затем появится идея проверить на прочность колхозных парней и так далее. Идей в головах у подростков гораздо больше, чем я мог придумать.

Поэтому меня больше всего интересовало не то, как мы будем ломать табак, а чем занять эту ораву после работы. Хорошо бы организовать спорт, какие-нибудь соревнования, самодеятельность или что-нибудь в этом роде. Лишь бы у ребят было занятие и ощущение, что день ещё не закончился.

Пойти попросить у Бориса тексты песен, что ли? Он много их знает и всё ещё переживает, что гитару забрали вместе с конфискованным имуществом. Но песен и самодеятельности хватит на три-четыре вечера в колхозе. Нужно ещё что-то придумать.

Обязательно возьму с собой материалы для стенгазеты. Ничего, не обеднею, если куплю несколько листов ватмана. Или у тёти Нины выпрошу. Буду выпускать стенгазету с сатирой и юмором по итогам работы студентов в колхозе. Обычно это работает лучше, чем прямая критика: посмеялись над собой и уже не так хочется повторять собственные промахи.

Купить мяч и организовать вечерами футбол? Идея неплохая. Но я тут же вспомнил, что, в отличие от раздельных школ, в техникуме с нами будут учиться и девушки. Значит, нужен волейбольный мяч. Вместо сетки можно натянуть обычную верёвку между деревьями, а площадку разметить колышками. Верёвка и для сушки постиранной одежды пригодится. Значит, добавляю её в список покупок.

По воскресеньям в колхозах обычно привозят кино. Одной заботой меньше. Но всё равно свободных вечеров останется слишком много.

Можно устраивать просто чаепития. Чай я и так собирался купить, но добавлю к нему бабушкино варенье. Пожалуй, стоит взять килограмма три-четыре пряников — подкормлю народ. И кускового сахара захватить. Такие посиделки тоже во многом полезны: люди разговаривают, знакомятся, перестают разбиваться на отдельные компании. Глядишь, и меньше будет желания искать приключений на стороне.

Комсорга, скорее всего, тоже будем выбирать уже там, в колхозе. Как пить дать, это мероприятие окажется обязательным, а следом потянутся комсомольские собрания. Примерно два за полтора месяца провести наверняка придётся.

Отчего-то я был уверен, что роль комсорга достанется мне. По крайней мере, я приложу к этому усилия. Кому надо, моё личное дело уже изучили. Медалист, комсорг класса, старше основной массы первокурсников. Чем не идеальный кандидат?

Для всего этого потребуется тетрадь. Лучше взять парочку и запас пишущих принадлежностей. Свою авторучку, подаренную мамой в день выпуска, пожалуй оставлю дома. Всё равно протоколы начисто буду переписывать уже в Краснодаре.

Очень надеюсь, что вместе с нами поедут опытные преподаватели и они тоже придумают, чем занять молодёжь.

За оставшееся до назначенной даты отправления в колхоз я успел всё подготовить и собрать. Бабушка пошила обещанные перчатки, они были самыми примитивными. Я просто приложил ладонь и обвёл её по контуру. Бабушка, сделав отступ, вырезала заготовки. На руке такие перчатки сидели плохо, поэтому пришлось попросить ещё и завязочки приделать. Бабушка пустила на перчатки старый халат тёти Лены Рыбаковой, рассудив, что ей эта вещь точно не понадобится. И получилось аж десять пар.

Отдельно мне сшили большой рюкзак. Малый у меня тоже имелся — с ним я обычно на рынок ходил. Но для поездки в колхоз требовалась вещь большей вместимости. В рюкзаке мы придумали как усилить дно брезентовой вставкой и сделать клапан, защищающий от дождя.

Загрузил я рюкзак основательно. Кто его знает, как изменится погода за полтора месяца, поэтому на дно легли свитер, штормовка и пара шерстяных носков. Обуви тоже пришлось взять немало: сапоги для работы — купил немного поношенные на барахолке, — ботинки, галоши и тапки, если условия проживания окажутся такими, что они понадобятся. В дорогу надену летние сандалии, приличные брюки и рубашку. Всё остальное будет рабочее и его не жалко будет потом выкинуть.

Мяч для волейбола я так и не нашёл, зато пять листов ватмана тётя Нина подарила вместе с кофром. Мол, мне в техникуме такое ещё понадобится. Несмотря на то что я немного её подвёл, отношения у нас сохранились дружеские. Там же, на работе, мне собрали небольшую аптечку, вроде как из списанных препаратов. Йод в бутылках иногда бьётся и статья на подобные расходы имелась у заведующей.

Дефицитного пенициллина и стрептомицина в свободной продаже не было — их распределяли строго по больницам да тубдиспансерам. Но в аптеке я давно стал своим. Заведующая сама сунула мне коробочку с ампулами сухого порошка.

— Возьми, Валя, на всякий случай. Мальчишки воспаление лёгких подхватить могут или заразу какую в кровь занести. Спасёшь кого — помянешь меня добрым словом, — напутствовала тётя Нина.

Тратить просто так я эти дефицитные лекарства не собирался, но был очень благодарен женщине.

Бабушка всучила мне с собой в колхоз керосиновую лампу, уверяя, что ещё скажу ей спасибо. Если электричество есть, хорошо, а если его нет, поздно будет жалеть, что оставил дома. Спорить я не стал, лампу уложил и к ней бутылку керосина, завёрнутую в несколько слоёв газет. Спичек взял пять коробков. Вот они точно лишними никогда не будут.

Как хорошо, что я успел заработать немного денег. Столько разной мелочевки пришлось докупать. Ту же веревку, складной нож, маленький котелок для чая или чего другого.

Из всего списка остались у меня неприобретёнными пряники. Не скажу, что это был какой-то особо популярный продукт: стоили они шестнадцать рублей за килограмм, и ажиотажа особого не вызывали. Но, как обычно бывает, то лежат эти пряники в магазине никому не нужные, то вдруг разом всё разобрали. Пришлось мне сесть на трамвай и проехаться дальше от дома.

В очередном магазине пряники, может, и продавались, только я что-то совсем забегался, за временем не следил и попал на обеденный перерыв. Жара, пылища. Куда-то ещё двигаться у меня не осталось ни сил, ни желания. Всё равно у продовольственных у всех сейчас перерыв. Так что я решил подождать открытия этого магазина в тени дерева. Там и скамейка имелась, правда, до меня её уже оккупировали старушки, ожидающие привоза хлеба.

Постояв минут десять, я подумал дойти до угла квартала, к колонке с водой. Накачав воды, умылся, попил, снова вернулся к магазину и стал послушно ждать открытия, разглядывая неказистое окружение.

Всё пространство вокруг скамейки было засыпано шелухой от семечек. Несколько воробьёв пытались найти среди этого мусора хоть что-нибудь съедобное. Так ничего и не отыскав, они дружно стали «купаться» в пыли, развлекая меня этим зрелищем.

К радости старушек, ровно к окончанию перерыва подкатил хлебный фургон. Тут же образовалась очередь, в которую я не успел встать: более шустрые покупатели оттеснили меня в самый конец. Хлеб мне был не нужен, а они дружно, во главе с самыми бойкими старушками, штурмовали двери, едва продавщица отодвинула засов.

Магазин был маленький, единственная продавщица сама и взвешивала товар, и принимала деньги, так что мне пришлось безропотно пережидать, пока народ закупится свежим, ещё тёплым хлебом.

Наконец поток покупателей почти иссяк, и я добрался до прилавка.

— Четыре килограмма пряников мятных, — попросил я.

— Бумага закончилась, — выдала продавщица, подразумевая, что завернуть такой объём она не сможет.

— Вы взвешивайте, у меня сумка, — показал я свой заплечный рюкзачок.

Продавщица спорить не стала. Вскоре рюкзак приятно потяжелел, вместив в себя четыре килограмма мятных пряников, три пачки грузинского чая и колотый рафинад. Вложение в будущий комсомольский авторитет того стоило.

На выходе из магазина я чуть притормозил, пытаясь попасть рукой в лямку рюкзака. Конечно же, нашёлся такой тип, которому прямо срочно и бегом понадобилось внутрь! Он толкнул меня плечом и протиснулся мимо. Невольно я обратил внимание на этого мужчину, точнее на его обувь и только потом посмотрел на лицо.

Неприятный тип. Маленькие глазки, лицо всё в оспинах. Вид какой-то неопрятный, и совершенно не вязался с ботинками.

На дворе стоял удушливый август. Большинство ходило в стоптанных туфлях, сандалиях или в парусиновых туфлях, а на этом были добротные ботинки из рыже-жёлтой кожи, на толстенной каучуковой подошве. Такие в жару без особой необходимости не наденешь.

Разминувшись с хамским типом, я спустился со ступеней, прикидывая, куда лучше свернуть, чтобы выйти к трамвайной остановке. И вдруг заметил как, прислонившись спиной к пыльной стене магазина, медленно осела на землю женщина. Похоже, жара доконала её. Еле успел подхватить, чтобы она не упала.

— Давайте на скамейку присядете, — поспешил я предложить.

Женщина не сразу, но меня услышала. Приподнялась, покачнулась, а я подхватил её под локоть. Вместе мы перебрались к скамейке. Оглядевшись по сторонам, я никого поблизости не заметил. Все попрятались в тени, и, кроме меня, помочь ей было некому. Кстати, напротив колонки с водой я видел телефонную будку. Может, скорую вызвать? По-хорошему, женщину стоило хотя бы увести с солнцепёка. Это я и предложил. Мол, зайдём в магазин, там немного прохладнее.

— Нет! — неожиданно резко отреагировала женщина. — Там этот… Юзик Качан. Качан!

— Кто? — ничего я не понял.

— Юзик Качан, — повторила она. — Он Олесю мою… сестрёнку младшую, Олесю Борисевич… в комендатуру уволок. Мы сами из-под Бегомля, из сожжённой деревни. Это ещё в сорок третьем было, весной… Тогда по всему району каратели с полицаями ходили. Неделю держал её, изгалялся, насиловал… Когда наши подступать стали, он Олесю ножом заколол. Думали, сгинул подонок этот, бешеный… А он тут, в Краснодаре… Узнала я его рожу рябую.

Почему-то я сразу подумал о том типе в ботинках. Невольно у меня по коже пошли мурашки. Так-то история типичная для этого времени. После войны скрывшихся пособников немцев ещё долго будут находить случайные свидетели. Но женщине сейчас стоило подумать о себе. Она, похоже, это тоже поняла: стащила с головы косынку и протянула её мне.

— Парень, сходи, намочи, пожалуйста, у колонки. Я что-то совсем сомлела.

Вот это было правильно. Ей бы ещё воды попить, но для начала мокрая косынка тоже должна была помочь. И я помчался выполнять поручение.

Как нарочно, у колонки появились три тётки с вёдрами. Одна, если быть точным, скорее бабка. И именно её ведро висело и заполнялось водой.

— Там женщине плохо, мне бы косынку намочить, — попросил я.

— Обождёшь, — не отреагировала на просьбу старуха.

— Человек плохо, — повысил я голос.

— Пьяная, наверное, — вмешалась одна из тёток.

— Нажрутся с утра, — поддержала её бабка.

И они начали вспоминать все известные им подобные случаи с участием каких-то соседей, родственников и знакомых. Ведро бабки уже наполнилось, вода потекла через край, а снимать она его не спешила. Психанув, я наклонился и подставил косынку под то, что вытекало, чем заработал очень нелестные выражения в свой адрес. Бабка даже замахнулась на меня, но я увернулся, сидя на корточках, и чуть не сбил с ног какого-то прохожего, споткнувшегося о моё тело. Словесные выражения со стороны старухи украсились новыми подробностями моего происхождения.

Отвечать на них я не собирался, да и не до того мне было. Мало того, что меня ждала женщина, так ещё перед глазами мелькнули знакомые ботинки на каучуковой подошве. Это же полицай! Его как-то задержать нужно! И почти сразу притормозил себя.

Включив здравый смысл, я поспешил обратно к свидетельнице. Этого… как его… Юзика Качана, кажется, найдётся кому ловить. Сначала женщине помогу. Сжимая в руках мокрую косынку, я направился к магазину и сразу заметил, что людей возле него прибавилось. Возле скамейки, загородив от меня женщину, стояло человек пять, и все выглядели взволнованными.

Ускорившись, я подошёл ближе.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Уби-и-или… — взвыла одна из зрителей.

— Да ну? — не поверил я, решив, что, возможно, пославшая меня с косынкой женщина всё же умерла от инфаркта или чего-то подобного.

Чуть сдвинувшись в сторону, я посмотрел на сидящую и обомлел. Мокрая косынка выпала у меня из рук. Причиной смерти женщины действительно стало сердце. Сердце, которое кто-то проткнул отвёрткой. Ручка этого инструмента торчала из груди несчастной.

Тут же моё внимание сосредоточилось на разговоре людей, стоявших рядом. Насколько я понял, в милицию сейчас звонят из магазина, и она скоро приедет. Бочком, бочком я стал отходить в сторону. Метров через десять ускорился. Шёл в противоположную от колонки сторону, потом поспешил перейти дорогу и свернул за угол.

Моей целью была трамвайная остановка. Причём любая. Куда угодно нужно было срочно удаляться, пока убийство не повесили на меня. Вдруг кто-то видел, что я разговаривал с женщиной? Вдруг меня запомнили? Я же не отмоюсь от подозрений! Как в это время умеют выбивать нужные показания, я в курсе. Оглянуться не успею, как уже окажусь в тюрьме.

Тут мне повезло: трамвай как раз подходил к остановке. Я припустил бегом и успел заскочить внутрь. Из окна задней площадки посмотрел на улицу. Вроде всё тихо и спокойно, как обычно. Никакой милиции, никакого преследования. Фу-у-ух…

Оплатив проезд, я присел, стащил со спины рюкзак и только теперь сообразил, что понятия не имею, куда еду. Явно не домой, но пока меня всё устраивало. Кажется, эта трамвайная линия проходила рядом с вокзалом. Там народу много. Пусть меня и не ищут, но лишний раз попетлять не помешает. Внешность у меня самая обычная, кепка типичная. Единственная вещь, способная привлечь внимание, — рюкзак. Лучше понесу его дальше как сумку, не цепляя на спину.

В голове прокрутил всё, что узнал от женщины, пока окончательно не забыл: Юзик Качан, Олеся Борисевич и какая-то деревня. Что-то на букву «Г»… Нет, как-то по-другому. Чёрт, вылетело из головы! Наверное, я бы так и не вспомнил, но тут мой взгляд наткнулся на знакомую обувь. Мужчина продвинулся к выходу, и в голове сама собой всплыла фраза женщины: «Мы сами из-под Бегомля…»

Не до конца понимая, что делаю, я тоже встал, намереваясь выйти на следующей остановке. Очень разумно поступил, между прочим. Оказалось, это была ближайшая к вокзалу остановка, и к трамваю тут же хлынула толпа с мешками, узлами и чемоданами. На увещевания кондуктора, что входить положено через заднюю дверь, народ не реагировал.

Прорвавшись через приезжих и их багаж, я потерял из виду того полицая. Не скажу, что я сильно расстроился. Продолжая повторять про себя, чтобы не забыть «Бегомль, Бегомль», двинулся в сторону вокзальной площади. По сравнению с будущим она сейчас выглядела пустой. Да и само здание вокзала сиротливо высилось на фоне каких-то домишек.

Возвращаться домой тем же путём я опасался. Пожалуй, пройдусь по Мира до Коммунаров, а там уже сяду на трамвай. Собственно, туда я и направился. Полицая больше не искал. Людей вокруг много, внешность у него, как я заметил ранее, неприметная. Правда, встретив человека три раза подряд, я, пожалуй, уже узнаю его осанку и чуть сгорбленные плечи. Примерно как у того мужика, который сейчас переходит мост через железнодорожные пути.

— Мы сами из-под Бегомля, чёрт! — повторил я вслух и, мысленно ругаясь на себя теми словами, которыми обогатила мой словарный запас бабка у колонки с водой, свернул, конечно же, к мосту!

Зрение у меня отличное. Я не ошибся: это был полицай. Преследовать его по-прежнему не хотелось. Ну не герой я, не герой! В общем, загадал. Если пройду мост, а потом не обнаружу полицая, то сразу возвращаюсь домой.

И что вы думаете? Мужик вообще не спешил. Наверняка и не подозревал, что за ним кто-то может следить. Тут сыграло свою роль то, что мы с ним вышли к разным трамвайным остановкам. Он сел на одну раньше, чем я. Скорее всего, полицай сразу проверил, нет ли хвоста, и успокоился. Может, в районе вокзала он ещё проявлял осторожность. Но я-то его не искал! Просто случайно заметил, как он переходит мост. Полицай окончательно расслабился, закурил и неспешной походкой двинулся в сторону улицы Карла Либкнехта.

К слову, шёл он в знаменитую «Дубинку». Очень криминальное место. Здесь не спрашивают у незнакомых пацанов: «Ты с какого района?». Здесь сразу бьют и вытряхивают карманы. Борис меня как-то подробно просветил на эту тему. Это мы с семьёй всего год, как приехали в Краснодар, а он местные расклады лучше знал.

«Дубинские» вели постоянные, жестокие войны с «горшечниками», обитающими у старого базара* и «крепостными», оккупировавшими горпарк и южную часть с улицей Сталина и примыкающих к ней. Из примечательного было то, что в район «Дубинки» даже милиционеры по одному человеку не рисковали заходить.

Юзик Качан дурной репутации района не боялся. Я же плёлся на расстоянии, дав себе зарок, что как только увижу подозрительную группу парней, то сразу дам дёру. Погода, как я уже упоминал, стояла на редкость жаркая. Дураков гулять на улице без дела не наблюдалось и моей слежке никто не мешал.

Дойдя до Карла Либкнехта, полицай свернул по ней направо, а потом на одну из примыкающих улиц. Спешить я не стал. Смысла в этом не видел. Мне моё здоровье дороже и потому я проявлял осторожность. Перед поворотом ещё больше замедлился, осторожно выглянул. Порадовался наличию кустов сирени, пыльных и жухлых, но меня они скрыли от любого, кто мог случайно посмотреть вдоль улицы. Она, между прочим, оказалась тупиковой.

Там, в конце переулка, стояла колонка с водой, и полицай, жадно присосавшись, пил прохладную воду. Напившись, он вошёл в калитку и скрылся уже окончательно. Он явно пришёл домой. Значит, я хотя бы довёл его до места проживания. Обычно в таких дворах бывает несколько хозяев, но отыскать нужный дом по наводке гораздо проще, чем имея на руках одно только описание человека, который наверняка сменил и имя, и фамилию.

Не иначе я совсем перегрелся на солнышке, когда двинулся к той же колонке. Пить хотелось неимоверно. Пока не увидел, как полицай жадно глотает воду, ещё терпел, а тут стало совсем невмоготу. К тому же в переулке по-прежнему никого не наблюдалось. Рабочий люд ещё трудился, старики предпочитали пересидеть жару в домах, молодёжь выберется на улицу ближе к вечеру. Так что я особо не рисковал, позволив себе напиться.

Вдоволь попил, умылся, огляделся. С двух сторон вдоль дороги стояли старые дома, все за заборами. Причём качество ограждений — моё почтение! Район, похоже, накладывал свою специфику на жизнь его обитателей.

Тупик тоже перегораживал забор с калиткой. За ним виднелись какие-то строения, и я бы предположил, что часть из них появилась уже после войны, своего рода самострой. Крыши покрыты непонятно чем. А вон и типичная примета этого времени — голубятня. Наверняка возле неё и тусуются местные пацаны.

И раз уж я залез в «логово», решил идти до конца и немного осмотреться. Нацепив рюкзак на мокрую от пота спину, я не сразу, но сумел оседлать забор в правом углу тупика. Он отличался от основательных и крепких заграждений на этой улице. Мне показалось, что за ним жилых строений нет, и оказался прав.

Осторожно спрыгнув вниз, я тут же напоролся на выгнутую арматурину, но обошлось без травм. Попал я не во двор, где жил полицай, а на боковую сторону переулка. Похоже, соседи использовали это место вместо свалки. Кругом были кучи мусора, какие-то ухабы, заросшие чахлыми кустами. С трудом преодолев горы хлама и земли, я прошёл дальше, чтобы немного сориентироваться.

На самом деле это был пустырь. Предположу, что до войны здесь стояли какие-то строения или, что более вероятно, склады. Железная дорога недалеко, а немцы её усиленно бомбили. Так что эти ямы и холмы вполне могли быть следами воронок от бомб.

Пользуясь тем, что людей здесь не наблюдалось, я уже смелее пошёл дальше. Обогнул полуразрушенное кирпичное строение, и тут же притормозил, вернувшись, чтобы осмотреть. Похоже на место культурного досуга «местных». К нему вела натоптанная дорожка, внутри виднелось старое кострище, и всё вокруг было засыпано шелухой от семечек. Не найдя ничего интересного, я пошёл дальше.

Тропинка вывела меня к промышленным складам. Тут даже собаки вяло на меня погавкали. Перепачкавшись в пыли по уши, я всё же выбрался на нормальную улицу и вскоре оказался снова на Карла Либкнехта.

Пора с приключением завязывать. Потом подумаю, как распорядиться информацией и что делать с полицаем.

* Старый базар (первый городской рынок Екатеринодара, основанный в XIX веке) располагался в квартале, который в 1952 году уже занимал сквер Дружбы народов (впоследствии известный как «сквер со слоником» с памятником «Мальчик на слоне»)

Насчёт полицая я так ничего толкового и не надумал. Нужно, наверное, написать анонимку. Сдать его милиции — и дело с концом. В это время многие на моём месте так бы и поступили.

Но я-то циничная сволочь из будущего. Мне мало его сдать, мне ещё и пользу получить хочется. Юзик Качан живёт себе спокойно в большом городе. Работает? Возможно. Отчего-то я почти уверен, что приехал на Кубань не с пустыми руками. Золотишко, снятое с убитых, так просто не продашь — МГБ мигом за жабры возьмёт. Значит, где-то в его дубинской берлоге вполне может быть спрятана хорошая заначка. И я бы не отказался прибрать к своим рукам часть его накоплений.

Ой, только не надо мне говорить, что это кровавые деньги! Государство их всё равно оприходует и не станет особенно разбираться в происхождении. Значит, и меня это волновать не должно. Ну а если никаких ценностей у полицая не окажется — значит, не судьба. Сдам его милиции совершенно задаром. Обязательно сдам. Но после поездки в колхоз.

Снова я вспомнил убитую женщину и её косынку, которая навела меня на одну мысль, и я потребовал у бабы Лизы себе такую на лицо.

— Так ты ж не девка, — удивилась она.

— Я буду как американский ковбой лицо прикрывать, — парировал в ответ и вскоре получил вполне мужскую, клетчатую косынку.

Мама молча наблюдала за сборами. Хотя её взгляд выражал всё, что она думала. Наверняка решила, что в институте я бы поехал в колхоз только в сентябре, а не десятого августа. И уж точно не на табак. Нормальные-то студенты на Кубани арбузы тоннами грузят, дыни, помидоры или виноград собирают. В общем, что-нибудь вкусное и съедобное.

Ломка табака — дело непростое и вредное для здоровья.

Ранним августовским утром у ворот монтажного техникума было не протолкнуться. Шум стоял невообразимый. На пятачке перед входом сгрудилось около сотни человек. Весь наш первый курс специальности «Аналитическая химия».

Вчерашние семиклассники, пацаны и девчонки лет четырнадцати-пятнадцати, восторженно восприняли первое масштабное мероприятие. Девчата, которых на курсе оказалось чуть ли не половина, щебетали, сбившись в небольшие стайки. Пацаны, косясь на будущих однокурсниц, курили и старались казаться взрослыми мужчинами.

Вокруг этой оравы возвышались баррикады из вещей: фанерные чемоданы, туго набитые брезентовые мешки, матерчатые тюки и плетёные из лозы корзины, из которых аппетитно пахло домашней едой.

На фоне этого стандартного советского багажа я выглядел белой вороной. На плечах у меня висел ладно скроенный рюкзак — баба Лиза расстаралась, пошив его по моему личному эскизу с кучей удобных карманов. Машинка такое не брала и бабушка вначале прокалывала шилом, а после использовала иглу и капроновую нить. Почти месяц создавался этот шедевр, зато результат впечатлял. В руке я держал длинный жёсткий кофр с ватманами для стенгазет. Сам весь из себя опрятный, стриженый в наглаженных брюках. С комсомольским значком на рубашке.

Вдоль тротуара, пофыркивая моторами, уже выстроились четыре грузовика с открытыми деревянными бортами и установленными внутри лавками. Шофёры равнодушно поглядывали на будущих пассажиров и курили.

Наконец на крыльцо вышли знакомая мне секретарь и мужчина лет сорока.

— Первый курс! Прекратить базар! — зычно крикнул он, хлопнув ладонью по папке. — Меня зовут Илья Петрович, я официально назначен начальником лагеря. Строиться по группам для переклички! Назначаю старших по машинам для погрузки вещей!

Толпа колыхнулась, послышался скрежет чемоданов по асфальту, девичьи вздохи и смех. Дальше началась та самая перекличка. Себя я услышал в списке первой группы, старшим которой был назначен некий Василий Татаринов. Илья Петрович с довольным лицом отметил в тетради, что все на месте, опоздавших и не пришедших нет, и скомандовал:

— Первая группа! К первому грузовику! Живее, по коням!

Толпа пацанов ломанулась к борту, толкаясь чемоданами и оттесняя девчонок. Это была моя группа и я поспешил тоже. Командовать погрузкой стал рослый парень. Похоже, что тот самый Василий, выбранный начальством на эту роль.

— Слышь, мелюзга, шмотки в кучу посередине бросайте! Девки, узлы сюда давайте, не телитесь! — орал он, по-хозяйски усевшись на борт машины. — А вы, шкеты, на лавки прыгайте, кто не успел — тот пешком пойдёт!

Девчонки растерянно замерли у высокого борта. Поднять тяжёлые узлы и корзины у них не получалось. Подойдя к кузову, я тоже прикинул, как лучше взобраться. Преподаватель отвлёкся на другую группу, и Василий почувствовал себя полным хозяином положения. Мазнув по мне оценивающим взглядом, он скривился. Похоже, что я ему не понравился. Примерно я догадался почему. Слишком уж «чистеньким» и спокойным я выглядел на фоне остальных.

— Э, философ! — окликнул он меня, сплюнув сквозь зубы. — Ты куда прёшь без очереди со своей трубой? Ну-ка, стой. Давай барахло сюда бросим, на нем сидеть удобно будет.

Пара парней заржала. Девчата притихли, ожидая, что будет. Пацаны на Кубани в пятидесятые годы заводились с пол-оборота, и любой конфликт обычно решался дракой. Но я-то был старше их не только по паспорту, но и на целую жизнь из будущего. Смотреть на эти подростковые понты было даже смешно.

Опустив кофр на чистый пятачок асфальта, я снял со спины рюкзак.

— Вещи в кузов я сам поставлю, — ответил ему без особых эмоций в голосе. — И девчонкам помогу вещи поднять. А ты, герой, вместо того чтобы языком чесать, принял бы у них корзины. Или сил только на лавке сидеть хватает?

Парень осёкся. Улыбочка сползла с его лица, он инстинктивно подобрался, готовый спрыгнуть с борта, не иначе, чтобы двинуть в челюсть. Однако мои уверенность и спокойствие состояли в том, что я был шире его в плечах, явно сильнее и просто старше.

— Ты с какого района, дерзкий такой? — процедил он всё же.

— Валентин я. Будем учиться вместе, — ответил ему и одним движением закинул свой рюкзак через борт прямо в руки опешившему парню. — Давай, принимай. И вон тот узел у одногруппницы возьми, не видишь, ей тяжело?

Повернувшись спиной, я продемонстрировал, что конфликт исчерпан, и подхватил тяжёлую плетёную корзину, которую безуспешно пыталась приподнять тоненькая девчонка с косичками.

Василий засопел, но прыгать вниз и устраивать драку на глазах у начальства не решился. Слишком велик был риск вылететь из техникума в первый же день.

— Ладно… — проворчал он, неохотно затягивая корзину в кузов. — В колхозе разберёмся, кто тут у нас сильный.

Ухмыльнувшись, я помог следующей девчонке забраться. Первое знакомство состоялось. А дальше, действительно, разберёмся.

Между прочим, вся группа в этот грузовик не помещалась. Насколько я понял, в группе человек тридцать, плюс у каждого вещи. Илья Петрович это предусмотрел и, пока не началась драка или паника из-за мест, поспешил навести порядок.

— По семь-восемь человек от каждой группы — занимайте четвёртую машину! — громко распорядился он.

К четвёртому грузовику тут же припустила стайка девчонок из нашей группы. Да и из остальных групп девушки предпочли держаться отдельно. Те, кто уже успел забраться в первую машину, с завистью провожали счастливиц.

Похоже, в чисто мужском коллективе им было не слишком уютно. Тут я их прекрасно понимал. Всё-таки раздельное обучение в мужских и женских школах создавало определённые социальные проблемы. Девочки стеснялись находиться среди незнакомых парней, а те, в свою очередь, воспринимали каждую такую встречу как повод покрасоваться, пошутить или просто обратить на себя внимание.

Наконец мы поехали. Мысленно я прикидывал, сколько правил нарушает подобная перевозка людей. В XXI веке такое вообще невозможно было. Здесь отсутствовали нормальные сиденья, не было никаких ремней безопасности и много чего ещё. Люди размещались вплотную друг к другу, рядом были свалены чемоданы и мешки, а при резком торможении вся эта поклажа запросто может поехать прямо по ногам.

Официально, конечно, наверняка существовали какие-то инструкции, где было прописано, сколько человек можно перевозить, как крепить багаж и что должен иметь грузовик для перевозки людей. Только одно дело — инструкция на бумаге, и совсем другое — колхозная практика. Нужно доставить сотню студентов из Краснодара на место работы? Вот тебе четыре грузовика. Есть борта, есть лавки — значит, поехали.

И ведь никто не возмущался. Наоборот, ехали, ещё и песни поначалу пели. Прямо как в сцене из «Кубанских казаков».

Долго, конечно, не попели. Это в кино всё красиво: солнце, улыбки, ветер развевает волосы, а грузовик бодро катится по живописной дороге. В реальности же — шум мотора, тряска, пыль и жара. Мы в первом грузовике ещё не так страдали, а вот следующие за нами три машины шли практически в облаке дорожной пыли.

Через несколько километров весёлое настроение окончательно испарилось. Разговоры стихли, песни тоже. Народ сидел молча, девчонки прикрыли лица платками, стараясь лишний раз не открывать рот.

По моим ощущениям ехали часа три.

Наконец пыльная колонна грузовиков затормозила у длинного саманного строения. На стене висела табличка, намалёванная синей краской на куске доски: «Бригада № 3». Это и была наша база на ближайшие полтора месяца. Из кузовов, кашляя и потирая затёкшие ноги, посыпались уставшие первокурсники.

Внутрь здания только заглянули, покидав вещи снаружи у стены. Преподаватели обещали какое-то там размещение. Вероятно, нас разделят по половому признаку. Хотя сделать это будет непросто. Сооружение было длинным. Разделялось лишь условно опорными столбами и потолочными балками. Вдоль стен тянулись длинные деревянные нары, на которых лежали пустые матерчатые мешки — тюфяки. Нам ещё предстояло набить их соломой.

Преподаватели, ехавшие в кабинах грузовиков, стали прикидывать что-то по местам, а я прошёл на задний двор. Осмотрелся. Из всех удобств обнаружился только дощатый туалет типа «сортир» на три очка, куда уже устремились девочки.

Один из пацанов явно решил устроить забаву и примчался первым, захлопнув дверь того туалета, что располагался по центру. Девчонки остановились и терпеливо принялись ждать этого шутника. Кое-кто уже переминался с ноги на ногу, а пацан из туалета не выходил. Так-то да, он занял прекрасное стратегическое место.

Эти сортиры никогда не были крепкими сооружениями. Их возводили из всякого строительного мусора и старых досок. Доски, как правило, имели щели. Ну, вы понимаете, какого зрелища ждал тот пацан.

Пришлось мне вмешаться. Нет, не подумайте, что я с ноги влепил по двери и выволок его за шкирку. Зачем? Кулаками махать любой дурак горазд. Слово, оно, знаете ли, иногда бьёт похлеще. Мой друг Борька вам это подтвердит.

Остановившись перед дверью, я картинно постучал костяшками пальцев.

— Тук-тук. Стратег! Сколько ещё оборону держать будешь?

— Занято! — бодро отозвался голос изнутри.

— Понятно, — протянул я. — Значит, ты у нас главный туалетный начальник. Начальник сортира. Неплохо звучит. Только коротко тебя будем звать — Сортирный.

— Сам ты Сортирный! — возмутился пацан, выскакивая из туалета.

Девчонки тут же рванули к освободившимся кабинкам.

Я же внимательнее оглядел округу и озадаченно почесал затылок. А ведь это единственная альтернатива для желающих сходить по нужде.

Ни деревца, ни кустика, ни захудалой лесополосы — зацепиться глазом было абсолютно не за что. Похоже, что здесь убрали озимую пшеницу, и теперь до самого горизонта тянулись поля, покрытые колючей стернёй. Кое-где землю уже перепахали, и над ней дрожало марево августовского зноя.

Серьёзно? Нас тут примерно девяносто человек студентов, плюс, преподаватели. И три дырки в полу. Вокруг — кубанские поля, ровные как стол. Лишь где-то там, по дороге на юг видны хаты. Спрятаться, чтобы банально справить нужду, совершенно негде.

Ещё не веря до конца, что такое вообще возможно — я имею в виду один туалет на всех, — пошёл дальше, к строениям, располагавшимся вдоль дороги. Какие-то навесы и один большой, заполненный соломой до самого верха.

Та-а-ак… Уж не она ли предназначена для заполнения тюфяков? Сена что-то я здесь не наблюдаю. Нам предлагают солому для сна?

Грузовики уже уехали, увезя с собой нашего начальника лагеря, и возникшие у меня вопросы задать было некому.

Парни, как и я, разбрелись кто куда. Девчонки решили опробовать другие так называемые «удобства». И, судя по разочарованным моськам, умывальник их тоже не слишком обрадовал. Над разрезанной вдоль ржавой трубой, изображавшей корыто, висел десяток умывальников. Я подошёл, нажал на штырёк одного, второго, третьего — сухо.

Водопровод сюда, понятно, никто не тянул. Но в стоявшей на кирпичной башенке бочке должна была быть вода. Может, какой-нибудь вентиль не открутили?

Народ пока такие бытовые проблемы не волновали. Кто-то решил, что пришло время подкрепиться, его поддержали, и вскоре вокруг запахло свежими и малосольными огурцами, рыбой и чем-то ещё. Несколько пацанов развалились в тени здания и просто спали.

А мне всё нужно! Полез, конечно, разбираться с той бочкой. Благо вбитые в стену скобы позволили легко взобраться наверх и заглянуть внутрь.

Пусто.

Не удержавшись, я крикнул туда:

— Бу-у-у!

И прислушался к собственному голосу, отразившемуся от стенок ржавой ёмкости. Просто отлично! Мало того что если бы мы напились воды из этой бочки, то потом засрали бы все кусты. Так ведь и кустов этих нет!

Мрачный и злой, я ждал нашего начальника, не став задавать возникшие вопросы преподавателям. Две дамы, которые должны были ночевать с девочками, задремали, а ещё одному дядьке явно было не до наших проблем. Он сходил в сторону навеса с соломой и вернулся оттуда заметно повеселевшим, разя перегаром.

Часа через два у крыльца припарковался ободранный «Газик». Вместе с нашим начальником лагеря из машины вылез полный, краснолицый мужчина в потной рубахе навыпуск и выцветшей фуражке. Оказалось, это наш бригадир.

Быстро представившись, он сообщил, что завтрак нам будут привозить прямо в поле, а обед и ужин — сюда. Последний, часов в семь-восемь вечера. На этом бригадир уже собрался распрощаться, но я его не отпустил.

— Товарищ бригадир! — громко окликнул я его, шагнув наперерез.

— В чём дело, парень? — Илья Петрович недовольно зыркнул на меня поверх очков. — Как там тебя? Не мешай, нам ещё размещаться.

— Валентин Жериков, — представился я преподавателю. — Дело в том, что воды нет. Бочка пустая, умывальники сухие. А эта вода, если её вообще привезут, для питья не предназначена. Нас здесь девяносто человек. Один туалет, три очка. Вы считаете, этого достаточно?

— У нас тут не город! — тут же влез бригадир. — Привыкли там на унитазах сидеть!

— Илья Петрович, посмотрите вокруг, — не обратил я внимания на его реплику. — Девяносто человек, три кабинки. Утром все одновременно захотят умыться, сходить в туалет. Мы же друг другу на голову полезем.

— Раньше встанете и всё успеете, — снова встрял бригадир.

Меня это окончательно взбесило.

— Вода когда будет? — уже прямо спросил я.

Народ, услышав наш спор, начал подтягиваться ближе. Вокруг быстро образовалось кольцо из притихших первокурсников. Бригадир вытер замызганным платком пот со лба.

— Завтра к полудню будет у вас вода, — нехотя пообещал он.

— А пить мы что будем? — послышалось из толпы.

— Попить вам вечером привезут. Компот будет с ужином!

— Который будет в восемь вечера, — продолжил я и демонстративно посмотрел на солнце. — Обед нам сегодня не положен?

— У вас размещение. Сегодня только ужин, вода завтра, — скороговоркой повторил бригадир и дёрнулся в сторону автомобиля.

— Стоять! — рявкнул я.

Бригадир замер и нервно вытащил из кармана брюк сигареты.

— Жериков, полегче на поворотах! — вмешался Илья Петрович, косясь на бригадира. — Это колхоз, тут свои трудности…

— Илья Петрович, это не трудности, это саботаж решений райкома! — уже не стесняясь, кричал я, чтобы все слушали. — Райком мобилизовал несовершеннолетних студентов на помощь родному краю, а не на добровольное вредительство собственному здоровью! По нормам здесь должно быть не менее десяти туалетных мест. Более того. Если через два часа здесь не будет цистерны с чистой питьевой водой и ещё одной — технической, для мытья и стирки, я разворачиваю всю группу. Построю колонной и уведу обратно в Краснодар. И в райком комсомола я войду первым. Буду лично докладывать, почему сорван план по уборке табака!

Бригадир, прикуривший сигарету, аж подавился дымом. Лицо его из красноватого стало багровым. Видимо, он привык иметь дело с робкими колхозниками, а тут перед ним стоял парень с комсомольским значком на груди. Он не знал, кто я и кто мои родители, но я ссылался на райком и выглядел уверенным человеком, который вполне способен выполнить свою угрозу.

Девяносто человек, пешком возвращающихся в город из-за отсутствия воды, — это был недопустимый скандал для председателя колхоза и всей местной верхушки.

— Ты… ты мне тут советской властью не пугай! — прохрипел бригадир, но в его голосе уже прорезалась паника. Он затравленно оглядел притихших студентов. Те молча смотрели на него. Я буквально загривком чувствовал, что меня сейчас поддерживают все без исключения.

— Я не пугаю, — ответил я, глядя в глаза мужчины. — У нас должен быть поставлен ещё один туалет, минимум на три дырки. Сена для тюфяков тоже привезите. Но в первую очередь — вода. Время пошло. Два часа. Иначе мы уходим. Пешком. Прекрасная статья для «Советской Кубани» получится. У меня есть опыт написания статей в газеты.

Бригадир злобно сплюнул, развернулся и прыгнул в «Газик», с грохотом захлопнув дверцу. Машина рванула с места, обдав нас клубами пыли.

Я повернулся к притихшему курсу:

— Раскладывайте пока вещи, народ. Вода будет.

Из толпы пацанов кто-то негромко, но уважительно присвистнул. Похоже, авторитет комсорга я начал зарабатывать даже раньше, чем планировал. Причём и у преподавателей тоже. Теперь и они перешептывались, пытаясь выяснить у Ильи Петровича, кто вообще такой этот Жериков?

Бригадир не подвёл: не прошло и полутора часов, как к зданию подкатил колёсный трактор ХТЗ-7. Он тащил за собой огромную железную цистерну. Следом, лениво помахивая хвостами, плелась пара быков, тянувших вторую бочку — поменьше, деревянную.

Тракторист, молодой парень, нацепил шланг на нашу сухую ёмкость, и вскоре по лагерю разнёсся шум заполняющейся воды.

Девчонки с радостным писком бросились к корыту, а пацаны начали деловито таскать вёдра с питьевой водой. Тазы, вёдра и большие чайники мы привезли с собой — техникум всё это предусмотрительно выдал. Хорошо, что так. А то у этих колхозников, похоже, лишнего ведра не выпросишь.

— Ну ты силён, Валентин, — раздался за моей спиной чей-то негромкий голос.

Я обернулся. Рядом стоял невысокий, загорелый парень.

— Григорий я. Из Каневской, — он протянул мне широкую, мозолистую ладонь. — Наши пацаны из станицы сперва думали, что ты из этих… чистоплюев. А ты председательского прихвостня знатно срезал. Как про райком загнул — у того аж усы затряслись.

— Ну дак… — ухмыльнулся я, пожимая его крепкую руку. — Если бы мы промолчали, завтра бы от табачной смолы волдырями покрылись.

К нам подошёл ещё один парень — худой, высокий, в очках с толстыми стёклами, аккуратно перевязанными на дужках чёрной ниткой.

— Фёдор, — представился он. — Из Майкопа.

Оказалось, он сын железнодорожного мастера. Парень тоже высказал искреннее восхищение моим выступлением, хотя говорил спокойнее Григория и без характерного кубанского акцента.

Так, слово за слово, вокруг меня начала складываться первая компания. Пока ещё случайная, но, похоже, вполне надёжная.

Обедом в этот день нас всё же покормили. Привезли его, по моим ощущениям, часа в три дня. Часы я себе так и не купил. Планировал приобрести их на те деньги, что заработаю летом в аптеке, но не вышло. Вместе с обедом приехали и колхозники на подводе, которые должны были установить новую уборную.

Мужики, впрочем, особого рвения не проявляли. Выгрузили инструмент, уселись у стены в тенёчке, достали кисеты с самосадом и завели неторопливый разговор о чём-то своём. Было ясно: пока не накурятся и не обсудят все новости, к делу не приступят. А время шло.

Мы уже разместились в так называемой спальне: пацаны по группам заняли левую сторону общего зала, девочки — правую. Я как раз успел переодеться в рабочую одежду.

Ждать, пока колхозники надымятся, не стал. Подошёл, молча взял у одного из них лопату и отправился к той части здания, где находился второй выход, предназначенный для женской половины курса. Очертил лопатой прямоугольник на плотной сухой земле и начал копать.

Народ — и наши первокурсники, и приехавшие мужики — уставился на меня с любопытством.

— Чего смотрим, товарищи? — не прерывая работы, бросил я в толпу пацанов. — Нам тут полтора месяца жить. Разбирайте инструмент! Поставить здесь уборную — приказ начальника отряда. Яму уже начал.

Мужики ухмыльнулись в усы, но с места не двинулись.

Зато ко мне подошёл Гриша со второй лопатой, которую отобрал у одного разомлевшего на солнце колхозника.

— Ну ты это… подсказал бы сразу, — буркнул он, врубаясь в землю рядом со мной. — Помогли бы.

— Могли бы и сами мозги включить, — огрызнулся я, вытирая пот со лба.

Задолбался я уже в этот день со всеми воевать! К тому же понимал: сяду сейчас обедать — работа встанет, а колхозники так и будут телиться до вечера. Лучше уж дожать процесс самому.

В итоге все приятели Гриши, крепкие парни из одной станицы, дружно подключились к нам. Земля поддавалась тяжело, но когда навалились вшестером, дело пошло. Помощь с самой ямой больше не требовалась, зато нужно было разгрузить подводу, подтащить доски, поставить и придерживать стойки.

Станичники работали споро, сноровисто. Буквально за два часа уборная для девчонок была готова. Не так уж много там работы, когда рук хватает.

Не скажу, что сооружение получилось монументальным. Зная, какие на Кубани бывают ветра, долгую сохранность я бы ему не гарантировал. Но свою задачу на время уборки табака оно выполнить должно.

Мы с парнями умылись, поели уже остывший, отложенный для нас обед и вернулись в барак.

Краем уха я слышал, как народ из других групп недовольно шушукался: мол, они в техникум учиться приехали, а не строителями в колхозе вкалывать. Причём больше всего гонору проявляла совсем мелюзга — пацаны, которым было чуть больше тринадцати лет.

Что примечательно, почти все эти недовольные прибыли из сельской местности.

Позже выяснилось, что из всего нашего курса чисто краснодарских было всего десятка полтора. Большинство составляла кубанская станичная молодёжь. Сытые, кровь с молоком, крепкие ребята, приехавшие покорять престижный техникум и уже успевшие считать себя городскими.

Вечером, когда спала удушливая жара и стемнело, мы устроили первое организационное чаепитие. Первая группа устроилась под навесом в поле — сооружение было непонятного предназначения, но крыша имелась. От привезённых колхозниками досок остался приличный запас, который я прибрал к рукам по полному праву. Из них и сложили костерок, на который водрузили закипать большой закопчённый чайник.

Кормить весь курс моими припасами было бы верхом глупости, а вот выставить три килограмма мятных пряников на свою группу — в самый раз. Гриша из Каневской достал круг домашней свиной колбасы, его приятель — шмат желтоватого солёного сала, пахнущего чесноком. Лёнька выложил сушки. У Фёдора оказалась нетронута целая булка хлеба. Девчонки скромно выложили по паре конфет. Насколько я понял, они успели уже подъесть всё взятое с собой в течение дня.

Я развязал свой рюкзак и щедро высыпал пряники на расстеленную газету «Советская Кубань».

— Ого, Жериков! Ну ты буржуй! — весело воскликнула чернобровая Варя, подхватывая один пряник.

За кружками горячего чая тридцать человек быстро перезнакомились. Василий, который вначале воспринял меня резко негативно, перестал задираться. Молча сидел, жевал пряник и больше не пытался качать права. Он, кстати, был из краснодарских. Правда, вскоре снова привязался ко мне с вопросом:

— Ты с какого района сам-то будешь?

Откуда мне знать, с какого и как они тут их делят? Мы всего год как переехали в Краснодар. Пояснил любопытному, что живу на Калинина.

— А… — протянул он, и на этом расспросы закончились.

В будущем эта часть города станет считаться старой и окажется почти в центре. Но сейчас, в пятьдесят втором, это была самая окраина. Скорее всего, там просто ещё не сформировалось ни одной из неформальных уличных банд. Тут у меня уже у самого проснулся интерес, и я задал Василию встречный вопрос:

— А ты на какой улице живёшь?

— На Челюскинцев, — ответил он, видимо, решив, что раз я в Краснодаре новичок, то всё равно не пойму.

Это в этой жизни я новичок. Зато в прошлой знал город как свои пять пальцев. Челюскинцев пересекается со Ставропольской. Вернее, сейчас это улица Карла Либкнехта. Та самая «Дубинка». То-то я смотрю, гонору у парня много. Оно и понятно — район накладывает отпечаток на характер. Удивительно даже, что Васька пошёл учиться в техникум, а не связался с местным криминалом.

Говорить ему, что я понял гораздо больше, чем он хотел сказать, конечно, не стал. Пусть думает, что сохранил свой секрет. Раз сам молчит, что он из «дубинских» — мне же проще.

К одиннадцати вечера всех утихомирили и отправили спать. Девчат отгородили большой брезентовой шторой, а мы, пацаны, повалились на деревянные нары, подложив под головы набитые свежей соломой тюфяки. Набегавшись за день, заснули мгновенно.

Ночью я проснулся от странного звука. В темноте, едва подсвеченной лунным светом из окна, кто-то тихо, по-пластунски пробирался между рядами. С недоумением я приоткрыл глаза. Силуэт медленно опустился на колени прямо возле моих нар и протянул руку к клапану рюкзака.

Что он хотел достать, я выяснять не стал. Резко выбросил руку вперёд и ухватил чужое запястье. Пацан испуганно дёрнулся, попытался вырваться, но куда там — я держал на совесть.

— Попался, крыса, — произнёс я.

От моего голоса и возни на соседних нарах мгновенно завозился Фёдор. Протирая глаза, он поинтересовался:

— Валентин, что там? Кто это?

— Да вот, гость у нас ночной. За пряниками пришёл, — ответил я, не отпуская воришку.

Может, он и не за пряниками лез, а хотел деньги поискать в рюкзаке. Разбираться я не стал. Это оказался парень из второй группы. Он сопел и пытался вырваться. Да куда там!

Со своих нар бесшумно поднялся Гриша. Подошёл и перехватил пойманного поперёк туловища.

— Ах ты, паскуда… У своих воровать вздумал? — зашипел мой одногруппник.

— Тихо, Гриша, не шуми, — осадил я станичника. — Шухер поднимать и будить преподавателей не станем. Слышь, ты, стахановец… Как звать?

— Мишка… — пробормотал парень. — Меня… пацаны подначили. Сказали, у городского рюкзак полный, а нас не угостили.

— Брысь отсюда. И пацанам своим передай, что шутка неудачная.

Мишка, не веря своему счастью, что его не избили и не сдали преподавателю, тенью метнулся обратно. Гриша хмыкнул, но комментировать не стал. Фёдор согласно кивнул, и мы снова легли спать.

Странные нынче развлечения у молодёжи. Нужно им что-то более интересное предложить.

Однако мой план организовать спортивные баталии или кружок самодеятельности с треском лопнул уже в первый рабочий день. Я-то, наивный человек из будущего, рассчитывал, что к полудню мы закончим на поле и будем свободны. Чёрта с два. Я не учёл суровую действительность советского табаководства пятидесятых, где механизации никакой.

Началось с того, что ещё в предрассветной темноте нас, полусонных, выгнали на плантацию. Идти туда предстояло пешком. Я примерно прикинул расстояние по длине полей: пока мы шли, справа и слева тянулись ровные прямоугольники убранной пшеницы. В советском агропроме такие поля нарезали стандартно, и по моим прикидкам до табачных плантаций было около двух километров.

Когда мы наконец добрались до места, солнце только-только начало вставать.

Ломали табак, как и говорила бабушка, аккуратно: двигались вдоль рядов и отламывали только нижние, уже пожелтевшие по краям «песочные» листья. Работа шла ходко, пока не высохла роса. Я сразу повязал свою клетчатую косынку на манер ковбоя, закрыв нос и рот. Пацаны сперва ржали, но к девяти утра, когда солнце поднялось и стало припекать, а липкий ядовитый табачный сок вперемешку с серой пылью покрыл их лица чёрной въевшейся коркой, смеяться перестали. Зато девчата сориентировались быстро, и свои платки завязали так, чтобы частично прикрыть лицо.

И если моя косынка оказалась к месту, то перчатки я вскоре сунул в карманы. Работать в них было неудобно: они всё время сползали или цеплялись за листья. К тому же табачный сок быстро пропитал ткань, и толку от такого прикрытия рук уже не было. Возможно, бабушкина идея хороша, когда у тебя на личном огороде растёт один небольшой рядок табака, но при больших объёмах в поле такие матерчатые перчатки совершенно бесполезны.

Около десяти утра к краю поля приплелась деревянная арба, запряжённая парой волов. Местная тётка в белом фартуке привезла нам завтрак в огромных алюминиевых баках — жидкий пшённый кулеш на сале и хлеб. Поели прямо на земле, в скудной тени табачных стеблей, и снова в бой.

Листья табака укладывали в большие верёвочные сети, следя, чтобы черешки смотрели в одну сторону. Помощник бригадира, который привёл нас на поле, строго предупредил: плотно не набивать! Табак — субстанция капризная и может начать «гореть».

К полудню, когда дышать в поле стало совершенно нечем, мы наконец закончили отведённую нам норму рядков, погрузили сетки на прицеп маленького колёсного трактора и поплелись обратно к лагерю. Народ уже предвкушал отдых, тень и прохладу. Но на заднем дворе нас ждал неприятный сюрприз.

Под тем самым длинным навесом, где мы вчера так весело пили чай, теперь громоздились сетки с табаком. Возле них стоял хмурый бригадир с деревянным ящиком.

— Так, строиться по группам! — зычно скомандовал он. — Обедаете быстро, пятнадцать минут, и садитесь за иглы. План по нанизыванию сам себя не сделает.

— Какое нанизывание? — искренне удивился Степан из моей группы. — Мы ж отработали смену в поле!

Бригадир посмотрел на него как на дурачка и сплюнул под ноги.

— В поле вы только норму сломали. Теперь её на шнуры вешать будете, пока лист свежий.

Технология оказалась адской и муторной. Каждому из нас выдали по «табачной игле» длиной в полметра с ушком, в которое заправлялась суровая толстая нитка. Нужно было брать лист, аккуратно протыкать мясистый черешок у самого основания и сдвигать его по спице на шпагат. Листья насаживали попарно, «лицом к лицу», чтобы они не слипались при сушке. Длина одного шнура — ровно четыре с половиной метра. Норма на человека — пятнадцать таких шнуров.

Мы сидели прямо на земле под навесом, в удушливой, густой вони сырого никотина. Руки через час стали чёрными от липкой смолы, пальцы от непривычной работы сводило судорогой. У девчонок слезились глаза от тяжёлого махорочного духа.

Какая, к чёрту, самодеятельность? Какой концерт?

Я сидел рядом с Фёдором и Гришей, методично насаживая лист за листом. Фёдор в своих толстых очках, перемазанных зелёным соком, пыхтел, но не жаловался. Гриша шил сноровисто, умудряясь ещё и подмигивать девчатам.

— Ну что… — негромко пропыхтел Василий, сидевший напротив. — Будем вечером песни петь? — припомнил он мои планы. — Или сразу здесь сдохнем?

Начальство в лице четырёх преподавателей как раз обходило навесы. Илья Петрович строго проверял длину шнуров. За ним хвостиком ходила классный руководитель нашей первой группы — молоденькая преподавательница химии Антонина Васильевна, которая, кажется, сама была в шоке от выпавшей нам работы. План по нанизыванию продвигался со скрипом. Пальцы у всех задубели и покрылись липким, смолистым налётом, а под навесом стоял тяжёлый, дурманящий запах.

— Будем, наверное, — всё же ответил я одногруппнику.

Стоило преподавателям уйти, как пацаны немного расслабились. Мелюзга из третьей группы решила устроить представление.

Заводилой оказался мелкий, шустрый пацанчик по фамилии Синицын — один из тех тринадцатилетних станичников*, что больше всех выкаблучивались накануне. Он залез на пустой ящик, картинно заложил руку в карман и, подражая взрослому басу, продекламировал:

— Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, дельщик и банкир, владелец заводов, газет, пароходов, решил на досуге объехать весь мир!**

Девчата захихикали. Синицын, воодушевлённый успехом, схватил с кучи большой лист табака. Свернул его в толстую трубочку — точь-в-точь как на карикатурах — и сунул в рот.

— Эй, Миха, дай прикурить миллионеру! — крикнул он своему приятелю, тому самому, что ночью приполз к моему рюкзаку.

Тот вытащил из кармана замусоленную коробку спичек. Усмехнувшись про себя, я даже не подумал их останавливать. Они бы ещё сырой лопух подпалили!

Синицын затянулся этой «сигарой» раз, другой. Сырой табачный свиток только зашипел. Мишка поднёс сразу три спички. Самодельная сигара нехотя затлела, выпустив струю ядовито-зелёного, маслянистого дыма с запахом горелых перьев.

«Миллионер Твистер» сделал глубокую, солидную затяжку — и тут же согнулся пополам.

Из его горла вырвался лающий кашель. Пацан закашлялся до слёз, выронил дымящееся чудовище и судорожно хватал ртом воздух. Но самое весёлое началось через минуту. Неферментированный сок сырого листа попал ему на губы и язык. Чистый никотиновый удар по детскому организму. Синицын резко замолчал, позеленел лицом и испуганно округлил глаза.

— Ой… мамочки… — просипел он, хватаясь за живот.

Его шатнуло. Парнишка, на ходу теряя галоши, рванул через двор к уборной.

Под навесом грохнул хохот.

— Ну что, Твистер, — крикнул ему вслед Гриша, утирая слёзы смеха, — каков на вкус капитализм⁈

Урок пошёл на пользу всему курсу.

На третий вечер назначили собрание курса. Илья Петрович решил, что мы уже достаточно познакомились друг с другом и можно провести выборы среди комсомольцев, которых оказалось семьдесят три человек. Остальные или по возрасту ещё не прошли или по какой-то другой причине, но принимать их в комсомол потом обязательно будем. К восьми часам под навесами дошили последние листы табака, народ кое-как отмыл руки, поужинал, и все расположились в нашем общем бараке.

Единственным источником света были три керосиновые лампы. Илья Петрович и классные руководители групп сидели за единственным столом примерно в центре помещения.

— Товарищи комсомольцы! Прошу тишины. На повестке дня у нас один, но важнейший организационный вопрос. Мобилизация на уборку табака — это партийное задание. Чтобы выполнить план и не допустить падения дисциплины, необходимо избрать комсомольский актив первого курса. Нам нужен комсорг курса, который возглавит бюро и будет отвечать за работу всех трёх групп перед комитетом ВЛКСМ техникума.

Народ притих. Для четырнадцатилетних пацанов и девчонок, только-только получивших комсомольские билеты, такая ответственность казалась неподъёмной.

Илья Петрович выдержал паузу, окинул всех взглядом и остановился на мне.

— У кого будут предложения по кандидатурам? — спросил он, хотя я почти не сомневался, что ответ у него уже готов.

С нар поднялся Гриша.

— Разрешите, Илья Петрович? Мы тут от первой группы посовещались. Предлагаем на должность комсорга курса Валентина Жерикова. Он у нас и по возрасту постарше, и школу с золотой медалью окончил. Да и в первый день, сами видели: если бы не его характер, мы бы тут до сих пор без воды сидели.

— Поддерживаю! — с места звонко крикнул Фёдор, поправляя очки.

По помещению прошёл одобрительный гул. Даже девчата согласно закивали. Возможно, у кого-то и были возражения, но все так устали, что хотели поскорее закончить эти формальности и наконец отдохнуть.

— Что ж, других кандидатур нет? — поинтересовался Илья Петрович. — Кто за то, чтобы избрать товарища Жерикова комсоргом первого курса? Прошу голосовать.

Собрание быстро завершилось, и народ зашумел, поднимаясь с нар.

В субботу мы впервые добили норму по нанизыванию листов уже к четырём часам дня. Появилась сноровка, скорость работы заметно выросла, да и руки привыкли к бесконечному тыканью табачных черешков на иглу. Бригадир, сменив гнев на милость, объявил воскресенье выходным. Радости первокурсников не было предела.

Во-первых, мы наконец выспались. Завтрак нам по-прежнему привозили в десять утра, только теперь не на поле, а прямо в лагерь. Преподаватели решили, что в выходной принудительно будить народ ни к чему. Потом началась большая стирка. Питьевую воду нам возили каждый день, а техническую раз в три дня. Что-то по мелочи мы, конечно, застирывали после работ, но за неделю одежда накопилась, и тут уж устроили настоящие постирушки.

Ага, холодной водой. Нагреть её было негде. Оно, конечно, солнышко справилось бы с этой задачей, если набрать воду в тазы и дать ей хоть немного согреться. Только тазов у нас имелось всего шесть: один забрали себе преподаватели, три каким-то образом почти сразу оказались у девчат. Оставшиеся два приходились примерно на пятьдесят пацанов. Стирай — не хочу!

До драки дело не дошло, но было близко к этому.

* В 1952 году возраст поступающих в техникумы сильно отличался от нынешнего. После семилетки подростки могли идти в средние специальные учебные заведения, поэтому на первом курсе могли оказаться ребята 13–15 лет (обычно тем тринадцатилетним исполнялось 14 лет в августе-сентябре). В тексте специально оставлен этот возрастной разброс: Валентин старше большинства.

** «Мистер Твистер» — сатирическая поэма Самуила Маршака, написанная в 1932–1933 годах, в которой высмеивается расизм.

После массовой стирки я полез посмотреть, сколько осталось воды в большой бочке, и понял, что утром умываться будет нечем. Озадачил этой проблемой Илью Петровича, и тот отправился пешком в правление колхоза. Уж не знаю, кого он там застанет в воскресенье, но в конце концов я обычный студент техникума. Должен же этот так называемый начальник лагеря что-то и сам решать.

Народ, перестиравший свои нехитрые пожитки, успокоился. Большинство снова улеглось спать, решив выспаться с запасом перед началом рабочей недели. Однако после шести вечера я заметил какую-то суету на женской половине.

Девчата за брезентовой шторой зашуршали платьями. В воздухе запахло дешёвыми духами.

— Валек, наши девки в колхозный клуб на танцы намылились, — просветил меня Фёдор. — Ильи Петровича ещё нет, Антонина Васильевна у себя в закутке с мигренью лежит, а Семён Николаевич и Зинаида Андреевна непонятно где.

Я отложил карандаш в сторону. Стенгазета подождёт. Фёдор был прав на все сто: наши девки куда-то собрались, и, судя по всему, именно на танцы.

— Вы куда? — выйдя из барака, задал я вопрос стайке нарядных девиц, явно ожидавших остальных.

— У нас выходной день, мы его заслужили, — ответила мне Тома из третьей группы.

Эту девушку я давно приметил. Не в том смысле, о котором можно подумать. Просто сразу понял, что с ней будет немало хлопот. И, похоже, не ошибся. Тому я, в общем-то, понимал. Она только что вырвалась из-под строгого материнского надзора и теперь намеревалась наверстать упущенное.

— Так, красавицы. Разрешения покидать бригаду никто не давал, — громко объявил я.

— Ой, комсорг пришёл! — весело фыркнула Татьяна Ткачук из моей группы. — На танцы мы, Валентин. Помощник бригадира всех пригласил в колхозный клуб. Имеем право, у нас выходной!

— В колхозный клуб нельзя, — возразил я. — Местные парни чужаков не любят. Пацанов наших побьют, а вас за клубом могут подкараулить. Всем оставаться в расположении лагеря.

— Ты нам не папка, чтоб запрещать! — дерзко выкрикнула Тома. — Мы комсомолки, а не арестантки! И вообще, чего нам бояться? Вон, Гриша с нами пойдёт, Лёшка, Коля… Пацаны из нашей группы, что, не мужики? Они нас в обиду здешним не дадут! Правда же, ребята?

Она призывно посмотрела на парней, колыхнув бюстом. Коля расправил плечи, а разумный Гриша переступил с ноги на ногу, насупившись. По пацанским понятиям пятидесятых годов отказаться защищать девчонку означало расписаться в собственной трусости. Тома это прекрасно знала и умело била по больному месту.

Я же понял: если сейчас промолчу, пацаны обязательно впишутся в эту авантюру. И закончится вечер по очень непредсказуемому сценарию.

— Слышь, защитники, — я повернулся к парням, проигнорировав Тому. — Спины свои под колья подставлять готовы? Гриша, ты же знаешь, что будет. Их придёт человек тридцать. С цепями от велосипедов и дрынами. Ты у нас, конечно, здоровый, но против толпы не попрёшь. Вас там искалечат. И из-за чего?

Вернувшись к Томе, я повысил голос:

— Ты, Королёва, чистой воды эгоистка. Тебе скучно, тебе покрутить задом перед местными кавалерами захотелось. Но платить за твои танцы должны пацаны. Своей кровью и выбитыми зубами. А если Степану башку проломят или Гришу инвалидом сделают — ты за ними ухаживать будешь? Чистый, шкурный эгоизм. Подставлять парней ради своего каприза — это не по-комсомольски!

Тома от таких слов аж воздухом подавилась. Пацаны замерли. Мои слова попали точно в цель. Гриша успокоился, кулаки разжались. Никому не хотелось оказаться дураком, которого используют вслепую.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ — закричала Тома. — Ты… ты гад, Жериков! Пацаны, да что вы его слушаете⁈

— Они меня слушают, потому что жить хотят и учиться дальше, а не под следствием сидеть за групповую драку.

Метнувшись к своей стенгазете, я с треском вырвал чистый лист из тетради, вытащил химический карандаш и грохнул всё это перед Томой на стол, где обычно нам ставили обед.

— Писать умеешь? Иди сюда. Пиши расписку.

— Какую ещё расписку? — Тома растерянно моргнула.

— Пиши, я диктую. Без неё тебя не выпущу.

Девушка послушно села на чурбачок и приготовилась записывать.

— «Я, Тамара Королёва, студентка первого курса, настоящим подтверждаю, что получила предупреждение от комсорга курса Жерикова Валентина об опасности посещения колхозных танцев…»

Я сделал паузу, дожидаясь, пока она запишет и обратился к остальным девушкам:

— Всех отпущу, слова против не скажу. Но сначала расписки.

— Бюрократ, — заметил кто-то.

— Выскочка комсомольский, — со злостью добавила Ткачук.

Пацаны стали кучковаться вокруг Гриши, молча наблюдая за интересным представлением.

— «Ввиду моего личного желания потанцевать заявляю, что… — продолжил я диктовать, а Тома записывать, — претензий к комсомольской организации в случае каких-либо происшествий иметь не буду. Обязуюсь в милицию заявлений не писать…»

Я снова сделал паузу, посмотрел, как девушка старательно выводит буквы, и добавил:

— «…если в процессе или после танцев… я подвергнусь… изнасилованию со стороны местных парней». Дальше дата и подпись.

Мыслями Тома уже явно была там, на танцах. Последние слова она записала почти механически, не задумываясь над смыслом. Зато девчата дружно ахнули. До Томы тоже наконец дошло, что именно она написала. Девушка вспыхнула, глаза наполнились злостью и подступающими слезами.

Я же спокойно забрал лист и убрал его в карман. В 1952 году от таких слов, как «изнасилование» приличные городские девочки в обморок падали.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ Ты… ты пошляк, Жериков! Хам! — наконец подобрала Тома нужные выражения.

— Я не хам, я комсорг, который за вас головой отвечает перед вашими матерями, — ответил ей и, оглянувшись на остальных однокурсниц, добавил: — Как напишете — идите на все четыре стороны. Только учтите: для колхозных парней эта бумага — тоже прямая подстава. Если они узнают, вас за версту обходить будут.

Девчата дружно насупились. Пацаны продолжали смотреть это театральное выступление, не мешая мне. Василий с довольной мордой, покусывал соломинку, Федя мимикой выражал полный восторг. Впрочем, похожее выражение было у всей мужской половины нашего курса.

— Ну? Кто следующая? — продолжил я выступление. — Кстати, Тома, а тебя никто не держит. Можешь идти на танцы.

Тома зыркнула на меня с яростью, развернулась и, захлёбываясь рыданиями, бросилась обратно в барак. Остальные девчата, испуганно перешёптываясь, потянулись за ней. Бунт был подавлен.

Кто молодец? Я молодец!

Гриша подошёл ко мне и покачал головой:

— Ну ты, Валёк, и гад. Чистый прокурор. Я бы до такого в жизни не додумался. Девку так умыть…

— Зато здоровые и целые будут, — ответил я. — Васю вон зови с его блатными песнями. Будем во дворе сидеть, песни петь. Свои танцы устроим.

— Олегу, помощнику бригадира, нужно бы по башке настучать, — добавил Гриша.

Я покладисто кивнул.

— По башке не надо. Но поговорить с ним я точно поговорю. Пока же мне работу с Василием нужно провести. Он у нас ещё не комсомолец.

Илья Петрович вернулся в лагерь лишь на следующий день, когда мы уже пришли с поля. Приехал с бочкой воды, и претензий у меня к нему не было. Но на будущее я решил ещё раз проконтролировать этот вопрос заранее.

Никто из преподавателей так и не узнал о моём «подавлении бунта». Они вообще тут раслабились. Парни в колхоз за выпивкой не бегали, потому никаких проблем не возникало. Алкоголь молодежь не искала по той причине, что после ломки табака многие ходили как прибитые — у кого голова кружилась, кого мутило, кто просто валился с ног от усталости. Тут уж не до выпивки.

Илье Петровичу я отдал расписку и коротко объяснил, что происходило накануне вечером, скромно умолчав лишь об одном: в тот момент из взрослых в лагере фактически никого не было. Думаю, он и сам с них спросит.

Расписку Илья Петрович читал вдумчиво. Потом снял очки, протёр их подолом рубахи и посмотрел на меня каким-то странным взглядом.

— Знаешь, а ведь эта бумага юридической силы не имеет. Но девок ты знатно приструнил, — наконец выдал он. — Заберу-ка я её себе в портфель… На образец. В следующий раз перед отправкой в колхоз надо будет весь курс заставлять подобные обязательства писать. Чтобы дурь из голов ещё в Краснодаре выветривалась.

Я только пожал плечами. В общем-то, именно этого эффекта и добивался.

Позже я перехватил помощника бригадира. Как предлагал Гриша, «стучать по башке» ему не стал. Просто, как бы между прочим, пересказал содержание девичьего «документа» и моё видение ситуации.

Олег аж крякнул.

— Ты меня понял? — всё же уточнил я.

— Да понял я. Городские девки — товар подотчётный, — попытался он отшутиться. — За них райком сразу три шкуры спустит.

Он помолчал, потом уже без улыбки добавил:

— Но ты вовремя подсуетился. Парни уже собрались к вам наведаться. Расскажу им, что не стоит. Обычно здесь студентки постарше живут и сами прибегают. А тут воскресенье, танцы — а городских нет!

Упёртая Королёва через неделю снова попыталась завести свою шарманку про «скучно и хочется в клуб». Поймала меня вечером у барака, вздохнула и начала издалека рассказывать, как в колхозе жизнь проходит мимо, а молодость вообще-то дана один раз. Я выслушал её молча, а потом просто посмотрел тем самым спокойным взглядом, который она уже успела хорошо изучить. Тома фыркнула, закатила глаза и сама свернула разговор.

Да и никто из девчат на этот раз её не поддержал. После той расписки романтика колхозных танцев заметно поблекла. К тому же в воскресенье с утра заморосил мелкий, противный дождик окончательно испортив всем настроение.

Зато свободного времени у меня оказалось достаточно, чтобы заняться стенгазетой. И вот тут я, конечно, Тому не пощадил.

Нарисовал её с флакончиком духов в одной руке и распиской в другой, а рядом изобразил здоровенного местного парня с дубиной и подписью: «Не поедем на танцы — останемся без приключений». Сам фельетон получился ещё злее. Я обыграл всю историю так, чтобы формально не придраться: никаких фамилий, никаких прямых обвинений — только намёки, узнаваемые детали и общий вывод о том, что настоящий комсомолец должен сначала думать головой.

Пацаны ржали, словно кони. Особенно Гриша, когда увидел карикатуру. Даже Фёдор, обычно более сдержанный, хихикал, перечитывая фельетон.

Мне и самому стенгазета понравилась. Прямо в ударе был, когда писал. Получилось едко, но без настоящей злобы. Тома, конечно, со мной после этого пару дней разговаривать не желала. Ну и ладно.

Про нашу работу я тоже написал — но здесь, наоборот, исключительно в положительном ключе. Отметил лучших по выработке, похвалил станичников за сноровку, отдельно написал про девчат, которые не отставали от парней, и даже поблагодарил преподавателей за организацию работы. Не хотелось превращать стенгазету в одну сплошную насмешку. Нам здесь ещё месяц жить и работать, а значит, людям должно быть приятно увидеть в ней не только собственные недостатки, но и то, чем можно гордиться.

К началу сентября мы уже работали как слаженный часовой механизм. Норму по ломке и нанизыванию закрывали уже не к вечеру, а часам к трём дня. После этого впервые появлялось настоящее свободное время.

И вот тут я решил проверить одну свою идею.

Называть её КВН я, конечно, не стал. Да и никакого КВН в пятьдесят втором ещё не существовало. Поэтому я просто объявил, что между тремя группами состоится вечер весёлых соревнований. Народ, конечно, сначала не понял, что я вообще предлагаю.

— Это что ещё за соревнования? — подозрительно спросил Василий.

— Увидишь. Будут вопросы, загадки, шарады, кто быстрее сообразит, кто смешнее ответит. Пара заданий на смекалку. И одно — на артистизм.

— А если мы не артисты?

— Значит, будете зрителями, — невозмутимо ответил я.

К вечеру выяснилось, что зрителей у нас не будет.

Каждой команде придумали название, назначили по капитану. В жюри у нас сидели преподаватели. Правила пришлось объяснять на ходу. Никаких сложных подсчётов я не вводил: за правильный ответ — очко, за особо удачный или смешной — дополнительное.

Начали с обычной викторины. Потом пошли загадки, вопросы на сообразительность, скороговорки. В одном конкурсе я специально дал каждой команде по пять минут, чтобы придумать короткую сценку на заданную тему. Получилось настолько шумно и смешно, что смеялись все.

Поначалу преподаватели собирались просто посидеть, последить за порядком, но постепенно втянулись. Антонина Васильевна начала подсказывать первой группе, Семён Николаевич возмущался, когда его команду лишили очка за слишком поздний ответ, а Илья Петрович неожиданно для всех оказался азартнее половины студентов.

— Так, товарищи! — возмущался он, когда я засчитал ответ соперникам. — А почему им очко, если они хором кричали?

— Потому что кричали правильно.

— Это не аргумент!

В итоге получилось именно то, чего я хотел. Даже те, кто первые дни держался особняком, постепенно втянулись.

К сожалению, седьмого сентября наша колхозная благодать кончилась. Впервые мы познакомились с председателем колхоза — Кузьмой Васильевичем, который приехал хмурый и озабоченный, явно не для того, чтобы похвалить нас за ударную работу.

Оказалось, что в правлении уже несколько часов принимали районные метеосводки. По радио передали предупреждение о приближении с Чёрного моря циклона, который должен был принести затяжные дожди. Председатель уже успел выслушать районное начальство и агронома, а теперь приехал лично посмотреть, сколько у него осталось времени.

— Всё, отгулялись, — объявил он на экстренном собрании студентов, нервно прикуривая одну сигарету от другой. — Район дал нам максимум трое суток. Потом начинаются дожди. Если за это время не доберём последние два яруса табака, пиши пропало. Дождями его сейчас прибьёт — лист на корню начнёт портиться, а мокрый с поля под навесами как следует не просохнет. Начнёт преть, чернеть, гнить. Весь годовой план района псу под хвост. Выручайте, комсомольцы!

Народ притих. Три дня ударной работы после уже почти месяца табачной каторги никого особенно не обрадовали.

Преподаватели переглядывались между собой, явно ожидая, что кто-нибудь другой первым возьмёт на себя организацию. Председатель тоже не спешил вмешиваться: он своё дело сделал — предупредил. Дальше, видимо, рассчитывал, что мы разберёмся сами.

— Будем работать, — как всегда вылез я вперёд. — Утром основную массу отправляем в поле. Девчат переводим на нанизывание под навесами. Только, Кузьма Васильевич, нужен трактор, чтобы постоянно возил сетки.

Председатель быстро сообразил о чём это я и заверил, что трактор будет при нас постоянно. Он же и завтрак с обедом станет развозить, кому в поле, кому в лагерь.

— Гриша, возьмёшь своих крепких станичников, организуете погрузку сеток. Будете выносить их с поля, чтобы не отвлекать тех, кто ломает листы, — продолжил ставить я задачи.

Не могу сказать, что моё предложение народу понравилось. Обведя взглядом притихших первокурсников, я поспешил добавить:

— Потерпим три дня, зато домой уедем раньше.

Вот это подействовало куда лучше любых призывов.

— Ну, раз домой раньше… — протянул кто-то из задних рядов.

— Вот и договорились, — кивнул я. — Сдюжим, народ.

Следующие трое суток превратились в сплошной каторжный марафон. Спали мало, работали много. Преподаватели наконец перестали телиться и тоже включились в организацию: распределяли людей, гоняли транспорт и разбирались с колхозниками.

Руки у нас стали чёрными от липкого табачного дегтя, под навесами стоял такой плотный махорочный дух, что к вечеру начинала кружиться голова. Пацаны как-то резко бросили курить. Те, кто перед поездкой в колхоз картинно демонстрировал свою взрослость с сигаретой в зубах, теперь уже на дух не выносили запах табака*. Кое у кого я видел явные признаки аллергии по телу, появились красные пятна, сыпь. Но в пятьдесят втором это слово в обычной речи почти не использовали, мол, просто «от табака обсыпало». А уж жаловаться комсомольцу на прыщики вообще не пристало.

Несмотря на все трудности, мы успели.

К вечеру десятого числа дороги размыло дождём так, что полевой стан практически отрезало от цивилизации. Трактор успел пройти по раскисшей дороге, а потом колея превратилась в сплошную кашу. Остатки незрелого табака бросили в поле — благо его осталось совсем немного и спасать уже было нечего.

А утром, под монотонный шум дождя, за нами прислали грузовики с натянутыми поверх кузовов брезентовыми тентами. Уж не знаю, кто так расщедрился, но возвращались в Краснодар мы почти с удобствами.

Перед погрузкой председатель колхоза построил нас перед бараком и торжественно вручил техникуму грамоту — с портретами Ленина и Сталина в красной рамке, с текстом благодарности за помощь в уборке. Поблагодарил всех за ударный труд и даже выразил надежду увидеть нас здесь в следующем году.

Очень не хотелось бы.

Но куда важнее оказались договорённости, достигнутые в правлении. Колхоз обязался передать столовой техникума тонну муки, несколько мешков пшена и два бочонка подсолнечного масла. Продукты пойдут на питание студентов в течение учебного года.

Что же касается наших личных денег за заработанные трудодни, то с ними всё оказалось сложнее. В бухгалтерию техникума их обещали передать только под Новый год — после того как колхоз окончательно закроет расчёты по табаку и подведёт финансовые итоги сезона.

В кузова грузовиков мы забирались уставшие, исхудавшие, насквозь пропитанные запахом табака, но чертовски гордые собой.

* Реальное явление, которое называется «болезнь зелёного табака» (Green Tobacco Sickness): никотин из сырых, влажных листьев активно впитывается прямо через кожу рук, вызывая тошноту, головные боли, головокружение — практически никотиновое отравление через кожу, а не через лёгкие. У людей, постоянно контактирующих с сырым табаком, действительно развивается острое отвращение к курению — организм буквально «перебирает» дневную норму никотина ещё до того, как человек успевает закурить сигарету.

Бабушка, встретив меня, просто ахнула. Ну, я её понимал. Видок у меня был ещё тот.

— Ба, дай чистые вещи, я в баню. Дома из таза ни за что не отмоюсь.

Честно говоря, я не был уверен, что даже баня меня спасёт. Сам-то я уже принюхался к себе, а народ в трамвае, на котором добирался от техникума до дома, с недоумением водил носами, поглядывая на невзрачного паренька, от которого разило, как от табачной фабрики.

В бане я просидел долго. Вначале отмывался хозяйственным мылом, потом уже взял душистое «Хвойное». На выходе из помывочного отделения заглянул в тамошнюю парикмахерскую при бане, состриг отросшие патлы и домой вернулся уже «приличным человеком». Мама увидела меня именно таким. Отметила, что я немного вытянулся, загорел лицом и стал выглядеть взрослее.

Бабушка же пошла показывать наши припасы на зиму. В сенях времянки стояли два мешка картошки, на гвоздике висели связки лука и чеснока. Всё это привёз Бровко-старший, отец Мишки.

Пацаны вернулись после летних лагерей в Краснодар примерно в последних числах августа, но домой их, естественно, никто не отпускал. Отец Мишки подгадал так, чтобы приехать и повидать сына в воскресенье, 7 сентября. Дома он уже выкопал картошку и собрал с огорода весь урожай. А поскольку помнил, что мы Мишку весь год кормили по выходным, то привёз продуктов. По словам бабушки, мужчина расчувствовался, увидев сына. Уж очень ладными и бравыми стали пацаны.

— С парашюта какого-то там прыгали, — продолжила баба Лиза. А после махнула рукой. — Прибегут, сами тебе всё расскажут.

Вечером пришёл с работы Борис. Он не ждал меня так рано и с ходу кинулся обниматься. Едва дождавшись, пока он поужинает, я повёл его посекретничать во времянку. Бабушке сказал, что нам нужно обсудить кое-что и забрал с собой полный чайник. Та отнеслась к посиделкам благосклонно и всучила целую миску горячих оладий.

— Чтобы чаю скучно не было, — с улыбкой добавила баба Лиза.

Переждав, пока Борькины первые восторги улягутся, я перешёл к серьёзному разговору. У меня было достаточно времени всё обдумать и прикинуть план действий в отношении того полицая. Когда ломаешь табак, заняты только руки, а голова продолжает работать автономно.

Прикинул я так и эдак и решил, что одному мне не справиться. Необходим напарник — надёжный, верный, а ещё такой, который нашим советским органам госбезопасности не слишком бы доверял и не побежал сразу строчить донос. Борис в этом плане был идеальной кандидатурой.

— Боря, нам нужны деньги, — начал я издалека. — Ты после армии в Москву поедешь, в ВГИК поступать. Там траты, и вообще, как ты понимаешь, с деньгами лучше, чем без них.

Друг послушно кивнул, и глаза его азартно засверкали.

— Ладно, держись. Сейчас изложу тебе весь свой план.

Удачно совпало, что до понедельника нам дали выходные. Илья Петрович расщедрился за стахановскую работу. И я хотел эти дни провести с пользой.

Историю про полицая Борька слушал, приоткрыв рот, до конца не веря, что всё это правда. Спустя несколько недель я и сам уже удивлялся тому, как обычная поездка за пряниками превратилась в целую историю с убийством.

— Давай прямо сейчас поедем и проследим, — моментально согласился Борис с изложенным планом.

Ему отпрашиваться у матери не требовалось, а я предупредил своих, что мы выйдем на прогулку. Про время возвращения говорить не стал. У нас в семье не принято давать такие отчёты. Есть дела, значит, есть.

К нужному месту, с пересадкой, до улицы Вишняковой мы добирались примерно час. Трамваи вечером ходили редко, и пришлось долго ждать нужный. Вышли на Карла Либкнехта уже в темноте. Длинных сумерек на юге не бывает: солнце садится — и через полчаса полная темень.

Большие улицы Краснодара, конечно, были освещены, да и автомобили пока сновали по дорогам. Потому до поворота мы дошли без проблем. Я даже успел Борису показать, где та самая калитка в конце тупика.

Мы как раз собирались укрыться в густой тени куста сирени, как из тени ближайшего дома отлепились три фигуры и лениво выплыли навстречу нам. Сердце у меня ёкнуло.

— Э-э… глянь-ка, пацаны. Фраерки какие-то припозднились, — раздался глумливый голос.

Фонарь на углу еле светил, но я успел разглядеть компанию. В руках у одного из них блеснула велосипедная цепь.

— Вы чьих будете, фраерки? — вожак сплюнул сквозь зубы. — С какого района?

— Чего на Дубинке забыли? — добавил второй, подходя ближе, ничуть не сомневаясь, что мы здесь не живём.

Борис рядом со мной напрягся, готовый ринуться в драку, но я рванул его за рукав назад. Биться три на два против местной шпаны — чистой воды самоубийство.

— Бежим! — выкрикнул я.

И мы припустили назад по тёмному переулку.

— Эй! Стой! — заорали сзади.

— Держи фраеров!

Бежали мы бодро. Вылетели из тёмного аппендикса переулка обратно на Карла Либкнехта. Из темноты слева, наперерез нам, с гиканьем выскочил ещё один кадр, пытаясь перехватить нас у забора. Он взмахнул рукой, и мимо моего уха со свистом пролетел увесистый кусок кирпича.

— К трамваю! — тяжело дыша, крикнул Борис.

Мы помчались по Карла Либкнехта в сторону улицы Вишняковой, уповая только на чудо. И оно случилось! Старый трамвай как раз со скрипом притормаживал на остановке.

— Подождите нас! — заорал я что было сил, прибавляя ходу на последних метрах.

Дубинские парни не отставали, но мы с Борисом буквально на лету вскочили на подножку трамвая, когда вагон уже дёрнулся и начал набирать ход. Двери захлопнулись прямо перед носом одного из преследователей. Он со злости с размаху рубанул велосипедной цепью по стеклу. Стекло пошло трещинами, но выдержало.

Трамвай, дребезжа, покатился прочь от опасного района. Несколько пассажиров в полупустом вагоне испуганно обернулись на нас. Мы с Борькой остановились, жадно глотая воздух.

Кондукторша — грузная тётка с огромной кожаной сумкой на ремне — от грохота велосипедной цепи чуть не подпрыгнула на месте.

— Ах вы, паразиты! Хулиганьё безотцовское! — заголосила она на весь вагон. — Стекло казённое побили⁈ Живо вон из вагона! На следующей остановке чтоб духу вашего не было!

Оправдываться и доказывать, что цепью махали дубинские, оставшиеся на улице, было бесполезно. Пассажиры тоже смотрели на нас волками. Как только трамвай остановился, кондукторша буквально вытолкала нас с Борисом взашей. Двери захлопнулись, и вагон, дребезжа, уехал.

До дома — пилить и пилить пешком через весь город, а ждать ещё одного трамвая не было смысла. Правда, расстроиться этому факту я не успел.

— Валя, кажется, нам хана, — прошептал Борис. — Глянь туда.

Из тени раскидистых верб выросли несколько силуэтов. Четверо рослых, смуглых мужчин в широких рубахах и тяжёлых сапогах. Если я не ошибаюсь, то это местные цыгане. Мало того, сбоку послышался угрожающий рык, и к цыганам подбежали два крупных поджарых пса.

Вот этого нам как раз и не хватало! С собаками после войны я сталкивался нечасто: прокормить животное непросто, когда и людям еды мало. Но если уж во дворе держали таких псов, значит, им было что сторожить и охранять.

— Чего потеряли, золотые? — с характерным певучим акцентом спросил тот, что был постарше, лениво поигрывая лезвием ножа. — Сюда чего забрели?

Никто из нас не ответил.

— Дорогу домой забыли? — усмехнулся цыган. — Так мы подскажем.

Договариваться здесь было не о чем. Это вам не дубинские малолетки, это серьёзные дяди.

— Бежим! — снова выдохнул я.

Мы рванули с места одновременно.

— За ними! — зычно свистнули сзади.

Тяжёлый топот сапог загрохотал следом. Псы сорвались с места и с лаем понеслисьследом.

Мы мчались по тёмной улице, перепрыгивая через какие-то ящики и кучи мусора. Лёгкие горели огнём, в боку немилосердно кололо — сказывалась работа на ломке табака. Бежать дальше смысла не видел: от собак всё равно не уйдёшь.

— Через забор! — выкрикнул я, и Борис понял без объяснений.

Мы с размаху налетели на доски, ухватились за верхний край и полезли. Я перевалился первым, рухнул в пыль и тут же обернулся. Борис перемахнул следом. С другой стороны послышался яростный лай.

Ну да, это вам не служебные собаки, не бельгийская овчарка-малинуа — обычные крупные дворняги, которые такой высоты препятствие преодолеть не могли.

Пробежав по чьему-то двору, мы оказались ещё перед одним забором, гораздо ниже предыдущего и перебраться через него труда не составило. Только оказавшись по ту сторону, я примерно сориентировался, куда мы попали. Впереди, в серебристом лунном свете, темнела широкая полоса камышей Карасуна.

Слышал одну историю, мол, местные милиционеры в погоне за преступником в эти камыши никогда не суются. Если преследуемый нырнул в заросли — пиши пропало. Отыскать там человека нереально.

Пошарив под ногами, я нашёл какой-то камень, потом кусок окаменевшего цемента. Размахнулся и швырнул их в камыши. Борис, может, и не понял, зачем я это сделал, но тоже подобрал что-то и кинул следом.

— Сюда! — прошептал я и потянул его в сторону, туда, где темнел ещё один забор.

Перепрыгнув через него, мы попали явно на другой участок — весь заросший и неухоженный. Что-то сделать и куда-то убежать мы не успели. Цыгане, правда, уже без собак добрались до того места, где мы выскочили к Карасуну.

Я рухнул на землю прямо там, где стоял, Борис свалился рядом, и мы замерли, прислушиваясь.

— Куда они делись? — донеслось из темноты.

— В камыши, наверное, ушли! Я слышал, как они через них ломились.

Несколько минут мужчины ещё постояли у берега, потом начали отходить. Мы продолжали лежать неподвижно. Только когда голоса совсем пропали, Борис выдохнул:

— Ну… Хадыжа… — прохрипел он, утирая пот со лба грязной ладонью. — Сдали… сдали нормы… по ГТО, мать его…

Прогулочка, действительно, получилась что надо. За один вечер отгрести и от Дубинки, и от цыган. А план слежки за полицаем провалился с треском.

— Нельзя в этом районе вечером ходить, — пришёл Борис к очевидному выводу.

И я с ним согласился.

Следующий день был суббота, у Бориса короткий рабочий день. Прикинув и так и эдак, он договорился, что выйдет в ночную смену с воскресенья на понедельник, а за это возьмёт отгул на понедельник. Отгул Борису дали… на четверг.

Не сильно это меняло наши планы. В субботу вместе походим, а потом друг хотел покараулить полицая уже с самого утра. В любом случае помочь ему я не смог бы: с понедельника начиналась учёба в техникуме.

Так что в субботу примерно в районе трёх часов дня мы снова топтали по Вишняковой, после по Карла Либкнехта и далее по нужному переулку. Вечером и ночью Дубинка принадлежала шпане и цыганам, зато днём она жила обычной сонной жизнью частного сектора.

Борька, к слову, придумал гениальный план. Актёрская натура в нём всегда требовала выхода и достойной публики. Он решил прикинуться человеком, который ищет съёмное жильё. Не мудрить, не сидеть в кустах, а совершенно открыто войти в нужную калитку и спросить, кто здесь сдаёт комнату. Мол, ему баба Нюра, которая семечками торгует, сказала.

Таких «баб Нюр» в Краснодаре не счесть. У нас на углу Коммунаров и Калинина постоянно сидела одна. Борька одно время у неё семечки покупал, пока я не взялся за воспитание.

— Ты же будущая творческая интеллигенция. Элита, — пристыдил я его. — Лузгать семечки и плевать на улице будешь, когда тебе в фильме дадут роль станичного парня.

Борька тогда немного обиделся. Но покупать семечки перестал. Не знаю, может, он тёмной ночью под одеялом их грызёт, чтобы не портить имидж будущей творческой интеллигенции.

Проверив нужный нам переулок, никого подозрительного мы не заметили. Две девочки лет пяти-шести возились у одного дома, а больше прохожих не было.

Раз опасности на данный момент не предвиделось, я остался стоять за углом, поглядывая по сторонам. Мало ли кто в переулок свернёт, а Борис отправился давать представление.

Отсутствовал он долго. Я уже весь извёлся, не зная, что делать. Не менее получаса Борис провёл в том дворе. У меня же перед глазами стояли картины одна страшнее другой. Вдруг он там местной шпаной избитый лежит и выбраться не может? Вдруг его связали? Или тот же полицай что-то заподозрил и проткнул ему сердце?

Как говорит контингент Дубинки, я был «весь на измене». Накрутил себя по полной. И уже собрался идти выручать друга, как из той самой калитки вышел полицай с ведром.

Хорошо, что кусты сирени были густыми. Мужчина конкретно так оглядел переулок и только после этого стал набирать воду из колонки. А ещё через пару минут выпорхнул Борис. Весёлой походкой, что-то посвистывая на ходу, он с видом беспечного человека двинулся в мою сторону.

Я больше выглядывать не стал и вернулся за угол. Борька вскоре подошёл, свистеть перестал и кинулся ко мне с вопросом:

— Это он?

— Он, — подтвердил я и спросил: — Как вообще прошло?

— О! Я был в ударе, — начал этот интриган, увлекая меня в сторону трамваев.

Ему повезло: дома оказалась хозяйка того строения, что стояло слева. И Борис всё правильно просчитал. Если полицай там живёт, то, скорее всего, снимает комнату. А где один жилец, там и второй не помешает.

— Подозрительная такая тётка, — начал повествование Борька. — Спрашивает меня: студент, а почему в общежитии не живёшь? А мы же не продумали такой вариант.

— Но ты сочинил, — подбодрил я друга.

— Конечно, — радостно заулыбался он. — Рассказал, что я в колхозе с Машей познакомился и мы решили пожениться. У нас всё серьёзно! Хотим расписаться, но сначала комнату нужно найти. Так эта кляча зарядила мне восемьдесят пять рублей в месяц!

— Ого, — удивился я. — И что там за хоромы в такую цену? Со стороны и не скажешь.

— Да какие хоромы, — отмахнулся Борис. — Комнатёнка одна, со своей печкой, и к ней пристроены дощатые сени. Я, конечно, сразу спросил, а кто там за стеной живёт? После она пошла мне показывать, где сарай под дрова, где туалет. Я тебе потом нарисую план. Главное, что узнал, где этот рябой живёт.

Остановившись, Борис стал носком туфли рисовать в пыли примерный план. Насколько я понял, те два окна на фасаде дома, выходящем в переулок, принадлежали хозяйке. Сам дом тянулся вглубь двора. Специально для квартирантов прорубили две новые двери и пристроили сени. Комната, которую якобы собирался снять Борис, имела одно окно слева от сеней.

У соседа-полицая тоже было маленькое окошко со ставнями — Боря и это успел заметить, — только располагалось оно справа. Из его сеней выход был на небольшой пятачок, где сушили бельё, а чуть дальше стояла уличная уборная на две кабинки.

— Задержался я потому, что с пацанами соседскими решил переговорить, — продолжил Боря. — Там их пятеро у голубятни сидело.

Дослушать его разведданные я не успел по той причине, что нам снова перегородили проход по улице.

Прямо навстречу нам, лениво лузгая семечки, шел не кто иной, как Василий Татаринов, мой одногруппник с приятелем. Похоже, что наша встреча стала для него полным сюрпризом.

— Опа… Какие люди на нашей земле, — недобро протянул Васька, оглядывая нас двоих. — Жериков? А ты-то какого хрена тут вынюхиваешь? Да ещё со шнурком каким-то. Это не твой район.

Я изобразил строгое лицо и ответил:

— Во-первых, Татаринов, не вынюхиваю, а выполняю свои прямые обязанности. Я, как комсорг курса, обязан ознакомиться с условиями проживания и быта учащихся, которые ещё не вступили в ряды ВЛКСМ. А это Борис. Он со мной, для содействия.

Васька от такого комсомольского напора впал в лёгкий ступор. В его глазах мелькнуло искреннее удивление. «Приличный мальчик», медалист, да ещё комсорг, приперся на лихую Дубинку проверять его быт? Это было за гранью понимания Василия.

Впрочем, пробыл он в нём недолго. Вскоре его родная натура взяла верх. Он нехорошо ухмыльнулся, сплюнув шелуху семечек прямо под ноги Борису.

— Ну пошли, раз приперлись. Покажу я тебе наш быт, комсомолия. Только домой мы не пойдём, мать там спит после смены. Пошли, с пацанами нашими познакомлю. А то негоже — мой комсорг по району без охраны гуляет.

Нам с Борисом ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Вопреки моим ожиданиям, Васька повёл нас не к жилым домам. Мы углубились в заросшие сорняками пустыри ближе к Кубани, туда, где из земли торчали, поросшие травой скелеты зданий — наследство немецких бомбёжек сорок второго года, которое не успели разобрать.

Возле полуразрушенной кирпичной стены, на брёвнах, сидела местная шпана, шесть человек. Парни постарше нас, лет по семнадцать-восемнадцать. У двоих на руках синели лагерные татуировки — «перстни» и «восходящее солнце». Они неспешно курили, а рядом стояла початая четверть мутного самогона.

При виде нас дубинские лениво приподнялись. Зараза, Васька решил устроить мне испытание. Ну-ну, малец, я в таких переделках в лихие 90-е побывать успел, которые вам и не снились.

Глядя на шпану, я не чувствовал раздражения или злости. Скорее, горькое понимание. Это обычная безотцовщина, чьё детство сгорело в оккупации. Их отцы остались под Сталинградом или Берлином, матери вкалывали от зари до зари, а пацанам хотелось силы и хоть какого-то мужского плеча. Вот они и тянулись к тем, кто казался им крутым — к лагерным сидельцам. Урки заменяли им старших братьев, подменяя пацанскую тягу к подвигу воровской романтикой. Чистая психология заброшенного поколения.

Мальчишки легко идут за тем, кто травит байки про воровскую честь и справедливые тюремные понятия. Подростку ведь много не надо — заверни ему грязь в красивую обертку «настоящей мужской дружбы», он и пойдет следом.

Эти пацаны из того поколения, которое потом назовут «опоздавшими на войну». Им бы тоже хотелось подвигов. Да возрастом не вышли, не успели. Пройдет всего пара-тройка лет, и их сверстники, одержимые той же жаждой испытаний, ломанутся в тайгу и горы. Пятидесятые породят повальный, сумасшедший бум молодежного туризма и альпинизма. Молодёжь будет штурмовать вершины и мокнуть на перевалах, они будут искать свой мирный фронт взамен упущенного военного.

Дубинские пацаны пока самоутверждались по мере своих способностей и умственного развития. Местная шпана ждала развлечений, и мы с Борькой идеально подходили на роль вечерней забавы.

— Это что за комса приблудная, Басурман? Ошиблись адресом? — считал мою принадлежность к комсомолу старший из группы, к которой нас привёл Василий.

— Да ладно тебе, Седой, — неожиданно миролюбиво отозвался Татаринов. — Это Жериков, комсорг, но парень с понятием.

Васька запустил руку в свой заплечный мешок и вытащил перевязанный бечёвкой свёрток. Развернул — а там аккуратная стопка крупных, идеально высушенных листьев «песочного» табака высшего сорта.

— Подгон от нас, — причислил и меня к этому подарку Васька.

Народ загудел одобрительно. Хороший табак всегда ценился.

— Тады сядайте, — кивнул парень на второе бревно и повернулся к одному из своих приятелей. — Шмель, разлей пацанам. Одаримся за такой подгон. Садись, комсомолия, угощайся.

Тот самый Шмель уже набулькал в кружки самогон и стал поочерёдно передавать их нам.

Свою я взял, а Борису пресёк.

— Этому нельзя, — кивнул я на друга. — У Борьки синдром Тяга. От алкоголя приступы начинаются. Никакой спирт организм не переносит.

Боря покладисто кивнул, мол, всё верно, синдром у него такой, только что Валентином придуманный. А я прикинул, что хватит из нас двоих одного пьяного. Пусть хотя бы Боря останется трезвым.

Мы выпили. Совершенно без закуски. Вернее, у парней семечки имелись, а мне пришлось пить тёплый самогон сомнительного качества вот просто так. Зато напряжение между нами почти сразу растаяло. Васька, воодушевлённый общим признанием, тут же пустился в воспоминания о поездке в колхоз на ломку табака, а я охотно подхватил волну.

— Вы бы видели, пацаны, как этот медалист туалеты отжимал! — хохотал Васька, жестикулируя. — Приехали, а там три дырки на весь курс. Так Валька местного бригадира поставил на место! Тот аж пунцовый вылетел!

Шпана содрогалась от хохота. Рассказы про колхозные мытарства, девчат, желающих сходить на танцы, и бригадира зашли местным на ура.

— Хадыжа и в школе всегда лез туда, куда другие обходили, — неожиданно ввернул фразу Борис.

— Хадыжа? — моментально отреагировал Василий.

Так-то мне кличку в среде молодёжи техникума ещё не придумали. Я даже подозревал, что закрепится «Комсорг», «Медалист» или нечто подобное, а тут друг так «сдал».

— Почему Хадыжа? — не унимался Татаринов.

— Ну… он из Хадыженска приехал, — невнятно пояснил Борис.

Кажется, моё школьное прозвище переедет и в техникум.

За разговорами и смехом время пролетело незаметно. Солнце уже клонилось к горизонту, пора бы и покинуть это гостеприимное общество, но повода я не видел. А самогон всё продолжали подливать. Одну порцию я успел слить себе под ноги, но всё равно уже окосел основательно. Моё тело шестнадцатилетнего пацана никогда не употребляло спиртных напитков. Как бы мне плохо не стало.

Боря же откровенно заскучал и не отсвечивал. Седой погнал Шмеля в магазин, и тот вскоре притащил булку свежего хлеба. Я рьяно накинулся на неё, стараясь хоть немного сбить градус алкоголя в крови.

Седой всё же обратил внимание на Бориса.

— А ты, болезный, чем живёшь, чем промышляешь?

— Работаю на стройке, — кратко ответил друг. Компания ему удовольствия не доставляла.

Может, такой ответ всех бы и устроил, но я-то уже был пьян в зюзю, и меня понесло.

— Не-е… парни, Борис Белов у нас восходящая з-з-звезда… ик… советского кинематографа. Вот в армии отслужит и пойдёт… ик… в артисты. Он знаете какой т-талантище!

Народ скептически глянул на этот «талант». Борис украдкой показал мне кулак. И что мне с него? Пьяному и море по колено, потому я продолжил нахваливать друга.

— А ну, покажи чего? — проявил интерес Седой.

Боря повторно укоризненно на меня посмотрел. И правда, ну что он может здесь показать?

— Тут же не театр, — обвёл я руками окружение, — не сцена.

— На сцене каждый дурак сможет, — неожиданно влез с замечанием Василий. Похоже, мои хвалебные оды в адрес левого чувака ему не понравились.

— Боря может петь, — припомнил я, как они с бабой Лизой пели. Парни заржали, а мне прямо обидно за друга стало, и я добавил: — Он и песни, и музыку сам сочиняет!

— Ну спой из своего, — снова подначил Васька.

Вздох со стороны Бори стал ещё более горестным.

— Гитары нет, — нашёл он довод. — Была, но её конфисковали.

Седой прищурился. Впервые в разговоре прозвучало что-то более серьёзное, чем наш трёп с Василием.

— Отец? — уточнил он у Бориса и, получив кивок, спросил: — Статья какая?

— Пятьдесят восемь — десять* — осторожно ответил Боря и добавил: — С конфискацией. Даже гитару забрали.

Седой на секунду замер, переваривая услышанное, а потом коротко, понимающе кивнул:

— А-а, за язык, значит… Смелый был, выходит. Ладно, за язык у нас полстраны сидит.

Выражение глаз у парней немного изменилось. Они привыкли считать «политических» людьми чужими, опасными, но Борин отец оказался обычным мужиком, который ляпнул лишнего, пошёл против системы и лишился всего. Не берусь судить своими пьяными глазами, но мне показалось, что о стороны шпаны появилось некое уважение. Борис для парней не был таким, как я, «образцово-показательным», — теперь он показался им более своим.

И мне вдруг чертовски захотелось утвердить его в этом качестве. Чтобы прямо вся Дубинка Борьку уважала! И я начал напевать мелодию:

— Тада-да, тадада-да, дададада… Борь, помнишь, ты сочинил сразу после ареста отца? Слова ты ещё не все придумал. Можно сейчас досочинить.

Борис, похоже, уже со всем смирился и молча терпел, пока я устраивал тут «показательные выступления». А я надеялся, что он мне подыграет и не станет отрицать, что придумал мелодию.

Обратившись к Седому, я спросил:

— Песня не закончена. Ты бы про что хотел? Мелодия есть, прямо сейчас и допишем.

Седой заржал, но сквозь смех стал перечислять, что ему нужно.

— Вон солнце садится, — кивнул парень на красивый закат. — Пусть про солнце будет.

— Василий, ты тоже высказывай пожелание. Все говорите, что нужно спеть, — широким жестом разрешил я.

И со всех сторон понеслось:

— Море и чтобы ветер. Лодка с парусом.

— Волки позорные!

— Розочку**, — писклявым голосом, явно придуриваясь, предложил Шмель.

Что там у воров роза означает, я спрашивать не стал, да и сам не вспомнил. Похлопал себя по карманам и сообщил широкой публике, что, увы, писать слова песни некуда.

Борис заметно приободрился. Видимо, решил, что сочинительство песни обойдёт его сегодня стороной.

Да ща-а-ас!

— Ой, развеселил, — продолжал ухахатываться Седой. — Подожди, схожу отолью и продолжим. Шмель, дуй к Бандуре. Тащи гитару и то, на чём писать.

Седой отсутствовал минут пять. Неожиданно компания парней на бревне зашевелилась. Я было подумал, что они сейчас куда-то уйдут, но оказалось, что к нам подошли ещё три человека. Явно из местных и, судя по всему, более авторитетные лица, чем эта молодёжь. Двум подошедшим мужикам было под тридцать, а возраст худого, сгорбленного старика я не взялся бы определить. Но наколок на нём хватало с избытком. Знающие люди наверняка могли по ним прочитать всю его непростую судьбу.

Пока они там шумно общались, я шёпотом стал наставлять Борьку:

— Не ссы, мелодия есть, стихи сейчас допишем. Ты главное мотив запомни. Сможешь на гитаре подобрать?

Борис неопределённо кивнул, а я стал негромко напевать. Он повторил за мной. Надеюсь, что стихи мы всё же сочиним. Дело в том, что эту песню я помнил плохо. Её как-то там переделывали какие-то юмористы, и было смешно. Но мне сейчас нужно подать её в изначальном контексте.

Когда прибежал Шмель с гитарой, тетрадью и карандашом, я уже немного пришёл в себя. Самогона больше не было, новую порцию никто не принёс.

К моему удивлению, хоть гитара и была семиструнной, Боря ничуть не смутился и сразу стал её настраивать под себя. Похоже, инструменту он искренне обрадовался. Потом стал подбирать мелодию, а я записывать слова. Точнее, то, что помнил. Там такой обширный перечень всего, что наверняка что-то из озвученного этой компанией совпадёт.

Борис ненадолго отвлёкся, посмотрел на мои записи.

— Вот тут нет рифмы. А тут вообще странное сочетание. Почему судья и портной? — недоумевал Боря.

— Ну, дело «шьёт», — пояснил я вполне понятный для меня момент.

Народ вокруг постепенно прислушался к нашему спору. Старик, похоже, заинтересовался и присел на бревно, специально выкатанное для него и установленное перпендикулярно нашим двум.

Итого у меня получилось:

Кольщик, наколи мне купола,

Рядом чудотворный крест с иконами,

Чтоб играли там колокола

С переливами и перезвонами.

Наколи мне домик у ручья,

Пусть течёт по воле струйкой тонкою,

Чтобы от него портной-судья

Не отгородил меня решёткою.

Нарисуй алеющий закат,

Розу за колючей ржавой проволoкой,

Строчку «мама, я не виноват»

Наколи, и пусть стереть попробуют.

Если места хватит, нарисуй

Лодку с парусами, ветром полными,

Уплыву, волки, вот вам,

Чтобы навсегда меня запомнили.

Нарисуй мне берег за рекой,

Где ни стражи нет и ни решётки,

Где встречает мать меня домой

И не прячет глаз от непогодки.

Нарисуй мне путь в далёкий край,

Что петляет пыльною дорогою,

Только ты меня не забывай,

Если встретишь там меня убогим.

Седой начал проявлять нетерпение, и я решил, что если нужно, то подкорректируем по ходу дела.

— Петь начну я, пока Борис к гитаре приноравливается, — предупредил публику.

На самом деле хотел дать Борьке время выучить и хоть что-то из текста запомнить. — Он потом обязательно повторно сам споёт, голос у него замечательный.

— Начинай уже, — недовольно скривился Василий.

Народ дружно закурил, посмеиваясь. И вот как мне в такой атмосфере выступать?

Но я начал под осторожный перебор струн.

«Кольщик, наколи мне купола…»*** — и с первой же строчки меня унесло воспоминаниями в мою прошлую жизнь. Вспыхнуло так ярко, что на миг перехватило дыхание. В девяностых у меня ведь был друг Васька. Васька Кольцов, Васян. Мы с ним вместе эту песню на кассете гоняли. А потом он ушёл на Первую Чеченскую, и жизнь у парня вышла совсем короткой. Он так и остался двадцатилетним пацаном в обгоревшей БМП под Грозным.

Я пел, и перед глазами стоял не этот пустырь, а улыбающееся лицо Васяна. Я не старался показать глубину голоса или кому-то понравиться. Я просто выплескивал свою личную, запоздалую тризну по другу. Пел душой.

Лица у слушателей начали вытягиваться. Шумно затянулся самокруткой Седой, да так и замер. Те, кто что-то там выяснял между собой и не сразу стал слушать «концерт самодеятельности», как выразился Шмель, резко притихли. Старый уркаган на своём бревне медленно снял с головы засаленную кепку, обнажив седой ежик волос, и уставился в землю.

Я допел и похвалил Бориса:

— Молодец. Давно гитару не держал, но справился. Давай ещё раз, но теперь сам.

— Листок держи, я не все слова запомнил, — буркнул Борис и начал петь уже он.

То, что они с бабой Лизой иногда распевали «Тёмная ночь», ни в какое сравнение не шло с тем, что он выдал сейчас. У Бориса оказался очень красивый тенор. Как только он стал выводить мелодию, в изумлении застыли все, включая меня. И после ещё какое-то время молчали.

Наконец старик покачал головой и первым произнёс:

— Словно ангел в церкви.

И тут все разом заговорили, загалдели:

— Да вот как так⁈

— Я сказал про парус, вы слышали? Слышали, он про парус и ветер сочинил. Это я заказал! — доказывал один пацанчик.

Седой молчал. Видимо, его потрясение было слишком велико. Мало того, что у них на глазах Боря якобы сочинил песню. Так она ещё и местному контингенту зашла идеально.

Чтобы местные запомнили слова и мелодию, я предложил Василию исполнить песню ещё раз — уже втроём. Помню, в колхозе Татаринов вовсю распевал блатные песни какой-то странной, жалостливой направленности — про маму-старушку и прочую казённую романтику. Голос у него был сиплый, но в ноты он попадать умел.

Втроём у нас получилось мощно. Боря рвал струны, а я отбивал ладонью ритм по бедру. Василий поначалу смущался, но быстро поймал волну, уставившись в листок, и затянул со всей дворовой страстью. На куплете про алеющий закат и ржавую проволоку Дубинка окончательно сдалась. Пацаны, сидевшие на брёвнах, начали качаться в такт. Кто запомнил хоть пару строчек — подпевал в голос, а где слова вылетали из головы, шпана просто мычала, вытягивая мотив.

Песня переставала быть нашей. Я с удовлетворением подумал, что Борьку никто не станет дёргать и просить спеть «на бис» — пацаны запомнили мелодию. Назавтра её под гитару будет распевать весь район.

Но Борис не был бы сам собой, если бы не закрепил упавший ему на голову успех. Он запел уже другую, легендарную блатную классику:

— «С одесского кичмана бежали два уркана…»

После старик попросил исполнить «По тундре, по железной дороге…», Борька извинился и сказал, что такую не знает, и вместо неё выдал разухабистую «Мурку».

Народ вовсю подпевал, а Борис, почувствовав себя наконец в своей стихии, уже не останавливался. Следом пошла «Шаланды, полные кефали», а под самый занавес, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, он очень проникновенно спел старую дворовую балладу о разлуке и чужих морях.

Борис закончил, провёл пальцами по струнам и замолчал.

— Спасибо вам за прекрасный вечер, — решил я закругляться. — Василий, послезавтра увидимся. Всем большое спасибо, мы пойдём уже домой.

Боря тоже встал и, с сожалением проведя по струнам гитары, протянул её Шмелю.

— Цыц, — притормозил его старик. — Листок с песней давай, а гитару забирай.

Борис не поверил и с недоумением посмотрел на него.

— Бери, бери, я с Бандурой сам поговорю. Плата тебе за песню, за то, что понимаешь… — старый сиделец принял листок бумаги и, оглянувшись на Седого, кивнул. Тот понял его без слов.

— Значит так, комсорг, слушай и запоминай, — обратился он ко мне. — На Вишняковском углу или у переезда, если будут наши стоять, скажешь им: «От Седого к деду Михею». Пройдёте спокойно, никто пальцем не тронет. А если цыгане с насыпи полезут — ори, что вы от Бандуры. Они его знают, связываться не станут.

— Договорились, — я пожал Седому крепкую, мозолистую руку.

Василий всё же пошёл нас провожать. Довёл до остановки и дождался, пока мы сядем в трамвай.

Необычный получился вечер. К тому времени, как мы добрались до дома, я почти протрезвел и устроил очередную лекцию Борису на тему того, почему не нужно пить в незнакомой компании, приведя себя в качестве наглядного примера. В принципе получилось всё лучше, чем я думал, но на будущее не стоит так рисковать.

* В 1952 году (до смерти Сталина и масштабных амнистий) «политические» (58-я статья) и «уголовные» (блатные, воры) находились в состоянии жесткой, часто кровавой вражды.

** В воровской татуировке и песнях роза (особенно с шипами или обвитая колючей проволокой) — это символ загубленной молодости (часто кололась тем, кто встретил 18-летие в колонии).

*** Михаил Круг «Кольщик, наколи мне купола». Автор позволил себе «дописать» песню немного по-другому.

В воскресенье «прилетели» лётчики.

— Вы где такие мордахи наели? — удивился я, едва Толик с Мишкой переступили порог.

Те весело рассмеялись и, перебивая друг друга, стали рассказывать, как провели лето.

— Да нас там закармливали, Валька! По первому лётному разряду! — сияя, как начищенный самовар, выпалил Толик и с гордостью похлопал себя по туго натянутой гимнастёрке. — Каша с маслом, мясо каждый день, компот, белый хлеб без ограничений!

— Ага, только это мясо из нас на полосе препятствий на раз-два выбивали, — усмехнулся более сдержанный Мишка, но глаза его тоже горели. — Нас под Абинск вывезли, в палаточный лагерь. Подъём в шесть утра, кросс по росе, а потом — матчасть. До винтика изучили устройство мотора М-11. Закрытыми глазами теперь карбюратор перебрать могу.

— Да брось ты свой карбюратор! Ты главное расскажи! — Толик затеребил друга за плечо, не в силах сдерживать эмоции. — Мы вначале с вышки прыгали! С пятидесятиметровой, парашютной! Знаешь, как страшно, когда стоишь на краю, а инструктор сзади командует: «Пошёл!». Шагаешь и сердце в пятках, а над головой — хлоп! Нас по три раза в день гоняли, пока до автоматизма приземление на полусогнутые не отработали. А в самом конце смены… Мих, ну скажи ему!

— В самом конце самым отличникам дали с настоящего борта сигануть, — с нескрываемой гордостью добавил Михаил. — Со старого «кукурузника» По-2. Ветер в лицо, рёв мотора… Считаешь: «И-раз, и-два, и-три», кольцо дёргаешь. Как по кумполу дало рывком! Гляжу вверх — а надо мной небо и белый шёлк. Весь край как на ладони, Кубань и всё такое. Теперь мы стопроцентные «перворазники».

Дав нам пообщаться, баба Лиза подождала, пока пацаны переоденутся в те вещи, что привёз отец Мишки.

— Ну что, соколы, — по-деловому скомандовала бабушка. — Раз уж силу девать некуда, марш во двор. Толик, хватай колун, там у забора кубометр чурок лежит, надо переколоть и под навес сложить. А ты, Миша, бери вон ту штыковую и ступай на огород. Там уже всё убрано, надо землю под зябь перекопать, да поглубже, на полный штык. Комья только не разбивай, пускай земля к зиме дышит. Валька на подхвате будет — дрова таскать да ботву сухую в кучу собирать. Я вам за это пышек с мёдом напеку.

Ребята весело переглянулись и дружно двинулись во двор. Ушли пацаны обратно в школу примерно в шесть вечера, чтобы успеть там на ужин.

Поговорить с Борисом в этот день у меня толком не вышло. Мы, конечно, пообщались. Он и к огороду вышел. Порассуждал, что стоит в дальнем углу выкопать глубокую яму под мусор, с утилизацией которого в Краснодаре просто беда — централизованно отходы из частного сектора никто не вывозит, и весь город зарывает золу, кости и битую посуду прямо у себя на участках.

Подробно обсудить слежку за полицаем мы не успели по той причине, что Боря отправился на работу в ночную смену. Вообще-то на стройке он числился шофёром третьего класса, но постоянную машину ему перед ноябрьским призывом в армию давать не хотели — гоняли в основном на подмену да на разгрузку. Чтобы выбить себе железный отгул для наших дел, Борис вызвался дежурным по автобазе в ночь на понедельник. Работа предстояла не сахар: принимать запоздалые полуторки со строительными грузами, помогать разгружать их, а в перерывах готовить технику к утреннему выезду, что-то там делать с самосвалами и заливать воду в радиаторы.

Наш поход на Дубинку затевался ради слежки за бывшим полицаем. Теперь наблюдение должно была стать проще. Благодаря деду Михею местные нас не тронут. Однако дальнейшие действия пока не удалось толком согласовать, а мне в понедельник уже нужно было идти на учёбу.

Хотя план строений в том дворе Борис на листке бумаги начертил подробный. Торопясь на работу, быстро и кратко пояснил, что и как. В принципе, он уже рисовал его мне перед тем, как мы встретили Ваську. Но теперь он изобразил и второе строение в интересующем нас дворе, и голубятню, и сараи, и туалет. Как проникнуть, я нашёл аж три места. В общем, не проблема. Тем более ночью, да ещё во двор, где нет собаки.

Волновала меня сама подготовка. Во-первых, оставался шанс, что я ошибся. Может, не этого «рябого» имела в виду погибшая женщина. Вдруг это совершенно честный человек? Тогда нельзя сразу «палкой по затылку» — нужны более гуманные методы. Но обезвредить его на время расспроса всё равно придётся.

Проверить безопасным способом, полицай этот или нет, я не мог. Если просто поговорить, то мужчина насторожится. Если начать расспрашивать соседей — всплывёт мой интерес.

Единственная пришедшая мне в голову идея — сделать пакет с перцем и бросить его мужчине в лицо. Но тут же возникал другой вопрос. Если я прав и это действительно бывший полицай, то у него под подушкой может лежать пистолет, а за голенищем сапога имеется нож. К такому просто так не подкрадёшься.

Я перебирал варианты и понимал, что действовать придётся быстро. Ослепить, сбить с ног, не дать подняться и сразу связать. Для дезориентации использую соединение красного перца с мелкой солью и печной золой. От такой летучей смеси глаза режет так, что человек рефлекторно зажмуривается и задыхается от кашля. В моём нынешнем теле сил против матёрого мужика маловато, поэтому рассчитывать можно только на внезапность.

Но важнее всего было прикрыть собственную задницу. За ночное нападение на честного человека нас с Борисом определят в колонию. Правда, полицай сдавать меня властям не пойдёт, а просто прирежет сам.

Потому я приготовил две тёмные ситцевые косынки — повяжем на лицо до самых глаз, а сверху надвинем глубоко на лоб кепки. В таком виде не узнают и не смогут описать внешность. На ноги — только мягкие чуни, никаких сапог, чтобы не издать ни звука на кирпичной кладке двора.

Смесь перца упакуем в три коробка из-под спичек. Вариант идеальный: коробок легко помещается в кулаке и бесшумно выдвигается большим пальцем одной руки прямо в кармане. Секунда — и весь заряд летит точно в физиономию.

Алиби нам с Борисом не понадобится. Скажу маме и бабушке, что Боря нашёл мне небольшую подработку, на всю ночь. Кстати, вполне реальный вариант. Если бы не полицай, я бы попросился с Борисом на разгрузку.

Оставалась, конечно, надежда, что это порядочный человек, хотя эту самую надежду я тут же мысленно и критиковал. Борька, когда прикинулся студентом, ищущим квартиру, ходил с хозяйкой по двору. Рябой наверняка увидел незнакомого человека и специально вышел, вроде как воды из колонки набрать. Убедился, что это безобидный студент, и беспокойства не проявил.

Нужно будет Борису сказать, чтобы во время слежки сменил «имидж». Вместо кепки наденет мой берет, к примеру. Рубашку другого цвета, да и штаны, пожалуй, свои ему отдам. Люди часто замечают цвет одежды, а не лицо. Особенно когда человека видят мельком. Если Рябой действительно что-то заподозрил, такая мелочь может сбить его с толку. Но пока это лишь наметки к плану проникновения. Дату мы не выбрали, решив получше изучить обстановку.

Свои планы и действия по отношению к полицаю пришлось отложить. В понедельник утром я отправился в техникум.

Вроде бы не виделись всего три дня, а столько радости от встречи!

Гриша, Фёдор, Василий первыми подскочили пожать руки. Следом подтянулись остальные парни из станицы Каневской. Стали задавать вопросы по общежитию, по учебникам, правда ли нас всех отправят на стройку? А мне откуда знать? Отговорился общими фразами на тему того, что сейчас получим указания от более компетентных людей, чем я.

Тут объявилась Тома, вернее, подплыла плавной походочкой, покачивая всем, чем её так щедро одарила природа. И ведь ей лет пятнадцать. Точно знаю, что я самый старший на курсе, но эта деваха уже, как говорится, «созрела». Какое счастье, что она не в нашей первой группе! Но как комсорг курса не останусь в стороне от тех проблем, что могут возникнуть.

— Илья Петрович тебя ищет, — сообщила Тома и призывно заулыбалась Григорию.

Пришлось мне поспешить на встречу с начальством, оставив Гришу самого разбираться с гормональным взрывом.

Наконец-то я узнал официальную должность нашего «начальника лагеря». Оказалось, что Илья Петрович обычный завхоз, точнее, заместитель директора по АХЧ. Сидел он в кабинете на первом этаже, заваленном ящиками и мешками. В колхозе Илья Петрович проявил себя как человек, мягко говоря, нерешительный. Помню, как он безропотно принял новость о том, что в лагерь не привезли воду. Сейчас Илья Петрович выглядел не менее суетливым:

— Валентин, молодец, уже пришёл! Прямо к директору давай, он у себя. Ждёт тебя, комсорга курса. Серьёзный разговор будет по поводу переезда на Мира.

Примерно я понял, чего стоит ожидать. Наш первый курс, ударно отработав на ломке табака, вернулся в Краснодар раньше остальных учащихся, которые останутся в колхозах, возможно, до середины октября. Занятия начнутся позже, потому что химико-технологический техникум как раз переезжал с улицы Леваневского в только что отремонтированное здание на Мира. И вот здесь понадобятся грузчики и рабочие руки.

В кабинете директора КХТТ атмосфера была совсем иной, чем у завхоза. Стиль — истинно сталинский, со всеми положенными атрибутами и портретами на стенах. Максим Сергеевич сразу перешёл к делу, разложив на столе списки групп.

— Садись, Валентин, — кивнул он мне на стул, как только я представился. — Из колхоза вы вернулись первыми, но расслабляться некогда. Перед техникумом стоит государственная задача — в кратчайшие сроки переехать в новый корпус на улице Мира. Но прежде чем привлекать людей к погрузке и обустройству лабораторий, нам нужно полностью укомплектовать актив.

Директор постучал карандашом по столу, привлекая моё внимание к документам:

— Твоя задача как комсорга курса — немедленно собрать все три группы первого курса. Проведите собрания. В каждой группе необходимо утвердить старосту, а также выбрать комсорга и профорга группы. Списки соберите и предоставьте мне лично к завтрашнему утру. Вопросы есть?

— Куда мы после собрания? — задал я вопрос.

— Поступаете в распоряжение Ильи Петровича. Начинаем переезжать в новое здание техникума.

— До какого часа работаем? — решил я сразу прояснить ситуацию.

— Работать будете, Валентин, до полной победы над хаосом, — отрезал Максим Сергеевич.

Ну что ты будешь делать! Какой упёртый мужчина. Но я тоже могу проявить упрямство. Если мы сейчас, «на берегу», не обговорим, сколько часов в день нас будут задействовать, то потом начнут гонять по каждому пустяку до самого вечера.

— С восьми до двух часов дня? — поставил я временные рамки.

— Что, без обеда? — нахмурился директор. — До трёх, но с перерывом на обед с двенадцати до половины первого.

Ага. Он ещё полчаса ненароком прибавил. Ладно, не буду совсем уж лезть в бутылку, но закрепить это документально не помешает.

— Секретарь отпечатает ваш приказ, что это касается исключительно учащихся специальности «Аналитическая химия»? — с как можно более беззаботным выражением лица уточнил я.

— Отпечатает, — ворчливо пообещал директор. — Теперь понятно, почему тебя так нахваливала секретарь. Отпечатает и на стенде у входа в новом корпусе повесит.

Дальше начались выборы в группах. Наконец-то я пересчитал народ. Вернее, секретарь выдала мне список. Всего нас оказалось девяносто два человека. В третьей группе было на два человека больше, чем в остальных. И судя по датам рождения напротив фамилий, туда распределили самую молодёжь, которым только-только исполнилось четырнадцать или будет на днях. Предположу, что «лишние» два человека на случай исключения кого-то из техникума в ближайшее время.

Подростки, оказавшись в большом городе, могут махнуть рукой на учебу. Попробуй за такими уследи. Здесь поможет одна мера наказания — исключение особо злостных прогульщиков в назидание остальным. Но пока все в предвкушении, ждут чего-то интересного в техникуме. Боюсь, что многие разочаруются, когда поймут, что химия это не чудеса, а кропотливая и нудная работа.

Прежде чем начать, я усадил рядом с собой Верку Соколову — почерк у неё был самый разборчивый — и велел вести протокол собрания. Без бумажки с подписями и датой любые выборы для начальства как бы и не существовали. За время пребывания в колхозе мы хорошо познакомились друг с другом. Мне даже не пришлось высказывать своё мнение по выбору старосты. Первая группа единогласно проголосовала за Григория Шевченко.

На должность комсорга женская часть неожиданно предложила Татьяну Ткачук. Очень странный выбор, при условии, как она себя вела в колхозе. Зато стала понятна некая её агрессия в мой адрес. Нужно посмотреть подробнее биографию этой Ткачук. Похоже, что девица сама метила в комсорги курса, но выдвинули меня.

Да и в первой группе я не захотел видеть её на этой должности и предложил Фёдора Бондаренко. Специально напомнил ребятам эпизоды колхозной жизни, когда Федька, несмотря на свою худобу и неказистый вид, проявил себя с лучшей стороны, помогая по мере сил. Напомнил, как на поле в самый солнцепёк, Фёдор молча, без единой жалобы, помогал девушкам закончить рядок. Таскал в прицеп трактора свои и чужие сетки с табаком. В общем, парень оказался надёжный, не хлипкий духом.

Негатива в сторону Татьяны я высказывать не стал. Мало ли кто там у неё родители? Слишком уж уверенная в себе девушка. Правда, непонятно, отчего она не закончила десять классов, а пошла в техникум?

С другой стороны, директор меня ни о чем таком, что стоило бы учесть при выборе комсорга, не предупредил. Значит, по его мнению, подходят все.

С перевесом в шесть голосов выбрали Фёдора. Ну тут арифметика простая. Девушек в группе двенадцать человек, парней восемнадцать. Мужская часть группы дружно предпочла в комсорги парня. То, что мы все учились в школах, где шло разделение на мужские и женские, сказывалось и в подобных ситуациях. Какой пацан захочет, чтобы им девка командовала? Вот именно. И раз нас было больше — наш кандидат и победил.

С комсоргом разобрались, оставалась последняя должность — профорг. Я поднял руку, призывая к порядку.

— Так, тихо, народ, — не обращая внимания на недовольную Ткачук, попросил я. — Теперь выбираем профсоюзного организатора. Сразу объясняю для тех, кто не в курсе: профорг отвечает за наш с вами быт. Именно этот человек будет выбивать у завхоза Ильи Петровича талоны на бесплатное питание в столовой, оформлять материальную помощь и так далее. Работа бумажная, кропотливая, требующая аккуратности. Поэтому я предлагаю на эту должность выбрать девушку. Нам нужен человек ответственный, у которого в ведомостях всегда будет порядок. Какие будут предложения?

— Задорожную, — первым предложил кандидатуру на должность профорга Григорий.

Любочка Задорожная в нашей группе была самой мелкой и худенькой. Помню, как в день отъезда в колхоз, она свою корзину не могла поднять, чтобы на грузовик поставить. Закончила семилетку в станице Динской, судя по документам, ей четырнадцать с половиной лет. Но ей богу, я бы ей и двенадцати не дал. Ребёнок ребёнком.

Так-то девочка аккуратная и исполнительная, тут ничего не скажу против. Но нужен более боевой характер на такую должность.

Машка Гусева, подруга Татьяны, выдвинула её в качестве второй кандидатуры в профорги. Скучающий до этого Васька Татаринов, неожиданно подключился к обсуждению и озвучил фамилию Катерины Морозовой. Эта кандидатка была из Краснодара. Особых достоинств я за ней не припомнил. Скажем так, обычная.

Но раз назвали, то стоило обсудить всех. И что тут началось! Каждая девичья кандидатура потянула за собой целый шлейф каких-то колхозных обид и симпатий.

— Да какая из Задорожной профорг? — тут же выкрикнула Гусева. — Она постесняется что-то попросить! Будем голодными сидеть из-за её скромности? Ткачук надо выбирать! Таня за группу горой встанет, она любого завхоза в бараний рог согнёт!

Девчонки из «группировки» Ткачук дружно закивали. Татьяна сидела с немного скептическим выражением лица, мол, мелковата для неё должность профорга, но «ради блага коллектива» она готова снизойти.

— Ага, встанет она! — не выдержал Гришка, только что избранный старостой. — Ткачук в колхозе только и знала, что претензии высказывала, а как до дела дошло, Любка девчатам свои чистые портянки отдала, когда те ноги в кровь стёрли!

— Чего вы крайности выбираете? — подал голос Васька Татаринов, лениво развалившись на стуле. — Одна пискнет — не услышишь, вторая крикнет — оглохнешь. Давайте Морозову. Катька городская, краснодарская, все ходы-выходы в городе знает. И постоять за себя умеет, нормальная девка.

Катерина от таких «комплиментов» покраснела и стрельнула глазами в сторону парня. Кажется, здесь симпатии иного рода намечаются. Кроме меня и этих двоих, никто подоплёки предложения не понял и зашумели с новой силой. Девчата из станиц зашептались между собой. Парни стали высказываться типа того, что «с этими бабами каши не сваришь».

Ситуация накалялась. Пацаны, только что сплоченно протащившие Федьку Бондаренко в комсорги, раскололись: кто-то был за тихую землячку Любочку, кто-то прислушался к доводам Васьки насчет городской Морозовой, кто-то предложил выбрать из парней. Поскандалив ещё несколько минут, одногруппники притихли и выжидающе уставились на меня. Как комсорг курса, я должен был либо прекратить этот базар, либо грамотно направить голосование, чтобы не получить под боком у себя злопамятную Ткачук в роли хозяйки профсоюзных денег и талонов.

— Давайте без криков, — спокойно начал я. — Профорг — это тот, кто заботится о быте. И раз уж мы целый месяц прожили бок о бок в колхозе, давайте вспомним факты. Поименно.

Татьяна Ткачук напряглась, уставившись на меня.

— Вот Машка Гусева говорит, что нам нужен боевой характер, — продолжил я. — Таня, напомнить, как тебя по утрам будили? Девчата уже на ломку уходят, а Гусеву добудиться не могут. Или взять Катерину Морозову. Кать, ты девка нормальная, городская. Но помнишь наш поход в колхозную баню? Все девушки уже вышли, одна ты там застряла. Полсотни пацанов ждали, пока смогут зайти и помыться. Профсоюз должен ладить с людьми и решать проблемы, а не создавать их на ровном месте.

Морозова поджала губы и опустила глаза. Переведя взгляд на место, где сидела маленькая, хрупкая Задорожная, я вдруг отчётливо осознал: а ведь Любочка действительно идеальный кандидат. В колхозе вся сыпью и красными пятнами от табака покрылась и ведь ни разу не пожаловалась.

— Вспомните Любу, — обратил я на неё внимание. — Да, у неё не всегда хватало сил. Но кто Зине Бирюковой палец чистым бинтом перевязывал? Кто находил дрова и кипятил воду в чайнике, а потом вся группа пила горячий чай? Это и есть настоящая профсоюзная забота, товарищи учащиеся. Поэтому я ставлю на голосование кандидатуру Любови Задорожной. Кто «за»?

Девчата из лагеря Ткачук растерянно переглядывались — крыть им было нечем, ведь против правды не пойдёшь. Часть девчонок тут же подняла руки вверх. Ну а пацаны вскинули руки все до единого.

— Кто против? — на всякий случай спросил я, обведя взглядом притихшую группу. Руки никто не поднял. — Воздержавшиеся есть? Тоже нет. Верка, записывай: «за» — большинством.

По правилам я продолжил голосование и за других кандидатов. Морозова получила пять голосов, а Татьяна два — от себя любимой и от подружки Маши. Любочка Задорожная была выбрана профоргом первой группы с разгромным преимуществом.

Верка тем временем дописала протокол, я расписался как председательствующий, она — как секретарь, и мы отложили листок в сторону — до завтрашнего утра, когда его нужно было сдать Максиму Сергеевичу. Я думал, что мы долго судились и рядились. Но оказалось, что закончили первыми. Две группы пришлось ждать ещё полчаса, пока те определились с активом.

Чтобы не сидеть напрасно, я сходил к Илье Петровичу. Тот сразу стал нарезать мне задачи. Мебель из техникума начнут перевозить в следующий понедельник. До этого момента мы должны вымыть окна и сами помещения новых кабинетов в корпусе на улице Мира. Завхоз пожелал прямо сейчас нас и послать.

— Илья Петрович, мы пришли в приличной и хорошей одежде. Вы же нас не предупредили, как именно должны одеться. Вы хотите, чтобы мы стали мыть от побелки полы в кабинетах?

— Не развалитесь, — хамовато заявил он мне.

— Не развалюсь я, а о девчонках в платьях вы подумали?

— И они не развалятся.

— Нет, так не пойдёт, — категорично заявил я. — Прямо сейчас отправлюсь к Максиму Сергеевичу и сообщу, что вы саботируете процесс. Не огласили форму одежды, не приготовили вёдра, тряпки, намерены заставить девушек испортить одежду, у некоторых, это возможно, единственные хорошие наряды.

Ожидаемо Илья Петрович «поплыл». В результате мы договорились, что сегодня переносим библиотечные фонды. Вопросы по этому поводу у меня остались, но я промолчал, что книги гораздо проще вывести на одном грузовике, а не использовать для этого учащихся. Идти тут вроде бы не так-то и далеко, но всё равно выглядело нелогично. Как же опись, материальная ответственность?

Не удивлюсь, если в процессе что-то «потеряется». Никто не сверял, сколько мы чего принесли. Кстати, обеда в назначенное директором время не было. Столовая не работала.

Распустив весь курс ровно в три часа дня и предупредив, в какой одежде нужно прийти завтра, я отправился ругаться к директору. Высказав, что я думаю по поводу такой организации труда, завершил вопросом:

— Где обед, Максим Сергеевич?

— Увы, Жериков… — ответил директор, откладывая папиросы. — Столовая закрыта, это так, но вопрос я решу завтра. Из-за трёх групп готовить не будут. Остальные ещё недели две-три на подсолнухе и винограде сидеть будут.

— Но завтра нас накормят? — уточнил я.

— Завтра в двенадцать ноль-ноль Илья Петрович лично привезёт в новый корпус термосы с горячим борщом из коопторговской чайной. Хлеб и чай тоже будут. И приказ о графике работы с восьми до трёх на стенд повесят. Вопросы закрыты?

— Закрыты, — я наконец-то улыбнулся. — Спасибо, Максим Сергеевич. Завтра курс будет работать вдвое быстрее.

— Иди уже, дипломат хренов, — беззлобно ворчливо бросил директор. — Да смотри мне, чтоб завтра все девчонки были в рабочей одежде. С Ильи Петровича за тряпки и вёдра я лично шкуру спущу.

С Борисом два дня мы, считай, не виделись. То он на работе, то я в техникуме, то он спит, то у меня дела. В техникуме собрать всех на работы — это малая часть моих обязанностей. Нужно было ещё прорабатывать «несознательные элементы», которые в комсомол не вступили. Начать я, конечно, решил с Василия. Честно говоря, меня после того вечера с песнями не покидал один вопрос: почему Татаринов поступил в техникум? Парень с Дубинки, свой среди местной шпаны — и вдруг химия? Согласитесь, выглядит странно.

Поговорили с ним «за жизнь». Слово за слово, и я вытянул из него подробности. Ещё раз удивился, что он в таком возрасте настолько рассудительный пацан. Таких персонажей я в девяностые встречал. Умные ребята, которые вовремя сообразили, куда дует ветер, и вовремя свернули в сторону от криминала.

Техникум для Василия стал идеальным, «уважительным» соскоком со скользкой дорожки. Тех, кто грыз гранит науки, по-своему уважали, так что предъявить ему за «предательство двора» шпана не могла — причина весомая: парень выбивается в люди. Татаринов использовал престижную советскую химию, чтобы и перед пацанами лицо не потерять, и шкуру свою от тюрьмы спасти. Причём выбор его оказался абсолютно верным. Я ведь и сам долго прикидывал, в какую область пойти, где меньше всего будет проблем с так называемой идеологией.

Васька ожидаемо вспомнил про Бориса. Вроде бы не сильно его это интересует, но вдруг я знаю, как можно начать песни сочинять. Ответил ему честно и без прикрас. Это сейчас Борька в незавидной ситуации, но вообще-то для него сольфеджио — не пустой звук. На фортепиано он не выучился ровно по той причине, что во время эвакуации пианино пришлось оставить. Пока была жива его бабушка, она усердно занималась с внуком — и не только музыкой. У Борьки идеальный музыкальный слух, голос, да и сам по себе он личность творческая.

— Вася, не нужно это тебе. Мы с тобой будем двигать советскую химию. Хочешь профессором стать? — поинтересовался я.

— Да ну… — отмахнулся Татаринов.

— И что там сложного? — с деланной небрежностью произнёс я. — Пойдёшь после техникума на оборонный завод работать. Поступишь заочно в институт. Кстати, твои из Дубинки об этом и не узнают. Ты главное сам сейчас не трепись в группе.

Глаза Васьки засверкали, он продолжал меня слушать, затаив дыхание.

— Дальше поступаешь в аспирантуру, пишешь кандидатскую диссертацию. После неё уже докторскую — и всё, ты профессор.

— Это сколько ж лет нужно? — сообразил парень, понимая, что всё далеко не так просто, как я перечислил.

— Лет пятнадцать. Ты спешишь? Тебе прямо завтра профессором стать нужно? — усмехнулся я.

— А армия? — подловил меня Татаринов, заметив, что я упустил этот пункт.

— Про армию забудь, если всё сделаешь с умом, — ухмыльнулся я. — Пойдёшь после техникума на оборонный завод, получишь министерскую «бронь». Заводу молодые химики позарез нужны.

— А когда в аспирантуру уйду? Бронь-то с завода слетит, — недоверчиво поинтересовался Васька.

— Слетит заводская, включится научная, — спокойно разжевал я очевидные для меня вещи. — В Советском Союзе аспирантов под ружьё не берут. Государству наука нужна. Как только кандидатскую защитишь — всё, гуляй, Вася. Будешь в чистых кабинетах реактивы смешивать.

Ушёл от беседы со мной Васька очень задумчивым. Я ему ещё три раза повторил, чтобы в техникуме об этом плане никому не вздумал говорить.

— Не дурак, — ответил он.

Я так тоже подумал. Позже добавлю деталей, как в эти периоды учёбы на жизнь зарабатывать и что лучше бы при выборе таких жизненных перспектив повременить с женитьбой. Но это и через год рассказать не поздно будет. Пусть пока погуляет, на свидания с той же Морозовой побегает. Хотя… она девочка непростая. Не знаю, как отреагирует на парня с Дубинки. Ну и само собой, про комсомол не забуду. Без членства в ВЛКСМ Татаринов даже в институт не поступит.

Следующие полтора дня превратились для меня в сплошную круговерть из пыли, грязи после строительных работ в новом здании и комсомольских отчётов. Мы честно вкалывали на улице Мира до трёх часов дня, отмывали кабинеты. Прибегала наша Антонина Васильевна, но так, по-быстрому. У нее какие-то там свои «бумажные» дела имелись. На обед хмурый Илья Петрович привозил борщ и чай. Татьяна Ткачук дулась и демонстративно игнорировала меня, а Любочка Задорожная, напротив, развила такую тихую и полезную работу с ведомостями, что я окончательно убедился в правильности выбора.

Наконец в среду после работы Бориса мы устроили совместное чаепитие во времянке. Вернее, я вначале поздравил бабушку с днем рождения, подарив ей, купленный заранее платок, а уже после устроил с Борей посиделки.

Друг вознамерился в четверг с самого утра начать следить за двором, где проживает полицай. Узнать, ходит ли он на работу, имеет ли дружков-приятелей и вообще какой у него режим дня. Мне было немного волнительно отпускать друга одного на разведку. Но вроде бы проблем со стороны Дубинки быть не должно — он там сейчас настоящая «звезда».

К слову, авторство песни Боря попытался оспорить.

— Не, не… — сразу открестился я. — Мне этих выступлений на сцене не нужно. Это твоя стезя, а я планирую прославиться в области химии, а не на песнях.

Подробно оговорили с Борисом, как проникнем к полицаю, и кое-что подготовили для этого визита заранее. Свою идею «дубинкой по затылку» я всё же решил сохранить. Правда, немного её преобразовал, взяв кусок доски, на который набилкороткие деревянные бруски. Должно было получиться что-то вроде короткой лесенки. Доска была сантиметров семьдесят в длину. Для того чтобы преодолеть забор с её помощью, вполне хватит. Ну и другие функции в случае чего она выполнит.

Удачно у меня остались сшитые для колхоза перчатки. Обязательно их наденем, чтобы не оставить отпечатков пальцев. В отличие от Бориса, я насмотрелся в своё время столько фильмов и сериалов, что проблем с сочинением наших действий не возникло.

Главное — определиться, когда именно пойдём. Логичнее было в ночь с субботы на воскресенье, чтобы успеть выспаться. Толика и Мишку я отправлю в кино. Там новый фильм «Учитель танцев» в кинотеатрах крутят, а сам спать залягу.

В любом случае всё будет зависеть от результатов разведки. Предположу, что Рябой не ведёт особо активный образ жизни. Случайная встреча с той женщиной должна была сделать его более осторожным. Мало ли кого можно вот так встретить. Потому я ожидал, что Боря просто зря просидит где-то в кустах, не увидев полицая.

И представьте моё изумление, когда я ещё на подходе к дому заприметил Бориса. Тот нервно вышагивал по эту сторону калитки, явно поджидая меня.

— Валя, что я узнал! — начал он.

— Пошли к углу. Ты так кричишь, что я уже переживать стал.

Борис моментально перешёл на шёпот.

В двух словах всё было так. Занял мой друг позицию в половине седьмого утра. Расположился со всеми удобствами за тем самым забором, который я в свой первый визит на Дубинку штурмовал. Даже бутылку с водой и кусок хлеба не забыл.

Поскучал он пару часов. А после полицай вышел из дома и двинулся в сторону трамвая. Боря — за ним. Я ему велел взять кепку и берет, менять их при возможной слежке за объектом. Наверное, Борис умело маскировался и полицай, ничего не подозревая, довёл его до Всесвятского кладбища.

— Как ты велел не выделяться на природе. Всё в точности выполнил, — описывал Боря свою кепку, утыканную ветками.

Далее полицай встретился с несколькими подозрительными лицами. Разбив рассказ друга на понятные мне фрагменты, я примерно понял, что происходило. Некий барыга устроил Рябому встречу с каким-то «колхозником», как описал Борис того зашуганного мужика. Он очень боялся, трясся и пришёл на встречу не один, а в сопровождении пары «гарных хлопчиков» крепкой комплекции.

Барыга тоже имел в сопровождении двух парней. И лишь полицай явился без охраны, с одним заплечным мешком.

— Он наши деньги потратил! — возмущался Боря, пересказывая увиденную сцену.

Барыга и охрана отошли в сторонку. Борису повезло, что они выбрали не ту сторону, где он прятался за деревом. Стоял он достаточно далеко, но рассмотрел, как Рябой и «колхозник» расположились за столом возле одной из могил. Колхозник написал в тетради, скорее всего, расписку. Далее Рябой стал выкладывать из мешка пачки денег, а мужик их пересчитывал.

— Долго считал, несколько раз сбивался, — дополнил друг.

Сколько именно, он сказать не мог: не рисковал наблюдать в открытую. Но там явно было несколько тысяч. Полицай что-то купил. По словам Бори, кроме той тетради с распиской, у него ничего в руках не было.

Не особо доверяя деловым партнёрам, Рябой осторожно стал отходить в сторону. А после помчался в сторону улицы Северной. Боря отступил следом. Куда делись остальные, он не видел и за полицаем больше не следил. Вернулся домой и с тех пор места себе не находит, причитая:

— Мы опоздали. Он наши деньги потратил!

— Он что-то купил, — напомнил я. — Но ты прав, кажется, он собирается куда-то уехать.

— Сегодня идём? — с надеждой посмотрел на меня друг.

— Сегодня, — подтвердил я. — Сейчас скажем бабе Лизе, что вечером на подработку отправимся.

Как мы собирались «на дело» — это отдельное кино. Как говорится, и смех и грех.

Начнём с того, что никакого фонарика у нас не было. Ну так получилось. Для его покупки нужны деньги. А деньги эти нужно у полицая вначале отобрать. Потому к вопросу освещения подошли креативно, с моей точки зрения, взяв обычную керосиновую лампу, с которой я ездил в колхоз. Причём Борю этот вариант освещения ничуть не смутил.

Мы поужинали спокойно, ещё раз поздравили бабу Лизу, проверили, что берём с собой. Ни мою маму, ни бабушку эти сборы не заинтересовали. Единственное, бабушка крикнула мне через дверь, чтобы штормовку взял.

«Зачем?» — подумал я и тут сообразил, что на улице льёт как из ведра. Мы настолько увлеклись с Борисом просчётом наших действий и репетицией, что пропустили момент, когда дождь начался.

Из дома мы планировали выйти примерно в половине десятого. Мы же по легенде идём к Борису на работу. Обычно он в это время выходил. Дождь к тому времени не прекратился. Какие чуни на ноги? Какой тихий шаг?

Срочно переоделись в сапоги, нацепив штормовки. Кстати, так даже лучше: они же с капюшонами, фигуры со стороны станут ещё более безликими.

Наконец, взяв рюкзак и подготовленную ранее доску, мы двинулись на трамвайную остановку. Проторчали там не меньше часа. Я думал, что не дождёмся, но трамвай всё же приехал. После пересели на другой маршрут. Этот трамвай тоже прождали прилично. У солидного дядьки в трамвае уточнили время. Было без четверти одиннадцать, когда мы подъехали на Вишнякова.

Несмотря на долгие ожидания, по времени получалось даже лучше. Какая разница, где ждать? Раньше полуночи лезть к полицаю не стоит. По-хорошему, бы ещё позже, да часов у нас тоже нет. Ну и, соответственно, денег на их покупку.

Дождь не прекращался. Всю местную шпану им смыло. По этой причине мы совершенно спокойно пошли в обход по тому маршруту, что разведал ещё я.

Насчёт «спокойно» я всё же пошутил. Темень там была такая, что хоть глаз выколи. Ни одного фонаря, и небо заволокло тучами.

Тот полуразрушенный дом, где я видел следы костра, мы не нашли бы. Да мы там и не прошли бы без фонаря. Пришлось лампу зажигать. Пробовали когда-нибудь поджечь что-то спичками во время дождя? Ещё и ни черта не видно!

Плюнув на всё, я снял штормовку. Изобразил из неё что-то вроде навеса. Борис кое-как смог зажечь лампу. Повезло, что этот коробок был у меня в кармане брюк. Борька свой сунул в штормовку, и спички там отсырели напрочь.

Далее представьте себе сцену. Два дурака впотьмах с керосиновой лампой в руках лезут по каким-то ямам и мусору. Ну просто типичная такая картина «Как осуществить налёт». Нелёгкое это дело — бандитизмом заниматься. Правда, мы ещё не начали, но подготовка мне уже не нравилась.

После, наверное, не менее получаса бродили, решая, тот это забор или не тот. Повезло — дождь решил всё же стать грозой. В небе загрохотало, а потом начали периодически поблёскивать молнии. Вот в их свете я и рассмотрел голубятню. От неё двинулись направо, нашли угол, свернули, а дальше уже и без лампы могли сказать, что вышли куда надо: туалетом завоняло.

Далее по намеченному плану приставили доску к забору. Борис поднялся по этой лесенке, осмотрелся и попытался шёпотом что-то мне рассказать. Куда там! Дождь и периодический гром заглушали всё вокруг. Чтобы он не орал, я передал ему лампу и полез сам смотреть.

Было бы на что. Во дворе темень, как и везде. Ни одного светящегося окна не просматривалось. Правда, тут почти у всех ставни, так что непонятно — спят хозяева или нет.

В любом случае время уже близилось к полуночи. Мокнуть дальше и мёрзнуть я не видел смысла. Лучше воспользоваться преимуществом: из-за грозы наших действий никто не услышит.

— Полезли, — кивнул я Борису на забор.

Он и полез. Сел сверху и забрал у меня лампу. Я отправился следом, заодно оценив хлипкость конструкции. Как бы забор не рухнул под нашим весом! Перехватив лампу поудобнее, помог Боре спуститься.

После изобразил акробатический кульбит, нагнувшись, чтобы забрать доску. Чуть не рухнул вниз головой. Повезло — Боря сориентировался и успел схватить меня за одну ногу. Но висеть с доской было неудобно, и я бросил её себе за спину. После чуть не ободрал живот, сползая с забора. Расстёгнутая штормовка, которой я закрывал лампу, задралась вверх, и меня защищала лишь тонкая рубашка.

Затем мы бродили по чужому двору, выискивая нашу доску. Я еле сдерживался, чтобы не заржать. Представил, как это выглядело со стороны. Ещё и эта керосиновая лампа — просто классический образ бандитов-неудачников.

Наконец доску отыскали и начали непосредственную подготовку к вторжению на чужую территорию.

Я достал из рюкзака моток верёвки и повесил себе на плечо. Следом вынул гвоздодёр, оставшийся ещё от Рыбаковых. Борис уверял, что это «фомка» и что в сарае у дяди Вити она вполне могла остаться от предыдущих жильцов. В любом случае вещь выглядела крепкой и надёжной.

Перчатки лежали в карманах штормовок. Их наденем уже внутри. Там же достанем коробки со смесью перца. Лица косынками мы уже прикрыли.

Согласно предварительной договорённости, Боря встал за углом сеней, чтобы его самого и лампу не было видно из окна полицая. Я ещё раз покосился на это окно. Не знаю, какие там ставни — вдруг между досками щели? Лучше было предусмотреть и такой вариант.

Борис не видел, точнее, не запомнил устройство запора этой двери. Зато хозяйка водила его смотреть второе жильё. Там входная дверь в сени закрывалась на крючок. Логично было предположить, что и здесь система похожая.

Поэтому фомку я пока не использовал. Осторожно провёл обычным кухонным ножом снизу вверх вдоль щели двери. Из-за дождя я сначала даже не понял, показалось мне или внутри что-то звякнуло.

Потянул на себя ручку — и не поверил собственной удаче. Крючок действительно отошёл.

Дёрнул Бориса за рукав штормовки, показывая, что проход открыт.

Вошли мы по-хозяйски, насколько вообще можно было быть «по-хозяйски» в чужих сенях ночью. Боря пристроил лампу на какой-то мешок, я прикрыл дверь. Доску положил у ног. Борис деловито натянул перчатки и достал спичечный коробок со смесью перца.

Дверь в комнату не выглядела хлипкой. Посмотрев на петли, я стал прикидывать: открывается она внутрь или наружу? Показал жестом Борису, тот в ответ пожал плечами. В любом случае он встал слева. Если дверь распахнётся, Борис должен будет первым среагировать на того, кто окажется в проходе. Желательно, конечно, чтобы никто там вообще не появился, пока я возился с дверью.

Наверное, перед уходом жилец закрывал её на навесной замок, но сейчас, скорее всего, запер изнутри на засов. Хватит ли силы рычага отжать его? Я вдруг засомневался в успешности нашего плана. Ещё раз осмотрел дверь, прикидывая, как она устроена.

Боря жестом выразил недоумение: мол, чего я жду? А я ждал пока на улице не сверкнёт молния. Гром после неё на пару секунд отстаёт, и под этот грохот я хотел и стал возиться с дверью.

Тихое «кр-а-ак…» дверного полотна я всё же услышал. Оставалась надежда, что полицай спит крепко и его не разбудило буйство природы. Я снова навалился на рычаг, пытаясь хоть немного сдвинуть дверь. Мало ли, вдруг при таком усилии крепление не выдержит и засов вырвет.

Получалось не очень.

А вообще, как такие запоры бандиты вскрывают? Это вообще реально или я зря здесь корячусь? В кино всё как-то проще. Там один раз ногой в берце стукнул, и дверь обычно с треском распахивалась.

Уж не знаю, получилось бы у меня что-нибудь или нет, но жильца мы своими действиями всё-таки разбудили. Полицай не стал ждать, пока я окончательно испорчу ему дверь, и сам дёрнул засов.

Оп!

Дверь распахнулась вовнутрь, и прямо передо мной оказалось дуло пистолета.

Ой, мы дура-а-аки…

Со своего места Борис пистолета не видел, зато имел чёткие инструкции и согласно им метнул смесь перца внутрь комнаты.

Я же моментально рухнул на колени, уходя с линии стрельбы. Адская смесь ошеломила полицая. Пистолет пошёл дулом вверх, а я, словно бегун с низкого старта, выкинул всё тело вперёд, навалившись на мужчину и опрокидывая его.

И поскольку фомка так и оставалась у меня в руке, я ударил ею куда-то наугад. Хотел попасть по руке с оружием, но, похоже, угодил куда-то в корпус.

Полицай издал какой-то непонятный звук, крутанулся, пытаясь подмять меня под себя, и допустил ошибку — начал заваливаться в мою левую сторону, а не в ту, где была фомка. Ею второй удар получился куда удачнее. Пистолет я всё-таки отбил. Звук металла, покатившегося по полу, расслышал отчётливо.

Однако бывший полицай оказался здоровым бугаём, и он придавил меня вместе с фомкой, навалившись сверху. Косынка сползла с лица и потому начался приступ кашля. Слёзы из глаз потекли ещё раньше, но в полутьме глаза и без того были почти бесполезны. Я зажмурился и ориентировался больше на тактильные ощущения.

То, что полицай начал меня душить, вызвало настоящую панику. Задыхаться я стал конкретно. Тут и наша смесь, и вес мужика на мне, и его согнутая рука, обхватившая горло и явно намеревавшаяся свернуть мне шею.

И вдруг его рука обмякла. Вместе с ней обмяк и сам полицай. Тихое «бум» перед этим я плохо расслышал. Похоже, полицай просто не понял, что нас двое. Он не увидел Бориса и совершенно не ждал атаки со спины.

— Первый, ты как? — обеспокоенно спросил Борис, но при этом чётко выполнил инструкции.

Всё как мы и договорились. Никаких имён. Я — «Первый», он — «Второй». Убивать полицая мы не собирались, поэтому он не должен был знать, кто на него напал.

Вместе с вопросом в комнате зажёгся тусклый свет. Я скинул с себя тяжёлое тело и, продолжая кашлять и обливаясь слезами, заломил руки полицая за спину, пытаясь его связать.

— Ты ноги, — кинул я Борису кусок верёвки, после того как зафиксировал руки, и поспешил в сени немного продышаться.

Прикрыв рот рукавом, вышел на улицу и подставил лицо каплям дождя, пытаясь смыть с глаз собственную смесь. Забористая штука получилась.

Постояв минуты три и придя немного в себя, я вернулся в комнату. Открытая дверь немного проветрила помещение. Правда, и полицай после удара начал приходить в себя.

Накинув капюшон поглубже, чтобы он не успел меня рассмотреть, я скинул рюкзак и вынул из него мешок. Небольшой — как раз такой, чтобы накрыть голову.

Ещё нужно было не дать мужчине поднять крик. Кляп, конечно, штука опасная, особенно после этой перцовой смеси. Если человек начнёт захлёбываться или его вырвет, может стать совсем плохо. Но оставлять ему возможность орать на весь двор было ещё хуже.

Тряпку я засунул полицаю в рот и, сняв с шеи свою косынку, перетянул ею поверх, чтобы кляп не выпал. Чтобы не орал сейчас, да и потом. Мы скоро уйдём, а этот кадр вполне может позвать на помощь соседей. Наплетёт, что на него местные бандиты напали. И ведь вполне поверить смогут. Так что пусть пока посидит молча. Сверху ему на голову нахлобучил мешок, чтобы ничего не видел и меньше слышал.

Борис деловито проверил, как мы его связали. Не сказал бы, что особенно надёжно. Пока этого хватало. Полицай кашлял и тоже обливался слезами. Ему сейчас было не до верёвок. Однако, если оставить его в таком виде до утра, шанс у него выбраться оставался.

— Второй, сажаем его на стул и привязываем, — придумал я решение.

Один стул в комнате у полицая имелся. Подтащив этот предмет мебели, мы усадили на него мужчину, так чтобы руки оказались за спинкой стула. Пока тот окончательно не очухался, я немного изменил фиксацию, распутав верёвку на ногах, укоротил её и закрепил мужчину так, чтобы он не мог встать со стула.

— Чем ты его так хорошо стукнул? — поинтересовался я у Бориса.

Тот молча двинул ногой нашу доску. Ну в принципе такое её использование и предусматривалось.

Мы наконец отдышались и успокоились. Я снова вышел в сени. Нацепил наконец свои перчатки, закрыл ту дверь на крючок. Потушил керосиновую лампу. Вдруг кто-то из соседей в такую погоду побежит в туалет и увидит сквозь щели свет. Нет, нам такого не нужно.

Дверь в комнату тоже прикрыл и осмотрелся. Борис сообразил где выключатель и удачно включил свет единственной лампы. На всякий случай я протёр выключатель от отпечатков пальцев. Потом ещё нужно будет пол подтереть, но попозже.

Пистолет так и валялся у стены.

— Второй, не трогай, — показал я на оружие. — Начинаем поиск.

Вначале отодвинули кровать. Там тайник и так был виден. Похоже, под доской лежал пистолет, который полицай извлёк, когда мы стали ломиться в дверь. Уверен, в другой ситуации он выстрелил бы сразу. Однако сейчас у этого кадра здесь что-то ценное припрятано. Такое, ради чего он не стал рисковать. Выстрелы могли услышать соседи, а для извлечения нычки требовалось время. Где-то поблизости должен быть ещё один тайник. Осталось его найти.

— Патроны и больше ничего, — просветил я Бориса. — Ящик осмотри.

Друг послушно отправился исследовать короб, стоявший в углу. Я же тайком сунул в карман штормовки две пачки патронов, оставив две там, где они лежали.

— Продукты, — ответил Борис и перешёл к исследованию навесной полки. Пачка соли и стопка газет его не заинтересовали. Зато тетрадь очень даже. В неё Боря и вцепился.

В матерчатых перчатках листать тетрадь было неудобно, но он просмотрел все страницы. Даже потряс, убедившись, что внутри ничего нет и листы чистые.

Отобрав у него тетрадь, я внимательно посмотрел страницы на просвет, надеясь заметить следы от пера — если человек сильно нажимал при письме, на бумаге иногда оставались продавленные бороздки. Но тетрадь выглядела абсолютно новой, и пришлось отложить её в сторону.

Следующим объектом исследования стал стол. На нём лежали остатки ужина полицая: шкурки от сала, кусок недоеденного хлеба, а в кружке на дне темнела заварка чая.

Сам чай в пачке нашёлся в выдвижном ящике этого стола. Ящиков было два. В одном находились немногочисленные столовые приборы из алюминия. Во втором — всякая мелочь: тот же чай, спички, бутылочные пробки, открывашка для консервов.

Полицай тем временем что-то пробурчал и замотал головой. Главное, что живой. Что он там бормочет, меня совершенно не волновало. Между прочим, наш визит он, похоже, обнаружил сразу. Успел даже штаны надеть, только с рубашкой связываться не стал — так и остался в майке.

Борис сметя остатки ужина, перевернул стол вверх ногами, исследуя его изнутри. Я же взялся рассматривать печку. Заглянул в кастрюлю и в чайник. Вряд ли, конечно, но проверить стоило. Отметил, что новых мест побелки на печке не видно и тайник в ней не устраивали. В дымоходе ценные вещи он тоже вряд ли стал бы прятать.

Осмотрев потолок и проверив его в сенях, я пришёл к выводу, что выхода на чердак здесь нет. Из сеней забрал керосиновую лампу и снова зажёг её, внимательно исследуя все углы. Особенно те, что за печкой. Дров пока здесь не было. Только веник, совок и кочерга стояли на куче заметенного мусора. А ещё пустая трёхлитровая банка с засохшими остатками чего-то на горлышке. Кочергой пошуршал внутри печки, посветил туда лампой. Ничего особенного не заметил.

Боря тем временем добрался до одежды, висевшей на вбитых в стену гвоздях. Старый пиджак, две рубахи, потёртые брюки, телогрейка и плащ, давно потерявший первоначальный цвет. На отдельном гвозде висела кепка.

Борис принялся проверять карманы. В брюках обнаружилась какая-то мелочь и несколько старых квитанций. В пиджаке нашёл пачку махорки и коробок спичек. А вот во внутреннем кармане пиджака Боря нащупал кошелёк.

— Есть! — сообщил он.

В кошельке обнаружилось около пятисот рублей и мелочь.

— Это не то, — отрицательно покачал я головой. — Столько он вполне мог носить с собой постоянно.

Борис кивнул и продолжил ощупывать одежду. Я же снова оглядел комнату. Полный минимализм. И где здесь что-то прятать? Пол, потолок и стены я просмотрел внимательно. Был вариант, что полицай сделал нычку в сарае для дров. Это очень плохо. В таком случае мы уйдём ни с чем, просто по той причине, что не знаем, где его сарай, а где соседей.

Боря снова вернулся к столу, разглядывая места крепления ножек. Ну, в принципе, внутри можно было сделать пустую полость и что-то спрятать. Однако доступ к тайнику должен быть лёгким.

Наблюдая за Борей, я присел на подоконник, поставив рядом керосиновую лампу. Единственный стул был занят нашим пленником, а другой мебели в комнате не имелось. Неожиданно подоконник под моей пятой точкой чуть качнулся, и я еле успел поймать лампу. И тут меня как молнией пронзило.

Подоконник!

Покачав его ещё немного, я потянул его на себя. Боря издал радостный возглас. Да и сам я уже видел, что тайник мы нашли. Не думаю, что это стало бы секретом для милиции или МГБ, но от соседей вполне могло укрыть. Всё лучше, чем в сарае, куда имела доступ хозяйка.

Уж не знаю, кто сооружал этот схрон, но сделано было умно. Дом старый, не удивлюсь, если этот тайник устроили ещё до революции.

Первым делом я достал папку, лежавшую сверху. Затем вынул банку — похожую на ту, что стояла у печки. Следом — вторую, с крышкой, замазанной то ли парафином, то ли ещё чем-то непонятным. Извлёк их и поставил на стол, уже приготовленный Борисом.

В той банке, что не была запечатана, за стеклом отчётливо просматривались сложенные бумажные деньги.

Ну да, где ещё хранить деньги, как не в банке?

Последним я извлёк тяжёлый кисет. Заглянул во внутрь и тут же закрыл.

— Что там? — поинтересовался Борис.

— Наверное, золото, украшения. Мы это не берём, — и я демонстративно кинул кисет обратно в тайник.

После задвинул подоконник на место. Добычи нам уже хватало, и связываться с «кровавым золотом» я не хотел. Борис возражать не стал — его вполне устраивала та добыча, которую мы уже нашли.

Развязав тесёмки папки, Боря осмотрел содержимое. Нашлась и та самая тетрадь. Он развернул её на середине и с недоумением уставился на лист облигации Государственного займа развития народного хозяйства СССР.

Облигация изображала рабочего и колхозницу на фоне строящихся заводов. Тонкая вертикальная линия перфорации делила лист пополам — это была двухсотрублёвая облигация выпуска 1951 года, состоящая из двух соединенных сторублевых билетов. На каждой половинке стояли цифры одной серии, но с разными номерами: «серия 124853, номер 23» и «номер 24».

Видя, что друг не понимает, в чём дело, я пояснил:

— Он не мог в открытую тратить все эти деньги. А облигация — вполне приличное объяснение, откуда у человека появились средства.

Полицай замычал, подтверждая мою версию. Ишь ты, как расстроился, когда понял, что мы отыскали нычку.

Подожди, Рябой, продолжение ещё следует. К постановке этого театрального действия Борис подошёл творчески. У нас и плакат на шею подготовлен, где написано, что это Юзик Качан, зверски замучивший Олесю Борисевич и ещё многих людей, а в начале августа убивший старшую сестру Олеси уже здесь, в Краснодаре. Наденем позже ему на шею, в точности так, как фашисты партизанам вешали.

В отличие от Бориса, у меня облигация удивления не вызвала. Четырнадцатого сентября, в воскресенье, прошёл розыгрыш. Пока таблицу с результатами напечатали в центральных газетах, как раз к четвергу барыга мог найти того, кто с процентами купил её.

Кроме того, в папке лежало несколько паспортов. Наверное, украденных у разных людей. Там же нашлись фотографии этого Юзика нужного размера, пачка лезвий, какие-то резинки и прочие принадлежности для подделки документов. После рассмотрю всё это более внимательно. Папку заберём целиком, со всем содержимым.

Далее стали упаковываться. Две банки в мой рюкзак вошли с трудом, лампа не влезла. А фомку я сам не стал пихать к стеклу.

По-прежнему у меня вызывала серьёзные сомнения надежность фиксации полицая.

— Второй, этого нужно привязать к спинке кровати дополнительно. Вдруг раскачает стул, опрокинет его и развяжется.

— Первый, верёвки больше нет, — развёл руками Борис.

— Бельё с постели разорвём.

В результате замотали полицая, как фараона, привязав его ещё и к кровати. Мешок у него так и остался на голове, а сверху я повесил наш самодельный плакат, написанный печатными буквами на куске картонки.

Внимательно осмотрели всё, чего могли касаться руками без перчаток и протёрли. Боря сходил на улицу, намочил наволочку и замыл полы, дверь и косяки. Я собрал всё, что могло резать, включая открывашку и столовые принадлежности, чтобы выкинуть на улице. Лучше, как говорится, перебдеть.

Свет в комнате оставили включённым, а с окна отдёрнули ситцевую занавеску. После этого я ногой подпихнул пистолет в сени, оставив дверь открытой.

Открытой оставили и дверь из сеней наружу. Не просто распахнули, но и подперли одним из мешков, лежавших рядом. Последними открыли ставни, чтобы привязанного человека было хорошо видно с улицы.

Этого освещения нам хватило, чтобы спокойно добраться до калитки. Вышли через неё без спешки и не таясь. Боря нёс в руках керосиновую лампу, не зажигая её, у меня в руках были доска и фомка.

Дождь уже едва моросил, но после относительно тёплого помещения на улице оказалось промозгло. У Борьки стали стучать зубы. Не то от холода, не то страх наконец нашёл свой выход.

Так мы и пошли с ним по ночному городу, не встретив вообще никого. На освещённые участки старались не выходить, но погода способствовала тому, что желающих бродить ночью по улицам не было.

Где-то в одной из подворотен я выбросил доску, потом мы утопили в луже свои перчатки. Хотя, не думаю, что по ним нас могли найти. Это не моё время, когда по одной биологической частице можно установить человека за считанные часы.

Домой добрались в начале пятого утра. Тихо открыли калитку и сразу пошли во времянку. Конечно же, нам не терпелось проверить, сколько мы взяли «добычи». Но вначале чуть обсушиться и согреться чаем не помешало бы.

Как будем бабушке объяснять, почему топили печь ночью, я потом придумаю. Главное сейчас не простыть после такой ночки. В принципе, ноги были в сапогах и не промокли, так что, думаю, чая будет достаточно, чтобы прийти в себя. Кроме чая, здесь на полке осталось и варенье, недоеденное нами ещё в прошлые посиделки.

Наконец, когда дрова разгорелись, мы закрыли дверь, занавесили окно и стали проверять содержимое банок.

В той, что не была запечатана, оказалось ровно сорок тысяч рублей. Банку с крышкой, обмазанной чем-то похожим на парафин, мы открыли с трудом. Внутри были туго уложены ещё пятьдесят тысяч разными купюрами.

Боря задумчиво почесал затылок. Азарт и предвкушение сошли на нет.

Деньги были огромными!

И у нас возникла та же проблема, что и у полицая. Как это всё легализовать?

Правда, есть ещё облигация. Эту проще выдать за свою. К тому же имеется расписка, что некий Ершов Михаил Матвеевич обменял облигацию на шестьдесят тысяч рублей добровольно.

— Здесь, вероятно, выигрыш на пятьдесят тысяч, — предположил я.

Боря задумчиво посмотрел на бумагу, а потом на меня:

— Погоди, Валя. Если выигрыш по ней пятьдесят тысяч, то зачем полицай отдал целых шестьдесят тысяч наличными? Он что, считать не умеет?

— Как раз считать он умеет отлично, — начал я пояснять. — У полицая полный дом воровских, расстрельных денег. Потому он отдал Ершову шестьдесят тысяч «грязных» бумажек, а взамен получил законный билет. В сберкассе ему эти деньги выдадут официально. За эту легализацию он десятку барыге и переплатил.

— А расписка зачем?

— Это страховка от «чёрных списков», — догадался я. — Сберкассы жёстко проверяют номера крупных выигрышей по спискам украденных облигаций. Если бы Ершов подсунул полицаю краденое, того бы прямо у окошка кассы повязали. Расписка — это удавка на шею Ершова. Случись что, полицай бы его сразу сдал МГБ. Так что бумага стопроцентно «чистая», Ершов побоялся бы так рисковать.

— Нам от этого не легче, — Боря покачал головой.

Я задумался, глядя на двухсотрублёвый лист. Друг был прав.

— Погоди, Борька… А ведь я могу подсунуть эту облигацию своей маме, — осенило меня. — Твоя-то мать зарплату небольшую получает. Моя же жаловалась, что директор прошлой весной на собрании втирал про стахановский долг, и мама из идейности подписалась аж на тысячу рублей. Ей тогда из отпускных всю сумму разом вычли и выдали на руки крупными листами — сотенными и двухсотрублёвыми.

— Подменишь? — сообразил Борька.

— Подменю, — подтвердил я. — Вытащу одну её законную двухсотрублевку займа пятьдесят первого года, а на её место вложу вот эту, выигрышную от полицая. Номинал сойдётся? Сойдётся. Количество бумаг в пачке изменится? Нет. Согласен?

Борис замотал головой, демонстрируя, что полностью «за».

— Считаем дальше. В сумме, вместе с облигацией, у нас сто сорок тысяч. Каждому по семьдесят. Я забрал облигацию, потому из этой кучки мои двадцать.

— И куда мы их денем? — испуганно произнёс Боря.

— Друг, этот нехороший товарищ придумал всё за нас. Вернём обратно в банки и… закопаем.

— Как закопаем⁈ — возмутился Боря.

— Вот так. Ты в ноябре в армию уйдёшь, а мне всего шестнадцать лет. Захоти я что-то масштабное купить — не смогу. Так они пролежат три года и никуда не денутся. Ты же планируешь в Москву ехать учиться? Давай прикинем. Лучше тебе купить там дом. Обойдётся это примерно в шестьдесят тысяч.

Брови друга поползли вверх. Неожиданно «куча» денег стала мелкой «кучкой», а я продолжил:

— Купишь дом, оформлять с хозяином будешь через нотариуса, где укажете, что приобрёл за десять тысяч с рассрочкой на пять лет. Мол, будешь по две тысячи в год выплачивать, и вопросов не возникнет. Главное, никому не говори, что это твой дом. Вроде тебя просто в домовую книгу вписали. Десять тысяч у тебя останется на всякое такое, — я неопределённо помахал рукой.

— Матери хотел бы денег оставить, — протянул Борис.

— Нельзя. Перед армией отдашь ей тысячи полторы. Поверит, что ты их заработал на стройке. Борь, больше нельзя, — повторил ему.

— Понимаю, — кивнул он. — А как мы деньги закопаем? Может, сейчас, пока темно?

— Вначале выроем яму под помои и мусор, как ты сам и предложил. Там же, чуть в стороне, пристроим и деньги. Но нужно серьёзно упаковать, чтобы за три года не покрылись плесенью и не сгнили. Так что сейчас несём их на чердак и спокойно отправляемся спать. У нас на это ещё полтора часа есть.

Ничего бабушке насчёт печки сочинять не пришлось.

— Вымокли на своей погрузке? — встретила она меня утром возле рукомойника. — Затопили бы на кухне печь, я бы на ней сегодня готовила.

— Да жарко будет в доме, — отмахнулся я. День и вправду обещал быть тёплым.

Пока бабушка готовила кашу, я прошёл в их с мамой комнату с той самой тетрадью полицая. Выдвинул ящик комода, спокойно нашёл нужную облигацию, убрал её, заменив на ту, что была у меня. Мама, переодевавшаяся за шторой, вышла, когда я уже всё закончил.

— Валь, что ищешь?

— Конверт. Ивану хотел письмо написать. А у нас больше нет?

— Зайди на почту. Купи, — попросила мама. — Мне тоже нужно пару писем отправить.

За завтраком я демонстративно выложил перед своими дамами пятьдесят рублей, сообщив, что ночью разгружали какие-то ящики с ценным оборудованием и нам хорошо заплатили.

— Оставь себе, — отмахнулась мама.

Ну, примерно на такую реакцию я и рассчитывал.

Невыспавшийся и с каким-то нервным мандражом я пришёл в техникум. Тело болело, особенно в районе шеи, но я привычно распределил обязанности. Сам через силу таскал воду в вёдрах, выносил грязную. Отметил, что все кабинеты мы закончим уже сегодня. Не буду специально об этом говорить Илье Петровичу. Я и без того его обязанности выполняю. Если он не проверит, сам виноват. Пусть на ходу придумывает, чем нас в субботу озадачить.

Мебель из старого здания начнут вывозить в понедельник, и до этого момента ни лаборатории, ни что-либо другое перемещать не станут, поскольку машин не будет, а без них вручную мы много не натаскаем. Правда, насчёт лабораторной посуды вопрос спорный. Вот её, в отличие от книг из библиотеки, как раз лучше переносить на руках.

Пока работал, продолжал размышлять о деньгах. Деньги Бориса однозначно нужно зарывать, а свои двадцать тысяч я бы оставил. У меня уже имеются идеи, куда их потратить незаметно.

Если купим у маминых сестёр дом, можно предложить немного его перестроить. Договариваться я пойду к дяде Грише с Сенного рынка. Оговорю с ним немного другие цены, чтобы не пугать маму и бабушку, а разницу по-тихому доплачу, объяснив дяде Грише, что это дед мне выделил.

Не думаю, что тот станет проверять. Выгляжу и рассуждаю я как взрослый человек. Он в курсе, что я должен был закончить школу в этом году, а то, что мне всего шестнадцать лет, мало кто знает. В этом как раз преимущество того, что мы в Краснодаре живём не так давно.

До прихода Бориса с работы я успел поспать и немного прийти в себя, выпив всё же в качестве обезболивающего средства пирамидон.

— Просто не верю, — возбуждённо делился своими ощущениями друг. — Как я теперь понимаю инженера Корейко!

— А то, — хмыкнул я в ответ. — Сидеть на деньгах и не иметь возможности их потратить — это сложно. Потому спешить не будем.

Про то, что я решил свою часть не закапывать, Борису рассказал. Он пробормотал что-то вроде: «Ты умный и сам знаешь». И на этом мы распрощались, отправившись отдыхать.

Как я и думал, Илья Петрович ничего не проверил и узнал, что мы закончили, только когда я утром задал ему вопрос, что делать дальше.

— Отмываете оставшиеся кабинеты, — заявил завхоз.

На мой вопрос, какие именно, он не смог назвать номера. После он пошёл пересчитывать и сверять с записями в журнале.

Народ в это время радостно болтался по коридору. Девчонки перевернули вёдра донышками вверх и сидели на них. Парни оккупировали подоконники. Я стоял, привалившись к стене, когда ко мне подошёл Васька.

— Слышь, Хадыжа, у нас там такой шухер в районе, — решил он поделиться новостями.

— Что случилось? — вполне искренне заинтересовался я.

— Да там одного немецкого прихвостня поймали какие-то народные мстители.

— Да ну…

Мой интерес к рассказу сразу возрос.

— Почти рядом с моим домом, оказывается, не то полицай, не то каратель жил, — стал рассказывать Татаринов. — На шее у него картонка висела. Написали, кто он такой и что делал. Как немцам служил. Народу тысячу убил. Все имена перечислили. И сами подписались: «Народные мстители».

Я едва не поперхнулся.

— Тысячу фамилий? — переспросил у Васьки.

— Ага. Ночью пришли. Трое или четверо. В масках. Одного вроде даже с пистолетом видели. Того карателя связали, мешок на голову надели. Пытали, наверное. Говорят, он весь избитый был, — Татаринов понизил голос: — Говорят, у него легавые золота нашли несколько килограммов и ящик с автоматами.

Я начал получать удовольствие от этого разговора, поражаясь народной фантазии.

— А ещё что говорят? — подтолкнул я Ваську к продолжению.

— «Народные мстители» не только этого взяли. По всему Краснодару бывших полицаев ищут. Составили списки. Ночью ходят и связывают.

— Откуда списки-то? — окончательно офигевая, спросил я.

— Да кто его знает? Говорят, у них даже фотографии есть, — и, правильно расценив выражение моего лица, Василий уверенно добавил: — Чему удивляться? Народные мстители — они не дураки. У них всё продумано.

Ну конечно! И как это два мокрых дурака с керосиновой лампой превратились в подпольную организацию, располагающую агентурной сетью, фотографиями и списками бывших полицаев?

Продолжить обсуждение такой занятной темы мы не успели. Илья Петрович нашёл нам работу, велев отмывать окна в коридорах, а после — полы. Смысла в мытье полов я не видел. Их снова затопчут, когда начнут мебель таскать, но почему бы не изобразить бурную деятельность, пока нам не придумали другой род занятий, более трудоёмкий.

Так что занялись поставленной задачей и умудрились растянуть её как раз до трёх часов дня.

Слухи о полицае, золоте и народных мстителях широко охватили город. Придя домой, я услышал эту же историю уже от бабушки.

— Ты слышал, чего нынче про Дубинку рассказывают? — спросила она, едва я переступил порог.

— Нет. А что?

— Бывшего полицая какого-то ночью поймали. Прямо дома. Говорят, человек двадцать пришли за ним.

Я поперхнулся.

— Двадцать?

— Ну, может, и не двадцать. Люди всякое говорят. Но много. Связали его, картонку на шею повесили и написали, что он десять тысяч человек погубил.

— Откуда такие сведения? — не смог я удержаться от вопроса.

— Зина с угла узнала. Ей соседка рассказала. А соседке — муж сестры. Он сам видел. Пришли в форме, не то милицейской, не то железнодорожной, и повязали того изверга.

Краснодар, похоже, действительно весь взбудоражило. Борис на работе послушал ещё несколько версий происшедшего и, вернувшись, театрально изобразил печальную мину.

— Валь, ты даже не представляешь, что теперь рассказывают.

— Ну?

— Оказывается, того полицая не просто связали. Его, говорят, народные мстители вычислили давно. Следили за ним чуть ли не с самого освобождения Краснодара.

— Ничего себе!

— Говорят, по всему городу сейчас бывших полицаев ищут. Один мужик на работе вообще сказал, что на Карасунах бывших немецких прихвостней целая шайка прячется. В камышах. С войны там сидят, представляешь? Оружие у них, золото, документы немецкие. Днём не высовываются, ночью выбираются.

— Ну да? — хмыкнул я.

— И самое интересное, что про «нашего» говорят. Золота у него мешок нашли, килограммов на пятьдесят, а то и на сто.

Дальше сдерживаться не было сил, и мы дружно расхохотались.

В воскресенье с утра мы с бабушкой собрались на Сенной рынок. Она, как обычно, — за продуктами, а я — под предлогом помочь нести сумку да заодно посетить барахолку. Мол, хочу себе часы присмотреть. Почти сто рублей у меня осталось с прошлых заработков, плюс ещё пятьдесят — те, что я продемонстрировал утром в пятницу.

Мама сильно сомневалась, что за такие деньги я смогу приобрести часы.

— Так я же не новые буду брать, — возразил я.

К популярному тогда «Полёту» я уже приценивался. В магазине они стоили триста пятьдесят рублей и были мне не по карману. Но настоящей причиной, почему я увязался за бабушкой, было желание проверить облигацию.

Никаких центральных газет мы дома не выписывали. Таблицы выигрышей по облигациям печатали и в «Советской Кубани», но мы её забыли выписать на этот год. У мамы и без того хватало обязательной прессы: как учительнице ей полагались «Литературная газета» и «Учительская газета». Рыбаковы раньше получали «Советскую Кубань», и этой печатной продукции хватало всем. А мама после всех тех событий просто забыла про газету.

В любом случае для меня всё складывалось удачно. Мои женщины облигации госзайма ещё не проверяли, и я как бы между прочим предложил бабушке посмотреть таблицу.

Так-то в воскресенье сберкассы были закрыты, но на рынке у входа всегда висел щит, на который вывешивали официальную таблицу выигрышей.

На рынок приезжало много колхозников, и не у всех была возможность достать «Правду» или ту же «Советскую Кубань». Поэтому щит пользовался популярностью. Народ с интересом ждал розыгрыша и потом торопился проверить свои номера. В сентябре 1952 года проверяли облигации, выпущенные в 1951-м.

Баба Лиза к моему предложению отнеслась благосклонно. Один раз мы уже выигрывали пятьсот рублей. Вдруг и второй раз повезёт. В прошлом году Павлу на эти деньги накупили сухофруктов и отправили посылкой в Забайкалье.

По пути к рынку бабушка, обходя многочисленные лужи, строила планы на тему того, что, если выиграем хотя бы сто рублей, всё равно Павлу посылку соберём. Я вяло возражал, аргументируя тем, что Павел и сам уже через две недели в отпуск приедет.

— Смысл посылку слать? Мы его самого нагрузим.

У ворот Сенного рынка со стороны Шаумяна было не протолкнуться. В воздухе витал типичный запах рынка. Пахло спелыми арбузами, мочёными яблоками, жареными семечками, лошадьми и навозом. Чуть в стороне от главного входа, прямо на заборе, красовался огромный, сколоченный из досок щит.

Возле щита толпилось немного народа, сверяя свои облигации.

— Ба, вначале проверяем облигации, потом за продуктами? — уточнил я. — Чтобы потом тут с сумками не стоять.

Бабушке было без разницы. Она как раз услышала диалог двух станичных тёток о некоем краснодарском полицае с мешками золота и поспешила влезть в разговор, чтобы просветить их. Мол, всё было совсем не так, и она знает лучше.

Проверять облигации я начал с тех, что были у мамы. Представьте моё удивление, когда одна из них выиграла пятьдесят рублей! Но это была, как говорится, разминка. Дальше я вынул ту самую облигацию, номера которой выучил наизусть. Водить пальцем по листу не стал. Просто посмотрел издали.

Всё верно. Это она.

Теперь нужно было как-то аккуратно донести новость до бабушки, чтобы она прямо здесь, на рынке, в обморок не упала.

Оторвать её от колхозниц удалось не сразу.

Бабушка надела старенькие очки, сдвинула платок на затылок и принялась искать взглядом нужный год и серию.

Её палец медленно скользил по серой газетной бумаге. Вдруг палец бабушки замер. Очки чуть съехали на кончик носа. Она перевела взгляд со стенда на облигации в своих руках, потом снова на щит.

— Валя… — её голос вдруг стал удивительно тонким, похожим на писк. — Валичка, глянь-ка… Это что ж такое?

«Серия 124853, выигрыши пали на все номера билетов серии…» А чуть правее, в графе сумм, жирно значилось: «25 000 ₽»

— Ба, тут два номера на одном листе, — шепнул я ей на самое ухо. — Двадцать три и двадцать четыре. Раз выигрыш на всю серию, значит… значит, на оба номера. Это же пятьдесят тысяч рублей.

Бабушка резко побледнела, со свистом вздохнула и схватилась свободной рукой за левую сторону груди.

— Ой, лихо мне… Сердце… — прошептала она. — Валя, веди меня отсюда. Домой веди. Не надо нам капусты. Нас же убьют, Валичка, расстреляют под забором за такие деньги…

Обняв бабу Лизу за плечи и пряча драгоценный лист обратно, я аккуратно стал выводить её с рынка, пока на нас не обратили внимания шнырявшие вокруг карманники и цыгане.

Дома бабушка сразу закрыла дверь на засов, чего в дневное время отродясь не делала, и устало опустилась на стул.

— Что случилось? — испуганно выдохнула мама, переводя взгляд с бледной бабушки на меня. — Валя? У вас деньги украли?

— Это от радости, — поспешил заверить я.

Выслушав новость, мама оторопела. Её лицо выражало не счастье, а крайнюю степень растерянности. Честная советская учительница, привыкшая жить на свои трудовые деньги, просто не знала, что делать с таким внезапным, оглушительным богатством.

— Пятьдесят тысяч… Господи, да за что же нам такое? — зашептала она, и на глазах у неё выступили слёзы. — Вдруг ошибка, Валичка? Вдруг вы не так посмотрели в таблице? Я сама схожу и всё ещё раз проверю.

— Без облигации иди. Я тебе на листке номера запишу, — не стал я её останавливать. — Там ещё один выигрыш был на пятьдесят рублей.

— Вот уж свалилось счастье, — пробормотала мама под нос, переобуваясь в уличные туфли.

Не успела она выйти за калитку, как во двор влетели радостные Мишка и Толик. Бабе Лизе сегодня было не до них. Перехватив пацанов, я повёл их к Борису.

— Борьке гитару подарили, и ещё он денег заработал. Вас в кино обещал сводить.

Сдав приятелей другу, намёками пояснил Борьке, что у нас дома происходит. Он всё понял правильно и обещал не только развлечь парней сегодня, но и покормить их в городе.

Вернулась мама примерно через полчаса. Лично убедилась в правильности номера выигрышной облигации и ещё больше загрузилась случившимся.

— Мама, нужно этот дом у твоих сестёр выкупать, — сразу предложил я. — Привыкли ведь уже здесь, на Калинина. Сколько можно мыкаться без своего угла?

— И то верно, — моментально поддержала бабушка, которая уже немного пришла в себя.

— Выкупить… — эхом отозвалась мама и тут же перешла на деловой тон. — Ладно. Давай так. Завтра у меня уроки до двух, потом педсовет. К трём часам буду дома как штык. Все вместе пойдём в сберкассу, а вечером я напишу письма Нюре и Шуре.

— Я из техникума прибегу в половине четвёртого, — подхватил я план. — Сразу переодеваюсь, берём бабушку, твой паспорт и двигаем в центральную сберкассу.

— Только пешком пойдём! — отрезала бабушка. — Никаких трамваев! Вечно шпана ошивается, карманы бритвами режут. Оглянуться не успеешь, как паспорт вместе с облигацией вынут. Пешком надёжнее. Тут ходу-то через четыре квартала, целее будем.

На том и порешили.

В понедельник в техникуме я никакой инициативы не проявлял, народ не гонял и вообще ни во что особо не вмешивался. Все мои мысли были о другом — о походе в сберкассу. Да и каких-то особых организаторских способностей от меня в этот день не требовалось.

Грузили шкафы, столы и стулья в одном месте на машину, разгружали в другом. Единственное, что я сделал, — расставил народ по группам. Третья группа грузит под присмотром Ильи Петровича, вторая встречает мебель на Мира, а наша, первая, состоящая из более сильных и крепких ребят, разносит её по кабинетам.

Ушлый Илья Петрович хотел нас часов до пяти вечера продержать, намекая на ударный труд и прочее.

— До пяти будете оставлять старшие курсы, а не этих тринадцатилетних пацанов, — отрезал я.

Он начал втирать про мою комсомольскую сознательность, про грузовик, который должен восемь часов отработать, но я зычно крикнул народу:

— Рабочий день закончен!

И все кинулись врассыпную, проигнорировав призывы завхоза. Вот и наглядная разница между нашим авторитетом. Почему-то меня все слушают без вопросов, а на него плюют.

Между прочим, насчёт водителя грузовика Илья Петрович был не прав. Мне Борька подробно рассказал, как у них всё считается. Да, водитель обязан отработать восемь часов, но это включает подготовку машины к выезду, заправку и прочее. Так что этот шофёр сейчас с полчасика покурит, поедет на автобазу — и его рабочий день закончен.

Я же спешил домой по понятной причине: не хотелось, чтобы мама и бабушка ещё больше волновались.

Тяжёлая дубовая дверь Центральной сберкассы № 61 на улице Сталина уже одним своим видом намекала на солидность и надёжность этого учреждения. Высокие потолки были украшены богатой сталинской лепниной, в помещении стоял гул человеческих голосов. Вечер понедельника, и у окошек выстроились очереди.

Уставшую от прогулки бабу Лизу мне удалось пристроить на скамью, а мы с мамой пошли занимать очередь.

— Нам к старшему контролёру, — подтолкнул я маму к среднему окну, где стояло всего три человека.

Контролёр — суровая женщина средних лет с чёрными сатиновыми нарукавниками — принимала документы быстро и профессионально.

Когда подошла наша очередь, мама дрожащими пальцами опустила в деревянный лоток под стеклом свой паспорт и две облигации займа 1951 года. Одну — на пятьдесят рублей, вторую — двухсотрублёвую, выигравшую пятьдесят тысяч.

— Товарищ контролёр… нам бы проверить. Четвёртый тираж, сентябрьский, — извиняющимся тоном произнесла мама.

Женщина за стеклом недовольно скривилась. Наверное, мелкие выигрыши могли выдавать другие контролёры, не беспокоя старшего сотрудника. Быстро метнув взгляд по своим коллегам, она поняла, что там очереди на порядок длиннее, и милостиво забрала из лотка облигации и паспорт.

— Пятьдесят рублей, — небрежно бросила она и начала сверять двухсотрублёвую облигацию.

Наблюдать за ней со стороны было интересно. Вот её палец движется по ведомости, строчка за строчкой, и вдруг останавливается. Женщина медленно поднимает голову. Глаза у неё стали круглыми от удивления.

Думаю, подобные выигрыши действительно были не самым частым явлением.

Она прижала облигацию ладонью к столу, испуганно мазнула взглядом по лицам людей, стоявших в очереди за нашей спиной, и подалась вперёд, к самому переговорному отверстию в стекле.

— Гражданка… — выдавила она. — Стойте здесь и с места не сходите, слышите меня? Никуда не уходить!

С этими словами она с грохотом задвинула изнутри фанерную шторку окошка. Из очереди сзади донёсся недовольный ропот:

— Чего там застряли?

— Товарищи, можно быстрее?

Наверняка женщина начала сверять номера по «чёрным спискам». И я испытал несколько довольно тревожных минут. Наконец фанерная заслонка поднялась. Но за окном стояла уже не контролёр, а солидный мужчина в строгом сером костюме. Не иначе, сам заведующий сберкассой.

— Гражданка Жерикова Нина Матвеевна? — строго спросил он, глядя в мамин паспорт.

— Да, это я… — едва слышно ответила мама.

— Пройдёмте со мной в кабинет, товарищ Жерикова, — заведующий указал рукой на обитую коричневым дерматином дверь в конце зала.

Мне удалось увязаться следом. Усадив маму на стул, мужчина сам сел за стол и через сильную лупу внимательно изучил водяные знаки на облигации.

— Что ж, товарищ Жерикова, — удовлетворённо хмыкнул он. — Всё сходится. Серия чистая, в списках утерянных облигаций не значится. Поздравляю вас! По двадцать пять тысяч на каждый номер этого листа. Ровно пятьдесят тысяч рублей!

Мама промокнула лоб платком.

— Но вы должны понимать порядок, — строго добавил заведующий, убирая облигацию в плотный конверт. — Наличными мы такие деньги в кассе не держим, да и не выдаём сразу. Облигацию мы изымаем и отправляем специальной почтой на экспертизу. Нужно подтвердить её подлинность и убедиться, что номера не были подделаны. Это займёт три-четыре недели.

Он быстро застрочил перьевой ручкой по официальному бланку, прихлопнул его гербовой печатью и протянул маме.

— Вот вам квитанция о приёме облигации на экспертизу. Храните как зеницу ока. Как только придёт подтверждение, мы известим вас по адресу на улице Калинина. Придёте к нам, и мы откроем на ваше имя сберегательный счёт. На все пятьдесят тысяч. Согласны?

— Да… да, конечно. Спасибо вам, — мама бережно взяла квитанцию.

— А другая облигация? Там было пятьдесят рублей, — напомнил я.

В этой суете про неё и позабыли.

— Ах да, — спохватился заведующий.

Он достал из сейфа купюру в пятьдесят рублей и передал её маме.

Когда мы вышли обратно на улицу, я испытал облегчение. Денег в кармане особо не прибавилось, зато на руках была законная государственная бумага. Нужно будет порадовать Бориса: проблем не возникло.

Проверка облигации ещё продолжалась, а мама уже писала письма двоюродным сёстрам. Мол, не желают ли они продать дом? Когда мы только приехали в Краснодар, я со слов бабушки был уверен, что жильё принадлежит её племянницам — маминым кузинам.

И лишь недавно, когда прописывали Беловых и участковый милиционер листал домовую книгу, я разглядел один момент. Законным владельцем дома на Калинина до сих пор числился дед Вова Иванов — отец этих самых сестёр. Сам дед давно уехал и проживал сейчас в совхозе под Гаграми*. Там он, как совхозный рабочий, и был прописан по паспорту.

Вот этот момент меня удивил, и я уточнил у мамы. Оказывается, деду Вове вовсе не требовалась прописка именно в его собственном доме в Краснодаре, чтобы оставаться его законным владельцем. Право собственности на дом не зависело от того, стоит ли у тебя в паспорте штамп с этим адресом.

Сёстры же здесь официально тоже не прописаны. Да и право на сам дом пока оставалось за дедом. Если он умрёт, им ещё придётся оформлять наследство и доказывать родство, если с документами возникнут проблемы.

Потому продажа дома должна была родственниц заинтересовать. Главное — чтобы они поскорее тряхнули деда в своих Гаграх, и тот прислал им нотариальную доверенность на продажу. А мы заплатим честно. Не чужим ведь дом достанется — своим. Всегда смогут приехать из Абхазии и остановиться у нас, если что-нибудь в Краснодаре понадобится.

В общем, комбинация вырисовывалась красивая. Дело оставалось за малым — дождаться ответов и зачисления денег маме на сберкнижку.

Однако у нас с Борисом имелась крупная сумма наличных, которая требовала надёжного укрытия прямо сейчас. Тянуть с сокрытием денег больше не стоило. Под предлогом того, что пока нет дождей, нужно начать рыть помойную яму, я занялся этим на следующий же вечер. Боря, приходя с работы, подключался ко мне. Рыли мы не особо рьяно, рассчитывая копаться дня три.

Две стеклянные банки, доставшиеся от Рябого, были идеальны для хранения денег под землёй в течение трёх лет, но им требовалась герметичность. Я бы ещё сыпанул немного пенициллина, чтобы убить возможные грибки, но основная проблема была с крышками. Наверное, можно было что-нибудь отыскать, но время поджимало. Скоро приедет Павел в отпуск, и мы уже не сможем так свободно проворачивать свои дела.

Поэтому под предлогом подготовки санитарных бюллетеней я прогулялся в родную аптеку. Попутно выпросил пергамент. Нарезав из него квадраты, сложил по три слоя и обмотал ими горлышки банок, закрепив всё шёлковой нитью. Естественно, от проникновения воздуха и влаги такая прокладка пока не спасала.

Поэтому мы с Борисом растопили в жестяной банке свечной парафин. Затем, перевернув банки вверх дном, по очереди окунали горлышки в жидкий парафин. Дожидались остывания и повторяли процедуру.

Получилось вполне надёжно. Однако меня смущало, что для всяких грызунов парафин может оказаться недостаточной защитой. Поэтому мы обернули наши банки ещё и жестью, потратив на её покупку сорок рублей. И вот в таком виде банки можно было закапывать.

Борис оставил себе пять тысяч «на мелкие расходы», я обещал их припрятать на чердаке. Себе, как и планировал, забрал двадцать тысяч и «хоронить» их не стал. Если кто-то из милиции или МГБ полезет проверять наш чердак досконально, деньги станут меньшей из моих проблем. Там у меня ТТ припрятан, патроны к нему и папка с чужими паспортами.

Банки же мы успешно закопали на глубину около метра, прикрыв всё свежей землёй из будущей помойной ямы. Со стороны место выглядело незаметно. Да и кто бы туда полез? Анна Ивановна уставала на своей работе, вкалывая почти по две ставки. Мама у меня вечно в школе, а бабушку огород интересовал только пока на нём что-нибудь росло.

Боря, конечно, не удержался и выдал своей маме пятьсот рублей. Якобы за какие-то переработки. Отследить, сколько реально сын работает, из-за своей загруженности Анна Ивановна не могла, и мы решили, что такой небольшой взнос в их семейный бюджет вполне возможен.

Я очень боялся, что баба Лиза не утерпит и похвастается перед соседками. Пришлось припугнуть её, напомнив судьбу Рыбаковых. Мало ли кто надумает написать на нас донос.

— Ба, никому, ни слова, ни полслова, — настаивал я.

Мама тоже сделала бабушке внушение, и я немного успокоился. Хватит с меня переживаний. Пора сосредоточиться на делах в техникуме. Нам уже вывесили список предметов для изучения.

Школьный блок: алгебра, геометрия, тригонометрия, физика, химия (школьная неорганика), русская литература, география, история СССР.

Спецблок: введение в аналитическую химию, основы качественного анализа, качественный капельный анализ (лабораторные), черчение.

Плюс, конечно, физподготовка, иностранный язык и военная подготовка.

Из колхоза стали возвращаться учащиеся других специальностей. Открыли столовую, и вкусные борщи нам перестали возить. Зато мы теперь пинали балду почти все шесть часов. У завхоза закончилась работа для такого числа бездельников.

И тридцатого сентября начались занятия.

В коридорах стало многолюдно и шумно. Один наш курс выделялся своим спокойствием. А чего нам бегать и суетиться? Выборы в группах мы провели. В новом корпусе уже освоились, знали все ходы и выходы, потому не толкались и быстро находили нужные аудитории. Вернее, мы и без номеров помнили, куда разносили мебель и где какой кабинет.

Секретарь комсомольской организации техникума вернулся третьего октября и сразу собрал всех комсоргов курсов. Поставил ожидаемые задачи: вовлечь в комсомол как можно больше молодёжи. Меня это не так сильно касалось. Согласно уставу, членами ВЛКСМ становились с четырнадцати лет. У меня с десяток человек только-только преодолели этот возрастной рубеж.

Поговорили, обсудили всякое такое, типа художественной самодеятельности и выступлений где-то там на краевом уровне седьмого ноября. Сдали собранные с учащихся членские взносы, получили напутственный пинок и помчались к своим курсам.

Поскольку собрание комсоргов проходило в кабинете секретаря ВЛКСМ, я оказался не на том этаже, где располагалась «Аналитическая химия». Иду себе спокойно к лестнице, начинаю спускаться — и вдруг чуть ли не лоб в лоб сталкиваюсь с Ленькой Радченко!

Вот уж сюрприз.

Напугал я его сильно. Он почему-то решил, что я здесь из-за его старых дел, связанных с арестом отца.

— Лёнь, да учусь я в техникуме, учусь, — постарался я успокоить приятеля.

— Ты же медалист, — недоверчиво возразил он.

— Лёня, у меня своя сложная схема обучения, которую я тебе не буду рассказывать. Поверь, это мой сознательный и выгодный для меня выбор.

— Ну, если так… — продолжал недоумевать Радченко.

— Сам-то как? На какой специальности? — перешёл я к вопросам.

Понятное дело, что на стратегические специальности вроде нефтяной и газовой промышленности Лёньку бы из-за отца не взяли, но в техникуме хватало и вполне «бытовых» направлений.

— Масложировая промышленность, — ответил мой бывший комсорг.

— Нормальная, перспективная специальность, — подбодрил я Лёньку. — Ты бы зашёл ко мне в гости домой. Поговорили бы об этих перспективах.

Моё приглашение вызвало у него ещё большее удивление.

— Лёнь, серьёзно, приходи. Лучше, конечно, в воскресенье. Но я в любой день буду рад тебя увидеть.

— Хадыжа, ты же знаешь… — начал он.

— Это я знаю, а не соседи на моей улице, — перебил я его. — Мало ли какой пацан ко мне в гости зашёл. Давай прямо сегодня пойдём ко мне?

— Нет, сегодня не стоит. Лучше завтра. Я маму предупрежу, что задержусь немного, — ответил Лёнька с присущей ему осторожностью.

На этом мы распрощались.

Я всё же попаданец. Если не могу кардинально изменить судьбу страны, то хотя бы повлиять на судьбу отдельных людей у меня есть возможность. И идеи, как это сделать, тоже имеются. Первый мой, так сказать, «подопытный» — Борис — уже вовсю оправдывает вложения в него.

Борьке я заранее о визите Радченко говорить не стал. Тот действительно пришёл в гости на следующий день, чем вызвал бурный восторг у Белова. Два отщепенца из нашего класса чувствовали некое родство душ. Обоим пришлось прилюдно отречься от отцов и вынести на своих плечах немалое давление со стороны окружающих.

Обосновались мы втроём во времянке. Там Боря держал гитару и играл на ней, чтобы не беспокоить ни свою маму, ни мою бабушку, когда те днём ложились спать.

При виде гитары Лёнька не смог скрыть радостных эмоций. Мы спели несколько песен, даже ту, что сочинили для Дубинки. Выпили литра три чая с пирожками и наконец перешли к основному делу.

Я достал тетрадь, специально для этого подготовленную.

— Лёня, не обижайся, но ты сейчас в незавидном положении, и тебе его одной отличной учёбой просто так не выправить, — начал я издалека.

— Не так всё плохо, — постарался он меня заверить. — Технология жиров — перспективное направление.

— Верю я, верю. Но нужно не плыть по течению, а возглавить его.

Для человека, варившего в девяностых мыло и всякое такое на продажу, озвученный мною рецепт был элементарным.

— Лёня, на жировом отделении вас будут учить, как переводить ценное подсолнечное масло в мыло. Это же бред, маразм! Возьми обычное дешёвое сырьё — отходы нефтепереработки, например высшие спирты, — и обработай их сначала серной кислотой, потом щёлочью. Получится состав с хорошими моющими свойствами, который работает даже в холодной воде. Назови это «синтетическим моющим средством». Подскажи преподавателям эту тему. Выдай как курсовую работу или как там у вас это называется. Если вы получите первую партию жидкого моющего средства или порошка из нефтехимического сырья, сэкономив государству тонны пищевого масла, то… ты сам понимаешь, что это даст?

Леонид сидел ошеломлённый. То ли не верил мне до конца, то ли не понимал, зачем я даю ему этот рецепт просто так. Разве что Борис сообразил, к чему всё идёт, и влез с замечанием:

— Лёнь, у Вальки своих идей столько, что он ими со всеми делится. Сам всё утянуть не может.

— Не так немного, — покачал я головой. — Признаюсь честно: в будущем хочу иметь верных и надёжных друзей. Лёня, я покупаю твою дружбу.

— Было бы что покупать, — пробормотал он растерянно.

— Ты рецептик-то записывай. Как появится возможность, напишешь курсовую. Не только в лаборатории смешаешь, а ещё и документально всё зафиксируешь. Какие-то опыты можешь провести самостоятельно, конечно же, получив на это разрешение. Но на этом методе должна стоять твоя фамилия. Или одна из двух, что более вероятно. Не удивлюсь, если кто-нибудь из ваших преподавателей запишет себя в соавторы. Заранее смирись с этим и не возмущайся понапрасну.

Проводили мы Радченко на трамвай весьма озадаченного. Ничего, парень он сообразительный, да и мама еврейского происхождения ему чего-нибудь дельного посоветует.

Через день, как раз к своему дню рождения, приехал Павел! С мешком забайкальских гостинцев, пахнущих рыбой. Но и кедровые орехи в нём тоже были.

Баба Лиза готовилась к этому событию заранее. Очень ждала Павла и просто охрипла, пока пересказывала ему все наши новости. Она бы совсем голоса лишилась, но Павлу пришлось отлучиться для постановки на учёт в комендатуре, и там он неожиданно провёл часа три. Тоже с кем-то зацепился языком и долго общался.

После этого разговоры дома продолжились почти до полуночи. Меня брат мягко пожурил по поводу того, что я поступил в техникум. Хотел ему пояснить все расклады, но как-то не получилось: то мама, то бабушка рядом оказывались.

Идея с покупкой дома ему понравилась. Я добавил тему ремонта, на что Павел высказал сомнения. Это же нужны не только средства, но и стройматериалы, люди.

В воскресенье появились Толик и Мишка. Те сразу попали под обаяние брата. Он травил им всякие армейские байки, расхваливал службу, преподнося все трудности как испытание для настоящих мужчин. Я помалкивал.

Поселился Павел в той комнате, которая считалась моей. И вот тут впервые я стал ощущать раздражение.

Первые звоночки начались с того, что он бесцеремонно покопался в ящике комода, где у меня были сложены всякие комсомольские дела. Полистал списки моего курса, где я помечал, кому из ребят нужно выбить материальную помощь или ордер на зимнюю одежду, покритиковал: «Ты тут комсорг или нянька? Размазню развёл, у тебя люди о планах должны думать, а ты им сопли утираешь. Тьфу, никакой хватки». Чем вызвал у меня глубокое недоумение.

Потом меня стал подбешивать его покровительственный тон во всём. Оно, конечно, понятно: разница в возрасте у нас семь лет, и для Павла я всегда останусь младшим братом, которого он когда-то таскал на спине и защищал от шпаны. Мама и баба Лиза считались с моим мнением. Павел же на него плевал.

Но основной конфликт возник, когда дело коснулось Борьки. Друг похвастался — тоже дурак! — что ему подарили гитару. И Павел тут же выдал:

— О! Раз она тебе задаром досталась, передари её мне.

Вот с хрена ли?

Борис, естественно, растерялся. Гитару ему было жалко, но и отказать моему брату он считал неправильным.

— Ты знаешь, что у него отца арестовали по статье с конфискацией? — напомнил я Павлу известный уже факт. — Ты знаешь, что у его матери зимних ботинок нет? У Борьки самого две рубашки и никакой обуви на зиму. Но ему в армию скоро, потому переживёт. У них всё забрали, разве что мелочь из карманов не выгребли. Тебе не стыдно у пацана гитару забирать⁈

От такого «наезда» и Павел, и Борька оторопели.

Но брат попытался оправдаться:

— Он же в армию уходит.

— И что? Когда вернётся, гитара ему уже не нужна будет? Или у него деньги на новую появятся? Ты ему пришлёшь?

Павел ничего не ответил, психанул, закурил и выскочил за калитку.

Тоже, кстати, ещё одна тема конфликта. У нас дома не курили. Ни я, ни Борька, ни кто-то другой. Я, конечно, понимаю, что сейчас поголовно всё мужское население страны курит, но когда ты сидишь за обеденным столом и начинаешь дымить… Тем более при бабушке, у которой и без того проблемы со здоровьем. И вот как мне терпеть Павла почти месяц?

Уж не знаю, чем бы закончилось наше противостояние на тему «кто в доме хозяин», но брат стал куда-то уходить по вечерам. Я было подумал, что каких-нибудь друзей-сверстников нашёл, но он начал бриться после обеда и пользоваться одеколоном.

Бабушка отреагировала спокойно:

— Зазнобу, наверное, нашёл.

Да и я не сильно переживал на эту тему. Мало ли кто Павлу раньше глазки строил.

Одного я не учёл. Вспомните, кто на нашей улице любитель парней с погонами?

У соседки Люси хватка была поистине бульдожья. Захомутала она нашего Павла моментально. Тут сказалось ещё и то, что у себя в гарнизоне он невесту, скорее всего, не нашёл бы. А… хм… жениться ему явно хотелось. А тут такая молодая, озорная девушка — да ещё и восемнадцать недавно исполнилось.

Прошлой осенью я бы и не дал ей этот возраст, но за зиму и лето Люся заметно расцвела. Замуж она была готова хоть сейчас, хоть бегом. И жених подвернулся словно на заказ: молодой, военный, при форме.

— Подали заявление. Через пять дней распишемся, — огорошил нас Павел.

— Это как же? — изумилась мама. — Тридцать дней ждать положено.

— Не для тех, кто уезжает к отдалённому месту службы, — парировал брат.

И дальше семейство принялось обсуждать, как из моей комнаты вынести диван, затащить его обратно в большую, один из комодов снова отправить на чердак и так далее.

Я эти обсуждения пресёк:

— Проще оставить всё как есть. Поживу две недели во времянке. Ничего мне не сделается.

Меня все эти приготовления к спешной свадьбе не коснулись. Других дел хватало в техникуме. Да и погуляли скромно. Причём у нас дома, а не у родителей невесты. Просто посидели, хорошо покушали, выпили вина. На невесте было скромное белое платье в мелкий голубой цветочек, брат был и в форме хорош.

Мама Люси, теперь уже тёща Павла, показалась мне настоящей эдакой «интеллигенцией», зато её папа был простым, как валенок. Явно станичный мужик. И говор у него был характерный.

— Павло, ежели моя коза взбрыкнёт, ты ей ремнём по заднице добавь воспитания, шо я не успев, — напутствовал он зятя после посиделок.

И ведь был прав: «коза» что-то попыталась изобразить уже на второй день после свадьбы. Мол, не королевское это дело — картошку чистить да бабе Лизе помогать. Я эту сцену не застал, слышал уже в пересказе соседки Дарьи Кузьминичны. Ей тоже было интересно, как молодая жена себя ведёт, и от забора она не отлипала. Батька Люси пришёл с ремнём, как только слухи по улице разошлись.

— Звиняй, Павло. Я ж с войны сорок шестом вернулся, — винился он. — Мать её разбаловала. Они здесь при немцах жили. Тёщу у рынка схватили и в душегубку**, а Светка с малой сбежали, так она над ней всё тряслась.

В целом у нас дома стало слишком суетно. Правильно я поступил, что во времянку перебрался. Там можно было спокойно разобраться с заданиями и обдумать свои, Василия и Борькины планы.

*При Сталине паспортная система была запутанной (у колхозников паспортов не было вообще, у жителей совхозов они были, но правила отличались от городских). В 1974 году вышло новое «Положение о паспортной системе в СССР». По нему паспорта выдали абсолютно всем гражданам (включая колхозников, не будем спорить на эту тему. Кое-кто просто ленился и не хотел лишней суеты с получением паспорта). Правила прописки стали жёсткими и едиными для всей страны.

В сталинском указе 1948 года акцент делался на то, чтобы люди строились сами, и владеть домом в одном городе, а жить в другом — не запрещалось. Но в 1964 году был принят новый Гражданский кодекс РСФСР. Он ввёл жёсткое правило: одна советская семья имеет право иметь в личной собственности только один жилой дом (или его часть).

Если в 1980-е годы условный дед Вова уезжал жить в Гагры и покупал (или строил) там себе жилье, государство обязывало его продать или подарить свой краснодарский дом в течение одного года. Советский суд мог принудительно изъять дом, если собственник в нем не жил, не был прописан и имел другое жильё. Органы расценивали это как спекуляцию и использование личной собственности для наживы.

** Именно в Краснодаре нацисты впервые масштабно применили «газвагены» — те самые душегубки.

Как это происходило: Большие крытые грузовики (газвагены) курсировали по городу. Внутрь кузова пускали выхлопные газы. Пока машина ехала от центра к окраинам, к противотанковым рвам в районе Первомайской рощи, люди внутри погибали от удушья. Сначала машины появлялись по пятницам, но к январю 1943 года, перед отступлением немцев, они ездили по Краснодару ежедневно. Жертвами стали более 11 тысяч мирных жителей

На учёбе пока ничего глобального не происходило. Разве что я снова выбился в лучшие ученики. Но здесь всё было предсказуемо. У меня десять классов, а не семь, как у большинства однокурсников. Добавьте к ним опыт прошлой жизни — и вы тоже зададитесь вопросом: что я забыл в техникуме?

Кроме того, работа фасовщиком в аптеке дала мне хороший глазомер и привычку к точным движениям, что для лабораторных работ оказалось очень кстати.

У нас начался предмет «Качественный анализ», где все эти навыки очень пригодились. Опишу вам, чтобы было понятно, что такое лабораторные весы в 1952 году. Это огромный, точнейший прибор в деревянном застеклённом шкафу, на который нельзя даже дышать, чтобы стрелка не дрожала.

Мне работать с ними труда не доставляло, а народ в группе только что не выл вслух. А ведь «Качественный анализ» был у нас одним из основных предметов на первом курсе. На нём мы учились разделять катионы и анионы, работали с сероводородом, отчего в коридорах стоял жуткий запах тухлых яиц, проводили капельные реакции.

В моём детстве разделять катионы и анионы умело полстраны. Тогда начался повальный бум «активированной воды», которой народ пытался лечиться от всего на свете.

В научно-популярных журналах и самодельных брошюрах появлялись схемы нехитрых приборов, и люди массово собирали их. При пропускании постоянного тока через воду происходил электролиз: у катода выделялся водород, у анода — кислород, а свойства получавшейся воды зависели от электродов, состава исходной воды и режима электролиза. Получившуюся у катода воду называли «живой», а у анода — «мёртвой».

Народ пил её литрами, надеясь вылечить рак, язву, диабет и гипертонию. По сравнению с тем, как «лечил» Аллан Чумак, заряжая чем-то там воду через экраны телевизоров, пользы от «активированной воды» было всё же больше. По крайней мере анолит «мёртвая вода» точно обладает бактерицидным, противовирусным и противогрибковым действием. А промывание католитом ускоряет заживление ран, ожогов и пролежней.

Эффекты такой воды вполне объяснимы химическими процессами, и от этого она не превращалась в универсальное лекарство. В девяностые же людям хотелось верить именно в последнее.

Помню, одна моя одноклассница лечила активированной водой прыщи на лице — и, по её словам, вполне успешно. Уж не помню, в какой последовательности она ими лицо промывала, но результат был, так сказать на лицо.

Между прочим, ничего о лечебных свойствах «живой» и «мёртвой» воды нам на занятиях не рассказывали. После я ещё поковырялся в учебниках и научных журналах в библиотеке и ничего похожего не нашёл.

Хм… А ведь вполне годная тема, чтобы проявить себя. Может, попробовать заняться ею в техникуме, а позже, когда поступлю в институт, развить направление серьёзнее?

Тут ведь просто так рефератом не отделаешься. Нужны исследования, эксперименты, медицинская база. Радченко мог бы мне с этим помочь, но позже. Пока Сталин не умрёт, к медикам, да ещё с какими-то новыми методами лечения, лучше не соваться.

Как раз на «Качественном анализе» произошёл интересный случай, потрясший весь техникум. Возможно, для кого-то это стало сюрпризом, но я готовил эту постановку ещё с середины сентября. И касалась она Васьки Татаринова.

Ну, вы помните, что мне нужно было заманить его в ряды комсомола, при этом он у себя в районе не должен был потерять авторитет. Быть комсомольцем для такого пацана вроде как западло. Поэтому действовать пришлось тонко и деликатно.

Опять же, привет из моих девяностых, когда в гаражах кооператоры обновляли блестящие детали машин или делали так называемый «тюнинг», когда всё у автомобиля блестит, а из здоровенных колонок орёт «Владимирский централ».

Так вот, никакой гальваники, понятное дело, у нас не было. Кто не в курсе, кратко поясню. Обычно, чтобы покрыть железную деталь блестящим слоем никеля, нужна гальваническая ванна, раствор соли никеля и электрический ток. Процесс долгий, вонючий и опасный. Мы же в гаражах делали бестоковое никелирование.

Для этого фокуса нам с Татариновым нужны были всего три вещи, которые я потихоньку натаскал из аптеки ещё раньше, когда думал, чем бы себя проявить. Мне потребовались соль никеля, гипофосфит натрия и лимонная кислота для поддержания нужной среды. Обычные копеечные реактивы.

Не в курсе, когда эта технология появится в СССР, может кто-то уже использовал, поэтому для себя я её не оставил, а предложил Ваське, признавшись, что мне это всё «мелко», а ему зайдёт идеально.

Васька, конечно, не врубился, зачем ему это надо. Пришлось ехать на его родную Дубинку и устраивать в сарае мини-лабораторию, строго наказав Татаринову говорить, что это его собственная придумка. К тому же местная шантрапа не сообразит, откуда он так точно знает, какие реактивы требуются.

Сначала мы варили в консервных банках и покрывали зеркальным слоем никеля старые бляхи от ремней, какие только смогли собрать. Потом пошли рукоятки финок и кастеты.

Когда дубинская шпана это увидела, авторитет Басурмана на районе вырос до небес. Любому стало ясно, что Васька в своём техникуме не штаны протирает, а изучает реально полезную для пацанов вещь.

И вот спустя некоторое время мы перешли ко второй части плана.

Началась обычная лабораторная по «Качественному анализу». Преподавал её у нас Эдуард Карлович — химик старой школы, мужик строгий, старой дореволюционной закалки. За немытую пробирку мог с потрохами сожрать.

Задание было простейшее: очистить ржавые гвозди от коррозии и покрыть их защитным составом. Студенты уныло шоркали железки наждачкой.

Васька привычно изобразил на лице выражение: «А чё такова?», достал из кармана заготовленный пузырёк с раствором и плеснул его в пробирку. Туда же отправился ржавый гвоздь. Далее Татаринов зажёг спиртовку и лениво принялся подогревать стекляшку. Через несколько минут Васька извлёк пинцетом гвоздь наружу.

Железка сияла как у кота яйца.

Идеальное зеркальное покрытие моментально привлекло внимание группы. Эдуард Карлович, почуяв неладное, повернулся, собираясь призвать учащихся к порядку, и обомлел.

— Татаринов! Что это⁈ — Он перехватил пинцет и принялся разглядывать необычный гвоздь.

— Очистил от ржавчины, — Васька пожал плечами под дружный смех группы.

— Как? — разом охрипшим голосом уточнил преподаватель, поправляя очки.

Я с соседнего стола незаметно покрутил Ваське пальцем у виска: мол, держи марку уличного самородка.

— Просто это… взял зелёную соль из банки, смешал с белым порошком, ну, гипофосфитом вашим. И лимонной кислоты сыпанул. Нагрел — оно само заблестело. У нас на Дубинке мы так бляхи на ремнях делаем, чтоб блестели.

Эдуард Карлович перестал обращать внимание на смех и гомон группы. Вытащив из кармана халата блокнот, он начал что-то быстро записывать, бормоча себе под нос:

— Бестоковое осаждение… Гипофосфит как восстановитель… В кислой среде… Откуда же ты это взял, парень? — вернулся он к Василию.

В аудитории стало тихо, ответ на этот вопрос заинтересовал многих.

— Так я что зря в техникум пошёл? Меня эта химия всегда интересовала. В сарае пробовал всякое, пока мать не погнала учится правильно всё делать.

Буквально через час об этом шумел весь техникум. Директор лично пришёл посмотреть на Васькин гвоздь. Преподаватели переглядывались, учащиеся толпились вокруг кабинета, обсуждая небывалое событие.

Мой план сработал идеально. Васька утер нос своим методом всем, кто считал его обычной дубинской шпаной. Теперь оставалось сделать следующий шаг — оформить это как рационализаторское предложение и дать Татаринову войти в комсомол настоящим триумфатором.

И если с членством ВЛКСМ вопросов не возникло — у меня это и так в плане стояло, — то насчёт остального пришлось побороться. Но я сражался как лев! Не дал никому из преподавателей присвоить этот метод себе.

Препоны начались тем же вечером. Стоило Ваське выйти за порог, как Эдуард Карлович вместе с заведующим отделением вызвали меня в преподавательскую. Начали они издалека: мол, Татаринов парень, конечно, самобытный, но «политически незрелый», да и теории не знает.

Наконец они сказали прямо:

— Валентин, ты же комсорг, должен понимать — студент-первокурсник не может сам совершить такое. Это бросает тень на авторитет нашей предметной комиссии. Давай оформим заявку так, будто это было совместное исследование под нашим чутким руководством. Подправим формулы, впишем наши фамилии первыми, а Татаринову выпишем благодарность по техникуму и пятьдесят рублей премии.

Ага, щас, разбежался!

Знаю я таких «соавторов» и любителей отжать чужое открытие. В сталинские времена, конечно, за «неправильные» слова можно было быстро уехать валить лес, но эти правила игры я знал хорошо.

Намеренно включив дурака, вежливо, но твёрдо напомнил им про директивы партии о «выдвижении молодых талантов из рабочей среды». Если мы подадим рацпредложение от имени простого пацана с Дубинки, это будет идеальный рапорт для крайкома партии о том, как техникум кует кадры из самого пролетариата. А если там всплывут фамилии почтенных преподавателей, райком решит, что администрация просто прикрывается учащимся. Уболтал, в общем. Физиономии остались недовольные, но я так уверенно повторил несколько раз слово «райком», что возражать больше не стали.

Потом пришлось повоевать с Первым отделом. Там сидел хмурый капитан МГБ, который сразу стал задавать неприятные вопросы: откуда секретный рецепт? Не пахнет ли тут вредительством? Пришлось нам с Васькой три часа доказывать, что гипофосфит он выменял на рынке у какого-то глухонемого старьевщика, а лимонную кислоту мать брала для пирогов. Тоже всё прокатило. Как-никак, техникум химико-технологический. Ожидаемо, что здесь занимаются химией и некоторые открытия в этой области не исключены.

Зато когда через неделю на общекурсовом собрании Ваське торжественно вручали свидетельство рационализатора, его лицо надо было видеть. Он стоял на сцене, багровый от смущения, а вся группа победно свистела.

Отпуск у Павла, наконец, закончился и он увёз молодую жену в Забайкалье. Пятьдесят тысяч маме на сберкнижку перечислили (Люся об этом не в курсе), двоюродные сёстры прислали письма с согласием на продажу дома. И если тётя Нюся обозначила цену за дом в тридцать пять тысяч, то тётя Шура захотела шестьдесят пять!

В любом случае обе приедут к нам после ноябрьских праздников. Снова мне во времянку переселяться.

Придя в аптеку с очередным санитарным бюллетенем, у заведующей аптекой я мимоходом спросил, почём дома в нашем районе?

— Третий от аптеки дом, слышала, за тридцать семь продают, — сразу выдала она ответ.

Причём эта мудрая женщина не стала спрашивать, зачем мне это нужно знать. Собственно, примерно на сорок тысяч я и рассчитывал и к такой сумме маму подводил. Ладно, поторгуемся с тётками.

С ВЛКСМ и Васькой мы вопрос успешно закрыли, но тут на горизонте замаячило новое партийное задание. В начале октября по линии Горкома объявили городской смотр-конкурс художественной самодеятельности среди средних специальных учебных заведений Краснодара. Начальству требовалось показать к седьмому ноября, что советская молодёжь не только у станков и в лабораториях пашет, но и культурно растёт.

Наш секретарь комсомольской организации техникума на бюро рвал и метал.

Ничего достойного для выступления на таком уровне учащиеся до сих пор не предоставили. Инструкции ему прислали конкретные: хор девочек, исполняющих песни из «Кубанских казаков», или очередные «акробатические этюды» не подойдут. Дата приближалась.

Он просмотрел все выступления по техникуму и отчего-то остался недоволен. На мой взгляд, Гриша, зачитавший от нашего курса стихотворение «Жди меня, и я вернусь», выглядел вполне неплохо, как и остальные самодеятельные артисты.

Не получив никаких нормальных предложений от комсоргов, секретарь отправился на собрания курсов.

— Нам нужен номер такой, чтоб в Крайкоме ахнули! — взывал он к учащимся «Аналитической химии». — Ребята, может, есть у кого знакомые таланты? Привлечём, как шефскую помощь.

На слове «таланты» Василий встрепенулся и оглянулся на меня, явно вспомнив Борьку.

В ответ я пожал плечами. О выступлении седьмого ноября я до сих пор вообще не думал. С другой стороны, почему бы и нет? Песен из будущего я знаю много. Мне, как приличному попаданцу, давно пора было распевать Высоцкого и прочих, а я за все эти годы, считай, никак себя ещё не проявил. Да и Борьке очередной плюс не помешает.

В общем, я кивнул Татаринову в ответ, и тот поднял руку, привлекая внимание комсомольского секретаря техникума.

— Есть, короче, один пацан, — начал Васька. — Он сам песни сочиняет. Наверное, это годится. Сам сочинил, сам спел.

— Ты уверен, что текст подойдёт по смыслу к такому мероприятию? — вполне резонно усомнился секретарь.

— Да я не гоню! Сам видел, как он — раз! — и написал. Ему только сказали, что надо, — и готово! — эмоционально заверил Татаринов, чем вызвал ещё больший скептицизм со стороны вожака комсомольцев техникума.

Пришлось мне подниматься со своего места и добавлять, что товарища Белова я лично знаю, лично за ним прослежу, а текст песни завтра будет у секретаря.

— Лучше бы и исполнителя, — попросил он.

— Исполнитель днём на работе, но я вам напою, не переживайте.

На этом собрание завершилось, и мы разошлись кто куда. Меня, правда, остановили одногруппники, уточняя, что там за знакомый самородок и откуда он знаком с Татариновым. Отговорился общими фразами и поспешил сбежать. Мне ещё нужно было выбрать песню, где я хотя бы немного помню текст, и «обрадовать» Борьку, что он у нас снова автор и композитор.

К приходу Бориса с работы я уже сделал выбор и сообщил ему, что вечер будет насыщенным. Насчёт сочинительства друг возражать не стал, зато по поводу выступления высказал вполне резонные сомнения и предложил, чтобы он играл на гитаре, а мы с Василием спели. Один раз у нас уже неплохо получилось.

Куда деваться, пришлось соглашаться. Мало того, он напомнил, что в первых числах ноября ему принесут повестку, а какого числа отправят в армию, неизвестно. Поэтому нужно иметь в виду запасной вариант с тем, кто будет играть на гитаре.

— И где я такого найду? — развёл я руками.

— Завтра Лёньку приглашай на репетицию. Он, наверное, с вами и спеть сможет, и на гитаре сыграть. Может, меня только как автора указать, а пусть изначально Лёнька играет? — выдвинул он другое предложение.

— Тебя тоже выводим в люди, если по датам всё сложится, — не согласился я. И продолжил прикидывать: — Лёньку после шести вечера приглашу, а сам до этого времени постараюсь ему гитару найти. Если не получится — тогда в воскресенье с утра.

Дальше уже не отвлекались от дела. Я напел Борису песню «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз». Единственное, совершенно не помнил первого куплета и начал со второго.

Я там, где ребята толковые,

Я там, где плакаты «Вперед!»,

Где песни рабочие новые

Страна трудовая поет.

припев

Заботится сердце, сердце волнуется,

Почтовый пакуется груз…

Мой адрес не дом и не улица,

Мой адрес — Советский Союз!

У Борьки от удивления даже рот приоткрылся. Он перестроил гитару, попробовал спеть. Получилось. После он задумчиво покрутил карандаш и стал дописывать текст:*

Мы верим в товарищей рядом,

Нам труд не в тягость, а в честь,

И если нам выпадет надо —

Мы сделаем всё, что есть.

Где строятся новые здания,

Где город встречает рассвет,

Где в каждом простом начинании

Для будущей жизни ответ.

Попели вдвоём — думаю, и с Василием неплохо выйдет.

Дальше я переписал текст уже ручкой в трёх экземплярах. Один отдал секретарю комсомольской организации, второй оставил исполнителям, а с третьим отправился к директору техникума, решив, что, опоздав на алгебру, я немного потеряю.

Максим Сергеевич при моём появлении сразу прищурился с подозрением. Изучил он меня уже неплохо и предположил, что ему придётся в чём-то двигаться. Пока, правда, не знал в чём именно, но уже заранее этого не хотел. Поспорили с ним минут десять. Он взывал к моей комсомольской сознательности, я — к его партийной совести.

И ведь просил-то всего ничего. Мне нужно, чтобы от имени техникума Белову выдали документ. Заметьте: даже не благодарность, а просто констатацию факта, что слова и мелодию написал Белов Борис Владимирович. И всё! Ну и печать, конечно, и подпись директора. Именно на этом пункте мы друг на друга и раскричались.

Как говорил в таких случаях Остап Бендер: «Победила молодость».

На следующей перемене я зашёл и получил два отпечатанных на машинке экземпляра нужного мне документа. К секретарю комсомольской организации сбегал буквально на минутку. Сообщил, что песня готова и текст с директором согласован, помахал перед его носом бумагами с печатями и отдал тот листок, который был написан от руки.

Немного недовольства высказал Василий: петь он, видите ли, на сцене не хочет! Но я пообещал его до конца года ни к каким комсомольским делам не привлекать, и Басурман сдался. Заодно взял у меня двадцать рублей и пообещал, что придёт вечером ко мне домой с гитарой. У кого он её купит, я не интересовался — главное, что самому на эту тему переживать не придётся.

Бабушка, узнав, что у меня будет репетиция, категорически потребовала устроить её в большой комнате. А то, мол, во времянке не та акустика и тесно. Думаю, ей просто хотелось вспомнить прошлые времена, когда её сын Валентин, мой дядя, так же собирал вечерами приятелей и они пели песни.

Естественно, потом бабушка накормила нас от души, всучив каждому из парней с собой по паре пирожков с капустой. Мы с Борькой проводили их до трамвая. Васька сказал, что проследит, чтобы «очкарик без проблем до дома добрался». Лёня жил теперь на Покровке, почти у самой окраины, ближе к Карасунам, а возвращался вечером с гитарой может стать проблемой, потому Татаринов решил его сопроводить. Им было почти по пути.

Утро воскресенья, второго ноября, началось со стука в калитку. Для дома, где ещё свежа была память о ночном обыске и аресте соседей, этот звук был весьма волнительным. Вернее, я сам стука не слышал, но бабушка всполошилась и запричитала, а я поспешил первым выйти навстречу тому, кто так настойчиво колотил в калитку.

Оказалось, ничего страшного. Участковый пришёл вместе с сотрудником военкомата, который принёс Борису повестку на осенний призыв 1952 года. Десятого ноября ему надлежало явиться на призывной пункт. В повестке было указано, что с собой нужно иметь документы, кружку, ложку и смену белья.

Получалось как нельзя удачно: концерт седьмого ноября Борис не пропустит. Хотя Радченко из выступления я тоже не вычеркнул. Зато мне пришла в голову ещё одна идея. Решил подать её как импровизацию.

Побегать мне, конечно, пришлось изрядно. Для сидящих в зале всё должно было выглядеть как сиюминутный порыв. На самом деле я всё заранее согласовывал и подписывал.

Потом репетировали с парнями новую песню, якобы тоже написанную Борисом. На сцене всё будет театрально и сентиментально, как Борис любит. Допоём «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз», зал ещё толком выдохнуть не успеет, и тут я сделаю шаг вперёд, к самому краю сцены, и обращусь к залу:

— Товарищи! Комсомольцы и жители Краснодара! Мой товарищ, автор этой песни Борис Белов, через три дня, десятого ноября, уходит в ряды Советской Армии — выполнять свой священный долг перед Родиной! И сегодня, прощаясь с нами, он дарит новую песню. Песню о советском солдате, которого ждут в каждом городе нашей великой страны!

И дальше грянем «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…»

Репетировать на сцене Дома офицеров нам не дали. Просто поставили в очередь и показали, за кем выходить. Ничего не могу сказать насчёт микрофонов — в смысле, ничего хорошего. Своих друзей я реально не слышал. Звук отчего-то казался мне тихим. Уж не знаю, пели мы кто в лес, кто по дрова или всё же попали в ноты. Главное — выступили, главное — песню Бориса услышали, и она точно уйдёт в массы. А у меня и документик о том, кто автор, имеется.

Секретарь комсомольской организации техникума долго тряс нам руки, выражая благодарность. Расхваливал и снова благодарил, уверяя, что наше выступление было лучшим. Хотя у меня на этот счёт имелись серьёзные сомнения.

Понедельник, десятое ноября, выдался на удивление тёплым. На перроне нового, сияющего свежим мрамором вокзала «Краснодар-1» яблоку негде было упасть. Провожали будущих солдат.

Эшелон подали на первый путь, и мы с Васькой буквально пробивали Борьке дорогу сквозь толпу. На учёбу в этот день, как говорится, забили.

В руках у Борьки была та самая семиструнка от дубинских пацанов, бережно обёрнутая в старое одеяло. Гитару пришлось отстаивать перед каким-то капитаном, который сначала заявил, что лишний багаж в вагон не положен. Боря достал один экземпляр документа с печатью техникума. Капитан долго изучал бумагу, явно не понимая, какое отношение авторство песни имеет к гитаре. Но раз стояла печать и подпись директора, спорить дальше не стал. Гитара осталась у друга.

— Давай! — подбодрил я Бориса.

Он развернул гитару и стал исполнять «Идёт солдат по городу».

Песня новая, её никто ещё не знал, но парни вокруг прислушивались.

Когда поезд тронулся, мы с Васькой, чуть не сорвав голоса, орали на весь перрон: «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…» — бежали за вагоном и слышали, как нам подпевали, наверное, все, кто был в вагоне с Борисом.

* Автор вместе с Борисом дописали другие куплеты

Во вторник утром меня подкараулил Леонид Радченко с вопросом, кому отдать гитару.

— Это тебе подарок — на день рождения или, вон, считай, на 7 ноября, — отмахнулся я.

Лёнька кивнул, но выражение его лица меня чем-то зацепило. Я поинтересовался, что случилось.

— Ты слышал, что арестовали профессора Гольдфельда? — спросил он.

Естественно, о таком профессоре я не знал и не слышал.

— Моисея Абрамовича, заведующего кафедрой кожных и венерических болезней мединститута. Вчера взяли. Самарин-старший с оперативниками прямо на лекции арестовал. Говорит, целую банду отравителей в халатах в мединституте накрыли. В Москве сейчас распутывают «дело врачей».

— Лёнь, тебя же это не коснётся, — осторожно заметил я. — Вы свою чашу горя уже испили.

— Испили, — согласился он и после паузы добавил: — Нужно тебя с мамой познакомить. У тебя рассуждения такие взрослые. Она сейчас так сильно переживает из-за всего происходящего.

— Приду, обязательно приду. Ты только скажи, когда будет удобно, — без раздумий согласился я.

Дома меня ждал сюрприз. Нагрянули без предупреждения мамины сёстры — тётя Шура и тётя Нюра. Приехали они, конечно же, «по-родственному», но телеграмму могли бы прислать.

Когда я вошёл в комнату, там стоял запах валерьянки. Мама сидела у стола, пряча заплаканные глаза, баба Лиза хмуро гремела посудой у печки. Вот это мне сразу не понравилось. За своих женщин я кого угодно порву. И эти родственницы зря маму обидели. Оставалось разобраться, в чём, собственно, дело.

Вначале я, конечно, вежливо поздоровался. Разобрался, где какая из тёток. Тётя Шура жила и работала в Молдавии, но приехала специально по поводу дома и сначала посетила сестру в Гаграх. Именно она написала в письме, что хочет за дом шестьдесят пять тысяч. Теперь и тётя Нюра решила, что назначенные ею первоначально тридцать пять тысяч — слишком мало.

— … Пойми ты, Нина, мы же не чужие люди! Пятьдесят тысяч за весь дом — это по-божески. Зато сразу хозяйкой станешь, никто вас отсюда не попрёт, — втирала тётя Шура.

Оказывается, они первым делом разузнали у мамы, откуда у нас средства. И раз суммы в шестьдесят пять тысяч у нас нет и не будет, остановились на пятидесяти.

Внутри меня стало закипать глухое бешенство. Пятьдесят тысяч! Они решили выгрести у мамы всё до последней копейки.

Внешне я этого, конечно, демонстрировать не стал. Напротив, улыбнулся самой счастливой улыбкой, на какую был способен, а потом обратился к своим:

— Мама, ба, дорого это для нас. На Коммунаров третий от аптеки дом всего за тридцать семь продают. Купим его — ещё и Павлу на машину останется.

Все женщины дружно повернули в мою сторону головы.

— Валя, откуда про дом узнал? — поинтересовалась бабушка.

— Так Нина Ильинична сказала, — моментально ответил я. — Считай, ничего не поменяем. Тот же район, то же место.

Мама задумалась, а тётя Шура сориентировалась быстрее всех и привела разумный довод:

— По Коммунаров трамваи ездят. Шумно и летом пыльно.

— Зато там водопровод. К аптеке тянули, и все дома по той стороне оснастили, — парировал я.

Довод не подействовал. Теперь и тётя Нюра подключилась:

— Трамваи так дребезжат, что у вас книжки ваши умные с полок попадают, — заявила она.

— Тогда мы можем построить свой дом на Шаумяна, — отмёл я этот довод. — Государство бесплатно участки по шесть соток раздаёт. Знакомый у нас есть, дядя Гриша, помогал доску половую достать. Через него стройматериалы найдём. В помощники я парней из группы приведу. Отстроимся. И обойдётся это нам тысяч в семь-восемь.

— Не… Валюша, десять тысяч, а то и поболее, — возразила бабушка. — А Шаумяна до рынка или после? Это тоже, считай, наш район.

— Сходим в горисполком, выберем участок, — предложил я на полном серьёзе.

Между прочим, когда я узнал этот факт, то долго прийти в себя не мог. Шаумяна, это в будущем улица Рашпилевская, самый центр города. Представляете, в 1952 году в Краснодаре раздавали наделы под строительство домов бесплатно! Нюансы, конечно, были — как же без этого. Дом надлежало построить в течение трёх лет, иначе участок отбирали. Какую-нибудь лачугу тоже не засчитывали. Для строительства существовало несколько стандартных проектов.

Всё бы ничего, но со стройматериалами в это время была беда. Хотя, имея деньги, эту проблему решить можно было.

Тётки осеклись и недовольно воззрились на меня. Торги за дом продолжились.

Сами виноваты, что так по-хамски себя повели. Изначально мы собирались купить дом за сорок тысяч. Теперь же я стоял на цифре тридцать восемь и отказывался двигаться выше. Мама и бабушка почувствовали во мне главу семьи и помалкивали.

Тётя Шура пару раз картинно вскакивала, заявляя, что уезжает. Потом вспоминала, что дом вроде как её. Тут же заявляла, чтобы мы выметались прямо сейчас.

Причём, настолько достоверно «играла», что я даже начал прикидывать, куда съезжать. Были у меня на примете две комнаты. Одна — в доме, где бывший полицай жил, вторая — через стенку, там же. На Дубинке меня знают, бабушку и маму не обидят. Разве что мне до техникума добираться дольше.

Об этом я тёткам и поведал, правда, про район уточнять не стал. Сказал, что у одногруппника соседка две комнаты сдаёт. В результате всё же остановились на тридцати восьми тысячах. Как ни хотелось родственницам загрести побольше денег, но кто бы им их дал?

Дальнейшие дела с покупкой дома решали без меня. Я окунулся в учёбу и дела техникума.

Максим Сергеевич вызывал к себе, потребовал тексты и ноты песен. Он отчего-то очень скептически отнёсся к тому, что мы от имени техникума выставили песню никому не известного Белова. Стихи он прочитал, решил, что слова правильные, но без мелодии это ни о чём. Директор не посчитал нужным сохранить их для себя.

Неожиданно ему позвонили из районо, потом с радио. И у всех один вопрос — где ноты и текст.

Ноты у меня имелись, конечно. Их нам помогла написать мама Борьки. Но отдавать единственный экземпляр директору я не собирался. Поэтому ему пришлось немного подождать, прежде чем получил желаемое и передал ноты с текстом всем, кто их запрашивал.

С нашего курса тоже никто не поверил, что мы выдадим что-то достойное. Татьяна Ткачук после ноябрьских праздников ехидненько так поинтересовалась, как прошло выступление. Мне было некогда: я торопился оббежать преподавателей, чтобы официально отпроситься по поводу проводов друга в армию. Поэтому ответил Ткачук невнятно, а она разнесла по техникуму сплетню о нашем провале, чем сильно удивила Татаринова.

Васька даже ко мне подошёл с уточнением.

— Вась, тексты и ноты для радио спрашивают. О каком провале речь? — развеял я его сомнения.

Татаринов успокоился и стал задавать мне вопросы уже непосредственно по химии. Ему однозначно нравилось учиться в техникуме. Немного жаловался на общеобразовательные предметы, но мужественно тянул их — будущий профессор-химик.

У нас было очень много лабораторных работ. Не уверен, что в начале первого курса в институте их столько же. Там, наверное, вначале должны делать упор на теорию, на фундамент. Нам же сразу писали на доске: сделать то-то и то-то — и вперёд.

В очередной раз на лабораторной я порадовался тому, что в другой жизни, в те непростые для страны годы был таким любознательным. Пробовал себя в разных областях. Вася, мой тот друг, погибший в Чечне, одно время подбивал меня торговать вином. Выглядело всё просто: в одном месте купили дешевле, в другом продали дороже. Причём разливать вино по бутылкам мы сами не собирались — планировали покупать уже готовое.

Наивные были… Понятное дело, что и в этой области своя мафия.

Зато я тогда научился простому способу определить, натуральное вино перед тобой или спирт, подкрашенный красителем. И вот как раз у нас была очередная лабораторная: определить, настоящее ли вино принесла Антонина Васильевна или это подделка.

Пацаны из группы, как всегда, повеселились. Предложили налить им по стаканчику, а уж они тогда точно скажут, фальшивка это или нет.

По советским методикам тех лет для подобного анализа могли использоваться достаточно сложные химические реакции: осаждение дубильных веществ, изменение кислотности раствора и наблюдение за изменением окраски. Это долго, возни много, а результат не всегда позволял сразу определить, какой именно краситель использовали.

Но раз задание дано, все приступили к его выполнению.

За мной, как за самым сознательным элементом и комсоргом курса, Антонина Васильевна никогда особенно не следила — ей других пацанов хватало. Тот же Татаринов мог учудить такое, что караул.

Поэтому я спокойно занялся своим делом. Вынул лабораторное стекло из коробки. Затем в ступке растолок силикагель. Проверив, что по-прежнему никому не интересен, взял из ящика в углу кабинета немного гипса. Он нужен был, чтобы силикагель держался на стекле и не осыпался.

Капнул несколько капель обычной воды, размешал получившийся порошок до кашицы и нанёс её на пластинку.

Вторым стеклом я разровнял смесь. В результате получились две белые пластинки. Идти к сушильному шкафу не стал, а положил их рядом со своим столом на горячую чугунную батарею — на дворе середина ноября и топили в техникуме на совесть. Сам вроде бы сижу и читаю что-то в тетради, а на самом деле жду, пока пластинки просохнут.

Заодно прикидывал, как объясняться с Антониной Васильевной. Что сказать, откуда я это узнал?

Пластинки просохли быстро, став матово-белыми. Одну оставил для повторного опыта — в том, что он понадобится, я ничуть не сомневался.

Обмакнул тонкий стеклянный капилляр в вино и аккуратно коснулся им белого слоя. На пластинке расплылась бордовая точка. Греть её на батарее не пришлось: микроскопическая капля высохла сама буквально за десять секунд.

Пока она подсыхала, я приготовил простейший элюент — смесь спирта с уксусной кислотой. Налил совсем немного, лишь бы жидкость закрывала дно химического стакана. Аккуратно пинцетом поставил стеклышко вертикально. Точка исследуемого вина оказалась чуть выше уровня жидкости. Сверху накрыл стакан чашкой Петри, чтобы спирт не испарялся, и стал наблюдать.

Жидкость со дна стакана резво впиталась в белый слой и начала подниматься по стеклу. Дошла до бордового пятна и потащила его за собой, постепенно разделяя компоненты.

Одна часть окрашенного вещества почти сразу застряла внизу, образовав тёмную фиолетовую полосу. Другая пошла дальше, оставляя за собой яркий розовый шлейф.

Всё. Получилось.

И почти сразу я услышал сопение у себя за спиной. Преподавательница всё же подошла посмотреть чем я занят.

— Фальшивое вино, Антонина Васильевна, — повернулся я к ней, доставая пинцетом стеклышко из стакана. — Вместо нормального виноградного красителя здесь какой-то искусственный.

Преподавательница перевела взгляд с полосатого стеклышка на меня, потом снова на стеклышко. В её глазах читалось глубокое замешательство. Она осторожно забрала у меня пластинку и поднесла к самым глазам. И ожидаемо спросила:

— Жериков, откуда это у тебя? Где ты этому научился?

Группа вокруг притихла. Даже Татаринов перестал греметь пробирками и повернулся в нашу сторону.

Ответ у меня уже был готов и отвечать я стал сразу.

— В эвакуации, Антонина Васильевна. Мы ведь в войну далеко были, в Приморье. В Камень-Рыболове я познакомился с одним профессором из Ленинграда. Кажется, Хромов его фамилия. Или Хомский. Точно не помню, мелкий тогда был. Профессор помогал там военным качество сырья проверять.

Антонина Васильевна слушала меня внимательно.

— Он со мной, пацаном, возился, — продолжал я. — Спиртовку зажигал, фокусы разные показывал. Вот тогда у меня первая любовь к химии и появилась. А этот трюк со стеклышком я на всю жизнь запомнил. Профессор говорил, что в полевых условиях, когда под рукой нет реактивов и лаборатории, сорбция на силикагеле — лучший способ быстро обнаружить фальшивку или яд. Я сегодня вспомнил его слова. Дай, думаю, попробую… Получилось ведь?

— Получилось, Жериков. Ещё как получилось, — пробормотала Антонина Васильевна и обвела взглядом притихшую аудиторию. — Так, продолжаем работу по стандартной методике. А ты, Жериков, после звонка не уходи. Заберёшь свою пластинку, и пойдём к заведующему отделением. Нам с тобой на винодельческом комбинате за такую «полевую экспресс-методику» путёвку в санаторий выпишут.

Вот что за дурацкая привычка у преподавателей сразу к чужому эксперименту себя приплюсовывать? Впрочем, в данном случае я ничего говорить на эту тему не стал. Получилось всё в принципе неплохо. Жаль только, что эту методику я себе в личное изобретение приписать уже не смогу. Не продумал заранее. Как-то всё спонтанно получилось. Да и не поверили бы мне. Мы же только начали учиться.

Зато Максим Сергеевич, когда вызвал меня к себе, то предложил перевестись на специальность по виноделию.

— Да ну… — отрицательно покачал я головой. — Я вам что-нибудь другое придумаю. Ещё более полезное.

— Хорошо, Жериков, — как-то слишком быстро смирился директор и отпустил.

Возможно, он решил, что эта такая у меня юношеская бравада. На самом деле были у меня определённые задумки, но не хватало пока знаний. Их я надеялся добрать по ходу учёбы, но как обычно бывает, «оно само получилось».

К концу ноября обстановка в группе накалилась. Татьяна Ткачук, которая спала и видела себя на моём месте комсорга, окончательно перестала со мной здороваться. Девица она была боевая, пробивная, но в этот раз явно не рассчитала силы.

Чтобы выслужиться перед райкомом, Ткачук взяла на себя обязательство в одиночку оформить вестибюль «Аналитической химии» к 5 декабря — Дню Сталинской Конституции — и получила для этого целый свёрток типографской наглядной агитации.

За два дня до праздника Таня была близка к истерике. Огромные плакаты с лозунгами упорно не желали держаться на побеленных стенах. Сваренный ею мучной клейстер за ночь прокис и пошёл склизкой плёнкой, а свежий ложился буграми, оставляя на бумаге серые пятна. Плакаты пузырились, топорщились по краям и с треском отваливались от стены.

На Ткачук не было лица. За сорванное оформление вестибюля её, конечно, из комсомола никто сразу не вышвырнет, но серьёзный разнос на собрании она получит наверняка. Вместе с ним можно было забыть и о доверии руководства, и о дальнейшей комсомольской карьере. Для Тани, которая эту самую карьеру, скорее всего, уже мысленно расписала на несколько лет вперёд, перспективы вырисовывались совсем невесёлые.

Посмотрев на её заплаканные глаза, я вздохнул. Вражда враждой, а человека выручать надо.

— Ладно, Ткачук, утри слёзы, — я отобрал у неё кисть. — Сейчас сделаем клей, который твои плакаты намертво присобачит. Ты пока отмой со стен и плаката всё, что успела наляпать.

Дальше я отправился к Илье Петровичу и стал клянчить у него КМЦ.

Завхоз отдавать что-либо со склада даже на нужды комсомольцев категорически не желал. Сначала вообще заявил, что никакой карбоксиметилцеллюлозы у него отродясь не было и все химикаты следует искать в лабораториях.

Пришлось взывать к его памяти.

— Илья Петрович, немецкие банки помните? Белые такие, с надписью «Tylose». Мы их сами при переезде таскали.

Помнил он прекрасно. Все десять банок так и стояли на складе, никому не нужные.

Откуда они вообще взялись в нашем техникуме я понятия не имею. Возможно, достались с каким-нибудь трофейным оборудованием, а потом их передали учебному заведению для опытов. Не удивлюсь, если никто из преподавателей просто не разобрался, куда это добро приспособить. Я же примерно представлял, что находится внутри.

— Илья Петрович, мне килограмма хватит, — уговаривал я.

— Не положено.

— Оно у вас ещё десять лет пролежит.

— Пусть лежит.

Вот ведь человек!

— И что мне теперь, к директору идти? — вполне искренне возмутился я.

— А и пойдём. Мне как раз накладную подписать надо.

Самому принимать решение завхоз категорически не желал.

У Максима Сергеевича я был частым гостем, поэтому директор совсем не удивился, увидев меня в сопровождении Ильи Петровича. Скорее даже обрадовался, когда понял, что лично от него мне на этот раз ничего не требуется, а речь идёт о старых немецких банках. Возможно он решил, что те банки пустые и завхоз зажал их из природной вредности. К тому же директора отвлекла накладная, и в результате мою просьбу Илья Петрович выполнил.

К зарёванной Ткачук я явился с видом самца-победителя, самолично завалившего мамонта и теперь притащившего добычу слабой самке.

КМЦ я смешал ещё по пути с небольшим количеством соды и мела (для нужной консистенции), и принёс в вестибюль уже готовую смесь. Илья Петрович лично понаблюдал, что я делаю и не перевожу ли немецкое средство на ерунду. Впрочем, соды и мела завхозу жалко не было, и на этом его инспектирование закончилось.

Чуть позже я на глазах у изумлённой Татьяны высыпал сухой порошок в ведро с холодной водой и энергично размешал палкой.

Карбоксиметилцеллюлоза довольно быстро начала набухать. Через несколько минут вода превратилась в густой, прозрачный гель. Далее я провёл мастер-класс по поклейке «обоев». То есть мы вначале промазали клеем стену, подождали пока просохнет. Про качество штукатурки стен я промолчу, но мы же действительно не обои клеили, а плакаты. Как это вообще в голову Ткачук пришло? По идее нужно изготовить щиты, прогрунтовать их, а после уже наклеивать это всё.

В принципе, пятнадцатилетняя деваха могла сама проявить инициативу, пообещав сделать «дешево и сердито», не зная всех подводных камней этого действия. У кого сейчас дома имеются обои? Вот именно.

Дальше у нас получилась такая милая семейная сцена. Кто сам пробовал хоть раз с женой поклеить обои, тот меня поймёт. Разосраться на этом мероприятии можно вплоть до развода. У нас с Ткачук до этого дело не дошло, мы и не состояли в браке, но меня прямо ностальгией накрыло.

Хорошо, что стены были в нижней части покрашены краской и они давали относительно прямую линию, по которой мы ориентировались приклеивая плакаты. Причём начали с другой стороны, а не там, где Татьяна пробовала клейстером мазать. До того места нам плакатов не хватило и слава богу, что так. Закончили работу, когда здание техникума уже опустело. Мне даже пришлось немного проводить Татьяну. Не совсем до дома, но приличный крюк такой отмахал. Чего не сделаешь ради налаживания дружеских отношений внутри учебной группы.

Утром меня без объяснения причин вдруг выдернули с урока физики прямо в кабинет директора.

Максим Сергеевич сидел за столом, на котором стояла стеклянная банка с остатками чего-то очень похожего на мой клей. Рядом, нервно переминаясь, стояли завуч и Илья Петрович.

— Садись, Жериков, — директор указал на стул, и голос его ничего хорошего не предвещал. Он ткнул пальцем в банку. — Это что за субстанция? Завхоз говорит, вы с Ткачук этим стены в холле измазали.

— Клей, Максим Сергеевич. Карбоксиметилцеллюлоза на холодной воде. Вы же сами вчера разрешили взять, — моментально перевёл я на него же стрелки. — Помните, вы сказали Илье Петровичу выдать мне одну немецкую банку КМЦ?

Ну да, я сныкал немного. Не украл! Оставил в лаборантской для личных опытов, надеясь, что народ не сообразит, что там за вещество и не умыкнет на свои нужды.

— КМЦ⁈ — директор аж привстал. — Жериков, ты мне голову не морочь! Я эту смесь всю ночь в лаборатории Сталинского райпромкомбината тестировал. Они там все на ушах стоят! Клеит прекрасно, готовится без варки, муки или крахмала не требует.

Он схватился за голову, ероша седые волосы на затылке.

Оказывается, я в прошлый вечер много чего пропустил. Илья Петрович вышел посмотреть, чего мы там с Ткачук наклеили, почесал затылок и отправился снова к директору. Который только-только собрался уходить домой. Завхозу новый клей очень понравился, но вроде как без согласования начальства забирать те банки, теперь уже не нужные завхозу, нельзя.

— Мы клейстер варим, муку переводим, крахмал переводим, топливо на это тратим, а тут достаточно холодной воды и одного промышленного продукта! — продолжал директор. — Я полночи справочники листал. Если это действительно можно использовать для плакатов, бумаги, переплётных работ — это же отдельная история! И почему раньше никто не додумался?

— Откуда мне знать? — изобразил я из себя дурака. — На уроке нам сказали, что карбоксиметилцеллюлозу используют в бурении, чтобы намертво крепить стенки скважин и связывать воду.

Завуч с Ильей Петровичем продолжали молча перетаптываться сбоку от директора. Тот же подперев ладонью щеку посмотрел на меня как-то осуждающе и вздохнул.

— Оформляйте как рационализаторское предложение от нашего техникума, Максим Сергеевич, — продолжил я наседать. — Назовите… ну, например, «Клеевой состав на основе КМЦ для холодного приготовления». Пищевую промышленность от варки клейстера действительно немного разгрузим.

— Пиши, Жериков. Прямо сейчас начинай. Состав, способ приготовления, где можно применять. Два дня тебе на это. А дальше разберёмся, куда отправлять. Если комиссия признает предложение годным и его примут к внедрению, нашему техникуму вполне могут выделить премию. И тебя без внимания не оставим.

Покинул кабинет директора я в смешанных чувствах.

Как бы мне не переборщить со своими рационализаторскими предложениями? И главное — они ведь действительно сами как-то выскакивают. То вроде не помню ничего из химии, то выдаю промежду прочим рецепт такого клея.

Память из будущего подбрасывала куски прошлой жизни в самый нужный момент.

Но главное — атмосфера в группе после этого заметно улучшилась. Ткачук так и не узнала, что я попутно подсунул директору рационализаторское предложение. Ей просто было в радость, что я пришёл на выручку, не стал злорадствовать и не бросил её в беде перед комсомольским бюро.

Отношения у нас, конечно, закадычными не стали, но лёд растаял, и шипеть мне вслед она перестала.

На самом деле не до того было, мы все какие-то дёрганые стали. В техникумах то и дело проводились экстренные комсомольские собрания на тему «повышения бдительности и борьбы с космополитизмом». В актовом зале читали доклады о раскрытых заграничных шпионах, и учащиеся сидели замерев, боясь лишний раз кашлянуть.

Как хорошо, что я больше не занимался стенгазетами. Их теперь заставляли перепроверять по нескольку раз, выискивая что-нибудь не то в политическом плане. Теперь каждое слово в стенгазетах приходилось взвешивать и согласовывать.

Особенно следили за заголовками. Одно дело написать «Наши отличники», а другое — неудачно сформулировать что-нибудь про международное положение. Естественно, никакого юмора, никаких фельетонов. Подписи под фотографиями проверяли в обязательном порядке. Кто на снимке, откуда взялся, почему именно его поставили рядом с передовиком, почему один товарищ улыбается, а другой нет.

Те плакаты Ткачук, которые едва не отвалились в вестибюле, могли стать для неё серьёзной проблемой. Хорошо, что всё обошлось, но в следующий раз я и сам десять раз подумаю, прежде чем ввязываться в нечто подобное.

Отношение ко мне у Ткачук снова испортилось, когда по радио исполнили песню Бориса — «Мой адрес — Советский Союз». И не один раз.

Радиокомитет сработал довольно оперативно. После ноябрьского концерта текст посмотрели, согласовали, а песню вскоре записали в студии. Потом её стали пускать в эфир по краснодарскому радио между сводками о передовиках производства, сообщениями о выполнении планов и прочей обязательной вещательной продукцией.

Конечно, песню прилично так «причесали» под требования эпохи. Темп немного замедлили, сделали его более величественным и распевным — примерно в духе Дунаевского.

Куплеты пел солист, а припев подхватывал хор. В целом исполнение вызывало у меня улыбку. Баянисты радиокомитета выводили залихватские проигрыши между куплетами, отчего песня местами начинала напоминать «Каким ты был, таким ты и остался».

Васька появление «Моего адреса — Советский Союз» по радио воспринял как само собой разумеющееся. А Федя с Гришей ходили довольные, словно сами приложили руку к её написанию. Да что там говорить — весь курс каким-то образом записал себя в соавторы. Наверное ещё и потому, что при объявлении песни по радио упоминали наш техникум, и этого оказалось достаточно, чтобы каждый учащийся первой группы «Аналитической химии» счёл себя хоть немного причастным к успеху.

Думаю, и вторую песню тоже начнут исполнять по радио. Просто она пока немного не в тему. Но для 23 февраля как раз подойдёт.

Борька прислал письмо откуда-то из-под Куйбышева. Пока у них шла учебка, его уже успели взять на заметку. Во-первых, он шофёр. Во-вторых, приехал с гитарой — значит, может если не петь, то играть на ней точно.

Гитару, конечно, отобрали и отправили на хранение. Но сам факт запомнили. Наверняка перед 23 февраля достанут и инструмент, и Бориса.

Получил письмо от Медведя.

'Валя, здравствуй!

Доехал нормально. Ехали долго, но всё хорошо. Сейчас нахожусь в Белоруссии, пока в учебной части. Место нам точно не говорят, так что где именно пока не знаю. Тут лесов много, а гор совсем нет. Привыкнуть после Хадыженска трудно.

Учимся пока всему понемногу. Строевая, физическая подготовка, оружие, ещё разные занятия. Говорят, скоро будут учить прыгать. Пока только рассказывают, как правильно парашют складывать.

В строю я сразу оказался самым заметным. Сам знаешь, какой у меня рост. Поставили вместе со всеми, а я над остальными чуть не на голову выше. Потом поставили последним, чтобы строй не портил. Пацаны смеются, что меня надо впереди ставить, тогда командиру вообще никого больше не видно.

Кормят здесь нормально. Не как дома, конечно, но голодным никто не остаётся. Спим в казарме. Кровати небольшие, мне ноги приходится поджимать. В общем, ничего особенного.

Ребята спрашивают, откуда я, говорю — из Хадыженска. Никто не знает где это.

Ты пиши, как у вас дела. Как Борька служит, если письмо уже получил. И что нового в техникуме.

Иван'.

Отписался друзьям, пересказал письмо от Медведя маме и бабе Лизе, насмешил их рассказом о том, что Иван в кровати не помещается. Ничего, как вернётся, подготовлю ему кровать нормальной длины.

Документы на дом почти готовы. В принципе, он уже наш. Хоть одна гора с плеч упала.

Тётки уехали, правда, очень недовольные тем, как меня воспитали мама и баба Лиза. Это я их немного припугнул. Сказал, что если хоть одна собака на нашей улице узнает, что мы выиграли по облигации пятьдесят тысяч, то я не поленюсь приехать к ним на зимних каникулах и расскажу всей округе, какие они спекулянтки и сколько денег держат на руках после продажи дома.

Губы поджали, но слухи по нашей улице не пошли. Даже Анна Ивановна Белова не была в курсе, что дом сменил хозяев.

С ремонтом и расширением летом разберусь. Пока даже стройматериалы покупать не буду. Как похороним вождя мирового пролетариата, тогда можно будет уже немного свободнее себя вести.

Перед Новым годом пришло очередное письмо от Павла. Поздравил нас с праздником и шутливо написал, что Люся совсем не так представляла себе роль офицерской жены. Первые яркие эмоции улеглись. Они же из Краснодара через Москву ехали, там немного погуляли. Представляете впечатления девушки после столичных огней, когда она попала в Забайкалье. Служил брат не в Чите, а где-то дальше, в медвежьем углу. Неожиданно Люся узнала, что за красивой формой и званием мужа прилагается полный набор бытовых проблем, которые теперь решать ей самой.

Павла в декабре почти две недели не было в части — куда-то их гоняли, скорее всего, на учения. Люся расстроилась, домой просится. Работу в гарнизоне пока не нашла. После школы она никуда учиться не поступала, а до замужества трудилась на какой-то стройке учётчицей. То есть специальности никакой не имела.

Дурочка молодая. Это дома мама могла подсказать ей, что делать, если печь плохо топится или денег до получки не хватает. А теперь вокруг чужие люди, муж почти всё время на службе и ещё климат, к которому кубанскому человеку привыкнуть непросто.

Павел, конечно, считал всё это нормальной семейной жизнью. Для него служба была службой, а жена должна была как-то приспособиться. Оставалось надеяться, что Люся привыкнет. Домой среди зимы её всё равно никто не повезёт. Да и Павлу такая идея наверняка не понравится.

Мама письмо прочитала и тут же настрочила ответ для Люси аж на шести листах. В один конверт всё не вместилось, поэтому она разделила письмо на два.

Уж не знаю, какие там дамские секреты она сообщила невестке, надеюсь, что полезные.

Новый год отгуляли, как обычно, скромно.

И у меня началась сессия. Приходили Толик с Мишкой, сказали, что не знают, когда в следующий раз появятся. У них там ужесточение режима и всем иногородним увольнительные пока давать не будут.

Василий Татаринов теперь частенько ночевал у нас. Тащил я этого парня изо всех сил. Не понимаю, как он вообще вступительные экзамены в техникум сдал? Понятно, что он после восьмого класса — а не после семилетки, как большинство наших однокурсников, — но пробелы в знаниях у него были огромные.

Зато стержень в парне имелся. И упорство. Если Васька чего-то хотел, то мог сидеть над задачей до тех пор, пока не разберётся. Похулиганить его время от времени всё-таки тянуло. Куда без этого шестнадцатилетнему парню? Но теперь он хотя бы научился вовремя останавливаться. Понимал, что если завалит учёбу, то все планы на будущее пойдут насмарку. В общем, грыз гранит науки.

Сессию я ожидаемо закрыл на отлично. Тут никаких сюрпризов. Васька значительно отстал, но тоже стипендию сохранил. Для него это уже был результат. В моей группе стипендию, кстати, получали все. Как я и предполагал, самой отстающей у нас оказалась третья группа. Там почти половина ребят осталась без стипендии.

После зимних каникул придётся заняться ими отдельно. Как положено: собрание группы, выяснение причин.

На каникулах я наконец-то выбрался в гости к Радченко. Раньше всё никак не получалось: то Лёнькина мама долго болела, то началась сессия.

Софья Марковна встретила меня очень радушно. Она помнила, что я был одним из немногих — если не считать Бориса, — кто продолжал общаться с Лёнькой после ареста его отца. Наверное, для неё это имело значение. В такие времена особенно хорошо запоминаешь людей, которые не шарахаются от твоей семьи.

Перед ней на столе лежала свежая газета «Советская Кубань». Огромный заголовок на первой полосе о «разоблачении кучки презренных шпионов и убийц под маской профессоров-врачей». Всего две недели назад, тринадцатого января в «Правде» напечатали статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», и теперь волна докатилась до Краснодара.

И самое неприятное заключалось даже не в самих статьях. Газеты всегда что-нибудь разоблачали. Шпионов, вредителей, саботажников.

Менялись люди.

В техникуме преподаватели всё чаще напоминали о политической бдительности. На комсомольских собраниях мы говорили о международном положении, о происках империалистов, о том, что враг может скрываться где угодно. Удивительно быстро люди научились разделять разговоры на те, которые можно вести при всех, и те, которые лучше оставить для самых близких.

Люди боялись. Это ощущалось буквально физически.

Дома у нас обстановка была не лучше. Моя мама вторую неделю приходила из школы бледная, с тёмными кругами под глазами. На днях в гороно спустили очередную секретную директиву Главлита: изъять из библиотек и учебников любые упоминания авторов, чьи взгляды признали «антипатриотическими» и «низкопоклонническими перед Западом». Из Ленинграда пришла весть об арестах в кругах литературных критиков, и маме вместе с завучем пришлось вручную «чистить» школьные фонды.

После 13 января тема «врачей-убийц» проникла и в школы, где теперь проводили внеурочные политинформации, рассказывали о «врачах-вредителях», «заграничной разведке», необходимости бдительности. Мама раздражённо рассказывала дома:

— Я русский язык преподаю, Валя. А нас сегодня полтора часа учили распознавать шпионов.

Думаю, вы поняли, насколько для семьи Радченко был важен мой визит. Посидели, пообщались, попили чаю. Поговорили вроде бы ни о чем, а настроение и у Лёньки, и у его матери поднялось.

Их домишко оказался хуже нашей времянки. У Радченко, похоже, от прежней жизни осталось совсем немного. Лёнька при этом держался как обычно. Не жаловался, не ныл. Даже наоборот — рассказывал про свои первые успехи. Сказал, что идею с синтетическим моющим средством подаст весной. Вот это правильно. А то нашего директора удар хватит от обилия гениальных учащихся. Подсказал Леониду несколько деталей и в целом как мог вселял в него оптимизм.

Новый семестр начался обычно. И без меня нашлось кому воспитывать учащихся за плохую успеваемость. Все положенные собрания провели, отчёты сдали, кучу бумажек написали. Комсомольская жизнь бурлила ровно настолько, насколько это требовалось согласно новым директивам.

Ближе к 23 февраля по радио стали передавать «Идёт солдат по городу». Песню полностью перевели в строгий маршевый ритм, но она была вполне узнаваемой. В Анну Ивановну словно вторую жизнь вдохнули. Ходила гордая такая. Ещё бы: сын служит, да ещё его песню по радио передают.

Мама рассказывала, что Беловой вроде бы удалось найти место чертёжницы, но пока что-то там не сложилось. Главное — она ищет и не опускает руки, что-то из вещей себе прикупила. С другой стороны, как ни крути, без сына дома ей немного легче. Борька на государственном довольствии: армия его кормит, одевает, обеспечивает койкой. Расходов на одного человека стало меньше, а лишняя копейка для Анны Ивановны совсем не лишняя.

Я, конечно, не забывал ни Борьку, ни Ивана. Как только оба закончили учебку и определились с окончательным местом службы, отправил им по посылке.

С Медведем получилось ожидаемо: его всё-таки определили в десант. Впрочем, Ивану, думаю, понравится. Физически он крепкий, работать привык, характер спокойный. Главное, чтобы ноги целыми вернул. А остальному научат.

Свои связи с аптекой я продолжал поддерживать. В конце февраля отнёс очередной санитарный бюллетень. Но уже в первых числах марта вспомнил, что им, наверное, какая-нибудь стенгазета к 8 Марта понадобится.

Обычно я всегда к заведующей проходил через зал. Провизоры меня знали, пропускали без вопросов. В этот день мне пришлось немного подождать, чтобы обратить на себя внимание. Народу в аптеке столпилось прилично. Обычно Нина Ильинична в таких случаях ставила второго человека в зал. Но, наверное, все были заняты. В начале весны многие простывают, плюс сказывается недостаток витаминов, потому так много было людей в аптеке.

В общем, я дождался, пока меня увидела провизор, открыла мне «калитку» и прошмыгнул внутрь. Пройдя через служебную дверь, сразу свернул в коридор к кабинету заведующей и резко затормозил. Думаю, вы бы тоже остановились, особенно когда в грудь дуло автомата смотрит. У меня всё внутри оборвалось. Форма МГБшников. Двое в коридоре, третий у второго выхода стоит, но на меня тоже посмотрел с подозрением. А я стою не знаю, что сделать и что сказать. Мысли в голове блохами скачут.

Тут дверь в кабинет заведующей открылась, и вышел майор этой же службы с картонной коробкой в руках. Увидев меня сразу задал вопрос:

— Зайцев, кто это?

— Не могу знать, — отрапортовал тот.

— Кто такой? — повысил голос майор.

Мне повезло, что из кабинета Нина Ильинична выглянула и стала объяснять, кто я и что здесь делаю.

— Имя, фамилия, — потребовал мужчина.

— Валентин Жериков, учащийся техникума, веду шефскую работу с аптекой. Помогаю с наглядной агитацией.

Всё вроде правильно сказал, а майор как-то нехорошо прищурился.

— Жериков? С тобой мой сын в одном классе учился?

Я продолжил глазами хлопать и недоумевать. А мне откуда знать, учился или нет? Хорошо, что майор сам это понял и просветил меня.

— Сергей Самарин, мой сын. Ты же вроде медалист, — припомнил Самарин-старший. — Отчего в техникуме?

— Специальность понравилась, — проблеял я в ответ.

— Гражданка Маслова, а почему на вверенном вам стратегически важном объекте посторонний вот так свободно заходит во внутренние помещения? — снова он вернулся к заведующей.

— Он спросил разрешения. Его пропустили ко мне, — явно с трудом взяла себя в руки Нина Ильинична и подробно объяснила, что я помогаю с наглядной агитацией.

Расспрашивать дальше Самарин не стал и покинул аптеку. В коридоре осталось только легкое облако сигаретного дыма. У меня же от волнения взмокла спина.

Да и не меня одного трясло — Нина Ильинична тоже была сама не своя. Она молча кивнула мне на дверь кабинета. После села за стол, выдвинула ящик, достав оттуда стеклянный флакон с таблетками. Но самостоятельно налить воду, чтобы запить таблетку, она не смогла. Горлышко так застучало о край стакана, что половина пролилась на стол. Пришлось мне помогать ей. Честно говоря, я бы и сам сейчас от какого-нибудь успокоительного не отказался.

Посидели пару минут, послушав как с улицы, через приоткрытую форточку, доносился далекий грохот трамвая с Коммунаров. Немного придя в себя, я всё же спросил:

— Тётя Нина, но ничего же страшного не случилось? Я здесь раньше работал, практически свой человек.

— Свой, — криво усмехнулась заведующая и покосилась на закрытую дверь. — Видел, сколько народу в зале топчется?

— Много, — осторожно заметил я, не понимая к чему это она.

— У меня работать некому, Валя. Софью Борисовну уволила. Прямо из горздрава приказ пришёл. Сам понимаешь, сейчас на фамилии смотрят… Людмилу Васильевну Щербацевич тоже под сокращение пустили. А она же из Белоруссии, у нее родственники под Гомелем в партизанах были! При чем тут евреи? — Нина Ильинична говорила со слезами в голосе.

Её явно прорвало от страха на откровения. Честно говоря, я и не подозревал, что уже месяц, как по краснодарским аптекам идут чистки. Ищут «неблагонадежных» и «вредителей». Из-за этого проклятого «Дела врачей» на любого, кто связан с медициной, смотрели как на шпиона. Фармацевтов трясли не меньше, чем профессоров в клиниках.

— Веришь, сама к весам встала на фасовку, — продолжила тётя Нина. — Рук не хватает. Дежурная провизор остается на ночь, и я с ней до двенадцати сижу. С ног валюсь. Сил больше нет. Ни на что нет сил, Валя.

Надо было её как-то успокоить. И ведь я, как попаданец, точно знал, что весь этот кошмар вот-вот должен закончиться. Но хоть убей, из головы напрочь вышибло точную дату смерти Сталина. Если бы не фильм, который я когда-то смотрел «Холодное лето пятьдесят третьего», я бы и год не вспомнил. Уверен, что в марте, но число вспомнить не смог, потому решил немного абстрактно намекнуть на изменения в нашей жизни.

— Тётя Нина, всё наладится, — выдавил я из себя банальные слова. — Я верю, что скоро все изменится. Мы обязательно станем жить лучше!

— «Жаль только — жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни мне, ни тебе», — процитировала она Некрасова. — Самарин тебя теперь из головы не выкинет, Валя. Неудачно ты ему на глаза попался. Он же дотошный. Раскопает, что ты своему другу помогал, когда его отца забрали. Узнает, что мы Беловой помогли работу найти.

— Нина Ильинична, никто не скажет, что вы к этому руку приложили, — убедительно заверил я. — Никто не в курсе, что вас это как-то касалось.

— Сам всё ему и расскажешь, — заведующая посмотрела на меня, как смотрят на обреченных. — С теми препаратами, что он сейчас у меня в коробке унес… В МГБ умеют вопросы задавать, Валичка. Сам всё расскажешь. И про себя, и про меня, и про то, чего не было, поведаешь.

Она протянула руку и слегка погладила меня по щеке.

— Ладно. Иди, Валя. Иди, мне подумать надо. И больше сюда не приходи, что бы ни случилось.

Нина Ильинична поднялась и почти вытолкнула меня в коридор.

О стенгазете я больше и не думал. Меня натурально колотило так, что зубы стучали. Еле-еле пришёл в себя по пути домой и не вызвал подозрений у бабушки.

Весь вечер дома я не находил себе места. Никогда не думал, что могу так нервничать. И ведь собственно ничего особенного не произошло. И вроде успокоился, но когда за ужином услышал, как на улице хлопнула автомобильная дверь, у меня сердце чуть не выскочило через рёбра. Своим я ничего говорить не стал. Незачем их раньше времени волновать, вдруг всё обойдётся и Самарин за мной не придёт.

Любому нормальному человеку понятно, что никакого «вредительства» в моих действиях нет. Однако, это как повернуть. Было бы желание, а статью подберут. Ночью ворочался, успокаивал себя, пытался выстроить ответы на вопросы вероятного допроса. Извёлся весь.

Утром в мрачном настроении я вышел из дома и отправился привычно на трамвайную остановку. Располагалась она как раз напротив аптеки. К моему удивлению, перед аптекой в этот день оказалось необычно многолюдно. Прямо у бровки тротуара стоял милицейский мотоцикл с коляской, а чуть дальше, уткнувшись колесом в бордюр, замер серый «козлик». Возле него курили двое милиционеров в длинных шинелях.

Оставаться в стороне я, конечно, не мог и поспешил на ту сторону улицы. Среди стоявших зевак, ожидавших непонятно чего, заприметил знакомую провизора — ту самую, что вчера пропустила меня к заведующей. Она стояла, зябко кутаясь в платок, и испуганно смотрела на окна аптеки. Я подошёл к ней узнать, что случилось. Может, ограбление?

— Нину Ильиничну мёртвой с утра нашли, — огорошила она меня, опасливо оглянувшись по сторонам.

— Как? — у меня внутри всё оборвалось. — Убили?

— Вроде сама отравилась. Надька, что ночью дежурила, толком ничего ответить не смогла. Она к заведующей лишь под конец смены в кабинет сунулась, увидела, что свет горит, а та уже холодная. Надю сейчас там допрашивают, меня пока не пускают. Не знаю, будем сегодня работать или нет. Лекарства по рецептам выдавать надо, а аптека закрыта.

К дверям аптеки в этот момент подъехала чёрная «Победа». Из нее вышли двое в штатских пальто, но по тяжёлым взглядам, которыми они мазнули по толпе, сразу стало понятно, что товарищи из органов МГБ. Один из милиционеров у машины тут же вытянул руки по швам и бросился открывать им дверь аптеки.

Меня словно пыльным мешком стукнуло. Стало ясно, почему Нина Ильинична вчера так странно со мной прощалась.

Кое-как в прострации я дождался трамвая и поехал в техникум. На мою перекошенную физиономию там никто не обратил внимания — сокурсникам и преподавателям было не до меня. Из репродуктора в коридоре на всю громкость читали правительственное сообщение. Передавали медицинский бюллетень о состоянии здоровья товарища Сталина: инсульт, потеря сознания, паралич руки и ноги. В утренних газетах, которые листали учащиеся в вестибюле, было напечатано то же самое.

«Ну как же так, тётя Нина? — мысленно застонал я. — Ну почему вы не подождали? Всего один день! Потерпели бы одни сутки, дотерпели бы до этого чертова утра…»

Меня душила злость на самого себя. Будь я вчера чуть увереннее, скажи я ей твердо: «Подождите, не делайте глупостей, скоро всё изменится», — может, она бы и не стала спешить? Поверила бы, отложила бы на сутки. Теперь уже ничего не вернуть. Скорее всего, ситуация вокруг меня стала последним кирпичиком для Нины Ильиничны. Наверняка у заведующей имелись и другие причины, чтобы опасаться Самарина. Она сломалась, так и не узнав, что страшная эпоха закончилась.

Весь день разговоры были о том, как мы все желаем выздоровления Великому вождю мирового пролетариата.

Радио у нас дома всегда что-то бормотало, но оно стояло в большой комнате. Мне же в пятницу утром захотелось самому услышать, что там сообщат. Как-никак исторически значимое событие. Проснулся по будильнику раньше шести и уселся напротив чёрной тарелки репродуктора. Мама и бабушка отнеслись к такому с пониманием и тоже устремились к радио.

Ровно в шесть утра раздался бой кремлёвских курантов. Сразу за ним заиграла траурная музыка. Потом повисла короткая пауза, и наконец Левитан произнёс:

— От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР с глубокой скорбью извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.

— Ой, божечки, как же мы теперь жить-то будем? — всплеснула руками бабушка. На глазах у неё мгновенно выступили слёзы, чем вызвали моё искреннее недоумение.

Мама обернулась и предупреждающе шикнула на неё, продолжая слушать. Сама она стояла с прямой спиной, сосредоточенная и серьёзная. Губы её были плотно сжаты, а взгляд устремлён куда-то поверх радиоприёмника. Баба Лиза всё ещё время от времени качала головой, но теперь уже молча, лишь тихонько вытирая слёзы концом платка.

Мне лично было всё равно. Но следовало соответствовать моменту и держать скорбную мину. Я-то, в отличие от них, точно знал, что жить страна станет гораздо лучше. Что многое изменится, причем очень скоро. Что люди наконец начнут осторожно говорить то, о чём сейчас даже подумать боятся.

Кто-то потом будет вспоминать эти годы правления Сталина с ностальгией. Будут говорить о порядке, о великой стране, о том, как хорошо жили. Забудутся аресты, страх, ночные «воронки», постоянная тревожность и тех, кто не вернулся из тюрем. Забудутся те, кто попал в колесо государственной системы и оказался раздавлен им. Кто-то, как заметила Нина Ильинична, просто не доживёт до той самой «прекрасной поры».

Я смотрел на маму, на бабу Лизу и вдруг поймал себя на мысли, что очень хочу, чтобы они обе дожили не до светлого призрачного коммунизма, а до простого семейного счастья, которое я им мог дать.

Левитан закончил читать правительственное сообщение и медицинское заключение, в котором детально описывались причины смерти. Зазвучал траурный марш Шопена.

И я выключил радио.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.