Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен не в коммерческий целях. После прочтения удалите файл

Перевод текста осуществлял телеграмм-канал "Mafia World" больше горячих и мафиозных новинок вы сможете найти на канале https://t.me/GalY_mafia.

Вокруг меня дом — пылающий ад. Охваченный пламенем, задушенный дымом и пеплом.

Огонь голодно ревёт и шипит на периферии моего зрения, пока я, кашляя, пробираюсь сквозь пламя. Моя кожа горит. Глаза слезятся. Беспощадное пламя вгрызается в моё сердце, выжигая его дотла, и крики о помощи вонзаются в грудь, как десятки ножей.

Снова и снова.

Помогите мне. Помогите, мне больно.

Он горит. Я горю. Весь грёбаный мир горит. И я не могу ему помочь.

Я бросаюсь вперёд, в бушующий ураган огня и дыма, ничего не видя, но чувствуя всё. Я продолжаю двигаться. Я продолжаю бороться, пока жар не ставит меня на колени. Потолок начинает обрушиваться, но я всё ещё ползу, впиваясь ногтями в грёбаные половицы, не замечая, как они рассыпаются в пепел под моими пальцами. Не обращая внимания на то, как дым превращает мои лёгкие в чёрную сажу.

Я иду. Я иду.

Но я не могу до него добраться.

Вой становится рёвом. Пламя превращается в сам Ад, когда весь дом начинает рушиться, с грохотом оседать и гореть.

И гореть, и гореть, и гореть.

Всё горит. Всё рассыпается в пепел. Пока весь мир не покрывается сажей и кровью.

Искрами и костями.

Серым и мёртвым.

Я закрываю глаза, в последний раз протягивая руку сквозь разверстую пасть огненного демона, ревущего на меня. Но когда потолок обрушивается, я знаю только боль, огонь и смерть.

Так падает золотой бог.

Так заканчивается династия.

Так мир погружается во тьму.

И так рождается чудовище.

Я не могу дышать.

Мои нервы чувствуются сырыми и разбитыми, как оголённый провод, искрящийся на земле. Горло сжимается, пытаясь проглотить комок, застрявший посередине.

Но затем мой рот открывается. И как только моя рука сжимается на краю полированного деревянного стола, воздух наполняет лёгкие.

Ладно, я могу дышать. Просто я драматизирую, как сказала бы сестра Кармен — и часто говорит мне.

Я снова тяжело сглатываю, чувствуя, как комок в горле наконец проваливается в чёрную яму, образовавшуюся в желудке. Мои зубы скребут по нижней губе, я нервно смотрю на одежду, к которой не привыкла. Сижу в обстановке, к которой не привыкла. Готовлюсь говорить о вещах, в которых ничего не смыслю.

Где ты, чёрт возьми, папа?

Мои руки скользят по краю стола передо мной. Врозь, вместе, врозь, затем снова вместе, мои пальцы начинают грызть и теребить друг друга за кутикулы. Здесь жарко? Может, я больна. Может, я что-то подхватила. Может...

Чья-то рука ложится на мою: мягкие пальцы, безупречно ухоженные ногти, крепкая хватка, успокаивающая мои звенящие нервы. Я поворачиваюсь и слабо улыбаюсь единственному человеку, который сейчас находится в комнате. Уголки идеально накрашенных и в то же время со вкусом подчеркнутых, профессионально сдержанных губ Эльзы приподнимаются. Она приподнимает бровь, её острые карие глаза встречаются с моими. Это успокаивает меня, по крайней мере, на мгновение.

— Вдохни, Роза.

Я делаю вдох, слегка дрожа, когда лёгкие наполняются воздухом. Адвокат моего отца улыбается и снова похлопывает меня по руке, прежде чем отпустить.

— Просто позволь мне говорить, хорошо?

Я киваю, говоря себе, что мне стало лучше. Но на самом деле я просто переношу свои перекручивающиеся, сжимающиеся руки на колени под стол, чтобы скрыть их и свою нервозность.

— Слушай, я знаю, что всё это для тебя ново.

Эльза поворачивается и снова одаривает меня ободряющей улыбкой.

— Но встречаться с верхушкой Греческой мафии для меня тоже не привычное дело, если это имеет значение.

Она умеет сохранять власть и самообладание, оставаясь при этом источником спокойствия. Полагаю, поэтому, несмотря на то, что она всего на пять лет старше меня, Эльза Гинн — один из самых крутых адвокатов в стране. Или, по крайней мере, достаточно крутой, чтобы мой отец выбрал её для встречи такой важности.

— И мой отец действительно не сказал, о чём встреча?

Эльза качает головой.

— Не совсем, нет. Я знаю, что это касается какого-то незавершённого делового контракта, но Пол был довольно расплывчат в деталях.

Что делает его отсутствие сейчас ещё более тревожным. Эльза, однако, выглядит спокойной, как удав.

— Какими бы ни были детали, мы будем решать их по мере поступления.

Мы? Она будет решать. Я же, скорее всего, буду сидеть здесь в панике, гадая, какого чёрта я вообще делаю на деловой встрече между моим отцом и грёбаной Греческой мафией.

Я делаю ещё один вдох, снова поправляя свои каштановые волосы. Я полна решимости перестать дрожать, как осиновый лист, рядом с невозмутимым, уверенным в себе адвокатом.

Я справлюсь.

Потому что «решать проблемы по мере поступления» стало моей личной мантрой за последние два месяца, наряду с чуть менее оптимистичным «плыви или тони». Двумя месяцами ранее, когда отец нашёл меня, я прожила первые двадцать лет своей жизни, не зная, что у меня вообще есть отец. Логически я понимала, что он существует. Но я понятия не имела, кто он, и имела лишь самое смутное представление о моей матери.

Моя рука поднимается к груди, где я перебираю маленький серебряный медальон — единственное, что у меня осталось от неё.

Я знаю, что она была молода, когда родила меня. Знаю, что её семья не одобряла её отношения с моим отцом — и с ещё не родившейся мной, если на то пошло. Знаю, что все решили, что лучший вариант для всех — оставить меня с монахинями в Приюте Богоматери Хильдегард для сестёр милосердия, монастыре под Бирмингемом.

Вот почему всё это — от одежды, в которую я одета, до самого нахождения в этой комнате — для меня так шокирующе ново. У меня даже смартфона не было до двух месяцев назад. Всю свою жизнь я знала только монастырь, сестёр, которые меня воспитали, и, конечно, пианино в оранжерее, которому я посвятила тысячи часов.

Сестра Кармен говорит, что я талантлива от природы. Что моя способность играть и моя тяга к музыке — доказательство того, что я была предназначена для Богоматери Хильдегард. Монастырь назван в честь святой Хильдегард Бингенской, покровительницы музыкантов и писателей, которая сама была выдающимся композитором.

Я не знаю. Но я точно знаю, что игра на пианино — возможно, моё самое любимое занятие в мире.

Мой мир, состоящий исключительно из Богоматери Хильдегард, расширился два месяца назад, когда мой отец вернулся в мою жизнь. Это было воссоединение, как из голливудской романтической комедии, которые сёстры любили показывать по пятницам в главном зале.

В этом фильме простая деревенская девушка — живущая в монастыре, ни много ни мало! — обнаруживает, что у неё действительно есть семья. У неё есть отец. Более того, он баснословно богат, ужасно красив и, что самое важное, совершенно без ума от того, что наконец нашёл дочь, с которой был вынужден попрощаться двадцать лет назад.

С того воссоединения два месяца назад меня закрутило в водоворот высшего света Лондона и миллиона вещей, которые настолько выше моего понимания, что иногда я чувствую, что тону.

Но деловая встреча такого масштаба с отцом, который не отвечает на звонки уже целых два дня, — это совершенно новый уровень.

Я снова смотрю на Эльзу.

— Он звонил?

Её губы кривятся, пытаясь скрыть тень, пробежавшую по её лицу.

— Пока нет. — Тень исчезает, и она улыбается мне своей привычной, корпоративной, точной улыбкой. — Уверена, он просто задерживается. Но, честно говоря, Роза, беспокоиться не о чем. Пол уже так делал — пропадал, когда погружался в деловые переговоры, которые длились днями. И я очень хороша в своём деле. Что бы мистер Дракос ни хотел от этой встречи, поверь мне: я более чем способна справиться и без твоего отца.

Я молча киваю, снова опуская взгляд на свои переплетённые руки под столом. Приятно слышать это от неё. Но это всё ещё омрачается огромным слоном в комнате.

— Ты всё ещё хочешь знать, почему тебя попросили быть здесь, да, Роза?

Я нервно смотрю на неё, но она просто спокойно улыбается.

— Твой отец ведёт много дел со многими людьми. Я немного знакома с организацией Дракосов и знаю, что семья для них важна. Я предполагаю, что они либо попросили тебя быть здесь как... — она делает пальцами кавычки, —...наследницу твоего отца. Или же твой отец хотел, чтобы ты была здесь, чтобы показать Атласу Дракосу единый семейный фронт как стратегический бизнес-ход.

Я сглатываю, комок страха в желудке разгорается с новой силой.

Атлас Дракос — то есть, наследник самой могущественной греческой мафиозной семьи в стране, возможно, в мире.

Или, по крайней мере, так сказал мистер Гугл, когда я готовилась к этой встрече. Гугл также сообщил, что мужчина, приходящий на встречу сегодня, был в центре невероятного количества обвинений в убийстве, нападении, подкупе свидетелей и краже улик, ни одно из которых к нему не прилипло.

В трёхсотый раз я задаюсь вопросом, где, чёрт возьми, мой отец.

— Ты думаешь о худшем. Я понимаю.

Я поворачиваюсь и вижу, как Эльза приподнимает бровь.

— Я помню свой первый раз, когда я села с клиентом и с кем-то вроде мистера Дракоса. — Она пожимает плечами. — Уверена, интернет рассказал тебе всякие страшилки о нём. Но поверь мне, такие мужчины, как он, действуют точно так же, как любой корпоративный генеральный директор, большинство из которых совершали гораздо худшее, чем самопровозглашённые гангстеры вроде Атласа Дракоса. Если ты думаешь, что он войдёт сюда и будет говорить о кровавых контрактах или убийствах, то позволь мне развеять этот миф прямо сейчас. Скорее всего, он здесь, чтобы обсудить какой-то контракт на недвижимость, который твой отец заключил с ним.

Она снова одаривает меня уверенной улыбкой, когда мы слышим шаги, приближающиеся к двери. Затем в одно мгновение улыбка исчезает с её лица, и я с изумлением смотрю, как она превращается в смертельно хладнокровного, искушённого юриста, которым и является.

— Время игры, Роза.

Она встаёт. Я тоже встаю, как раз когда дверь открывается. Но вся уверенность, которую я черпаю из неё, исчезает, когда дверь с грохотом распахивается, и в комнату врывается крупный, коренастый, угрюмый и жестокий мужчина. Вместе с ним, кажется, приходит зловещая сила, которая высасывает свет из комнаты, когда он останавливается в двух шагах от двери.

Сжав кулаки по бокам, нахмурив густые брови, угрожающий коренастый мужчина обводит комнату мрачным взглядом, скользя им по мне и даже по Эльзе, словно нас здесь нет. Его губы кривятся угрожающе.

— Трус, — шипит он под нос.

Он поворачивается и бормочет что-то на греческом, как мне кажется, кому-то за дверью. Затем он подходит к столу, выдёргивает стул напротив нас с Эльзой и тяжело опускается на него, как вождь варваров, вернувшийся с битвы.

За ним в комнату входит другой мужчина: моложе, гораздо более мрачно привлекательный, но не менее опасный на вид, чем сидящий напротив меня хмурый мужчина.

Эльза прочищает горло.

— Мистер Дракос, — любезно говорит она, обращаясь к мужчине лет тридцати пяти или около сорока, развалившемуся на стуле напротив. Я замечаю, что она не протягивает руку, потому что очевидно, что он всё равно не будет её пожимать.

— Эльза Гинн. Я адвокат мистера Лорана. А это...

— Где, блять, твой клиент? — рявкает Атлас.

Холодный, голый страх разрывает и царапает моё сердце. Тем временем Эльза выглядит так, будто она в своей стихии.

— Мои извинения, мистер Дракос. В последнюю минуту возникло нечто срочное, и мистер Лоран не смог вырваться. Он передаёт свои глубочайшие сожаления.

— Сожаления не помешают мне вырвать его грёбаное сердце из груди и трахать дыру, которую оставит мой кулак.

Моё лицо бледнеет. Затем молодой человек позади него опускает тяжёлую, сильную руку на массивное плечо Атласа и переводит взгляд на Эльзу.

— Вы должны простить моего старшего брата, — рычит мужчина глубоким, тёмно-чувственным голосом. Он тонко улыбается Эльзе, протягивая мускулистую руку, которая едва не разрывает швы его дорогого костюма.

— Арес Дракос, мисс Гинн, — мурлычет он, пожимая её руку, прежде чем его острый взгляд скользит ко мне. — А вы, должно быть...

— То, что мне причитается.

Грубый голос старшего брата Дракоса прорезает комнату, заставляя её замолчать.

Эльза прочищает горло.

— Почему бы нам не сесть и не перейти прямо к сути?

Атлас игнорирует её, вонзая взгляд в мою душу. Впервые с тех пор, как он вошёл, маска чистой ненависти и презрения, кажется, слегка спадает, когда он одаривает меня холодной, чудовищной, голодной улыбкой.

— Я никогда не думал искать тебя...

Эльза хмурится рядом со мной.

— Мистер Дракос, может, вы скажете нам, зачем мы здесь...

— Мне неинтересно говорить с тобой или с кем-либо из грёбаных подчинённых Пола Лорана. Так что не перебивай меня больше.

Эльза вспыхивает, но проглатывает это с грацией монахини, когда Атлас снова переводит взгляд на меня.

— Знаешь, кто была твоя мать, Роза?

Я тяжело сглатываю и качаю головой.

— Расскажи мне, что ты о ней знаешь.

— Что она...

Мой голос срывается. Он жестоко улыбается, когда я прочищаю горло и начинаю снова.

— Я знаю, что она была из богатой ирландской семьи и что они не одобряли её отношения с моим отцом. Я знаю, что она спрятала меня от отца и отправила на воспитание в монастырь. — Мой рот сжимается. — Я знаю, что она бросила меня.

В комнате на секунду воцаряется тишина, прежде чем Атлас начинает смеяться безрадостным смехом.

— Какая красивая маленькая сказка, принцесса, — хрипит он. — И как же удачно, что твой добрый отец наконец, наконец нашёл тебя через все эти годы. Чтобы впустить тебя в свой мир и свои тёплые объятия.

Его глаза сужаются, улыбка исчезает с лица.

— Твой отец — грёбаный лжец и вор.

Я вспыхиваю:

— Мой отец...

— Позволь мне рассказать тебе другую историю о твоей матери, маленькая принцесса. Её звали Саойрсе.

Я задыхаюсь, услышав это имя, словно меня ударили. Когда отец впервые нашёл меня, я засыпала его вопросами о матери днём и ночью — пока не увидела боль, которую даже вопросы о ней причиняли ему. Поэтому я перестала.

Теперь я знаю её имя.

— Саойрсе Килдэр, — хрипит Атлас, вонзая в меня взгляд. — И о да, она из очень богатой ирландской семьи. Очень богатой. Богатой ирландской мафиозной семьи.

Мои глаза расширяются, а Эльза прочищает горло.

— Мистер Дракос, я должна настоять...

Его гнев вспыхивает, глаза превращаются в кинжалы, когда он угрожающе поворачивается к адвокату рядом со мной.

— Что я тебе говорил о перебивании? — рычит он.

Эльза не отступает, даже когда я всё ещё онемело пытаюсь переварить услышанное.

— Я не работаю на вас, мистер Дракос. Но я работаю на того, кто платит мне. Так что я снова спрашиваю: зачем мы здесь и зачем вы созвали эту встречу?

— Я созвал эту встречу, — рявкает он, снова впиваясь взглядом в меня, — потому что твоя мать была обручена со мной.

Мир останавливается, ковёр выбивают у меня из-под ног, я смотрю на холодного, безжалостного мужчину напротив.

— Нет, — слышу я свой голос. — Нет, она должна была выйти за моего отца...

— И снова говорю тебе: твой отец — грёбаный лжец. Ещё и трус, раз не явился сюда сегодня, а послал тебя одну платить его долги.

Мой пульс стучит в ушах, горло снова сжимается.

— Я... я не понимаю...

— Двадцать один год назад я был обручён с твоей матерью. Оливковая ветвь между двумя враждующими группировками. То есть, пока твой грёбаный отец не украл её у меня.

По какой-то причине моё сердце наполняется гордостью и, возможно, любовью. Мысль о том, что моя бедная мать была прикована к этому монстру, а мой отец ворвался, как белый рыцарь, чтобы спасти её, кажется невероятно романтичной.

Атлас холодно смеётся — смех человека, который читает каждое моё слово на моём лице.

— Продолжай думать так, принцесса, — усмехается он. — Читай свои сказки. Поверь, я получу удовольствие, наблюдая, как они сгорают у твоих ног. Я должен был жениться на твоей матери. Эта возможность была украдена у меня. Но, к счастью, мы — семья традиций — традиций, которые уже решили эту маленькую проблему за нас. Именно поэтому я так рад, что Пол нашёл тебя...

Я дрожу, когда его холодные, акульи глаза злобно блестят.

–...чтобы наши семьи всё же могли соединиться, и я мог получить то, что по праву моё, — рявкает он.

Холодное чувство ползёт по позвоночнику, сопровождаемое тошнотой в животе.

— Я не понимаю...

— Ты.

Всё замирает.

Нет...

Моё лицо немеет от ужаса, когда мужчина напротив меня улыбается так, будто я свежее мясо.

— Чтобы ответить на твой вопрос, адвокат, — рычит он, — мы здесь, чтобы уладить долг, который твой грёбаный клиент должен мне уже более двадцати лет.

Глаза Атласа Дракоса впиваются в меня, чудовищно сверкая.

— Ты станешь моей невестой.

Пол уходит из-под ног. В комнате воцаряется ледяная тишина, нарушаемая только гулом моего пульса, который ревёт в ушах, словно двигатель, набирающий обороты, прежде чем врезаться в гору.

Я поворачиваюсь и смотрю на Эльзу, моё лицо искажено ужасом и бледностью, молясь, чтобы она сказала что-то, что у неё есть какой-то законный способ защитить меня от этого монстра. Но впервые её профессиональное самообладание разрушено, и она выглядит такой же испуганной, как и я, запинаясь в поисках слов.

— Мистер Дракос, я...

— Найдите своего клиента, мисс Гинн, — рычит Атлас. — Найдите его прямо сейчас...

Внезапно мой телефон громко звонит, разбивая застывшую сцену. Всё ещё онемевшая, сердце колотится, я дрожащими руками лезу в сумку и вытаскиваю телефон. Я выключаю звук, глядя на фотографию улыбающегося, красивого лица отца на экране.

— Ответь, — шипит Эльза рядом со мной.

Я дрожу, бросаю взгляд на насмешливое лицо Атласа, затем встаю и прохожу к дальнему концу комнаты, к окнам с видом на Лондон. Я быстро отвечаю и подношу телефон к уху.

— Папа? — выдавливаю я, моё лицо горит, я чувствую, как все взгляды в комнате сверлят затылок. — Папа, где ты...?!

— Роза!

Что-то не так. Мой отец обычно весь в лёгких улыбках и ямочках. Весь в обаянии и самообладании.

Но мужчина, задыхающийся от моего имени на другом конце провода, звучит как тень того человека: задыхающийся, испуганный и отчаявшийся.

— Папа?! Где ты? Я на встрече, и...

— Роза! Слушай меня! Я в беде!

Я замираю.

— Он схватил меня, Роза. Я его пленник, и мне нужно... — он хрипит, задыхаясь от страха и боли, моё лицо бледнеет.

— Папа...

— Я его пленник, и мне нужно, чтобы ты пришла и помогла мне.

— Папа!! Кто...?!

— Он — чудовище...

Связь обрывается.

— Его, блядь, кто?!

Ярость взрывается во мне, как готовая детонировать бомба. Даже Вентворт, с его десятилетиями опыта общения с моими перепадами настроения, выглядит так, будто готов сделать пять больших шагов назад, прежде чем напалм взорвётся у него перед лицом.

Затем, как истинный профессионал, он деликатно прочищает горло.

— Со слов самой леди, сэр, — медленно говорит он, — она утверждает, что она дочь мистера Лорана.

Глубоко нахмурившись, я поворачиваюсь и пересекаю огромный вестибюль к плотно закрытой входной двери. Моя кровь кипит, зная, что по ту сторону находится девушка, на которую я только что смотрел с вожделением. Та, на которую я смотрел из окна наверху, прежде чем в ярости спуститься вниз, чтобы допросить Вентворта о том, кто она, блять, такая.

Она — грёбаная дочь Пола.

И, судя по тому, как молодо она выглядит, она не его первая дочь. И не вторая.

В крайне извращённом и до нелепости испорченном повороте событий, первые две дочери Пола, Наоми и Кора, жили со мной какое-то время, когда были маленькими. После того, как их мать Матильда Лоран и я поженились.

Да, я знаю. Я женился на жене мужчины, который сбежал с моей.

Но мы с Матильдой поженились не по любви. И уж точно не по похоти; мы ни разу не разделили постель. Нет, чисто и просто, мы поженились из злости. Мы поженились из-за общей ненависти к Полу и Ванессе.

И снова: моя ярость к куску дерьма, которого я сейчас держу в башне, никогда не исходила из боли или какой-либо нелепой концепции разбитого сердца.

Нет, блять.

Я женился на Ванессе, потому что был молод, потому что мой отец настаивал, и потому что думал, что это то, что я «должен» сделать. Я учился в бизнес-школе и собирался подниматься по карьерной лестнице в финансовом мире. И я женился на женщине, которую никогда не любил и которая никогда не любила меня, просто потому, что она была из моего же «круга». У нас был сын, Джейкоб, и, если память не изменяет, его зачатие, вполне возможно, было последним разом, когда мы прикасались друг к другу.

Мне даже неважно, что она умерла десять лет назад. Я всегда буду ненавидеть Ванессу не за то, что она ушла от меня.

А за то, что она ушла от нашего сына. И по сей день я не избавился от гнетущего подозрения, что тьма Джейкоба усугубилась тем, что мать бросила его.

Вот откуда моя ярость к Ванессе.

Я яростно выдыхаю, направляя взгляд на дверь между мной и девушкой снаружи. Я понятия не имею, кто, блять, такая эта «Роза Карсон». Но, похоже, её мать — или, возможно, баланс её банковского счёта — когда-то привлекла внимание Пола.

В любом случае, теперь я знаю, кому он звонил с той раскладушки.

— Мне вызвать полицию, сэр?

Я медленно отрываю взгляд от двери и перевожу его на Вентворта.

— Ты в курсе, что у меня наверху в клетке сидит мужчина?

Его брови сходятся.

— А. Да. Совершенно верно, сэр. Лучше не привлекать власти.

— Да, лучше не надо, Вентворт, — хмыкаю я сквозь стиснутые зубы.

— Мне отослать её обратно, сэр?

Я провожу ногтями по щетине на челюсти. Не говоря ни слова, я поворачиваюсь и взбегаю обратно по лестнице в сводчатый коридор, идущий вдоль фасада дома, над вестибюлем.

— Сэр?

Я по-прежнему молчу, игнорируя Вентворта, когда он торопливо поднимается за мной. Я подхожу к окну и пальцем отодвигаю шторы ровно настолько, чтобы вонзить взгляд в девушку, стоящую на ступенях.

Господи, она так не вписывается в это место. Такая яркая, красивая и невинная в контрасте с обветшалой старой постройкой, перед которой стоит.

Ей не место здесь. Если бы у неё был хоть какой-то ум, она бы ушла. На самом деле, если бы у неё был хоть какой-то ум, она бы вообще не имела дела с таким вороватым, пронырливым куском дерьма, как Пол, блять, Лоран.

Мне любопытно, почему она пришла за своим дерьмовым отцом.

Но мне ещё более любопытна она.

— Сэр, мне...

— Впусти её.

Медленно я поворачиваюсь и вонзаю взгляд в Вентворта, стоящего на верхней ступеньке лестницы позади.

— Хозяин Принц, вы уверены...

— Я сказал, — рявкаю я, — впусти её, Вентворт. И проводи туда, где я держу её отца.

— Но... — Затем Вентворт видит, как сжимается моя челюсть, и просто кивает. — Как скажете, сэр.

Я смотрю, как он спускается вниз. Я жду в тенях наверху и слушаю звук открывающейся двери в вестибюле.

— Входите, — мрачно рокочет Вентворт с особой театральностью.

Я прячу улыбку, несмотря на себя, и сдерживаю желание закатить глаза. Этот человек любит свою эстетику мрака и гибели.

Я почти ожидаю услышать, как она бежит обратно по дорожке. Но вместо этого я слышу её шаги, переступающие порог моего дома, и я напрягаюсь. Мои мышцы сжимаются, будто какая-то тёмная магия окутала меня, противоположность свежему воздуху или солнечному свету.

Я хмурюсь, отгоняя эту фантазию, и крадусь к краю коридора, откуда виден вестибюль. Я прячусь в тени за колонной, когда девушка вступает в мой мир.

Как дура.

— Значит, он здесь? — тихо говорит она.

Её голос мягок и невинен, так не вяжется с этими тёмными, пыльными залами.

— Сюда, если позволите, мисс Лоран.

— Карсон, пожалуйста.

Я выглядываю из-за колонны, приподнимая бровь, когда слышу, как Вентворт останавливается.

— Прошу прощения, мисс?

— Карсон, а не...

Она умолкает, и я с любопытством наблюдаю, как её лицо твердеет, а брови сходятся.

— Простите, неважно. Где он?

Вентворт наклоняет голову.

— Сюда, мисс.

Я снова напрягаюсь, когда мои глаза находят её, наблюдая, как она подносит тонкое, изящное запястье. Изящные и мягкие пальцы убирают прядь каштановых волос за ухо. Она оглядывается, и когда дрожь явственно пробегает по её спине...

Внезапно её взгляд взлетает в тени, где я стою. Я тихо рычу, ускользая обратно за колонну, кровь ревёт в ушах.

Почему я прячусь от неё? Возможно, по той же причине, по которой я прячусь от всего мира два года. Когда я снова выглядываю из-за угла, я вижу, как она следует за Вентвортом вглубь дома.

Вглубь моей паутины.

Бегства не будет.

Моё сердце разрывается, когда я вижу измученное лицо отца за решёткой.

— Папа!

— Роза!

Он бледнеет, вскакивая на ноги в грязной, продуваемой сквозняком камере и бросаясь к решётке.

— Роза! Милая!

Моё сердце разрывается, слёзы жгут глаза, когда я обнимаю его через прутья. Я сдерживаю рыдание, крепко прижимаясь к нему сквозь металл, прежде чем отстраняюсь.

— Что происходит?

— Роза...

— Папа, почему ты здесь? Почему ты заперт в этой ужасной клетке?!

Его лицо искажается:

— Милая, мне нужно, чтобы ты выслушала...

Я разворачиваюсь, гнев застилает глаза, я сверлю взглядом старика, который привёл меня сюда.

— Выпустите его!

Мужчина стоит, каменноликий и бесстрастный, ничего не выдавая.

— Я сказала, выпустите его!

Мужчина тихо вздыхает и прочищает горло.

— Я дам вам минуту.

Он поворачивается, будто собирается уйти, и моё лицо бледнеет.

— Что?! Нет! Вы не дадите нам минуту, вы дадите нам ключи, чтобы выпустить его!

Он словно меня не слышит. С невыносимым спокойствием он просто поворачивается и начинает идти обратно по коридору к двери лестницы, ведущей вниз.

— СТОЙТЕ! — кричу я, паника сжимает пальцы вокруг моего горла. — СТОЙТЕ! Пожалуйста! Просто выпустите его...

— Роза.

Боль разрывает меня, я с рыданием бросаюсь обратно к решётке. Я снова обнимаю отца, прежде чем он отстраняется.

— Папа, что происходит?! Почему ты здесь?

Его брови сходятся, он тяжело вздыхает. Он выглядит усталым и совершенно измождённым. Его обычно красивое лицо осунулось, покрылось морщинами, измождено.

— Роза, многое нужно объяснить, а времени у нас мало. Я уверен, он сейчас слушает нас.

Моё лицо бледнеет.

— Папа, почему Оливер Принц делает это с тобой?!

Он сглатывает, его взгляд мечется мимо меня, затем голос становится тише.

— Потому что он ненавидит меня, милая. Слушай, мне стыдно даже говорить тебе это, но ты должна знать. До того, как я встретил твою мать, была... — Его лицо падает, он опускает взгляд в пол. — Была другая женщина, с которой у меня были короткие, но бурные отношения. — Он поднимает взгляд, его губы сжимаются в тонкую линию. — Ванесса. Она была женой Оливера.

Моё лицо бледнеет.

— Папа...

— Это не было предназначено. И, конечно, после того, как я встретил твою мать... — Он широко улыбается, глаза блестят. — Когда я встретил её, всё было кончено, и я разорвал отношения с Ванессой. Затем, когда она внезапно скончалась несколько месяцев спустя, Оливер обвинил меня.

Шок и гнев гремят внутри меня.

— Так он запер тебя?! Папа, это незаконно! Мы можем вызвать полицию...

— Нет, — внезапно выпаливает он. — Нет, мы не можем. Милая, я... — Он печально качает головой. — Мне так стыдно признаваться тебе в этом...

Я задыхаюсь, хватая его руки в свои сквозь прутья.

— Что бы это ни было, я люблю тебя, папа.

Он криво улыбается.

— Есть вещи, которые я делал, Роза. Шаги, которые я предпринимал, чтобы заключать сделки или укреплять свою бизнес-империю. То, что делают многие мужчины в моём положении. Это были преступления без жертв, милая, но всё же... преступления.

Я качаю головой: — Ну и что, папа? Эльза — невероятный адвокат. И что бы ты ни сделал, Оливер Принц не может просто запереть тебя в грёбаной клетке!

Его челюсть сжимается, и он снова не может смотреть на меня.

— Дело в том, милая, что меня не приглашали в этот дом. Я вломился.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Что?

— Принц... у него есть кое-что, что принадлежит мне. Нам. Это принадлежало твоей матери, и он не отдавал, поэтому мне пришлось...

— Ему пришлось украсть у меня.

Я почти кричу, моё сердце уходит в пятки от глубокого, тёмного, ядовитого голоса за спиной. И когда я оборачиваюсь, всё замирает, словно весь мир превратился в лёд.

Он наполовину скрыт в тенях. Но даже так я вижу, что он чудовище в облике мужчины. Он возвышается надо мной, по крайней мере, на фут или больше, его выпуклые широкие плечи загораживают свет позади. Даже в полумраке и тенях я вижу блеск оскаленных зубов и злобный блеск ледяных голубых глаз, вонзающихся в мои.

Превращающих меня в камень.

Горячая дрожь ползёт по позвоночнику, я проглатываю голый страх на своём лице.

— Кто вы?

Тени кривят губы, сверкая ещё более свирепыми зубами.

— Я законный владелец имущества, которое твой грёбаный вор отец пытался украсть.

Моё горло сжимается.

О Боже.

Это — возвышающаяся тень, стоящая надо мной — Оливер Принц? Дело не только в плохом освещении и густых тенях. Дело в том, что даже его силуэт совершенно не похож на множество изображений «Золотого мальчика» Принца, которые я видела в интернете.

Этот мужчина кажется... больше. Сильнее. Мощнее... с выпуклыми плечами и руками, напрягающими ткань тонкой толстовки на нём. С тёмной силой, исходящей от него, которая является полной противоположностью энергии «Золотого мальчика».

— Я владелец этого дома, который твой идиот отец решил ограбить.

Я сглатываю, облизывая губы.

— Он лишь пытался вернуть то, что вы забрали у него...

Невероятный смех: — Это он тебе сказал?

— Роза, — выпаливает мой отец, его голос тонет в страхе. — Роза, милая...

— Заткнись! — ревёт Оливер чудовищно, сотрясая меня до глубины души и вырывая испуганный вздох из горла отца. Но я стою твёрдо, прерывисто вдыхая и сверля взглядом огромного, массивного мужчину передо мной.

— Не смейте так с ним разговаривать! — рявкаю я. — Мой отец не вор. У вас есть то, что принадлежит ему, и он...

— «Не просто вор,» — холодно рявкает Оливер. — Он вор и грёбаный лжец.

Я вздыхаю, прижимаясь к решётке, когда он внезапно бросается ко мне, его глаза холодны, он нависает надо мной, всё ещё в тенях.

Затем внезапно он делает ещё шаг ко мне... и попадает в тусклый свет.

Мои щёки заливаются румянцем.

Назвать мужчину «красивым» — это не просто преуменьшение. Это не то слово. Назвать Оливера Принца красивым — всё равно что сказать, что солнце тёплое, или что Микеланджело был неплохим художником.

Мужчина, возможно, больше не золотой, но он всё ещё выглядит как бог. Даже изъяны — тонкий белый шрам, идущий по щеке, блестящие ожоговые рубцы на шее, затравленный, дикий блеск в некогда улыбающихся глазах — лишь добавляют ему притягательности.

Его некогда золотисто-светлые волосы теперь темнее, будто огонь, разрушивший его жизнь, выжег сами волосяные фолликулы сажей и пеплом. Его аристократические, голливудские скулы и подбородок теперь покрыты густой, тёмной щетиной. А его некогда очаровательные, как у Пола Ньюмана, голубые глаза сменились ледниками.

Похоже, Дьявол разорвал старого Оливера Принца на части и склеил заново из мышц и ненависти.

— Скажи мне, Пол, — хрипит Оливер грубым, глубоким голосом, пропитанным виски и дымом. — Что же я у тебя взял, что ты так благородно вломился в мой дом, чтобы вернуть?

Когда он молчит, я краем глаза смотрю на отца. Его губы сжаты, он сжимает прутья решётки.

— Документы, — тихо бормочет он, затем разражается глубоким, дребезжащим кашлем.

Оливер холодно смеётся — звук, похожий на скрежет камней по гравию.

— Документы. Какая жалкая, слабая ложь.

Я сверлю его взглядом: — Он напуган. И, вероятно, заболевает, учитывая, как здесь холодно!

— Меня это нисколько не волнует, — хмыкает Оливер, вонзая в меня ледяной взгляд, от которого я вздрагиваю.

Его взгляд пригвождает меня к решётке за спиной, и я медленно рассыпаюсь под тяжестью этих глаз.

Затем медленно, холодно, его губы изгибаются в дикую улыбку.

— Пол, — тихо рычит он. — Давай поговорим о делах.

Мой отец нетерпеливо кивает, натягивая нервную улыбку.

— Конечно, Оливер. Разумеется, мы можем...

— Заткнись и слушай меня.

Я сверлю другого мужчину взглядом, когда он рявкает на моего отца. Но он, кажется, не замечает и не обращает внимания.

— Двадцать три года назад ты забрал у меня кое-что.

У меня отвисает челюсть, я ошеломлённо смотрю на него.

— Вот в чём дело? Ты всё ещё злишься, что твоя жена и мой отец...

— Перестань. Блять. Говорить.

Слова гремят, как гром, обрушиваясь на меня и выбивая воздух из лёгких. Я съёживаюсь, дрожа, прижимаясь к решётке позади, исчезая под его суровым взглядом.

— Если бы в этом мире была справедливость, — рычит он, — эта женщина была бы жива и до сих пор с ним, чтобы он мог сделать её такой же чертовски несчастной, каким он делал практически всех на земле, кому не повезло пересечь его путь.

Его глаза мрачно смотрят на моего отца.

— Мне плевать на Ванессу. Но у неё были бонусы, не так ли, Пол?

Мой отец выдыхает с облегчением, слабо улыбаясь.

— Оливер, если тебе нужны деньги, я могу достать...

— Мне не нужны деньги, которых у тебя нет, Пол, — рявкает Оливер. — Возможно, ты пропустил ту часть, где я заработал в несколько сотен раз больше, чем у меня было тогда. Я говорю не о деньгах и не о Ванессе. Я говорю о холдинговой компании, которая была при ней. — Его взгляд смещается, смертельно сужаясь на отце. — И не пытайся, ни на секунду, впарить мне, что ты не знаешь, о чём я говорю, ты, маленький ублюдок.

Я хмурюсь: — О чём вы...

Когда я снова смотрю на отца, слова застревают в горле. О чём бы Оливер ни говорил, по убитому виду на лице отца ясно, что он знает.

— Принц...

— Kensington Gardens Limited, Пол, — тёмно хрипит Оливер.

Мой отец слабо улыбается: — Ах да, это...

— Конкретно, стопроцентное владение, которое она всё ещё имеет в Nanosplice Biotech Incorporated.

— Слушай, Оливер...

— Где. Они.

Лицо отца бледнеет ещё сильнее.

— Принц, я... я имею в виду, я не крал их у тебя. Это...

— Досталось от Ванессы, я знаю, — рявкает Оливер. — И когда она умерла, они попали к тебе.

Я тихо вздыхаю, когда он делает ещё шаг к решётке, что также ставит его на шаг ближе ко мне.

— Буду краток, Пол. Если хочешь когда-нибудь снова оказаться по эту сторону решётки, ты позвонишь своему юристу и перепишешь эту холдинговую компанию и биотех-лабораторию обратно на меня, в полном объёме, в ближайшие тридцать минут.

Лицо отца белеет.

— Да или нет, Пол, — свирепо рычит он.

— Я... я просто...

— Думай очень внимательно, Пол. От этого зависит твоя жизнь.

— Ладно, да. Слушай, Оливер, это не... — Папа нервно кривится. — Просто у меня её больше нет.

Весь коридор словно стал холоднее и темнее.

— Но я могу её вернуть! — быстро выпаливает он. — Мне пришлось продать холдинговую компанию несколько лет назад, Принц. Но я могу её вернуть.

Смертоносные голубые глаза Оливера становятся ещё более смертоносными.

— Тебе лучше не врать мне, Пол.

— Не вру!

Чудовищный мужчина улыбается.

— Позволь мне выразиться иначе. Тебе лучше не врать, потому что ты пойдёшь и принесёшь её мне. Мне плевать, как, но ты это сделаешь. И пока ты будешь этим заниматься, она...

Я содрогаюсь от холодного воздуха, дрожа под его уничтожающим взглядом, когда его свирепые глаза и указывающий палец обращаются на меня.

— Пока ты будешь заниматься делами, она займёт твоё место.

Займёт его место? Займёт его место где...

Моё сердце подпрыгивает к горлу, когда всё внезапно становится ясно. Я в ужасе оборачиваюсь, наблюдая, как краска отливает от лица отца.

— Ты принесёшь мне то, что я хочу, Пол. И пока ты этого не сделаешь, она останется здесь, — густо рычит Оливер, дико улыбаясь, когда наклоняется ближе. — Как заложница.

— Принц... — голос отца слегка срывается. — Давай, мы же разумные люди. Мы можем...

Оливер начинает холодно смеяться.

— О, Пол, нет, — рычит он. — Мы не разумные. Ни один из нас не разумный, хороший человек. Поверь мне, я — самое далёкое от разумного хорошего человека, что можно представить. Так что ответь мне в последний раз: можешь ты принести мне то, что я хочу? Помни, она будет здесь всё время, пока ты будешь работать над этим.

Моё лицо становится совершенно белым, лишённым тепла, я в панике поворачиваюсь к отцу.

— Папа...

— Да.

Земля уходит из-под ног.

— Да, Принц, я могу достать это для тебя.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, всё происходит. Оливер бросается ко мне, заставляя меня вздрогнуть и прижаться к решётке. Но он не тянется ко мне, он тянется к замку на двери камеры. Он отпирает его с пронзительным, скрежещущим металлическим звуком и рывком открывает дверь. Мой отец вскрикивает, когда Оливер грубо хватает его, выдёргивает из камеры и швыряет о дальнюю стену коридора.

Оливер снова поворачивается ко мне, и что-то ужасное, но горячее пронзает моё нутро, когда он вонзает в меня ледяные глаза.

— Заходи.

Моя голова качается из стороны в сторону.

— Я не пойду в клетку.

— О, принцесса, поверь мне, ты пойдёшь.

— Если вы думаете, что я войду туда...!

— Ты войдёшь туда, или я, блять, брошу тебя туда, — безжалостно рявкает он, заставляя меня вздрогнуть. — Выбирай.

Мои глаза мечутся к отцу.

— Не смотри на него, — тёмно усмехается Оливер. — Он тебе не поможет, если только тебя не зовут Пол Лоран. А теперь заходи, блять.

Мой отец слабо улыбается.

— Роза, клянусь, я все достану для него прямо сейчас! Ты не долго здесь пробудешь!

Реальность рушится вокруг меня. Мои лёгкие сжимаются, я поворачиваюсь и молча смотрю на зверя, нависающего надо мной, и клетку, в которую он тычет пальцем.

— Сейчас, — хрипит он.

Медленно, мои ноги двигаются, будто управляемые кем-то другим, я переступаю порог камеры. Дверь захлопывается за мной, глухой металлический лязг заставляет меня вздрогнуть. Я делаю дрожащий вдох, поворачиваясь и глядя на отца широкими, испуганными глазами.

Оливер сверлит его взглядом.

— Спустись по лестнице в конце коридора вниз. Вентворт будет ждать тебя. У тебя есть три минуты, начиная сейчас, чтобы убраться с моей территории.

То, как мой отец бросается к двери, даже не взглянув назад, ранит.

— И, Пол?

Мой отец напрягается и замирает, спиной к нам.

— Да, Оливер?

— Принеси мне то, что я, блять, хочу, или она останется здесь навсегда. А теперь беги.

И он бежит, вылетая в дверной проём и спотыкаясь, спускаясь по винтовой лестнице вниз, пока не исчезает из виду.

Я совсем одна.

С монстром.

Холодное чувство ползёт по моей коже. Мои руки обхватывают плечи, я обнимаю себя, медленно отступая от решётки.

Оливер вонзает в меня ледяные голубые глаза сквозь сумрак, и я вздрагиваю, когда он обхватывает огромной рукой один из прутьев.

— Если не сделаешь ничего глупого, — рычит он. — Тебе не причинят вреда. Но ты останешься здесь.

Я киваю, дрожа, в оцепенении.

— Телефон.

Я закусываю губу, поднимая на него глаза.

— Телефон. Я не буду повторять.

Сглотнув, я лезу в карман пальто, достаю телефон и протягиваю ему. Его огромная, сильная рука касается моей крошечной, когда он забирает его, посылая дрожь по позвоночнику.

— Он тебе дорог?

Это не насмешка. Это не провокация и не снисходительность. Это искренний вопрос, проговоренный сквозь стиснутые зубы. Я поднимаю глаза, хмурясь и проводя зубами по нижней губе.

— Да, конечно. Он мой отец, и...

— Значит, ты грёбаная дура.

Он вбивает код на замке двери. Я вздрагиваю от того, как он снова с грохотом закрывается с оглушительным щелчком.

Оливер отворачивается, но затем замирает. Его мощные плечи напрягаются, когда он оглядывается на меня, челюсть скрежещет.

— Тебе лучше надеяться, что Полу не плевать на тебя и он принесёт мне то, что я хочу. Иначе ты останешься здесь на очень, очень долгое время.

Я ворвался на эту башню с сердцем, полным насилия и мести.

На обратном пути оно разрывается от победы.

Смертоносная, торжествующая улыбка расползается по моему лицу, когда я топаю вниз по ступеням, и я не против признаться, что очень доволен собой. Я убиваю двух зайцев одним очень жестоким, давно назревшим камнем.

Во-первых, я заставлю Пола страдать. По крайней мере, заставлю его страдать, если в его жалком теле осталась хоть капля человеческого сострадания к кому-либо, кроме себя. Если нет, ну, тогда это безнадёжное дело.

Потому что я только что отпустил его. И если ему наплевать на Розу и в его толстой голове есть хоть какие-то мозги, через двадцать четыре часа он будет в стране без экстрадиции, делая пластическую операцию.

Но.

При всём его распутстве, дерьме и нарциссизме он всё ещё человек. Роза действительно его дочь, и я видел, как он на неё смотрел.

Нет, он вернётся. А если попытается сбежать, у меня есть другие способы заставить его принести то, что я хочу. Потому что это второй заяц, которого я убиваю этим камнем.

Годы назад, когда мы с Ванессой развелись, я был зол. Не из-за эмоций, любви или другой ерунды. Я был взбешён, потому что это было поражение. А я, блять, ненавижу проигрывать.

Я ненавижу это до сих пор и ненавидел ещё больше, когда был вспыльчивым двадцатиоднолетним парнем, нацелившимся на покорение финансового мира. Любое поражение могло сбить меня с пути, когда я пробивался наверх. И когда моя собственная, блять, жена ушла от меня к этому придурку Полу, это было не потому, что уязвлено моё самолюбие или эго, или разбито сердце, или ещё какая-то чушь.

Это было потому, что мои бизнес-планы внезапно оказались под угрозой.

И поэтому я согласился на всё, что она хотела при разделе, лишь бы покончить с этим как можно быстрее. Я был полностью готов бороться с ней за Джейкоба не на жизнь, а на смерть. Затем, когда она отказалась от него, как от старой кухонной техники, которая ей больше не нужна? Что ж, это была горькая пилюля. Но в итоге я был рад, что он полностью мой.

Однако в своей спешке избавиться от неё я упустил кое-что из виду. Ванесса не провела меня. Не то чтобы частью её грандиозного плана было забрать Kensington Gardens Limited или, конкретнее, Nanosplice Biotech Incorporated. Проблема в том, что я оформил холдинговую компанию Kensington Gardens Limited на её имя по разным налоговым причинам.

И эта холдинговая компания, как оказалось, была единственным владельцем Nanosplice Biotech Incorporated.

За прошедшие годы эта компания стала для меня важна. Не их прибыль. Она мне не нужна.

Важна технология, которая лежит на защищённом жёстком диске где-то там, покрываясь пылью, потому что они не знают, что это такое.

Я знаю.

Моё проклятие — генетическое. Серебряная пуля, зарытая глубоко в моей ДНК, которая однажды, в не очень отдалённом будущем, убьёт меня.

Мой единственный шанс из миллиона — технология секвенирования генов, на которую у Nanosplice Biotech есть эксклюзивный патент. Не то чтобы мне было дело до патентного права, когда речь идёт о моей жизни. Я бы давно заставил свою команду учёных разработать его, будь то так, закон был бы не помехой.

Проблема в том, что исследования даже для воссоздания технологии тоже заперты в Nanosplice Biotech. Что оставляет меня прямо в заднице, без весла.

Возможность просто купить компанию или технологию обратно всегда была. Но когда я решил проглотить гордость и выкупить её у Пола несколько лет назад — ради, знаете, продолжения жизни — моё предварительное расследование показало, что он продал или отдал её неизвестной стороне.

Я знал всё это до того, как попросил его вернуть мне её. Я надеялся, что он просто сдаст нового владельца биотех-компании. Когда он этого не сделал, но тут же предложил вернуть её, я увидел свою возможность.

Не только заполучить компанию.

Заполучить её.

Мне нужно, чтобы Пол принёс мне эту технологию секвенирования генов, иначе я умру. Но пока он там возится и делает всё, что должен, чтобы добыть её для меня, Роза останется здесь.

Со мной.

Моя красивая маленькая заложница.

Я голодно ухмыляюсь про себя, огибая угол у подножия северной башни. У меня есть все намерения пройти прямо в свои покои и налить себе очень большой напиток, как вдруг пять футов и один дюйм муки и английской дерзости встают у меня на пути.

— Какого, мать твою, хрена, ты, по-твоему, делаешь?!

Неважно, как долго она у меня работает и насколько она неотъемлемая часть моей жизни, Люсиль понимает, что перешла все границы, как только слова слетают с её губ. Даже с её железным характером я вижу страх, вспыхнувший в её глазах на секунду, когда я смотрю на неё сверху вниз.

— Я бы переформулировал на твоём месте, — рычу я.

Она поджимает губы, прочищая горло. Но она не робеет. Она не отступает. Она никогда этого не делает, что бесит, ни разу за тридцать девять или около того лет, что я её знаю, с тех пор, как она начала работать на мою семью, когда я был маленьким.

— Что я хотела сказать, — чопорно говорит она, — так это то, что, чёрт возьми, происходит с пленниками в доме, Оливер?

— Понятия не имею, о чём ты.

Губы Люсиль сжимаются, её седые брови глубоко хмурятся.

— Оливер, я не глухая.

— Ну, дай пару лет. Дойдёшь.

Я колко улыбаюсь, пытаясь пройти мимо неё. Но, к бешенству, она переступает, снова вставая у меня на пути.

— Я вижу, ты в настроении, и я вижу, ты пил, Оливер.

Она сверлит меня взглядом.

Я вздыхаю: — Вентворт, полагаю?

— Ты имеешь в виду, не он ли разболтал о грёбаной тюрьме, которую ты устроил в северной башне?

Моя бровь резко взлетает.

— Что ж, как бы мне ни хотелось подставить его, нет. Тебя выдал пленник, который только что вылетел из северной башни, выглядя так, будто за ним гнался сам дьявол.

Я довольно улыбаюсь.

— Он обоссался? Скажи, что он обоссался.

Она закатывает глаза.

— Что бы это ни было, ты зашёл слишком далеко.

— Когда мне понадобится выговор, Люсиль, — холодно рявкаю я, — я буду знать, где тебя найти: на кухне, где тебе и место.

Она поджимает губы, мрачно глядя на меня.

Ладно, это было уже за гранью, даже для меня. Я ворчу, поднося руку к переносице.

— Скажем так, это не то, о чём тебе стоит беспокоиться.

Люсиль упирается кулаками в широкие бёдра, сужая глаза в том вызывающем взгляде, который позволителен только ей.

— Видишь, вот где ты ошибаешься, Олли.

Я хмурюсь: — Прости?

Люсиль может многое позволить себе со мной, потому что она практически вырастила меня, и она почти как бабушка, которой у меня никогда не было, или мать, которой у меня почти не было. Но сейчас она сильно перегибает палку, разговаривая со мной так.

— Если хочешь играть в свои маленькие школьные игры с деловыми партнёрами, это твоё дело. Хотя я никогда не пойму, почему вы, мужики, всегда устраиваете эти идиотские соревнования, кто больше.

Я кривлюсь.

— Сделай одолжение и никогда больше не произноси это слово при мне.

Она вздыхает: — Мне плевать на мужчину, который только что выбежал отсюда. Не понравился он мне. Похож на скользкого засранца...

— Можешь рассчитывать на хорошую рождественскую премию за эти слова.

Она закатывает глаза.

— Но меня волнует девушка, которая всё ещё наверху.

Моё лицо темнеет.

— Думаю, мы уже это обсуждали. Не. Твоё. Дело.

Люсиль холодно смеётся.

— Ты правда думаешь, что меня не должно волновать, что ты держишь ребёнка в той башне?!

— Она явно не ребёнок.

— Оливер Принц! — возмущается Люсиль, тыча пальцем мне в лицо.

— Это сложно, — цежу я сквозь стиснутые зубы, мрачно хмурясь. — И, насколько вежливо я могу это сказать, это далеко выше твоей зарплаты.

— Человеческое достоинство не выше моей зарплаты!

— Оставь это. — Я предупреждаю.

— Или что?! — парирует она. — Ты уволишь меня?!

— Не искушай, — бормочу я.

— Ты вообще знаешь, как пользоваться тостером? Стиральной машиной?

Я сверлю её взглядом: — Уверен, разберусь.

— Кто она?

Мой гнев вспыхивает.

— Оставь, Люсиль.

Моя экономка сверлит меня ответным взглядом, снова упираясь кулаками в бёдра и поджимая губы, прежде чем сменить тактику.

— Она останется с нами надолго?

— Если у того скулящего мелкого говнюка, которого ты видела выбегающим, есть хоть капля ума, нет. Ненадолго.

— Но достаточно, чтобы провести ночь?

Определённо.

— Вероятно, — хмыкаю я.

— Достаточно, чтобы провести пару ночей?

Я тяжело вздыхаю: — Понятия не имею, блять.

— Ну, она не будет ночевать в грёбаной тюремной камере в башне.

— О, поверь мне, — хриплю я, поворачиваясь, чтобы уйти. — Будет.

— Оливер, сделаешь ещё шаг, и обещаю: завтрак у твоей двери не появится.

— Я всё равно не ем большую часть завтрака, Люсиль.

— Тогда я отравлю тот грёбаный тост, который ты ешь.

Я поворачиваюсь и сверлю её взглядом, глаза сужаются.

— Ты только что призналась в заговоре с целью моего убийства? Ты на очень тонком льду.

Она на нём, и она это знает, и я вижу, как она слегка бледнеет.

Мне не нравится пугать единственных людей, которые меня знают. Но это нужно прекратить.

— Как я и сказала, — бормочет она. — Я не притворяюсь, что понимаю, в какие игры ты играешь.

— Что в этом кажется тебе игрой, Люсиль?

— Она не останется в тюремной камере, Оливер, — рявкает Люсиль. Она хмурится, но затем выражение её лица смягчается, она подходит ближе и с грустью смотрит мне в глаза.

— Я знаю, что ты где-то там, Олли, — мягко говорит она.

Моя челюсть скрежещет.

Мне не нужен, и никогда не был нужен разговор «я чувствую то же, что и ты, я страдаю так же, как и ты». Не от неё, даже если Люсиль была вторым родителем Джейкоба. Она может не быть его кровной матерью, но она растила его, как если бы была.

Как бы сильно я ни страдал, она страдает так же сильно. Но это всё равно не значит, что мне нужен этот грёбаный разговор. Никогда.

Она вздыхает: — Слушай, я не настаиваю, чтобы ты отправил её домой. Я понимаю, что это больше меня. Но я настаиваю, чтобы она осталась в нормальной комнате с нормальной кроватью, а не на полу тюремной камеры.

Я хмурюсь.

— Кто был тот мужчина, что выбежал отсюда?

Мои зубы скрежещут, я отвожу взгляд.

— Её отец.

— И у тебя с ним свои счёты?

Мои зубы сверкают.

— Мягко сказано.

— Она когда-нибудь делала тебе что-то плохое?

Я сверлю её взглядом. Люсиль не отступает.

— Выпусти её, Оливер. Тебе-то, как никому, должно быть известно о том, что ребёнок не должен страдать за грехи отца...

Это переполняет чашу.

— Ни. Слова. Больше.

В моём тоне и в том, как я злобно смотрю на Люсиль, слышна смертоносная резкость. Но монстр не стоит за кулисами, дёргая за ниточки.

Я тяжело вздыхаю, хмуро отворачиваясь.

— Чёрт с тобой, — бормочу я. — Найди ей какую-нибудь каморку для ночлега.

Краем глаза я вижу, как по лицу Люсиль расползается улыбка.

— С этим я справлюсь. — Она отворачивается. — Я подготовлю гостевую спальню в восточном крыле.

Моя челюсть сжимается, я рычу и разворачиваюсь.

— Она моя грёбаная пленница, Люсиль! — кричу я ей в спину.

— Ну и что! — Она оборачивается и ухмыляется мне. — Она будет самой уютной пленницей в Англии.

Я смотрю, как она исчезает в восточном крыле особняка. Затем, выплюнув проклятие, я разворачиваюсь и несусь вверх по лестнице в западное крыло. Я влетаю в коридор, останавливаясь раз, чтобы выругаться и сорвать со стены картину с полем, пробив в ней дыру ногой просто потому, что могу, прежде чем ворваться в свою комнату и захлопнуть дверь.

Какого хрена.

— Насколько я помню, я хозяин этого дома, — шиплю я в пустоту.

Я пинаю кучу пустых бутылок с дороги, направляясь к бару в углу. Я плещу виски в пыльный стакан, залпом выпиваю, затем хватаю бутылку и выхожу на балкон с видом на розовые сады.

Я делаю глубокий глоток, глаза сужены, сердце черно.

Все мои мысли о моей соблазнительной маленькой пленнице, запертой наверху, как сладкая птичка в клетке.

Моя красивая маленькая заложница.

Быстро мой гнев превращается во что-то более тёмное. Что-то сладострастное, коварное, порочное. Я начинаю представлять, что будет, если Пол не справится. Что я сделаю...

Жар вспыхивает в груди, за ним следует пульсация похоти, проходящая по венам и нагревающая кровь до напалма. Мои яйца покалывают, я стону, когда мой член набухает, толстый, горячий и голодный, пульсируя у бедра.

Я сижу в тенях, попивая.

Думая о том, что сделаю с Розой.

Тридцать два года назад:

Мои руки трясутся. Но мне всё же удаётся туго завязать простыню за уголок пододеяльника. Я растягиваю их по полу, оценивая длину.

Как высоко эта комната?

Я смотрю в окно, пытаясь оценить высоту до земли. Две простыни вместе дают мне, ну, футов двенадцать или пятнадцать? Если добавить наволочки, это ещё два-три фута. Но всё равно. В конце может быть падение.

На секунду я пытаюсь вспомнить, с какой высоты можно упасть, чтобы не вывихнуть или сломать ногу. Затем начинаю думать, как далеко я смогу уйти в темноте с такой травмой.

Я смогу.

Правда?

Я смотрю в окно, вздрагивая от завывания холодного ветра за стеклом. Я закусываю верхнюю губу и поворачиваюсь к одеялу, скомканному в ногах кровати.

Может, у него есть пододеяльник, и если я сниму его, это даст мне ещё футов десять...

Тихий стук в дверь. Моё сердце подпрыгивает к горлу, я вздыхаю, отступая от неё.

— Если вы попытаетесь причинить мне вред или дотронуться...

— Это всего лишь я, дорогая! — раздаётся из-за двери голос. Я вздрагиваю, тихо выдыхая, когда облегчение заливает мою систему. Это Люсиль.

— Можно войти?

— Эм...

Мои глаза метнулись к завязанным простыням и скомканному одеялу.

— Одну секунду!

Я хватаю простыни, заталкиваю их на кровать и накрываю всё одеялом, как могу, затем поворачиваюсь к двери.

— Входите.

Замок щёлкает, дверь открывается. Люсиль входит, толкая маленькую тележку, накрытую металлическим колпаком.

— Подумала, тебе не помешает перекусить, дорогая.

Я бледнею, глядя за неё.

— Не волнуйся, он дуется в своей комнате.

Я слабо улыбаюсь с облегчением, и она подмигивает в ответ.

— Там, откуда я родом, гостей без угощения не отправляют.

— Значит, теперь я гостья?

Она игнорирует сарказм.

— Учти, это просто лёгкая закуска. Ты любишь гребешки?

Мой желудок громко урчит, и я нетерпеливо киваю.

— Прекрасно! — сияет она. — Это один из моих любимых рецептов, а дурак ненавидит их.

Она ухмыляется мне.

Она искренне добра. Но это не приторная слащавость. Скорее, закалённая доброта. В ней есть сталь, и я гадаю, сколько этого в ней было всегда, а сколько появилось от жизни и работы в этом доме с монстром долгие годы.

Люсиль подкатывает тележку к столику у окна. Она поднимает крышку, открывая тарелку с крустини, увенчанными слегка обжаренными гребешками и толсто нарезанным беконом, политыми маслом с травами.

Я стону, рот мгновенно наполняется слюной.

— Садись и угощайся, — тихо смеётся Люсиль.

Я сажусь и тянусь за крустини. Мои глаза снова нервно смотрят на дверь, затем я чувствую, как она похлопывает меня по руке.

— Как я и сказала, дорогая, не волнуйся о нём.

— Спасибо, — тихо бормочу я, начиная поглощать тарелку закусок. — Это восхитительно.

— Не за что.

Люсиль выдвигает стул напротив меня и садится.

— Хотите?

— О нет, дорогая, я уже поела. — Она тихо улыбается мне. — Слушай, небольшой совет, раз мы не знаем, как долго ты будешь с нами...

— Как гостья.

— Да, как гостья.

— С запертой дверью.

Она красноречиво склоняет голову.

— Тем не менее, позволь мне дать тебе совет. Иногда легче просто... — она разводит руками. — Делать, как он говорит.

Я поднимаю на неё взгляд.

— Вы тоже здесь пленница?

— Я? О нет. Я могу приходить и уходить, когда захочу.

— Тогда почему вы остаётесь? — изумляюсь я.

Она улыбается: — Потому что я так хочу.

— Но, я имею в виду, как вы можете работать на него? — выпаливаю я. — Он... он... — Я запинаюсь, поджимая губы. — Мудак!

— О, давай не будем смягчать, дорогая. Он грёбаный придурок, вот он кто. Можешь так и говорить.

Я ухмыляюсь, краснея от её слов.

— Я остаюсь, потому что я была здесь задолго до того, как он стал придурком. Я остаюсь, потому что я дала обещание кое-кому присматривать за ним.

— Кому, Дьяволу?

Она тихо смеётся, погрозив мне пальцем.

— Острая. Ты мне нравишься. Нет, не Дьяволу.

Но она не говорит, кому.

— Роза, я не собираюсь просить тебя жалеть привилегированного миллиардера с явными проблемами с гневом. Но я скажу, что он прожил более тяжёлую жизнь, чем люди думают.

Только проглотив последний кусок последнего греховно вкусного крустини с гребешком, я понимаю, что умяла всю тарелку примерно за девяносто секунд. Смущённо я поднимаю взгляд на Люсиль, мои щёки краснеют.

— Простите. Было очень вкусно.

Она ухмыляется: — Спасибо. Теперь, это не я действую от его лица или что-то в этом роде. Но, как я и сказала, иногда просто легче играть по правилам и найти... — она пожимает плечами, снова подмигивая мне —...другие способы проявить себя, кроме попыток сдвинуть неподвижный объект. Или, в данном случае, неподвижного придурка.

Я хмурюсь, глядя на пустую тарелку.

— Это просто ужин, дорогая. Почему бы нам не привести тебя в порядок и не одеть, и ты сможешь попробовать. Могу обещать, по крайней мере, что еда будет вкусной. Также могу обещать, что он не настолько плох, как ты, вероятно, думаешь.

— Мне трудно в это поверить.

Она усмехается: — Ну, тогда поужинай с ним, а потом можешь бросить мне в лицо, что ты была права. Договорились?

Я вздыхаю, плечи опускаются.

— Ладно, — наконец бормочу я. — Договорились.

— Прекрасно.

Она встаёт, подходит к тележке и нагибается, чтобы достать что-то с полки внизу. Я приподнимаю бровь, когда она выпрямляется с чехлом для одежды в руках, и с любопытством смотрю, как она подходит к пустому шкафу и вешает его на дверь.

— Остальная одежда должна прибыть утром.

Мои брови взлетают.

— Остальная одежда?

— Да, я заказала тебе кое-что. А пока это принадлежало Коре. Уверена, оно немного устарело. И она была намного моложе, но они с сестрой были высокими для своего возраста...

— Простите, кто такая Кора?

Люсиль выглядит удивлённой и слегка смущённой.

— О Боже. Я думала, ты знаешь... Ну, почему бы тебе не примерить это.

Она расстёгивает молнию, открывая потрясающее синее платье без рукавов, расшитое блёстками, от которого у меня отвисает челюсть.

Но затем мой разум возвращается на четыре секунды назад.

— Так кто же такая Кора?

Люсиль оглядывается на меня через плечо.

— Не мне говорить, дорогая.

Что?

Я пытаюсь вспомнить краткие отрывки о личной жизни Оливера, которые читала в интернете. Была ли Кора его бывшей женой? Матерью его сына-убийцы?

Я вздрагиваю, но затем отмахиваюсь.

Неважно. Мне не нужно знать ни одной детали личной жизни монстра.

— Ну, что думаем о платье? — быстро говорит Люсиль, меняя тему.

— Думаю, я никогда даже не видела такого красивого платья.

Она улыбается мне.

— Оно будет выглядеть ещё красивее на тебе, я знаю.

Я краснею, когда она снимает чехол и расправляет ткань на подоле.

— А теперь, дорогая. Быстро прими ванну и оденься, а я пойду убеждать его королевское занудство встретить тебя внизу к ужину примерно через полчаса. Хорошо?

Я киваю, тихо улыбаясь. Люсиль ухмыляется в ответ, поворачиваясь к двери.

— Люсиль?

Она замирает в дверях, оборачиваясь ко мне.

— Спасибо.

Она тепло улыбается.

— В любое время, дорогая. В любое время.

Тридцать минут спустя я делаю глубокий вдох, глядя на себя в зеркало.

Вау.

Я имею в виду, ОФИГЕТЬ, вау.

Я прожила всю свою жизнь с женщинами в четыре раза старше меня, у которых было по три предмета одежды. Я не ходила в монашеском облачении, но до двух месяцев назад у меня было около четырёх комплектов одежды, не больше.

И да, у меня было много нарядов за два месяца после того, как меня нашёл отец. Но платье, которое когда-то принадлежало таинственной Коре, безусловно, самое красивое, что я когда-либо носила.

Тихий стук в дверь — достаточно тихий, чтобы понять, что это Люсиль, не он.

— Войдите!

Дверь отпирается, и когда она открывается, конечно же, это Люсиль просовывает голову. Её лицо озаряется.

— Боже мой! — ахает она, входя. — Ты выглядишь абсолютно потрясающе, моя дорогая!

Я глубоко краснею.

— Это просто платье.

Она усмехается: — Я не о платье. Но хочешь помогу с волосами?

Она очень хорошо умеет разговаривать с людьми и располагать их к себе. С моими волосами очевидный ответ на её вопрос — «Да, конечно». Потому что я понятия не имею, что делать с волосами, кроме как собрать их в простой хвост. Так же, как я не умею наносить макияж.

Мне никогда не приходилось этим заниматься в Богоматери Хильдегард.

— Садись, дорогая.

Она встаёт позади меня, и начинается мелькание шпилек и косичек. Затем внезапно она разворачивает меня, чтобы я посмотрела в зеркало, и моя челюсть снова чуть не падает на пол.

Святые угодники.

— Боюсь, это немного, на скорую руку, но, думаю, сойдёт.

Да, оно «сойдёт». Я выгляжу как грёбаная принцесса, и не могу перестать смотреть на себя, как какая-то тщеславная чудачка.

— Теперь немного этого...

Она открывает ящик туалетного столика и снова встаёт между мной и зеркалом. Румяна касаются моих щёк. Карандаш скользит по векам. Помада блестит на губах. Наконец она отстраняется и улыбается.

— Вот так. Идеально.

Она отходит, и я смотрю на своё отражение в неверии. Это я... но не я. Есть в этом смысл? Это версия меня, которую я никогда не видела.

— Ну что ж, присоединяйся к нам, когда будешь готова? Он уже внизу.

Я киваю, и когда она поворачивается, на мгновение мой взгляд падает на кровать и бугры моего самодельного каната под одеялом.

— Если ты гадала, дорогая...

Я вздрагиваю, резко оборачиваясь, и вижу, как Люсиль приподнимает бровь с лёгкой усмешкой.

— От подоконника до земли — сорок пять футов.

Я пунцово краснею.

— О, я не...

Её глаза метнулись к кровати.

— Теперь, я не уверена, что цифры точны. Но, полагаю, по диагонали простая простыня, как твоя, даст около восьми футов, минус узлы — скорее шесть с половиной. Удвой это, добавь наволочки... — Она пожимает плечами. — Ну, думаю, это около шестнадцати футов. Может, ещё десять с пододеяльником, но до земли всё равно останется девятнадцать футов. Которая, кстати, бетонная.

Моё лицо пылает, а она драматично вздыхает.

— И сегодня довольно холодно.

Она одаривает меня тёплой улыбкой, пока я стою, корчась от смущения.

— Ну, идём?

Три ночи назад за нашим провальным ужином я сказал Розе, что самой большой ошибкой в её жизни был приход сюда.

Самая большая ошибка моей жизни — держать её здесь.

Потому что всё идёт не по плану. Я виню ту первую ночь. Я виню свою слабость, маскирующуюся под потребность во власти и контроле. Я виню тот факт, что через десять минут после того, как я отправил Розу обратно в её комнату с Вентвортом, я открыл приложение на телефоне, подключённое к сотням камер в моём доме.

Включая те, что в её комнатах.

Именно тогда всё пошло к чертям.

Потому что когда я проверил камеры, ожидая увидеть Розу либо пытающейся сбежать через окно, либо рыдающей в углу, я увидел то, чего не ожидал. Да, она плакала. Но она была не в углу. Она была на кровати...

Без платья, в котором была.

Когда я увидел её, лежащей лицом вниз в одних трусиках на этой кровати, моя ярость, раздражение и презрение к ней быстро превратились во что-то другое.

И я расплачиваюсь за это с тех пор.

Я прожил годы без утешительных прикосновений женщины. По собственному выбору, ещё задолго до событий, которые изуродовали меня и содрали золотой фасад, которым я покрывал себя. Я всегда был слишком занят бизнесом, мелкими соперничествами и битвами нарциссизма с друзьями и врагами. Тогда я говорил себе, что у меня нет времени, что я «выше» погони за женщинами.

Как ни странно, похоть и секс всегда были тем, что я разделял, как и все части своей жизни. Так же, как я знаю теперь, в сорок два года, что хотя я был женат дважды, я никогда не любил. Я говорю это не в шутку. Я имею в виду, что я буквально никогда не был влюблён.

Мой первый брак был шуткой. Второй — фарсом. В годы между браками и после были женщины. Но это были исключительно те, кому платили как за время, так и, что не менее важно, за то, чтобы уйти, когда это время заканчивалось.

Так легче. Проще.

В конце концов, секс — это всегда сделка. Даже сентиментальные романтики не могут быть настолько наивными, чтобы не видеть этого. Секс никогда не бывает бесплатным, и всегда есть условия. Просто когда платишь наличными, все понимают, что происходит, не пытаясь скрыть это сентиментальностью или играми власти.

Но прошли годы с тех пор, как у меня были даже такие встречи. Раньше — потому что не было времени. Теперь, после пожара, — потому что не было желания.

Это не тщеславие. Мне плевать, если какая-то женщина, которой я плачу за то, чтобы она оседлала мой член, не в восторге от моих шрамов. Но когда ты потерял так, как я потерял — когда у тебя отняли вещи — иногда ты отключаешь части себя.

Для меня той частью, которую я отключил, была похоть. На годы.

До трёх грёбаных ночей назад.

Когда я открыл телефон, ожидая слёз или нелепой попытки побега, и вместо этого увидел абсолютно идеальную, упругую, маленькую попку, разделённую надвое чёрными кружевными стрингами.

Когда я увидел гладкие, стройные ноги и бёдра. Каштановые волосы, разметавшиеся по голой спине. Лёгкую выпуклость груди сбоку, прижатую к матрасу.

Она была воплощением искушения, и мой член был твёрд с тех пор.

Я ненавижу это. Я ненавижу, как легко одно её присутствие в этом доме сотрясает мою клетку. Как она, кажется, дразнит и человека, и зверя во мне своей невинностью. То, как она беспечно, кажется, не осознаёт, какое она искушение. Её чистота раздражает меня. И в то же время она очаровывает меня.

И это, блять, проблема.

Прошло три дня, а я превратился в похотливого подростка, нашедшего замочную скважину в женскую раздевалку. Бесчисленное количество раз я ловлю себя на том, что смотрю на неё через камеры. Наблюдаю, как она расхаживает. Усмехаюсь, когда она развязывает свой самодельный канат из простыней и убирает их обратно на кровать — умный ход.

Наблюдаю, как она выходит из ванной, небрежно закутанная в полотенце. Как она, кажется, спит не больше двух часов подряд, просыпаясь, чтобы походить по комнате, почитать книгу или, часто, снова принять душ.

Похоже, Роза — чистюля.

Я хмурюсь, прогоняя из головы образы того, как Роза намыливает своё тело под струями душа. Затем я тянусь к телефону и нажимаю имя Пола.

Он отвечает быстро. Умно, впервые.

— Оливер, — говорит он с натянутой, фальшивой бодростью в голосе. — Как дела?

— Блять, отлично, Пол.

Он нервно смеётся.

— Ну, полагаю, ты хочешь узнать о прогрессе...

— У тебя есть то, что я хочу, или нет, Пол?

Он прочищает горло.

— Я близок.

Я хмурюсь, пока он продолжает нести какую-то чушь о знакомых, о хакере, которого он может нанять, чтобы помочь ему получить информацию без необходимости возвращать компанию.

Мне плевать, даже если ему придётся убить грёбаного мирового лидера.

Я хочу своё грёбаное лекарство.

Я нуждаюсь в нём.

Моя рука сжимается в кулак снова и снова. Один разговор с этим придурком заставляет ярость и монстра во мне кипеть, как чёрное масло над ревущим огнём, готовое в любой момент выплеснуться и взорваться в чьё-то лицо.

— Короче, как я и говорю, этот парень Шерман думает, что знает человека, который может...

— Пол, — шиплю я, перебивая. — Перестань. Блять. Говорить.

Он прочищает горло, затем сглатывает.

— Какие сроки, Пол?

— Дни, — быстро выпаливает он. — Дни, Оливер. Неделя, в крайнем...

— Позвони, когда будет готово.

Я уже собираюсь повесить трубку, как вдруг останавливаюсь.

— И, Пол, да, твоя дочь в порядке, если тебе вообще не всё равно.

Он нервно смеётся.

— Ну, конечно. Я знал, что она в хороших руках с тобой, Принц.

— Тогда ты ещё больший идиот, чем я думал.

Я заканчиваю звонок и бросаю телефон на стол. Я массирую переносицу минуту или две, когда раздаётся стук в дверь.

— Войдите, — хмыкаю я.

Уже поздно. Люсиль должна была лечь спать по крайней мере час назад. И Роза спит. Я знаю, потому что я смотрел на неё через приложение: как она прошла в ванную без верха, где приняла душ, а затем вышла через полчаса, закутанная в полотенце, с другим на голове.

Затем я с раздражением смотрел, как она скрылась в гардеробной, которая теперь заполнена одеждой, достойной королевы, точно её размера благодаря Люсиль, и вышла в пижаме примерно через минуту.

В ту же минуту я мысленно отметил установить ещё десять камер в грёбаной гардеробной.

Но сейчас она спит. Я знаю это, потому что я только что смотрел на неё за пять минут до того, как позвонил её идиоту-отцу.

Дверь в мой кабинет открывается, и Вентворт просовывает голову.

— Сэр, она прибыла.

Я хмурюсь. И по какой-то бесящей причине мой член реагирует противоположным образом, чем должен, когда ему говорят, что сейчас подадут киску на блюдечке.

— Впусти её. И на сегодня всё.

— Как скажете, сэр.

Он кланяется и выходит. Через минуту я поднимаю взгляд от телефона на стук каблуков по деревянному полу и закрывающуюся за ней дверь. Я сразу хмурюсь.

Мать. Твою.

Кэрри кокетливо улыбается мне.

— Сколько прошло, Оливер? Лет пять?

Чёрт возьми.

Объективно говоря, Кэрри, профессионалка, к которой я обращался время от времени, прекрасна. Конечно. Женщины, которым я плачу за подобные встречи, не неудачливые уличные девушки. Эскортницы, которых нанимают такие, как я, — полный комплект.

Они не просто модели. Они также утончённы, умны. У Кэрри две степени магистра, за которые я немало заплатил. Она свободно говорит на французском, итальянском и мандаринском.

Я точно знаю, что когда ей стукнет тридцать, она уйдёт на покой и, вероятно, будет жить роскошной жизнью где-нибудь в тропиках.

Есть только одна проблема.

В попытке положить конец своим похотливым подростковым выходкам — подглядыванию за Розой, когда она переодевается или принимает душ, и дрочке, как у одержимого неудачника, последние три дня — я обратился к профессионалке.

Если бы у меня была сломана рука, я бы обратился к врачу. Если бы одна из моих машин начала барахлить, я бы вызвал механика.

Когда есть проблема с моим членом, который не знает, когда, блять, остановиться, я звоню другому специалисту.

Осуждайте меня, если хотите.

И причина, по которой я позвал именно Кэрри, а не одну из других женщин, которых я нанимал раньше, в том, что Кэрри совсем не похожа на то маленькое искушение на экране моего телефона.

Кэрри — блондинка. У Кэрри короткие волосы, подстриженные по линию челюсти. У нее такие формы, ради которых мужчины скупают журналы с моделями в купальниках.

Или я должен сказать, у Кэрри было всё это.

Мои брови сходятся, когда я оглядываю эту новую версию её с ног до головы.

Ёб. Меня.

Она не ошибается. Прошло по крайней мере пять лет с тех пор, как я видел её в последний раз. И с тех пор... она кое-что изменила.

Во-первых, она отрастила длинные волосы — до середины спины. И они больше не блондинистые.

Они, блять, каштановые.

Мало того, из всех грёбаных платьев в мире, которые она могла надеть сегодня, чтобы её трахнули, она выбрала синее платье без рукавов, переливающееся, которое может быть копией того, что было на одной искусительнице за ужином на днях.

Мой взгляд падает с её лица на тело, и моя челюсть сжимается.

— О Боже! — щебечет Кэрри. — Ого, действительно прошло много времени. Я совсем забыла тебе сказать!

Она ухмыляется, поднимая руку к своей значительно меньшей груди.

— Они просто... — Она пожимает плечами. — Они стали занозой в заднице. И да, я знаю, многим парням нравятся большие сиськи. Но мне это так надоело, так что я сделала уменьшение около трёх лет назад. Как тебе?

Она сверкает убийственной улыбкой и поворачивается.

Я думаю, это слишком похоже.

Я думаю, что так не бывает.

Весь смысл звонка Кэрри, помимо того, что я знаю её, доверяю ей и могу положиться на её профессионализм и дискретность, был в том, что она была совсем не похожа на девушку, на которую у меня не должно быть вожделения.

Блондинка. Пышногрудая. Короткие волосы.

Вместо этого она появилась, выглядя точно как Роза.

Можно подумать, что избавиться от желаний с двойником — лучшее решение. Но это не так. Смысл был в том, чтобы получить разрядку с кем-то, кто ничем не напоминал бы мне девушку, запертую в спальне на другом конце дома.

Это реальная проблема.

— Ну?

Кэрри ухмыляется мне, снимая куртку и показывая голое плечо.

— Хочешь открыть вино?

Я хмурюсь, когда она подходит к моему столу. Мне это было не особенно интересно и раньше. Но теперь, когда она стоит передо мной, я менее заинтересован.

Мы закончили.

Но Кэрри принимает моё молчание за одобрение.

— Видишь, я знала, что тебе понравится мой новый образ.

Она подкрадывается к столу, бросая на меня томный взгляд.

— Знаешь что? Кажется, я никогда не была в этом доме.

Не была. Потому что ни одна из женщин, которым я платил, никогда не приезжала сюда. Я видел их в отелях. В моём пентхаусе в Найтсбридже. В моём таунхаусе в Кенсингтоне.

Никогда здесь. Никогда в моём доме.

— Так почему бы тебе не показать мне, где спальня...

— Я скажу тебе, что мы сделаем вместо этого.

Она ухмыляется.

— Ооо, скажи, Папочка.

Моя челюсть сжимается, гнев и тьма опасно вспыхивают внутри.

Ей нужно уйти от меня. Прямо сейчас.

— Или, вернее, я скажу тебе, что я собираюсь сделать. — Я встаю, и её глаза падают на мой пах.

— Что ты собираешься сделать?

— Я заплачу тебе вдвое больше за твоё время.

Кэрри поднимает на меня взгляд, любопытно приподнимая бровь.

— Оливер, нет нужды...

— А затем я провожу тебя до двери, и ты уйдёшь. И на этом всё. Поняла?

Её брови хмурятся.

— Это игра?

— Я знаю, что ты достаточно умна, чтобы понять, что это не так.

Кэрри хмурится сильнее.

— Ладно, я просто пытаюсь понять, зачем ты привёз меня сюда по, ну, очевидным причинам, а теперь говоришь, что заплатишь вдвойне, чтобы я ушла без всего этого.

— Тебя расстраивает, что тебе платят за то, что не надо работать?

Она смеётся: — Нет. Я имею в виду, не могу сказать, что я хотя бы немного не разочарована, что не... ну, ты знаешь... — Её глаза снова падают на мои брюки, и она краснеет.

— Оливер, у меня есть клиенты, с которыми я встречаюсь из-за денег. И есть клиенты, с которыми я встречаюсь и не против денег потом, если ты понимаешь.

Она смотрит на меня.

— Ты всегда был вторым, если это было неясно.

Я качаю головой, челюсть сжата.

— Этого не будет.

Кэрри хмурится.

— Это... физическое? Я имею в виду, после пожара...

— Нет, — тихо рычу я. — Всё работает. Просто я не заинтересован.

Она морщится.

— Это из-за моей операции по уменьшению?

Я вздыхаю: — Кэрри, ты не настолько неуверенна, чтобы думать, что это как-то связано с этим, правда?

Она краснеет: — Ну, тогда в чём дело? Волосы? Ты любишь только блондинок?

— Кэрри...

— Оливер, что бы это ни было, я просто хочу знать. Назовём это профессиональным развитием...

— Ты слишком похожа на кого-то другого, — резко рявкаю я.

Она цокает языком, глядя на меня.

— На кого-то, кого ты не можешь иметь?

— На кого-то, кого я не должен иметь.

— Возможно, я именно то лекарство...

— Поверь мне, нет, — бормочу я.

Она любопытно улыбается.

— Ну и ну.

— Что?

— Я чувствую, как рушатся стены, Оливер. Поздравляю.

Я закатываю глаза, лезу в карман и достаю пачку наличных.

— За твоё время.

Кэрри кивает, тихо улыбаясь, и прячет деньги в сумку.

— Тебя подвезти обратно в Лондон?

Она качает головой: — Мой водитель ждёт у ворот.

— Позвони ему. Ты должна была уйти пять минут назад. Без обид.

Кэрри смеётся, снова качая головой, поворачивается и накидывает куртку. Она снова поворачивается, холодно глядя на меня.

— Кем бы ни была эта девушка, надеюсь, у вас всё получится.

— Всё не так.

Она улыбается, тихо кивая. Она снова начинает отворачиваться, затем останавливается.

— Оливер... — её брови хмурятся. — Я... мне так жаль, что я услышала о...

— Выйди.

В моём тоне слышна холодная окончательность, и я знаю, что она слышит её. У меня нет сожалений по поводу Кэрри. Но это последний раз, когда мы будем в одной комнате, не говоря уже о разговоре. И я думаю, мы оба это понимаем.

— Было приятно снова тебя видеть, Оливер, — мягко говорит она. — Береги себя.

Я смотрю из окна, как Кэрри спускается по ступеням моего особняка к ожидающему чёрному Роллс-Ройсу. Когда она уезжает, я поворачиваюсь и иду к бару за напитком. Едва я делаю глоток, как свет фар снова освещает комнату.

Моё лицо омрачается раздражением. Если Кэрри вдруг решила, что испытывает ностальгию, к чёрту. Вентворт справится с этим и выгонит её, если понадобится.

Я сажусь на диван с щедрой порцией виски. Но затем внезапно раздаётся стук в дверь.

— Хозяин Принц?

Чёрт возьми, Вентворт.

— Что бы ей ни понадобилось, — рычу я сквозь дверь. — Разберись. У меня нет настроения.

Дверь всё равно открывается, и я сверлю смертельным взглядом своего дворецкого, когда он просовывает голову.

— Прошу прощения, сэр, но это не ваша недавняя гостья.

Мои брови хмурятся ещё сильнее, когда я смотрю в сторону окна, где только что мелькали фары «Роллса».

— У вас ещё один посетитель, сэр.

Только тогда я замечаю, как взволнован и встревожен Вентворт.

И теперь мне очень любопытно, кто, блять, наносит мне визит в полночь, отчего мой бывший морпех-дворецкий так взволнован.

— Кто?

Вентворт бледнеет, прочищая горло.

— Киллиан Килдэр здесь, чтобы увидеть вас, сэр.

Чёрт.

Безумный король ирландской мафии.

Вот кто.

Вопрос в том, какого хрена ему надо?

Хуже всего — бессонница.

Ну нет. Хуже всего — быть в заточении. То, что я, ну, заперта в комнате в огромном проклятом особняке, где надо мной властвует ужасающий зверь в облике мужчины.

Ужасающий зверь, который в сотню раз привлекательнее, чем имеет право быть.

Неспособность уснуть — новое для меня. В Богоматери Хильдегард, насколько я помню, я спала как младенец. Но здесь, вне своей стихии, в лапах монстра, тысяча мыслей будит меня каждый час в течение ночи. Неудивительно, правда.

А затем, когда бессонница не даёт уснуть, и я лежу в кровати в темноте, мои мысли чаще всего возвращаются к самому похитителю.

Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что должна думать об отце, который, вероятно, там вне себя от беспокойства, лихорадочно ищет то, что должен найти для человека, держащего меня в заложниках. Он, наверное, вне себя оттого, что не может даже связаться со мной или услышать мой голос, чтобы знать, что, относительно говоря, я в порядке.

И всё же, это не то, о чём я думаю, когда не могу уснуть.

Вместо этого я думаю о нём.

О моём похитителе.

О моём монстре.

Потому что, как бы ужасающ он ни был, и как бы он ни воплощал в себе бурю ярости и ненависти, тот фасад, который едва сдерживает монстра, как я уже сказала, пугающе привлекателен.

Мой разум возвращается к страницам изображений, которые показал мне поисковик, — старого Оливера Принца, Золотого мальчика, любимца таблоидов: самодовольная, наглая, очаровательная улыбка. Светлые волосы, зачёсанные назад. Сверкающие голубые глаза и ямочки на щеках.

Мужчину обычно сопровождали как минимум две знаменитые актрисы, или модели, или светские львицы, с бокалом шампанского в руке, поднимающие тост.

Я сравниваю эти образы с мужчиной, который бродит по этим залам, как мстительный дух. Демон с тяжёлой поступью, выпуклыми плечами и бицепсами. Смуглой щетиной на челюсти и растрёпанными волосами.

Некогда очаровательный огонёк в глазах превратился в каменную злобу.

И всё же, даже при всём этом, это сделало его каким-то образом ещё более привлекательным. Опасным. Я бы не смогла отвести взгляд от волка с кровью на клыках или соблазнительного блеска клинка.

Иногда эти затяжные, запретные мысли о моём похитителе становятся более интенсивными. Когда я нахожусь в том состоянии перед пробуждением, когда сознание вытаскивает меня из снов.

Тёмные, порочные, греховные сны. Сны, в которых звериный король этого замка вышибает мою дверь и принуждает меня.

Сны, где он использует постельное бельё, чтобы привязать мои руки к столбику кровати, свои сильные руки, чтобы сорвать с меня одежду, и делает со мной всё, что ему вздумается.

Эти сны я должна бы называть кошмарами. Я должна просыпаться с криком и в ужасе. А не задыхаясь, с бьющимся пульсом и мокрыми бёдрами.

Когда я просыпаюсь в два часа ночи, дрожа, с остаточными нитями этих запретных снов на коже и влажным жаром между ног, я бегу в душ. Где позорно смываю грех с кожи и из мыслей.

Но очищение тела, кажется, электризует его. Пытаясь смыть греховные мысли, мои намыленные пальцы касаются нервных окончаний, уже возбуждённых порочными снами, которые меня разбудили.

Каждую ночь я ложусь спать, приказывая себе бояться монстра, который бродит по этим залам.

Ненавидеть его.

Презирать его.

Видеть в нём дьявола и не видеть этих запретных снов снова.

Но затем, три ночи спустя, те же сны снова будят меня. Я вздрагиваю, мокрая от пота и ещё чего-то, садясь на кровати и сжимая простыни.

Я сглатываю, остро ощущая электризующее чувство, танцующее на коже — пульс чего-то греховного между ног и то, как мои соски трутся о шёлковую майку, в которой я сплю.

Эта майка — только начало, кстати. Менее чем через двадцать четыре часа после моего прибытия гардеробная из пустой превратилась в полностью заполненную одеждой. Прекрасной, красивой, дорогой одеждой, точно моего размера.

Не гардероб, полный откровенного белья, бикини или чего-то ещё откровенно сексуального. Это всё красивые и со вкусом подобранные вещи. И всё же, в каждой есть что-то... Чувственное.

Добавленная нотка сексуальности.

Например, совершенно нормальное летнее платье, но на два дюйма короче, чем должно быть. Или красивое длинное платье с рукавами три четверти...

И вырезом, который спускается между грудей почти до пупка.

Даже пижама, которую я нашла в шкафу однажды утром, была совершенно «нормальной» — но она шёлковая, и когда я ворочаюсь в кровати, она трётся обо всё моё тело, как прикосновение греховного любовника.

Как сегодня ночью.

Дрожа, я отбрасываю одеяло и резко встаю. Но даже это движение заставляет шёлк скользить по твёрдым, возбужденным бугоркам сосков, мгновенно посылая жар и опасность между бёдер.

И так рутина продолжается.

Проснуться. Стыд. Душ. Сон.

Я поворачиваюсь к ванной, как вдруг металлический звук отодвигаемого засова на двери моих покоев пробегает дрожью по позвоночнику и вырывает моё сердце в горло.

Я разворачиваюсь, с широко раскрытыми глазами в темноте, когда дверь с грохотом распахивается. Моё горло сжимается, покалывающее чувство между страхом и эротическим отчаянием скользит по коже, когда я впитываю вид массивной тени, нависающей в дверном проёме.

Я дрожу, когда лунный свет снаружи освещает неземную синеву в его глазах, пронзающих темноту. Он молчит, и прежде чем я успеваю моргнуть или сказать что-то, он бросается ко мне, и каждый ужасный, запретный, электризующий фантастический сценарий, который я придумывала, накатывает, заливая вены расплавленным огнём.

Каждый сон о том, что он делает именно это, проносится в моей голове. Оливер вышибает дверь и врывается ко мне, готовый повалить меня на пол или прижать к стене, а затем взять меня любым способом, как личную игрушку.

Согнутую над ближайшим предметом, как его собственность, которую нужно подчинить.

Ни один из этих сценариев не должен так возбуждать меня, даже сейчас, когда он врывается ко мне.

Но они возбуждают.

Я дрожу, отступая от него, мои глаза широки, пульс грохочет в ушах. Но он не замедляется и не останавливается. И на одну ужасную, шаткую секунду, когда я упираюсь спиной в столбик кровати, сердце колотится, кожа покалывает, я понятия не имею, собирается ли Оливер удавить меня или поцеловать.

Или трахнуть.

Или убить.

Или все четыре в неизвестном порядке.

Его нависающая тень пересекает комнату, и я вздыхаю, задыхаясь от адреналина, когда он практически врезается в меня и обхватывает мощной рукой моё горло.

— Подожди! Пожалуйста!

Фантазия разбивается. Это конец. Что-то пошло не так. То, что должен был сделать мой отец, провалилось. О чём я думала? Он не собирается целовать меня.

Он действительно собирается убить меня.

Я никогда не посещала курсы самообороны, но инстинктивно бью его, со всей силы пиная по голени, заставляя его зарычать и отступить.

— Пожалуйста! — кричу я ему. — Что бы это ни было, просто дайте ему ещё времени!

Оливер рычит, морщась, поднимает ногу и трёт её рукой, сверля меня взглядом.

— О чём ты, блять, говоришь?

— Разве вы не...?

Я вздрагиваю.

— Разве вы не пришли убить меня?

Брови Оливера сходятся.

— Я, блять, должен после такого, — бормочет он, снова потирая голень. Но затем он выпрямляется, пожимает плечами и хрустит шеей, снова приближаясь ко мне.

На этот раз реакция «бей или беги» во мне исчезла.

Я всхлипываю, съёживаясь у столбика кровати, когда он нависает надо мной.

— Пожалуйста... не надо...

— Ты солгала мне.

Я дрожу, поднимая на него взгляд на его тлеющие голубые глаза.

— Нет...

— Расскажи мне ещё раз о своей матери.

Чёрт.

Моё лицо бледнеет, когда я вижу правду на его лице.

— Ты, блять, Килдэр, — шипит он.

— Я... я даже не знаю, что это...

— Это, блять, ирландская мафиозная королевская кровь, — рявкает он. — Поздравляю, ты — Кейт, блять, Миддлтон от гэльской организованной преступности.

Его преследующие, тёмно-красивые глаза злобно сверкают.

— Ты также лгунья.

Что?

— Я не лгала.

— Ты сознательно рассказала мне другую историю, которая была противоположностью правды, — рявкает Оливер. — В просторечии это называется ложь.

— Я не...

Я вздрагиваю, проводя зубами по нижней губе. Я понимаю, что смотрю в его глаза, что кажется чем-то опасным, чего мне не следует делать. Но я не могу отвести взгляд.

— Я не знала, правда ли это. Я узнала об этом прямо перед тем, как приехала сюда.

Он сверлит меня взглядом.

— Ну, это грёбаная правда. Ты хоть что-то знаешь о семье Килдэр?

Нет.

— Я...

— Знаешь что, даже не отвечай. Мне нельзя верить ни единому, блять, слову, выходящему из твоего рта.

Я смотрю на него, гнев поднимается во мне, когда он начинает отворачиваться.

— Чего вы хотите от меня? — рявкаю я.

Я вздыхаю, когда он резко поворачивается ко мне.

— Послушания, — рычит он. — И я хочу правды. И я хочу, чтобы ты прекратила эту нелепую идею прятать столовые ножи за ужином или связывать простыни в каком-то комично глупом плане побега, который, скорее всего, убьёт тебя или по крайней мере покалечит.

Моё лицо падает.

— Да. Я знаю всё и вижу всё в этом доме, — хрипит он.

Его глаза опускаются на мою грудь. Ужасно, мои соски мгновенно твердеют, напрягаясь под шёлковой тканью, а моё нутро внезапно наполняется чем-то тёплым и запретным. И волнующим.

Опасным волнением.

Рука Оливера поднимается ко мне. На секунду видения заполняют мой мозг: я — героиня с обложки одного из бумажных романов, которые сестра Тереза прятала в нише за туалетами. Тех грязных книжек с изображениями грубых мужчин с дикими волосами, точеными мышцами и расстёгнутыми рубашками, срывающих лифы с падающих в обморок женщин.

И именно так я себя и представляю: вот-вот упаду в обморок, пока этот безумный зверь срывает с меня одежду.

Его рука движется ко мне, и я вздыхаю, когда она летит к моей груди. Но Оливер не срывает пижамную майку. Вместо этого его пальцы смыкаются вокруг маленького медальона на тонкой цепочке у меня на шее.

— Подожди!

Мои глаза расширяются, когда он дёргает, и цепочка рвётся, посылая ужасное чувство по позвоночнику.

— Не смей! — кричу я, мгновенно бросаясь за медальоном, когда он отводит его в сторону. Затем я задыхаюсь, когда его другая рука летит вверх, его сильные пальцы смыкаются на моём горле и прижимают меня к столбику кровати.

Я сверлю его смертельным взглядом, стиснув зубы.

— Отдай это мне! — выпаливаю я.

Он молчит, удерживая меня, открывает медальон и читает вслух.

— «Моей блуждающей звезде. Люблю, мама». Ну, разве это не трогательно, — холодно усмехается он.

— Это от моей матери! — шиплю я на него. — И это единственное, что у меня от неё осталось!

— На самом деле это неправда. У тебя также есть её грёбаная фамилия.

Я держу свой взгляд твёрдым.

— Отдай это мне.

— Нет, — жестоко улыбается он. — Это цена за ложь.

Я кричу — или пытаюсь, но трудно с его рукой на горле. Я борюсь и извиваюсь, пиная его, не попадая никуда.

— Вы монстр!

— Мне уже говорили.

— Вы хоть представляете, что значит потерять свою семью вот так...

О Боже.

Как только слова слетают с моих губ, я хочу повернуть время вспять. Картины из новостей — почерневший остов лондонского таунхауса — проносятся в моей голове. Заголовки с Оливером. Другие — с его сыном Джейкобом.

Моё лицо бледнеет, когда его лицо алеет от ярости. Но он молчит. Его челюсть скрежещет, он вонзает в меня ледяные синие кинжалы.

— Я... — Я сглатываю сквозь руку на горле. — Простите, я не...

Его рука опускается. Его глаза снова вонзаются в меня. И затем, не говоря ни слова, он разворачивается и вылетает, с грохотом запирая за собой дверь.

Как выяснилось, Киллиан был прав, упоминая, что Атлас Дракос придёт за Розой. Менее чем через шесть часов после визита разъярённого ирландского босса постучались греки.

Только это был не стук, а штурм ворот моего дома, будто он готов к грёбаной войне.

Меня вырывает из сна безумный стук в дверь спальни. Он повторяется снова и снова, пока я наконец не рычу и не вытаскиваю себя из-под одеяла. Я сверлю взглядом часы, и моё настроение мрачнеет ещё больше, когда я понимаю, что сейчас едва шесть, блять, утра.

— Что за хуйня?! — реву я.

— Сэр?

Вентворт. Возможно, единственный человек, который может разбудить меня так рано и остаться в живых.

— Сэр, у вас... посетители.

Теперь кто уже, блядь.

— Кто? — хмыкаю я.

Вентворт вежливо прочищает горло.

— Полагаю, это Атлас Дракос, сэр.

Матьтвою.

Два года я жил в тишине в своём доме. Ни драм, ни дерьма, ни посетителей — по крайней мере, кроме моих старых друзей, когда они пытались зайти проведать меня сразу после пожара.

И были немедленно отправлены обратно за грёбаные ворота.

Но каким-то образом, за примерно неделю, меня ограбили, Я посадил старого врага в тюремную камеру, а затем обменял его на дочь, которую я держу как моё личное порношоу в восточном крыле. На моего дворецкого также наставили пистолет, и мне угрожала ирландская мафия.

Теперь, по-видимому, грёбаная греческая мафия собирается засунуть мне троянского коня в задницу.

Я массирую переносицу.

— Пожалуйста, скажи, что он не ждёт на крыльце.

— Я даже не открывал дверь, сэр.

Учитывая, что в прошлый раз, когда он открыл дверь главе преступной семьи, ему приставили пистолет к горлу, я не могу его винить.

— Ладно, я иду.

Я вылезаю из кровати, натягиваю одежду и вылетаю в дверь, чуть не срывая её с петель. Я хмуро киваю Вентворту и иду мимо него в коридор.

— Сэр, вы не собираетесь спускаться вниз?

— Ну, он уж точно не поднимется ко мне в грёбаную спальню, Вентворт.

— Сэр, — встревоженно говорит он. — Сэр, я должен вмешаться...

— Принято, — хмыкаю я, проходя мимо него из кабинета.

— Сэр, возможно, сейчас хорошее время вызвать дополнительные силы охраны.

— Да, и мы просто оставим Атласа Дракоса торчать на моём крыльце, пока они приедут. Потому что он так известен своим терпением и вежливостью, — бормочу я, направляясь к лестнице в главный вестибюль.

Я ещё не спустился, а уже слышу грохот кулаков и рёв моего имени снаружи.

Да, Киллиан не ошибся. Если он узнал, что Роза здесь, через свою сеть информаторов, это был лишь вопрос времени, когда Атлас выяснит, что я держу его «невесту» в...

Я останавливаюсь на лестнице, слепая ярость закипает во мне.

Его невесту.

— Нахуй все, — рычу я.

— Сэр?

Я оглядываюсь на Вентворта, застывшего на ступенях позади. Я хмурюсь и качаю головой, прогоняя дикое собственническое чувство, которое только что выползло из тьмы в моей груди.

— Нет, Вентворт. Я справлюсь один.

— Сэр, я не могу позволить...

— Считай это приказом, — тихо рычу я.

Наши с Вентвортом отношения могут быть сдержанными и никогда не приближались к тёплым и пушистым, но я знаю этого человека большую часть своей жизни. И несмотря на его ветеранский статус, ему уже за семьдесят.

Если дело обернётся плохо, во-первых, Вентворт вряд ли переломит ход в драке с Атласом Дракосом. А во-вторых, это, скорее всего, убьёт его. Я не хочу этого.

— Сэр...

— Ты поднимешься наверх и останешься там, это окончательно.

Спустившись до конца в большой вестибюль, я останавливаюсь перед массивной входной дверью, в которую барабанят с другой стороны. Я вдыхаю, расправляю плечи, поворачиваю замок и отступаю, когда дверь мгновенно распахивается.

Блять.

Атлас пришёл не один. За полсекунды, пока дверь открывается, я насчитываю самого Атласа и ещё четверых головорезов.

И полсекунды — всё, что у меня есть, потому что после этого он бьёт меня, как товарный поезд.

Я хмыкаю, когда его коренастая фигура врезается в меня, сбивая с ног и опрокидывая на мраморный пол, а он приземляется сверху.

Такой горячий вход был его первой ошибкой.

Я был готов к цивилизованному разговору. Или, по крайней мере, доволен тем, что не нужно сразу прибегать к физическому насилию. Но когда он бьёт меня, он пробуждает зверя внутри. И как только это происходит, это всё равно что распахнуть клетку настежь и позволить чернильной тьме вылиться наружу, чтобы поиграть.

Затем я набрасываюсь на него, как сам Дьявол.

У Атласа есть грозная репутация кровожадного садистского головореза, наслаждающегося насилием и болью, но даже он выглядит шокированным, когда я сбрасываю его с себя, вскакиваю и врезаюсь в него, как грёбаный таран.

В ушах рев, возможно, это мой собственный голос, когда мой кулак врезается в его лицо. Я слепо отталкиваю его, разбрасывая людей позади, затем прижимаю к стене у открытой двери, которую он только что выбил.

Я рычу, чистая чёрная ядовитая ярость превращает моё лицо в маску смерти, я заношу кулак, чтобы вбить его в стену вместе с его лицом, когда вдруг его люди набрасываются на меня.

Все четверо хватают меня, отрывая от босса, пока он осыпает меня ругательствами на греческом и английском. Одним движением Атлас выхватывает пистолет из кобуры под пиджаком, взводит курок и наводит на моё лицо.

И внезапно выстрел грохочет в вестибюле.

Я моргаю, абсолютно уверенный, что сейчас посмотрю вниз и увижу, как из меня вытекает жизнь. Но когда голова Атласа дёргается в сторону, а глаза расширяются, я тоже поворачиваюсь.

Люсиль стоит в дверях гардеробной, сжимая дымящееся двуствольное охотничье ружьё, с кусками штукатурки, падающими, как снег, с потолка над её головой.

— Этого вполне достаточно! — быстро рявкает она.

Атлас рычит и поднимает пистолет. Но моя экономка быстрее, в мгновение ока разворачивая оружие и наводя его ему в грудь.

— Я сказала, достаточно.

Я прочищаю горло, кивая Люсиль, затем вырываю руки из захвата ошарашенных головорезов позади и прочищаю горло.

— Почему бы нам всем не успокоиться, блять?

Атлас поворачивается и сверлит меня взглядом.

— Успокоиться? — рычит он. — Ты берёшь мою будущую невесту в заложники и запираешь в своём грёбаном доме с привидениями, и хочешь, чтобы я успокоился?

— Полагаю, принято делать предложение леди, прежде чем называть её своей невестой. Убери, блять, пистолет.

Он стискивает зубы, когда его люди подходят сзади, чтобы встать по бокам. Я смотрю налево и направо, впервые понимая, что только трое из них — обычные головорезы. Четвёртый — гораздо более узнаваемое лицо: Арес, младший брат Атласа.

Чудесно. Социопат и бог войны, оба готовы перерезать мне горло посреди моего вестибюля.

— Почему бы нам не присесть и не обсудить эти враждебные действия? — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Атлас качает головой.

— Это не обсуждение, и никаких грёбаных переговоров не будет, — горячо выплёвывает он. — Ты держишь Розу Килдэр в грёбаной темнице.

— Я предпочитаю считать, что у меня гостья в доме.

Гнев омрачает его лицо.

— Ты держишь то, что принадлежит мне, запертым, притворяясь, что она твоя.

Сначала я думаю, что меня раздражает только его тон. И на мгновение я хочу сказать, что это наглый, нахальный способ, которым он разговаривает со мной в моём собственном доме, пробуждает зверя и тьму, готовых вырваться наружу и снова взбеситься.

Но дело не в этом. Совсем нет.

— Она моя, Принц! Моя для брака, моя для постели и моя, чтобы трахать её как хорошую маленькую шлю...

Я не понимаю, что двигаюсь, пока он снова не прижат к стене, мои руки сжимают его горло.

Я ничего не слышу, кроме рева, похожего на огонь, в ушах. Я ничего не чувствую, кроме жжения в венах. И я не вижу ничего, кроме настоящего страха на обычно невозмутимом, хмуром лице Атласа.

А затем чёрно-красный туман полностью затягивает меня под воду.

— Сэр! СЭР!

Я моргаю, кровавая жажда исчезает, и внезапно я понимаю, что около шести пар рук пытаются оттащить меня от Атласа.

Я также чувствую холодный металл пистолета у виска.

Ярость рассеивается, как рушащаяся стена. Мои глаза мечутся в сторону, где я вижу испуганного Вентворта и Люсиль, кричащую моё имя.

Я моргаю. Мои руки отпускают горло Атласа, даже позволяя ему оттолкнуть меня, когда он хрипит.

— Довольно, — резко говорит Люсиль.

Я снова моргаю, понимая, что она обращается к Аресу, который, кажется, держит пистолет у моего виска.

— Мистер Дракос, — снова говорит Люсиль, голос напряжён. — Я сказала, довольно.

Пистолет медленно убирается от моего виска. Передо мной Атлас кашляет и задыхается, яростно ругаясь, затем поднимает на меня налитые кровью глаза.

— Значит, это правда? — хрипит он, сверля меня смертельным взглядом.

— Что правда?

— Что ты полностью озверел? Что ты превратился в грёбаного монстра?

Моя челюсть сжимается, глаз дёргается.

Атлас усмехается мне.

— Да... Когда Золотой мальчик падает с небес, слухи расходятся.

Я мрачно смотрю на него, всё ещё молча.

— Каково это, Принц? — тёмно хрипит он. — Быть низведённым до нашего уровня. Знаешь, я слышал, они могут даже предъявить тебе обвинения.

Оставайся в клетке.

Моё лицо бесстрастно, тело не выдаёт ничего. Но внутри мне требуется вся сила воли, чтобы не выпустить зверя снова. Сдержать его.

Звон в ушах становится громче. Температура растёт, зрение начинает затуманиваться.

Атлас играет в гонки с грёбаной ядерной боеголовкой, и ему нужно остановиться.

— Теперь, имей в виду, я бы сделал то же самое — покрывал всё это, то есть — если бы мой сын оказался пироманьяком-психопатом...

— ДОВОЛЬНО!

Атлас наконец замолкает, когда Люсиль приставляет ствол ружья к его груди.

— Довольно, — снова выдавливает она, глаза полны слёз, но она каким-то образом берёт себя в руки.

Она убирает ружьё от Атласа.

— Я перестал играть в белых перчатках, если ты это имеешь в виду, — тихо рычу я, возвращая его внимание ко мне.

Меня взбесил не его тон. Не то, что это мой дом, в котором он решил устроить битву.

А то, что он назвал её своей. И образ того, как он прикасается к Розе… трогает её. Обладает ею.

Трахает её...

Вихрь внутри поднимается, как цунами, прежде чем я снова проглатываю его. Даже повторение слов Атласа в голове вызывает что-то зелёное и ядовитое, как яд в моём сердце, и мне приходится сдерживать это.

Мне нужно, чтобы он ушёл.

Сейчас.

Мне нужно, чтобы он ушёл, пока я не смогу больше сдерживаться.

— Она принадлежит...

— Полагаю, у неё другое мнение на этот счёт, — рычу я Атласу. — Но даже помимо этого, мне плевать.

Его глаза сужаются.

— Её мать была моей и была отнята у меня. Я получу то, что мне причитается.

— Ты получишь свои зубы и свои яйца, застрявшие в горле, если не уйдёшь через тридцать секунд, — холодно рявкаю я, вызывая ярость на лице Атласа и приподнятую бровь его брата.

— Роза находится здесь под моим контролем и по моим личным причинам.

Последнее, что мне нужно сейчас, — упоминать Пола или то, что он формально работает на меня, человеку, который может ненавидеть его даже больше, чем я. Потому что мне не нужно, чтобы Атлас Дракос охотился на Пола, как на собаку.

По крайней мере, пока я не получу от него то, что мне нужно.

Атлас так же не привык слышать слово нет, как можно предположить. Я вижу ярость в его глазах, его рука дёргается, будто он готов снова схватиться за пистолет. Прежде чем он успевает сказать или сделать что-то глупое, я засовываю руку в карман пиджака, и когда вынимаю, из моих пальцев свисает медальон Розы.

— Хочешь её?

Атлас смотрит на маленький медальон, и его глаза расширяются от узнавания. Да, он узнаёт его как её.

— Позволь мне уточнить. Хочешь её целой?

Если последние годы медленного превращения в монстра меня чему-то и научили, так это тому, как разговаривать с грёбаными монстрами.

Рот Атласа сжимается.

— Осторожнее, Принц.

Я качаю головой, глаза впиваются в его.

— Держись подальше от моего дома и любых дел, касающихся меня, — тихо шиплю я.

— И что это за дела, Золотой мальчик? — усмехается он. — Уж не те ли, в которых ее папаша бегает у тебя на побегушках?

Чёрт.

Я сохраняю абсолютно нейтральное выражение лица. Но я вижу блеск в глазах Атласа.

— Ты думаешь, я глуп, Принц?

Я не уверен, что требует большей силы воли: не ответить на этот вопрос или не прижать Розу к себе прошлой ночью и не впиться в её губы.

— Я прекрасно знаю, что Лоран что-то делает для тебя. Так что позволь мне сказать прямо. Отдай мне девушку, и я не буду охотиться на него, как на собаку...

— Нет, позволь мне сказать прямо, — холодно рявкаю я, бросаясь к нему достаточно внезапно, чтобы он вздрогнул.

— Пол работает на меня. Если ты причинишь ему вред, если подойдёшь к нему, если помешаешь его делам, ты получишь свой приз обратно. Но она придёт в маленьких, аккуратно нарезанных, индивидуально упакованных кусочках. Я ясно выражаюсь?

Вестибюль замирает в зловещей тишине. Атлас смотрит на Ареса, затем снова на меня с приподнятой бровью.

— Итак, когда Золотой мальчик окончательно спятил?

— Когда я решил, что играть без маски гораздо веселее, — отвечаю я не моргнув. — А теперь, мистер Дракос, я даю считаю до трёх, чтобы убраться, блять, из моего дома.

Я вижу, что он всё ещё хочет драться. Но затем Арес поворачивается и что-то шепчет брату по-гречески.

Арес Дракос также известен своей безумной жестокостью, как и его брат. Все отпрыски Дракосов таковы. Но Арес, очевидно, получил большую часть мозгов в семье. Атлас шипит что-то в ответ и бросает на меня ядовитый взгляд. Его младший брат снова хватает его за руку, рыча по-гречески, прежде чем старший Дракос наконец бормочет что-то и кивает.

— Я ухожу, Принц.

— Не нужно объявлять, просто убирайся.

Он тёмно улыбается мне.

— Не потому, что я чувствую угрозу. Не потому, что я боюсь тебя. А потому, что думаю, мне действительно понравится наблюдать, как Золотой мальчик полностью погружается в это безумие. И когда это произойдёт, и когда ты наконец развалишься по швам...

Он улыбается мне.

— Я вернусь. Чтобы нассать на твои остатки и забрать то, что моё.

— Тик-так, Атлас. Три, два...

Атлас кивает брату и своим людям. И без лишних слов они поворачиваются и уходят.

Дождь ритмично стучит по окнам. Снаружи чернильная тьма ночи периодически разрывается вспышками молний вдалеке, за которыми следует низкий гул грома.

Но я думаю, что разбудил меня не шторм. На самом деле я знаю, что не он.

Я вздрагиваю, обхватывая себя руками, и сажусь на кровати. Я сглатываю, глядя на дождь, стучащий по стеклу.

Нет, шторм, который разбудил меня, — внутри моей головы. Вихрь тёмных мыслей и ещё более тёмных желаний, которые приходят от одного нахождения в этом доме.

Рядом с ним.

Прошло три дня с тех пор, как мне дали «свободу» свободно ходить по дому. Но эта свобода не сильно помогла мне перестать чувствовать себя пленницей, которой я и остаюсь. На самом деле, я думаю, что страшнее иметь так много свободы.

Потому что когда я в своей комнате, я хотя бы чувствую себя запертой и в безопасности.

От него.

Здесь только я. И даже если он откроет дверь по своему желанию, я хотя бы буду знать, что это произойдёт. Когда я брожу по дому, я понятия не имею, за каким углом он может внезапно нависнуть надо мной.

Это случалось дюжину раз за последние три дня. И каждый раз, когда я вхожу в комнату и нахожу его уже там, или сворачиваю за угол, почти врезаясь в его грудь, моё сердце подпрыгивает к горлу, а чувственное, электризующее покалывание скользит по моей коже.

А сны? Они становятся только темнее и интенсивнее.

Я провела двадцать лет почти исключительно в женском обществе. За последние два месяца, посещая шикарные рестораны, роскошные вечеринки и светские мероприятия с отцом, там, конечно, были мужчины. Обаятельные и красивые мужчины.

Но это было по-другому. Даже тогда все, кого мы встречали, прекрасно знали, что я с отцом. И, честно говоря, большинство смотрели на меня как на урода. Все улыбались мне той улыбкой, которая говорила, что мне здесь не место.

Я была экспонатом. Забавной маленькой деревенщиной, которая не совсем умела носить дорогие наряды. Которая не умела ходить на каблуках. Которой никто не сказал, что выбирать песню из Диснея на рингтон, который она забыла выключить за ужином, — по-детски.

Затем я приехала сюда. И внезапно появилась ещё одна новая динамика, которую я никогда не чувствовала раньше.

Дело не только в том, что я в компании тёмно-привлекательного мужчины. Я не настолько поверхностна. Просто нахождение рядом с привлекательностью не превращает меня внезапно в какую-то нелепую школьницу, неспособную себя контролировать.

Это нечто большее. Я просто не знаю, что это за большее, которое заставляет меня покалывать — даже сквозь страх, который он во мне вызывает — всякий раз, когда я рядом с ним. Чувство, от которого мой пульс бьётся сильнее, а бёдра сжимаются.

Тревожно, я начала задаваться вопросом, не в динамике власти ли дело. В том, что он не просто смертельно красивый мужчина, а смертельно красивый мужчина, который буквально держит меня запертой в своём доме.

Каждый раз, когда я вхожу в комнату и оказываюсь с ним наедине, или сворачиваю за угол и нахожу его нависающим надо мной в тёмном коридоре, возникает это острое чувство.

То, которое... делает вещи... со мной.

Чувство, которое волнует меня, ужасно, но также заставляет задуматься. Что-то не так со мной? Это Стокгольмский синдром?

Хватит.

Я выдыхаю, проводя руками по волосам, убирая их с лица.

Снаружи, возможно, шторм, но внутри дома теплее, чем обычно, будто кто-то включил отопление. Я выскальзываю из-под одеяла, тяжёлые спортивные штаны и футболка, в которых я спала, липнут к телу от жары в комнате. Я снимаю их в гардеробной и надеваю свободные кружевные шорты и майку, которые нахожу в одном из ящиков.

Я не знаю точно, Люсиль ли выбрала весь этот гардероб для меня. Но если она, для женщины, которая каждый день носит одну и ту же чёрно-белую униформу, у неё отличный вкус.

Одевшись полегче, я хожу по комнате, пытаясь утихомирить тёмные, кружащиеся, затяжные сны в голове. Внезапно я хмурюсь.

Если мне действительно разрешено бродить по всему особняку, есть место, где я точно предпочла бы быть сейчас, чем ходить по этой комнате.

Осторожно я подхожу к двери, поворачиваю ручку и высовываю голову. Всё ещё кажется, что даже мысль о том, чтобы выйти из этой комнаты, табу.

Я достаю из шкафа шёлковый халат и надеваю его, прежде чем выйти в коридор. Как всегда, я почти ожидаю, что он будет там, рыча на меня, вонзая глаза из темноты коридора, чтобы заставить меня вернуться.

Но, конечно, его нет. Час ночи. Он почти наверняка в постели, верно?

И всё же, когда я крадусь по коридорам дома, я делаю небольшой крюк к его кабинету, который почти всегда закрыт и заперт. Я сглатываю, проводя зубами по губам. Но когда я прохожу мимо и смотрю вниз, я вижу, что из-под двери не пробивается свет.

Почему-то это немного успокаивает меня.

Когда я вхожу в потрясающую, минималистическую музыкальную комнату и вижу пианино в центре, я чувствую пульсацию чего-то тоскливого и ноющего в груди.

Я была здесь дважды с тех пор, как Люсиль показала мне её на днях.

Я всё ещё не играла.

Три дня назад я села на банкетку и улыбнулась Люсиль, когда она уходила, сказав, что пианино моё. Но я не могла заставить себя сделать это. Как, чёрт возьми, я могу думать о том, чтобы прикоснуться к пианино, которое стоит, вероятно, четыре, блять, миллиона долларов?

Я хочу — я имею в виду, я мечтаю сыграть снова. Потому что я не играла месяцами. Хотя я рассказывала отцу о своей любви к музыке, и хотя он обещал купить мне пианино, как только мы устроимся в новом доме, который он присматривает за Лондоном.

Единственный раз, когда я касалась пианино после монастыря, был на коктейльной вечеринке, на которую он привёл меня в чей-то таунхаус. Я оказалась одна в гостиной и начала играть, прежде чем хозяин быстро подошёл и с уничтожающим взглядом сказал, что это антиквариат, и закрыл крышку.

Я умираю от желания выпустить то, что внутри меня, что выходит, когда я позволяю пальцам танцевать по чёрно-белым клавишам. И последние две ночи я приходила в эту комнату с полным намерением сделать это.

Оба раза я струсила.

Но сегодня, стоя у входа в тихую, неподвижную комнату и глядя на инструмент в центре, я сжимаю губы.

Мне это нужно.

Эта комната никогда не упоминалась как запретная. И вдобавок она находится на противоположном конце дома от западного крыла, где живёт Оливер. И Люсиль упомянула, что комната практически звуконепроницаема.

Узнает ли он?

Медленно я начинаю ухмыляться, когда искушение берёт верх. Предвкушение проникает в меня, когда я пересекаю комнату и останавливаюсь перед пианино. Сквозь шторм и дождь снаружи немного лунного света проникает сквозь огромные окна, заливая комнату неземным белым светом и редкими вспышками приглушённых молний.

Моя кожа покалывает, когда я провожу пальцами по крышке клавиатуры. Боже, оно прекрасно. Изысканная работа, с великолепными инкрустациями по идеально отполированному дереву.

Странное, почти чувственное ощущение от близости к чему-то настолько красивому электризует мою кожу и сжимает нутро. Запретное чувство от нахождения здесь — «серая зона», как сказала Люсиль — усиливает ощущение и посылает сквозь меня что-то запретное.

Я снимаю халат с длинными рукавами и берусь за крышку кончиками пальцев. Я поднимаю её, открывая восемьдесят восемь чёрно-белых клавиш. Я делаю дрожащий вдох и опускаю палец на среднюю «до», мягко нажимая.

Я закрываю глаза, медленно выдыхая и вздрагивая. Снова почти чувственное ощущение охватывает меня, заставляя нутро пульсировать, а соски напрягаться под кружевной майкой, когда нота звенит чисто и ясно.

Боже мой, это прекрасно.

Неужели прошли «годы» с последней настройки? Возможно. Профессионально звукоизолированные комнаты, как эта, имеют свойство сохранять климат. Особенно если дверь была закрыта, и никто не входил годами, как упомянула Люсиль.

Я вздрагиваю, поднимая мизинец на квинту вверх от среднего «до», легко касаясь «соль» над ней. Снова звук — чистый мёд. Я нажимаю две ноты вместе, и тон хрустальный, чистый и идеально настроенный.

Мой пульс стучит в ушах, когда я подношу обе руки к клавишам. И прежде чем я осознаю, звук начинает литься из-под моих пальцев.

Это как дышать впервые за месяцы.

Впервые за месяцы я играю, и чувствую, что снова живу. Я даже не выбираю сознательно, что играть, оно просто начинает течь из-под пальцев — «Соната для фортепиано № 14 до-диез минор» Бетховена. Но это чувствуется так невероятно идеально в этот момент.

Для родословной пианино, на котором я играю. Для разрушающегося, но прекрасного старого дома, в котором я заперта. Для сломленного, злого и красивого мужчины, который преследует меня во сне и крадётся за мной тенью днём.

Мелодия тает из моего сердца и течёт сквозь конечности и кончики пальцев, разливаясь по клавиатуре. Мои глаза плотно закрыты, я чувствую, как двигаюсь в такт музыке — покачиваясь, танцуя, утопая в ней. Отдаваясь полностью звуку, пока последние дразнящие ноты не падают с пальцев и комната не затихает.

Время останавливается. Я позволяю затихающим нотам висеть в пространстве. Мои глаза остаются плотно закрытыми, будто их открытие разрушит этот идеальный момент. Моя грудь вздымается и опускается, соски напряжены и покалывают от соприкосновения с тканью. Чувственный жар разливается в моём нутре, пронизывая меня, пока я дрожу почти в физическом экстазе.

Идеально. Это идеа...

Я напрягаюсь, и волосы на затылке встают дыбом.

Я не одна.

Я разворачиваюсь и кричу. Или пытаюсь. Но звук застревает в горле — запертый, пойманный моим сердцем, пытающимся вырваться тем же путём.

Я вскакиваю на ноги, задыхаясь, когда мои глаза встречаются с массивным, дикоглазым силуэтом, нависающим позади, высасывающим саму душу из комнаты.

Оливер шагает в луч лунного света, как раз когда молния озаряет его окаменевшее, точеное лицо и тонкий шрам на нём, и я превращаюсь в желе.

— Я... я...!

Он пересекает пространство между нами за секунду. Я делаю жалкую попытку убежать, но я зажата между пианино и банкеткой.

Оливер останавливается прямо передо мной, превращая меня в пепел свирепым, огненным блеском в глазах, когда они опасно скользят по мне. Я вздрагиваю, когда его точеная челюсть скрежещет. Когда его глаза бесстыдно скользят по каждой части меня.

Его глаза становятся чёрными.

— Я... мне так жаль, — выпаливаю я, голос дрожит. — Я уйду...

— Подожди.

Я вздрагиваю, сердце снова подпрыгивает к горлу. Кожа покалывает.

Пульс бешено бьётся.

— Я...

Прежде чем я успеваю повернуться, или побежать, или сделать что-либо вообще, его рука поднимается, мощная, жилистая и сжимает мою — не настолько сильно, чтобы было больно, но достаточно сильно, чтобы было ясно: теперь не убежать.

Медленно я поворачиваюсь к нему, глаза широко раскрыты, кожа гудит от электричества, а его взгляд выжигает меня до самой души.

— Ты никуда не идёшь.

Сначала я думаю, что мне это снится.

Я просыпаюсь в темноте под низкий гул грома вдалеке, дождь стучит в окна спальни.

Но затем я напрягаюсь, брови хмурятся, я напрягаю слух — что? И затем я слышу это и понимаю, что только что разбудило меня.

Это не сон.

Моя челюсть сжимается. Её не должно быть там.

Я вылезаю из кровати, натягиваю спортивные штаны и футболку, рывком открываю дверь и вылетаю в темноту коридора. Здесь ещё громче. Не громко; на самом деле я едва слышу игру на пианино на другом конце дома.

Но на нём играют, и звук пронзает мою душу.

Ярость взрывается в груди. У неё нет права. На самом деле, ни у кого нет права. В эту комнату не входили годами.

Никто не должен играть на пианино Джейкоба.

И я не позволю — я не позволю — моей грёбаной заложнице бродить туда среди ночи и лабала какую-то хренову «Мурку» или что там еще за херня.

Когда я с яростью несусь по дому, я чувствую, как стены клетки рушатся — дикарь внутри меня разрывает себе путь к поверхности так же яростно, как и шторм снаружи.

Я крадусь по коридорам, как монстр, тьма в моём сердце становится темнее и злее с каждым шагом. К тому времени, когда я оказываюсь у приоткрытой двери музыкальной комнаты, я готов сорвать её с петель и одним лишь голосом отправить её в бездну.

Пока внезапно я не останавливаюсь и на самом деле не вслушиваюсь в то, что слышу.

Святое, блять.

Это как прохладная вода, пролитая на пламя, пока оно не гаснет и не уплывает в очищающем паре. Мгновенно бушующий зверь затихает.

Рёв в ушах стихает.

Ненависть и ярость, душащие сердце и душу, тают.

Я моргаю, ошеломлённый звуками из комнаты — до такой степени, что я уверен, что это запись. Затем я тихо открываю дверь и шагаю в темноту музыкальной комнаты.

И я просто смотрю.

В тридцати футах от меня ангел сидит, омываемый лунным светом, и извлекает из клавиш чистейшее небесное блаженство. Она сидит ко мне спиной, и неземное сияние луны и вспышки молний светятся на её бледной коже.

Она вводит меня в транс.

Она играет «Сонату для фортепиано № 14 до-диез минор» Бетховена — нелёгкое произведение. И она не просто играет его, она вдыхает в него жизнь, которую я никогда не слышал.

Я ходил на сотни выступлений лучших пианистов мира на лучших сценах мира.

Я никогда не слышал ничего подобного.

Я смотрю, как она движется в такт музыке, её тело наполнено музыкой, голова откинута назад, глаза закрыты. И прежде чем я понимаю, что делаю, как во сне, я приближаюсь. И ближе.

И ближе.

Пока не оказываюсь в шести футах позади неё, просто наблюдая за её игрой. Я не в силах отвести взгляд — не могу ничего, кроме как смотреть на это прекрасное создание, играющее эту потрясающе красивую музыку прямо передо мной.

Впервые за, кажется, сто грёбаных лет этот дом чувствуется как дом. Не как гробница. Не как мавзолей моего прошлого, моих родителей, моего сына.

Когда я медленно, тихо вдыхаю, впервые за целую вечность я чувствую, что действительно дышу.

И затем внезапно она останавливается. Песня закончена, и последние ноты висят в воздухе секунды или часы. Затем внезапно чары разбиваются, и Роза напрягается.

Она разворачивается, и когда наши глаза встречаются, её лицо бледнеет, она вскакивает на ноги.

— Я... я...!

Я хочу сказать ей, что то, что я только что услышал, — самое прекрасное, что я слышал в жизни. Я хочу сказать ей продолжать играть — никогда не останавливаться.

Но всё, что я могу, — смотреть.

На неё. На мягкие линии её челюсти, на пухлость её губ. На то, как лунный свет, проходящий сквозь окна, делает её майку и шорты полупрозрачными, открывая каждую линию, каждый изгиб, каждую впадину. Тёмно-розовые соски. Тень между бёдер.

Мои зубы скрежещут, и Роза дрожит, принимая мою похоть за ярость. На мгновение я хочу расставить всё по местам. Я хочу сбросить эту кожу, в которой нахожусь — шрамы, ярость, ненависть, не отпускающую меня из своих когтей. Я хочу всё это отбросить.

На мгновение я хочу только одного — быть тем золотым мальчиком, которым я был когда-то.

Затем тень скользит по моему лицу, и моё сердце темнеет.

Я не могу. Не с такой девушкой. Не с чем-то настолько хорошим, невинным, чистым — не тронутым яростью, ненавистью и потерями, как я.

Поэтому вместо этого тьма вокруг меня только сгущается. Я заставляю себя хмуриться, быть тем злым зверем, каким она меня видит.

Я не могу быть кем-то другим.

— Я... мне так жаль, — выпаливает она приглушённым, испуганным голосом. — Я уйду...

— Подожди.

Она дрожит, когда слово срывается с моих губ. Она начинает поворачиваться, будто собирается убежать, но зверь во мне ревёт голодно, когда моя рука смыкается вокруг тёплой, гладкой кожи её предплечья, крепко сжимая.

— Ты никуда не уйдёшь, — густо рычу я, качая головой, вонзая глаза в её. — Садись.

— Мистер Принц...

— Оливер, — тихо бормочу я. — И я хочу, чтобы ты села и играла.

Она сглатывает, часто моргая. Её зубы скользят по нижней губе так, что мне хочется вонзить свои зубы в эту мягкую плоть и кусать, пока я не оставлю на ней свой след.

Роза тянется за шёлковым халатом, накинутым на банкетку, но я добираюсь до него первым, хватаю и отбрасываю назад.

Её глаза расширяются, руки защитно скрещиваются на груди, жар ползёт по щекам, когда она смотрит на меня с открытым ртом.

— Я... мне не следует здесь быть.

— Никто не говорил, что тебе нельзя здесь быть.

— Мне кажется, что не следует.

— Почему?

Она смотрит вниз, её грудь быстро вздымается и опускается.

— Я спрошу снова, Роза. Почему ты думаешь, что тебе не следует здесь быть?

— По тому, как вы на меня смотрите, — шепчет она, всё ещё глядя в пол.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не схватить её за подбородок и не поднять эти невинные глаза к моим.

— И как именно я на тебя смотрю?

Я вижу, как её лицо заливается жаром. Она делает глубокий вдох и медленно поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Как никто другой никогда не смотрел.

— Значит, остальной мир — грёбаные идиоты.

Она глубоко краснеет. И снова её нижняя губа скользит между зубами.

Ей действительно нужно перестать это делать, иначе я сорвусь.

— Садись, — хрипло бормочу я. — Играй.

Я хмурюсь и прочищаю горло.

— Я имею в виду, пожалуйста, садись и играй, — хмыкаю я.

Роза сглатывает, её щёки горят, когда мои глаза встречаются с её. Затем она медленно кивает, поворачиваясь и снова садясь к клавишам. Я сдерживаю стон, понимая, что в этом положении лунный свет, проникающий в комнату, снова делает её пижамные шорты полупрозрачными.

Она могла бы быть одета лишь в туман.

Я стискиваю зубы, впитывая вид гладкой спины, изгиба бёдер, кружевных белых стрингов между её упругих ягодиц, когда она садится на банкетку передо мной.

— Что мне играть?

Я позволяю вопросу повиснуть в воздухе.

— Удиви меня.

Роза медленно кивает, и я представляю, как шестерёнки вращаются в её голове. Её брови хмурятся так греховно очаровательно, губы сжаты, прежде чем она медленно выдыхает.

Её руки протягиваются, тонкие запястья на позиции, натренированные пальцы замирают в готовности.

И затем она начинает играть.

Первые ноты звенят, как разбитое стекло, из-под её пальцев — как лёд, разбивающийся на замёрзшем пруду. Мне требуется секунда, но я быстро узнаю жуткий, разбитый звук «Гносиенны № 1» Эрика Сати. Тоже невероятно сложное произведение для хорошего исполнения.

И Роза играет его далеко за пределами «хорошо».

Я моргаю, в изумлении глядя, как её пальцы танцуют по клавишам. Клянусь, эта девушка могла бы играть «В лесу родилась ёлочка», и я был бы загипнотизирован.

И именно это и происходит: чертовски загипнотизирован. Это странная комбинация восхищения мастерством, смешанного с сырой, необузданной похотью. Дело не только в том, как она одета. Дело не только в том, как я пожираю её идеальное тело взглядом. Это всё перечисленное плюс её талант.

Плюс тот факт, что даже если она боится меня, и даже если я держу её в этой странной ситуации, загнал в угол в этой комнате, где я буквально приказал ей играть для меня, как какой-то безумный король, она всё равно чувствует музыку.

Она полностью одержима ею, поглощена. Её тело всё ещё покачивается, и её глаза всё ещё закрыты, когда её пальцы изящно танцуют по пианино.

Я так потерян в моменте, что всё ещё смотрю сквозь неё, когда она заканчивает. Когда она останавливается и поворачивается ко мне, я снова просыпаюсь, как выходящий из сна.

И затем?

Затем я двигаюсь, даже не понимая, что делаю. Потому что это невозможно остановить.

Роза тихо вздыхает, но на этот раз не от страха. Или, по крайней мере, не от того же страха, что был в её глазах, когда она смотрела на меня раньше. Она встаёт с банкетки, но не убегает.

Она дрожит. Её соски твердеют под кружевом майки. Её глаза расширяются, щёки заливаются румянцем, когда она отступает к пианино, а я приближаюсь к ней.

Она дрожит, тихо задыхаясь, когда моя ладонь скользит по её щеке, сжимая подбородок. Я просовываю пальцы назад, скользя в её волосы и внезапно сжимая их в кулак.

Её глаза расширяются.

Её рот открывается голодно, нетерпеливо.

Она всхлипывает.

Мы застыли в моменте, глядя друг на друга, как сквозь стекло. В следующую долю секунды мой рот врезается в её.

Это самый жестокий, грубый, неумолимый и дикий поцелуй в моей жизни.

Я целую её так, будто перестану дышать, если остановлюсь. Я целую её так, будто она — лекарство от проклятия, разрушающего меня изнутри, проклятия, которое утащит меня во тьму и уничтожит.

Я целую её так, будто знаю, что прежде чем умереть, я должен в последний раз ощутить вкус добра в этом мире.

И когда она тихо всхлипывает, и когда её рот открывается для моего языка, это как будто на краткий миг точка в конце предложения моей жизни исчезает, как дым на ветру.

На мгновение появляется надежда. Есть шанс, что у меня есть будущее, которое не заканчивается тьмой и ненавистью. И я держусь за этот момент изо всех сил, страстно целуя её, пока время и остальной мир тают.

Но затем, конечно, реальность обрушивается обратно.

Потому что она такая сука.

За окном гремит гром, и этого достаточно, чтобы испугать её и заставить вздрогнуть, когда она отстраняется от моих губ. И вот так чары, опустившиеся на эту комнату, разбиваются вдребезги.

Этого не может быть. Это не реально. И это не грёбаная сказка. Или если и сказка, то плохая, та, где все, блять, умирают в конце.

Та, где нет надежды.

Мгновенно тьма, которую я знаю слишком хорошо, снова заливает мою душу. Моя рука падает с её затылка, и я медленно отступаю, мои глаза твердеют, челюсть сжимается, когда я издаю низкий рык.

— Возвращайся в свою комнату, — хрипло бормочу я.

Роза моргает, будто очнувшись от сна от резкости моего тона. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, её губы распухли от моего поцелуя. Её лицо заливается жаром, а затем омрачается замешательством, возможно, даже лёгким гневом.

— Мне нельзя здесь быть?

Моя челюсть скрежещет.

— Иди в свою комнату.

— Я не понимаю...

— Иди в свою комнату, — рявкаю я, ненавидя каждую секунду, которую тьма крадёт у меня. Каждый остаточный проблеск добра во мне, который она гасит. — Иди в свою комнату, пока я не решил, что ты никогда из неё не выйдешь.

Она смотрит на меня. Я смотрю в ответ, утопая в ненависти к себе.

— Ты монстр.

Это далеко не первый раз, когда меня так называют. Но на этот раз, по какой-то странной причине, я действительно чувствую это, жгучее, как пощёчина.

Затем я остаюсь смотреть, губы кривятся в рыке, ненавидя себя, когда она выбегает из комнаты, оставляя меня одного с призраками прошлого и дырой в душе, которую я знаю, никогда не заполню.

Со стоном я тяжело падаю на спину, мышцы подёргиваются, грудь блестит от пота, всё тело кричит от только что перенесённой тренировки.

Я всегда был в относительно хорошей форме. Но, думаю, по мере того как тьма внутри меня росла, росло и стремление оттачивать своё тело. Перестраивать его, кирпичик за кирпичиком.

Возможно, это тщетная попытка заточить монстра внутри. Будто каждый удар в тени или поднятый вес укрепляет клетку. Будто наращивание мышц превратит их в железные прутья, способные сдерживать черноту и тьму.

Даже если я знаю, что это безнадёжно.

Однажды я больше не смогу сдерживать тьму. Однажды, когда я сорвусь, и чёрно-красный туман окрасит мои глаза и душу, я уже никогда не вернусь.

Эта мысль оседает и киснет в моём желудке, омрачая настроение. Я сажусь и смотрю в окно спальни на разросшиеся, запущенные розы за ним.

Хмурясь, я поднимаюсь на ноги, поворачивая шею, и беру телефон с прикроватного столика. Я нажимаю номер Пола.

— Оливер! Доброе утро!

Я стискиваю зубы, открывая ящик тумбочки. К чёрту его фальшивую, пластмассовую, солнечную личность. Даже сейчас, со всем происходящим? Правда? Чушь.

— Где мы, блять, с твоим заданием, Пол?

Он прочищает горло.

— Всё хорошо, Оливер. Я близок.

— Мне плевать, насколько ты близок. У тебя есть то, что мне нужно или нет?

Долгая пауза. Слишком долгая.

— Значит, нет? — опасно шиплю я.

Он нервно смеётся.

— Нет, нет, это почти. Я встречаюсь с хакером, с которым связался, сегодня. И я почти уверен, что он сможет...

— Стоп, — рычу я, зубами разрывая упаковку чистой иглы и втыкая её в резиновую мембрану флакона. Я набираю двадцать миллилитров и пальцем выбиваю пузырьки воздуха.

— Сделай это, Пол.

— Конечно, Оливер. Конечно.

Пауза, и я жду, что он спросит о Розе.

Дай мне хоть что-то, — думаю я про себя. Дай мне хоть каплю отцовского инстинкта.

Но ничего.

— Что-то ещё, Оливер?

Я отвожу взгляд, качая головой. Невероятно.

— Нет.

Я вешаю трубку, бросая телефон на кровать, затем сгибаю руку и подношу иглу к вене.

Это не спасает мне жизнь, это просто оттягивает неизбежное. Время идёт, и оно не ждёт никого, тем более меня.

Я быстро принимаю душ, изо всех сил игнорируя пульсирующую, твёрдую эрекцию между ног, которая не проходит уже десять часов — с тех пор, как я пировал на её губах.

Я быстро вытираюсь, одеваюсь в джинсы и футболку и собираюсь спуститься перекусить, когда останавливаюсь и смотрю на телефон.

Я не впервые думаю позвонить ему. Но когда мой взгляд падает на пустые флаконы и использованные шприцы на тумбочке, мои губы сжимаются.

Моё время действительно на исходе. Я не могу тратить его на танцы с Полом.

Схватив телефон, я выхожу на балкон с видом на разрушенные розовые сады и набираю номер. Он звонит дважды, прежде чем Орен отвечает.

— Оливер Принц, — бормочет он своим холодным, расчётливым тоном. — Давно не слышались.

Вот и всё. Никаких «сочувствую твоей потере». Никаких соболезнований или сантиментов. Даже если у него нет шансов не знать о событиях последних лет, включая пожар и смерть Джейкоба.

Но именно поэтому мне нравится работать с Ореном Фреем. Потому что он — профессиональный ищейка в том, что делает.

Я впервые нанял его годы назад. Мастер слежки и ещё более искусный хакер, Орен был одним из моих секретных оружий в нескольких бизнес-завоеваниях. В последнее время он стал более легальным — меньше хакер в даркнете, больше политический инсайдер и следователь в Вашингтоне.

Я усмехаюсь про себя. Будто копание политического дерьма и уничтожение репутации и карьеры за деньги — более «легитимная» работа, чем взлом серверов конкурентов для меня.

Но у политики есть свойство придавать блеск праведности незаконному.

— Так и есть, — хмыкаю я. — Как...

Мои брови сходятся. Чёрт, я забыл имя его жены.

— Кензи, — заканчивает он за меня. — Она в порядке. У нас будет ребёнок, на самом деле. Но я думаю, что знаю тебя достаточно хорошо, Оливер, чтобы понимать: тебе плевать на светскую болтовню. Так что я могу для тебя сделать?

Мои губы слегка изгибаются. Есть причина, по которой мы с Ореном хорошо работаем.

— Мне нужна слежка за человеком. Полный спектр.

— Хм, — хмыкает Орен.

Я слышу интерес в его голосе. Он живёт ради таких заказов.

— Физическая, полная электроника?

— Да.

— На твоей стороне океана, полагаю?

— Именно.

— И как скоро это нужно?

— Вчера, — густо рычу я. — Можешь смело брать двойную цену.

— Должен заметить, что мои текущие расценки приближаются к криминальным.

— Орен. Я изуродован, но не разорён.

Он тёмно усмехается: — Позволь мне пересмотреть расписание. Я могу быть на самолёте к вечеру. Пришли мне детали, когда повесим трубку.

Жестокая эффективность в лучшем виде.

— Идеально.

— Рад был слышать, Принц. И...

Мои губы кривятся в рыке, готовясь к соболезнованиям, которых я не хочу. К симпатии, которую ненавижу.

— До скорого.

Он вешает трубку, и я выдыхаю.

Умный мужик.

Я отправляю ему детали — Пола и его поиски того, кто владеет Nanosplice Biotech и их исследованиями. Я даже предлагаю ему самому заняться поисками исследований Nanosplice, если он заинтересован в существенном бонусе.

Затем я бросаю телефон обратно на кровать и выхожу из своих покоев.

С бизнесом покончено, мои мысли мгновенно возвращаются к Розе.

К её рту.

К тому, как она всхлипнула в мои губы и открыла их для меня.

Я хмурюсь, бесцельно бродя по пустым коридорам дома. Мне нужно стряхнуть это. То, что случилось прошлой ночью, — мимолётная слабость. Проблеск человечности. Я мужчина в расцвете сил, и я отказывал себе в разрядке и обществе женщин слишком, слишком долго. Вот и всё.

Это ничего не меняет. Она всё ещё моя пленница.

Моя незапланированная гостья.

Моя заложница.

Но когда я бреду по коридорам, мой мозг продолжает прокручивать события прошлой ночи. Вкус её губ на моих и ощущение её тела, извивающегося рядом со мной. А затем фантазии, мучившие меня всю ночь, возвращаются.

Сценарии, в которых поцелуй не заканчивается. Сценарии, где я срываю с неё кружевные шорты и майку и жадно пирую на её плоти. Впиваюсь пальцами в её сочную задницу, всасывая и покусывая, пожирая каждый дюйм, пока она не кричит о большем.

Пока её ноги не обхватывают мои бёдра. Пока она не визжит от удовольствия, когда я вонзаю свой твёрдый, толстый член по самые яйца в её сладкую маленькую киску.

Я напрягаюсь, останавливаясь посреди коридора, когда тень скользит по моему лицу.

Достаточно.

Она лишь средство для достижения цели. Средство, которое скоро покинет мой дом и мою жизнь, как только её идиот-отец принесёт мне то, что нужно.

Моя челюсть сжимается.

Прошлая ночь ничего не значит, и она точно не повторится. Даже если мне придётся снова запереть её в грёбаной комнате.

Я укрепляю решимость, поворачивая шею и плечи, и сворачиваю за угол коридора...

Прямо в кого-то маленького и мягкого, кто взвизгивает и отскакивает, когда я почти врезаюсь в неё.

Я моргаю, внезапно оказываясь лицом к лицу с сиреной, искушавшей мои сны всю, блять, ночь. Мгновенно все мои грандиозные планы запереть её снова, держать на расстоянии или стряхнуть воспоминание о её губах на моих разбиваются вдребезги.

Она даже не расхаживает по коридорам голая или в сексуальном белье. На ней леггинсы и, блять, толстовка.

Но как только она рядом, как только я чувствую запах её волос в воздухе между нами, моя решимость рушится.

И происходит что-то странное и неожиданное.

Дребезжащее ощущение в груди отличается от того, что я обычно чувствую, когда тьма начинает заливать меня. Да, зверь внутри скрежещет зубами и бьётся о стены клетки. Но не страх, ярость или ненависть взрываются во мне, когда туман поднимается.

Не это сжимает меня, заставляя чувствовать, что мне нужно кричать, чтобы освободиться.

Это вовсе не гнев.

Это голод.

Сырой, неудержимый, похотливый голод, когда мои глаза бесстыдно пьют её. Роза краснеет, её горло делает тяжёлое глотательное движение, прежде чем её рот и глаза широко открываются.

— Я... я просто гуляла...

Я молчу. Когда я делаю ещё шаг к ней, она вздрагивает, отступая, пока не прижимается к стене за спиной.

Гулкий звук наполняет мои уши, жгучее ощущение разливается по груди, и я едва держусь на краю, глядя на неё. Она дрожит, прижавшись спиной к стене, когда я останавливаюсь в футе от неё, и наши глаза встречаются.

— Ты боишься меня? — тихо рычу я.

Роза сжимает губы и качает головой.

— Нет.

Моя бровь приподнимается.

— Нет, — повторяет она, без всякой силы в голосе. — Я не боюсь тебя.

— Думай очень внимательно, прежде чем ответить снова, потому что я не убеждён, — тихо шиплю я, приближаясь ещё ближе, пока нас не разделяют дюймы. Пока я не слышу её мягкий вдох и выдох и не чувствую цитрусовую сладость её волос. Пока я не чувствую жар её кожи.

— Ты боишься меня?

Она встречает мой твёрдый взгляд не моргая, вызывающе поднимая подбородок.

— Нет. Не боюсь.

— Тогда я могу лишь предположить, что ты прижимаешься к стене в моём присутствии, чтобы было за что держаться, блять, когда я снова заявлю права на твой рот.

Я разрушаю расстояние между нами за наносекунду, и она нетерпеливо всхлипывает ещё до того, как пальцы одной моей руки запутываются в её волосах, а другая сжимает её бедро и притягивает к себе.

Ещё до того, как я вдавливаю свои губы в её.

Роза вздрагивает, издавая мягкий, разбитый стон, когда её пальцы скользят по моей груди и вцепляются в мою рубашку.

Нетерпеливо. Развратно. Всхлипывая, раздвигая ноги, когда я просовываю между ними своё бедро.

Мой пульс ревёт. Так же ревёт монстр внутри меня. Но не от ярости, ненависти или слепого бешенства боли и сожалений.

А от дикой, первобытной потребности. Голода по ней, сотрясающего меня до глубины души.

Я сжимаю её волосы ещё крепче, так крепко, что, знаю, ей должно быть больно. Но я не могу остановиться. Как не могу перестать целовать её. Как не могу перестать пробовать её губы на вкус, кусать их, всасывать, обвивать языком её язык.

Она снова стонет, тая в моих руках, когда я прижимаю её к стене. Моя рука сжимается на её бедре, большой палец проскальзывает под толстовку и скользит по поясу леггинсов, по её голой коже.

Роза вздрагивает, затем стонет ещё более отчаянно, когда мой палец скользит по шёлковой коже её бёдер. Она на мгновение напрягается, когда мои пальцы проскальзывают в леггинсы, и когда они достигают центра и скользят глубже, я чувствую, как её бёдра подаются навстречу.

Такая нетерпеливая маленькая девочка.

Мои кончики пальцев касаются кружева, затем скользят под него, смело преодолевая последний барьер между моим прикосновением и её шёлковым жаром. Её дыхание перехватывает, но она не отстраняется. Она не замирает, не пытается остановить меня, не отталкивает.

Она, блять, раздвигает ноги.

И ее падение становится окончательным.

Жар и сырая потребность заливают мою нервную систему, как наркотик. Красный туман застилает зрение, и я дико рычу в её рот, пожирая её, когда моя рука погружается между её ног. И когда я нахожу её киску, блять, мокрой для меня, последние остатки решимости, вся ложь, которую я говорил себе, исчезают в огне.

— Ты моя, — хриплю я в её губы, заставляя её вздрогнуть, когда я кусаю мягкую, пухлую плоть её нижней губы.

Я отстраняюсь, жадно впитывая ошеломлённый взгляд желания и похоти на её лице, затем опускаюсь на колени и одним движением стягиваю её леггинсы и трусики до середины бёдер.

Роза смотрит на меня широко раскрытыми глазами, её лицо ярко-красное, рот открывается и закрывается, будто она пытается сказать слова, но не может найти их. Она задыхается и вздрагивает, когда я сжимаю её бёдра, раздвигаю ноги как можно шире и смотрю в её раскрасневшееся лицо.

— Сейчас хорошее время, чтобы держаться за стену, принцесса.

Мой рот прижимается между её ног. И когда мой язык влажно скользит по её складкам, дикий звук, срывающийся с её губ, доводит меня до предела.

Господи, я мог бы кончить в чертовы штаны просто от того, как она стонет.

Это лишь подстёгивает меня есть ещё более жадно. Я погружаю язык в её сладкие, липкие складки, лаская влажные шёлковые лепестки её красивой маленькой киски. Мои руки сжимают её упругую задницу, притягивая её к моему рту и впиваясь пальцами в её кожу достаточно сильно, чтобы оставить синяки.

Мой рот скользит по её клитору, когда я засасываю его между губ. Роза содрогается, будто её ударило током. Она кричит, задыхаясь и хватаясь за стену одной рукой. Другая падает на мои волосы, сжимая их, когда она стонет, задыхаясь, и прижимает бёдра к моему лицу.

— Грязная, жадная девочка, — рычу я в её киску, касаясь языком её клитора быстрее и сильнее.

Моя кровь превращается в жидкий огонь в венах, когда она начинает стонать ещё громче. Стоная, я засовываю руку ей под майку, зажимая ей рот и заставляя замолчать, пока продолжаю пожирать её киску. Она напрягается, будто само действие, когда я закрываю ей рот, отправляет её на орбиту. Затем её киска заливает моё лицо, ноги дрожат, и когда я в последний раз обвожу языком её клитор, она внезапно взрывается для меня.

Её влага заливает мой язык, и я слышу, как она рыдает — буквально рыдает — от удовольствия в мою ладонь. Её ноги подкашиваются, и кажется, только мой рот на её киске не даёт ей упасть на пол, когда я безжалостно довожу её языком до второго оргазма.

— Оливер?

Я напрягаюсь, и Роза так сильно содрогается, что чуть не ломает мне нос, когда слышит голос Люсиль откуда-то из коридора.

Я не отстраняюсь. На самом деле, мои руки на её рте и бедре лишь сжимаются крепче, прижимая её к стене, когда я смотрю на неё снизу-вверх, дико ухмыляясь.

Её глаза вспыхивают страхом и похотью, когда я снова наклоняюсь, не сводя с неё взгляда, и провожу кончиком языка по её мокрым складкам до самого клитора. Глаза Розы закатываются, и она стонет сквозь мою ладонь.

— Оливер, это ты?

Она пытается оттолкнуть меня. Но этому не бывать. Не когда я вдвое тяжелее и на полтора фута выше.

Ничто в мире не могло бы оторвать мой рот от её сладкой маленькой киски сейчас.

Я делаю это снова, дразня её складки до самого клитора. Я стону в её сладость, всасывая клитор, прежде чем наконец оторвать рот от её нетерпеливо подающихся бёдер.

— Люсиль, это ты?

— О! Оливер, подожди, я сейчас подойду.

Я усмехаюсь, глядя на ужас на лице Розы. Я в последний раз касаюсь языком её клитора, прежде чем медленно встать. Она суетится, натягивая трусики и леггинсы и отворачиваясь, будто собираясь бежать.

Не выйдет.

Моя рука поднимается, останавливая её.

— Сюда, Люсиль.

— Боже мой, ты шутишь?! — задыхается Роза, наполовину отворачиваясь, чтобы скрыть унижение на лице, когда моя экономка появляется из-за угла.

Она резко останавливается, глядя на нас обоих.

— Прошу прощения, сэр. Я не знала, что вы оба здесь.

Я ничего не выдаю.

— Да? Что случилось?

Её брови хмурятся, когда она прочищает горло.

— У вас гость.

Какого хрена в последнее время у меня вдруг столько грёбаных посетителей?

— Кто бы это ни был, скажи им, чтобы вежливо пошли на хрен.

Люсиль закатывает глаза.

— Не думаю, что мне хочется говорить это главе преступной организации семьи Кросс, Оливер.

Я напрягаюсь, глубоко хмурясь.

Какого чёрта Адриан Кросс делает в моём доме?

Я всё ещё пытаюсь это понять, когда Люсиль вытягивает шею, чтобы посмотреть мимо меня.

— Ты в порядке, дорогая? — Говорит она Розе, но обращена ко мне.

— С ней всё в порядке.

— Я спрашивала её, сэр, — вежливо, но твёрдо говорит Люсиль, подозрительно глядя на меня, будто только что поймала меня за принуждением Розы.

— Я... в порядке, — смущённо бормочет Роза, полуоборачиваясь. Её лицо всё ещё ярко-красное, а в глазах дикий, мечтательный взгляд.

— Уверены?

Она быстро кивает: — Д-да. Просто немного удивилась. Я шла по коридору, и мы просто... — её глаза на мгновение встречаются с моими, прежде чем она краснеет ещё сильнее и отводит взгляд. — Мы просто столкнулись.

Брови Люсиль хмурятся.

— Принести вам чаю?

— С ней всё в порядке, Люсиль.

Я поворачиваюсь, вставая между ними и загораживая Люсиль обзор Розы.

— Полностью в порядке, правда?

Она поднимает на меня взгляд, её лицо ярко-красное, глаза затуманены похотью, она закусывает губу и кивает.

— Полностью в порядке, — выдыхает она. — Я... я думаю, я вернусь в свою комнату.

Она резко разворачивается и без единого взгляда убегает, унося с собой момент. Но она никогда не убежит достаточно быстро, чтобы смыть с моих губ сладкий вкус её киски.

И теперь я хочу большего.

Мы едва прошли двадцать футов по коридору, как моя шестидесятитрёхлетняя, пятифутовая экономка разворачивается ко мне и с силой тычет пальцем мне в грудь.

— Не смей даже думать об этом, — шипит она.

Ярость закипает во мне. Никто, блядь, не разговаривает со мной так, даже Люсиль. Потому что когда они это делают, это как спусковой крючок, мгновенно активирующий несовместимые химикаты в моём мозгу.

Как сейчас.

Я рычу, губы опасно кривятся.

— Что ты сказала? — шиплю я, когда чёрный туман ползёт в моё зрение.

Она не отступает. Вместо этого она просто сжимает губы и снова тычет пальцем мне в грудь.

— Ты отлично меня слышал! — резко говорит она. — Я терпела твою грубость, твои запугивания и твоё ужасное, отвратительное поведение последние несколько лет...

— Следи за тоном...

— Не перебивай! — рявкает она, моргая и вытирая глаза краем фартука. — Оливер, ты самый близкий человек к сыну, которого я знала, — продолжает она, голос дрожит от эмоций. — Но ты можешь быть уверен, я не позволю тебе запугивать, подавлять и пугать эту бедную девочку.

Мои брови хмурятся, я изо всех сил стараюсь изобразить невинное лицо.

— Что?

— Не смей мне чтокать! Я видела, как она была напугана, когда увидела её только что. Запыхавшаяся, щёки красные, язык заплетается. — Она сверлит меня взглядом. — Что ты сделал, угрожал сбросить её с чёртовой крыши?!

Я сдерживаю улыбку и сопротивляюсь желанию сказать своей экономке, что Роза была такой запыхавшейся и раскрасневшейся потому, что только что кончила на мой грёбаный язык.

Дважды.

— Я не запугивал...

— Я не потерплю этого, Оливер!

— Что именно это значит?

— Это значит, что я многое терпела, потому что люблю тебя, — резко говорит она. — Но не смей даже думать причинить ей боль, иначе это может стать моим пределом.

— А именно?

— А именно, возможно, пришло время посмотреть, как хорошо ты готовишь свой собственный, блять, завтрак.

— Это крик о помощи или реальная угроза?

— О, отвали.

Она разворачивается и идёт прочь.

— Люсиль.

Она останавливается, напрягаясь, и оглядывается на меня через плечо.

— Я обещаю не причинять ей вреда.

Моя экономка пристально смотрит на меня.

— Клянусь, Люсиль. Я не причиню ей вреда.

Она чопорно кивает, прочищая горло.

— Что ж. Хорошо. И мистер Кросс ждёт вас в библиотеке внизу.

Боль нереальна.

Это тысяча ножей, скользящих под кожу, чтобы выкручивать и сдирать её, пока не останется ничего.

Чернота всепоглощающа, заглушая мир вокруг и полностью захватывая контроль. Будто я наблюдаю за всем этим сквозь стекло, в ста футах, пока ненавистная мне версия меня кричит в лицо невинной девушке, о которой я не могу перестать думать.

Я смотрю, как эта худшая версия меня разрушает очередную часть моей жизни: ревёт, рычит, заставляя её бежать из комнаты, прежде чем меня внезапно затягивает под воду.

Чернильная тьма наполняет мои лёгкие, душит и топит меня, когда я кружусь в тумане. Я смутно осознаю боль, взрывающуюся в моём кулаке, когда он врезается во что-то. Другая рука сжимает спинку стула и отправляет его в полёт через комнату.

А затем я падаю и теряю контроль, врезаясь головой в пол.

Я вижу вспышки света, чувствую вкус крови на языке. И всё моё сердце, и душа будто обугливаются до пепельной черноты на моих глазах.

Я борюсь за воздух, задыхаясь. Я царапаю пол, слепо таща себя по нему. Я чувствую, как осколки стекла и щепки врезаются в мои ладони и скользят по бёдрам, когда я тащу себя через руины.

Моё зрение плывёт, когда мои глаза отчаянно ищут стремительно темнеющую комнату, пока не находят моё единственное лекарство.

Моё временное лекарство, по крайней мере. Единственное, что вытащит меня из бездны, в которую я вот-вот провалюсь с головой.

Тумбочка падает на пол, когда я цепляюсь за неё, разбрасывая всё вокруг. Отчаянно я хватаю новую иглу и флакон, надеясь, что он не треснул. Моё зрение плывёт, зверь во мне ревёт и рычит, отчаянно стремясь уничтожить меня.

Я заставляю себя дышать. Я заставляю себя сосредоточиться на жидкости, наполняющей шприц. Я начинаю терять сознание, когда нащупываю руку, молюсь, чтобы попасть в вену, и вонзаю иглу. Игла рвёт кожу. Мой большой палец нажимает на поршень.

Пожалуйста, сработай, блять.

Я падаю на спину, глаза закатываются, и я теряю сознание.

Внезапно — секунды, минуты, кто знает, сколько прошло — воздух наполняет мои лёгкие. Кроваво-красный туман, застилающий зрение, начинает рассеиваться до пятен, затем полос, а затем просто дымки. Я снова моргаю, и туман полностью исчезает.

Это было слишком близко.

Я вдыхаю рваный глоток воздуха, задыхаясь от сладости кислорода, затем сажусь, прислонившись к кровати, голова тяжело лежит на матрасе.

Грёбаный ад.

Требуется огромное усилие, чтобы пошевелиться. Будто ярость высосала все силы из моего тела, оставив разбитую оболочку. Я плотно закрываю глаза, стиснув зубы.

Это становится хуже.

Гораздо хуже.

Я живу на украденном времени уже как минимум пять или шесть лет. Но я думал, что у меня будет больше времени. Мне нужно больше времени.

Для чего — понятия не имею.

И всё же, как бы сильно ненависть ни отравляла мои вены последние годы, и как бы сильно я ни сжигал свой мир дотла у своих ног, и сколько бы раз я ни думал покончить с этим, выстрелом в глотку...

Я никогда этого не делал.

Я вздрагиваю, делая дрожащий вдох, пока зверь медленно успокаивается и разжимает хватку вокруг моего сердца и лёгких. Пока монстр внутри меня становится всё меньше и меньше, отступая обратно в свою клетку.

Я медленно выдыхаю.

Я всегда давал себе разные причины не избавлять себя от страданий. Что застрелиться — путь труса. Что оставаться в живых хотя бы продлит память о моём сыне до того, как он погрузился в свою тьму.

Или что наследие, которое я оставлю, если выберу этот путь, будет выглядеть как чувство вины. Что чертовы говорящие головы в новостях окажутся правы, что я знал об убийствах и укрывал Джейкоба от закона, и покончил с собой, потому что не вынес того, что сделал.

Или, возможно, причина, по которой я никогда не приставлял пистолет к голове, в том, что в конечном счёте это было бы похоже на поражение.

И даже сейчас, с руинами Золотого мальчика в осколках у моих ног, я, блять, ненавижу мысль о поражении.

Медленно приступ отступает.

Мои брови глубоко хмурятся, когда размытый образ Розы, в ужасе бегущей от меня, всплывает на поверхность.

Блять.

Я научился очень хорошо не чувствовать ни капли вины или стыда, когда срываюсь. Люсиль даёт мне гораздо больше поблажек, чем должна. А Вентворт? Он очень хорошо умеет пропускать всё мимо ушей.

Но Роза...

Я стискиваю зубы.

Ей не нужно было этого видеть. Я имею в виду, да, ей не следовало сюда заходить. И если бы она случайно пролила моё лекарство до следующей поставки... ну, всё могло бы закончиться очень, очень плохо.

Например, моей жизнью.

Но даже так, я морщусь, когда вспоминаю ту другую версию себя, отправившую её в рыданиях из комнаты.

Теперь она, наверное, до смерти боится меня, и я не виню её. Но любопытно, почему мне не всё равно, когда я был совершенно доволен, позволяя всему миру бояться меня последние пару лет.

Выдохнув, я наконец нахожу силы встать, держась за край кровати. Я смотрю вниз, хмурясь на иглу, всё ещё торчащую в моей руке, как у какого-то наркомана. Я вытаскиваю её и собираюсь бросить на стол. Когда оглядываюсь, я хмурюсь.

Святое дерьмо. Это место — грёбаная катастрофа.

Я жил в этой катастрофе два года, но жил в ней один. Никто сюда не заходит. Ни Вентворт. Ни Люсиль. Никто.

Только Роза пять минут назад.

Внезапно, будто присутствие другого человека здесь заставило меня посмотреть на комнату свежим взглядом.

И меня от этого тошнит.

Моё лицо омрачается, когда я хватаю мусорное ведро из ванной и свернутой старой газетой сметаю грёбаный хаос из использованных игл, бинтов и мусора с тумбочки в него.

Я сортирую неиспользованные медицинские принадлежности, а также драгоценное лекарство, сдерживающее тьму, и аккуратно убираю всё в ящик стола.

В ванной я угрожающе смотрю на своё отражение в треснутом зеркале, запуская пальцы в волосы.

Затем я выхожу из комнаты.

Две минуты спустя, чувствуя себя гораздо более самим собой, я стою перед закрытой дверью Розы в восточном крыле. Я медленно дышу и прислоняюсь лбом к дверному косяку.

— Роза.

Она не отвечает.

Справедливо.

— Есть...

Я качаю головой.

Не делай этого. Ей не нужно знать. Это неважно.

— Есть вещи, которые тебе нужно знать обо мне.

Ёб меня, зачем я говорю ей это? Почему я открываюсь так, через закрытую, блять, дверь?

— Во мне есть тьма, которую... трудно описать. Но я не хотел, чтобы это вышло так. Проблема в том, что становится всё труднее — гораздо труднее — держать ее в себе.

Она всё ещё молчит по ту сторону двери, и я снова выдыхаю.

— Ярость — это не я.

Я закрываю глаза, пытаясь представить, где она. Заперлась в ванной, наверное. Или прячется под кроватью или одеялом. Или, зная её даже так мало, как я, вероятно, держит какое-нибудь оружие на случай, если я решу ворваться.

Ненависть к себе обжигает, заставляя морщиться, губы кривятся, голова качается.

— Это был не я, кого ты только что видела там. Это был... — моя челюсть сжимается. — Это был я, которого я очень стараюсь держать похороненным. Во мне есть тьма. Болезнь, в некотором роде. И она становится хуже. То, что ты видела там, — лекарство, которое сдерживает эту тьму, хотя бы немного, на короткое время. Просто иногда оно...

Я качаю головой.

— Роза, я правда не хочу говорить тебе всё это через закрытую дверь. Так что я открою её. Тебе не нужно кричать. Я не собираюсь причинять тебе боль.

Моя рука поворачивает ручку, и я вхожу. Я наполовину ожидаю, что в меня полетит что-то тяжёлое или вылетит стул. Но атаки нет.

Нет и Розы.

Мои брови хмурятся, я оглядываю комнату.

— Роза?

Кровать в беспорядке, но её там явно нет. И когда я подхожу и заглядываю под неё, её там тоже нет. Её нет ни в гардеробной, ни в ванной.

Нахмурившись, я возвращаюсь в спальню.

Где, чёрт возьми...

Затем мой взгляд падает на окно, и моё лицо каменеет.

— Ты, блять, шутишь.

Окно приоткрыто, книга удерживает тяжёлую раму. Мгновенно я складываю два и два, понимая, почему кровать в беспорядке и окно широко открыто.

В беспорядке, потому что на ней нет грёбаных простыней, и потому что у пододеяльника даже нет чехла.

Эти простыни и чехол от пододеяльника теперь связаны вместе, привязаны к тяжёлому радиатору у окна и свисают из него, как верёвка.

Мать твою.

Я распахиваю окно до конца, высовываясь и сверля взглядом землю внизу.

Хитрая, блять, девчонка.

Она использовала кучу платьев и другой одежды из шкафа, чтобы удлинить верёвку. Мой взгляд падает на конец самодельной верёвки, свисающий примерно в пяти футах от земли.

Да. Ну. Нахуй.

Я проношусь по дому, как безумец, кипя, когда туман снова начинает застилать зрение. Но мне не нужно быть великим сыщиком. Когда я вылетаю через боковую дверь кухни, я понимаю, что дверь одного из пяти гаражных боксов открыта.

И винтажный '68 Porsche внутри исчез.

Роза уехала.

Этого не может быть.

Мои руки крепко сжимают руль Porsche, глаза испуганно мечутся из стороны в сторону. Я сглатываю, вглядываясь в заколоченные витрины, разбитые фонари, грязные тротуары, усеянные мусором, в этом обветшалом, опасном районе.

Нет. Это не может быть правильно.

Полтора часа назад я молилась Богу, чтобы не сломать лодыжку, прыгая с конца самодельной верёвки. Когда я чудесным образом выжила, я побежала от садов под окном спальни вокруг дома к огромному пятиместному гаражу, полному люксовых машин.

У машин, по счастливому стечению обстоятельств, ключи висели на аккуратно подписанных крючках рядом с дверью гаража.

К счастью, когда сестра Кармен учила меня водить, это был старый микроавтобус монастыря. С тех пор я почти не водила, но, к счастью, сохранила достаточно навыков, чтобы управлять потрясающим винтажным чёрным Porsche и выехать из гаража, направляясь в Лондон так быстро, как только осмеливалась.

В кармане моей куртки, как и с тех пор, как я появилась на пороге Оливера, лежала визитка Эльзы Гинн.

У меня может не быть телефона. Но в винтажном Porsche есть современный навигационный экран, встроенный в него. Я ввела адрес офиса Эльзы в центре Лондона и направилась прямо туда.

Я снова вздрагиваю, оглядывая очень подозрительный район, в котором оказалась. Он совсем не похож на центр Лондона. Он полон пустых витрин с разбитыми окнами. Чуть дальше по улице стоит почерневшая мусорная бочка, похоже, кто-то использовал её как печь.

Здесь категорически не может быть ничего похожего на офис одного из лучших адвокатов страны.

Я хватаю визитку с сиденья рядом со мной. Адрес офиса Эльзы указан как номер пять, Хайгейт Лейн, Лондон. Мои глаза метнулись к надписи «вы прибыли в пункт назначения» на современном экране, встроенном в винтажную панель шестидесятых, и...

У меня падает сердце.

Чёрт.

Я ввела номер пять, Хайгейт Стрит. А не Лейн.

Едва ползя, я останавливаю машину у обочины и ставлю на парковку. Дрожа, я снова открываю навигацию и ввожу правильный адрес. Облегчение заливает меня. Я всего в тридцати минутах езды от того места, где должна быть. Слава Богу.

Я делаю вдох впервые за, кажется, часы. Я даже закрываю глаза на секунду и позволяю себе немного расслабиться.

Ты почти на месте.

Я всё ещё не решила, что буду говорить и не говорить Эльзе, когда доберусь до неё. Очевидно, огромная часть меня хочет пойти прямо в полицию. С другой стороны, есть часть меня, которая понимает, что бы ни делал мой отец для Оливера, это не совсем «честно».

Вызов полиции на Оливера может втянуть и моего отца. И я могу быть в ярости на него и всё ещё пытаться осмыслить всё, что узнала о его прошлом — включая другую семью, о которой даже не подозревала, прожив с ним два месяца — но я не хочу, чтобы его втянули глубже, чем он уже есть.

Я начинаю думать об адвокатской тайне. Эльза — адвокат моего отца. Но я почти уверена, что могу заплатить ей даже небольшую сумму, чтобы снять эту привилегию. Или, по крайней мере, так делают в кино...

Я кричу, мои глаза распахиваются от внезапного громкого стука в окно рядом со мной. Я вздыхаю, оборачиваясь и напрягаясь, когда вижу лицо молодого человека в спортивном костюме, скалящегося на меня через стекло.

Его волосы зализаны назад, глаза блестят, а в ухмылке есть что-то тёмное, когда он снова стучит костяшками пальцев по стеклу.

— Заблудилась, красавица?

Моё лицо бледнеет, когда его рука тянется к ручке двери. Но каким-то образом я вырываюсь из транса и с силой нажимаю на замок со своей стороны.

Парень ухмыляется шире.

— Ой, какая ты пугливая, — хихикает он, снова барабаня костяшками по стеклу. — Я не собираюсь тебя кусать, дорогая. Выходи. Может, я помогу тебе добраться, куда тебе нужно.

Я осторожно улыбаюсь. Возможно, я выросла в монастыре, но я не дура.

— Я в порядке, спасибо, — говорю я как можно вежливее.

Улыбка молодого человека исчезает.

— Думаю, я могу помочь тебе быть чуть больше, чем просто в порядке, дорогая.

— Ебать, глянь на эту тачку!

Я вздыхаю, резко поворачивая голову и перегибаясь через пассажирское сиденье, чтобы запереть и ту дверь. Снаружи двое парней скалятся на меня с похожими блеском в глазах.

— Открывай, красавица, — рычит первый, снова стуча костяшками в окно.

Я дрожу, горло начинает сжиматься. Нервы на пределе, я быстро опускаю руку на рычаг переключения передач. Но прежде чем я успеваю тронуться, один из двоих с пассажирской стороны переворачивает газетный киоск прямо перед машиной.

Мой пульс зашкаливает.

Сзади раздаётся грохот. И когда я оборачиваюсь, я вижу, как другой парень опрокидывает мусорную бочку.

О Боже. О Боже.

Моё дыхание становится рваным и слишком быстрым, мои глаза лихорадочно мечутся по скалящим лицам вокруг машины. Четвёртый парень, крупнее остальных, в кожанке и с бейсбольной битой, неторопливо подходит к капоту Porsche и слегка постукивает по нему битой.

— Красивая тачка, — бормочет он, затем его взгляд поднимается над капотом и вонзается в меня через лобовое стекло.

Его ухмылка темнеет.

— И красивая девушка.

Меня пронзает холод.

— Почему бы тебе не выйти, дорогая?

— Я в порядке, спасибо.

Это просто газетный киоск. Я могу протаранить его.

Да?

Паника поднимается в горле, как кислота, моя рука снова падает на рычаг, когда внезапно я вздрагиваю от ужаса — ладонь с силой бьёт по боковому стеклу.

— Не трогай его, — рычит один из них.

Я чувствую, как краска отливает от лица, всё тело трясётся, когда я смотрю на мужчину, скалящегося на меня прямо за водительским окном.

— Я... мне нужно ехать.

— Ты не отсюда, да, дорогая? — скалится он. — Такая шикарная девушка на такой тачке?

— Я...

— Папочка знает, что ты взяла его машину? — холодно усмехается один из них.

Моё сердце бешено колотится, когда я снова тянусь к рычагу.

— Мне нужно...

Я кричу, когда окно взрывается рядом с моим лицом, визжа и съёживаясь, когда бейсбольная бита пробивает его. Моя нога нажимает на газ, хотя я всё ещё на парковке, а затем руки вонзаются в разбитое окно и хватают мой ремень безопасности.

О БОЖЕ.

Я кричу, отбиваясь, шлёпая, ударяя и царапаясь. Но их больше, и они гораздо сильнее. Прежде чем я понимаю, что происходит, мой ремень безопасности снимают. Сильные руки сжимают мои запястья, горло и волосы, и я кричу от абсолютного ужаса, когда меня грубо вытаскивают из машины через разбитое окно на улицу.

Ещё один крик вырывается из моего горла, когда они бросают меня на землю. Чистый, абсолютный ужас взрывается во всём моём теле, когда я пытаюсь уползти от них.

Но они слишком быстрые и слишком сильные. И их слишком много.

Рыдание вырывается из моего горла, когда один из них хватает меня за волосы и спину, таща по улице. Я царапаю землю, вскрикивая, когда мои пальцы скребут по битому стеклу и гравию.

Это даже не замедляет их.

Ужас ослепляет меня, когда меня тащат в тёмную аллею между двумя заброшенными магазинами и с силой прижимают к стене. Моё лицо пепельного цвета, я в ужасе поднимаю взгляд и вижу, как четверо из них ухмыляются мне — оглядывая меня с ног до головы, будто я мясо, пока они кружат вокруг меня.

— Ты не в том районе, красавица, — рычит один из них.

Я сжимаюсь в комок, ужас парализует меня и притупляет способность мыслить.

— Пожалуйста, — хриплю я, вздрагивая, когда парень с битой задумчиво постукивает ею по кирпичам рядом с моей головой. — Пожалуйста! Я ничего не скажу! Я не пойду в полицию...

— Нет, дорогая, ты права, ты никуда не пойдёшь. Что такая шикарная девушка здесь делает?

Хихиканье четырёх кровожадных животных наполняет мои уши.

— Ищешь грязных развлечений на плохой стороне города?

Меня тошнит.

— Нет... пожалуйста... ПОЖАЛУЙСТА!!

Я кричу, когда двое из них хватают меня за руки, игнорируя мои попытки вырваться, и начинают тащить глубже в тени. Я начинаю рыдать, но когда грязная ладонь зажимает мне рот, мой инстинкт выживания включается.

И я кусаю.

Сильно.

Мужчина воет, отдергивая руку и с силой шлёпая меня по лицу тыльной стороной другой ладони.

— Ты, грёбаная сука!

Ослепительная боль взрывается в голове. Мир кружится, и затем я понимаю, что стою на четвереньках, чувствуя привкус крови, стекающей с губ.

Я смотрю на скалящиеся лица, моя кровь леденеет, когда я вижу блеск лезвия в руке одного из них.

Парень с бейсбольной битой под мышкой начинает расстёгивать джинсы.

— Ещё раз воспользуешься зубами, сука, и я трахну твою задницу этой битой.

Я тону в ужасе. Страхе. Панике. Моё лицо онемело. У меня странное ощущение, что я наблюдаю за всем этим со стороны.

— Пожалуйста... — хриплю я. — Пожалуйста... Боже...

— Бога здесь нет, маленькая девочка.

— Нет, но я здесь.

Голос похож на звук ломающихся костей. На звук металла, волочащегося по гравию.

Это голос тьмы.

Голос ненависти.

Голос монстра, которого я знаю слишком хорошо.

Моё сердце замирает, и когда я поднимаю взгляд, я вижу огромную, массивную фигуру, освещённую уличными фонарями у входа в аллею.

Он делает шаг вперёд, и свет другого фонаря резко освещает его точеное, аристократическое лицо.

Лицо с тонким белым шрамом, идущим по левой стороне.

Лицо с ледяными голубыми глазами, преследуемыми чистой тьмой.

Я хочу крикнуть Оливеру, чтобы он бежал. Их четверо, у них нож, бита и кто знает что ещё.

Но прежде чем я успеваю сказать или сделать что-либо, он набрасывается на них.

На всех. Всех сразу.

И очень быстро я понимаю, что смотрю не на Оливера Принца.

Я смотрю на зверя. Высшего хищника, полностью в своей стихии.

Моя рука взлетает ко рту, я съёживаюсь, дрожа у стены аллеи, когда он врезается в них, как приливная волна. Я смотрю широко раскрытыми глазами, не в силах отвести взгляд, даже если бы захотела.

Я вижу, как он хватает одного из нападающих за ухо и разбивает его лицо о кирпичную стену, пока его зубы не разлетаются в щепки, а лицо не превращается в кровавое месиво.

Тот, что с ножом, набрасывается на Оливера, и я кричу, когда мне кажется, что я вижу, как он вонзает нож в него. Но Оливер лишь хмыкает, разворачивается и снова и снова вбивает кулак в лицо мужчины, пока тот не падает на колени, захлёбываясь кровью из разбитого рта.

Оливер отбрасывает нож ногой, затем с рыком поворачивается к последним двум, которые бледнеют и пытаются убежать.

Они не выбираются из аллеи.

Он хватает их обоих за капюшоны, оттаскивает назад и врезает в бок мусорного бака. Один из них замахивается кулаком в челюсть Оливера, заставляя его хмыкнуть. Но через секунду Оливер держит нападавшего за горло и с силой бьёт его о стену.

Снова и снова, пока его лицо не становится пепельным, а глаза не закатываются.

Я кричу, когда главарь с рыком бросается на Оливера. Но внезапно он визжит, держа запястье, согнутое под ужасающим, неестественным углом, а бита оказывается в руке Оливера.

Её конец трижды вонзается — сильно — в пах мужчины, его лицо становится зелёным, когда он падает на колени. Бита разлетается в щепки, ударив его по голове, и я вижу, как свет гаснет в его глазах, прежде чем он падает лицом вниз, живой или мёртвый — я не знаю.

Всё заканчивается за сорок пять секунд.

Внезапно в аллее становится совершенно тихо. Я поднимаю глаза на Оливера, мой рот шевелится, но слова не выходят.

— Я... я...

Я не могу дышать. Мир кружится, и адреналин, поддерживавший меня в живых с тех пор, как в машине разбилось окно, исчез.

Ночь начинает расплываться. Аллея начинает кружиться.

— Роза!

Всё исчезает, когда он бросается ко мне, как чёрное облако, кружащееся вокруг меня. Руки, выточенные из камня, подхватывают меня до того, как я падаю на землю, прижимая к своей широкой, твёрдой груди.

— Роза!

Он кричит моё имя, но звук доносится, будто с другого конца самого длинного, самого тёмного туннеля в мире.

— РОЗА! Держись!

И затем всё становится чёрным.

Я теряю счёт времени, сколько мы в машине: Оливер за рулём, я сжалась в маленький комок на пассажирском сиденье рядом с ним.

Холодная. Онемевшая. Дрожащая, я безмолвно уставилась в окно.

В конце концов я поворачиваюсь, переводя взгляд с окна на водительское сиденье. Свет с приборной панели Range Rover освещает преследующе красивое, вечно тенистое и мрачное лицо человека, который только что спас меня.

После того, как я сбежала от него.

Его челюсть сжимается, его взгляд на секунду скользит по мне, заставляя меня и вздрогнуть, и наполниться чем-то тёплым, прежде чем он снова сверлит взглядом дорогу.

— Мне жаль, — хрипло шепчу я.

Оливер молчит.

— Я... твой Porsche...

— Это просто машина, — хмыкает он. — Всё в порядке.

Он моргает, хмурясь на дорогу. Его челюсть снова сжимается, и меня осеняет.

Он не злится. Он страдает.

Мы проезжаем под уличным фонарём, и внезапно реальность только что случившегося и всего, чему я была свидетелем, обрушивается на меня.

И я чувствую страх.

Не потому, что я вдруг боюсь его, даже несмотря на то, что я только что видела, как он, возможно, убил всех четверых, и стала свидетелем его полной дикости, которую я видела лишь урывками раньше.

Нет, я боюсь не его.

Я боюсь за него.

Большая разница.

Мой разум прокручивает драку — особенно ту часть, где мне показалось, что парень с ножом вонзил его в спину Оливера, прежде чем Оливер практически переломил его пополам.

— Ты...?

Его глаза закрываются и мгновенно снова распахиваются.

— Я в порядке, — хрипит он.

Машина уходит в сторону, я вздыхаю, хватаясь за ручку двери.

— Оливер...

— Я в порядке, Роза, — хмыкает он, его лицо становится бледнее.

Он совсем не в порядке. Я вижу это по борьбе на его лице, по чистой силе воли, с которой он держит глаза открытыми. И когда мы проезжаем под очередным фонарём, моё лицо бледнеет.

Боже.

Раньше я думала, что это его татуировки виднеются из-под ворота рубашки. Но когда мы проезжаем под светом, я понимаю, что это не чернила.

Это кровь.

Мой рот открывается, глаза вылезают из орбит, когда мой взгляд скользит по его боку.

Святое дерьмо, он действительно истекает кровью.

— Оливер!

— Мы почти... — его рот кривится. — Мы... почти... дома...

Его глаза закатываются, и я сдерживаю вздох, когда он теряет хватку на руле и падает с глухим стуком на окно рядом с ним.

— ОЛИВЕР!

Я кричу, когда машина съезжает с дороги, затем хватаю ручник и с силой тяну его вверх. Шины визжат, и чистый ужас взрывается в моём теле, когда машину заносит, и я вцепляюсь в панель побелевшими пальцами, Оливер всё ещё лежит на двери.

Внезапно мы останавливаемся в облаке чёрной пыли на обочине.

Моё сердце колотится со скоростью миллион ударов в минуту, когда я наконец вдыхаю воздух. Я срываю ремень безопасности и поворачиваюсь к мужчине, лежащему рядом.

— Оливер!

Он даже не моргает.

— ОЛИВЕР!

Лёгкое движение в челюсти и за глазами, я слышу тихий стон где-то в груди. Он жив.

Но его глаза не открываются, лицо пепельное. Я включаю свет в салоне, и мои глаза расширяются от ужаса.

О Боже.

На спине его рубашки огромная рваная рана, всё плечо пропитано ржавой, засыхающей кровью.

Я сглатываю, чувствуя, как пульс гудит в ушах.

Ему нужен врач. Срочно.

Его телефон всё ещё прикреплён к держателю на панели перед нами, GPS открыт на маршрут к его дому.

Мои глаза падают на его ремень безопасности. На дверь рядом с ним, на тёмную пустую дорогу вокруг. Внедорожник с полным баком, согласно индикатору, и GPS, который может отвести меня куда угодно...

Я полностью замираю.

Это было бы так просто.

И на одну ужасную секунду я прокручиваю, как это могло бы произойти. Я представляю, как расстёгиваю ремень, протягиваю руку и отпираю водительскую дверь, позволяя опасному, возможно, сумасшедшему мужчине, который держал меня взаперти две недели, целовал меня, прижимался губами к моим бёдрам, заставляя кричать от удовольствия, который вторгся в каждую мою мысль, просто выскользнуть и упасть в тени.

Я представляю, как сажусь за руль, тихо уезжаю, нахожу отца и исчезаю подальше от всего этого.

Это было бы так просто.

Но когда я плотно закрываю глаза и снова думаю об этом, я чувствую только ужас и ненависть к себе.

Я открываю дверь и выхожу, оббегая машину к водительской стороне. Оливер стонет, когда я наклоняюсь над ним и отстёгиваю его ремень безопасности.

— Что... Роза...

Я стискиваю зубы, используя все силы, чтобы перетащить его массивное тело через разделитель на пассажирское сиденье. Он падает почти безжизненно, всё ещё тревожно пепельно-серый, и мой пульс учащается.

Он потерял много крови.

Я должна быть быстрой.

Я оставляю планы побега на обочине, сажусь за руль, снова включаю маршрут, отпускаю ручник и давлю на газ.

Фейерверки взрываются. В то же время звонят сигналы тревоги, и каждый голос в моей голове кричит отстраниться и бежать, пока есть возможность. Пока у меня ещё осталась капля здравомыслия в душе.

Каждый голос, кроме одного. И проблема в том, что именно этот одинокий голос, кричащий «останься», кричит громче всех. Чем громче он ревёт, тем больше рушатся остальные мои стены. Не потому что он пробил их.

А потому что я сама их разрушила.

Когда он целует меня, мой мир превращается в огонь. Когда его сильные руки собственнически сжимают моё бедро и челюсть, и он рычит — буквально рычит мне в рот, как зверь — это что-то делает со мной. Это переключает во мне рубильник и выпускает часть меня, которую я держала запертой в месте, о существовании которого даже не знала.

Это вышло раньше, когда он поцеловал меня в музыкальной комнате. И вышло снова, когда он прижал меня к стене, опустился на колени и зажал мне рот твёрдой рукой, пока его собственный заставлял меня взрываться.

Пока его язык делал со мной то, что, честно говоря, было самым близким к религии, что я когда-либо чувствовала.

Я, выросшая с монахинями в грёбаном монастыре.

Но на этот раз, когда Оливер притягивает меня к себе на колени и вдавливает свой рот в мой, будто имеет на это полное право, это даже более взрывоопасно, чем раньше.

Это не просто ощущение, что он берёт то, что хочет.

Это ощущение неизбежности.

Это поцелуй, такой же неоспоримый, как время. Как вращение Земли. Как гравитация.

И когда я понимаю, что звуки, которые я слышу в своих ушах, — это мои собственные стоны, это превращает меня в жидкий огонь. Я всхлипываю, прижимаясь бёдрами к его телу и нетерпеливо открывая ему губы. Робко я танцую языком с его, и когда мужчина подо мной — окружающий меня — дико рычит и сжимает меня ещё крепче, я разваливаюсь на части.

Мои руки падают на его обнажённую грудь, и я вздрагиваю, когда чувствую, как мышцы перекатываются под его горячей кожей. Я всегда знала, что Оливер силён. Я видела, как его мышцы бугрятся под рукавами футболок или натягивают ткань толстовок на груди.

Но прикасаться к нему так интимно, моей голой кожей к его, заставляет меня понять, насколько он на самом деле силён. Оливеру, ну, сорок два? И всё же его тело может соперничать с телом профессионального бойца вдвое моложе его.

Мощные грудные мышцы напрягаются под моими пальцами, когда я провожу ими по его груди. Стальной пресс перекатывается у моего живота, когда он притягивает меня ближе. Бицепсы и плечи напрягаются и вздымаются, когда его сильные руки обхватывают меня.

Мои соски твердеют под футболкой, проступая сквозь хлопок и электрически скользя по его груди. Греховно-жгучая, ноющая потребность разливается между бёдер, и мои бёдра двигаются, будто одержимые — бесстыдно трутся о него, пока я стону ему в рот.

Это не заточение.

Это освобождение.

Внезапно он отрывает свой рот от моего. Я скулю от потери его губ. Но затем я резко вздыхаю, когда он переворачивает меня, будто я ничего не вешу, прижимает к кровати и густо рычит, опуская рот к моей шее.

Я вскрикиваю, хныча, когда его зубы и губы скользят по моей нежной коже — кусая, всасывая, покусывая и облизывая, пока мои бёдра не отрываются от кровати. Он опускается ниже, и я дрожу, когда он задирает мою футболку до шеи.

— Без лифчика? — рокочет он.

Я густо краснею.

Раньше я приняла душ, а затем просто натянула одежду, прежде чем вернуться в комнату Оливера проверить его рану. Я не надела лифчик, потому что спешила, и, честно говоря, по привычке. Я редко носила его в Богоматери Хильдегард, потому что грудь у меня довольно маленькая, и мне они никогда не было нужны.

— Я...

Я вскрикиваю, когда его губы смыкаются вокруг одного пульсирующего розового соска, сильно всасывая, пока его язык кружит по бугорку. Он покусывает его зубами, заставляя меня вздрогнуть. Это словно разряд тока.

— Я приняла душ, — стону я, когда его большие руки скользят вверх и вниз по моим рёбрам, а его рот скользит к другой груди. — А затем... просто натянула футболку...

— Ты больше не будешь их носить.

Я всхлипываю, заливаясь жаром от властного тона его голоса.

— Я...

— Не нужно превращать это в спор, принцесса. Считай это законом. Когда я вижу тебя в этом доме и когда я смотрю на тебя, я хочу видеть это...

Я громко вскрикиваю, когда он покусывает сосок зубами, сразу же всасывая его между губ, чтобы языком унять боль от укуса.

— Без грёбаного лифчика, скрывающего их.

Я глубоко краснею.

— А как же другие два человека, живущие здесь...

— Они будут носить грёбаные повязки на глазах, мне всё равно.

Я вздыхаю, когда он переходит к другому соску и касается его языком.

— Тогда зачем останавливаться только на лифчиках? — стону я, дыхание перехватывает, когда я чувствую, как его сильная рука скользит всё ниже и ниже, дразня пояс моих пижамных штанов. — Если уж повязки, зачем мне вообще носить одежду...

— Осторожнее, — хрипит он в изгиб моей шеи, зубы скребут по коже.

— С чем?

— С тем, чтобы вкладывать мне в голову идеи, которые я превращу в грёбаный закон.

Он опускается, его рот дразнит между грудей, по рёбрам, затем по животу, и моя плоть тает под его губами. Он опускается ниже, и я вздыхаю, когда его пальцы проскальзывают в пояс моих пижамных штанов и трусиков.

Одним движением они оказываются на коленях. Ещё одним — мои глаза расширяются, рот приоткрывается, когда Оливер опускается на колени и непристойно прижимает мои колени к груди, полностью открывая моё самое сокровенное место его голодным глазам.

Я чувствую его горячее дыхание на задней стороне бёдер. Когда оно дразняще скользит по моим обнажённым складкам, я вздрагиваю.

— Оливер... О БОЖЕ...

Его язык скользит по моим складкам, заставляя мои глаза закатываться, а из горла вырывается звериный звук, которого я никогда раньше не слышала. Он стонет в мою киску, проталкивая язык глубоко между губами, а большим пальцем гладит клитор. Он кружит языком по мне, поднимаясь выше, чтобы всосать мой ноющий бугорок между губ, танцуя языком по нему, пока я вскрикиваю.

Я мечусь на кровати, содрогаясь и извиваясь под его языком. Он держит рот на мне, пока его сильные руки срывают с меня пижаму и трусики до конца, стаскивая их через ноги и отбрасывая в сторону, прежде чем он снова возвращается к моему клитору.

Он закидывает мои ноги на свои обнажённые мускулистые плечи. Его пальцы дразнят мои складки, нащупывая вход и медленно входя в меня. Мой рот приоткрывается, когда я чувствую, как его кончики пальцев касаются определённого места внутри. Моё зрение затуманивается, когда его губы смыкаются вокруг моего клитора.

И когда он начинает двигать языком и пальцами одновременно, я кончаю, даже не осознавая этого.

Всё моё тело содрогается, бёдра бешено бьются, когда волна накрывает меня. Но сбросить его невозможно. Невозможно убежать. Потому что чем больше я кончаю на его рот, тем крепче он прижимает меня к кровати и тем больше продолжает пожирать меня. Одним оргазмом я не отделаюсь.

Его мышцы напрягаются, когда он раздвигает мои ноги шире, непристойно удерживая меня открытой, пока его язык скользит от моего клитора вниз по моим складкам.

А затем ниже.

— Боже мой...

Я пытаюсь вырваться из его хватки, краснея, когда его язык опасно блуждает ниже.

— Подожди, Оливер, не надо...

— Ты только что попыталась сказать мне, что мне можно и нельзя делать в моём доме? В моей постели?

Я вздрагиваю, когда он отрывает рот от меня, пронзая взглядом. Моё лицо заливается жаром.

— А как насчёт того, что тебе можно делать с моим телом...

— Которое принадлежит мне.

Мой рот открывается, я жарко смотрю на него. Частично от шока от его безупречной, необузданной наглости.

Большая часть — тёмной, греховной похоти от того, как невероятно сексуально это звучит, даже если я знаю, как это неправильно.

— Прошу про...

— Ты слышала меня, — хрипит он, заставляя меня всхлипнуть, когда он поднимается надо мной.

Он держит мои ноги широко раздвинутыми, и я вздрагиваю, чувствуя, как толстый, огромный бугор под его спортивными штанами прижимается к моей киске. Он нависает надо мной, вонзая глаза в мои, одной рукой скользя между нами.

— Это...

Я всхлипываю, когда он сжимает один сосок.

— Принадлежит мне.

— Это не... о БОЖЕ!

Я развратно стону, когда он сильно выкручивает, что, к стыду, заливает мою систему ноющей потребностью. Желанием большего.

— Полагаю, я доказал свою точку зрения.

Я стону, задыхаясь, когда его рука проталкивается глубже между нами. Его ладонь трётся о мой пульсирующий клитор, я задыхаюсь от стона, глаза закатываются.

— И нужно ли мне доказывать, что это тоже моё?

— Ты напыщенный эгоист.

— А ты мокрая и растрёпанная для меня. Продолжим?

Я вскрикиваю, когда он погружает два пальца глубоко в меня. Мои бёдра извиваются, прижимаясь к нему, будто чтобы взять ещё больше его пальцев.

Оливер глубоко рычит.

— Видишь, насколько ты мокрая для меня? Видишь, как твоя жадная маленькая киска хочет сжать мои пальцы до крови — как ты разваливаешься для меня? И это...?

Мои глаза распахиваются вместе со ртом, когда он проталкивает третий палец вниз, дразня мою задницу греховно электрическим круговым движением. Мой рот приоткрывается, брови сходятся, когда ужасно эротичное ощущение зажигается глубоко внутри меня.

— Это тоже моё, моя маленькая принцесса.

Он вдавливает свой рот в мой, прижимая мои колени к груди, выбивая воздух из лёгких. Затем он снова отстраняется и опускается между моих ног, его пальцы никогда не покидают мою киску.

Я смотрю на него затуманенными от похоти глазами, когда он поворачивает руку, вонзая пальцы в меня, большим пальцем гладя клитор. Его зубы и губы скользят по внутренней стороне моего бедра, заставляя меня дышать всё тяжелее, пока внезапно я не чувствую его горячее дыхание на моей заднице.

Его язык медленно и требовательно скользит по моему тугому колечку, и мой мир тает.

О. Мой. Бог.

Мгновенно, как сильный ветер, превращающий одну зажжённую спичку в лесной пожар, всё во мне вспыхивает. Я таю на кровати, мой разум белеет от чистого греховного удовольствия, разрывающего меня. Он сильно гладит мой клитор большим пальцем, вонзая пальцы в мою точку G. Всё это время его язык кружит вокруг моей задницы снова и снова.

— Оливер... я...!

— А теперь будь хорошей девочкой и, блять, кончи для меня.

Его язык входит в меня, и я взрываюсь.

Это как удар молнии — весь мой мир становится белым, когда я содрогаюсь на кровати. Я закидываю руку на рот, крича в неё, пока бесстыдно и беззастенчиво трусь бёдрами о него.

Он держит меня там, парящей в грёбаной стратосфере, я даже не знаю, как долго. Потому что время перестало работать, как и всё остальное во мне.

В какой-то момент я смутно осознаю, что возвращаюсь в реальность. Я падаю на кровать, дрожа и трясясь, когда его руки отпускают меня. Затем его язык медленно скользит по мне, вырывая дрожащий всхлип из моих губ, когда он нежно целует мою киску.

Я всё ещё дрожу, когда он наконец отстраняется. Трепеща, всё ещё пытаясь отдышаться, я медленно открываю глаза.

Я мгновенно краснею, видя, как он стоит надо мной, глядя на меня, распростёртую нагую, с раздвинутыми ногами. Я глубоко краснею и пытаюсь сомкнуть ноги. Но мгновенно его руки хватают мои колени. Его глаза впиваются в мои, он качает головой, легко раздвигая их снова.

Боже, почему это так греховно горячо?

Мои глаза остаются на его, в упоении впитывая суровый, властный взгляд на его лице. То, как его челюсть сжимается, будто даже близость для него — битва. Будто то, как он довёл меня до оргазма, — настоящее завоевание, а не просто страсть.

Мой взгляд медленно скользит к шраму на его лице — тонкой белой линии, которая делала его ещё более ужасающим, когда я впервые сюда попала. Теперь она придаёт ему характер. Она даже красива в тёмном, опасном смысле.

Я опускаю взгляд ниже, по кружащимся татуировкам и мощным, точеным мышцам груди и плеч. Вниз по шрамам на боку и рёбрах.

А затем ниже.

Когда мой взгляд падает на огромный бугор, натягивающий его спортивные штаны, всё моё тело снова загорается, и жар разливается между раздвинутыми ногами.

Поцелуй в музыкальной комнате был первым. Момент в коридоре — другим. Как и то, что случилось сейчас на его кровати.

Я киплю, похоть и желание тлеют во мне, делая меня смелой.

Делая меня снова мокрой.

Я готова к ещё одному первому разу.

Медленно, краснея, я сажусь. Мой взгляд поднимается к его, я вздрагиваю от властного, собственнического взгляда, который он вонзает в меня. Безмолвно, в тишине, я сажусь на край кровати.

Затем я тянусь к нему.

Оливер шипит, рыча, когда мои кончики пальцев касаются его бугра. Моё нутро сжимается и трепещет, соски твердеют, пульс пропускает удар.

Святое. Дерьмо.

Он кажется огромным — массивным, даже. И таким, таким толстым. Я вздрагиваю, проводя двумя пальцами по выпуклому стволу под его штанами, сердце бешено колотится.

— Какого чёрта ты делаешь, малышка, — густо рычит он.

Мои глаза поднимаются к его. Мой язык облизывает губы, желание разливается между ног.

— Я хочу, чтобы ты чувствовал себя так же хорошо, как я.

Его челюсть сжимается.

— Роза...

— Позволь мне сделать тебе приятно, — шепчу я, сердце колотится, рука скользит к тому месту, где его бёдра опасно исчезают в спортивных штанах. Где линия тёмных волос от пупка указывает вниз, как стрела.

— Роза...

Я краснею, снова поднимая на него взгляд.

— Я имею в виду, раз уж ты всё равно держишь меня здесь взаперти...

Мгновенно чары разбиваются, и всё настроение меняется. Дикая похоть в его глазах гаснет, превращаясь во что-то жёсткое и злое. Его брови хмурятся. И прежде чем я понимаю, что происходит, он отталкивает мою руку и отступает.

Я хмурюсь.

— Подожди, что я...

— Тебе пора уйти.

Я моргаю, вздрагивая, будто он меня ударил.

— Я... прости, что?

Оливер делает ещё шаг назад, его мышцы напрягаются.

— Убирайся.

Я смотрю на него, чувствуя себя так, будто меня ударили в солнечное сплетение. Или будто на только что разожжённый огонь вылили ледяную воду.

— Ты серьёзно?

— Настолько серьёзно, что я считаю до пяти, и к тому времени тебе лучше быть уже на пути в свою комнату.

Его глаза сужаются.

— Раз.

Шокированная, сбитая с толку и униженная, я вскакиваю на ноги и срываюсь с кровати. Я отворачиваюсь от него, глубоко краснея, натягивая футболку и хватая трусики и пижамные штаны, которые он отбросил.

— Не их.

Я вздыхаю, чувствуя его прямо за спиной, одну руку на моём бедре, когда он тянется и выхватывает трусики. Когда он отступает, я разворачиваюсь к нему, прикрываясь пижамными штанами.

— Отдай их мне.

Рот Оливера сжимается в линию.

— Никаких лифчиков. Никаких трусиков. Помнишь?

Я смотрю на него, пульсируя одновременно гневом и желанием. Смятением и похотью.

— Я...

— Два.

— Ты такой придурок.

Я отворачиваюсь, содрогаясь от стыда, и натягиваю пижамные штаны. Затем я разворачиваюсь, толкаю его и бегу к двери.

— Три...

— Знаешь что?! — внезапно бросаю я, оборачиваясь и вонзая в него взгляд. — Пошёл ты!

Он приподнимает бровь, уголок его прекрасного рта приподнимается в бесящей усмешке.

— Какого чёрта ты диктуешь мне такие вещи, одновременно выгоняя меня из своей...

— Я не выгоняю тебя, я прошу тебя уйти. Есть большая разница.

Я сверлю его взглядом, когда он приподнимает брови, глаза впиваются в меня.

— И я имею на это право, Роза, — тихо рычит он. — Потому что ты моя.

Я содрогаюсь от жара, когда он это говорит, ненавидя себя за это.

— Я...

— Ты моя, — снова рычит он, вонзая в меня глаза. — Но это не работает в обратную сторону.

Я вздрагиваю, чувствуя, как небесный кайф от предыдущего момента рассыпается в пепел у моих ног.

— Ну, мне продолжать считать?

Мои глаза закрываются.

— Пошёл ты.

Я разворачиваюсь, рывком открываю дверь и вылетаю в коридор.

Мои зубы скрежещут, мышцы кричат. Мой кулак сильно врезается в мешок, сотрясая руку и посылая фейерверки боли в рану на спине. Я рычу от боли и отступаю, только чтобы тут же вернуться с левым хуком.

Я уклоняюсь и ныряю, делая воображаемые контратаки, уходя влево и вправо, прежде чем снова перейти в наступление. Я провожу серию ударов в корпус, и как раз когда мой невидимый противник пытается перевести дух, я сокрушаю его лицо мощным правым.

Лёгкие разрываются, я весь в поту, наконец отступаю от мешка и падаю в кресло.

Мать твою, как же больно.

Вся моя левая сторона, куда вонзился нож, горит. Сама рана чувствуется так, будто в мою кожу медленно вонзают раскалённую кочергу. Но я замуровываю боль и заталкиваю её вниз, стиснув зубы, заставляя себя дышать.

Раздражает, что мешок для бокса убрали из моей комнаты вместе с остальным беспорядком на днях. Можно поблагодарить Люсиль за то, что она вынесла его, пока я был без сознания. Но затем Вентворт, благослови его, оборудовал случайную неиспользуемую гостевую комнату в шаге от моих покоев как импровизированный тренажёрный зал.

Свободные веса, силовая рама, скамья, маты для скручиваний и пресса, и, конечно, мешок.

Мои глаза окидывают оборудование передо мной. Ладно, это довольно прилично. И трудно злиться на Люсиль.

Оказывается, жизнь в комнате, которая не является помойкой, положительно влияет на моё общее настроение и самочувствие.

Кто бы мог подумать.

Но за три дня с тех пор, как я выпроводил Розу из комнаты, никто не заходил в неё, чтобы оценить её новую чистоту, кроме меня.

Тележка с завтраком всё ещё ждёт меня строго снаружи комнаты. Я хожу в другое место, чтобы проверить швы на спине.

Ни Люсиль. Ни Вентворта.

И уж точно не Розы.

Я мрачно смотрю в никуда, тёмные облака кружатся в голове, когда её лицо мелькает в моём воображении.

Я не видел её с той ночи. Я приостановил наши официальные ужины. Я также не брожу по дому, где могу столкнуться с ней. Я провёл последние три дня в основном в спальне или в кабинете.

Кряхтя, я встаю, потягиваясь и стягивая потную рубашку, и плетусь из комнаты. По коридору я возвращаюсь в свою комнату, затем направляюсь в ванную и включаю горячий душ.

Я мрачно смотрю на кафельную стену, пока обжигающая вода льётся на меня.

Раз уж ты всё равно держишь меня здесь взаперти...

С одной стороны, воспоминание о совершенно голой Розе с задранной над её упругой маленькой грудью футболкой и киской, блестящей от влаги, стекающей по бёдрам, когда она тянется к моему члену, достаточно, чтобы я стал твёрдым, блять, до боли.

Даже сейчас, прокручивая эту сцену, мой член встаёт по стойке смирно, изгибаясь под струями душа, когда похоть взрывается во мне.

Я хочу сказать, что выгнал её исключительно из-за того, что я придурок. Что она ничего не сказала и не сделала. Но это не так.

Это полностью из-за того, что она сказала. Или, скорее, как она это сказала.

Я знаю, она просто саркастично или кокетливо, по-своему невинно, пыталась флиртовать. Но это задело что-то внутри меня, что остановило всё.

Я провёл последние три дня, обманывая себя, что пытаюсь понять, что это за «что-то». Но мне не нужно это выяснять. Я отлично знал, что это, когда она сказала.

Я хочу её. Я хочу заявить права на каждый, блять, дюйм её. Я хочу, чтобы моё имя было на её губах, когда она скачет на моём члене до самого конца. Я хочу, чтобы моя сперма стекала по её бёдрам, а её рот молил о большем, с её упругой маленькой задницей, задранной для меня.

И я хочу, чтобы она тоже хотела меня. Не ублажала меня, потому что она моя пленница.

Если бы я просто хотел тёплого рта или тугой киски как резервуара для спермы, я бы позвал кого-то вроде Кэрри. Но, очевидно, мое либидо и мой член не хотят этого. Очевидно, мой член хочет только Розу.

И он хочет, чтобы она умоляла.

Я не хочу, чтобы её рот был вокруг моего члена из чувства долга. К чёрту.

Я хочу этого, потому что она не может, блять, насытиться им. Я хочу, чтобы её рот и киска буквально текли для меня. Но что-то подсказывает мне, что этого никогда не будет.

Это, вероятно, к лучшему.

Какой смысл, когда я проклят?

Я выключаю воду и выхожу, быстро вытираясь, пока мой телефон не начинает пиликать в спальне. Я беру его с кровати, мои глаза сужаются, прежде чем я наконец отвечаю.

Какого чёрта Атлас Дракос хочет теперь?

Я с грохотом закрываю за собой дверь спальни. В ярости я иду к кровати с твёрдым намерением зарыться под одеяло и исчезнуть из мира на время.

С одной стороны, у меня был один из самых горячих и самых сексуально заряженных дней в моей жизни. Сначала в машине, когда Оливер взял меня к себе на колени и...

Я глубоко краснею.

И приложился ртом ко мне. И — о Боже, шлёпал меня. И тёр свой чрезвычайно большой член между моих ног и по моему клитору.

Мой разум возвращается к ощущению этой бархатистой и в то же время твёрдой как сталь эрекции, трущейся о мою киску, дразнящей мой маленький бугорок. Мои ноги дрожат, когда поток воспоминаний вызывает новый поток чего-то горячего и мокрого между ног.

А затем после этого, в лифте: он заталкивает свою собственную сперму обратно на моё бедро и трёт ею мой клитор. Заставляя меня кончить ещё раз, прежде чем я вылизала его пальцы начисто.

Не потому, что он требовал или приказывал.

А потому, что я, чёрт возьми, хотела этого. Потому что нахождение рядом с этим мужчиной, по какой-то странной причине, пробуждает во мне грязь. Каждую запретную фантазию. Каждую порочную мысль. Каждое шлюшье, порочное желание.

Мой гнев отталкивает похоть.

К чёрту его.

Я совсем не зла на то, что случилось в машине или лифте. Потому что, см. выше. Но то, что действительно бесит меня и от чего я киплю, — это чувство, что меня используют как пешку в какой-то извращённой игре. Игре, которая ведётся вокруг меня, с участием меня, но в которой я должна самоустраниться.

Ну уж нет, к черту всё это. И к черту то, что меня использовали ради какого-то там дерьма в духе «кто здесь альфа-самец».

Возможно, мой след уже стекает по её бёдрам.

Я не знала, что можно составить такую строку слов, которая одновременно и бесит, и заводит.

Но, конечно, если кто-то и способен вытащить такую строку из кармана, то это Оливер.

Как по команде, дверь моей спальни с грохотом распахивается, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть его самого, мрачно смотрящего на меня из дверного проёма.

— Ого, спасибо, что постучал.

— Ты злишься.

— А ты ублюдок.

— Просвети меня.

Я фыркаю, скрещивая руки на груди.

— Я не для твоих игр, Оливер.

— Ты буквально для них, — рявкает он. — И я заметил изменение в твоём языке, кстати.

Я сверлю его взглядом.

— Что с моим языком, ваше высочество.

— Твой рот доведёт тебя до беды.

— О, правда? — рявкаю я. — Что ты сделаешь, вымоешь его с мылом?

— Я думал наполнить его кое-чем другим, на самом деле.

Я жду, что он закатит глаза, отвернётся или превратит это в колкость. Вместо этого его глаза просто продолжают вонзаться в мои.

Затем он начинает двигаться ко мне.

Я дрожу, отступая, мимо кровати к маленькой зоне отдыха у окон.

— Про... прости? — наконец выдавливаю я.

Глаза Оливера вонзаются в меня с тёмным, диким голодом, когда он останавливается прямо передо мной, нависая надо мной.

— Я сказал, я собираюсь найти кое-что ещё, чем наполнить твой рот.

Я сглатываю.

— Ч... чем?

Его губы злобно изгибаются. Моё сердце бешено колотится от смеси страха, волнения и похоти, когда он наклоняется, поднося руку, чтобы провести костяшками пальцев по моему подбородку.

Я тихо вздыхаю, чувствуя, как его губы дразнят моё ухо.

— Встань на колени.

Всё моё тело дрожит. Моё нутро сжимается, сердце подпрыгивает к горлу, а влажный жар заливает между ног.

Я сглатываю, поднимая на него глаза, сжимая челюсть, полная решимости не дрожать.

— Ты не владеешь...

— О, но очень даже владею, — рычит он, заставляя меня сильно закусить губу, чтобы сдержать дрожь. — И более того, тебе нравится, что я владею тобой. Ты становишься, блять, мокрой, когда я беру контроль.

Мои глаза расширяются, рот открывается, когда я чувствую, как его рука чувственно сжимается на моём горле, его рот снова дразнит мочку уха.

— И мне надоело притворяться, что я этого не понял.

О Боже, да...

— Так что, — мурлычет он. — Встань на грёбаные колени и проглоти мой член, как хорошая девочка, сейчас.

Я всхлипываю, нетерпеливо.

— Видишь? — Бормочет он мне в шею. — Я же говорил.

Он отстраняется, оставляя меня дрожащей, и проходит мимо меня, чтобы сесть в огромное элегантное кресло у окна. Он устраивается в нём, пиджак расстегнут, галстук снят, рубашка расстёгнута сверху, открывая часть мускулистой груди и татуировок.

Его ноги раздвинуты, и я даже не пытаюсь остановить свой взгляд, падающий на огромный бугор между ними.

Медленно мои глаза поднимаются, встречаясь с его. Тьма и огонь мерцают за его взглядом. Это не принуждение. Это не против моей воли.

Это я уступаю тому, чего я хочу.

И он это знает.

— Сними платье.

Его челюсть скрежещет.

— Каблуки оставь.

Я вздрагиваю, тянусь назад, расстёгиваю молнию на спине и сбрасываю платье с плеч. Оно падает до талии, и я краснею, прикрывая грудь руками.

Он видел меня голой, очевидно. Он прикасался ртом к самым интимным местам — ещё несколько часов назад. Но я никогда не была полностью обнажена перед ним.

Я сглатываю, поднимая на него глаза. Он не говорит ни слова. Ему не нужно. Его взгляд говорит всё. Его непоколебимый, тёмный взгляд, который ставит врагов на колени.

В этот момент тот же стальной взгляд согревает меня до самой глубины души.

Зажигает меня.

Я полностью выскальзываю из платья, позволяя ему упасть к моим ногам. Мои руки инстинктивно хотят прикрыться. Но я отгоняю эту мысль.

На самом деле мне даже не нужно её отгонять, потому что как только я делаю шаг к нему и вижу, как его свирепый взгляд пожирает каждый дюйм меня, я больше не могу думать.

Медленно, сердце колотится, всё становится немного туманным, я падаю на колени перед ним. Глаза Оливера впиваются в мои, когда он тянется к ремню, медленно расстёгивая его, затем расстёгивает пуговицу брюк. Затем молнию.

Я слышу, как пульс стучит в ушах, когда он расстёгивает молнию, засовывает руку в трусы и освобождает член.

Святая. Блять. Мать.

Я чувствовала, как он пульсирует подо мной через штаны. Сегодня в машине я даже чувствовала его голым у моих бёдер и киски, и он казался огромным.

Видя его сейчас, во плоти, стоя на коленях, я понимаю, что сильно недооценивала Оливера, предполагая, что он «большой» или «крупный».

Он, блять, гигантский.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, рот открыт, кожа покалывает, когда он медленно снимает брюки и трусы и кладёт их на подлокотник кресла. Я просто смотрю.

Боже, его член размером с моё предплечье.

Длинный. Твёрдый. Толстый. Набухший. Вена идёт по слегка изогнутой нижней стороне, и на кончике блестит что-то влажное. Боже, даже его яйца выглядят огромными.

Медленно мой взгляд переключается с чудовищного члена передо мной на чудовищного мужчину, которому он принадлежит. Мужчину, чей взгляд выжигает меня. Мужчину, чья самодовольная ухмылка, невероятно, делает меня ещё мокрее.

Мужчину, который поднимает руку и подзывает меня двумя пальцами.

Я сдерживаю скулящий всхлип, когда приближаюсь к его раздвинутым ногам, пульс бешено колотится. На коленях я наклоняюсь к нему, поднимая руку и колеблясь.

Затем я касаюсь его.

Мои пальцы смыкаются вокруг его набухшего ствола, и я вздрагиваю от ощущения: горячего, шёлкового, бархатисто-мягкого и в то же время твёрдого как камень. Я осторожно сжимаю, тихо задыхаясь, когда блестящая капелька на головке становится больше и медленно стекает по нижней стороне.

Я не думаю. Я не колеблюсь. Я просто наклоняюсь и одним движением слизываю эту каплю языком.

— Блять, — хрипит он, стонет, когда я чувствую солоноватую сладость на языке. — Хорошая девочка.

Мои бёдра сжимаются, сердце пропускает удар всякий раз, когда он это говорит. И он знает это. Его глаза вонзаются в мои, его рука тянется, чтобы провести пальцами по моим волосам.

— Покажи, какой хорошей девочкой ты можешь быть.

Жар разливается между ног, когда я наклоняюсь и снова провожу языком по нижней стороне его члена. Я вздрагиваю, когда он стонет, когда он дёргается и пульсирует в моей руке. Мой язык скользит выше, дразня каждый огромный дюйм, прежде чем скользнуть по головке. Я снова чувствую его тёмную сладость.

А затем я приподнимаюсь, открываю рот и одним движением беру всю его головку в рот. Что, честно говоря, может быть пределом моих возможностей.

Оливер стонет, шипя от удовольствия. Его пальцы сжимаются в моих волосах — не дёргая и не приказывая, просто направляя мой рот с головки и обратно на неё. Во второй раз я беру его глубже, но это всё равно лишь малая часть его. Он такой большой, я не уверена, сколько я могу взять.

Но я такая мокрая. Я горю, я так возбуждена. И я так этого хочу.

Я хочу его.

Я обхватываю его обеими руками — даже сложенными вместе, кончики пальцев едва касаются, и всё равно половина его члена остаётся вне досягаемости. Но всё равно я нетерпеливо стону, всасывая и облизывая головку, дразня маленькую щёлочку на кончике, поглаживая его толстый ствол.

— Смотри на меня, Роза.

Мои глаза поднимаются к его, и мгновенно я стону, когда его свирепый взгляд пронзает меня.

— Вот так. Смотри прямо на меня, пока глотаешь мой член, как хорошая девочка. Твой рот чувствуется так, блять, хорошо.

Я снова стону, дрожа и сжимая нутро снова и снова, пока двигаю головой вверх и вниз по его головке, глядя в его глаза.

— Потрогай свою тугую маленькую киску для меня, — густо хрипит он. — Трогай себя и сделай эту красивую киску мокрой, пока глотаешь мой член.

Он едва заканчивает говорить, как моя рука бесстыдно падает между бёдер. Я провожу пальцем по своей влаге, вводя его внутрь и всхлипывая вокруг его члена.

Я нетерпеливо хнычу, сильно всасывая и двигая ртом и рукой быстрее. Между ног другая рука снова и снова гладит клитор, усиливая давление, пока я начинаю дрожать.

— Такая хорошая девочка, — стонет он, не сводя с меня глаз. — Такая хорошая маленькая шлюшка.

Это должно взбесить меня. Меня должно возмутить, что он так меня называет. Вместо этого, клянусь, это как переключение рубильника.

Это почти заставляет меня кончить.

Внезапно я не просто прикладываю рот к его члену. Я поклоняюсь ему. Это единственное слово, которым я могу описать, как я начинаю полностью отпускать и выпускать пульсирующую, чувственную, жаждущую энергию из глубины себя.

Я стону, как грёбаная порнозвезда, с его членом во рту, пуская слюни на него, поглаживая одной рукой и лихорадочно теребя клитор другой. Мои глаза впиваются в его, пока моё нутро продолжает сжиматься — пока я чувствую, как моё тело начинает сжиматься и готовиться к неизбежному взрыву.

Невероятно, член Оливера становится ещё толще в моей руке. Он пульсирует, горячий и твёрдый, его челюсть сжимается, а глаза пылают чистым огнём.

— Ты заставишь меня кончить, — стонет он сквозь стиснутые зубы. — Я наполню этот красивый рот каждой каплей своей спермы.

Я всхлипываю, открывая челюсть как можно шире и заглатывая столько, сколько могу. Мои глаза слезятся, пальцы сильно нажимают на клитор, и внезапно я задыхаюсь от стона, начиная взрываться.

Он тоже.

Мой собственный оргазм всё ещё разливается во мне, когда его член набухает и начинает пульсировать на моем языке. Горячие, липкие, солоновато-сладкие струи его спермы заливают мой рот, вытекая из губ и стекая вниз, к моей руке, всё ещё сжимающей его. Я начинаю глотать его сперму, пока мои пальцы снова и снова гладят клитор, заталкивая меня во второй оргазм, когда Оливер сжимает мои волосы и громко стонет.

Медленно я отстраняюсь от него, задыхаясь. Моё лицо ярко-красное, губы припухшие, челюсть болит.

Но всё моё тело шипит от электрической энергии, превращающей меня в расплавленную массу прямо здесь, на полу между его ног. Его глаза завораживают меня, свирепый, властный, интенсивный взгляд на его лице, когда он наклоняется и нежно сжимает мою челюсть.

Его большой палец скользит по моим губам, заставляя меня дрожать.

— Открой рот.

Когда я открываю, я вздрагиваю, когда его большой палец заталкивает немного его спермы, которая была на моей нижней губе, мне в рот и на язык. Мои губы смыкаются вокруг его пальца, нежно всасывая, когда я снова глотаю.

— Ты всё приняла? Покажи.

Боже, почему всё это так чертовски горячо? Властный тон. Доминирование. Грязные слова, которые он говорит мне, и порочные, развратные способы, которыми он заставляет меня взрываться снова и снова.

— Открой рот и покажи, — тихо рычит он.

Я открываю. Мой рот открывается, и я даже слегка высовываю язык.

— Всё, — тихо бормочу я голосом, который звучит слишком чувственно, слишком грязно, слишком шлюшье, чтобы быть моим.

— Хорошая девочка.

Я всхлипываю, когда он поднимает меня, сжимая мою челюсть, и вдавливает свой рот в мой.

Он не остаётся на ночь. Но он укладывает меня в постель.

Он одевает меня в пижаму, смотрит, как я чищу зубы, а затем несёт меня в мою кровать.

На секунду мой пульс учащается, гадая, продолжится ли это. Присоединится ли он ко мне в постели, сорвёт пижаму, которую только что надел, и возьмёт остальное.

Грешно, как сильно я этого хочу.

Но этого не происходит. Оливер просто откидывает одеяло, укладывает меня в кровать и укрывает обратно. Он наклоняется надо мной, его глаза тёмно горят, когда он опускает губы к моим.

— Спокойной ночи, принцесса.

Затем он уходит, оставляя меня горящей и извивающейся под одеялом, пока я прокручиваю случившееся, пока сон наконец не забирает меня.

Затем я вижу во сне то же самое.

На следующий день я сижу за Страдивари в музыкальной комнате, рассеянно играя Шопена. Но мой разум так далёк от ноктюрна, который я играю, и это чистая мышечная память двигает мои пальцы по клавишам.

Я всё ещё думаю о прошлой ночи.

О нём.

Обо всём в нём.

Я чувствую, как сильно краснею, и внезапно перестаю играть. Одна моя рука поднимается, чтобы провести пальцем по губам. Я знаю, что это просто воображение, но клянусь, они всё ещё чувствуются распухшими от… активности прошлой ночи. И тупая боль в челюсти определённо реальна.

Моё лицо пылает, когда я прокручиваю фантазии, под которые заснула прошлой ночью. О том, как он наполнил мой рот своей спермой, а затем захотел большего.

Захотел всю меня.

Мои губы сжимаются, лицо краснеет так сильно, что пульсирует. Боже, как бы это вообще работало? Физически, как бы он вообще поместился?

Румянец на лице грозит сжечь меня заживо, когда я откидываюсь и делаю глубокий успокаивающий вдох.

Не только мысль о том, чтобы принять его физически, ошеломляет. Это принятие всего его — включая его тьму. Возможно, даже особенно его тьму. Потому что я люблю властный способ, которым он рычит мне в ухо и держит меня так, будто я принадлежу ему. Как он так легко проникает внутрь и извлекает грязные фантазии, о которых я даже не знала.

Ничто в этой ситуации не нормально. Он не нормален. Но и я теперь не нормальна. Возможно, поэтому всё это кажется таким неправильным, но в то же время таким восхитительно, греховно правильным.

— Тренируешься в игре Джона Кейджа, я вижу.

Я вздыхаю, резко оборачиваясь при звуке голоса Оливера. Он стоит в дверях — не в своих обычных джинсах и футболке, а в тёмном костюме-тройке на заказ, который выглядит на нём абсолютно потрясающе.

Мои брови хмурятся: — Тренируюсь в...? — До меня доходит, и я закатываю глаза.

Джон Кейдж, композитор-авангардист из сороковых-пятидесятых, однажды написал знаменитую пьесу под названием «4'33», которая буквально состоит из четырёх минут и тридцати трёх секунд тишины. Ноты, однако, полны всяких пометок и указаний о том, как именно играть эту тишину.

Я ухмыляюсь: — Да, упорно работаю. Первые шестнадцать тактов — сущий ад.

Он смотрит на меня. Я сглатываю, плавясь под интенсивностью его взгляда.

— Можешь одеться и быть готовой через десять минут?

Я приподнимаю брови: — Я... да. Куда мы...

— Десять минут, Роза, — бормочет он. — Встретимся внизу в вестибюле.

Затем он исчезает.

Её волосы влажные на моей груди, когда мы лежим в моей постели, мои руки обнимают её. Я уверен, что горячая ванна в ванне на львиных лапах помогла. Я уверен, что и мой язык помог, когда он нежно ласкал её киску последние сорок пять минут. Но я всё ещё беспокоюсь, что ей больно.

В конце концов, я не маленький мужчина. Но что важнее...

Это был её первый раз.

Я был её первым.

Дикое, свирепо-собственническое чувство поднимается во мне, когда я смотрю на нежного ангела, полусонного в моих объятиях.

И я, чёрт возьми, буду её единственным.

Часть меня ненавидит себя за то, что не понял, насколько мало у неё опыта. Теперь, после ванны, мне стало совершенно ясно, насколько она неопытна.

Я был не просто первым мужчиной, который чувствовал, как её киска сжимается и кончает вокруг моего члена.

Я был первым, кто попробовал её на вкус.

Я был первым, кто довёл её до оргазма.

Я был первым, кто, блять, поцеловал её.

Блять.

Если бы я знал...

Я качаю головой. Если бы я знал, то что? Был бы я «нежнее» в наших прошлых встречах? Был бы я менее резким и властным в тоне, когда говорил ей «встань на грёбаные колени и проглоти мой член, как хорошая девочка»?

Боже, даже когда я думаю об этом, мой член твердеет между нами. Честно говоря, я не уверен, что знание того, что я знаю сейчас, изменило бы что-то. Не с тем, как она электризует меня. Как она бесит и бросает мне вызов.

Как она зажигает части моей души и сердца, которые, как я думал, я прижег много лет назад.

Роза тихо смеётся у моей груди, поворачивая голову и ухмыляясь мне. Её рука скользит вниз, и я стону, когда она проводит изящным пальцем по моему твердеющему члену.

— О чём задумался?

— Я вполне уверен, что ты можешь догадаться о характере моих мыслей.

Она ухмыляется, как кошка, поймавшая канарейку. Когда её кулак начинает смыкаться вокруг меня, я качаю головой и беру её руку в свою.

— Я хочу, чтобы ты сначала отдохнула.

Она закатывает глаза.

— Ты меня не сломал, знаешь. Ты был нежным, как и обещал.

— Почти, — бормочу я.

Она краснеет: — Ладно, почти-нежным. Но поверь, это было идеально.

— Дело в том, что мне нужно, чтобы ты отдохнула, потому что я не уверен, что смогу так же контролировать себя в следующий раз.

Её лицо заливается жаром, она закусывает нижнюю губу, глаза расширяются от похоти.

— О, правда...? — выдыхает она.

— Правда.

Она вздрагивает, проводя рукой по моей груди и прижимаясь ко мне. Затем я вижу, как её глаза метнулись к моей тумбочке, а затем обратно ко мне. Затем снова к тумбочке — к ящику, конкретно.

К чёрту.

Я имею в виду, полностью и окончательно к чёрту.

Она может знать. По крайней мере, часть.

— Это называется болезнью Таркова-Тимоса.

Она моргает, её глаза метнулись к моим.

— Что?

— Когда я сказал тебе, что у меня припадки, — тихо бормочу я. — Это... не они.

Она кивает, её глаза впиваются в мои.

— Так что же это...?

— Болезнь Таркова-Тимоса? Это... — Я закрываю глаза. — Это почему я такой.

— Невероятно одарённый анатомически?

Я усмехаюсь, затем улыбка исчезает.

— Невероятно злой.

Она хмурится: — Но ты... многое пережил. У тебя было много травм за последние...

— Это не просто обычный гнев, — устало бормочу я. — Это... всепоглощающий. Это как безумие, которое полностью захватывает и отключает остальную часть меня, пока я не знаю ничего, кроме ненависти и ярости.

Мой рот кривится, когда я смотрю на неё.

— Я называю его моим зверем. Моим монстром.

Она вздрагивает рядом со мной.

— Это чрезвычайно редкое неврологическое расстройство, при котором собственная иммунная система организма атакует части миндалевидного тела — оно находится в височной доле мозга — вызывая иррациональные и всепоглощающие приступы ярости и агрессии. Когда у меня случается приступ, это потому, что химия моего мозга нарушается. Болезнь повышает адреналин и полностью уничтожает уровень серотонина.

Я отвожу взгляд.

И в конце концов это убьёт меня.

Скоро.

Потому что болезнь Таркова-Тимоса стопроцентно смертельна, обычно к сорока годам. Приступы будут усиливаться и учащаться. Самодельное лекарство, которое я принимаю, чтобы оттянуть неизбежное, перестанет действовать.

В конце концов я поддамся безумию, вызванному яростью, и войду в состояние фуги на несколько дней или, возможно, неделю, пока болезнь будет с радостью разрушать мой мозг и другие жизненно важные органы.

А затем она убьёт меня.

Но я не говорю ей эту часть. Ей не нужно знать.

Роза хмурится: — Есть лекарство?

Я качаю головой: — Когда я говорю «редкое», я имею в виду, блять, редкое. Задокументировано всего двадцать пять случаев в мире, и четверо из них — мужчины в моей семье. У моего деда это было, как и у моего отца. Как и у меня.

Моя челюсть скрежещет.

— Как и у Джейкоба.

Она ничего не говорит. Ей не нужно. То, как она наклоняется, чтобы поцеловать мою грудь, говорит больше, чем любые слова.

— Это то... — Она замолкает. — Прости, забудь.

— Нет, говори.

Она смотрит на меня.

— Пожалуйста, — мягко говорю я.

— Поэтому Джейкоб...

— Убивал людей? — заканчиваю я за неё. Я качаю головой. — Нет. Он был просто... проблемным. Очень, очень проблемным.

— Мне так жаль, Оливер.

Я криво улыбаюсь, молча кивая в знак благодарности.

— У него с детства был и ряд других психических проблем. Пиромания, мания величия, комплекс злокачественного нарциссизма...

Я отвожу взгляд. Её рука берёт мою, сжимая.

— Я знаю, что они неправы, знаешь.

Я хмурюсь, глядя на неё.

— Кто неправ?

— Пресса, когда они строят догадки, что ты покрывал... ну, ты знаешь.

— И что заставляет тебя думать, что они неправы?

— Потому что я знаю, что ты любил его. И как бы ты ни был зол и как бы ты ни прятался от мира, я знаю, что у тебя есть моральный компас. Я знаю, что глубоко внутри ты хороший.

— Немало людей не согласились бы с тобой.

— Ну, они ошибаются.

Я улыбаюсь, наклоняясь, чтобы мягко поцеловать её.

— Лекарства действительно нет?

Я отвожу взгляд.

— Оливер?

— Есть шанс. Маленький.

— Правда? Это здорово!

Мои брови хмурятся.

— Это очень маленький шанс. И он полностью основан на технологии секвенирования генов и исследованиях, которых у меня нет.

— Ты можешь их получить?

Я тонко улыбаюсь.

— Именно за этим твой отец и отправился.

Её брови взлетают: — Холдинговая компания?

— Kensington Gardens Limited, — тяжело вздыхаю я. — В основном, это моя старая подставная корпорация, которой принадлежит лаборатория под названием Nanosplice Biotech Incorporated. У них и есть исследования и технологии.

— Что случилось, что они больше не у тебя?

Мои губы сжимаются.

— Случился твой отец.

Она напрягается, бледнея.

— Оливер...

— Когда я был молодым и чрезвычайно глупым, я также был чрезвычайно жадным. Я хотел уклоняться от налогов, поэтому создал холдинговую компанию на имя моей тогдашней жены.

Тень пробегает по лицу Розы.

— Родители Ванессы были дипломатами, и у неё было двойное гражданство в Великобритании и Монако, где нулевая ставка налога. Я купил Nanosplice Biotech, чтобы найти лекарство от одной из самых редких болезней в истории, что не делало её высокоприбыльным предприятием, — саркастично бормочу я. — Так что вся компания работала с огромными убытками, но если бы она когда-нибудь приносила деньги в будущем, я хотел, чтобы она была на имя Ванессы, чтобы минимизировать налоговое бремя.

Я хмурюсь.

— Год спустя Ванесса сбежала с твоим отцом.

Боль глубоко прорезается на её лице.

— Господи, Оливер...

— Ты должна знать, что она никогда не была мне дорога.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Я серьёзно. Мы поженились, потому что были из одного «типа» старых семей. Вот и всё. У нас был Джейкоб, а затем мы практически жили раздельно.

Она сглатывает: — Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что я вижу ревность на твоём лице, малышка.

Её рот сжимается, она хмурится.

— Вовсе нет.

— Да.

Я ухмыляюсь.

Она тоже.

— Причина, по которой я очень сильно не люблю твоего отца...

— Ты можешь использовать слово «ненавижу», если хочешь.

— Ладно, причина, по которой я, блять, ненавижу твоего отца...

Она закусывает губу.

— Это не из-за какой-то брошенной любовной драмы. Я облегчённо вздохнул, когда Ванесса ушла к нему, даже если я был в ярости от того, как легко она бросила собственного сына. Что я ненавижу в Поле, так это то, что при разводе Ванесса получила эту холдинговую компанию.

Роза морщится: — Потому что она была на её имя?

— Да. И несколько лет спустя, когда она умерла...

— Мне жаль.

— Не стоит.

Она пытается сдержаться, но я всё равно вижу дьявольскую ухмылку на её лице.

— Когда она умерла, она и твой отец были официально женаты, поэтому компания перешла к нему. К тому времени она уже много лет была закрыта. Даже сейчас она существует лишь на бумаге и на жёстком диске. Но на этом жёстком диске хранятся все исследования и модели лекарства от болезни Таркова-Тимоса.

— Где жёсткий диск?

— Это вопрос на миллион долларов. Он был в банковской ячейке в Чикаго. Но я подкупил своих людей много лет назад, и его там нет. Я предполагаю, что он достался тому, кому твой отец продал холдинговую компанию. Потому что он это сделал.

Она кивает, прижимаясь ко мне.

— Что будет, если ты не найдёшь лекарство?

— Всё будет хорошо, — лгу я. — То, что ты дала мне на днях... это дерьмовая, временная версия лекарства. Такую можно сделать даже без технологии секвенирования генов на том жёстком диске. Врач, которого я нанял в Малайзии, делает его для меня.

— Значит, ты можешь продолжать принимать его?

— Да.

Это не ложь. Я могу продолжать принимать лекарство.

Просто однажды скоро оно перестанет действовать. Это не вернёт меня с края.

— Хорошо, — тихо бормочет она.

Я ухмыляюсь: — И почему это хорошо, принцесса?

— Потому что я привыкла к твоей мрачности и ворчливости.

— Я не ворчливый.

— Верно. Ты гораздо хуже, чем просто ворчливый.

Она хихикает, наклоняясь и нежно целуя меня.

— Но мне это нравится.

Её лицо заливается румянцем.

— Как и... ты мне нравишься.

Моё сердце стучит в груди.

— Ты мне тоже нравишься.

Она ухмыляется. Но затем та же тень, которую я видел раньше, снова омрачает её лицо.

Зелёная, ревнивая тень.

— Говори, что думаешь, Роза.

Её брови хмурятся.

— Ничего.

— Чушь.

Она хмурится: — Ладно, хорошо, я думала о том, что ты был женат дважды, включая бывшую жену моего отца, что немного...

Она делает гримасу, и я вопросительно смотрю на неё.

— Ты имеешь в виду Матильду?

— Да, — рявкает она. — Я имею в виду Матильду — выплёвывает она имя.

— Ты ревнуешь.

Её лицо становится багровым, рот снова сжимается в надутые губы. Она ничего не говорит, отворачиваясь от меня на бок.

— Всё нормально.

Я усмехаюсь.

— Роза, я на двадцать два года старше тебя.

— Я знаю, — капризно бормочет она.

— Я жил.

— Очевидно.

Я ухмыляюсь. Не потому, что её злость приносит мне радость — это совсем не так. Я ухмыляюсь, потому что эта ревность — нечто большее, чем просто ревность. Не говоря уже о том, что это умилительно.

Это так же, как я бы реагировал, если бы знал, что она была замужем дважды. Или если бы какой-либо другой мужчина когда-либо прикасался к ней, блять.

Честно говоря, я впечатлён её сдержанностью, учитывая, насколько мы похожи.

— Роза, если ты ревнуешь...

— Хорошо! — рявкает она, сверля меня взглядом через плечо. — Да, я ревную, хорошо!?

— Я никогда не прикасался к Матильде.

Она напрягается.

— Мы поженились из мести. Она злилась на Пола за то, что он бросил её и двух маленьких детей — твоих сводных сестёр. Я злился на Ванессу за то, что она бросила нашего сына. — Я хмурюсь. — Был также элемент соперничества между мной и моим старым другом Ноэлем...

Я медленно выдыхаю.

— Неважно. Суть в том, что мы поженились, чтобы дать некоторую стабильность жизни нашим детям и потому что она хотела разозлить Пола. Мы спали в разных комнатах. Я буквально ни разу не прикасался к ней.

Роза всё ещё в основном отвернулась от меня. Но я вижу, как её губы растягиваются в лёгкой улыбке.

— Что касается Ванессы...

— Мне не нужно слышать о...

— Нужно. Мы с Ванессой поженились, когда нам обоим было восемнадцать. Потому что наши семьи хотели этого. Господи, её отец и мой собирались вместе делать бизнес. Это было средневековое грёбаное соглашение. И зачатие Джейкоба было буквально последним разом, когда мы были вместе физически. Это было более двадцати лет назад.

Роза ничего не говорит. Но когда я провожу рукой по её голому бедру, она вздрагивает и выдыхает дрожащее, горячее дыхание.

— Всё ещё ревнуешь?

— Возможно, — надувается она.

— Это ужасно привлекательно, знаешь.

Она полуоборачивается ко мне, её лицо красное, она закатывает глаза.

— Да, конечно. Я уверена, что неуверенная маленькая девочка, ревнующая к твоим бывшим жёнам, супер сексуальна...

— Ревность не означает неуверенность. Это означает, что ты злишься, что кто-то ещё прикоснулся к тому, что по праву твоё.

Она закусывает губу, её глаза впиваются в мои.

— Роза, если бы ты рассказала мне о мужчине из своего прошлого, я бы бесился от ревности, — густо рычу я. — Не потому, что я неуверен. А потому, что он прикасался к тому, что моё и только моё.

Она вздрагивает, когда моя рука скользит по её гладкой коже, и её глаза расширяются.

— Это моё, — бормочу я, сжимая её задницу, прежде чем моя рука скользит выше по её бедру и рёбрам. — И это моё.

Я сжимаю её грудь, пальцы сжимают и катают сосок, заставляя её дыхание перехватывать. Я дразню ниже, и ещё ниже, чувствуя, как её живот втягивается под моим прикосновением.

— И это, — хриплю я, сжимая её киску, — это. Блять. Моё.

Мой член быстро твердеет до стали. И когда я провожу пальцем по её складкам и чувствую влажную росу, внутри меня что-то щёлкает.

Что-то голодное.

Одним движением я перекатываюсь на неё, слыша её всхлип, когда грубо прижимаю её лицом вниз к кровати. Моё колено раздвигает её ноги, и Роза стонет, когда я вонзаю два пальца глубоко в её скользкую, жадную маленькую киску.

— И похоже, ревность делает тебя мокрой, — тёмно бормочу я.

Она вздрагивает, тяжело дыша, когда её бёдра приподнимаются навстречу моим пальцам.

— Возможно, моё прошлое не такое, как ты себе представляла. Может быть, я совсем не такой, каким ты представляла меня в детстве, когда мечтала о принце на белом коне, который примчится и увезет тебя, — рычу я ей в ухо.

Роза стонет, когда мои колени раздвигаются по обе стороны от её бёдер, и я опускаю набухшую головку своего члена, чтобы дразнить её складки.

— Я... — она вздыхает, когда мои пальцы выходят из неё, и мой член скользит между её складок, замирая у входа. — Я... я не знаю, что я представляла...

— Каждая маленькая девочка мечтает о прекрасном принце.

— Но ты не принц, — задыхается она, всхлипывая и вздыхая, когда моя рука скользит вверх, сжимая её горло и слегка сдавливая.

— Нет. Я не он.

— Ты, возможно, злодей.

— Тогда, полагаю, я должен поблагодарить твоего дерьмового отца за комплексы, которые он тебе подарил.

— Боже мой, — задыхается она, заливая мой член влагой, когда нетерпеливо всхлипывает.

— Судя по тому, как ты течёшь для члена этого злодея.

Я вхожу наполовину одним толчком, и звук, вырывающийся из губ Розы, почти заставляет меня кончить прямо здесь.

— О, блять! — кричит она, вцепляясь в простыни, когда её лицо искажается от восхитительной муки.

— Больше...

Я выхожу и снова вхожу, глубже, чем раньше. Она такая, блять, тугая, но такая, блять, мокрая для меня. Всё, что я могу, — смотреть вниз, туда, где её красивые розовые складки растянуты так непристойно широко вокруг моей длины, жадно всасывая всё больше и больше меня, пока её задница не прижимается к моему прессу.

— Хочешь, чтобы тебя трахнул плохой парень? — рычу я. — Тогда тебе лучше быть готовой, чтобы тебя трахали как плохую маленькую девочку.

— Разрушь меня.

Два слова. Два слова, которые, возможно, самые грязные, блять, слова, которые она когда-либо говорила. И они взрывают меня, как выстрел.

Я рычу, сжимая её горло, выхожу и вхожу в неё, как поршень. Затем мы срываемся — два зверя, яростно набрасывающихся друг на друга. Я вколачиваюсь в неё; она вцепляется в меня. Я сжимаю прядь её волос, натягивая, пока она умоляет трахать её сильнее.

Я теряю себя в ней, вбивая её в кровать в слепом тумане похоти и страсти, пожирающих нас обоих. Пока мы не теряемся в сплетении конечностей и хриплых вздохов. Удовольствия и экстаза.

Роза кончает на мой член в третий раз, когда я больше не могу сдерживаться. Я прижимаю её, зарываясь членом до основания в её сжимающуюся, невероятно тугую маленькую киску, и опорожняю яйца в неё снова и снова, пока мы оба не падаем на кровать.

Я притягиваю её к себе, держа так крепко, что почти боюсь сломать её. Но когда я ослабляю хватку, она только крепче обнимает меня.

— Вот так, — задыхается она. — Вот так.

Она поворачивает голову, и наши губы встречаются.

Проклятый зверь и красавица, которая заставляет меня чувствовать себя человеком.

По крайней мере, пока.

Её глаза трепещут под веками, губы шевелятся без слов. Я хмурюсь, когда её брови сходятся, но когда она внезапно довольно ухмыляется и зарывается глубже в мои подушки и простыни, ничто на земле не может остановить нелепую улыбку, расползающуюся по моему лицу.

Да, я смотрю на спящую Розу. И, Господи, это то, к чему я могу очень быстро привыкнуть.

Утренний свет проникает сквозь шторы. Хмурясь, я встаю со стула, подхожу и прикрываю жалюзи, слегка затемняя комнату, прежде чем вернуться на место.

Пусть спит. Я действительно не давал ей уснуть прошлой ночью.

Только потому, что она не давала мне «уснуть», пока это не начало походить на негласное соревнование — кто сдастся первым.

Роза сдалась.

Я победил.

Я ухмыляюсь, пожимая плечами, боль в мышцах напоминает о прошлой ночи. Ладно, я едва вырвал победу. Но оно того стоило — каждой боли, которую я чувствую сегодня утром.

Так было целую неделю, с той ночи, когда мы ездили на кладбище. Ночи прекрасной музыки и лихорадочных поцелуев.

Ночи, когда я заявил на неё права как на свою.

Целую неделю мы почти не выходили из этой комнаты. Несколько дней, думаю, мы оба питали смутную надежду «сохранять видимость» — в основном перед Люсиль. Роза пробиралась обратно в свою комнату до рассвета или прогоняла меня в мою.

На третий день, когда Люсиль подкатила тележку с завтраком к комнате Розы и застала меня за поеданием её рта у стены в коридоре, я почти уверен, что фарс закончился.

И теперь мы просто заперты в моих покоях, утопая друг в друге.

Мои глаза скользят по движению её обнажённой груди, пока она ритмично дышит. По дразнящему способу, которым её слегка приподнятые соски розовеют и твердеют, будто её сны внезапно стали более интересными.

По изгибу её бедра, едва прикрытому простынёй. По её длинным волосам, падающим на лицо.

Боже, я мог бы сфотографировать эту сцену и потеряться в ней.

Пока я смотрю на неё, искра неуверенности, с которой я боролся днями, снова проникает в мои мысли. Не неуверенности в ней или в нас.

А беспокойства о том, сможет ли она когда-либо действительно и по-настоящему быть моей, если она всё ещё технически здесь как пленница.

Как заложница.

Как гостья, которая никогда не собиралась сюда приходить и не может уйти.

Мои брови глубоко хмурятся. С хмыканьем я снова встаю со стула и тихо подхожу к тумбочке. Я наполняю шприц дозой и хмурюсь, вводя иглу.

Оно действует уже не так хорошо, как раньше.

Моё время на исходе.

Я уже собираюсь вернуться в кресло, чтобы продолжать смотреть на спящую Розу, когда мой телефон жужжит. Я смотрю на сообщение на экране и хмурюсь, видя имя Орена Фрея.

Чёрт.

Тихо я выхожу из комнаты, прохожу в одну из свободных комнат в конце коридора и закрываю дверь, прежде чем перезвонить.

— Оливер. Надеюсь, я не разбудил тебя.

— Нет. Что у тебя?

Он молчит секунду, и мои брови нетерпеливо сходятся.

— Орен...

— Слушай, я говорю это с оговоркой, что я лично не видел его, потому что охрана слишком плотная...

— Видел кого, — рычу я.

Он прочищает горло.

— Пола Лорана. В него стреляли.

Я моргаю, замирая.

— Дважды. В грудь.

В другой жизни я мог бы с радостью приветствовать гибель этого скользкого куска дерьма. Или открыть бутылку лучшего, блять, шампанского на планете.

Но судьба или карма, извращённые ублюдки, — Пол может быть моим единственным шансом из миллиона на спасательный круг.

— Он мёртв?

— Жив, пока. Мой источник говорит, что он только что перенес операцию, но всё очень неопределённо. Похоже, шансы невелики.

— Есть подозреваемый?

— Нет. Я связываюсь с некоторыми контактами в лондонской полиции, но пока ответа нет. Единственное, что я слышу, — это от моего источника, который говорит, что это было случайное нападение.

Блять.

Моя челюсть скрежещет. — Ладно. Следи за ситуацией и любыми новостями. Я свяжусь с несколькими медицинскими экспертами, которых знаю, и посмотрю, смогу ли я отправить их туда. В какой он больнице?

— Оливер, повторюсь, я лично не видел Пола, чтобы полностью понимать его состояние...

— Но твой источник видел?

— Да.

— В какой больнице? — густо рычу я.

— Святого Фомы.

— Хорошо. Держи меня в курсе любых новостей, Орен.

— Хорошо.

Моё сердце падает, когда я вешаю трубку и поворачиваюсь, чтобы идти обратно в свою комнату. Уже неделю я пытаюсь втиснуть квадратный колышек в круглое отверстие: пытаюсь понять, как всё, что между мной и Розой, может существовать, учитывая обстоятельства, при которых она здесь находится.

Может ли она когда-нибудь действительно быть моей, если она здесь как моя пленница.

И именно поэтому моё сердце сжимается в груди, моя челюсть твердеет, когда я стою над кроватью, где она всё ещё спит.

Потому что теперь у меня есть ответ.

Мгновенно двое охранников переглядываются, затем смотрят на меня, широкие улыбки расползаются по их лицам.

— Блять, я люблю работу с бонусами, — усмехается один другому, когда они оба подходят ко мне.

— Подождите... пожалуйста...

— Меньше слов, — усмехается один. — И больше соса...

Дверь с грохотом распахивается за ними. Прежде чем они успевают обернуться и прежде чем я вижу, кто там, внезапно два хлопка раздаются в комнате. Оба мужчины хрипят, и я не понимаю, почему мои туфли внезапно мокрые, красные и липкие, пока внезапно я не понимаю.

О Боже...

Оба охранника безжизненно падают на пол, кровь хлещет из дыр в их груди. Я резко поднимаю голову, вздрагивая, когда мужчина проскальзывает в комнату, закрывает дверь, запирает её и затем вонзает в меня свои стальные серые глаза.

— Не трогайте меня! — задыхаюсь я, пытаясь оттолкнуться ногами от него. Но я всё ещё привязана к стулу, и всё, чего я добиваюсь, — это то, что мои каблуки ужасно скользят в липкой крови под ними.

Я задыхаюсь, когда он бросается через комнату ко мне с ножом в руке.

— Не смей, блять, прикасаться...!

— Роза! Я друг!

Я моргаю от американского акцента, ошеломлённая, когда он использует нож, чтобы перерезать стяжки, удерживающие меня на стуле. Когда я свободна, я отшатываюсь от него, отступая и рассматривая его русоватые волосы, мощное, подтянутое телосложение, стальной, красивый вид на точеном лице и татуировки на обеих руках.

— Меня зовут Орен Фрей. Я друг Оливера.

— Докажите.

Он смотрит на меня со смесью веселья и уважения.

— Ну, я не стреляю в тебя и не зову этого ублюдка Атласа, правда?

Когда я не отвечаю, он поворачивается и указывает на два тела на полу.

— И это должно чего-то стоить.

Он прав. Что важнее, у него есть пистолет.

— Прости, — бормочу я. — Просто осторожничаю.

— Умная девочка. Слушай, я следил за твоим отцом по просьбе Оливера несколько недель. Поэтому я смог проследить за тобой сюда после того, как они забрали тебя в больнице.

Орен мрачно хмурится.

— Я должен извиниться. Боюсь, ты оказалась там на основе информации, которую я дал Оливеру о стрельбе в твоего отца. Информации, о которой я узнал, что она полная чушь, только перед твоим приездом.

— У вас есть телефон?

Его брови хмурятся: — Да?

— Тогда извинитесь позже. Нам нужно предупредить Оливера, что Атлас идёт за ним.

— Чёрт.

Он выхватывает телефон и набирает номер, слушая мгновение.

— Голосовая почта, — с отвращением бормочет он.

Он пробует снова, затем злобно убирает телефон.

— Я предполагаю, он не любитель телефонов в последнее время?

Меня бросает в холод, я качаю головой: — Не очень.

— Тогда нам нужно двигаться. За мной. Оставайся позади. Я припарковался сзади.

— Подожди!

Я бегу к рабочей станции в углу и хватаю ноутбук и внешний жёсткий диск.

— Ладно, теперь можно идти.

Он хмурится: — Что это?

— Его жизнь.

— Вот так.

В библиотеке я хмурюсь, когда Люсиль улыбается мне, укрывая меня пледом, пока я сижу на диване.

— Лучше?

— Мне было бы лучше, если бы ты перестала обращаться со мной как с ребёнком.

— Ну, как только ты перестанешь падать, как ребёнок, я перестану.

Я сверлю её взглядом. Она сверлит в ответ. Люсиль сдаётся первой.

— Как ты себя чувствуешь? — продолжает она более мягким тоном.

— В порядке, — бормочу я, отмахиваясь.

— Оливер.

Мои глаза закрываются.

— Становится хуже, — тихо рычу я. Я открываю глаза и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё. — Становится действительно плохо.

Её брови сходятся от беспокойства, боль и страх пробегают по лицу, прежде чем она прогоняет их.

— Ты... — Она слабо улыбается, похлопывая меня по руке. — Ты найдёшь его. Я знаю, ты...

— Люсиль.

Её лицо искажается, она отворачивается.

Я знаю, как ей тяжело. Сквозь всю мою мрачность и моё злобное поведение за эти годы она была самым близким к матери, кого я знал с детства. Чёрт, она была больше матерью, чем моя собственная.

Теперь она должна смотреть, как я умираю.

Ни одна мать не должна этого видеть.

Очевидно, Люсиль и Вентворт оба полностью осведомлены о моём состоянии. И я подготовился к этому. Они оба уже зарабатывают примерно в тридцать раз больше, чем большинство экономок и дворецких. А после того, как меня не станет, каждый из них получит небольшое состояние, а также мои владения, которые, как я всегда считал, им понравятся.

Вентворт получит мой дом на пляже на Сейшелах с рыбацкой лодкой, на которой, я уверен, он будет проводить большую часть времени. Люсиль я оставляю пентхаус на верхнем этаже на Пятой авеню, недалеко от Бродвея, потому что она любит мюзиклы.

— Ещё не время, чёрт возьми, — рявкает она. — Есть ещё шанс...

— Люсиль.

Я сбрасываю плед, морщась от остаточного напряжения в груди и голове после сегодняшнего приступа, и протягиваю руку, беря её в свою.

— Спасибо.

— За что? — резко говорит она.

— За то, что терпишь меня.

Она криво, печально улыбается: — Ты ведь знаешь, что я здесь только ради наследства, да?

Я ухмыляюсь, когда она вытирает глаза и наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку.

— Ты никуда не уйдёшь, большой ворчун...

— Сэр?

Мы оба поднимаем глаза и видим Вентворта в дверях, хмурого.

— Сэр, по подъездной дорожке едет машина: быстро.

Даже когда он говорит, я слышу визг шин и шум гравия снаружи. Я вскакиваю и бегу к входной двери, распахивая её как раз в тот момент, когда чёрный внедорожник с визгом останавливается.

Пассажирская дверь открывается.

И весь мой серый, тусклый, тёмный мир озаряется.

Это она.

Моя Роза.

— Оливер!

Она бежит ко мне, я ухмыляюсь. Но когда я вижу испуг на её лице, моя улыбка исчезает. Она врезается в мои объятия, крепко прижимаясь, когда я обхватываю её руками.

— Что...

Я хмурюсь, видя, как Орен Фрей выходит с водительской стороны.

— Ты когда-нибудь слышал о том, чтобы отвечать на звонки, Принц?

Мои брови хмурятся, я отстраняюсь, глядя в испуганное лицо Розы.

— Что случилось? Пол...

— Он солгал, — выдавливает она, слёзы текут по лицу. — Он солгал! И Атлас Дракос едет убить тебя!

Когда они готовились к отъезду, Оливер почти физически заставил меня сесть в машину с Ореном и Люсиль. То есть, пока я не стала так яростно сопротивляться, что половина мафиози снаружи забеспокоились.

— Мне нужно, чтобы ты была в безопасности! — рявкнул он.

— А где я в безопасности?! Снаружи, где мы не знаем, кто на чьей стороне и где люди Атласа? Или здесь, с тобой!?

После этого он уступил.

После того как Орен и Люсиль отправляются в лабораторию в Лондоне с жёстким диском, Вентворт готовит удивительно вкусный — и обильный — ужин для всех нас, включая всех людей Адриана снаружи. В доме царит тихая, гудящая энергия, пока мы ведём светскую беседу с Адрианом и его мрачным вторым человеком, Кейдом.

После этого Оливер уводит меня наверх, в свою комнату. Что, как ни странно, теперь чувствуется как наша комната.

Я сажусь на край кровати, наблюдая, как он опускается в одно из больших кресел у камина и закатывает рукав. Он хмурится с привычной сосредоточенностью, набирая лекарство из флакона шприцем. Он хмурится, поднося его к руке, выбирая вену.

— Позволь мне.

Я встаю и подхожу к нему, чувствуя напряжение, пульсирующее под его кожей, когда я касаюсь его.

— Оливер...

Он медленно выдыхает, глядя на меня.

— Позволь мне.

Я беру шприц и провожу пальцами по его коже, пока не нахожу хорошее место. Игла входит в кожу, и я ловко нажимаю на поршень, позволяя лекарству войти в кровоток.

— Спасибо, — тихо бормочет он.

— Итак, это лекарство...

— Означает, что мне больше не нужны будут уколы.

Я закусываю губу.

— Ты принимаешь их чаще, мне кажется. Уколы, я имею в виду.

Оливер молчит.

— Это значит, что тебе становится хуже?

— Я... — Он тихо улыбается и качает головой, его пронзительные голубые глаза находят мои. — Всё будет хорошо.

Его руки скользят по моим бёдрам, притягивая меня ближе. Его губы прижимаются к моему животу, целуя сквозь свитер. Я улыбаюсь шире, когда он целует снова, и когда он поднимает край моего свитера вместе с футболкой под ним, я вздрагиваю, когда его губы скользят по моей коже.

— Что тебе нужно? — шепчу я.

— Ты, — рычит он. — Всегда, мне нужна ты.

Его губы покусывают мою голую кожу, дразня пупок, затем скользя ниже. Я вздрагиваю, пульс учащается, когда он поднимает свитер и футболку ещё выше, всасывая мою кожу, пока не задирает одежду выше груди.

Я снимаю их до конца сама, мои длинные волосы падают на плечи и грудь, пока он расстёгивает молнию моей юбки. Когда она падает, я всхлипываю от дикого, тёмного и голодного стона, рвущегося из его горла.

Он прижимается ртом между моих бёдер, заставляя меня тихо вздрогнуть, когда он трётся лицом о мою киску. Он смотрит в мои глаза, когда его огромные руки сжимают мои бёдра, а его язык скользит по моим складкам.

— Оливер...

Я содрогаюсь от удовольствия, ноги дрожат, когда он медленно дразнит мою щель, всасывая мой клитор между губ. Электричество пронзает меня, когда он стонет в меня, всасывая мой ноющий бугорок и танцуя по нему языком.

Одна рука скользит по моим бёдрам, и я стону, когда он вонзает два пальца в меня. Другая рука дразнит моё тело, сжимая одну грудь, сжимая и выкручивая сосок, пока мои бёдра нетерпеливо не прижимаются к его рту.

Он гладит и покусывает мою киску, сводя с ума, так медленно подводя к разрядке, что, кажется, он никогда не позволит мне кончить. Мои ноги дрожат, голова кружится. Но он удерживает меня своими руками.

Своим ртом.

Моя реальность расплывается, всё моё существо качается на грани разрядки, но не может достичь её.

Он не позволяет.

— Оливер...

— Ты так сильно хочешь кончить, что это больно, не так ли, малышка?

— Да...

— Тогда умоляй.

Я вздрагиваю, задыхаясь, когда властный тон его голоса посылает удовольствие, пульсирующее в моём нутре.

— Пожалуйста!

— Пожалуйста что?

— Позволь мне кончить!

— Ещё.

Его руки отрываются от меня. Всё, на чём я могу сосредоточиться, — его язык, и я вскрикиваю, когда он кружит им по моему клитору.

— Позволь мне... О БОЖЕ...

Одним движением он притягивает меня к себе на колени, выстраивая над огромной набухшей головкой своего члена, а затем одним рывком вонзает его глубоко в мою киску.

Я кончаю мгновенно.

Дразнящий язык, огромный размер его члена, то, как он входит так глубоко, и как он касается стольких мест внутри меня... всего этого слишком много. Я опускаюсь на его пульсирующий член, кончая до того, как он входит до конца.

Я вскрикиваю, и мгновенно его рот прижимается к моему, глотая мои стоны, пока я содрогаюсь вокруг него. Я хватаю его лицо руками, начиная подниматься и опускаться, скача на его толстом члене, когда один оргазм перетекает в другой.

— Оливер!

— Скачи на моём члене, девочка, — стонет он, сжимая мою задницу и поднимая бёдра навстречу. — Дай мне увидеть, как ты берёшь каждый дюйм меня.

— Сделай меня своей, — стону я.

Я вздыхаю, когда его губы касаются моих, зубы покусывают нижнюю губу.

— Ты уже моя.

Я кричу от удовольствия. Комната расплывается вокруг, пока я не знаю только то место, где мы соединены, и то, как моё сердце вырывается из груди, будто ему нужно быть ещё ближе к его.

— Оливер, я...

— Я люблю тебя, Роза.

Мой мир взрывается. Удовольствие обрушивается на меня, и внезапно я кончаю ещё сильнее, вдавливая свой рот в его.

— Я тоже тебя люблю...

Я стону эти слова в его губы, когда он стонет и вонзается глубоко в меня. Он целует меня, когда его сперма изливается, член пульсирует снова и снова. Я цепляюсь за него, будто боюсь, что меня унесёт ветром.

Но я знаю, что ураган не сможет оторвать меня от него теперь.

Мои глаза мечутся к тумбочке, шприцу и флакону лекарства на ней.

Моя грудь сжимается.

Ничего.

— Какое идеальное место для тебя.

Страх пронзает меня, когда я отступаю к дальней стене камеры в северной башне. Передо мной, садистски ухмыляясь сквозь прутья, стоит Атлас.

— Потому что когда я привезу тебя домой, я посажу тебя именно в такое место. В клетку, как и подобает маленькой шлюхе.

Я сглатываю, глядя на него.

— Открой дверь.

— Она заперта.

— Я вижу, тупая сука. Какой код?

— Я не знаю.

Его губы кривятся в рыке.

— Знаешь, что я собираюсь с тобой сделать?

— Свалить на меня свою эректильную дисфункцию и хроническую преждевременную эякуляцию, если я угадаю.

Чистая ярость взрывается на его лице, я вздрагиваю, когда он бьётся о прутья. Он тёмно усмехается мне.

— Я трахну тебя во все дыры, пока ты не истечёшь кровью и не взмолишься о пощаде. Затем я сделаю это снова.

Желчь поднимается в горле.

— Затем, когда ты будешь сломлена, я сделаю тебе сына.

Мой желудок буквально выворачивается, я сжимаюсь ещё сильнее у кирпичной стены.

— А после того, как ты родишь мне наследника, — усмехается он. — После этого я позволю тебе стать той шлюхой, которой ты и являешься. Я позволю каждому моему человеку получить свою долю, каждый день. Как тебе такое?

Я сглатываю, не удостаивая его мерзкий вопрос ответом. Гнев омрачает его лицо.

— Мне надоело ждать, сука.

Я вздрагиваю, когда он выхватывает пистолет и наводит его на меня сквозь прутья.

— Код, сейчас.

— Я не знаю...

Я кричу, когда выстрел взрывается у кирпича прямо рядом со мной.

— Код, — хрипит он.

— Я скорее позволю тебе застрелить меня, чем рожу тебе сына, — плюю я в него.

Глаз Атласа дёргается. Его взгляд падает на клавиатуру, и я вздрагиваю, когда он внезапно наводит пистолет на неё. Затем медленно его глаза скользят по старым железным прутьям туда, где они уходят в крошащийся кирпич.

Его пистолет наводится на прутья.

— Я бы закрыл уши на твоём месте.

О Боже...

Мои руки зажимают уши, когда он начинает стрелять, посылая искры и облака каменной пыли в воздух, пока он опустошает обойму в бок прутьев. Он выбрасывает пустую обойму и вставляет новую, затем начинает снова, стреляя, пока внезапно всё не затихает.

Я вздрагиваю, отнимая руки от ушей и кашляя в пыли, пытаясь разглядеть что-то сквозь неё. Медленно облака раствора и камня рассеиваются.

Святая матерь Божья.

Вся сторона стены камеры, где прутья крепятся к кирпичу, обрушена и разбита, сами прутья висят криво.

Атласу не нужен код.

Он просто прострелил всю камеру насквозь.

Я вскрикиваю, когда он начинает пинать прутья, отбивая их от кирпича. Железо стонет и скулит, поддаваясь удар за ударом. Пока внезапно, с ужасным звуком, вся грёбаная стена не рушится.

Пыль оседает, и когда я поднимаю взгляд, сырой страх вонзается в меня, когда я встречаюсь взглядом с Атласом — без решётки между нами.

— Я бы на твоём месте нагнулся и приготовился, шлюха, — рычит он, начиная переступать через обломки. — Потому что я собираюсь трахнуть твою задницу прямо здесь и...

На секунду мой мозг даёт сбой, и я думаю, что его сбила машина.

Машина в коридоре башни, на высоте примерно ста футов над землёй.

Но затем эта «машина» ревёт, и я понимаю, что это.

Кто это.

Оливер.

Я вылетаю из камеры, перепрыгивая через сломанные прутья и обломки, и разворачиваюсь, чтобы увидеть, как Оливер вбивает череп Атласа в стену.

Снова, и снова, и снова, рыча от чистой ярости и ненависти. Пистолет падает из его безвольной руки. И внезапно Атлас замирает.

Оливер издаёт последний рык на Атласа и сбрасывает его на землю, брак мешок картошки. Он поворачивается, плечи вздымаются, дикий, свирепый взгляд в глазах, когда они падают на меня.

— Роза...

Что-то не так. Его голос грубее, резче, хрипит ещё более тёмно, чем обычно. И тот взгляд в его глазах... это он, но он пытается смотреть сквозь что-то другое. Он стонет, боль взрывается на его лице.

Ему нужна помощь.

— Оставайся здесь! — кричу я. — Я принесу твоё лекарств...

Всё происходит в замедленной съёмке. Позади него Атлас с трудом поднимается на ноги, кровь стекает по его лицу. Я кричу предупреждение, но он уже замахивается огромным куском кирпича, и моё сердце сжимается и разбивается на тысячу кусков, когда я вижу, как он врезается в голову Оливера, взрываясь камнем и пылью.

Его глаза мутнеют и закатываются.

И затем он падает на землю.

— НЕЕЕТ!

Атлас усмехается, сплёвывая кровь, нагибается и хватает пистолет.

Он угрожающе надвигается на меня, когда я отступаю от него по коридору, пока не останавливаюсь, прижавшись спиной к одному из больших окон с видом на крышу особняка и горгулий под нами.

— Ты заплатишь за всё это, — рычит он. — Ты, блять, заплатишь...

Рёв позади него пугает нас обоих. И то, что происходит дальше, происходит так быстро, что я осознаю это только после того, как всё заканчивается.

Оливер встаёт на ноги, его лицо — маска боли и ярости, искажающая его черты до такой степени, что он больше не похож на человека, которого я знаю.

На человека, которого я люблю.

Он врезается в Атласа сзади, хватая его за талию и разгоняясь. Я отшатываюсь в сторону...

И моя душа разбивается от звука разбивающегося стекла.

Раздаётся одинокий крик, когда Оливер протаскивает Атласа сквозь окно в тёмную бездну внизу.

А затем единственный звук — это мои собственные крики, наполняющие ночь.

Добраться до него.

Добраться до него, СЕЙЧАС.

Битва окончена, но я почти не осознаю этого, когда бегу через дом изо всех сил.

Мой разум пытается собрать воедино то, что я видела из разбитого окна в башне, и я молюсь Богу, чтобы я бежала в правильном направлении.

Желчь поднимается в горле, когда я прокручиваю всё заново: Оливер, врезавшийся вместе с Атласом в окно, они падают, как камни, на покатую крышу по крайней мере в пятнадцати футах внизу.

Атлас ударяется о её гребень, его спина издаёт тошнотворный, хрустящий звук, который я, наверное, никогда не забуду, прежде чем его тело падает, как тряпичная кукла, по линии крыши, ударяясь о горгулью, затем падая по крайней мере на сорок футов вниз.

Но Оливер приземлился на плоскую часть крыши, соскользнув в другую сторону, ударившись о гребень слухового окна, прежде чем перевалиться через его край и исчезнуть из моего поля зрения.

Если моя мысленная карта дома верна — а я молюсь сильнее, чем когда-либо в жизни, чтобы это было так — это выводит его на его собственный балкон.

Пожалуйста, пусть я буду права. Пожалуйста, только не ошибиться.

Слёзы заливают моё лицо, рыдание вырывается из горла, когда я бросаюсь по коридору западного крыла.

Ты не можешь умереть.

Я влетаю в двери его спальни, пульс грохочет в ушах, когда я бросаюсь через комнату к балкону.

Я была права.

Оливер лежит там на спине, его лицо искажено. Но его грудь вздымается и опускается, мелко.

— ОЛИВЕР!

Я бегу к нему, слёзы текут по лицу, когда я падаю рядом с ним.

— Роза...

— Не говори, береги силы, — выдавливаю я, дрожа, когда мой взгляд и кончики пальцев лихорадочно скользят по нему, ища явные раны.

— Роза...

— Пожалуйста, просто не говори, — рыдаю я, мои глаза затуманены слезами, когда я глубоко смотрю в его глаза.

— Ты в порядке! — выпаливаю я, больше себе, чем ему. Потому что Оливер не выглядит в порядке.

Совсем нет.

Но я изо всех сил улыбаюсь сквозь разрывающую боль в сердце и слёзы, заливающие лицо, убирая прядь его волос с лица.

— Ты в порядке! Всё будет хорошо! — задыхаюсь я, дыхание срывается. — Мы можем всё исправить...

— Роза...

Он морщится, когда его рука поднимается, чтобы сжать моё лицо.

— Пожалуйста, просто лежи смирно...

— Это не исправить, Роза.

Я снова оглядываю его, хмурясь.

— Где болит? Спина? Шея? Оливер, ты можешь пошевелить пальцами ног...

— Дело не в этом. — Его глаза закрываются, боль пронзает лицо, когда он стискивает зубы. Когда он снова открывает их, глаза, смотрящие в мои, — всецело он — не монстр.

— Эта... штука внутри меня...

— Тебе нужно лекарство...

— Для лекарства слишком поздно.

Я качаю головой, слёзы падают на его грудь.

— Нет, не поздно, — шиплю я. — Пожалуйста, позволь мне просто...

— Эта болезнь смертельна, Роза.

Я замираю полностью и абсолютно, когда вокруг нас начинает моросить холодный дождь. Мои глаза затуманиваются. Комок застревает в горле. И чувство, будто ледяная рука сжимает когтистые пальцы вокруг моего сердца, всё сильнее и сильнее, пока моя душа не начинает трескаться и истекать кровью.

— Нет...

— Роза...

— Нет, — качаю я головой, разбиваясь, когда горячие слёзы текут по щекам. — Нет, мы можем это исправить. Мы можем...

— Это не исправить, малышка.

— Я... я...

Это несправедливо.

ЭТО. ТАК. БЛЯДЬ. СПРАВЕДЛИВО.

— Я не понимаю. У тебя есть лекарство...

— Лекарство было просто чтобы купить мне время. И оно купило.

Его губы изгибаются в кривой улыбке.

— Оно купило мне время с тобой.

Моё тело выгибается, когда я сдерживаю рыдание, крепко сжимая его руки.

— Пожалуйста. Нет...

— Роза...

— Я вылечу тебя.

Он улыбается, свет в его глазах угасает, когда он тянется, чтобы сжать моё лицо.

— Ты уже вылечила.

— Пожалуйста, не уходи...

— Я люблю тебя, Роза.

— Пожалуйста, не уходи, потому что я тоже тебя люблю.

Вдалеке гремит гром, и внезапно рука на моей щеке замирает.

Затем падает.

— НЕТ!

Голова Оливера падает на бок, его глаза тускнеют и закрываются, а моё сердце разбивается на миллион острых осколков. Моё лицо поднимается к небу, и я кричу всю свою боль и ярость в дождь, прежде чем падаю, сломленная, на его грудь.

— Роза!

Я моргаю от звука своего имени, доносящегося откуда-то издалека.

— Роза!

Медленно, глаза затуманены дождём, слезами и болью, я поднимаю голову и вглядываюсь за край балкона в темноту.

— РОЗА!

Люсиль.

Я бросаюсь к перилам и смотрю, мутным взглядом, вниз, где она и Орен стоят рядом с машиной, отчаянно размахивая руками.

— Лови!

Я едва успеваю среагировать, когда Орен бросает мне что-то снизу. Я задыхаюсь, когда оно почти выскальзывает из рук, затем сжимаю, как железо, прижимая к груди. Когда я смотрю вниз, моё сердце ревёт.

Это тонкий металлический контейнер со словом «осторожно» и символом биологической опасности на боку.

Мои руки дрожат, когда я срываю крышку, дыхание перехватывает, когда я вижу шприц внутри.

— РОЗА!

Мои глаза отрываются от шприца к Люсиль внизу, которая кричит что-то, чего я не слышу за барабанным стуком дождя, теперь более сильного.

— ЧТО?!

Она изображает колющее движение в шею. Адреналин взрывается во мне, я разворачиваюсь и падаю на колени рядом с Оливером.

— Я вылечу тебя...

Он стонет от боли и едва шевелится, когда я вонзаю шприц в его шею и нажимаю на поршень. Я убеждаюсь, что каждая капля жидкости вошла, прежде чем вытащить иглу, отбросить её и снова упасть на его грудь, мои руки крепко обнимают его неподвижное тело.

— Останься со мной... Останься со мной...

Гром грохочет над головой. Дождь льёт, как холодные слёзы, когда я держу его и рыдаю в его грудь.

Пожалуйста, не уходи.

Оказывается, меня, чёрт возьми, трудно убить. Даже несмотря на то, что что-то — будь то судьба, карма или высшая сила, или просто хаотичная природа самой жизни — подошло чертовски близко к тому, чтобы завершить это дело.

Сначала я думал, что мёртв. Когда я открыл глаза и увидел белый, светящийся свет?

Да, несмотря на то, что я всегда был нерелигиозен, был момент, когда я был почти уверен, что ангел-мститель сейчас засунет мне моё безверие в задницу. А затем действительно появился ангел.

Только он был не мстительным.

И этого я знал.

У этого были большие голубые глаза, длинные каштановые волосы и улыбка, озарявшая весь мой мир.

Этот ангел также обнял меня так крепко, что больно было везде. Но это не помешало мне обнять её в ответ, достаточно крепко, чтобы никогда не отпускать.

— Говорила же, я вылечу тебя.

Шесть месяцев спустя:

Два месяца спустя:

Прежде всего, читатель, Джаггер Коул много лет назад порезал зубы на написание романов, написав множество захватывающих фанфик-историй. Решив повесить на вешалку свои писательские ботинки, Джаггер работал в рекламе, выдавая себя за Дона Дрейпера. Однако этого сработало достаточно, чтобы убедить женщину, находящуюся далеко не в его лиге, выйти за него замуж, что является полной победой.

Теперь, став отцом двух маленьких принцесс и королем королевы, Джаггер взволнован возвращением за клавишные.

Когда он не пишет и не читает любовные романы, его можно застать за работой с деревом, наслаждением хорошим виски и приготовлением на гриле на свежем воздухе в любую погоду.

[←1]

Да, брат.