ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО (ХЭТТИ)

Если бы это был другой день, погода идеально подошла бы для обеда.

В любой другой день я бы с наслаждением впитала ясное голубое небо, едва ощутимый свежий ветерок с запахом начала лета, возможность впервые за весь год надеть шорты и майку. Я даже побрила ноги по такому случаю и выбрала самые милые белые шорты.

Но сегодня точно не тот день, когда можно расслабиться и радоваться приятным мелочам жизни.

Я выхожу из такси Uber, разминаю ноги и перекатываю плечами, пока солнце льется на мощеный тротуар.

Мимо пружинисто проходят девушки в легких сарафанах, а на углу стоит временная палатка с чуррос. Наверняка у них отбоя нет от покупателей, потому что кто не любит чуррос в солнечный день в Портленде?

Живот урчит.

Я собираюсь взять свой обычный ледяной карамельный макиато, и лишняя калорийная бомба мне совершенно ни к чему.

И все же в такой день, когда вокруг так красиво, что сама вселенная требует от меня получить хоть какое-то удовольствие...

Я сдаюсь и покупаю небольшую порцию чудесных чуррос с шоколадной начинкой, один проглатываю почти сразу, а бумажный пакетик убираю в сумочку.

Второй оставлю лучшей подруге. Марго обожает сладкое, а моральная поддержка — единственная причина, по которой я здесь.

Наше обычное место встречи — одно из моих любимых: очаровательное кафе-книжный магазин Book Club. Старый кирпичный фасад, окрашенный в темно-зеленый, запах крепкого кофе и страниц — от всего этого я мгновенно улыбаюсь.

Как я уже сказала, в любой другой день все было бы прекрасно.

Но сегодня я глубоко вдыхаю и собираю нервы в кулак, входя в прохладное здание и сдвигая солнечные очки на макушку.

Пока я терпеливо жду заказ, снова достаю телефон — не могу удержаться от местных новостей.

Смерть Леонидаса Блэкторна везде.

Кажется, половина Мэна в шоке, будто люди забыли, что один из самых богатых и влиятельных мужчин нашего штата вообще-то смертен. Он десятилетиями был местной величиной, уступая разве что историческому маяку Head Light.

Старый маяк, конечно, выстоит, но я не представляю, как мы справимся без денег, которые он вкладывал в местную художественную сцену. Именно из-за этого все сейчас больше всего сходят с ума в местных группах.

Никто так не любил культуру и природную красоту Мэна, как он, и все отвечали ему любовью за его щедрость.

Но я?

Дыра, которую он оставил в мире искусства, — не причина кома в моем горле. Я буду скучать по нему, потому что знала его.

Наши семьи дружили — странно, неожиданно, но крепко — с того самого дня, когда меня поставили в пару с Марго в летнем лагере.

И пусть интернет-болтовня теперь списывает его как благотворительного старого ворчуна, который в последние годы держался особняком, я знаю больше.

Старина Лео бывал уморительным.

Его дурацкие дедовские шутки были ужасны, а одной метко вставленной дедовской игрой слов он мог выгнать из комнаты всех до единого.

Но главное — он был добрым.

Да, он был богат, но никогда не зазнавался из-за своего колоссального состояния. И еще он всегда был мил со всеми вокруг меня: когда наши семьи встречались на Рождество или Новый год, он становился душой праздника.

Когда я проводила время с Марго, я была как родная. Он мог на целый день оторваться от своей деловой империи, чтобы побыть с нами.

Большие ужины на пляже с альфредо из морепродуктов и запеченными лобстерами, которые он готовил своими руками при небольшой помощи своей ватаги детей. Я до сих пор не понимаю, как его божественные черничные чизкейки вообще могли существовать.

Воспоминания бьют под дых, но я не отталкиваю их.

Летние выходы на его великолепной яхте, чтобы смотреть на китов.

Сказки перед огромным ревущим камином в библиотеке, слишком прекрасной для реальности: он держал нас в плену, читая греческие мифы, а иногда просто Толкина или Нарнию.

Он превратил мою слабость к старым книгам в одержимость.

Он кормил меня, поддразнивал и заставлял чувствовать, что я на своем месте.

Он не был идеальным — а кто идеален? — но этот человек умел заставить людей смеяться или рыдать.

Не могу поверить, что его больше нет.

Несмотря на безупречный летний день, мир кажется холоднее.

Каждая новостная статья снова кричит об этом, хватает мое неверие за горло и заставляет смотреть правде в лицо.

Титан недвижимости Леонидас Блэкторн умер от рака в 85 лет.

Семья Блэкторн потрясена внезапной потерей патриарха Леонидаса Блэкторна.

Когда я вижу это написанным, начинаю жалеть о чуррос, но заставляю себя читать, пока глаза не щиплет, а живот не сводит.

Я не могу расклеиться, как обычно...

Когда придет Марго, мне нужно быть сильной.

И еще мне нужно быть в курсе новостей. Смиряться со всем этим буду потом.

Леонидас Блэкторн мертв!

Но Марго тяжелее, чем мне, даже если прошло уже несколько дней. Семья ждала, прежде чем объявить об этом публично, но удар все равно пришел без предупреждения.

То есть да, мы все знали, что он старый и в последние несколько лет стал довольно замкнутым. Но я понятия не имела, что он болен, и не думаю, что Марго знала.

Пока это не случилось.

Судя по ее словам, никто не успел даже перевести дух: его госпитализировали, и меньше чем через сутки он ушел.

Я качаю головой, когда приходит сообщение.

Марго пишет, что будет через пару минут.

Когда мой макиато готов, я заказываю для Марго ванильный латте на овсяном молоке. Потом, с двумя напитками в руках, иду в глубь кафе, туда, где можно уединиться: старые книги в мягких обложках громоздятся на высоких стеллажах и почти скрывают наш маленький столик.

Я вздыхаю.

Сегодня это место кажется домом, утешением, которое нам обеим очень нужно.

Я возвращаюсь к горько-сладкому пролистыванию соцсетей, пока над дверью не звякает колокольчик.

Входит Марго — в выцветших джинсах и бордовой футболке.

Совсем не ее обычный вид.

О нет. Значит, все действительно плохо.

Она не снимает огромные темные очки, а я подавляю желание стащить их с ее лица и посмотреть, насколько красные у нее глаза.

— Привет, милая, — мягко говорю я, встаю, когда она подходит, и крепко сжимаю ее в объятиях.

Она моя противоположность.

Высокая и грациозная там, где я низкая и неуклюжая; стройная там, где у меня изгибы; и у нее самые мягкие светлые волосы.

Она обнимает меня в ответ, и в ее дыхании слышится легкая дрожь.

— Привет. — Когда мы отстраняемся, она смотрит на стол. — Хэтти, тебе не нужно было брать на себя кофе. Я не настолько разваливаюсь.

Я улыбаюсь, потому что легкая дрожь ее губ выдает ложь.

— Я решила, что сегодня тебе ни к чему разговаривать с лишними незнакомцами, — говорю я, снова опускаясь на стул и незаметно лезу в сумочку за пакетиком с чуррос. — Вот, попробуй. Только что взяла у нового фудтрака вниз по улице. Поблагодаришь меня, когда отойдешь от перелета.

— О боже. — Она снимает очки, хватает пакетик, вытаскивает шоколадный чуррос и смотрит на него с благоговением.

— Искусство, — говорю я. — Или диабет в несколько маленьких укусов, но, ну... сама понимаешь.

— Да, ты знаешь, как я люблю опасное искусство. — Она откусывает кончик и улыбается, жуя. — Знаешь что, официально заявляю: чуррос могут быть лучше секса.

Я хихикаю.

— Плохая девочка. Я скажу это продавцу. Он будет так счастлив, что, возможно, попросит твой Instagram.

Ее дымчато-голубые глаза сужаются.

— Смейся, леди. Ты знаешь, как я отношусь к свиданиям.

— Шучу, — драматично произношу я. — Я бы никогда.

— Но теперь я съем его целиком, и мне все равно. — Она ревниво прижимает чуррос к себе, не обращая внимания на легкую сахарную пыль, которая остается на футболке.

Господи. Вот так я и понимаю, насколько все плохо с моей всегда безупречной подругой.

Марго могла бы быть моделью.

Не только потому, что у нее бесконечные руки и ноги, высокие скулы, а ее природный стиль сочетается с дизайнерской одеждой, как шоколад с арахисовой пастой.

Она еще и одержима обувью.

Даже сегодня, когда она оделась проще, чтобы ее никто не узнал, на ней элегантные босоножки без задников с тонкими ремешками, и я на девяносто процентов уверена, что это какая-то кастомная Louis Vuitton.

Так что если она пожимает плечами, осыпая сахаром свое безупречное «я», это говорит о многом.

Я подаюсь вперед и делаю большой глоток. Густая сладость взрывается во рту, а прилив кофеина и карамели ударяет прямо в вены.

— Как перелет? — спрашиваю я.

— Нормально. Правда, сосед все время клеился. Вот что бывает, когда не выкупаешь второе место. — Она морщится, отпивает кофе и теребит дужку очков.

Она закатывает глаза от возмущения.

Я смеюсь, потому что она могла бы выкупить весь салон первого класса Delta и даже не вспотеть. Но она не выставляет деньги напоказ, она просто говорит прямо.

Самое странное — она понятия не имеет, насколько фантастически красива. Она слишком занята тем, что носится с места на место, остается очаровательной, целеустремленной и баснословно богатой, чтобы вообще думать о мужчинах.

В отличие от меня.

Я думаю о мужчинах слишком много и обычно пускаю слюни по парням, которые едва замечают мое существование.

— Ты пригрозила выбросить его из самолета? — спрашиваю я.

— Нет. Кажется, парень в соседнем ряду мог быть воздушным маршалом. Он был довольно крепкий, и стюардесса пошутила про выпуклость у него на поясе.

— Упущенная возможность, — ровно говорю я. — Могла бы выдать пару страшных угроз и запутаться в романе с красавчиком, который носит оружие на высоте тридцати тысяч футов. В следующий раз старайся лучше.

На ее губах появляется крошечный намек на улыбку.

Победа. В организм ударяет порция серотонина.

— Кстати об угрозах: ты знала, что дедуля однажды предлагал натравить своего юриста на всех парней, которые ко мне подкатывают? — Она достает телефон, смотрит на экран и кладет его на стол. — В смысле, это могло бы сработать. Юридические угрозы отлично убивают романтику.

— Могу представить. — Я улыбаюсь. — А он когда-нибудь предлагал вытащить тебя из тюрьмы под залог?

— Всего дважды. — Она фыркает, и я смеюсь. — Помнишь, как он взял нас на «Дельфи» смотреть тюленей?

О да.

У меня очень яркие воспоминания о наших прогулках на его роскошной яхте. На этой огромной парусной яхте было все, что только можно вообразить: полностью оборудованная кухня, несколько широкоформатных телевизоров, мягкие кожаные сиденья, словно облака. Да забудьте о джакузи — у нее была собственная сауна.

Большую часть времени мы торчали на палубе, раскидывали руки навстречу ветру, пока Лео рассказывал истории о своих путешествиях по миру или показывал нам диких животных.

Когда темнело, мы иногда сидели там и смотрели на маяки, светящиеся вдали. Когда двигатель глох, а вокруг оставались только звезды, море и тишина, мир казался бесконечным.

От воспоминания в груди ноет.

Интересно, кому достанется старая лодка?

— Тогда было столько тюленей. Я с тех пор столько не видела, даже в Бар-Харборе, — говорю я, стараясь держаться за счастливые воспоминания.

— Они были так близко. Им было плевать, что мы рядом. Маленький детеныш подплыл прямо к лодке. — Марго снова устало улыбается, но эта улыбка не доходит до глаз. — Дедуля был в восторге. Честно, возможно, это был последний раз, когда я видела, как он так смеется.

— В другой жизни он мог бы стать одним из тех безумных фотографов дикой природы, которые носятся по всему земному шару.

Марго качает головой.

— Нет, он был слишком нетерпеливым. Он бы ни за что не смог так долго сидеть на месте.

Я смеюсь, потому что это правда.

Леонидас Блэкторн прожил так долго, потому что всегда был в движении. Суетился на кухне, строил с нами сложные песчаные замки на пляже, водил нас под парусом или просто занимался одной из тысячи вещей, которые удерживали на плаву его денежную империю.

— Помнишь, как дед одолжил мне Ареса на первый уикенд в колледже? — спрашивает Марго.

— Арес! — Я нежно улыбаюсь.

Пес Леонидаса был спокойным компаньоном: угрюмый старый бассет-хаунд, который больше ласки любил только одно — спать.

По крайней мере, он был псом Леонидаса. Не знаю, кому он теперь достанется. Надеюсь, Марго.

— Он не сдвигался с места, что бы мы ни делали, а тогда он был намного моложе, — говорит она, делает еще глоток напитка и вздыхает, когда кофеин ударяет в кровь.

— Морковь кубиками, курица, стейк. Хорошие были взятки. — Я с улыбкой загибаю пальцы, перечисляя еду.

— Этот пес живет ради дремы.

— Жизненно. — Я фыркаю. — Помнишь, как я ползала по саду минут тридцать, надеясь, что он пойдет за мной?

— Ты выглядела как кузен Итт. — Лицо Марго кривится.

— Или как нечто из японского фильма ужасов, наверное. Все ради шарма.

— Арес шарма не оценил.

— Прошу прощения, — возмущенно выдыхаю я. — В конце концов он встал и поплелся за мной, чтобы облизать мне лицо.

— Ну да. Ты же приготовила пирог с арахисовой пастой.

Я шмыгаю носом и в притворном негодовании вскидываю голову.

— Мы с Аресом понимаем друг друга, ясно? Нас обоих мотивирует арахисовая паста.

— Если бы Арес умел читать, у нас были бы большие проблемы, — шутит Марго.

— Да. Я выучу десять новых трюков, если в этом замешана книга. Вот бы это еще мотивировало меня больше ходить. — Я вздыхаю.

— Ходьба — не трюк, Хэтти. Но ты хорошо выглядишь. Не будь к себе так строга.

Она слишком добрая.

Мы обе знаем, что мне не помешало бы сбросить несколько фунтов, а найти мотивацию куда тяжелее, чем сама тренировка.

Я достаю телефон и быстро ищу.

— Вообще-то, — говорю я, поднимая палец, — Merriam-Webster определяет трюк как обманный, ловкий или изобретательный прием.

Марго складывает руки на груди, но улыбается.

Еще одна волна победы.

Заставлять ее сегодня улыбаться — огромное достижение.

— Ходьба не то чтобы изобретательна или ловка, или как там.

— Вообще-то, я бы сказала, что, когда я хожу, я обманчиво здорова.

Она сдается, откидывается на спинку стула и закрывает лицо.

Я улыбаюсь и делаю еще один длинный глоток, оставляя себе усы из взбитых сливок, которые стираю тыльной стороной ладони.

Но когда ее смех стихает, а взгляд снова становится задумчивым, я понимаю: делать вид, что не замечаем слона в комнате мы не можем.

На самом деле ни одна из нас этого и не хочет. Именно поэтому мы встретились сегодня утром.

— Так как ты? — Я смотрю на нее мягко. — Я имею в виду... правда?

— Вежливый ответ? Я держусь, Хэтти. — Она выдыхает, пока плечи не опускаются. — А в реальности полный кошмар.

— Могу только представить. — Я сочувственно морщусь.

— К нам ломились сверхтребовательные мудаки с шести разных континентов, чтобы их увидели отдающими дань уважения. Богатые люди такие чертовски невыносимые.

Я держу рот закрытым, потому что это правда.

Но поскольку она сама богата — и мое личное исключение из правила, — я не соглашаюсь слишком бурно.

— И даже не будем говорить о мошенниках. Господи, теперь, когда он умер, все хотят налететь и урвать крошки от его пирога. Папе пришлось выгнать какого-то типа, который приперся аж из Бостона и пытался продать нам траурные венки ручной работы.

— О да, похороны. Как с ними? — осторожно спрашиваю я.

— Их не было. Дед настоял, что не хочет никаких больших прощаний, и позаботился, чтобы мы узнали об этом через его юриста. Мои родители обрадовались экономии. Но ты же знаешь, какие они.

Знаю.

Скажем так, деловой гений Леонидаса Блэкторна перескочил через поколение. Родители Марго любят называть себя предпринимателями, но на самом деле они избалованные люди, живущие за счет семейного траста.

Без него они разорились бы, не успеешь моргнуть.

По крайней мере, разорились бы в богатом смысле: им пришлось бы ужаться до двух особняков, чтобы и дальше ужинать в мишленовских ресторанах.

— А еще Итан. — Марго вскидывает руки.

Сердце спотыкается.

Я прочищаю горло, стараясь звучать спокойно и совершенно изысканно.

— Итан. — Голос слегка ломается на его имени.

Итан.

Итан!

Старший брат Марго. А еще самый большой дикарь из всех, кто когда-либо рождался.

— Ты имеешь в виду того самого Итана? — уточняю я, на случай если за последние годы у нее случайно появился еще один брат по имени Итан.

Например, более приятный, не мрачный, не отвратительно привлекательный и не тот, кто безжалостно дразнил меня в детстве, когда вообще меня замечал.

А замечал он нечасто, только если хотел посмеяться за мой счет.

Так уж бывает со старшими братьями и подругами их младших сестер. Особенно когда они рождаются с занозой в душе размером с доску.

Он старше меня всего на четыре года.

Как раз настолько, чтобы быть рядом в наши самые уязвимые годы и обращаться с нами как с грязью.

Когда он не устраивал ад и не попадал под замок к телохранителю Лео, он безжалостно нас задирал.

Не уверена, что Марго это особо задевало.

Она отвечала тем же.

А вот я... скажем так, я не была очень уверенным в себе подростком.

Когда Итан входил с жестокими шутками, у них были зубы.

— Тот самый и единственный, — отвечает Марго, не замечая, что у меня началась терминальная стадия сердечного приступа имени Итана.

Это не должно так сильно меня потрясать.

Он ее семья, и я знала, что в какой-то момент он всплывет.

— А что насчет твоей кузины Клео? Она такая милая.

— Она совсем разваливается. — Марго качает головой. — Очень тяжело переживает. Не знаю, вернется ли она вообще в ближайшее время, чтобы встретиться с юристом.

— Грустно.

— Хотела бы я, чтобы игнорировал всех кто-то другой, но ладно. — Она отпивает латте.

— Не знаю, он ведь должен быть здесь, да? — сипло говорю я. Горло кажется пустыней, несмотря на кофе. Кофеина недостаточно, чтобы стереть резкий смех Итана и его злые голубые глаза.

Вообще-то, их глаза почти одинаковые.

Но его — пустые. Гораздо холоднее.

— Он уже какое-то время снова в Мэне, ты знаешь. — Марго взмахивает рукой, будто эта информация не должна снести меня с ног. — Вернулся несколько месяцев назад, чтобы помочь дедуле и команде с новыми приобретениями.

— Правда? Ого, — слабо говорю я.

— Надо было сказать тебе раньше, но этот дубина заставил меня молчать. Портленд для него просто место, где можно переночевать. — Она закатывает глаза. — Только Итан может относиться к работе, за которую большинство мужчин убили бы, как к смертному приговору.

— Да, это он. Избалованный до невозможности. — Я выдавливаю улыбку, пока новая порция сахара добирается до организма.

— Но раз уж мы заговорили... — Она замолкает и улыбается. — Вообще-то, из-за него мне и нужно было увидеться с тобой сегодня.

— Почему, он хочет взять тебя в команду? Ты же ненавидишь недвижимость. — Я хмурюсь.

— Нет, не это. Слава богу. — Телефон Марго жужжит, она смотрит на экран и кивает. — О, отлично, она вовремя.

Она?

Я совершенно сбита с толку.

—...к нам еще кто-то придет?

— Вроде того. Честно, я не думала, что ты мне поверишь, если я просто расскажу, так что привела подкрепление. — Она неуверенно улыбается и поворачивается как раз в тот момент, когда звенит дверной колокольчик и входит женщина.

Я наблюдаю за ней через просвет между книжными полками.

Она выглядит так, будто родилась на деловом совещании. Или на подиуме. Возможно, на деловом совещании, проходившем на модельном подиуме.

В ней аккуратно все: от маленького золотого колье на шее до идеально накрахмаленного воротника блузки, контрастирующей с ее светло-коричневой кожей.

Строгая, но элегантная. Кремовая блузка заправлена в такую тонкую талию, какую обычно видишь только в Instagram, настолько непринужденно стройную и идеальную, что я начинаю жалеть, что не догадалась одеться чуть наряднее.

— Мисс Сейдж. — Добравшись до нашего столика, она резко кивает мне и одаривает бесстрастной улыбкой. Затем садится на стул, который Марго отодвигает для нее. — Я Джеки Уилкс, юрист по наследственным делам Леонидаса Эрла Блэкторна.

Я правильно услышала? Юрист по наследственным делам?

— Эм, — говорю я. Гениально. — Приятно познакомиться. — Я пожимаю ей руку, и ее рукопожатие идеально выверено: достаточно твердое, но не слишком сильное.

Разумеется.

Уверена, этому учат на юридическом факультете вместе с безупречным чувством стиля и умением напугать обычного человека меньше чем пятью словами.

— Это Харриет, — говорит Марго, представляя меня с чуть слишком широко раскрытой улыбкой.

— Просто Хэтти, — говорю я. — Все так зовут.

— Хэтти, — повторяет Джеки с еще одной закрытой улыбкой. — Очень хорошо. Вы можете звать меня Джеки.

Не знаю, должна ли я чувствовать себя польщенной или это обычная вежливость. Что вообще говорят, когда внезапно знакомятся со странным юристом?

— Так вот, я знаю, это странно, — добавляет Марго. — Но поверь, когда услышишь, в чем дело, поймешь, почему я устроила всю эту историю с юристом.

Я быстро смотрю то на одну, то на другую, официально начиная паниковать.

— Ладно... В чем дело?

— В деде, конечно. — Марго кивает Джеки. — Давай.

Юрист не перестает улыбаться — прохладно и деловито.

— Как вы, возможно, знаете, Хэтти, мистер Блэкторн был чрезвычайно успешным человеком, но у него имелись некоторые странности.

Я медленно киваю.

— Да, я в курсе. — Я обмениваюсь взглядом с Марго, но она не улыбается. Вместо этого она кусает губу и выглядит встревоженной.

Плохой знак.

— Эти странности распространились и на его завещание и траст, и, боюсь, некоторые условия касаются непосредственно вас, — объясняет Джеки.

Она делает паузу, открывает кожаный портфель рядом с собой, достает аккуратно скрепленную стопку документов и пододвигает ее через стол.

Мой взгляд в ужасе падает вниз.

Некоторые строки уже выделены желтым. Я понимаю, что смотрю на завещание. Или на копию какого-то его раздела.

— В частности, в отношении наследства Итана Блэкторна мистер Блэкторн установил для своего внука довольно необычное условие.

Упоминание внука снова выбивает меня из равновесия.

Какого черта что-то, связанное с Итаном, может иметь отношение ко мне? Руки дрожат, пока я пробегаю глазами по бумаге. Выделенные строки расплываются.

Шестое чувство подсказывает, что сейчас будет, хотя я не могу в это поверить.

Этого абсолютно, категорически не может происходить.

— Нет, — хриплю я.

— Наследство Итана Блэкторна, а именно его полный траст и контрольный пакет в Blackthorn Holdings, имеет любопытное условие, — говорит Джеки, не ходя вокруг да около, и это хорошо, потому что я не способна разобрать юридический язык сквозь вихрь в голове. — Вы должны стать его женой.

Вот он. Микрофон падает.

И именно тогда шок настигает меня, как неумолимая волна, утягивает под воду, и весь знакомый мне мир проваливается в черноту.

ВСЕ ЭТИ ФОРМАЛЬНОСТИ (ИТАН)

Абсурд.

Совершенно, мать его, безумный абсурд.

Я хожу по кабинету юридической конторы, как зверь в клетке, и мои ботинки почти прожигают дыру в мягком ковре.

В эту самую секунду я мог бы заниматься тысячей полезных дел, но вместо этого я здесь. Заперт в безупречном кабинете Джеки Уилкс и слушаю возмутительную кучу дерьма, которую мой дед вписал в завещание.

Старик точно выжил из ума.

Другого объяснения нет.

— Это же бред, верно? — Я впиваюсь взглядом в мисс Уилкс, сидящую за столом с аккуратно сложенными перед собой руками.

Как всегда, ее темные волосы собраны в безукоризненный пучок, а кожа похожа на загорелый мрамор.

В обычных обстоятельствах я бы оценил ее профессиональную выдержку, пока она ждет, когда я, черт побери, возьму себя в руки, но сейчас я в ярости.

— Это ваше мнение, мистер Блэкторн, и вы, безусловно, имеете на него право, — спокойно говорит она.

Не говорит, прав я или нет.

Вежлива и собранна, как всегда. Наверное, тренируется для будущей карьеры в политике.

— Бред. Сивой. Кобылы, — повторяю я, почти рыча. — Не могу поверить, что вы вообще мне это говорите.

— Это есть в завещании Леонидаса Блэкторна. Если у вас есть сомнения, вы можете прочитать его сами.

Я знаю.

Знаю, но от этого лучше не становится.

Если это было в завещании старика, что он нюхал, когда туда это вписывал?

Ни единого шанса, что это стало результатом хоть сколько-нибудь логичного решения. Ни один разумный человек не включает в завещание условие о браке. Особенно в штате, где такие условия, черт возьми, законны.

Я не могу оспорить его, не доведя дело до судов штата высшего уровня, а это может занять годы.

Пристрелите меня.

Ничуть не смутившись, мисс Уилкс открывает папку, достает три листа, разворачивает их и пододвигает к моему краю стола. Затем откидывается назад и ждет с тем же железным терпением, что и прежде.

Даже если землетрясение разорвет землю пополам, она и глазом не моргнет.

Дед нанял ее пять лет назад, и с тех пор она стала настоящей силой природы: юридическая акула в накрахмаленных блузках и брючным костюмах, выглаженных так идеально, что стрелки держатся весь день.

Показательный пример: уже семь вечера, а мы все еще продолжаем. И ее стрелки по-прежнему безупречны, чтоб их.

Маленькая деталь, которую я нехотя ценю, когда поворачиваюсь к ней и к распечатанной копии завещания.

Дело не в том, что я ей не верю.

Верю.

Проблема в том, что нет ни одной веской причины исполнять эти сумасшедшие условия. Это уже похоже на нарушение моих конституционных прав.

— И вы не видите причин бороться с этим?

— Леонидас имел полное право изложить это требование согласно действующему законодательству штата Мэн, статье...

— Это не требование, — отрезаю я, перебивая ее. — Это несправедливое условие, чтобы я получил свои деньги, свое наследство. Мне нужно жениться на девушке, которую я даже не знаю. Какого черта?

— Верно.

Я хватаюсь за голову, сдавливаю ее с боков. Такое чувство, будто череп вот-вот взорвется, и мне нужно удержать его целым.

— И вас это устраивает? Вы собираетесь это исполнять?

— У меня нет юридических оснований возражать, сэр. Уверена, другой юрист придет к тому же выводу.

Нет юридических оснований, как же.

— Я найму собственных юристов. Да я, черт побери, выкуплю всю эту контору, если понадобится, чтобы отменить эту дрянь.

Мисс Уилкс бросает взгляд на время на экране компьютера.

— Если это поможет вам почувствовать себя спокойнее, пожалуйста.

Спокойнее?

Я даже не понимаю значения этого слова.

Стиснув зубы, я иду к окну и изо всех сил пытаюсь остановить пульсацию в висках.

Да, это бесит, но у меня есть варианты.

Даже если Джеки Уилкс явно считает, что я просто буду гоняться за собственным хвостом.

Снаружи залив окрашен оранжевым и фиолетовым светом медленно садящегося солнца, и Портленд выглядит предельно сочным, зеленым. Объективно я знаю, что это красиво, но не могу смотреть на этот пейзаж, не видя в нем вечной серости.

Всего, что случилось здесь, когда я был ребенком.

Я бы никогда не вернулся в это проклятое место, если бы дед не заставил меня пообещать. А теперь, похоже, я никогда отсюда не выберусь.

Почти соблазнительно отказаться от наследства, уйти и придумать план Б на остаток жизни, но я устал бежать.

Я сказал себе, что давно пора повзрослеть.

— Он не мог быть в здравом уме, — говорю я, резко возвращая внимание к мисс Уилкс и словно вызывая ее на спор. — А что Марго? Или Клео? Их наследство такое же психованное?

— У Леонидаса было свое острое и весьма своеобразное чувство справедливости. — Конечно, именно это она и скажет. — Кроме того, до самого конца он был полностью дееспособен психически и физически. Ни один из его врачей не высказывал сомнений.

— Он умирал, мисс Уилкс. Он даже нам не сказал. Насколько это рационально?

В горле твердеет ком.

— Хотя это и необычно, это не является основанием для оспаривания осознанных решений, которые он принял и внес в свой траст задолго до болезни.

Черт.

— То есть погодите. Вы хотите сказать, что это совершенно разумное решение, принятое психически здоровым человеком?

— При всем уважении, ничто не указывает на обратное. Ни крупицы доказательств.

Я возвращаюсь к столу и с силой опускаю ладонь на копию завещания, которую она мне дала.

— Вам нужно больше доказательств, чем это? Брак, мисс Уилкс!

Она сжимает губы — единственный жест неодобрения, который я когда-либо у нее видел.

— Повторяю, мистер Блэкторн, он действовал в пределах своих прав. Удар по моему столу этого факта не изменит.

Да чтоб меня.

Я запускаю руку в волосы, пытаясь найти то спокойствие, которым она владеет безупречно. В армии дисциплина была превыше всего, но в гражданском мире все ощущается иначе.

— Вы правы. Прошу прощения, — коротко говорю я.

Она кивает.

— Извинения приняты.

— Но вы должны признать: это безумие. Это кричит о помешательстве и старческом маразме. Если бы он был в себе, он ни за что бы не поставил мое наследство в зависимость от брака с этой девушкой.

Я не могу заставить себя произнести ее имя.

Не тогда, когда речь идет о девчонке, которая всюду таскалась за моей сестрой. Я не способен уложить в голове, что все это реально.

— Откровенно говоря, я регулярно встречалась с вашим дедушкой до его смерти. Могу заверить, он был так же проницателен, как всегда. — Мисс Уилкс нажимает несколько клавиш на клавиатуре. — Когда он понял, как мало времени у него осталось, он встретился с несколькими людьми, и все они подтвердили бы, что он был в здравом уме.

— Тогда какого черта он думал? — требую я. — Женить меня на гребаной Хэтти?

Из всех, кого дед мог выбрать, Харриет Сейдж имеет меньше всего смысла.

Я соврал, когда сказал, что не знаю ее.

Знаю.

Едва.

В другой жизни знал.

Наши семьи, конечно, до сих пор знакомы, а она все еще тень Марго. Но мы не общались годами.

Я даже не помню, когда видел ее в последний раз.

Когда мы были детьми, она была тенью моей сестры: маленькая, нервная и тихая.

Кроткая, если честно, совсем не тот тип женщины, который меня интересует.

Тогда мы почти не разговаривали, разве что когда мне хотелось ее достать, как вспыльчивому мелкому гаденышу, которым я был. А сейчас тем более не разговариваем.

Так почему, черт возьми, дед хочет, чтобы я женился на девушке, которую не знаю?

В этом было бы чуть больше смысла, если бы указанная им женщина была фигурой в мире денег. Дочерью конкурента, например.

Такие договорные браки до сих пор случаются, хотя ради прессы все делают вид, будто это по любви.

Но Хэтти?

Объясните мне, где тут логика.

Если старик хотел меня женить, он мог бы иметь приличие позволить мне самому выбрать жену.

Это какое-то извращенное наказание?

Единственное, что приходит в голову. Отложенный приговор за то, что случилось раньше, за то, как моя жизнь держалась на ниточке между костлявых пальцев деда.

Хэтти не имеет ко мне никакого отношения.

Никогда не имела, кроме того, что была подругой моей сестры. Не думаю, что она захочет это менять, когда вспомнит мой характер.

Мой взгляд резко возвращается к мисс Уилкс. Я выдыхаю.

— Очень хорошо, — четко произношу я. — Если исходить из того, что мой дед был в здравом уме, значит, должна быть причина. Логика в его безумии. Объяснение.

В выражении Уилкс мелькает тень замешательства. Через секунду она исчезает, но все равно это тревожит.

— Это не безумие, мистер Блэкторн, — говорит она.

— А как бы вы это назвали? Я, женатый на Хэтти Сейдж? Все ради наследства, которое по умолчанию должно принадлежать мне.

В обычной ситуации следующими в очереди на контроль над компанией были бы мои родители, но они бизнесом не занимаются.

К тому же отношения между ними и дедом были натянутыми сколько я себя помню. Они не проявляли ни малейшего интереса к Blackthorn Holdings, пока деньги из маминого траста продолжали течь.

Дед всегда пытался вовлечь меня в империю, но до недавнего времени я упирался.

Пусть они сидят в Нью-Йорке и возмущаются тем, как мало он им оставил, пока я здесь пытаюсь понять, что делать с наследством, которого никогда не просил, и с браком, которого не хочу, но который нужен, чтобы его получить.

— Брачные условия в завещаниях не так редки, как вы думаете, — говорит мисс Уилкс. — Ваш случай не первый в моей практике.

— И во всех случаях их оставляли в силе?

— В Мэне — да. Почти во всех.

— Почти?

— Мистер Блэкторн. — Она вздыхает. — В этом деле нет прецедента, который позволил бы отменить условие о браке. Мне нужно снова повторять?

Сейчас она так говорит, но я соберу армию юристов и разберу это чертово завещание по кускам.

Тогда посмотрим, запоет ли она иначе.

Я падаю в кресло перед ее столом, машинально провожу пальцами по кожаным подлокотникам.

— Вы ведь не можете не признать, что это бессмысленно. — Я понижаю голос. — Я не старик. Хэтти меня не знает.

Сколько лет прошло?

В последний раз, когда я ее видел, она едва на меня посмотрела.

Признаю, я заслужил.

В детстве я был с ней настоящим мелким ублюдком. Тем больше причин считать этот брак смертельно опасным.

— В чем причина? — настаиваю я. — Вы видели его перед смертью. Вы знали, как он мыслит, особенно в вопросах наследственного планирования.

Она пожимает плечами.

— Боюсь, все не так просто.

— Что?

— Когда он добавил это условие, я задавала вопросы. Я сделала все, чтобы понять почему, и была весьма обстоятельна. Однако он был непреклонен. Он не захотел объяснять. После того как подпись была поставлена, у меня не было оснований давить на него до конца.

Я ругаюсь себе под нос.

Дед и его чертовы тайны.

Он скрывал болезнь от всех до самого дня смерти.

Не хотел, чтобы мы переживали, или какая-нибудь подобная чушь.

Кто знает.

У его гордости никогда не было границ.

Только его начальник службы безопасности, Холден, знал о его состоянии до того, как он потерял сознание.

Я даже не был рядом, чтобы проводить его.

Все в офисе думали, что это желудочный грипп.

Если бы я только знал, я бы ни за что не позволил ему умереть в одиночестве.

И Марго с Клео тоже не позволили бы.

Он должен был знать, что я брошу все и приеду.

Да, мы были посреди серьезных переговоров с Томпсоном по новой недвижимости на побережье в Массачусетсе, и сделка могла сорваться, если бы я резко уехал.

Но к черту, оно того стоило бы, если бы я был рядом, когда он уходил, вместо того чтобы получить звонок от мамы с сообщением, что он мертв.

Рак.

Быстрый, безжалостный и тайный. На диагностику почти не осталось времени, а окно для лечения давно закрылось.

Он умер так же, как жил: всегда в движении.

И черт побери, я бы, наверное, сделал то же самое.

И все же я сказал бы кому-нибудь, чтобы люди могли морально подготовиться.

А не вот это.

Не эту хрень.

Мои руки сжимаются в кулаки, и я заставляю их разжаться. Он принял свои решения и ушел.

Я ничего не могу сделать.

Как и с этим проклятым наследством, обвешанным условиями.

— Я понимаю, что это трудно принять, — мягко говорит мисс Уилкс. — Понимаю, вся ситуация стала шоком.

— Мягко сказано, — бормочу я.

— Вы можете проконсультироваться с любым количеством юристов, хотя, боюсь, это не изменит результата.

Я отмахиваюсь от этой мысли.

Конечно, она думает, что не изменит, и, конечно, я все равно их найму. И, конечно, при моем везении они не найдут ни одной чертовой зацепки, которая хоть чего-то стоила бы.

— Есть и хорошая новость, — тихо говорит она.

Выдохнув, я поворачиваюсь к ней.

— Да? Какая?

— В завещании указано, что брак должен продлиться всего шесть месяцев.

А?

Всего шесть месяцев?

И это хорошая новость?

Просто, мать его, прекрасно.

Шесть месяцев поддерживать нежеланный абсурдный брак с девушкой, которую я мучил, и это еще не считая всего остального, что с ним связано, вроде большой показной свадьбы.

По крайней мере, есть выход, полагаю.

Если наследство перейдет ко мне, я стану чрезвычайно богатым человеком, да еще и публичной фигурой.

Нельзя просто взять и наспех устроить свадьбу с полной незнакомкой, если ты Блэкторн.

Хотя, черт, может, именно так и надо поступить.

Мы можем улететь в Вегас и найти самую безвкусную неоновую часовню, с двойником Элвиса и всем прочим.

Если дед хотел зрелища, я ему его устрою.

К черту публичный образ.

— И я не получу наследство, пока не свяжу себя узами брака? — спрашиваю я.

— Тут тоже все немного благоприятнее. Как только вы официально согласитесь жениться на мисс Сейдж и объявите об этом публично, вы сможете занять место главы Blackthorn Holdings. Когда браку исполнится шесть месяцев со дня свадьбы, имущество перейдет к вам. После этого вы будете свободны действовать по своему усмотрению.

Я стискиваю зубы.

— А если я решу не жениться на ней?

— Тогда Blackthorn Holdings не сможет перейти к вам. Условия в этом отношении совершенно ясны.

Да, я знал ответ, но он все равно выводит меня из себя.

Эта компания станет моей, только если я сыграю по его правилам. Дурацкая чертова игра, придуманная по причине, которой, похоже, никто не знает и которая никого, кроме меня, не волнует.

— Хэтти уже знает? — спрашиваю я.

— Да. Я ввела ее в курс дела сегодня утром по совету вашей сестры. Она практически настояла, когда вчера увидела завещание.

— И?

— И что?

На мгновение я пытаюсь представить маленькую Хэтти такой, какой ее помню: вьющиеся светлые волосы, которые никогда не держались в пучке, и робкие зеленые глаза. Круглые очки, бледная кожа, детская пухлость, от которой она, казалось, никак не могла избавиться даже в подростковые годы.

Эта девчонка всегда смотрела на меня так, будто была до смерти напугана.

Тогда мне это нравилось.

— Как она это восприняла?

Уилкс отвечает не сразу.

— Я бы сказала, она была немного потрясена.

Я громко фыркаю.

Если Хэтти чувствует хоть что-то похожее на то, что чувствую я, она не просто потрясена.

Но в этом-то и дело: я ничего не знаю о нынешней Хэтти.

Не знаю, ненавидит ли она меня до сих пор.

Вообще не знаю, о чем она думает.

— Неудивительно, — говорю я. — Не каждый день тебя заталкивают в брак, о котором ты не просила. Какая девушка о таком мечтает? Но она согласится, если... если по какой-то невероятной причине выхода из этого нет?

Мисс Уилкс снова неодобрительно сжимает губы. Впечатляет, сколько раздражения она умеет передавать такими крошечными движениями.

— Мисс Сейдж понадобился холодный компресс, чтобы прийти в себя, — говорит она. — Полагаю, ваша сестра сразу отвезла ее домой.

— Она упала в обморок? — Я хмурюсь.

— Шок оказался довольно сильным.

Вот черт.

В животе все переворачивается, но я отталкиваю это чувство.

— Мне нужно ее увидеть, — рычу я.

Уилкс встает.

— Если позволите, мистер Блэкторн, я советую вам взять несколько дней на размышления. При желании проконсультируйтесь со сторонними юристами по этому вопросу. Но, пожалуйста, отнеситесь к нему серьезно.

— А на что, по-вашему, это похоже? — огрызаюсь я. — Это все мое будущее. Мне не нравится намек, будто я не проявлю должной осмотрительности.

— Я лишь хочу сказать, что это необычное и стрессовое положение для всех участников. — Мисс Уилкс поднимается на ноги. — Надеюсь, после того как вы дадите мисс Сейдж достаточно времени все осмыслить, вы подойдете к ней с сочувствием. Ради нее и ради себя.

Сочувствие?

Я едва не смеюсь ей в лицо.

Конечно, Джеки Уилкс волнуется о Хэтти, потому что у той, очевидно, нервы как у колибри или вроде того. Но это меня просят жениться на вечной тени моей сестры.

Хэтти чертова Сейдж.

Как она вообще выглядит теперь?

Она все еще книжная зануда, которая не наденет ничего откровеннее цельного бабушкиного купальника?

Или она стала чем-то большим, чем осколок кошмара, который я поклялся забыть?

О, я проявлю сочувствие, конечно.

Но сначала мне нужно увидеть ее лицом к лицу.

ВСЕ РЫЧАГИ ДАВЛЕНИЯ (ХЭТТИ)

Что. Происходит?

Только эти слова и плавают у меня в голове, пока я оседаю на диван. Марго сидит передо мной на корточках и машет одной из моих старых книг у меня перед носом.

Запах старой книги.

Господи Иисусе.

Лучше нашатыря, если нужно вытряхнуть шок из головы.

Если бы я родилась в одном из тех регентских романов, которые притворяюсь, будто не люблю, я точно была бы одной из тихонь, подпирающих стену с книжкой в руках.

Хотя, может, правда не так уж далека от этого. В те времена договорные браки тоже случались, верно?

Когда кто-то старше, богаче и влиятельнее просто решал все твое будущее, а бедной героине ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Но у меня есть выбор.

Мне нужно это помнить.

Резко вдохнув, я пытаюсь подумать о чем-то более связном, чем о боже, о боже, о боже.

Непросто.

Выйти за Итана?

Предложение выйти замуж за кого угодно по чьей-то прихоти уже само по себе было бы ужасом, но когда речь об Итане чертовом Блэкторне?

— Дыши, — мягко напоминает Марго.

Вообще-то отличный совет.

Я беру одну из книг — старое кожаное издание «Гордости и предубеждения», как уместно — и снова вдыхаю.

По крайней мере, легкие работают.

Теперь осталось хлыстом загнать разум обратно в строй.

Моя лучшая подруга смотрит на меня сверху вниз тревожными голубыми глазами. Касается моей руки.

— Тебе поможет, если ты что-нибудь выпьешь? Воды? Чая? Горячего шоколада?

Я с трудом выпрямляюсь, садясь.

— Это моя квартира, Марго, — напоминаю я. — Я сама могу взять себе напиток.

Ни за что не позволю ей заботиться обо мне, когда это ее дедушка умер. Это я должна ее утешать.

Уф.

Марго закатывает глаза.

— Да, но я бывала здесь достаточно часто. Я знаю, где что лежит.

— Все нормально, я могу... — Перед глазами все расплывается.

Я сгибаюсь пополам.

— Хэтти, сядь! — Она хватает меня за руки и почти силой возвращает на диван. — Ты только что пережила сумасшедший шок.

— Я в порядке, не переживай.

— Хэтти. — Она складывает руки на груди. — Секунду назад ты выглядела безжизненной. Белее бумаги.

— Ну, может, стакан воды. Потом я буду в норме.

Она указывает на меня пальцем и поднимается на ноги.

— Сиди здесь, иначе я на тебя наору. Сейчас вернусь.

Пока она гремит чем-то на кухне, я открываю книгу на коленях и смотрю на первые строки.

Элизабет Беннет не позволила бы заставить себя выйти замуж против воли. В конце концов, был же мистер Коллинз, и ее мать была совершенно уверена, что Элизабет должна за него выйти. Но нет.

К сожалению, я не Элизабет Беннет.

Что, черт возьми, мне делать?

Отказаться. Это было бы логично.

В наше время люди не женятся на незнакомцах из-за странных юридических договоров и денег. По крайней мере, не открыто.

Мы не живем в романе, и меня не должны тащить к алтарю с мужчиной, которого я не люблю.

С другой стороны, если я откажусь, Итан не получит свое наследство.

Какой бы он ни был, это ужасное последствие.

О чем думал Леонидас?

Марго возвращается со стаканом воды, который я выпиваю за несколько секунд. Руки все еще так сильно дрожат, что часть воды проливается мне на подбородок.

Боже, я развалина.

— Мы можем это обсудить, знаешь, — говорит Марго, садясь рядом. — Я знаю, он мой брат. Но он еще и колоссальная заноза в заднице. Я бы тоже не прыгала от радости, если бы мне пришлось за него выйти.

— Ну да. Возможно, это как-то связано с тем, что он твой брат.

— Да, но если бы он им не был, я все равно не захотела бы за него замуж. Он слишком...

— Ужасен, — подсказываю я, пытаясь представить его в голове.

Я не могу вообразить его лицо без хмурого взгляда или той самодовольной ухмылки, которую он всегда носил. Обычно прямо перед тем, как начинал надо мной издеваться в детстве.

Этот человек вообще научился каким-нибудь другим человеческим выражениям?

— Честно, — говорит Марго. — Как ты относишься к этому в целом, если не считать Итана?

— Эм. Будто меня сбил грузовик, а потом для верности еще пару раз переехал задним ходом.

Она серьезно кивает.

— Справедливо. В детстве я иногда называла его самосвалом, и он ужасно бесился.

— Что мне делать, Марго? — Я прячу лицо в ладонях.

Худшее — самое ужасное — в том, что в каком-то странном абстрактном смысле мне не ненавистна идея быть его женой.

Кто не захотел бы выйти замуж за миллиардера?

Кажется, про это даже целые реалити-шоу снимают.

Пусть даже это всего лишь шанс немного пожить богатой жизнью.

Внимание — не совсем мое, но это была бы возможность стать чем-то большим, чем моя обычная тихая книжная версия себя.

Редкая возможность прожить приключение, а не просто читать о нем.

К сожалению, именно в этот момент я снова представляю, за кого мне придется выйти, чтобы эта фантазия сбылась.

Итан в темном костюме, будто явился забрать мою душу, сокрушительно красивый и, как всегда, хмурый.

Хмурый на меня.

Осуждающий и невероятно злой из-за того, что связывает себя узами брака с женщиной, которую никогда по-настоящему не захочет, пока смерть не разлучит нас.

Жуть!

Я моргаю, прогоняя этот образ из головы.

— Ты хочешь, чтобы я за него вышла, — шепчу я, зная, что это не вопрос.

Очевидно, она в команде «адский брак», иначе никогда бы не привела юриста.

Марго морщится, но прежде чем успевает возразить, домофон жужжит, и из динамика доносится голос моей мамы.

— Милая, это я. Я как раз подъезжаю к твоему дому и кое-что тебе привезла! — поет она.

Господи, вот это время выбрала.

Я снова опускаю лицо в ладони.

— Ох, нет. Плохо. Хочешь, я ее отправлю? — спрашивает Марго, золото мое. — Скажу, что тебе нехорошо.

Я отмахиваюсь.

— Не сработает. Если скажешь, что мне нехорошо, она настоит, что должна ворваться и посмотреть на меня.

— Даже если простуда? — Марго моргает.

— Особенно если простуда. Попробуй удержать ее снаружи, и она дверь снесет. — Хотя, может, если упомянуть легкую рвоту фонтаном, мама задумается.

С другой стороны, она, вероятно, просто найдет светлую сторону: наконец-то я сброшу пару фунтов и «перезагружу» организм голоданием.

Я поднимаюсь, пошатываясь, когда домофон жужжит снова, а потом вибрирует телефон. Чего у мамы точно нет, так это терпения.

— Привет, мам, — говорю я, пытаясь добавить в голос легкости и с треском проваливаясьи. Я чувствую себя полностью выжатой. — Я тут просто с Марго.

— О, Марго! Передай ей, что я очень хочу ее увидеть. — Мама звучит восторженно.

Я знала, что так и будет.

Наверное, потому что Марго — все, чем не являюсь я: стройная, красивая и отчасти успешная.

— Мам, ты в двух минутах. Сама ей скажешь. — Я со вздохом открываю ей дверь и поправляю футболку так, чтобы она как можно лучше скрывала мой небольшой живот.

Теперь я жалею о чуррос. Лишние пустые калории, как сказала бы моя помешанная на здоровье мама.

Живот неприятно сжимается.

— Не упоминай Итана или... или вообще ничего! — шиплю я Марго.

— Никаких странных принудительных браков. Поняла. — Она делает жест, будто застегивает молнию на губах.

Я тру глаза, и в них будто скребет песок. Хочется забраться под одеяло с новой книгой и забыть, что мир существует.

— Хэтти, держись. — Марго щелкает пальцами у меня перед лицом.

Мама выбирает именно этот момент, чтобы постучать. Пока Марго танцующей походкой идет открывать, я делаю несколько глубоких вдохов, мысленно укрепляя себя перед визитом.

Не то чтобы я не любила маму.

Люблю.

Сколько себя помню, мы были вдвоем против всего мира, и я знаю, что она тоже меня любит. Просто у нас очень разные определения успеха.

И иногда я задаюсь вопросом, не предпочла бы она иметь Марго в дочерях вместо меня.

— Хэтти! — восторженно восклицает мама, входя в квартиру в красных дизайнерских туфлях. Марго помогла мне выбрать их для нее два года назад на день рождения, и, надо отдать ей должное, мама с тех пор их носит.

К сожалению, каблуки смертоносные. Я каждый раз боюсь за свои старые деревянные полы, когда она приходит.

Идея «моя квартира, мои правила» к ней не слишком применима.

— Привет, мам, — говорю я.

— Привет, Джулия. Как ты? — Марго машет рукой.

Лицо мамы светлеет в ту же секунду, как она ее видит.

— Марго, милая, ты потрясающе выглядишь. Ты занималась спортом?

— Ничего особенного. Обычная пробежка тут и там, — скромно отвечает Марго, что на самом деле означает двухмильный забег по Нью-Йорку или несколько кругов в бассейне самого роскошного спортклуба, который только могут купить большие деньги.

— А волосы! — Мама бросает на меня многозначительный взгляд. Гладкие золотистые кудри Марго всегда были источником личной маминой боли, потому что они не мои.

Внутри я съеживаюсь.

Я несколько раз пыталась объяснить генетику, но смысла нет.

— Это заслуга моего стилиста. На прошлой неделе ходила в салон, — объясняет Марго.

— Что ж, она работает великолепно. — Мама наконец отрывает взгляд от Марго и хмурится, оглядывая мою квартиру.

Я первая признаю, что сейчас она не в лучшем виде: коврик сбился на полу, а часть белья все еще висит на сушилках.

О, и книги повсюду.

Моя стандартная среда обитания, но Марго превзошла саму себя: раскопала все мои новинки и с любопытством сложила их на кофейный столик.

Обычно перед приходом мамы я прибираюсь, чтобы избежать ее неодобрительного выражения, будто она лимон надкусила. Но сегодня у меня не было шанса, и я уже знаю, когда приближается старая добрая лекция.

— Право, Хэтти, это место с каждым разом кажется все меньше, — говорит она, цокая каблуками на кухню. — Ты думала поискать что-нибудь побольше?

Я улыбаюсь, на самом деле не улыбаясь.

Марго бросает на меня сочувственный взгляд, пока я заставляю себя встать и последовать за мамой, хотя уже знаю, что она принесла.

— Это просто книги, мам. Уверена, еще несколько сотен поместится, прежде чем нам придется волноваться об удвоении моей аренды.

Она качает головой.

— Может, тебе пора оставить этот глупый маленький книжный магазин? Они тебе тоже книгами платят? — Она фыркает. — Это уже чересчур, дорогая. Прочитала книгу — отдай или продай обратно. Тебе не нужно держать их здесь и захламлять пространство.

Вот оно.

Она не понимает.

Она не понимает меня.

Она даже не знает, что я читаю еще больше книг в телефоне, на Kindle, в библиотеке. Но бывают моменты, когда ничто не сравнится с настоящей бумагой, которую можно держать в руках.

Особенно мои любимые книги, специальные издания, те, которые я буду обожать всегда. Пока у меня бьется пульс, я никогда не пожалею о «хламе» от моей единственной настоящей любви.

— Мне нравятся книги, — слабо говорю я.

— Да, мы знаем. Но это не значит, что они должны быть у тебя повсюду. У меня самой всего несколько. — Она говорит это так, будто этим стоит гордиться.

Честно говоря, я не думаю, что когда-либо видела, чтобы она читала что-то длиннее журнала.

Я почти закатываю глаза, представляя тяжелые альбомы по искусству, которые она, возможно, пролистала дважды, прежде чем превратить их в чистый декор.

Сдерживая вздох, я усаживаюсь на кухонную столешницу, пока она вытаскивает из сумки несколько мерзких зеленых смузи в огромных стеклянных банках.

Домашних, конечно.

Только лучшее для ее маленькой девочки и ее «проблем с весом».

— Сок из кейла, — говорит она так, будто Рождество наступило раньше срока.

Если так, то я только что нашла уголь на дне своего чулка для подарков.

— Прелесть, — бормочу я.

— Ты могла бы быть благодарной, Хэтти. Я сделала его сегодня утром, чтобы у тебя был здоровый обед вместо этих сэндвичей, которые ты ешь.

Я, между прочим, люблю свои сэндвичи, и обычно беру к ним яблоко или банан. Иногда, когда чувствую себя особенно пухлой, оставляю половину и пропускаю фрукт.

От этой пародии на сок я просто стану злой от голода и буду чувствовать себя отвратительно.

— Этого тебе хватит на пару дней, — говорит она, ставя банки в мой холодильник так, словно они там и живут. Потом прищуривается. — Сидеть вот так наверху вредно для осанки.

Я выпрямляю спину, пока где-то что-то не хрустит.

— Мам...

— Тебя убьет, если ты приложишь усилие? Посмотри на Марго.

Марго, свернувшаяся на диване, как царственная кошка, гримасничает.

Прости, беззвучно произносит она.

— Что не так с моей одеждой? У меня выходной.

Мама тяжело вздыхает.

— Ничего, дорогая. Просто, может, тебе стоит выбирать вещи, которые тебе чуть больше подходят.

Вещи, которые не делают меня толстой, вот что она имеет в виду.

У меня отвисает челюсть, но прежде чем я успеваю наброситься на нее и сказать, что у нее нет права нападать на мой гардероб или мое тело, домофон снова жужжит.

Серьезно, что теперь?

— Можно войти? Это Итан, — рычит из динамика грубый мужской голос.

Вот черт!

Лицо мамы мгновенно светлеет. Я молюсь, чтобы она его не вспомнила, но одного присутствия Марго достаточно для подсказки.

К тому же мама поклоняется власти, красоте и богатству, а у Итана есть вся злая троица.

Повезло мне.

Я бросаюсь к домофону, но мама добирается до стены первой и впускает его.

Марго смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я умею это читать: ох, черт.

Ага.

Ох, черт.

И он вот-вот войдет прямо в мою дверь.

Мама несется обратно на кухню, и, кажется, хватает из холодильника одно из этих кейловых чудовищ.

Я не уверена, потому что бегу к белью, где на виду лежит пара моих трусиков. Мне едва удается закинуть это в спальню, прежде чем Люцифер переступает порог.

Высокий. Темные волосы с медным отливом. Полуночно-синие глаза.

Такие глаза не забывают.

Скулы, наверное, видимые из космоса, и челюсть такая острая, что ею можно выгравировать ругательства на титане.

В нем жесткое все: грудь, похожая на гранитную стену, плечи шириной в милю и лицо, застывшее, как у разгневанного бога.

Его взгляд останавливается на мне — темный и такой напряженный, что дыхание застревает.

Дыши, Хэтти.

Может, не будем делать хуже?

В свое оправдание скажу: на нем полный костюм, сидящий так, будто его нарисовали прямо на теле, ворот расстегнут ровно настолько, чтобы показать полоску загорелой кожи. Здоровый загар, редкий здесь, в Мэне, такой бывает только у тех, кто регулярно летает в теплые солнечные места.

Этот мужчина преступно красив. И настолько не из моей лиги, что это похоже на космическую шутку.

О, и он хмурится. Как всегда.

— Полагаю, ты ничего не знала об этой безумной договоренности, — говорит он, прежде чем я успеваю произнести хоть слово. — Это чертовски нелепо, и если ты хоть как-то участвовала в этой схеме...

Мои руки сжимаются в кулаки.

Глаза превращаются в лазеры.

У меня возникает жгучее желание запустить самой тяжелой книгой, какая у меня есть, в его глупо привлекательное надменное лицо. Как бы хорошо он ни был одет, он все равно огнедышащий мудак.

— Конечно, я не знала! Ты серьезно? — жестко говорю я. — Я ничего об этом не знала, а если бы знала, умоляла бы Леонидаса этого не делать.

Потому что это безумие.

— Мне нужно было убедиться. — Его брови сходятся, но он коротко кивает.

— И еще мне не нравится намек, будто я каким-то образом сговорилась с твоим дедом, чтобы свалить это на тебя. Ты вообще за кого меня принимаешь?

— Она буквально упала в обморок, идиот, — шипит Марго со своего места на диване. — Так не бывает, когда человек строит против тебя заговор.

— Ты все еще здесь? — Он хмурится на нее и фыркает.

— Да. Я поддерживаю подругу, как нормальный человек. — Марго машет рукой в мою сторону. — А чего ты от меня ждешь? Чтобы я утопилась в коктейлях? Если ты так хочешь горевать, Итан, пожалуйста, но меня не впутывай. Мы оба знаем, это отличный способ заставить призрак дедули вернуться и надрать тебе задницу.

— А как насчет поддержать брата? — рокочет он, как грозовая туча. — Ты знаешь, я больше так не пью.

В его глазах кипит злость, смешанная с крошечной искрой боли, почти понятной.

Марго закатывает глаза.

— Похоже, ты прекрасно справляешься. Разве ты не нанимаешь армию юристов по наследственным делам, чтобы оспорить завещание?

— Не завещание, — говорит он, складывая руки на груди. — Только условие о браке.

— Логично, — говорю я, слегка теряя рассудок. — Не хотелось бы упустить большое наследство, верно?

Он обрушивает на меня всю силу своего взгляда.

Я почти уверена, что кончики моих волос от жара скручиваются и скукоживаются. По коже пробегает покалывание.

— Чертовски верно. — Каждый слог способен резать стекло. — В случае, если у меня ничего не выйдет, я готов щедро заплатить тебе за до смешного простую работу. Пройти к алтарю, подписать несколько бумаг, держаться на расстоянии и подождать полгода до развода.

Он кивает так, будто это совершенно разумное предложение.

Ничего себе.

У меня отвисает челюсть. Мне снова дурно.

Он сказал это так прямо.

Будто у меня нет выбора.

Будто я та самая робкая девочка-мышь, которая согласится на немного денег в обмен на фиктивный брак и пойдет себе дальше, как ни в чем не бывало.

Типичный Итан.

Он ни капли не изменился.

Я моргаю, глядя на него, а он смотрит в ответ и моргает гораздо медленнее. Боже, даже моргает он надменно, и от этого мне хочется запустить ему в голову книгой поменьше.

— Ну? — говорит он, когда я не отвечаю. — Ты слышала слово «щедро»?

— О боже, Итан. — Марго накрывает лицо диванной подушкой. — Ты придурок. Пожалуйста, скажи, что это не твое окончательное предложение.

— Послушай, — говорю я, поднимая руку. — Я согласилась на это не больше, чем ты.

Он делает нетерпеливый жест.

— Неважно. Я ищу решение.

— Больше похоже на подкуп. — Моя злость растет с каждой секундой. — Ты пытаешься меня купить, причем не особенно мило. Ты слышал о лести? Пару часов назад это свалилось на меня точно так же, как на тебя, а теперь ты врываешься сюда и требуешь...

— Ты меня впустила. — Он пожимает плечами.

Технически меня опередила мама, но не в этом дело.

— Ты был груб.

— Скажи ему, Хэтти! — кричит Марго с дивана, опуская подушку с лица.

— Не помогаешь, — рычит Итан.

— Если хочешь, чтобы я подыграла твоему великому плану, тебе придется справиться лучше, чем...

Оглушительный визг за нашими спинами обрывает меня на середине фразы.

Мама наконец вышла из кухни и мчится к нему с протянутыми руками. Все мысли о том, чтобы поставить Итана на место, испаряются.

— Итан Блэкторн! Это правда ты? — Мама практически бросается ему на шею, осыпая поцелуями его щеки. Она определенно не была так счастлива видеть меня и Марго вместе взятых. — Целая вечность прошла!

Он моргает, наконец-то потрясенный до молчания.

Не думаю, что он вообще знал, что она здесь.

Отлично.

Сегодня она может стать моим тайным оружием. Он явно больше не думает о том, как подкупить меня для схемы с фиктивным браком, пока занят попытками выбраться из маминых когтей.

— Миссис Сейдж, — произносит он после мучительной секунды, за которую мне хочется провалиться сквозь пол. Слышала, в центре Земли в это время года приятно и тепло.

— О нет. Зови меня Джулия. — Она игриво хлопает его по руке. Какой стыд. Я уверена, она не пытается с ним флиртовать, учитывая разницу в возрасте, но это слишком близко к опасной черте. — Мы целую вечность не видели тебя в наших краях, Итан.

— Я много переезжаю. Провел какое-то время в Калифорнии, — говорит он ей прямо перед тем, как она заводится снова.

— Боже мой, ты тренировался? Выглядишь таким красавцем. Определенно унаследовал внешность отца!

Вздох.

Самовозгорание существует?

Или мне просто стоит помолиться, чтобы неизбежная смерть солнца поторопилась и выжгла все на планете дотла.

— Спасибо, Джулия, — отрезает он.

— Так что привело тебя обратно в Мэн? Ты снова остановился в Портленде?

— Мам! — шиплю я.

— О, точно! — Ее кошачьи зеленые глаза расширяются, когда она наконец догоняет атмосферу в комнате. — Твой дедушка. Мне было так жаль услышать. Как я могла забыть? Наверное, ты здесь из-за похорон? Попрощаться?

— Достаточно близко, — бормочет Итан, и его взгляд снова режет меня.

Я почти уверена, что моя голова сейчас похожа на помидор.

В какой-то момент он поймет, какую гигантскую ошибку совершил, предложив мне выход из всего этого.

Мама кладет руку Итану на предплечье, видимо, пытаясь утешить, но сжимает его так, будто это кусок говядины.

— Ты такой теплый, — говорит она, и это один из самых натянутых предлогов, какие я когда-либо слышала. — Пойдем со мной. У меня есть как раз то, что тебя охладит.

— Нет, все в порядке, я... — Его протесты бесполезны.

Он может быть наследником империи недвижимости стоимостью в миллиарды, но ему не тягаться с Джулией Сейдж, когда та решает о ком-то позаботиться.

Пожалуй, утешает знать, что не только меня она сметает на своем пути.

Марго наблюдает, как ее старший брат волочит ноги на кухню. Мы идем за ним к дверному проему как раз вовремя, чтобы увидеть, как мама наливает ему высокий стакан чудесной зеленой жижи.

Его нос морщится, когда запах заполняет комнату.

Это почти как свежескошенный газон, встретившийся с мокрой псиной. Резко, болотисто до ужаса, аромат, который мог бы полюбить только Шрек.

— Вот. До дна! — Мама гордо сияет.

Итан берет стакан и смотрит на него так, будто держит радиоактивное ядро. Я вижу по его глазам, как мозг мечется, пытаясь найти выход из зеленой погибели.

Но спасения нет, поэтому он задерживает дыхание и делает крошечный глоток, едва скрывая отвращение.

Я прижимаю руку ко рту, сдерживая взрывное хихиканье.

Да, эта мерзость на вкус так же хороша, как пахнет. Возможно, хуже.

— Надо его спасти, — шепчу я Марго.

— Нет уж. Поверь, ему не помешает немного лишних овощей. Плюс капля смирения за то, как он ворвался сюда и сорвал на тебе свое невезение. — Она наблюдает за происходящим с живым интересом и слегка злорадной улыбкой.

Моя злость действительно испарилась.

Да, он был груб — а когда нет? — но шок у него тоже немаленький, и, честно говоря, я бы тоже не хотела вступать в фиктивный брак со мной.

— Мам, — зову я, входя на кухню и косясь на оставшийся кейловый сок, словно это жидкий цианид. — Итан вообще-то зашел к Марго. Им нужно обсудить много семейных дел, и сейчас не лучшее время для дегустации смузи.

— Нет, выглядит восхитительно, миссис Джей! — Марго закидывает руку мне на плечи. — Давай, Итан. Допивай. У нас весь вечер, чтобы поговорить о дедуле.

Его глаза могли бы сжечь ее дотла, но он делает еще один глоток, и лицо у него перекашивается.

Потом глоток побольше.

Кажется, он решил, что лучше осушить стакан как можно быстрее, чтобы пытка закончилась.

Наблюдать завораживает. Я начинаю понимать, почему ученым так нравится изучать обезьян как социальных существ.

Что этот большой измученный примат сделает дальше?

Будет ли у него впервые в жизни человеческая реакция?

— Ну, что скажешь? — Мама с надеждой смотрит на Итана.

— Продолжай, братец, — говорит Марго, прежде чем он успевает ответить. — У тебя еще осталось в стакане.

Но тут рациональная часть меня наконец догоняет ту, что с восторгом наблюдает за приматом, и я хватаю маму за руку.

— Ладно, хватит. Пора идти.

— Но почему? — Она выглядит искренне растерянной.

— Чтобы Итан и Марго могли поговорить. Не будь грубой, мам.

— Ох, милая, если бы они хотели поговорить, они могли бы пойти куда угодно, — говорит мама. Ее глаза сужаются. — Что они делают у тебя?

Я начинаю тащить ее к двери.

За спиной, кажется, слышу, как Итана выворачивает.

— Марго нужна я! — лгу я. Сейчас все наоборот, это мне нужна она.

— Но...

— Пока, мам! — Я выталкиваю ее, захлопываю дверь перед ее лицом и защелкиваю замок, прежде чем для верности распластаться по двери.

Что, черт возьми, сейчас произошло?

Если Марго скажет, что ударила меня бейсбольной битой по голове и все последующее мне привиделось, я поверю.

Потому что я не могу поверить, что все это происходит.

И в моей квартире?

Это должен быть ужасный сон.

К сожалению, когда я открываю глаза, ничего подобного. Марго и Итан оба стоят на моей кухне.

Марго хохочет до слез, а Итан пытается хмуриться сквозь самое огромное выражение отвращения, какое я когда-либо видела.

Я не могу пройти через всю эту историю с браком.

Ни за что.

Если бы он пришел и умолял, если бы хотя бы сделал вид, что не думает, будто может меня купить, тогда, может быть, но теперь?

Боже.

ВСЕ ВОСПОМИНАНИЯ (ИТАН)

Когда Хэтти валится на пол, я бросаюсь вперед.

Я ловлю ее за долю секунды до того, как она рухнула бы на одну из стопок книг, сложенных у двери.

Что, черт возьми, не так с этой девушкой?

В моих руках она мертвым грузом, отключилась полностью, глаза полуприкрыты, лицо пустое.

— Только не опять. Посмотри, что ты натворил, — раздраженно шипит Марго.

Я поворачиваюсь к сестре.

— Как часто это происходит? У нее какое-то заболевание?

— Низкое давление, кажется. Иногда сильный шок вызывает у нее дурноту, а сегодня шоков уже было несколько. Давай перенесем ее на диван.

Не дожидаясь помощи Марго, я несу ее к дивану, пытаясь не замечать, как она ощущается в моих руках.

Когда она успела стать такой мягкой?

Ну конечно, маленькая Хэтти Сейдж выросла в огромную книжную зануду и горячую катастрофу.

Именно горячую.

Да, она округлилась во всех нужных местах, но я не могу понять, что в ней такое, ведь она совсем не мой обычный тип.

Ее привлекательность тонкая.

Черт, я даже не заметил, когда ворвался сюда как сорвавшийся с рельсов поезд. Не заметил и тогда, когда ее ядовитая мамаша вцепилась в меня и изо всех сил пыталась убить болотным соком.

Что это вообще за дрянь была?

На вкус будто я пил фраппе из садовых отходов.

Я сажусь на диван, устраивая Хэтти так, чтобы ноги были приподняты, а голова склонилась мне на плечо. Ее волосы, длинные, светлые, с естественными волнистыми кудрями, за которые Марго убила бы, рассыпаются по моей руке и животу.

Рот у нее чуть приоткрыт.

Не помню, чтобы раньше ее губы были такими полными, такими манящими. Мокрая мечта любого мужчины.

Господи, а если у нее уже есть парень?

Дед вообще продумал такое осложнение?

— И что теперь? Что мне делать? — требую я. Марго не выглядит ни капли обеспокоенной.

— Для начала держи ее, пока она снова не очнется. — Марго идет на кухню за стаканом воды. — И не ори на нее, придурок, — бросает она через плечо.

— Пошла ты, — бормочу я, поправляя голову Хэтти, чтобы она не свернула себе шею.

От движения ее ресницы дрожат, глаза медленно распахиваются.

Столько зеленого.

Глубокого, насыщенного зеленого с коричневыми искрами вокруг радужки.

Дыхание у нее сбивается, когда она смотрит вверх и пытается заговорить.

— И-Итан? — хрипит она.

Я практически спихиваю ее с колен.

Господи, что со мной не так?

— Ты упала в обморок, — прямо говорю я.

— Тебе пора перестать так делать, Хэтгерл, — говорит Марго, подходя с водой и чем-то похожим на батончик гранолы. — Вот, съешь.

Хэтти бросает на меня нервный взгляд, потом пьет и принимает перекус. Стакан стукает о ее зубы.

Я пользуюсь моментом, чтобы осмотреть ее квартиру-коробку.

Маленькая и захламленная. Гостиная больше похожа на подсобку библиотеки, чем на настоящую квартиру. В крошечном пространстве втиснуты три больших книжных шкафа, и еще больше книг навалено повсюду.

Буквально повсюду.

По крайней мере, они выглядят организованными, полагаю.

Аккуратно выстроенные стопки, часть сложена в картонные коробки, несколько книг небрежно брошены на кофейный столик. Такое ощущение, будто сюда ворвалась армия белок, только рылись они не в поисках орехов, а в поисках книг.

— Этот бардак устроила я, если ты вдруг гадаешь, — говорит Марго, заметив, куда я смотрю. — Я хотела найти все ее классические романы.

— Они стоят по алфавиту. И по жанрам, — бормочет Хэтти, срывая обертку с овсяного батончика и откусывая.

— Да, но я не знаю твоей системы. — Марго закатывает глаза.

Моя младшая сестра понятия не имеет, насколько она невыносима.

Обо мне, конечно, говорят то же самое, но разница в том, что я в курсе.

Мне просто плевать.

Я откидываюсь назад, вдавливаясь в подушки.

Злость, которая держала меня утром в кабинете Уилкс, выгорела, и теперь пора подойти к этому логически.

Требования и угрозы не работают.

Когда я надавил, Хэтти толкнула в ответ, обвинив меня в том, что я мудак.

Это ново.

Прежняя Хэтти пискнула бы и убежала.

Я даже не могу на нее злиться, потому что вел себя как бешеный козел.

И все же она, очевидно, настолько хрупкая, что чек с большой суммой заставляет ее, мать его, отключиться.

Так что просто размахивать деньгами у нее перед лицом тоже нельзя.

Не подсластив пилюлю.

Чертовски раздражает вся эта ситуация.

Она вообще сможет пережить свадебную церемонию в сознании?

Не то чтобы в завещании сказано, что должна.

Я еще раз оглядываю квартиру. Она явно не шикует, так что, может, дело действительно было просто в шоке от внезапной крупной суммы.

Возможно, ей нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что кто-то хорошо заплатит ей за работу.

Да, даже в собственных мыслях я мудак.

Если ей нужно время, я могу его дать, но всему есть предел.

У меня график, и мне чертовски скоро нужен ответ.

Мне нужно решиться жениться на ней, иначе придется искать другой способ закрепить за собой наследство.

А с моим везением и мрачной оценкой Уилкс это будет непросто.

Чертовски великолепно.

— Можешь пока убрать эту штуку? — Марго берет чек и передает его мне, прежде чем сесть с другой стороны от Хэтти.

— Послушай, — шепчет она Хэтти, когда та моргает, приходя в себя, — ты не обязана через это проходить. Не позволяй ему давить.

— Да, обязана, — вмешиваюсь я.

Моя сестра думает, я тут развлекаюсь, пытаясь купить жену ради забавы?

У меня есть тысяча дел получше.

Хэтти бросает на меня нервный взгляд.

Я стараюсь не выглядеть злым.

— Это слишком многое надо переварить, — мягко говорит Марго, похлопывая Хэтти по лбу.

Ладно, тут я ей уступлю.

— Это определенно многое, — соглашаюсь я. — Я понимаю, сюрприз оказался неприятным.

Хэтти грызет батончик гранолы, поджав под себя ноги. Я сознательно не смотрю на них слишком долго, хотя на ней короткие белые шорты.

Я не животное. Самоконтроль не был проблемой с тех пор, как я был моложе и глупее.

Хэтти не должна представлять никакого испытания, каким бы неожиданно соблазнительным ни стало ее тело с возрастом.

— Нам нужно подумать об этом рационально, — говорю я.

Марго мрачно смотрит на меня, потом снова на Хэтти.

— Не слушай. Ты не обязана делать ничего, чего не хочешь. Это семейная просьба. Думаю, дедуля имел это в виду как комплимент: он был о тебе очень высокого мнения, знаешь? Ты была практически его второй приемной внучкой после меня и Клео.

Комплимент.

Вот уж извращенный способ на это посмотреть.

— Не то чтобы я знала, о чем он думал. — Марго пожимает плечами и смотрит на меня.

Спорить не с чем.

— Вопросов много. Я не могу понять, почему он этого хотел. — Я пытаюсь звучать разумно и не по-козлиному.

— Почему в итоге неважно. Это твой выбор, Хэтти, — говорит она.

Я хмурюсь на нее.

— Перестань говорить ей, что делать, Марго.

— Ребята, хватит. — Хэтти сминает обертку от батончика в кулаке и смотрит то на меня, то на нее. — Я ценю твою заботу, Джиджи, все нормально. Я справлюсь.

Я смотрю на нее, удивленный внезапной переменой.

И уж точно не собираюсь упускать возможность.

— Прекрасный выбор, — говорю я. — Я могу перевести средства немедленно. Если не хочешь чек, сделаю банковский перевод. Как тебе удобнее.

Она бросает на меня горячий взгляд.

— Итан, дело не в деньгах. Честно, мне любопытно. Если мы через это пройдем, может, все мы найдем какие-то ответы. У Лео должна была быть причина.

Не в деньгах, из-за которых она упала в обморок?

Как скажешь.

И все же, если это заставит ее сотрудничать...

— Кроме того, — добавляет она, — нам ведь не обязательно так уж часто общаться, правда?

Ох. Черт.

Да, я ворвался сюда с пушками наперевес, но ее замечание жалит сильнее, чем должно.

Куча женщин прыгнула бы от счастья при возможности поменяться с ней местами.

Вкус зеленой жижи снова наполняет рот, и я сглатываю слюну.

— Это непросто ни для кого, — резко говорю я. — Я тоже не то чтобы собирался жениться прямо сейчас. И еще я выпил ту дрянь, которую принесла твоя мать, чтобы сохранить мир.

Пока что это была худшая часть этого черного дня.

Щеки Хэтти покрывает краснота.

Странно очаровательно, но я отбрасываю эту мысль.

— Прости за мою маму, — говорит она, опуская взгляд. — Я знаю, это было... не могло быть приятно.

— Или вкусно, — радостно добавляет Марго. — Я однажды попробовала одну ее смесь с куркумой и была в шаге от того, чтобы блевануть. Но, кажется, она вылечила воспаление за несколько лет вперед.

— Спасибо, Марго. — Я фыркаю.

Так уж вышло, меня тоже едва не стошнило.

Наверное, стошнило бы, если бы этот день не дал мне богатую практику в удерживании всего внутри.

Но, черт, если я проживу еще три жизни и больше никогда не попробую эту дрянь, этого все равно будет мало.

— Это невероятно, — весело говорит Марго. — Я буквально чувствую неловкость в воздухе. Весь ваш брак будет таким?

Я едва удостаиваю ее убийственного взгляда.

— Наш брак будет настолько безболезненным, насколько я смогу его сделать.

— В нашем браке будет много игнора, — говорит Хэтти, похоже, возвращая самообладание. Она заправляет волосы за ухо и отпивает воду. — Да, Итан?

— Да. — Я разжимаю челюсть и заставляю себя не скрипеть зубами.

— Как только научишься с ним обращаться, все будет нормально, — шепчет Марго Хэтти на ухо, и хотя Хэтти не хихикает, она прикусывает губу, будто прячет улыбку.

Не то время и не то место.

Во-первых, мне нужно поговорить с Хэтти без моей младшей сестры, устраивающей хаос.

Возможно, это ее главный талант, но сейчас у меня нет ни времени, ни сил иметь дело с этим. Или с ней.

— Нам следует сесть и обсудить условия соглашения, — говорю я, игнорируя то, как Марго закатывает глаза.

И что теперь?

Она снова превратилась в подростка-саркастку, пока я не смотрел? Или она вообще когда-нибудь взрослела?

В последнее время я проводил с ней слишком мало времени, чтобы знать.

Это деловая договоренность, черт возьми.

Я буду относиться к ней соответственно.

Как только обе стороны узнают точные условия, исчезнет путаница, не останется места для неверного толкования.

Чем скорее мы оба поймем, чего от нас ждут, тем скорее сможем выполнить свои роли, закончить это и двигаться дальше.

Хэтти прикусывает внутреннюю сторону щеки.

— Если мы идем дальше, нам нужно подписать контракт, — продолжаю я. — Я поручу юристам подготовить проект. Ты можешь добавить свои пункты, если они будут разумными.

— Вноси поправки сколько хочешь. Не позволяй ему воспользоваться тобой, — бормочет Марго ей на ухо.

— Ради всего святого, Марго. — Я снова стискиваю зубы. — Я абсолютно справедлив. Я хочу, чтобы это сработало для нас обоих. Ситуация хреновая со всех сторон.

Хэтти поднимает на меня ясные зеленые глаза.

— Какие у тебя условия?

О черт, она спрашивает прямо сейчас?

Ладно.

— Нам придется сделать несколько публичных появлений, — говорю я. — У меня репутация, и это невозможно скрыть от любопытных глаз. Лучше, если широкая публика не узнает подробностей нашего брака, только достаточно, чтобы перестали говорить. Я не прошу ничего показного, просто чтобы мы выглядели нормально.

— Я не хочу большую свадьбу, — сразу говорит Хэтти.

— Слишком маленькой она быть не может.

Марго хлопает в ладоши.

— Я в деле! Перед вами ваш свадебный организатор.

Дай мне терпения.

— Заткнись, Марго. Это не твое дело.

— Еще как мое. — Она надувает губы. — Хэтти моя лучшая подруга, а ты мой брат-идиот. Я буду подружкой невесты. Правда, Хэтти?

Хэтти настороженно моргает.

— Ну, если хочешь...

— Ура! — Марго хлопает в ладони, как безумная фея, и указывает на меня острым ногтем. — Слышал, старший брат? Я сделаю твой великий день безупречным.

— Не давай ей полную свободу, — шепчу я Хэтти. — Это будет величайшая ошибка твоей жизни.

— Эй, не говори с ней так, будто ей это не понравится. Я ведь твои деньги буду тратить. — Марго оскорбленно качает головой.

Я стараюсь не поморщиться.

— Именно поэтому тебе запрещено организовывать церемонию без профессионального совета. Моя свадьба, мои правила. — Я направляю на нее хмурый взгляд. Только Марго могла сделать весь процесс намного сложнее, чем он должен быть. — Вообще-то, почему бы тебе не поехать домой?

— Нет уж. Мне слишком весело. — Она лениво откидывается назад и улыбается нам обоим. — Завораживает смотреть, как ты обращаешься с личной жизнью, будто это еще одна рабочая задача. Давай поговорим о бюджете, Итан. Я знаю, тебе до смерти хочется.

— Марго, — говорит Хэтти, но уголок ее рта поднимается, прежде чем она успевает взять его под контроль. — Но если оставить свадебный бюджет в стороне, сколько мне заплатят?

Черт.

Мне надо перестать смотреть на ее рот.

— Полмиллиона долларов, — выдавливаю я. — Половина сейчас, половина после окончания сделки. Деньги твои, распоряжайся ими как хочешь, они никак не связаны с браком. Разумеется, мы подпишем брачный договор.

— Как романтично. — Хэтти обменивается тяжелым взглядом с Марго. — Не то чтобы я ожидала чего-то другого.

Нет смысла спрашивать, что это значит. Очевидно.

— Хорошо. Значит, мы на одной волне, — говорю я.

— Хорошо, — резко повторяет она.

— Я поручу юристам подготовить договор и отправить тебе на рассмотрение на этой неделе. Если у тебя будут дополнительные условия, требования или уступки, изложи их письменно, и я распоряжусь включить их.

Марго наклоняется ближе, не отрывая глаз от меня.

— Проси больше, Хэтти. Он на тебе экономит.

Еще один нежный румянец обжигает щеки Хэтти, и она отмахивается от Марго.

— Все нормально. Мне не нужно больше, — говорит она. — Но я хочу знать, каких именно появлений ты от меня ждешь.

— Подожди, сейчас скажу.

Я проверяю расписание в телефоне, хотя следующую неделю знаю наизусть.

— Позже на этой неделе в Кеннебанкпорте будет благотворительный ужин Гильдии девелоперов, — говорю я. — Я собирался присутствовать вместо деда, поскольку он каждый год считал нужным там появляться. Это идеальная возможность представить нас.

Горло Хэтти дергается, когда она сглатывает.

— Представить нас. То есть... как пару?

— Очевидно. Если для тебя это слишком, можешь просто остаться здесь и... — я оглядываю книжные стопки, — читать, полагаю.

— Стоп. Сначала нам нужны основные правила, — говорит Хэтти, вдыхая. — Если я иду туда как твоя... — она давится словом, — твоя невеста, ты не можешь смотреть на меня вот так.

— Как? — фыркаю я.

— Будто ненавидишь. Я не хочу, чтобы люди подумали, что я...

Она не заканчивает мысль, но ясно, что она имеет в виду.

Она хочет избежать мельницы сплетен.

И она права. Любой намек на то, что этот брак — странная история с охотницей за деньгами или чем-то столь же скандальным, создаст нам проблемы.

— Да, в этом и смысл. Чем меньше у них причин думать, что мы отличаемся от очередной скучной пары, тем лучше.

Логично. Предположения и шепот только создадут больше проблем потом, особенно если мы пытаемся сделать вид, что все настоящее.

Это, черт возьми, гарантированно будет трудно.

Дед, надеюсь, ты смеешься, где бы ни был.

— Ладно. — Я встаю, чтобы уйти, оставляя чек на столе поверх одной из ее книг. — Увидимся завтра, чтобы все обсудить. Не опаздывай. Мой ассистент отправит тебе подробности.

Она оцепенело кивает, и я выхожу за дверь, оставляя двух женщин с бешеным разговором, который они явно сдерживали.

Мягкий кожаный диван прогибается подо мной, когда я опускаюсь на него, рядом на подставке стоит напиток.

Ирландский виски, и нет, мне плевать, что сказала бы Марго о том, что я сегодня позволяю себе старого любимца.

Я знаю своих демонов.

Я знаю, что победил их.

У меня на коленях коллекция фотоальбомов, которые я нашел в доме деда. Толстые книги пахнут старостью, и мне приходится смахивать пыль с краев.

Арес лежит на ковре смотрит на меня. В больших печальных глазах бассет-хаунда сплошное осуждение, уши зажаты под лапами.

— Привыкай, приятель. Теперь ты застрял со мной.

Он еще одна неожиданная часть наследства. В отличие от компании, к нему не прилагалось свадебное условие.

Что, черт возьми, мне делать с этим ленивым старым псом?

Кажется, он способен проводить целые дни не двигаясь.

Даже когда дед только взял его, он был черепахой.

Не из тех собак, которых берут на пробежку или в лес выслеживать след. Он декоративный зверь, хотя ревущий вой, который он издает при малейшем намеке на незваного гостя, вполне заменяет сигнализацию.

Женщины в семье, конечно, его обожают, но этого следовало ожидать.

Женщины любят большие беспомощные комки, которые можно тискать.

Только теперь я его опекун.

Дерьмо.

Я провожу рукой по лицу и отпиваю виски.

Сегодняшний день переехал меня, как чертова фура.

Я до сих пор не знаю, куда все это ведет.

Алкоголь обжигает горло, как ракета на пути вниз.

Я даю себе несколько секунд, чтобы оценить ощущение, вкус, успокаивающее тепло огня.

Потом открываю первый альбом.

Знакомое лицо деда улыбается мне с фотографии, выцветшей от времени. Прикидываю, что это пятидесятые, когда он был молодым, пробивным и бесконечно уверенным.

Когда он уже жил удобно, но еще не был бешено богат, только вернулся с войны и мотался по Средиземноморью, как какой-нибудь Индиана Джонс из Мэна еще до того, как Инди вообще появился.

Я делаю еще глоток и листаю дальше.

Дед на пляже.

Дед с моей бабушкой у их домика у озера на севере штата. Что, черт возьми, станет с этим убежищем, я не знаю, но это не моя проблема.

Я почти не знал ее. Она умерла, когда я был маленьким, и он больше не женился.

Время движется через шестидесятые и семидесятые, и все начинает меняться. На нем все более дорогие костюмы, волосы зачесаны назад.

Есть несколько снимков с роскошных мероприятий, где бабушка нарядная. Стройная, красивая, с подводкой на глазах и пышными каштановыми волосами даже в среднем возрасте.

Дед, черт возьми, светится. Думаю, дело в глазах — они горят, как звезды.

Я никогда не видел его таким счастливым при жизни.

Мама и отец демонстративно отсутствуют, если не считать нескольких фотографий моей матери маленькой девочкой, неловко стоящей рядом с родителями.

Я листаю дальше, наблюдая, как он превращается из чопорной старой рабочей лошадки Новой Англии в современного и богатого человека культуры. Богаче, чем мог мечтать.

Старик умел делать вид, будто жизнь дается легко.

Есть несколько более поздних снимков, где он отдыхает на яхте и поднимает бокал кроваво-красного вина к фотографу с загадочной полуулыбкой.

— Черт, дед. Зачем тебе понадобилось так усложнять мне жизнь? — бормочу я. — Мне не нужно твое чувство приключений.

Не то чтобы он сам женился, потому что кто-то с того света заставил его. Повторюсь, бабушку я почти не знал, но очевидно, что он ее любил.

Это были естественные отношения, та сказочная простота, какая раньше была у многих. Они жили, влюбились, а потом он скучал по ней до конца своих дней.

Так почему я? И почему Хэтти?

Я отодвигаю альбом в сторону и беру другую фотокнигу, более свежую.

Здесь он выглядит гораздо старше, будто за пять с небольшим лет после смерти бабушки постарел на двадцать.

И все же выглядит хорошо. Здоровым и деятельным.

Если не счастливым, то по крайней мере уверенным, всегда в своей стихии.

Отсутствие мамы снова бросается в глаза, но они, похоже, никогда не были близки.

Сколько я ее знаю, она возвращалась «домой» в Портленд всего несколько раз. Какая-то старая обида, которую я, кажется, не хочу понимать.

И я ее не виню.

Когда фотографии наконец доходят до двухтысячных, я узнаю себя. А еще Марго, моих кузин и меня детьми — уже достаточно взрослыми, чтобы проводить лето с дедом.

Ходить под парусом вдоль побережья, болтаться по шумному Нью-Йорку, иногда ездить верхом на дедовом ранчо в Санта-Фе. Он научил меня ценить пустыню не меньше моря.

Как и суровый телохранитель деда, Холден Верити: его высокая, угрюмая фигура маячит у меня за плечом почти на каждой фотографии. В последние годы этот тип превратился в прославленную няньку.

Когда он не удерживал Марго и маленькую Клео от неприятностей, он всегда оказывался рядом, стоило мне выйти ночью, готовый помешать мне ограбить винный погреб или закурить запрещенный косяк.

Какой чертов зануда.

Хотя теперь, когда я старше, я испытываю к нему определенное уважение.

Он был преданным, и, насколько я понимаю, до сих пор помогает присматривать за дедовыми владениями, пока их не распродадут.

Те длинные лета были полжизни назад, но я все еще помню их так, будто это было вчера.

Особенно выходы под парусом.

Они продолжались почти до конца моего подросткового возраста, в те времена, когда в жизни еще был смысл. Когда все было мирно, невинно и глупо так, как нравится любому юнцу.

Даже если моя взбалмошная сестра и ее подруга превращали мою жизнь в ад.

Иногда я заслуживал это, мелкий придурок, каким был.

И я всегда отвечал им тем же.

Особенно Хэтти.

Тогда она была образцовой занудой: пушистые волосы, толстые очки и круглый нос, вечно уткнутый в книгу больше ее головы.

Мне снова шестнадцать, я козел, топчущий песчаные замки, полный подростковой тоски и тестостерона.

Тем летом я впервые почувствовал, что заслуживаю мужского уважения, но девчонки настучали на меня Холдену за курение.

Дед посадил меня под домашний арест.

Чертов домашний арест.

Застрял с его немой статуей телохранителя. Черт, даже Арес живее Холдена.

Даже сейчас я чувствую отголоски того раздражения.

Я должен был пойти на одно из своих многочисленных летних свиданий. Вместо этого застрял дома, и мне оставалось только играть в Xbox и переписываться с друзьями.

Так что, будучи мелким гаденышем, я решил отомстить.

Если девчонки намерены испортить мне лето, я испорчу им лето так же мерзко, как горящий пакет с собачьим дерьмом на крыльце.

Из своей домашней тюрьмы я наблюдал, как они на теплом пляже весь день строят из песка пирамиды и сфинксов. У Хэтти была какая-то книга про Египет для вдохновения.

Их творения, если честно, впечатляли. Тогда я считал это отстойным.

Когда они наконец закончили, мне удалось проскользнуть мимо бульдога Холдена и раздавить их маленькие чудеса.

Все до единого.

Втоптал их в землю, как пьяный Кинг-Конг.

ВСЕ, ЧТО БЛЕСТИТ (ХЭТТИ)

— Выглядит потрясающе!

Я провожу ладонью по животу — моей вечной проблемной зоне, особенно там, где он упрямо остается мягким.

Ну, он и бедра.

Но это платье элегантное и облегает бедра, и именно в этом проблема.

Не хочется, чтобы ткань обнимала тебя где бы то ни было, когда весь мир видит каждую складку и ямочку как изъян. А скоро весь мир будет пялиться на меня широкими любопытными глазами.

Итан тоже.

Нет, не думай об Итане!

Непросто, когда он — единственное, о чем я способна думать с самого утра, с тех пор как проснулась с мигренью и странным ощущением, будто все перекосилось.

Как если случайно перелистнуть вперед несколько глав в хорошей книге и уже совершенно не понимать, что происходит.

Марго улыбается мне в зеркале.

Я пытаюсь не обращать внимания на тревожный рой, гудящий в животе. Едва я вывалилась из кровати, она вытащила меня наружу на шопинг-терапию в один из самых больших бутиковых торговых центров Портленда.

— Ты уверена? — спрашиваю я, поворачиваясь боком и втягивая живот. Как бы сильно я ни старалась, плоским он никогда не станет.

Вздох.

— Ты шутишь, подруга? От твоей задницы у всех старичков случится сердечный приступ. Ты будешь звездой вечера. — Марго поворачивается к консультантке, которая смотрит на меня критически. — Аксессуары?

— Золото, — сразу говорит та. — Ненавязчиво.

— Найдите что-нибудь красивое, — велит Марго, и женщина поспешно уходит.

Я смотрю на лучшую подругу, полностью заряженную этим вызовом.

Мной.

Я и есть вызов.

Кукла, которую она наряжает. И дело не в том, что я не доверяю ее чувству стиля, просто я не уверена, что ее чувство стиля подходит мне.

Достаточно посмотреть на это платье.

На вешалке оно выглядело невероятно. Красный атлас, одно плечо открыто, разрез по противоположной ноге, тонкая грань между элегантностью и показной эффектностью. Шикарные девушки из мира денег и моды Марго выглядели бы в нем на своем месте.

Я совсем не шикарная девушка.

Консультантка возвращается с изящным золотым колье и серьгами в тон с... господи, это бриллианты?

Я бледнею, думая о цене. Но она правда сказала, что Итан дал мне неограниченный бюджет на гардероб?

— Не знаю. Платье и так притягивает внимание, мне правда нужны серьги? — Я колеблюсь, но Марго хватает меня за руку, прежде чем я успеваю вернуть их.

— Надевай все! Тебе нужно внимание. К тому же все за счет Итана.

— А если я их сломаю?

— Не сломаешь. — Тон Марго не допускает возражений. — Ладно, посмотрим. Да, думаю, подол нужно немного поднять. Как считаете?

Консультантка кивает и достает булавки. Я стою неподвижно, пока они намечают пару переделок: укоротить подол и чуть поправить линию единственной бретели.

— К этому вечеру будет готово, мисс Блэкторн.

— Идеально! — Марго хлопает в ладоши. — А пока займемся макияжем.

Макияжем?

О боже.

Но прежде чем я успеваю возмутиться, меня почти силой вытаскивают из платья, и Марго раскрывает арсенал дорогой косметики, который принесла с собой, докупая в магазине то, чего ей не хватает.

— Блэкторны работают с этим местом целую вечность. Даже мама все еще заказывает отсюда все в Нью-Йорк, — говорит она. — К тому времени, как мы закончим, они уже подгонят платье.

Я качаю головой, прикусывая губу.

— Марго, я не смогу.

— Сможешь. Все, что тебе нужно, — притвориться, что мой дорогой брат не гигантский придурок, и быть собой — прекрасной, между прочим. С этим ты справишься.

— Но там все будут богатыми. Типа дочери бывших президентов и женщины намного умнее меня. — Все вместе в роскошном поместье в Мэне, где всем остальным будет привычно.

Не говоря уже о свидании с самим Итаном чертовым Блэкторном, пусть даже оно фальшивое.

Свидании.

О таком половина девушек Портленда убила бы.

Сколько их выстраивалось за ним годы назад и умоляло о таком до того, как он ушел в армию? А после того как он стал буквальным наследником многомиллиардной компании...

Господи, у меня кружится голова.

Марго усаживает меня и принимается за дело, используя больше косметики, чем я когда-либо видела в жизни.

Я девушка из серии «намазала тушь — и нормально».

Марго? Ни за что.

Наш цвет лица совершенно разный: она загорает в путешествиях и на ежедневных прогулках, плюс периодические поездки в Аризону или на Карибы.

У нее новый тональный крем, и она наносит его уверенной рукой, скрывая недостатки, о существовании которых я не знала.

По крайней мере, так никто не увидит, когда я покраснею.

А я неизбежно покраснею.

Она преображает мое лицо контурингом, будто вытачивает скулы из мягких холмов. Глаза искусственно распахнуты шире, а легкий смоки, который она выбрала, делает их природную зелень глубже.

Когда она заканчивает, я едва узнаю себя.

Но я действительно выгляжу как та Хэтти Сейдж, которую полюбила бы моя мама: девушка, от которой веет деньгами и уверенностью.

— Видишь? — воркует Марго, дуя на кисть, как на дымящийся пистолет. — Сногсшибательно!

Я похожа на русалку с выгнутыми бровями, подкрашенными губами, большими глазами и бликами, из-за которых вся сияю.

Консультантка приносит платье обратно, пока мы делаем еще несколько поправок, и с помощью Марго я запихиваю себя в него.

Затем Марго делает собственный макияж, тратит на свое лицо гораздо меньше времени и все равно выглядит невероятно, а потом скользит в свое черное платье куда изящнее меня.

По сравнению со мной она выглядит сияющей, но приглушенной.

Как странно, ведь всегда было наоборот.

И снова: я не смогу.

— Просто получай удовольствие. Ты справишься, — бодро говорит Марго. Будто я не в секунде от того, чтобы вывернуть желудок на этот очень дорогой кафельный пол.

— Я ни с чем не справляюсь.

Ее телефон пищит.

— Лимузин приехал. Ты готова?

Черт возьми, нет.

На мне каблуки, которые грозят сломать лодыжку при каждом шаге. Платье отражает свет, а бедро видно.

Несмотря на дорогие духи, я уверена, что кто-нибудь все равно учует под ними мой пот.

— Пойдем, будем ослеплять, — говорит она и ведет меня через магазин, бедра покачиваются при каждом движении.

Я пытаюсь вдохнуть немного смелости, когда мы выходим наружу и видим лимузин, остановившийся у тротуара. Белый лимузин с тонированными окнами и безупречно одетым водителем у двери, готовым помочь нам сесть.

— Продолжай улыбаться. Сосредоточься на этом. Выгляди красивой, хотя теперь тебе даже стараться особо не придется, — шепчет Марго, когда мы забираемся в машину.

— Тебе легко говорить! — шепчу я в ответ.

Она улыбается.

— Не волнуйся, Хэтгерл. Соболезнования я возьму на себя. И вытащу тебя, если кто-нибудь станет слишком любопытным. Что бы ты ни делала, не позволяй моему братцу-идиоту испортить тебе хороший вечер.

На моем пальце кольцо, и от него мне не по себе.

Это не безликий ювелирный шедевр и не водопад бриллиантов, что потрясает меня до глубины души. Вещь, которую он выбрал, на самом деле со вкусом.

Все из сияющего гравированного золота, с ореолом мелких бриллиантов вокруг прекрасного сосново-зеленого турмалина, камня штата. Элегантное, сложное и да, дорогое, но не какая-нибудь безумная антикварная штука, когда-то принадлежавшая царице. И не усыпанное таким количеством бриллиантов, что рука отваливается.

Конечно, он не передал его лично.

Но записка, которая пришла вместе с ним... Господи.

Зеленое, как твои глаза. Немедленно сообщи, если не подходит.

Меня до сих пор крутит.

И еще, кажется, я попала в роман про миллиардера.

Кеннебанкпорт — маленький, живописный городок с красивыми деревянными зданиями и деревенским настроением. Особняк, где проходит мероприятие, кипит богатыми и знаменитыми.

Очень богатыми, очень знаменитыми людьми. Современный Гэтсби и все такое.

На стенах бального зала в большом особняке, принимающем это сборище, развешано искусство, и я уже знаю: это тот тип работ, который стоит миллионы и создан настоящими талантами. Мне старомодные картины нравятся больше, чем современные брызги краски, но все вокруг кричит об опьянении роскошью и деньгами.

Интересно, развил ли Итан вкус к толкованию всего этого.

О да. Итан.

Он выглядит невероятно.

Неудивительно.

Темно-синий костюм, будто органически выросший на его теле — серьезно, почему он такой высокий и почему у него такие широкие плечи? — и темно-медные волосы, зачесанные назад.

Утонченный. Умный. Пугающий.

Человек, который идеально вписывается в толпу, тесно связанную с крупной недвижимостью на Атлантическом побережье.

Предсказуемо, он почти не сказал мне ни слова, кроме короткого «привет», когда впервые увидел меня.

Окинув взглядом мой наряд и коротко кивнув в знак одобрения, мол, я прошла проверку, он просто положил руку мне на предплечье — и все.

Но смотрел он долго.

Задержавшийся, острый взгляд, от которого я почувствовала себя донельзя сбитой с толку.

Хотя его взгляд не вязался с нейтральным, равнодушным тоном, так что, может, мне просто показалось.

Мы плывем по огромному бальному залу, перемещаясь между людьми, как взбудораженные колибри.

— Это Хэтти Сейдж, моя прекрасная невеста, — в третий раз говорит Итан, даже не взглянув на меня.

Я приклеиваю улыбку под теплое одобрительное бормотание и редкие улыбки, которые посылают мне. Их глаза фокусируются, впиваются, ищут изъяны.

Я знаю, что они думают: кто, черт возьми, эта девушка, которой удалось заполучить завидного холостяка Блэкторна?

Все красивые слова, которыми я собиралась произвести впечатление, пересыхают во рту.

Невеста — такое большое слово. Особенно когда ты страдаешь от жестокого синдрома самозванки.

Кто я такая, чтобы находиться здесь, держась за руку Итана Блэкторна?

Я чувствую себя мошенницей.

Честно говоря, даже хорошо, что он не уделяет мне больше внимания. Если бы уделял, я, наверное, завяла бы, как хрупкий цветок, оказавшийся не на своем месте.

Во мне никогда не было актерской жилки, а притворяться, будто мне нравится мужчина, которого я терпеть не могу, — это мост слишком далеко, ведущий прямиком в ад.

Еще одна улыбка.

Еще один кивок.

Еще одна крошечная ложь.

Еще несколько слов, в которых я пытаюсь звучать так, будто хоть что-то знаю о высшем обществе.

Слава богу за те лета с Марго и ее дедом, иначе я была бы обречена.

— Мне очень жаль слышать о его кончине, — говорит мужчина с серебристыми волосами.

Леонидас.

Все постоянно упоминают его, и каждое произнесение его имени кажется заряженным. Даже из могилы он остается центром внимания.

В конце концов, он причина, по которой я здесь.

Зачем он снова заставил Итана это сделать?

И почему меня?

Я не вписываюсь. Все женщины вокруг меня худые, царственные и идеально отполированные. Они, наверное, родились без волос на теле. А все мужчины выглядят так, будто привыкли легко выкладывать пару миллионов за пляжный домик, которым пользуются три раза в год.

Дыши. Улыбайся. Кивай. Бормочи.

Я чувствую себя игрушкой.

Итан ведет меня к другой группе, и мы повторяем тот же неловкий танец с представлениями и улыбками. Кажется, я единственная в комнате, кого пожирают нервы.

Он такой же безупречный, как все остальные, и держится с легкостью, на которую я неспособна.

Впервые за долгие годы я задаюсь вопросом, чем он на самом деле занимался все это время.

То, как он записался в армию и уехал из Портленда, по-видимому, даже не оглянувшись, было довольно резким.

Он тогда еще был почти мальчишкой.

Марго была уверена, что он сразу войдет в семейный бизнес, если только сначала не проскочит колледж.

Леонидас, как она думала, тоже был уверен.

Но он не вошел.

По какой-то причине империя Блэкторнов нашла его лишь годы спустя, будто с неохотой.

Я рискую поднять взгляд к его лицу и сдерживаю вздох.

Твердая челюсть, убийственные скулы, аккуратная щетина, из-за которой он выглядит старше и жестче прежнего.

Боже, все в нем шершавое.

Разве это удивительно?

Пусть он и ушел неизвестно чем заниматься в армии, он всегда был мрачным молодым человеком, как и сейчас. Просто научился лучше это скрывать.

Он хмуро смотрит на меня сверху вниз, встречаясь со мной взглядом вспышкой полуночных глаз.

Мурашки.

Неуютные чертовы мурашки пробегают по мне током, и я слишком быстро отвожу глаза.

Заметка себе: не смотреть на него без необходимости.

Это примерно как смотреть на солнце.

Полагаю, могу добавить это в бесконечный список неподобающих движений на этих сборищах для богатых.

На другом конце зала Марго смеется, запрокинув голову. Ее поза идеально рассчитана, чтобы подчеркнуть длинные линии ног.

Она такая непринужденно элегантная.

Никогда не пойму, почему она не ходит на свидания чаще. Наверняка ей было бы нетрудно найти богатого и красивого мужа на таких балах.

Так бывает, когда ты рожден в этом мире, наверное.

Вскоре после того, как Итан заканчивает представления, звучит гонг, призывая нас к ужину в гигантский большой зал.

Надеюсь, он не чувствует мою вспотевшую ладонь на своем предплечье, пока ведет меня к нашему столу в уединенном углу.

Радость.

Я не ожидаю от него джентльменского жеста, когда он отодвигает мне стул и помогает сесть. Когда он садится напротив, его взгляд на один удар сердца останавливается на мне.

Тишина.

Жутко напряженная.

Лицо теплеет.

У нас еще не было настоящего разговора наедине, только вдвоем, что абсурдно, учитывая, что технически мы помолвлены.

Когда мы были детьми, он не интересовался разговорами, если только не лез мне в голову, чтобы все там перевернуть. Я тоже не горела желанием проводить время с мальчиком, у которого в теле не было ни одной моральной косточки.

И вот мы здесь.

Я наливаю себе вина и делаю глоток.

Меню нет — должно быть, Итан заказал за нас заранее, так что я даже не могу притвориться, что изучаю варианты. Через несколько секунд приносят первое блюдо: летний кукурузный суп с крабом, который дает мне долгожданное отвлечение.

Едва мы заканчиваем, передо мной ставят еще одну тарелку. На ней идеально приготовленный лосось под пикантной глазурью.

Запах божественный.

Мой взгляд перескакивает на говядину «Веллингтон» Итана, потом на его лицо.

— Я помнил, что ты любишь рыбу, — говорит он.

Что.

Я не могу не посмотреть на него второй раз. К счастью, он, кажется, не замечает.

Я вонзаю вилку в еду и после кусочка счастливо вздыхаю.

— Это мило с твоей стороны. Но нам нужно в какой-то момент поговорить.

Он смотрит на меня. Не могу отделаться от мысли, что в тишине он чувствует себя дома.

Она оборачивает его, как вторая кожа, добавляя к его настороженной загадочности. Но меня это слегка нервирует, усиливает гул от внимания, брошенного в мою сторону.

— В любое время. О чем именно? — Он откидывается на спинку стула и наконец смотрит мне прямо в лицо.

— Ну, эм... о чем нам говорить на свиданиях? — Уж он-то должен знать, у него наверняка намного больше опыта, чем у меня.

— Это не такое свидание, Хэтти, — рычит он.

Хорошо. Я уже начала волноваться, что мистер Невыносимость исчез.

Я пытаюсь изобразить профессиональную улыбку. Представь, что он трудный клиент. Как в книжном магазине.

— Люди ведь должны видеть, что мы разговариваем, верно?

Он вздыхает. Бедный мужчина.

Разговаривать со мной, должно быть, такой труд. От этого хочется замолчать, но я заставляю себя найти тему, которая не заденет его сверхчувствительные места.

Наверное, невозможно, но я все равно пробую.

— Какой у тебя любимый цвет?

Он поднимает бровь.

— Мы во втором классе?

— Ну а о чем ты думаешь?

Перед тем как ответить, он проводит краем бокала по нижней губе, размышляя, а я изо всех сил стараюсь этим не любоваться.

— Не думаю, что у меня есть любимый цвет.

— Что? Это нелепо. У всех есть любимый цвет.

— Правда? — скептически говорит он, и в этой протяжной интонации мои щеки вспыхивают. К счастью, пятьдесят слоев тонального крема означают, что он этого не увидит. — В таком случае какой у тебя?

— Красный, — сразу говорю я, усмехаясь. Разве это было так сложно? — Он просто лучший. Красивый и живой.

— Какое исследование это подтверждает? — Он наклоняется вперед, меняя почти-хмурость на почти-нахмуренность. Не уверена, что это улучшение. — Нельзя делать такое заявление без данных, которые его подкрепляют.

— Серьезно, чувак? Ты пытаешься устроить спор из-за цветов?

Он откидывается на стуле и фыркает, уголок его рта поднимается. Совсем чуть-чуть.

— Ладно. Дай мне что-нибудь, о чем стоит спорить.

— Хорошо, прекрасно. Расскажи, почему твоя мать Блэкторн, но у тебя и Марго фамилия семьи. Она никогда не брала фамилию твоего отца?

Тень улыбки.

— Мои родители люди неортодоксальные. Отец рано понял, что нам будет выгоднее носить фамилию, которая имеет вес. Когда пришло время вписывать наши имена в свидетельство о рождении, он настоял. Черт, моя мать даже не меняла фамилию, когда они поженились, а примерно когда мне было два, отец решил добавить ее к своей через дефис.

Ого.

Безусловно необычно, но не вредно, да?

Я улыбаюсь и киваю, делая еще глоток вина.

— Ты сама спросила, — поддразнивает он. — Поверь, это легкое вступление к эксцентричной жилке нашей семьи. Рассказать тебе об остальном сейчас или позже?

Я тяжело сглатываю.

— Эм, полагаю, мне стоит знать, во что я вступаю браком. Их странности — причина, по которой ты уехал из Портленда много лет назад?

Его почти-улыбка исчезает. Раздражение прокатывается по лицу, как собирающаяся буря.

— Марго наверняка тебе рассказала, — отрезает он, опрокидывая остаток вина одним глотком. — Я пошел служить.

Уф, больная тема.

Вытянуть из него что-то еще кажется попыткой выжать воду из камня.

— Ладно, хорошо. Ты пошел в армию и отслужил свое — кстати, спасибо. Но что случилось? Это удерживало тебя от возвращения домой?

— Портленд не совсем дом, — рычит он, снова поднимая надменную бровь. — И как ты думаешь, что случилось, Страничка? Легкая прогулка под названием Сирия.

— Что, хочешь сказать, это засекречено?

Он качает головой.

А потом не дает мне ничего, просто смотрит в тарелку и ест.

Тишина пускает жар по венам. Как и это нелепое прозвище.

Страничка.

Сколько раз он рычал его самым отвратительным тоном, когда мы были детьми?

Все потому, что я любила читать и могла бесконечно говорить с Марго и Лео о взрослых темах.

— Знаешь что? Ладно, — срываюсь я. — Не разговаривай со мной тогда, мудак.

Женщина за соседним столом бросает взгляд в нашу сторону.

Я выдаю фальшивую улыбку такой яркости, что становится больно.

Итан сжимает губы, но на этот раз, кажется, потому, что ему хочется улыбнуться.

— Я мог терпеть военную жизнь только до определенного момента, — говорит он, и голос смягчается. — Там был чертов бардак, слишком много группировок, готовых перегрызть друг другу глотки, и ты постоянно на взводе, но это было терпимо. Потом нас стало слишком мало, а правительство решило проявить изобретательность. Тогда появились наемники, частные группы с огромной свободой действий. Вот тогда с меня хватило. Они привели плохих людей, мужчин, которые с радостью делали то, за что обычному солдату никогда не сошло бы с рук.

— Какие вещи? — Пульс ускоряется.

Его глаза пустые.

— Лучше тебе не знать. Теперь это неважно. Поэтому я вернулся и помирился с семейным бизнесом, после того как немного прочистил голову на западе. По сравнению с той змеиной ямой за океаном в Blackthorn Holdings было куда меньше гадюк.

— О, — глупо говорю я. — Полагаю, это понятно.

На этот раз Итан улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Они как пустые страницы в конце книги — чистые и нечитаемые.

— Во-первых, меньше опасности. В бизнесе я всегда вернусь домой целым, даже если не выполняю приказы как заводная игрушка. И предателей там только вполовину меньше.

Безрадостность в его выражении холодит меня.

Но есть и что-то еще.

Какая-то защищенная боль, которая ноет, как синяк, если к нему прикоснуться. И я понимаю: если продолжу ковырять, он не будет говорить об этом долго.

— Расскажи о себе, — резко говорит он. Теперь он играет ножкой бокала и пристально смотрит на меня.

Вес этого вопроса кажется тяжелым, и живот сжимается.

— Эм. — Я пытаюсь поймать нить мыслей. — Ну, уверена, ничего столь интересного, как твоя карьера.

— Расскажи. Я не так давно в этой игре. Моя смена карьеры не считается чем-то особенным. — Его взгляд заостряется. — Дай угадаю: колледж, повышение на работе? Марго всегда говорила так, будто ты с десяти лет знала, что у тебя все распланировано. Удивительно, что тебя до сих пор не выдали замуж, и чертовски хорошо, что не выдали, ради меня.

Сердце сжимается.

— Вообще-то... я пока не поняла точно, чем хочу заниматься. — Я неловко ерзаю на стуле. Все это было бы проще, если бы он не смотрел на меня так. — Я начала программу по библиотечному делу, но не вышло.

Да, я бросила.

До выпускницы колледжа мне далеко: я неудачница.

Два веселых ярлыка, стоящие на одной полке с «провалом» в толстенном мамином тезаурусе.

— Ты ушла? — Его брови сходятся. — И училась на библиотекаря? Черт. Я всегда думал, ты станешь крупной писательницей или вроде того.

Или вроде того, конечно.

— В это трудно пробиться. Нужно знать правильных людей или иметь небольшое состояние на рекламу и блогеров, чтобы они продвигали твои книги. Писать одну за другой не оплачивает счета, если тебе не дико повезло.

— Тогда какой новый план?

— Я работаю в книжном магазине. Пока.

Он хрипло смеется.

— Я рад, Страничка. Ты всегда была книжным врединой. Помнишь, когда мы были детьми и Марго убегала загорать или искать крабов? Ты пряталась в тени с книгой. Истории про чудовищ, правда, были ничего.

— Ты про греческие мифы?

Он пожимает плечами.

— Да, про это. Тот парень, которого годами мотало туда-сюда, пока он пытался вернуться домой... кажется знакомым. «Одиссея»? Вот что бывает, когда спишь на классической литературе. Честно, я бы разозлился, если бы ты в итоге не оказалась рядом с книгами.

Я тихонько хихикаю.

— Лучше быть книжной врединой, чем денежным избалованным мальчиком, полагаю. — Хотя весь этот разговор цепляет навязчивую мысль, которая никогда по-настоящему не уходит.

Ненавистный маленький голос, который шепчет: ты никогда не реализуешь свой потенциал.

Мама всегда говорила, что я могу стать кем угодно, если только приложу усилия, — включая худую.

А вместо этого я пухлая недоучка из колледжа, которая не может позволить себе даже все блестящие новинки из своего списка желаний.

Ни одна часть этого не кричит «американская мечта», не говоря уже о «трофейная жена миллиардера».

— Денежным избалованным мальчиком был я, — признает он.

— И ты ничуть не изменился.

— Лестно. Ты правда так думаешь, да? — Его губы изгибаются озорно. — Я ведь не заставляю тебя искать Стефани Майер, верно?

— Стоп, что? Она здесь? Почему ты мне не сказал? — Я резко оборачиваюсь на стуле, окидывая зал взглядом.

Когда он смеется, я понимаю: он повторяет ту же дурацкую шутку, которую провернул со мной летом, когда мне было тринадцать.

Он тогда чуть меня не утопил.

Итан сказал, что огромная яхта, пришвартованная рядом с лодкой Леонидаса в Портленде, принадлежит Стивену Кингу. Я тогда была в своей хоррор-фазе, запоем читала «Кладбище домашних животных» и «Сияние», так что да, я немного разволновалась.

Глупая маленькая Хэтти тут же бросилась в воду и попыталась доплыть.

Знаю, тупо.

Но тогда я была так чертовски взволнована, что не могла сдержаться. Мне хотелось только оказаться поближе к Королю ужасов и добыть автограф.

Вот только выяснилось, что плыть полностью одетой в холодной воде гавани далеко не так легко, как я думала.

Ледяной шок почти утянул меня под воду, когда Итан прыгнул спасать меня.

Я хмурюсь на него, поджимая губы.

— Я до сих пор тебя за это не простила. Я могла погибнуть или как минимум получить серьезное переохлаждение. Вода была ледяная.

— Я же спас тебя, разве нет? — парирует он. — Пока я был рядом, тебе никогда не грозила настоящая опасность.

— И я вообще не оказалась бы в опасности, если бы ты мне не соврал.

Он закатывает глаза, но рот снова делает это маленькое дерганое движение, будто он жует свою вину.

Мне хочется придушить этого мужчину.

В идеале обеими руками.

— Я не знал, что ты прыгнешь, Страничка. Нельзя ставить мне это в вину.

По привычке я толкаю очки вверх, прежде чем вспоминаю, что их на мне нет.

Для особых вечеров я надеваю линзы, и очки здесь точно выглядели бы неуместно. Но жест так врос в мою психику, что я всегда буду его делать.

— Значит, ложь теперь нормально, да? — Я цокаю языком, недоумевая, зачем вообще ищу в его глазах хоть крупицу человечности.

Все тот же Итан, такой же ужасный и несерьезный, как всегда.

Он спокойно смотрит на меня и ждет.

— Ты совсем не изменился, — бормочу я.

Да, в тот день он нырнул в воду, чтобы меня спасти, но ведет себя так, будто за это ему положена медаль. Это скорее минимально приемлемое поведение.

Он не дал мне умереть.

Браво.

Давайте назовем улицу в его честь.

— Мы уже достаточно здесь пробыли? Я пойду найду Марго. — Я отодвигаюсь от стола и своей недоеденной рыбы, прежде чем он успевает ответить. Его лицо снова становится пустым и скучающим. — Думаю, твои люди достаточно насмотрелись, как мы разговариваем.

Я не даю ему возможности ответить и ухожу.

Свой долг перед этой глупой помолвкой я выполнила.

Теперь пора утопиться в шампанском, которое стоит дороже этого безумно дорогого платья.

Ужин подходит к концу, гости встают и ходят по залу. Я примерно на полпути через комнату, когда мужчина кладет руку мне на предплечье.

— Хэтти Сейдж! — произносит он так радостно, будто мы старые друзья.

Я отступаю на шаг и смотрю на него.

Он примерно моего возраста, может, на несколько лет старше, с ледяными светлыми волосами, чуть длинноватыми у лица, и карими с зеленью глазами. Его улыбка сияет так ослепительно обаятельно, что сердце делает кувырок.

—...мы знакомы? — спрашиваю я.

Он протягивает руку.

— Если нет, скоро познакомимся. Я Купер. Купер Дейли. Я работал с Леонидасом Блэкторном.

— О, ничего себе, я не знала. — Я пожимаю ему руку. — Очень приятно познакомиться.

— Мне приятнее, обещаю. — Все еще сжимая мою руку, он так откровенно опускает взгляд на мое платье, что я почти отшатываюсь. Восхищенная улыбка изгибает его рот. — Значит, вы та самая юная леди, которая привязала старину Итана, да?

— Эм, да. Мы помолвлены, — выдавливаю я, выплевывая последнее слово как защиту.

Суперобаятельно. Ты справляешься, леди.

— Не могу поверить, но одно за ним признаю: у этого мужчины изысканный вкус. — Его глаза вспыхивают.

Что-то теплое и сбитое с толку взрывается внизу живота.

Прошло так много времени с тех пор, как какой-нибудь мужчина смотрел на меня с таким голодом, даже если это немного чересчур.

Совсем не как Итан, который смотрит на меня только когда охотится за новой слабостью.

Купер наклоняется ближе, игриво понижая голос.

— Поверьте мне, мисс Сейдж, вы могли бы найти кого-нибудь куда лучше Блэкторна. Без обид. Вы готовы к этой драме?

Я смотрю на него, не понимая, что сказать.

Какую драму он имеет в виду?

И найти кого-то лучше одного из самых богатых мужчин Восточного побережья?

Это просто грубая, нелепая лесть.

Но Купер подмигивает мне, разряжая мою неловкость.

Он, должно быть, шутит, думаю я. Наверняка он один из тех социально неуклюжих богатых парней, которым нравится ходить по грани между смешным и странным.

Просто смейся и кивай.

Вот что мне нужно делать.

И я так себе и говорю, но все еще пытаюсь сформулировать разумный ответ, когда Итан врывается между нами, одна собственническая рука впивается мне в предплечье. Я не узнаю его лицо.

На нем самое яростное выражение, какое я когда-либо видела.

ВСЯ РЕВНОСТЬ (ИТАН)

Купер чертов Дейли.

Я должен был знать, что он окажется единственным мужчиной, у которого хватит наглости флиртовать с моей невестой посреди толпы, чье совокупное состояние переваливает за триллион долларов.

Трогать ее, наклоняться к ней так, будто у них есть какая-то интимная личная шутка.

Нет.

Категорически, мать его, нет.

Он ухмыляется мне так, будто видит, как я мысленно бью ему морду.

Понятия не имею, как Хэтти вообще смогла улыбнуться этому типу.

От него сочится слащавая мерзость, и еще ему нужна стрижка для этой копны, приросшей к черепу.

Рука Хэтти прижимается к моему боку, и только поэтому я чуть ослабляю хватку.

Это не ее вина.

Она не знала, во что ввязывается с этим улыбчивым мерзавцем. Остается надеяться, что она не станет спорить, пока я смотрю ему в лицо.

— Дейли, — отрезаю я, удерживая голос спокойным, будто не нахожусь в шаге от того, чтобы сорваться. — Тебе не пора вернуться к семье? К жене?

— О, что такой серьезный, Блэкторн? — протягивает он.

Хэтти напрягается.

Мне приходится разжать челюсть.

— Не хочу, чтобы она пропустила что-то важное. Нам нужно поговорить с другими людьми, — говорю я.

— С ней все в порядке. И, Итан, я чертовски сожалею насчет старика. Он прожил невероятную жизнь. Столько побед вдоль всего побережья. — Он настолько мерзок, что хмурится так, будто искренне расстроен, пока внутри меня пылает горе, которое не находило выхода. — Без его прозорливости я бы не был там, где нахожусь сегодня.

Не ложь.

Я чертовски жалею, что не пришел в Blackthorn Holdings раньше. Тогда, возможно, таких бесчеловечных слизняков, как Дейли, дед никогда бы не взял под крыло, не дал бы ему ключи к стремительному карьерному взлету.

Его подъем с самого начала был мутным. Я ни секунды не верю, что одна лишь прозорливость привела его так далеко.

Когда я не отвечаю, Хэтти делает шаг вперед.

— Спасибо, Купер. Мы ценим это, — говорит она. — Правда, Итан?

Дейли ослепляет ее улыбкой на миллион долларов. Почти буквально: этот мужчина наверняка спустил шестизначную сумму на зубы и операцию на челюсти.

В первый раз, когда я увидел его много лет назад, когда он был всего лишь стажером, зубы у него были кривые, и близко не похожи на модельную улыбку.

Неудивительно, что Хэтти моргает, будто ослепленная. Надо было предупредить ее одолжить чертовы темные очки из коллекции Марго.

Что дед увидел в нем, когда взял его учеником, понятия не имею.

— Спасибо, Хэтти, — говорит он, прежде чем повернуться ко мне. — У тебя хорошая девушка, Итан. Береги ее, ладно? — Он улыбается. — Не хотелось бы ее потерять. Заставь своего деда гордиться.

Это угроза?

Я почти рычу это ему в лицо, но задача номер один — увести Хэтти от него к чертовой матери.

Она не протестует, когда я веду ее на другую сторону зала, но когда поднимает на меня глаза, она хмурится. Я изо всех сил стараюсь не замечать маленькую складку между ее бровями и то, как ее глаза кажутся близкими к панике.

Весь вечер я изо всех сил не замечаю, как потрясающе она выглядит сегодня.

Это красное платье подчеркивает изгибы на долгие мили. То, как оно облегает ее, должно быть незаконным.

Я здесь ради дела, чтобы наша помолвка выглядела настоящей, а она украла весь вечер.

Кто знал, что она умеет так преображаться?

Никто не может надолго отвести от нее взгляд.

Наверное, дело в кокетливом разрезе на юбке, который открывает ноги при каждом шаге.

Или в широко распахнутой, почти оленьей невинности ее глаз.

Черт, может, это просто декольте притянуло Дейли, как пиранью.

Блядь.

— Ты собираешься объяснить? — подталкивает она.

— Нет.

Она раздраженно выдыхает.

— Что это вообще было?

— Это был Купер Дейли.

— Эм, да, он представился. Но почему ты бесишься? — Проходя мимо официанта, она хватает бокал шампанского и держит его как оружие.

Другая ее рука неохотно остается у меня на предплечье.

— Объяснять нечего, — огрызаюсь я.

— Как скажешь. Вы, очевидно, друг друга не любите.

— Ничего нового. Есть много людей, которые мне неприятны, особенно в этих кругах.

— Да, но его ты очень не любишь, — настаивает она.

Я вынужден снова посмотреть на нее сверху вниз. Ее ресницы взлетают к бровям, когда она встречает мой взгляд.

Разница в росте сводит меня с ума, вызывая грязные мысли, которые лучше оставить заглушенными.

Это Хэтти Сейдж, черт возьми.

Да, она эффектная, но я знал ее как лохматую зануду.

Раздражающую и застрявшую в собственном мире. Книжную до невозможности.

И еще до смешного доверчивую в очаровательном смысле.

Теперь у нее появился талант быть взрослой занозой у меня в заднице.

Но когда я думаю о том, как Купер поймал ее за руку, наклонился к ней и заставил покраснеть, мне хочется что-нибудь сломать. Желательно его лицо.

Эта чушь с фальшивой помолвкой явно лезет мне в голову.

— Это потому, что он работал с твоим дедом? — спрашивает она, когда я не объясняю.

— Нет. Не совсем.

— Тогда что?

— С чего ты взяла, что это твое дело? — Я увожу ее налево, избегая очередной группы, которая изо всех сил пытается поймать мой взгляд.

Мгновение, чтобы вдохнуть.

Всего минута, а потом свобода.

К тому времени, надеюсь, Купер уже переключится на кого-то другого, если вообще не покинет здание. Вернется домой к своей симпатичной жене.

Бедная девушка. Он оставляет ее одну, пока сам ходит на такие мероприятия без сопровождения, чтобы клеиться ко всем, у кого есть сиськи.

Хэтти высвобождает руку из моей в ту же секунду, как мы выходим в прохладный воздух. По ее коже бегут мурашки, и я снимаю пиджак, набрасывая ей на плечи.

— Это зачем? — Она моргает.

— Вечер прохладный, а это платье не выглядит теплым. Слишком много открытой кожи.

Ее губы сжимаются, когда она смотрит на себя.

— О. Спасибо. И прости, если это не то, что ты имел в виду, когда пригласил меня, — тихо говорит она. — Марго решила, что будет хорошо, но...

— Какого черта? — Я слишком сбит с толку, чтобы даже думать о вежливости. — Почему ты нервничаешь из-за платья?

Когда она поднимает на меня глаза, в них тени.

Солнце уже село, и мягкие уличные фонари — единственный свет.

Быть здесь с ней наедине кажется плохой идеей.

Просто недостаточно плохой, чтобы я ворвался обратно туда, где Купер Дейли и куча тяжелых обязанностей ждут, как голодные волки.

— Ты сказал, что тебе не нравится платье.

Я не могу удержаться и снова смотрю на него. Платье чистое красное искушение: обвивает ее талию, плотно ложится на широкие бедра, драпируется по груди и одному плечу.

И этот разрез манит открытой кожей.

— Платье нормальное, — грубо говорю я. Более чем нормальное. — Но дело не в нем. Тебе нужно держаться подальше от Купера Дейли. Может, он и работал с дедом, но он не друг семьи. Я никогда не доверял его заднице.

— Почему?

— Тебе обязательно все знать? — рычу я.

— Да. — Она скрещивает руки на груди, и это восхитительно приподнимает ее грудь. — Хочу знать. То, что я согласилась на это безумие, не значит, что я тебе подчиняюсь. Или что ты можешь держать меня в неведении. Я достаточно взрослая, чтобы справиться сама, Итан.

— Как бы не так, — бормочу я.

— Видишь, вот это. Вот это прямо сейчас — та самая токсичная альфа-чушь, которая со мной не работает. — Она тычет пальцем мне в грудь, и этот жест настолько неожиданный, что я замираю. — Продолжай в том же духе, и я выхожу из игры. Верну тебе деньги. Так что объясни. Почему ты снова хочешь, чтобы я избегала Купера Дейли?

— Токсичная альфа-чушь? — Я фыркаю. — Так теперь называют мужчину, который защищает свою девушку?

— А ты как это назовешь? От чего ты меня защищаешь?

— Я бы назвал это обычной вежливостью, пожалуйста. Еще одна минута наедине, и его рука оказалась бы у тебя на заднице. Я видел, как он ведет себя с женщинами.

Ее рот открывается, но слова не выходят.

Она делает вдох, слишком громкий в вечернем воздухе, где из бального зала плывет искусственный смех.

— Мне ничего не угрожало. Тебе не нужно было меня защищать. — Она качает головой. — Господи, будто мы снова дети.

— Слишком защищаешься. — Я с раздражением запускаю руку в волосы. — И почему это так ужасно? Даже когда я был с тобой полным дерьмом, я за тобой присматривал, Страничка. За тобой и Марго.

— Да, конечно. — Ее глаза сверкают злостью и еще чем-то, чего я не могу распознать. — Мальчик, который рушил наши пляжные замки, защищал меня. Парень, из-за которого я чуть не утонула, просто заботился о моем здоровье.

Черт бы ее побрал.

Невозможно объяснить, как у меня сжалось сердце, когда я увидел, как она прыгает с борта лодки полностью одетая.

Тот ужасный миг, когда она ушла под воду у пирса и больше не показалась на поверхности.

Я не колебался.

Я оказался в воде раньше, чем понял, что делаю, а она была такая испуганная, такая отчаянная, выплевывала воду с распахнутыми глазами.

Я знал, что никогда не смогу это загладить.

Я стискиваю зубы.

— Мы уже это обсуждали. Я вытащил тебя. Я спас тебя.

— Да, мы это установили. Жаль только, что ты сначала сказал мне, будто литературная икона находится всего в нескольких футах.

— И я, мать твою, сожалею, — срываюсь я. — Я бы никогда этого не сделал, если бы знал, что ты прыгнешь. Черт возьми, Хэтти. За кого ты меня принимаешь?

Она медлит.

— За того, кто ради веселья вырывал страницы из моих любимых книг?

— Да, и я покупал тебе новые экземпляры, разве нет? Лучше прежних. Оставлял тебе книги в твердом переплете перед тем как ты уезжала домой. — Я уже ближе, нависаю над ней, рука у меня на ее предплечье, хотя я не помню, чтобы положил ее туда.

Ее духи смешиваются с дурманящей летней ночью, что-то насыщенное, с намеками на мокко или сливу.

— Это ты присылал книги? — шепчет она.

— А ты на кого думала? На Марго? — Я фыркаю. — Не думаю, что она в жизни прочитала хоть один роман целиком, если он не был для школы или модного показа. Эта вредина почти все впитывала из фильмов.

— А ты сам не был врединой? — Она вдыхает сквозь приоткрытые губы.

— Я был засранцем, но никогда не хотел причинить тебе боль, Страничка. — Старое прозвище возвращается слишком легко, падает между нами, как стрела, утаскивая нас обратно в юность.

Только мы больше не подростки.

Ее лицо наклоняется к моему, наполовину в тени, и она почти задыхается от раздражения.

Ее грудь задевает мою.

Моя рука все еще на ее предплечье.

Черт, я не собираюсь, но наклоняюсь, и гравитация берет верх.

Ее зеленые глаза расширяются.

Она не двигается, но столкновение кажется неизбежным.

Эта первобытная потребность попробовать ее на вкус, всего один раз.

Напомнить ей, кто контролирует ситуацию.

Узнать, каково это.

Распутать чертовы провода, которые она перекрутила у меня в голове.

Я, должно быть, сошел с ума, но это не останавливает реакцию моего тела на нее.

Ее губы приоткрываются. Мышцы напрягаются в ожидании.

И тут дверь распахивается, и я слышу стук каблуков по дорожке, когда Марго вылетает наружу.

Хэтти отскакивает назад, будто в нее ударила молния.

Я отрываюсь от нее, пытаясь прочистить голову.

Радуйся, идиот. Марго только что спасла тебя от тонны чертовых проблем.

Жестокая ошибка.

Да, только этим бы все и было.

Я слишком глубоко увяз в прошлом, слишком запутался в неожиданной паутине этой фальши.

— Поздравляю! Вы, ребята, произвели фурор, — визжит Марго, хватает Хэтти за руки и кружит ее. — Видишь? Я знала, что ты убьешь всех в этом платье. Удивлена, что никто еще не словил сердечный приступ, особенно старички. Правда, Итан?

Я смотрю на них с каменным лицом, ничего не выдавая.

Хэтти смотрит на меня, брови сведены, будто мое мнение внезапно значит все.

Черт, воротник будто душит меня.

Ей правда нужно услышать это от меня?

Разве не очевидно, что сегодня она, мать его, выглядит съедобной?

— Да, — бормочу я. — Чистый нокаут.

— Не слушай его. Он скучный избалованный мудак. — Марго показывает мне средний палец, закатывая глаза.

Я хмурюсь в ответ.

Если она пришла сюда все нарушить, у нее получается.

Голова пульсирует.

Я отворачиваюсь от них, массируя виски, пока Марго щебечет, делает Хэтти комплименты и рассказывает, как все восхищаются ее нарядом.

Наверняка преувеличивает, чтобы придать ей уверенности. Но, зная Марго, еще и потому, что платье выбрала она, а реакция подпитывает ее гордость.

В голове Марго это ее победа не меньше, чем победа Хэтти.

Раздражает.

—...самое безумное, что никто не верит, будто дедуля не позволил нам устроить нормальные похороны. Ходит куча странных слухов, — говорит Марго, когда я снова начинаю слушать, и кривит рот.

Верно.

Она хотела бы большие официальные похороны, последнее прощание.

Я прячу улыбку, зная, что мудрый старик совсем этого не хотел бы. Он оставлял помпу и роскошь на те времена, пока у него еще бился пульс.

Какой в этом чертов смысл, когда ты мертв?

— Это же дед, — говорю я, возвращаясь в разговор. — Он никогда не хотел тратить ни секунды на смерть. Не думаю, что хотел, чтобы кто-то еще беспокоился.

— Уф. — Марго надувает губы. — Почему его эксцентричные заскоки всегда наша проблема? Мы, может, и понимаем, но все остальные — нет. Похороны не для мертвых, они для живых. Для нас. А когда их нет, люди задаются вопросами. Потом раскрывают свои грязные рты и начинают строить догадки.

Она не ошибается.

Я тру переносицу, глядя, как она горько хмурится.

Может, настоящая проблема не в отсутствии публичных проводов.

Дед никому из близких не дал ни секунды остановиться и погоревать. Не с тем, как он ушел и запретил все похоронные приготовления. Эта чопорная юристка вбивала нам это несколько раз, а Холден-Палка-в-Заднице, наверное, охранял бы его останки от любых скорбящих, если бы ему приказали.

Как сказала Марго, похороны для живых.

Они для горя и проклятий Богу за то, что ты потерял.

Будто никто не знал, как справляться со смертью деда, потому что все привычные способы — знать заранее, готовиться, закалять сердце, устраивать дела перед этой черной пустотой — все это у нас отняли.

Осталось это издевательское завещание, набитое безумными условиями.

Если бы мне пришлось угадывать, возможно, именно поэтому Хэтти тоже согласилась участвовать в этом фарсе.

Я ей точно не нравлюсь. Но что, если это ее личный, извращенный способ попрощаться?

Я снова включаюсь в разговор и вижу, что Марго уже обменяла грусть на улыбку.

— Ты же знаешь, у меня хорошо получится, — говорит она.

— Хм, не знаю. — Лицо Хэтти морщится. — Я не хочу ничего слишком большого. Это не настоящая свадьба.

— А я подстроюсь! Просто дай мне начать смотреть площадки, Хэтгерл. Не обращай внимания на жениха. В его теле нет ни одной романтической косточки.

— То есть это и не должно быть романтично. Не по-настоящему, — напоминает ей Хэтти.

— Все свадьбы романтичные! Даже фальшивые. Ну пожалуйста, хотя бы дай мне выбрать цветы. И твое платье. Я точно знаю, какой стиль тебе подойдет.

Моя челюсть сжимается, и мне нужно больше расстояния от них.

Вот и вся идея, что Марго оставит свадьбу в покое, хотя я прямым текстом сказал, что она ничего организовывать не будет.

Не для моей свадьбы.

Черт.

— Не смотри на меня так, чувак, — говорит Марго, одаривая меня самодовольной улыбкой. — Ты сам на это подписался. К тому же на следующей неделе тебе придется иметь дело с нашими родителями. Они будут так рады познакомиться с невестой.

Чушь.

Мои родители тайно бесятся, что компания, насколько им известно, досталась мне. Они предпочли бы расчленить ее и распродать, а деньги разделить поровну, но не хотят злить меня, оспаривая прямую волю деда.

Конечно, они не знают об этом сумасшедшем условии о браке, и я намерен сохранить это в тайне.

К сожалению, это значит, что нам придется провести еще больше времени, притворяясь счастливой парой.

Брови Хэтти сходятся. Она зацепляет нижнюю губу зубами.

Отвести взгляд не должно быть так трудно.

— Когда? — спрашивает она. — Когда на следующей неделе?

— В среду. Я решил, мы слетаем в Нью-Йорк и быстро все сделаем. Покончим с этой дрянью. — Когда тревога на ее лице не уходит, я складываю руки на груди. — У тебя с этим проблема?

Марго стреляет в меня взглядом, но я игнорирую ее. Хэтти сильнее прикусывает нижнюю губу, и та белеет.

— В среду, — говорит она.

— Я организую перелет, — нетерпеливо говорю я. — Тебе ни за что не придется платить.

— Нет, дело не в этом. — Она наконец отпускает губу, и это, мать его, опьяняет: смотреть, как кровь возвращается под кожу, делая ее еще краснее прежнего. — Просто... это довольно внезапно, чтобы взять выходной. Не знаю, мой босс сможет... ну, я не хочу нарушать рабочий график.

— Серьезно? — Я громко фыркаю, гадая, правильно ли расслышал.

Мы пытаемся организовать знакомство, чтобы убедить моих родителей, что это настоящий брак, чтобы я получил наследство, а она ставит в приоритет свою работу в чертовом книжном магазине?

Хэтти смотрит на меня снизу вверх глазами, похожими на зеленые луны.

— Мне правда обязательно там быть?

— Да. Если меня будут пытать этим браком, то и тебя тоже, — выдавливаю я.

— Итан! — Марго бьет меня по руке. — Не будь конским хером.

— Тогда не позволяй своей подруге быть нелепой, — бормочу я, закрывая тему.

Хэтти смотрит в ответ обиженным зеленым адским огнем, которого я не видел много лет.

Как извращенный псих, я сдерживаю улыбку, понимая, как сильно по этому скучал.

Остаток вечера проходит достаточно гладко.

В конце ночи я отвожу Хэтти домой. Она спешит к своему дому, набирает код и позволяет двери щелкнуть за собой, будто у нее по пятам демон.

Возможно, она права больше, чем сама знает.

Ее волосы снова начали естественно завиваться, но ей это идет.

Ей теперь все чертовски идет.

Я не знаю, как это произошло.

В одну минуту она книжная, обычная на вид девчонка, а в следующую — взрослая бомба. Поразительно, что она даже не знает этого.

Поцеловал бы я ее, если бы она не сбежала?

Если бы Марго не ворвалась, я был бы настолько туп?

Вопрос с подвохом. Легкий ответ — нет, потому что все это игра.

Ни у одного из нас нет настоящего интереса друг к другу.

И все же горькая правда почему-то всегда сложнее.

То, что я чувствовал там, на мероприятии, эту взвинченность и напряжение, я списываю на Дейли.

Это он сделал это, заставил меня вести себя как пещерный человек, готовый идти войной, чтобы забрать то, что по праву мое.

Но Страничка не моя.

Никогда не была, и я не хочу, чтобы была.

Я просто не выношу публичного унижения в виде мужчины, которого презираю, флиртующего с моей новой невестой.

Но поцеловал бы я ее, черт возьми? До того, как появилась Марго?

Честный ответ: возможно.

И это бесит меня сильнее всего, потому что у меня нет права.

Хэтти не имеет права заставлять меня так сильно этого хотеть.

Даже на долю секунды.

Я не осознаю, что смотрю на закрытую дверь дома Хэтти, пока Марго не бьет меня кулаком в руку.

— Это за что? — Я мрачно смотрю на нее.

— Ты знаешь за что. Она моя подруга, Итан, и со стороны это выглядит плохо.

— Да пошло оно, — рычу я.

Тогда, в прошлом, игнорировать ее было легко.

У маленькой Хэтти не было той искры, что есть сейчас. Редкой вспышки уверенности, достаточно дерзкой, чтобы схватить мое внимание за горло.

Немногие осмеливаются дерзить мне. Не в лицо.

— Идиот, — выплевывает Марго. — Если не будешь осторожен, ты ее запутаешь. Не усложняй эту глупую свадебную хрень больше, чем нужно.

— Теперь ты просто несешь чушь. Я никому ничего не усложняю. В конце концов, это была идея деда.

— Ага. — Она подозрительно хмурится на меня. — Ты не очень с ней мил.

— Я веду себя как я, сестренка.

— Ты ведешь себя как козел, — бросает она в ответ. — Ей это так же трудно, как тебе. Может, даже труднее. Самое малое, что ты можешь сделать, — быть сговорчивее. Раздуваться от возмущения, потому что у нее есть работа и жизнь вне тебя и этой дурацкой договоренности? Это клоунада.

— Если она не хотела, могла сказать нет. Она знает свои обязательства. Поезд ушел.

— Да, конечно, когда ты говоришь ей... — Она изображает фальшиво-мужественный голос: — «Если я иду, ты тоже», это дает ей столько пространства сказать нет.

— Это Хэтти. Она меня знает.

— Она знает, каким незрелым придурком ты можешь быть. Ты так много ее задирал. Не смей делать это снова. Я не позволю. — Марго откидывает волосы за плечо. — Ты мой брат, так что я вроде как обязана тебя любить, но это не значит, что ты мне нравишься. Особенно тогда.

— Нам всем пришлось повзрослеть. И я тоже когда-то был ребенком.

Марго закатывает глаза, проверяя макияж в камере телефона.

— Я слышала, как ты наехал на Купера.

— Это не твое дело.

— Не только я. Несколько бостонских шишек тоже вас слышали. Потом смеялись.

— И? И что, мать их? — Я хмурюсь на нее, потом на собственное отражение в окне лимузина. — К черту их. Купер Дейли не тот золотой мальчик, каким его все считают.

Хотя он действительно заставляет всех есть у него с ладони. Тошнит от того, как далеко может завести немного вымученного обаяния. Просто потому, что он умеет вести светскую болтовню и вкладывает ужасающие суммы в пластическую хирургию.

Мало кто способен заглянуть за улыбку голливудского уровня и увидеть дьявола под ней.

— А почему ты вообще решил, что он настолько ужасен? — спрашивает Марго.

— Он использовал рыночную аналитику Blackthorn, чтобы получить свои большие прорывы на Лонг-Айленде. Те, что сделали его миллионером. — Болит знать, что он так воспользовался дедом. — Это называли чудом недвижимости. Такое не случается с новичками вроде него, у которых почти нет капитала.

— Новость дня: ты новичок. Едва год в игре, — напоминает Марго, убирая телефон. — Зачем ты вообще вернулся?

— Дед хотел, чтобы я вернулся.

— Да, но... он хотел этого годами. Почему ты решил, что хочешь проблем в последнюю минуту? — Она раздраженно вздыхает. — Мы могли продать нашу долю в компании и заняться практически чем угодно.

— Чем, например? Запустить линию обуви? — Я поднимаю бровь.

— Да! Не говори об этом таким тоном. Я даже не хочу разбираться, что он оставил мне в завещании. Я могла бы запустить линию обуви, а ты мог бы улететь в Грецию или на Гавайи на год, если бы захотел. Жариться на солнце и пить май-тай. Может, это вылечило бы твое дурное настроение.

— Черт возьми, Марго. Будь серьезной.

— Я серьезна. Почему ты вернулся?

Мои губы остаются сомкнутыми.

Лимузин тихо гудит по улицам. В этот поздний час в этом сонном маленьком городе почти никого нет.

Мы останавливаемся на светофорах, достаточно надолго, чтобы заметить странное пересечение современного стекла и двухсотлетних краснокирпичных зданий.

— Потому что я, черт возьми, убегал целое десятилетие. Этого недостаточно? — вспыхиваю я. — С меня хватит. Это мой дом, куда больше, чем Нью-Йорк когда-либо будет. Если бы я понял это раньше, мог бы разобраться со многими проблемами.

Марго смотрит на меня.

— И что это были за проблемы, чувак? Что было настолько, настолько ужасным, что ты сбежал от нас и больше не вернулся? Дед мне никогда не говорил.

Хорошо.

Значит, он сдержал обещание.

— Ничего, — рычу я. Злость в моем голосе направлена на самого себя за то, что я треснул и заговорил о прошлом. — Древняя история сейчас не имеет значения. Только будущее, Марго. Вот почему я терплю все это.

На полсекунды мне кажется, что она продолжит копать. Это же моя сестра: если она во что-то вцепится, уже не отпустит.

Но, видимо, она чувствует больную тему, потому что прикусывает внутреннюю сторону щеки и молча отворачивается.

— Прости, — бормочет она.

Отлично.

Остаток поездки проходит в мертвой тишине.

Когда мы наконец подъезжаем к старому дому, где я остановился, Марго идет за мной внутрь.

— Что? — требует она, когда я оборачиваюсь и сверлю ее взглядом. — Я просто хочу увидеть Ареса. Он мой племянник и любит меня больше.

— Черт побери. — Я вздыхаю, проводя рукой по лицу. — У тебя пять минут, чтобы его погладить, а потом твоя задница уходит.

Я разворачиваюсь на пятках, не дожидаясь, пока она догонит, врываюсь в свой кабинет и хлопаю дверью.

ВСЯ ЯРОСТЬ (ХЭТТИ)

Сегодня, возможно, самый длинный день в истории вселенной.

Он ползет, как ленивец, а я двигаюсь, как зомби: расставляю книги по полкам, разбираю заказы и разговариваю с редкими покупателями, которые заходят в поисках новой книги.

Не то чтобы их много в начале недели.

К сожалению, обычные книжные магазины становятся вымирающим видом, и от этого у меня болит сердце.

В книгах столько чудес, столько мгновенных побегов, особенно когда можно вдыхать страницы и гладить их, как домашних любимцев.

К этому моменту я влюблялась уже тысячу раз, путешествовала по разным континентам и далеким галактикам сквозь время и пространство.

Я прожила бесчисленное множество жизней, и все это — не покидая уютного дивана или греясь на пляже.

Сила книг настолько чертовски огромна, что у меня до сих пор сносит голову.

Но, видимо, сейчас людям больше интересна мгновенная доступность.

Вместо того чтобы бродить по книжному магазину, они заходят в интернет и заказывают одним кликом.

Не поймите неправильно. В этом нет ничего плохого. Не у всех есть куча места на полках или деньги, чтобы тратить их на настоящие страницы.

Если свою следующую книжную любовь вы нашли через вирусный TikTok или когда в почту прилетела подборка с последними хитами, в этом нет никакого стыда.

Я просто оплакиваю старомодный процесс.

Где-то по пути, проложенному технологиями, мы потеряли магию, которая рождается, когда тебя окружают настоящие, живые книги.

Вот почему я так люблю эту работу, даже если иногда думаю, почему выбрала карьеру, которая вот-вот уйдет туда же, куда видеопрокаты.

Я в глубине магазина расставляю большую стопку детских книг, когда звякает колокольчик. Натянув профессиональную улыбку «клиент прежде всего», я иду вперед.

Только это не клиент.

— Хэтти! — Мама так звонко выводит мое имя, что у меня болят уши.

Я морщусь, гадая, удастся ли закрыться пораньше, пока она здесь. Скорее всего, нет.

— Привет, мам.

Она отвлекается от того, какая вендетта у нее сегодня на повестке, едва смотрит на мое летнее платье. Когда я накинула его утром, оно показалось мне милым, но ее хмурый взгляд говорит обратное.

— Верх немного перегруженне думаешь, дорогая? — Она поджимает губы. — Я знаю, у тебя прекрасные достоинства, ты унаследовала их от меня, но не обязательно тыкать ими всем в лицо.

О боже.

Я подумываю объяснить, как трудно покупать одежду, которая не показывает хотя бы немного декольте, когда выбор платья моего размера всегда немного непредсказуем, но это будет пустая трата дыхания.

— Мне казалось, оно красивое. — Я пожимаю плечами.

— Ну, дизайн — да, но... ты, наверное, увидела его на какой-нибудь инста-модели, верно? Они просто иначе себя подают. — Она качает головой. — Впрочем, я пришла не болтать о твоем выборе одежды.

Зайдя за стойку, я шевелю мышкой, чтобы разбудить древний компьютер, и тот раздраженно жужжит вентилятором.

— Верно. Так зачем ты пришла?

Она делает глубокий вдох и наклоняется над стойкой, раскручиваясь перед тем, как сбросить бомбу.

— Разве я всегда плохо с тобой обращалась? Кормила, одевала, давала крышу над головой?

Спорно.

Но, зная, что бывают матери и похуже, я просто улыбаюсь и киваю.

— И ты мне доверяешь, Хэтти? Между нами ведь нет никаких тайн, правда?

Я снова киваю, на этот раз медленнее.

— К чему ты ведешь, мам?

— Не к чему. Почему, — драматично произносит она. — Почему, ради всего святого, ты не сказала мне, что помолвлена?

Черт.

Моя рука замирает.

Автоматически я смотрю на дверь, но сбежать невозможно: она загнала меня в угол.

С чего вообще начать?

— Эм, я не...

— И с Итаном Блэкторном. — То, как мама произносит его имя, — чистое благоговение.

Ужас.

Последнее, что мне нужно, — чтобы она обожествляла моего фальшивого мужа.

— Ну, смотри... — Губы отказываются работать.

У меня по-прежнему ничего нет. Правда не вариант, но заявлять, что мы безумно влюблены, тоже кажется дико неуместным.

— Дорогая! — Раскинув руки, она выплывает из-за стойки и идет на меня с медвежьим объятием. Самая широкая улыбка рассекает ее лицо.

Честно говоря, не думаю, что она была так счастлива меня видеть с тех пор, как мне было пять.

Я не успеваю отреагировать, прежде чем она сжимает меня так крепко, что я не могу дышать.

Смейтесь сколько хотите.

До этого момента у меня никогда не было плана, как разбираться с мамой.

Очевидно, рано или поздно она должна была узнать, что я выхожу замуж: такое не скроешь от нее вечно. Особенно когда замешан миллиардер с внешностью принца и характером ядовитой жабы.

Так что, если мыслить логически, то, что она узнала сама, без того чтобы мне пришлось усаживать ее и рассказывать, должно быть хорошо.

Может, и было бы, если бы каждая мышца в моем теле не каменела, пока она счастливо покачивает меня из стороны в сторону.

— Как ты узнала? — шепчу я.

— Об этом везде, милая, — восторженно говорит она, наконец отпуская меня и отмахиваясь от моего потрясения новостью. — Не помню, где прочитала. Сегодня утром минимум три разные статьи в интернете. Какое-то крупное благотворительное мероприятие? Об этом ты мне тоже не могла рассказать?

Прекрасно.

Это кодовое обозначение того, что она читает один из своих кринжовых сплетнических сайтов.

Она делает вид, что не следит за ними, но следит.

Джулия Сейдж не ест сладкое, поэтому поглощает безумное количество сальных слухов.

Стоит кому-то расстаться с партнером, старым друзьям разругаться или всеобщему любимчику-красавчику оказаться жалким изменщиком — она знает.

Портленд — город поменьше, но не настолько крошечный, чтобы в нем не крутилась мельница сплетен. А когда дело касается Блэкторнов, желтая пресса от Бостона до Нью-Йорка бьет первой.

Уф.

Мне просто никогда не приходило в голову, что я стану городской темой после того, как появлюсь на публике с Итаном Блэкторном.

Вот что бывает после целого вечера вместе, когда объявляешь о помолвке богатым людям с сияющими глазами.

А теперь об этом знает весь мир.

Единственный, кто пока не знает, — мистер Снид, мой босс, и только потому, что он не заметил бы городских сплетен, даже если бы они ударили его по голове подарочным изданием «Войны и мира» в твердом переплете.

Я тру глаза, внезапно устав.

Вся моя жизнь перевернулась со скоростью автокатастрофы.

— Ну? — подталкивает мама, усевшись на край стойки. — Рассказывай все. Начни с начала.

— Мам, тебе нельзя там сидеть. Мы еще открыты.

Она оглядывается.

— Никаких табличек, что нельзя, я не вижу.

— Мам, я здесь работаю, и я тебе говорю, — шиплю я.

— Ох, Хэтти. — Она вздыхает, и иногда мне кажется, что наши роли поменялись и взрослая здесь я, но все же спрыгивает и дарит мне ослепительную улыбку. — Вот, теперь перестань тянуть. Выкладывай.

Я морщусь.

Похоже, я правда так прозрачна.

— Что ты хочешь знать?

— А чего я не хочу знать? — Ее глаза блестят, на губах матовая красная помада, из-за чего она немного похожа на раскрашенного глиняного персонажа. — Как вы сошлись?

— Ну, — неловко говорю я, — мы знали друг друга детьми.

— О, это я знаю. Но разве он не уезжал? И только что вернулся?

— В общем, да. — Я чувствую себя так, будто зачитываю пункты из туманной личной истории Итана. — Но мы, эм... мы поддерживали связь? Марго была удобным мостиком. Думаю, она всегда хотела нас свести.

Если он узнает, что я это сказала, мне конец.

Вот она я, на ходу сочиняю историю, в которой сама потом запутаюсь.

— Ух ты. Он был влюблен в тебя с подросткового возраста? Столько лет? — У мамы глаза, как у восторженного щенка, только размером с китовые, и она складывает руки вместе.

— Нет. Боже, нет. Мы не слишком ладили в юности, если помнишь.

Она кивает.

— Ладно...

— Не знаю. Все просто изменилось. Это случилось очень внезапно. — Я думаю о напряженных синих глазах Итана и о том, как он запретил мне когда-либо снова говорить с Купером Дейли.

Почти как будто ревновал.

Я уверена, что неправильно читаю сигналы, потому что Итан Блэкторн не похож на ревнивца.

Точно не когда он только притворяется, что увлечен мной.

С другой стороны, как я могу знать наверняка, если никогда не видела его увлеченным кем-то еще?

Да, раньше он встречался со всеми подряд, но это не то же самое. Я ведь там не присутствовала.

— Должно быть, есть еще. Рассказывай, — требует мама. — Писали, что в Кеннебанкпорте вы выглядели очень уютно. — Она игриво шевелит бровями. Мне хочется выжечь этот образ из мозга отбеливателем. — Предложение было романтичным? Его родители все еще милые? Как давно вы встречаетесь? Боже, я столько лет не видела Блэкторнов...

Вопросы летят, как пулеметная очередь.

— Эм. Эм! — говорю я. — Мы встречались не так долго, но... — Боже, что сказать? Ладони липкие. Все, что я сейчас скажу, потом придется запомнить, рассказать Итану и пережить последствия. — Я еще не возобновила общение с его родителями. Скоро ужинаем.

То есть если я смогу взять выходной.

Мистер Снид — известный скупердяй, когда речь заходит об отгулах. Он не любит сам заниматься покупателями и предпочитает прятаться в заднем кабинете.

Я все равно куда лучше справляюсь с клиентами, чем его деревянное ворчливое лицо.

Шар стресса в животе превращается в снежный ком.

— О, ужин? — повторяет мама. — Идеально. Обязательно скажи мне, когда и где. Я присоединюсь!

— Что? — Сердце подпрыгивает к горлу. — Мам, я не думаю, что это...

— Глупости! Теперь мы будем одной большой счастливой семьей, и кто-то должен проследить, чтобы ты все не испортила. Блэкторны — люди высшего класса. Практически нью-йоркская королевская семья. Тебе нужно произвести впечатление и отнестись к этому серьезно, Хэтти.

Я таращусь на нее.

— Мам, ты не можешь прийти.

— Конечно могу, милая. Уверена, они тебя полюбят, но мы говорим об Итане Блэкторне. — Она едва касается поцелуем моей щеки. — Ты просто не можешь позволить такому мужчине начать сомневаться и пойти на попятную, правда?

У меня дергается глаз.

Так. Близко. К. Тому. Чтобы. Ее. Шлепнуть.

Подо мной раскрывается целый новый пласт унижения, как портал в ад.

Я не знала, что можно бояться какого-то события еще сильнее, но мама раздвигает пределы возможного.

Если она явится с соком из кейла, я самовоспламенюсь.

Намек на то, что я потеряю Итана без ее помощи, тоже жалит, хотя технически он не мой, чтобы его терять.

— Не буду отвлекать тебя от работы, — внезапно говорит она, одарив меня худшей из своих улыбок.

— Только сейчас это поняла, да?

— Па-па, — бросает она, помахав мне рукой, и идет к двери. Колокольчик снова звякает, оставляя меня смотреть ей вслед в полном неверии.

Как это стало моей жизнью?

Королева плохих решений.

Сначала была та глупая программа по библиотечному делу, когда у меня не было ясной головы и я знала, что стресс меня добьет, а теперь это.

Итан Блэкторн.

Фальшивая помолвка.

Моя мать на семейном ужине с высокими ставками, где я и так буду задыхаться от паники.

Я могла солгать.

Это я сама выпалила про ужин с родителями Итана.

Мир кажется темнее и теснее, будто меня окунули в масло и бросили в контейнер для хранения.

Все, чего я хочу, — отмыться дочиста.

Теперь все будут знать меня как вторую половину Итана Блэкторна. Я больше не милая, безымянная Хэтти Сейдж.

Я буду невестой Итана Блэкторна. Его женой.

В конце концов — его бывшей женой.

Черт, дыши!

Нет, я не продумала это.

Я стану разведенной с медийным следом еще до тридцати.

Здесь столько плохих последствий.

Это может ограничить мой потенциал в свиданиях. Будущие парни могут быть менее снисходительны, если узнают, что я вышла замуж и развелась такой молодой. Мне сейчас всего двадцать пять.

И не то чтобы я сама это выбрала.

Не то чтобы я посмотрела на Итана и подумала: «О да, выйти за него будет блестящей идеей».

Господи, нет.

Брак с Итаном Блэкторном — мой самый крупный промах на сегодняшний день. Согласие на этот нелепый заговор точно входит в мой личный топ-5 ошибок. Возможно, даже метит на первое место.

Я возвращаюсь к стопке книг, пытаясь придумать выход, хотя знаю, насколько я влипла.

Сделка есть сделка.

Я подписала контракт. Я обязана довести эту катастрофу до конца, чтобы получить свою шестизначную выплату.

И внезапно эта сумма уже не кажется достаточной для помолвки, которая будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Легкие становятся цементом.

Горло сжимается, и меня накрывает приступ кашля.

Спокойно.

Успокойся.

Мама всегда подчеркивала, как важно найти свое счастливое место, никогда не выходить из себя, никогда не позволять злости взять верх. Неплохой совет из ее нью-эйджевых оздоровительных занятий, наверное.

Если бы только ему хоть отдаленно можно было следовать.

Никто — ни одна живая душа — никогда не заставлял меня хотеть сорваться так, как сейчас Итан.

— Хэтти, — резко окликает мистер Снид у меня за спиной, голос, как всегда, острый. — Тут какой-то сумасшедший хочет тебя видеть.

— Сумасшедший? — повторяю я, опуская руки и оборачиваясь.

На мистере Сниде кардиган наполовину сполз с одного плеча, а хмурый вид может соперничать с итановским.

Перестань о нем думать, умница.

Мой босс складывает руки на груди, словно моя неспособность обработать его странное заявление оскорбляет его.

— Да. Сумасшедший.

— Что значит? Что он делает?

— О, понятия не имею. — Он вскидывает руки. — Может, предлагает купить весь магазин, чтобы уладить твой конфликт с расписанием. — Он снова опускает руки и прищуривается на меня. — Мне вызвать полицию? У тебя преследователь?

Я качаю головой.

О нет.

О нет, нет, нет, нет...

Виновато мое воображение. Оно явно вызвало моего личного дьявола.

Я проклинаю его еще до того, как Итан появляется из-за угла — как вы уже догадались, хмурясь.

— Хэтти, — рявкает он.

Мистер Снид выпрямляется во весь рост, который по сравнению с Итаном выглядит жалко.

— Сэр, я вынужден попросить вас покинуть магазин.

Итан вздыхает и смотрит мне прямо в глаза.

Вот и мой шанс сбежать.

К тому же он перекрывает путь к выходу, а пожарная дверь заблокирована стопками книг. Еще одна задача в моем длинном списке дел.

— Хэтти, — снова рычит Итан. Его тон говорит, что терпение вот-вот лопнет. — Скажи этому человеку, кто я.

— О. — Я паникую. Слово «жених» кажется во рту нелепо огромным. — Мистер Снид, это мой... мой друг.

Итан закатывает глаза.

— Друг? Клянусь богом, — бормочет он.

— Что ты здесь делаешь? — требую я.

Мистер Снид настороженно смотрит то на меня, то на него.

— Друг? — повторяет он. — Ты его знаешь? Тогда какого черта он пристает к тебе на работе с этими странными требованиями?

— Она очень хорошо меня знает, — рычит Итан, бросая на моего босса уничтожающий взгляд. — Мы помолвлены. — Уголок его рта дергается, будто сама мысль кислая на вкус, но он встречает мой взгляд. — Я серьезно, Хэтти. Если он продаст, это место твое. Больше никаких отговорок, чтобы увильнуть от ужина.

— Итан, нет! — говорю я так твердо, как могу. — Ни за что, черт побери. Нельзя просто ходить и приказывать людям...

— Сэр, если вы покажете мне доказательства в подтверждение вашего предложения, магазин сегодня же ваш, — говорит мистер Снид Итану, похоже, не замечая дымящуюся кучу предательства, которую только что вручил мне.

Это. Безумие.

— Мистер Снид, нет, нельзя! — настаиваю я.

— Можно, и деньги у меня есть, — говорит Итан мистеру Сниду. Я смотрю на него с отвисшей челюстью. — Поговорим позже, когда закроешься. Сделай все, что тебе, мать его, нужно закончить, прежде чем я оформлю передачу и вручу тебе ключи. В идеале завтра.

— Подожди! — Я тянусь и хватаю его за руку, пытаясь заставить остаться и отговорить.

Но если он и замечает, то никак не показывает.

Он просто стряхивает мои руки и оборачивается с ухмылкой.

Через две секунды звякает колокольчик, и он исчезает.

Как только я оказываюсь дома и запихиваю в себя немного еды — просто чтобы вычеркнуть голодную злость из списка причин, почему я так раздражена, — достаю телефон и начинаю писать Итану.

Хэтти: У нас была сделка, псих.

Хэтти: Шесть месяцев и ни секунды больше!

Хэтти: Полмиллиона долларов и ни центом больше.

Хэтти: Ты НЕ покупаешь мой книжный!!!

Так и тянет сорваться окончательно.

Просто наорать на него несколькими гигантскими абзацами о том, каким колоссальным кошмаром он является, но я сдерживаюсь.

Марго бы мной не гордилась. Хотя если бы она увидела, что он только что сделал...

На самом деле, не знаю, сильно ли ее это задело бы.

Почему должно?

Она родилась со всеми привилегиями, какие человек только может пожелать. Для нее — для них — покупка маленького книжного магазина, наверное, не большое дело.

Это даже крошечной царапины на банковском счете миллиардера не оставит. У него, вероятно, было достаточно средств, чтобы купить магазин сразу, когда он вошел сегодня.

Не то чтобы кто-то еще пользуется наличными.

Придурок.

Дисбаланс власти зашкаливает, зияет так широко, что меня тошнит.

Мне не нужен какой-то богатый парень, который врывается и захватывает мою жизнь, разбрасываясь деньгами.

Телефон жужжит, и я хватаю его.

Итан: Поздно. Я уже подготовил документы о передаче со Снидом.

Итан: Поздравляю. Придумай название получше, чем «Страницы Снида». К черту это.

Телефон дрожит у меня в руке, пока я смотрю на экран.

О, как же соблазнительно швырнуть его в стену.

Только жаль, что я не могу сначала уменьшить Итана и запереть его внутри.

— Мудак! — кричу я.

Как по команде, экран загорается.

ИТАН — жирными буквами.

Он не может мне звонить.

— Изыди, Сатана, — рычу я, отвечая. — Ты сейчас извинишься. Говори.

— За что?

—...за то, что купил мне чертов книжный магазин, Итан. — Я вскакиваю и начинаю мерить комнату шагами, запускаю руку в волосы и вытаскиваю резинку, чтобы они упали на плечи. Головная боль от напряжения, сжимающая череп, немного отпускает теперь, когда я могу на него орать. — И за то, что ведешь себя так, будто это пустяк.

— Страничка, я не понимаю, почему тебя так перекосило, — резко говорит он. Не думаю, что этот мужчина вообще когда-нибудь учился такту. — Ты любишь книги. Мне нужно, чтобы ты познакомилась с моими родителями. Почему это не самое простое решение?

— Не так.

Вот худшая часть всего этого.

Само по себе это похоже на безумную сказку, ставшую явью. Я всегда хотела владеть книжным магазином и попробовать самой принимать решения.

Может, я даже смогла бы найти нишу, менее уязвимую для электронных книг и ИИ-мусора, который душит хорошие, честные, живые тексты.

Но не так.

Это... это пародия.

Если так суждено, если я должна стать королевой книг, я хочу заслужить это честно.

А при падающих продажах печатных книг и отсутствии стартового капитала это была несбыточная мечта.

До сих пор.

Но сейчас я просто чувствую себя недостойной.

Не знаю, правда ли хочу взять «Страницы Снида» и спасти магазин от банкротства.

Это кошмар, поданный на серебряном блюде.

— Что не так? — рычит он в тишину. — Ты не видишь, что я убираю препятствие и даю тебе то, чего ты хочешь? Включи здравый смысл.

Но препятствие не исчезло.

Оно просто станет моей ответственностью, если я владелица.

Кто-то все равно должен будет управлять магазином, если только я не закрою его на время, а это съест и без того мизерную прибыль. Не говоря уже о рабочих местах нескольких других сотрудников на полставки.

Если я владею им, я отвечаю за содержание, налоги, страховку.

Господи!

Я понятия не имею, во сколько все это обойдется.

Закрыв глаза, я делаю медленный, рваный вдох.

Спокойно, спокойно.

Безмятежность сейчас.

Мама всегда подчеркивала важность найти свое счастливое место и никогда не выходить из себя, никогда не позволять злости захватить контроль. Хороший совет из ее нью-эйджевых оздоровительных занятий, наверное.

Если бы только ему хоть как-то можно было последовать.

Никто — ни одна живая душа — никогда не заставлял меня хотеть сорваться так, как сейчас Итан.

— Здравый смысл? Ты только что сделал все в тысячу раз сложнее, чем должно было быть, — говорю я. — И моя мечта не заключалась в том, чтобы кто-то выложил за меня шестизначную сумму за книжный магазин. Почему ты это сделал? Ты и так платишь целое состояние за мое сотрудничество.

Если бы меня оставили самой себе, может, однажды я смогла бы вложить эти деньги в собственный магазин.

Итан замолкает на бесконечные секунды, которые дергают мои нервы почти до разрыва.

— Страничка, вот в чем дело, — начинает он. Странно, но в его голосе больше нет надменности. — Ты делаешь мне большую услугу, и я это знаю. Иногда я могу казаться довольно... — Он прочищает горло. — Резким. Импульсивным. Каким угодно. Но я не забыл, сколько тебе должен. Ты спасаешь мою компанию и лично мою задницу, соглашаясь на это. Любая сумма того стоит, если она поможет сделать все проще для нас. Для тебя. Если ты возвращаешь мне наследство, почему я не могу дать тебе небольшой бонус?

Сердце скручивается.

— О, — шепчу я.

Я понятия не имею, что с этим делать.

...Итан Блэкторн сейчас впервые в жизни проявляет смирение?

Не похоже на настоящее.

Но одновременно похоже.

И прежде чем я успеваю понять, что должна чувствовать, кроме голой растерянности, он снова прочищает горло.

— Прими эту хрень в том духе, в каком она задумана, Страничка. Скоро увидимся на нашем ужине в Нью-Йорке.

И он отключается, оставляя меня с телефоном в одной руке и с ощетинившейся злостью.

ВСЯ ПРИ ПАРАДЕ (ИТАН)

Нет ничего более претенциозного, чем лететь на собственном частном самолете.

Я прекрасно это понимаю, как прекрасно понимаю и то, что это самый быстрый и эффективный способ добраться до Нью-Йорка.

Я поднимаюсь на борт почти за час до вылета и занимаю одно из кресел, пока огромная туша Ареса растекается на пустом сиденье напротив. Когда летишь частным рейсом, можно все, включая возможность позволить самому ленивому бассет-хаунду на свете положить лапы на дизайнерскую кожу, пока самолет идет на высоте тридцати тысяч футов.

Не то чтобы я взял бы его с собой, будь это полностью мое решение. Он мог бы остаться дома, пускать слюни у камина, пока мой персонал по уборке за ним присматривает.

Но когда мать услышала, что пес достался мне, пригрозила резней, если я не привезу его в гости.

И вот я здесь.

Везу ей единственное наследие деда, которое ее когда-либо будет волновать.

Арес фыркает так, будто понимает, какая это тягомотина, его большие налитые кровью глаза приоткрыты и смотрят на меня. Не могу понять, обожание это или нет: на нем всегда одно и то же оцепенелое выражение, словно кто-то только что запретил ему сожрать ежедневную гору лакомств с лососем.

Я кормлю его щедро.

Даже когда он виляет хвостом, он не выглядит счастливым.

Наконец он встает, чавкает губами и издает драконий зевок, отворачиваясь от меня и разгребая подушку, чтобы устроить гнездо на сиденье из пледа, который стюардесса накинула ему сверху.

Игнорируя его, я возвращаюсь к ноутбуку.

Лучше поработать, пока жду.

Через некоторое время я вижу, как к взлетному полю подъезжает машина. Из нее выходит Хэтти.

Черное платье на вешалке перекинуто через руку, волосы аккуратно уложены на голове.

Прикосновение Марго снова видно во всем, вплоть до макияжа.

Сегодня приглушенные пастельно-розовые губы.

Наверное, лучше мне не смотреть на ее рот. Или на то, как покачиваются ее бедра, когда она идет. Или... черт, вообще ни на что.

Каждое ее движение раскачивает этот невинный образ библиотекарши, от которого мои яйца сжимает в тиски.

Я заставляю себя вернуть взгляд к экрану и трижды перечитываю одно и то же предложение в отчете, пока Хэтти поднимается по передвижному трапу и входит в самолет.

Арес поднимает голову и машет толстым хвостом в ту же секунду, как слышит, что она здоровается со стюардессой.

Воздух разрывает оглушительный визг.

Я уже готов отшвырнуть ноутбук и вскочить, решив, что Хэтти ранена, но она бежит по проходу к Аресу.

— Добрый день, красавчик! — Она обхватывает морщинистую морду старого пса обеими руками. — Я не видела тебя целую вечность. Ты меня помнишь?

Помнит, я уверен.

К сожалению.

И с этим слюнявым воссоединением я также готов поспорить, что на этом коротком перелете мне не удастся толком поработать.

Это уже не те времена, когда мы были детьми и она была слишком застенчивой, чтобы пробормотать больше пары слов.

Теперь в ней энергия живого тока.

Хотя она не самая громкая в комнате — моя сестра забирает эту честь в любой день, — она определенно самая яркая.

Ненавижу свое воображение.

Арес лижет ей руку с самым большим энтузиазмом, какой я видел от него за годы.

Переросший предательский кротопес.

— Не могу поверить, что ты взял его с собой, — восторженно говорит Хэтти, поднимая на меня широко раскрытые глаза. — Я была уверена, что ты его усыпишь.

— Он совершенно здоров для существа, которому пятьсот лет по собачьим меркам. Я не настолько ублюдок, — бросаю я.

— Нет, наверное, нет. — Она целует морщинистый лоб Ареса, а я забираю платье и вешаю его за нее, потому что она только что испачкала руки о собаку.

— Тебе стоит помыть руки, — говорю я.

Она устраивается рядом с ним и легкомысленно закатывает глаза.

— Зачем? Нет особого смысла, если через пять минут я снова буду его гладить. Помою, когда прилетим. Перед тем как переодеться в платье. — Она осторожно смотрит на него, и на лице вспыхивает искра возбуждения и тревоги. — Не могу поверить, что мы это делаем.

— Таскаем с собой пса, который был на Ноевом ковчеге? Да. — Я хмурюсь на его морщинистую морду. — Тоже не могу.

— Не Ареса, зануда. Вот это, — говорит она и обводит рукой пространство. — На частном самолете. Летим в Нью-Йорк знакомиться с твоими родителями.

— Досадная необходимость. И ты уже встречалась с ними раньше.

— Да, но не так. Не на ужине.

— Радуйся, что это всего лишь ужин. Ты бы не захотела задержаться ни на секунду дольше.

Хэтти снова смотрит на платье.

— Эта штука стоит больше, чем все мои книги вместе взятые.

Я удостаиваю его второго взгляда.

У Марго есть недостатки, но выбирать она умеет. Розовое платье с цветочным принтом и бретелью вокруг шеи создано, чтобы показать соблазнительное количество кожи.

— Ты жалуешься? — спрашиваю я.

Нет, я все еще не забыл, как она отреагировала, когда я купил ей чертов книжный магазин.

Перебор?

Возможно.

Но ей нужно наконец вбить себе в голову, что суммы, с которыми мы имеем дело, ничтожны.

С Blackthorn Holdings я мог бы купить каждую библиотеку в Мэне и не заметить изменений на счете.

Так что да, покупка книжного магазина показалась логичным выводом. Он мешал, а у меня нет терпения на бесконечные прерывания.

К тому же она всегда хотела жить среди страниц.

Я просто ускорил ее судьбу, большое спасибо.

Но то, как она отреагировала — будто я как-то действовал у нее за спиной или это были грязные деньги, — заставило меня почувствовать, что я перешел границы.

Никогда не было моим намерением.

Иногда я холодное бесчувственное животное, конечно, но я никогда не хочу заставить ее чувствовать себя маленькой, будто она не заслуживает того, что заработала.

Проблема в том, что хорошие вещи не приходят к людям просто потому, что они их заслуживают.

Мир так не работает. За каждую каплю крови приходится вгрызаться зубами и когтями, неважно, какая у тебя фамилия и сколько хороших карт тебе раздали в первой руке.

Я не лучше других потому, что родился богатым и с фамилией, которая что-то значит.

Мне просто повезло, и после слишком многих лет, потраченных впустую, я наконец понял, что делать со своей удачей.

В отличие от моих родителей, которые очень рано решили, что «повезло» — это конечная остановка.

Они, мать их, понятия не имеют, что делать со своими деньгами, кроме как оплатить очередную экзотическую спа-процедуру или следующий большой светский выход матери. Лишь бы жить за счет дедовой щедрости до самой смерти.

То, что я купил Хэтти книжный магазин, вместо того чтобы позволить ей барахтаться в заявках на кредиты и поиске инвесторов, не значит, что она не работала тяжело.

Она бросает на меня осторожный взгляд, жуя губу.

— Не жалуюсь, — наконец говорит она. — Просто это очень много. Я правда надеюсь, что оно соответствует их стандартам.

Я коротко киваю.

— Мои родители придирчивы. Я бы сказал, их глаз на видимость и роскошь — единственное, что они когда-либо считали нужным развивать.

Я больше ничего не говорю.

Часть меня думает, что стоит дать ей честное превью семейной динамики, но с чего, мать его, начать?

Мать интересовало только то, что дедовы деньги купят ей в следующий раз, и какие чудеса их турагент сумеет устроить за его счет.

Нужно проявить настоящую изобретательность, когда твои клиенты еще до среднего возраста успели впитать несколько десятков закатов на Ланаи и просыпаться за кофе рядом с дикими слонами в Замбии.

Если жизнь деда вращалась вокруг строительства империй и зарабатывания денег, жизнь матери существует, чтобы их тратить. Что делает их натянутые отношения до самого горького конца еще более непонятными, ведь симбиоз был идеальным.

И все же, если бы старик не умер богатым, сомневаюсь, что моя мать вообще признала бы его смерть.

Когда она узнала, что он отверг идею похорон, ее облегчение было почти осязаемым.

— Они увидят дизайнерский лейбл, и этого достаточно. — Я еще раз долго смотрю на платье. — Salvatore Fig?

Она ахает.

— Как ты узнал?

— Проведи достаточно времени среди толп, которые этим кичатся, и начнешь узнавать с первого взгляда. — Не то чтобы мне когда-либо было дело до дизайнерских лейблов, но полезно понимать, что впечатляет потенциальных будущих партнеров.

Я считаю своей работой замечать детали жизни. И детали Марго тоже, хотя она бы рассмеялась мне в лицо, скажи я ей это.

То, как Хэтти смотрит на меня сейчас, говорит: она видит, что под поверхностью есть что-то еще, но я не собираюсь кормить ее интерес. Скоро она отворачивается и сосредотачивается на том, чтобы чесать комично длинные уши Ареса.

К тому времени, как самолет снова выруливает на полосу, я открываю ноутбук и пытаюсь не думать о том, как чертовски довольны они выглядят вместе.

Родители присылают машину забрать нас из частного аэропорта, и через некоторое время мы приезжаем в их поместье на Лонг-Айленде.

Даже я каждый раз забываю, насколько оно показное до потрясающего.

Элегантные кованые ворота открываются на длинную подъездную аллею, обсаженную грушевыми деревьями и аккуратно подстриженными живыми изгородями, которые окружают дом: отдаленно колониальный стиль с современными штрихами.

Идеально для образа, который мои родители любят транслировать.

Утонченный. Классный.

Старые деньги, хотя сами они не заработали ни пенни, а по меркам голубой крови Восточного побережья дед был младенцем в игре денег.

Хэтти переоделась в платье перед самой посадкой.

Рядом со мной она вся огонь, хотя напряжение излучается из ее плеч, а губы сжаты в твердую линию.

— Расслабься. Обещаю, ты выйдешь отсюда живой, Страничка, — грубо шепчу я.

— Тебе легко говорить, — шипит она в ответ.

— Ты уже встречалась с моими родителями. Они не изменились. — Я наматываю поводок на руку, когда мы выходим с Аресом. Удивительно, но старый пес пытается вырваться, чтобы погнаться за бабочкой. Когда хочет, он неожиданно резв. — Это не большое дело, если ты сама его таким не сделаешь.

— Ты все время это повторяешь, Итан. Но ты не понимаешь, что это значит. Все иначе.

Я закатываю глаза.

— Или тебе стоит перестать быть такой напряженной.

— А тебе, возможно, стоит научиться быть внимательным.

— Ты встречалась с ними десятки раз, когда мы были детьми, — напоминаю я с фырканьем.

— Эм, я встречалась с ними раз десять за все годы. Они никогда не приезжали в Портленд забрать Марго, помнишь? Половину времени, когда я приезжала к ней сюда, они вообще были где-то еще. И тогда я точно не должна была быть твоей невестой.

— Никаких «должна». Формулируй правильно. — Я хмурюсь. — Ты моя невеста, и тебе лучше начать в это верить, если мы хотим убедить всех, что способны терпеть присутствие друг друга дольше десяти чертовых секунд.

По ней ясно как день видно: она сомневается в этом не меньше меня.

Может, больше.

И это не должно жалить.

Никто из нас не выбирал эту хрень. Но похоже, все деньги мира и блестящий новый книжный магазин не могут ее расположить.

— Я буду рядом. Ни на секунду не оставлю тебя одну. Все будет нормально, — говорю я, когда мы поднимаемся по каменным ступеням к крыльцу.

Арес возражает, и мне приходится потянуть поводок, уговаривая его забраться на своих коротких лапах.

Я едва успеваю взять ее за руку, прежде чем отец распахивает дверь.

— Итан! — весело говорит он, отступая и впуская нас обоих. — И Хэтти Сейдж, сколько лет прошло? Рад видеть вас обоих.

Хэтти краснеет.

— Спасибо, сэр.

— Для тебя и для всего мира я Скотт, — жизнерадостно говорит отец. — Хотите напиток, чтобы расслабиться после перелета? Выбирайте яд, у нас есть все, что пожелаете. Только что пришло новое вино из нашего любимого места в Напе.

— Вода была бы чудесно. — Хэтти смотрит на меня деревянной улыбкой.

Улыбка отца не меняется.

— Сейчас будет. Итан?

— Виски, — говорю я. — Обычный ирландский. Ничего вычурного.

— Нет, конечно. Мужчина простых вкусов. — Он подмигивает.

Боже, этот фарс будет болезненным, и я имею в виду не только притворную помолвку.

Сегодня все играют свои роли, включая моих искусственно счастливых и любящих родителей, так хорошо, что меня мутит.

Пока отец идет за напитками, мать выплывает к нам из кухни, отчаянно оглядываясь, когда слышит, как когти Ареса щелкают по полу.

— О, вот же он! — Она наклоняется и треплет длинные уши Ареса. — Так рада, что ты привез его, Итан.

— А какой у меня был выбор? Не хотел крови на руках. — Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку.

— О-о-о, большой мальчик. Какой малыш, — воркует мать. — Хочешь вкусного сыра?

— Мам. — Я многозначительно прочищаю горло. — Это Хэтти.

Она вздрагивает и поднимает голову от попыток задушить Ареса поцелуями.

Потом долго оглядывает Хэтти, медленно принимая платье, туфли, элегантно завитые волосы и безупречный макияж.

На губах появляется искренняя улыбка.

— Хэтти, дорогая, — ласково говорит она. — Ты выросла и выглядишь чудесно.

Хэтти глубоко вдыхает, задерживая дыхание, когда обнимает мою мать.

— Спасибо! Я обожаю платья Fig, они становятся зависимостью, — легко лжет она.

— О да. — Мать сияет. — Всегда такие элегантные и оригинальные. Если будет возможность, тебе стоит с ним познакомиться, этот мужчина — сокровище.

На секунду моя девочка выглядит безумной, ошеломленной до молчания.

В этом вся мать. Хотя она любит все самое прекрасное в жизни и любит следить, чтобы все об этом знали, она ни черта в этом не понимает.

Да, она может учуять деньги за двадцать миль, но качества, которые отделяют дорогое от дешевого, от нее ускользают.

Ее волнует только ценник или внушающее трепет имя.

— Потрясающе снова вас видеть. Ого, кажется, в последний раз это было на выпускном вечере Марго? — говорит Хэтти, все еще практически каменная от напряжения рядом со мной.

Но мать дарит ей еще одну приветливую улыбку.

— Нам очень приятно видеть тебя здесь. Я знаю, быть помолвленной с моим сыном — это многое. — Она бросает на меня игривый взгляд.

К черту это.

Все это спектакль.

Мы с матерью никогда не были настолько близки, чтобы игриво поддевать друг друга. Но, видимо, сегодня они решили изобразить идеальных родителей. Для Эльвиры Блэкторн видимость важна не меньше, чем знаменитые дорогие лейблы.

Господи, где этот напиток?

— Что у нас на ужин? — нетерпеливо спрашиваю я, жестом указывая вперед.

— О да. Сюда, пожалуйста. — Мать манит рукой, усыпанной сияющими кольцами. Волосы у нее свежевыкрашены, оттенок пепельного блонда слишком светлый. — Мы пригласили суши-шефа, Хэтти, так что надеюсь, ты голодна. Он очень впечатляющий, тридцать лет между Киото, Гонолулу и Сиэтлом в своем ремесле.

Конечно.

И конечно, мать их, именно так.

Было бы слишком многого ожидать, что они приготовят сами или подадут что-нибудь простое.

Не думаю, что мать знает, как сварить пасту. Дед, по-видимому, заставлял ее брать несколько уроков, когда она была ребенком, но теперь, если еда не приготовлена кулинарным чудом, она не существует в этом доме.

Это чувство права не должно злить меня так сильно.

Так было всегда.

Но прежде чем мы успеваем расположиться, вдалеке раздается стук в дверь и протяжное «ку-ку», от которого кровь у меня стынет.

Хэтти каменеет рядом со мной, на лице вырезан абсолютный ужас, когда она медленно поворачивается.

— О нет, — шепчет она так, будто ее выпотрошили.

Мать бросает на нас озадаченный взгляд.

— У нас еще гости? Я не знала, что ты привез еще кого-то, Итан.

Я тоже.

До тех пор, пока Джулия Сейдж без приглашения не впускает себя сама и не врывается в столовую, улыбаясь нам.

Сегодня она выбрала современный повседневный образ: широкие зеленые брюки от костюма и кремовая блузка, из-за которых она выглядит так, будто пришла на собеседование в калифорнийскую технологическую компанию.

— Хэтти, дорогая! — говорит она, сдвигая огромные солнечные очки на лоб.

Вздох Хэтти больше похож на рвотный позыв.

— Мне так жаль за сюрприз, ребята. Но вы же оба знаете мою маму... — объясняет она, пока Джулия ходит по дому так, будто он принадлежит ей. Один ее вид возвращает воспоминания о зеленой жиже.

Не знаю, как я удержал ту мерзкую микстуру внутри.

— Эльвира Блэкторн! О боже, должно быть, прошло... что, десять лет? — Джулия устремляется к матери, которая выглядит растерянной. — На днях, когда Хэтти упомянула, что едет сюда познакомиться с новыми родственниками, я поняла: это идеальный шанс собраться всем вместе и восстановить связь!

Глаза Хэтти болезненно закрываются.

И кто, черт возьми, может ее винить?

Мать легонько похлопывает Джулию по спине и плавно высвобождается с раздраженной гримасой длиной в долю секунды. Движение, которое я видел бесчисленное количество раз.

Она даже применяла его ко мне пару раз, когда я был мрачным ребенком, чтобы изящно выкрутиться из необходимости быть родителем.

— Приятно снова видеть тебя, Джулия. Добро пожаловать в наш милый дом, — говорит она.

— Такой милый, — восторгается Джулия, приторно-сладко до зубной боли.

Хэтти морщится так, будто у нее та же реакция, и я задеваю ее рукой.

— Ты знала, что она придет? Предупреждение было бы кстати, — бормочу я, пока мать ведет всех дальше в столовую, где уже все накрыто и готово.

Большие окна выходят на зеленые сады и мерцающее море за ними. Когда достигаешь такого уровня денег, начинаешь измерять богатство счетами за ландшафтный дизайн, но это заметно.

Этот вид почти так близок к раю, как вообще возможно.

— Возможно, я случайно ей об этом сказала, — несчастно признается Хэтти, берет меня под руку и впивается пальцами. — Но я не думала, что она правда приедет. Мы летели. Я даже адрес не называла.

— Черт, значит, она из таких людей. Зачем ты вообще это упомянула?

— Она узнала, что мы помолвлены, и... да. Этого было почти не избежать, когда о нас пишут в интернете. Мама обожает мельницы сплетен, и когда узнала, заглянула ко мне на работу. Прямо перед тем, как это сделал ты, кстати.

— А. — Теперь все становится понятно. — Вот почему ты была такая взвинченная.

— Что? Нет. — Она мрачно смотрит на меня, дымчатые ресницы обрамляют зеленые глаза, вспыхивающие раздражением. — Я была взвинчена, потому что ты вел себя нелепо. Тебе все еще нужно поговорить с мистером Снидом и все отменить.

— Поздно, ему уже заплатили. Итак, твоя мать пришла в книжный и что? — Я отодвигаю для нее стул и даю сесть.

Она выглядит так, будто боится, что одно неверное движение разрушит все это.

Хотя, учитывая, что ее мать уже заболтала мою, вряд ли мне удастся заставить ее расслабиться в ближайшее время.

— Просто засыпала меня кучей вопросов. Я не знала, как отвечать. Я не великий лжец, Итан. — Она смотрит на колени, разглаживая складку на юбке. — Потом я растерялась, потому что... что я должна была ей сказать? У меня вырвалось, что я встречаюсь с твоими родителями, и вот мы здесь.

— Ты не говоришь ей правду? — спрашиваю я слишком резко.

— Ни за что, — слишком быстро отвечает она. — Определенно нет. Она бы съела меня живьем.

— Хорошо, — рычу я. — Пока у нас есть понимание и мы поддерживаем полную оперативную секретность.

Ненависть в ее ответной улыбке почти заставляет меня рассмеяться.

Я вспоминаю, что убеждать нужно не только моих родителей, но Джулия почти не обращает на нас внимания, уже выглядя так, будто устроилась как дома.

Позже мы узнаем, что она выехала из Портленда раньше нас. Почти ничто не остановило бы ее от появления здесь.

Хэтти ведь ее единственная дочь, вы не знали.

Отец сегодня приносит пользу, обеспечивая непрерывный поток напитков во время этой пытки. Я беру бутылку на нашем конце стола и наполняю бокал Хэтти вином до краев.

Она хватается за ножку бокала, как за спасательный круг, и выпивает так быстро, что я едва не смеюсь.

— Если хочешь полный лечебный эффект, нужно растягивать, — бормочу я.

Арес, наконец уставший от нуждающихся маминых почесываний, ковыляет к нам и с громким стоном валится у моих ног.

Я бросаю на него понимающий взгляд. Он идеально расположился для объедков со стола.

Уверен, эта бездонная яма с ушами до пола за свою жизнь сожрала больше изысканной еды, чем восемьдесят процентов человеческого населения.

— Не могу поверить, что это происходит, — шепчет Хэтти, качая головой.

— Радуйся, что они не смотрят на нас. — Я киваю на наших родителей, потерявшихся в разговоре. Мать оставляет Джулию в благоговении, рассказывая об их последней поездке в Грецию.

Вскоре появляется шеф со своими творениями, раскладывая их на столе. Здесь вся классика, и жаловаться я не могу: гедза, молочный хлеб, жареный рис хибачи с полудюжиной свежих суши-роллов и аккуратно разложенным сашими. Горы темпуры, золотисто-коричневой и приготовленной идеально. Горячие камни ждут маленьких кусочков вагю A5 по заказу.

Джулия доминирует в разговоре, даже когда восторгается путешествиями моих родителей и их недавней благотворительной работой по сохранению тропических лесов.

Благотворительность.

Очевидно, она не провела исследование, если ее так легко впечатлить: мои родители любят делать вид, что борются за дело, выступают за прекращение вырубки лесов или что там на этот раз, но на самом деле это просто очередной повод путешествовать без того, чтобы другие богатые люди нудели про их углеродный след.

На этот раз это был прославленный глэмпинг-тур по Таиланду и Вьетнаму.

Хэтти держится рядом со мной, в основном молча. Я тоже не против молчать, наслаждаясь пиром и подкармливая жадную пасть Ареса маленькими кусочками под столом.

Его хвост стучит по полу, как барабанная палочка.

Старый зверь, безусловно, самый счастливый здесь, его легко удовлетворить.

Когда он сыт, он не так уж плох. Мне мог достаться куда худший пес.

Я игнорирую то, как глаза матери пронзают меня каждый раз, когда Джулия Сейдж перестает говорить, чтобы вдохнуть еще риса и вина. Кому-то сегодня плевать на количество углеводов.

Еще я замечаю, как Джулия пинает Хэтти под столом.

Она наклоняется и беззвучно произносит несколько торопливых слов, многозначительно глядя на наполовину полную тарелку Хэтти, и мне хватает секунды, чтобы понять, что она сигналит.

Следи за порцией.

Какого черта?

Ни за что.

Не здесь, не сегодня, не прямо у меня под носом.

Плечи Хэтти каменеют. Она смотрит на тарелку с бледным от стыда лицом, и мои руки сжимаются в кулаки под столом.

Я тянусь к ее руке, раскрывая ее.

Она вздрагивает от прикосновения.

Я не смотрю на нее, пока расправляю ее пальцы и переплетаю их со своими.

— Извините, шеф. — Моя улыбка, кажется, чертовски плохо скрывает зубы. — Можно нам еще риса хибачи и роллов с лобстером, пожалуйста? И побольше того соуса yum yum, да. Наполните миски до верха.

Я встречаюсь взглядом с Джулией.

Да, черт возьми, я хочу, чтобы она знала: я слышал, что она прошептала Хэтти прямо перед моими родителями, и это было совершенно неприемлемо.

Если Хэтти нужны углеводы, чтобы снять остроту этой пытки, пусть ест.

Мне плевать, что она не чертова палка.

Она фигуристая, настоящая и чертовски потрясающая.

С ней все в порядке.

И я не собираюсь сидеть и смотреть на эту навязчивую придирчивость к тому, что она ест.

Джулия краснеет и замолкает, наконец оставляя ногу Хэтти в покое.

Когда Хэтти снова двигается, она крепко сжимает мою руку.

Она ничего не говорит, не прямо, но послание легко понять.

Спасибо.

Ужин длится слишком долго, но в конце концов мы сбегаем наружу, на пляж, до которого всего короткая прогулка от эллинга за домом.

Арес дает нам идеальное оправдание: ему нужна прогулка и перерыв в туалет после того, как он съел половину собственного веса в суши-объедках.

Переросшей туше на самом деле не хочется двигаться, но я все равно тащу его за собой.

Хэтти с благодарностью идет со мной и вздыхает в ту секунду, как мы оказываемся за дверью.

Впервые тишина между нами кажется простой, легкой.

Я не ищу пустой болтовни, а она больше не выглядит так, будто ищет наименее болезненный способ выползти из собственной кожи.

Пышные зеленые деревья обрамляют дорогу. Пляж — полумесяц белого песка, обнимающий берег, с несколькими другими домами позади на холмах.

Идеальное место для прогулки с собакой, хотя с Аресом это больше похоже на уговоры при каждом шаге.

Хэтти останавливается на песке, снимает каблуки и вешает их на палец.

— Еще раз спасибо, — говорит она, глядя, как ворочаются волны. — Ты спас меня там.

— Ничего особенного.

— Для меня особенное, — настаивает она. — Просто... спасибо, ладно?

— Конечно. — Я смотрю на нее сверху вниз: босая, красивая, зарывает пальцы ног в песок, будто собирается впитать каждое мгновение. — Что вообще с твоей мамой и этой одержимостью твоей диетой? Она хоть на секунду может выключить чертово отношение?

Она резко пожимает плечами.

— Она всегда была такой. Напористой. Я всегда была немного плотной, а мама всегда просто... дает мне это понять. Наверное, она думает, что лишний вес магически растает, если я просто последую ее советам. Честно, она не совсем неправа. Сердце у нее на месте, просто она не умеет доносить мысль, не становясь раздражающей.

Злость бьет меня в живот.

Прежде чем успеваю передумать, я хватаю Хэтти за плечи и поворачиваю к себе.

— К черту это, Страничка, — рычу я. — Ты с ума сошла, если думаешь, что с твоей фигурой что-то не так.

Ее глаза сияют, когда наши взгляды встречаются, и я понимаю свою ошибку.

Я быстро опускаю руки, вытирая ладони о брюки.

— Суть в том, что я знаю, каково это — иметь трудных родителей, — говорю я. — Просто рад, что мы пережили там все без нервного срыва.

— Просто пережили? В смысле, они не показались такими уж плохими. Ты был прав, они очень похожи на тех, какими я их помню. Очень вежливые и немного официальные, — осторожно говорит она.

Мы оба поворачиваемся и идем вдоль пляжа, шаг в шаг.

— Это их рутина. Поверь, они не всегда такие приветливые. Они могут быть эгоистичными и чертовски желчными. — Я решаю, что ей сказать, и выбираю уродливую правду. — Они даже не дрогнули, когда позвонили и сказали, что дед умирает.

Хэтти ничего не говорит, но я слышу, как у нее перехватывает дыхание.

— Их первая мысль была об имуществе, не то чтобы им нужно было еще что-то сверх маминого траста. А учитывая, что я унаследовал бьющееся сердце, которое питает это имущество, они будут играть милых. Поверь, их язык — знаки доллара. — Я фыркаю. — Надоедает. Очень, мать его, быстро.

— Боже, это ужасно. Мне жаль, — шепчет Хэтти.

— Они такие. Когда я был младше, я думал, что однажды они изменятся. Может, станут старше и мудрее, или что-то откроет им глаза, но в свои пятьдесят с лишним они такие же, как двадцать лет назад. Жизнь не сказка.

Она полуулыбается.

— В детстве жизнь была проще, да?

— Безмерно. Просто валяли дурака на пляже и катались на дедовой яхте.

— Не о чем было волноваться, кроме конца летних каникул. — Она поднимает лицо к закату. — Мы умели просто быть. Никогда не понимали, как нам повезло.

— Дети никогда не понимают. — Я горько усмехаюсь. — Тогда единственное, о чем мне приходилось переживать, — сколько способов Марго найдет, чтобы испортить каждое мое свидание.

Хэтти хихикает, прикрывая рот рукой и бросая на меня взгляд.

— Она была ужасна. Типа ее любимый способ оживить обстановку. Помнишь, как она подмешала краску для волос в твой шампунь и сделала их безумно зелеными?

— Не мог вывести эту дрянь неделями. Выглядел как чертов Джокер. — Я провожу рукой по волосам. — Мелкая зараза.

— Она так смеялась, что описалась.

— Ты тоже смеялась, когда увидела меня, если я правильно помню, — сухо говорю я, глядя на нее. — Фыркнула так сильно, что сопли из носа вылетели.

— Неправда! — Она хлопает ладонью по лицу, будто боится, что это повторится, и смотрит сердито. — Ты просто выдумываешь.

— Разве? — Я выгибаю бровь, наслаждаясь тем, как цвет ползет по ее шее к ушам. — Тебе было ужасно смешно. Зеленоволосый Итан, главный хит твоей скучной жизни.

Краска и правда была безумной.

Хуже любого эмо-подростка, я превратился в ходячий мультфильм.

— Я так взбесился, что отменил свидание только ради того, чтобы гоняться за Марго по дому. Не остановился, пока не взял в заложники ее любимую мягкую игрушку. Помнишь того слона, с которым она спала, с ленивым глазом?

— Как я могла забыть. — Она смеется.

— Да. В ту ночь я мыл голову раз пять, пытаясь смыть цвет. Никакого результата.

Хэтти фыркает в ладонь.

— Мы все тогда были довольно ужасными. Прости. Ты часто ходил на свидания в Мэне, да?

Мое лицо пустеет.

— Да. Ходил. Должен вас поблагодарить, учитывая, что ни одно из тех свиданий не сработало.

Если бы только тот трюк с краской случился на пару лет позже.

Если бы они испортили мое первое свидание с Тейлор, многих неприятностей удалось бы избежать.

Последнее десятилетие моей жизни могло бы сложиться совсем иначе.

— Почему ты снова уехал из Мэна? Из-за родителей? В смысле, побывав здесь, я понимаю, почему ты хотел сбежать из Нью-Йорка. Но понимаю и почему Портленда было недостаточно далеко. — Она смотрит на меня, в глазах кружатся вопросы.

Черт.

— Марго не знала, что ты думаешь об армии, пока ты не записался, — добавляет она. — Ты просто взял и уехал.

Проклятье, да.

Если есть что-то, чего я сейчас не хочу, так это провалиться в эту кроличью нору, в самодельный ад, который я пережил, не говоря уже о том, сколько в нем было моей вины.

Особенно не тогда, когда Хэтти сегодня безумно красива: светлые волосы падают мягкими волнами на одно плечо, а платье с бретелью вокруг шеи открывает гладкую кожу, зовет мой рот.

Это платье обнимает ее, резко подчеркивая грудь, когда она глубоко вдыхает.

Я знаю, что не должен смотреть на нее так.

Знаю, но не останавливаюсь.

Это не может закончиться хорошо, как бы хорошо ни шел сегодняшний день.

В вечернем свете она чертовски соблазнительна, глаза поблескивают, как нефрит, и я не понимаю, что сделал шаг к ней, пока она не задерживает дыхание.

— Итан, — шепчет она. — Почему ты уехал?

Я не отвечаю.

Я слишком занят тем, что смотрю на ее рот, еще одна ошибка.

Восхитительные, сочные губы с вечной припухлой обидой, которая просит моих зубов.

У нее рот, созданный для фантазий из чистой грязи.

Когда я обхватываю одной рукой ее шею и мягко запрокидываю ей голову, она не двигается.

Ее губы приоткрываются, когда она делает еще один вдох.

— Это была ошибка, Хэтти. У меня ужасная привычка их совершать, — шепчу я.

А потом целую ее всей силой своей души.

ВСЕ ИЗВИНЕНИЯ (ХЭТТИ)

Он. Меня. Целует.

Итан Блэкторн, черт возьми, меня целует!

И это не просто поцелуй.

Его рот вулканический, горячий, требовательный и жадный.

У моих пальцев на ногах не было ни единого шанса.

Они сворачиваются в песке, как гусеницы, пытаясь удержать меня на земле, прежде чем этот мужчина швырнет меня в небеса.

В регентских романах у героинь всегда подкашиваются колени, когда дерзкий повеса или благородный принц наконец сдается и забирает то, что ему принадлежит.

Прочитав несколько десятков таких книг, я иногда фыркала и пролистывала всепоглощающий первый поцелуй.

Ни один поцелуй в моей жизни никогда не заставлял меня взлетать.

До этого.

До того, как я пробую на вкус чистое колдовство.

До того, как Итан разбивает законы гравитации.

Одной жесткой рукой в моих волосах, обхватывая шею, он притягивает меня ближе.

Другая рука скользит к талии. Хотя он не требует ничего больше, я знаю: он мог бы взять это так легко.

Дрожь разрывает меня.

Я впервые целую мужчину такого роста. То, как он нависает надо мной, как его тело почти окружает мое, кружит голову.

Здесь есть восхитительный дисбаланс силы.

Если бы захотел, он мог бы сделать почти что угодно.

Но, конечно, не делает.

Итан не совсем потерял рассудок, а это общественный пляж.

Что бы мы ни чувствовали в эту секунду, мы не настолько пьяны, чтобы он выбросил здравый смысл на ветер.

Но мысль есть, и она оставляет меня без дыхания.

Вместе с острым пульсом между ног, которого я не чувствовала целую вечность, особенно от поцелуев.

Но это не просто поцелуй.

Это безжалостное завоевание.

Соски твердеют, кожа вспыхивает жаром, и, прежде чем я понимаю, что делаю, мои руки обвиваются вокруг его шеи, цепляясь за него как за спасение.

Грудь к груди.

Сердце к сердцу.

Дыхание к дыханию.

Итан стонет, перемещая руку к моей пояснице с безумным голодом. Я понятия не имела, что это такое эротичное место, до этого мгновения, пока меня не прижало к нему вплотную.

Я чувствую выпуклость, и почти уверена, что это может быть...

О боже, неужели?

Мне очень, очень повезло, что его руки крепко держат меня.

Иначе я бы рухнула и впечаталась лицом в песок.

Итан, безумец, что ты натворил?

Он отстраняется так, будто задает себе тот же вопрос, освобождает руку из моих волос и удерживает меня за талию, когда я слегка пошатываюсь.

Прохладный воздух врывается в пространство между нами.

Реальность просачивается обратно.

Перевернутая жизнь, в которой я только что целовалась с Итаном Блэкторном.

Ох, боже.

В моем списке ужасных, ни к чему хорошему не ведущих идей это материал высшей пробы. Золотая медаль по идиотизму.

Но он так рвано дышит, и...

Не смотри вниз.

Не смотри.

Клянусь, если я хоть одним глазом замечу огромный пакет, который он демонстрирует, если вообще признаю, что он там есть, я сгорю в огненном пламени, навеки униженная.

Да, он поцеловал меня первым, так что вроде бы нет причины мне так смущаться.

Но в животе ворочается что-то теплое и жидкое, и я не хочу об этом думать.

— Хорошая практика, — говорит он после разорванной секунды.

— А? Какая практика? — Я качаю головой, пытаясь вернуть чувства на место. — О. Потому что мы встречаемся, ты имеешь в виду? Фальшиво встречаемся. Фальшиво помолвлены. Фальшиво... что угодно!

Я так растеряна, что начинаю болтать, а ладони покрываются потом, липким как сироп.

— Нам иногда придется целоваться, Страничка, — ровно говорит он. — Чтобы выглядело правдоподобнее.

— Д-да. — Из меня вырывается сломанный смешок.

Боже.

После такого поцелуя я не могу спорить.

Я вообще ничего не могу, кроме как чувствовать себя маленькой влюбленной дурочкой.

Но мне еще нужно, чтобы он быстро снова стал Принцем Всех Придурков. Просто чтобы я вспомнила все причины, по которым он мне не нравится.

Сегодня он был слишком милым.

И не в своем обычном «милом» смысле, когда цинично покупает мне целый чертов книжный магазин просто ради упрощения расписания, а милым-милым.

Он сладкий, а этого не должно происходить.

Бросился на мою защиту, когда мама придиралась к калориям.

Открылся, вспоминая лучшие дни.

Был напряженным, когда сказал, что я должна быть сумасшедшей, если думаю, будто со мной что-то не так.

Это не тот Итан, которого я знаю.

И даже не тот Итан примерно недельной давности, когда я подписалась быть его реквизитом.

А потом этот поцелуй.

Господи. Черт.

Я понятия не имею, как толковать все, что сейчас разворачивается.

Практика — ладно, но неужели он правда думал именно об этом, когда почти стер мое лицо поцелуем?

Я не знаю, почему он поцеловал меня.

Но, судя по тарану у него в брюках, ему это определенно понравилось.

Я слегка качаю головой, пытаясь прочистить мысли.

Арес отряхивается от песка и зевает, глядя на нас своими большими, красивыми, немного мрачными карими глазами.

Ты прав, мальчик, молча говорю я ему. Это плохо. Катастрофически.

Этот бардак и так достаточно сложный.

Насколько хуже станет, если я начну испытывать настоящие чувства?

Два дня спустя все еще кажется сном.

Мы уже дома, снова в Портленде, и я пытаюсь не думать о том, что Итан не звонил.

Ни разу, чтобы обсудить самый странный вечер моей жизни.

И это нормально. Очевидно.

Не то чтобы я ожидаю, что он будет липнуть ко мне, и он не обязан выходить на связь с ежедневным отчетом или чем-то подобным.

Мы фальшиво помолвлены.

Все, что мы делаем вместе, — для вида.

Это единственный логичный вывод, и если у определенных коленок снова начинается слабость и дрожь при одной лишь мысли о втором поцелуе, что ж, так работают хорошие тренировочные поцелуи.

Во многих ромкомах с этим глупым сюжетом так сказано.

И мой недавний опыт с одним дурнотемпераментным мужчиной тоже это подтверждает.

В тот момент я думала, что ему понравилось — или, по крайней мере, он это не ненавидел, — но чем больше времени проходит в его молчании, тем больше я начинаю сомневаться во всем.

Может, он ушел в ужасе, думая, что это было мерзко.

Может, я настолько плохо целуюсь, что он больше не хочет на меня смотреть.

Уф!

После поцелуя мы просто вернулись в особняк его родителей и еще через час разговоров попрощались.

В самолете он достал ноутбук и начал работать, почти не поднимая глаз весь короткий перелет.

А я тем временем застряла в собственной голове. Одна и разбитая, пока он вел себя так, будто Поцелуя никогда не было.

Или, может, всю дорогу назад он молча желал, чтобы его не было.

Из-за этого я чувствую себя сумасшедшей со своими подкашивающимися коленями.

Это превью того, что дальше?

Я так оскорбила его своей ужасной техникой поцелуев, что он больше никогда не хочет меня видеть, и теперь мы встретимся только в день свадьбы.

Мне не должно казаться, будто я проглотила жеоду.

— Хэтти, — говорит Марго, завязывая волосы в небрежный пучок на макушке. На ней свободная рубашка и леггинсы, и каким-то образом она все равно выглядит непринужденно шикарно.

Я? Я в белой футболке и джинсах, вся покрыта пылью из подсобки книжного магазина. У Марго какая-то странная природная невосприимчивость к пыли, она магически ее отталкивает.

— Марго, — говорю я, вытирая лоб.

Технически книжный закрыт, пока мы не поймем, что дальше. Марго, благослови ее сердце, вызвалась перебрать весь инвентарь, который я унаследовала.

Оказалось, у мистера Снида в хранилище была гора книг, годы закупок, о которых я даже не знала. Найти жемчужины, которые стоит продавать, — как искать иголку в одном стоге сена за другим.

— Ты не слушаешь. — Она дуется на меня.

Нет смысла ей врать, а я и так ужасная лгунья.

— Прости. Я просто задумалась...

— О чем?

Я вздыхаю.

— О встрече с моими родителями? — предполагает она.

— Да, об этом. Наверное.

— Как прошло? Итан меня игнорирует, типичные раздражающие штуки старшего брата, но я хочу знать, что случилось. Только не говори, что ты тоже дала обет молчания.

Я борюсь с румянцем.

— Ничего, Марго. Довольно скучный день.

Долгую секунду она смотрит на меня. Потом ее брови медленно поднимаются.

— Давай, что было? Это мои родители. Что они сделали? — Она пренебрежительно щелкает пальцами. — По крайней мере, ты была нарядная. Ты испортила прическу? О боже, мама что-то сказала?

Если бы.

Моя прическа оставалась идеальной до тех пор, пока Итан меня не поцеловал.

Я стараюсь не вздрогнуть, вспоминая, как его пальцы вошли в мои волосы, как он касался моей кожи, властный, сильный и опьяняющий.

Держал меня прижатой к себе, пока целовал так, будто на один короткий, безрассудный, совершенно ужасный приступ плохих решений я была его.

Такого я никогда не смогу рассказать Марго.

— Эм, нет, — говорю я.

— Вы взяли Ареса, да? Итан отшил меня, когда я предложила за ним присмотреть. Мама любит песика больше, чем нас. — Марго закатывает глаза, хотя сама любит Ареса не меньше.

— Да, он был там, со всеми своими облизываниями. И получил достаточно суши.

Она сияет, как солнце.

— Круто. Значит, все прошло отлично. Мама намекала на свадебное планирование? — Марго фыркает, и в этом звуке слышна горечь.

— Нет, ничего настолько простого, — говорю я, проводя пальцем по списку инвентаря, весь на бумаге. Мистер Снид никогда не переходил на цифру. Он даже не завел бизнес-страницу в Google. — Вообще-то, моя мама решила к нам присоединиться.

— Что? Твоя мама? Сама себя пригласила? — Развеселившись, Марго роняет книгу, которую держала.

— Ага.

— Ох, ужас. — Она сочувственно морщится. — Беру слова назад. Все прошло не отлично. Как вы выжили?

— Ну, очевидно, она думает, что у нас с Итаном все по-настоящему, так что здесь мы были прикрыты. И она примерно восемьдесят процентов времени подлизывалась к твоим родителям.

От воспоминания мне хочется съежиться, как черносливу.

— В смысле, могло быть хуже. Маме, наверное, эта часть понравилась. — Марго пожимает плечами. — Она большая поклонница всех, кто поклонник ее самой.

— Да. Твои родители были достаточно вежливы, по-своему.

Как и мама, напомнившая мне не есть слишком много углеводов. Или, по сути, вообще никаких углеводов.

Кожа покалывает при воспоминании о том, как Итан под столом взял меня за руку и заткнул маму одним выстрелом в голову.

А потом, позже, на пляже сказал, что я должна быть сумасшедшей, если думаю, будто с моим весом что-то не так.

— Хм, ты снова это делаешь. Сначала я решила, что дело просто в книгах, но нет. — Марго щурится на меня.

— Делаю что?

Марго наклоняется и заглядывает мне в лицо ближе, сужая глаза до щелок.

— Краснеешь, Хэтти Сейдж. Почему?

Уф, от ее маленьких глаз-бусинок ничего не укроется.

— Нет, не краснею. Просто жарко от перетаскивания всех этих книг. Сколько здесь коробок? — Я преувеличенно выдыхаю.

— Подруга, ты белая настолько, насколько это вообще возможно. Румянец на тебе очевиден, как фейерверк, и краснеть ты начала только тогда, когда мы заговорили о большой встрече с родителями. — Она опирается бедром о стол. — Так что случилось?

Я решаю скормить ей частичную правду.

— Мама была... ну, мамой. Ты знаешь, какая она. Не хотела, чтобы я слишком много ела и превратилась в тыкву перед моей идеальной новой семьей.

— Вот же черт, прямо там? — Рот Марго кисло кривится. — Надеюсь, ты сказала ей, куда ей это засунуть.

Волна унижения накрывает меня.

Марго не колебалась бы, отвечая своей матери, но их отношения всегда были другими.

Или, может, я просто гигантская тряпка, по крайней мере когда дело касается мамы.

Я знаю, что это идет из любви и заботы, и от этого сложнее.

При всех своих невыносимых недостатках она меня любит.

Но это не оправдывает ее паршивое поведение.

По привычке я провожу рукой по мягкому изгибу живота, щипая лишнюю кожу внизу.

Мама всегда предупреждала: если можно ущипнуть больше чем на дюйм или два, значит, ты толстая. И я знаю, что это чушь, но ничего не могу поделать, возвращаюсь к этому снова и снова.

Постоянно проверяю, проверяю, волнуюсь, что наберу еще пару фунтов, и тогда буду слушать об этом до самого дня, когда меня убьет лишняя булочка с корицей.

— Хэтти! — Марго шлепает мою руку. — Не ведись постоянно на ее ерунду, ладно? Ты прекрасна такой, какая есть. Хочешь, я с ней поговорю?

— Нет. — Я вздыхаю. — Все нормально. Вообще-то, Итан пришел мне на помощь. Заступился за меня.

— Итан? — Марго резко оборачивается ко мне, моргая, как ошарашенный бурундук. — Мой придурочный старший брат Итан? Угрюмый идиот, который всучил тебе кольцо, чтобы получить свои деньги? Тот самый Итан?

— Я удивилась не меньше тебя. Он, по сути, настоял, что я должна есть, что хочу, и наслаждаться, прямо в лицо маме.

— Вот как? Ого. — Марго жует губу, потом отбрасывает какую-то мысль. — Не буду врать, подозрительно. С другой стороны, если он хоть раз превращается в настоящего человека из-за смерти деда, ладно. Я не думала, что это возможно, но если ошибалась — круто.

Я тыкаю ее в бок.

— Он не всегда ужасен.

— Ну, наверное, нет, если ему тайно пересадили личность, а я об этом не знала. — Она смотрит на меня. — Что кажется вероятным, если ты меняешь о нем мнение.

— Я бы не заходила так далеко, — поспешно выпаливаю я. — Это был один раз, Марго. Я просто была благодарна, вот и все.

Прежде чем она успевает сказать что-то еще или слишком глубоко уйти в мысли из-за моего признания, что Итан не воплощение зла, звенит колокольчик у входной двери, и я выглядываю как раз вовремя, чтобы увидеть, как в магазин входит высокий мужчина.

Я, должно быть, забыла запереть дверь после того, как заносила книги раньше.

— Простите, — зову я, выбегая вперед и натягивая вежливую улыбку. — Мы временно закрыты.

Я указываю на табличку на двери, где красивым курсивом написано «Закрыто».

— Вы простите вторжение другу? — говорит мужчина, ослепляя ненормально белыми зубами.

Эта улыбка запускает воспоминание.

— Купер Дейли? — Я хмурюсь.

Его улыбка ширится от восторга.

— Вы запомнили! С лицами у вас лучше, чем у меня, мисс Сейдж.

Я смотрю на него, пытаясь снова найти собственную улыбку. После того, как Итан отреагировал, это лицо трудно забыть.

— Это здорово! Хотя, должен признать, часть меня надеялась, что вы не вспомните.

— Почему?

— Потому что я испортил первое впечатление. — Он подходит ближе, давая мне достаточно времени заметить, что на нем рубашка и костюмные брюки, достойные подиума, почти абсурдно привлекательные. — В любом случае я надеялся, что смогу попробовать еще раз.

Что происходит?

Я тяжело сглатываю.

Марго подходит и встает рядом со мной, быстро оглядывает его и улыбается.

Не той убийственно-кокетливой улыбкой, которой она впечатляет, а вежливой.

Определенно не как Итан, который ворвался, ощетинившись агрессией.

— Марго Блэкторн? — Купер присвистывает и выглядит таким же довольным ее видеть, как и меня. — Не ожидал найти вас здесь.

Марго кивает большим пальцем на меня.

— Теперь это место принадлежит Хэтти. Я помогаю ей привести его в порядок и организовать.

— Лучшие подруги до конца. Без нее я бы не справилась, — шучу я.

Марго усмехается.

— Я в этом смысле правда незаменима.

Я закатываю глаза и многозначительно поворачиваюсь обратно к Куперу.

Я почти не думала о нем с тех пор, как Итан взорвался ему в лицо. Теперь мне интересно почему.

В середине магазина, разглядывая книги с интересом, он совсем не выглядит плохим парнем.

Хотя признаю, возможно, его внешность меня более чем немного ослепляет.

Я не поверхностная, но я живая женщина с глазами, а на него очень приятно смотреть.

Может ли плохой парень действительно так носить бежевые костюмные брюки и классический образ Ralph Lauren, будто только что сошел с парусника?

Он кладет руку на грудь и дарит мне еще одну обезоруживающую улыбку, замечая мой взгляд, но, кажется, не возражая.

— Мне правда жаль, что я устроил беспорядок на ужине, — говорит он. — Если честно, я с тех пор себя за это корю.

Уголки его глаз морщатся от искренности, когда он смотрит на меня.

Марго возвращается к сортировке небольшой стопки книг из коробки у кассы, снова игнорируя нас, вставляет наушники и напевает под музыку.

— Корите себя? Почему? — осторожно спрашиваю я. — Не надо. Честно, не знаю, что нашло на Итана.

— Нет, не извиняйтесь. Я никогда не хотел создать напряжение между вами. Итан имел полное право немного обозначить территорию, тем более в такой чувствительный период для бедняги. — Уголки его рта опускаются в хмурое выражение.

— Сейчас действительно немного трудно, — соглашаюсь я, снова глядя на Марго, хотя она, кажется, не слышала.

Когда она поднимает взгляд, то просто пожимает мне плечами.

Похоже, я сама по себе.

— Можно спросить, что у вас с ним? Итан вас не слишком любит, но я не уверена почему, — предлагаю я. — Вообще-то, он предупредил меня держаться от вас подальше.

Купер улыбается и прижимает руку к груди в болезненном жесте.

— Мне жаль это слышать. Но я не удивлен. Честно говоря, думаю, много лет назад мы начали не с той ноги. Ему никогда не нравилось, насколько я был близок с его дедом, и, возможно, у него были основания. — Краснота вспыхивает на скулах Купера, он проводит рукой по волосам, выглядя пристыженным.

— Ну, я не знаю, что там было, но...

— Подождите, дайте мне перейти к делу. — Он поднимает руку и шарит в кармане, пока не появляется коричневый конверт. — Я не злодей, мисс Сейдж... Хэтти. Можно вас так называть?

Вспышка его зубов завораживает.

— Конечно. — Я моргаю, пытаясь прояснить голову.

— Боюсь, у меня... — Он кривится. — Сложная история с Блэкторнами. И я отчасти виноват в подозрениях Итана, признаю. Однако я пришел загладить вину.

Я снова хмурюсь.

— Вы про книжный магазин?

— Именно. Я слышал, вы здесь работаете.

— В каком смысле?

Это немного странно.

Конечно, Портленд может быть маленьким местом с большим количеством развязанных языков. Но ему все равно пришлось бы немного покопаться, хотя бы в моих соцсетях.

Это слегка меня напрягает.

Но он протягивает мне конверт с именем Итана на лицевой стороне, написанным аккуратным печатным шрифтом. Я не понимаю, но он коротко кивает на него, будто внутри все объясняется.

— Считайте это извинением и своего рода признанием, — говорит он. — Эта отрасль бывает настолько беспощадной, насколько возможно, и если я о чем-то жалею, так это... — Он неловко переминается. — Ну, о том, как закончились мои отношения наставничества с Леонидасом.

— Как они закончились? — прямо спрашиваю я, зная, что Итан мне никогда не расскажет.

Он человеческий дикобраз с кучей секретов.

— Как я сказал, все сложно, — снова говорит Купер. Это мало что объясняет. — Итан никогда не позволил бы мне извиниться лицом к лицу, но я надеюсь, письмо, переданное вами, сможет до него достучаться. Вы проследите, чтобы оно дошло до него?

Извинение, значит?

Если это все, то вряд ли тут что-то слишком плохое.

И все же в улыбке Купера есть что-то обезоруживающее. Я медленно киваю.

Какая бы грызня ни была у Итана, Марго, похоже, не имеет с ним проблем. Может, это проблема Итана, а не Купера.

Хотя думать так почему-то странно стыдно.

Уверена, у Итана были веские причины, и Купер, по сути, признает, что сделал что-то не так.

В конце концов, это признание.

Но рукописное извинение не повредит.

Марго уходит в подсобку с очередной стопкой книг, оставляя меня наедине с Купером. Он снова вспыхивает белоснежной улыбкой.

— Мне правда очень жаль старика. — Он звучит так искренне. — Если это чего-то стоит, он много для меня значил, и я буду безумно по нему скучать.

— Я тоже. — Я говорю правду.

Каким бы эксцентричным ни был Леонидас и каким бы странным ни было это условие о браке, он всегда был добр.

Сердце сжимается от мысли, что я больше никогда его не увижу.

Это мрачная реальность, с которой приходится сталкиваться каждый день, и я чувствую новый прилив сочувствия ко всему клану Блэкторнов.

Даже к Итану, известному бессердечному засранцу.

Потерять того, кого любишь, никогда не бывает легко.

— Уверен, так и есть, — сочувственно говорит Купер. — Вы были с ним близки? Я знаю, вы хорошо дружите с Марго.

— Мы дружим с детства, так что да. Я давно знаю Блэкторнов.

— Значит, поэтому вы в итоге оказались помолвлены с одним из них, — говорит Купер с подмигиванием. — Передадите ему конверт, хорошо? И скажите, что мне жаль, и я надеюсь однажды снова работать с Блэкторнами.

Я нерешительно киваю.

— Передам. Но если вы надеетесь на ответ, я ничего не обещаю.

— Разумеется, нет. Дело не в этом. Я просто хочу, чтобы он знал, что я чувствую. — Он дарит мне грустную улыбку. — Было приятно снова вас увидеть, Хэтти.

—...мне тоже, — говорю я, но он уже уходит.

Колокольчик над дверью звякает, когда он выходит.

Конверт остается у меня в руках, и, посмотрев вниз, я понимаю, что сжимаю его так сильно, что он мнется.

ВСЕ ПЛАНЫ (ИТАН)

Этот скрытный, двуличный ублюдок.

Я хлопаю письмом по столу, и Хэтти вздрагивает.

Да, я жалею о своей вспышке, но разве я не сказал ей держаться от Купера Дейли к чертовой матери подальше?

— Он не имел права врываться в твой книжный. Какую часть слова «закрыто» он не понял? — рычу я, пытаясь умерить тон и терпя неудачу.

Кровь ревет в ушах.

У Купера Дейли шестое чувство на то, как нажимать на все мои самые красные кнопки.

Неважно, что эта помолвка — фарс, придуманный, чтобы умиротворить моего мертвого деда и удовлетворить его странное завещание.

Хэтти моя на это время.

Пока она со мной, пока носит мое кольцо, ему стоит держать свои жирные лапы подальше от нее, иначе придется разбираться с отрезанными пальцами.

Она осторожно смотрит на меня из-за своих зеленых глаз.

— Видишь? Я чувствовала, что ты взорвешься именно так. Знала, что не стоило отдавать тебе это письмо.

— Чертовски стоило.

— Определенно не перед встречей со свадебным организатором. — Она вздыхает.

Верно.

Чертов организатор.

Именно поэтому она впервые оказалась у меня дома с тех пор, как я штурмом взял ее губы. Нам нужно планировать свадьбу с профессионалом.

Не с полусырыми идеями Марго, слава богу.

Она была в бешенстве, что сегодня мы ее исключили, но это серьезное дело.

Знаковое событие.

Я не могу позволить себе ни единой ошибки. Не тогда, когда на кону наша репутация, а все так или иначе просачивается в прессу.

Я хотел бы контролировать эту утечку сам, показать миру, что все прочно и что мой дед не был последним живым Блэкторном, у которого была хоть капля здравого смысла.

Просто это трудно делать, когда я сосредоточен на том, что теперь задумал Купер Дейли.

Я закрываю глаза, пытаясь прочистить злость, чтобы вернуться в настоящее. Мне, мать его, нужно заземлиться.

— Как угодно. Пока отложим это. — Я беру записку и засовываю в стол. Прочитаю проклятую вещь позже, когда давление вернется к базовому уровню. — Для протокола: Дейли не помешает ничему, с чем я сейчас могу справиться.

С бизнесом я, надеюсь, справлюсь.

Это моя первая свадьба и, вероятно, последняя.

— Как там книжный магазин, кстати? Приняла какие-нибудь большие решения, чтобы подогнать его под свое видение? — Я меняю тему, но лицо Хэтти сжимается.

Губы сжимаются.

Между бровями появляется складка, которую мне хочется разгладить большим пальцем.

— Эм, медленно. Но это нормально. — Она вздыхает так, будто держит на плечах весь мир.

Еще одна больная тема.

Стоило догадаться, учитывая, что она никогда не просила меня купить его для нее и уронить ей на колени.

Но сделанное сделано, и я ни за что не жалею.

Эта облезлая дыра в ее руках будет лучше. Она могла бы продавать одни грязные книги по садоводству, и это все равно было бы огромным улучшением.

— Можешь рассказать мне, что нового. Я не откушу тебе голову, — говорю я, перекатывая плечами и проходя через комнату к дивану, откуда за окном виден залив.

Мой непокорный мозг резко возвращается к тому, какой она была на вкус на пляже.

С тех пор я изо всех сил пытаюсь забыть, но поцелуй возвращается и преследует меня каждый раз, когда я пытаюсь изгнать его из головы.

Это воспоминание — песня сирены, которую я не могу заглушить, снова и снова атакующая мои чувства.

Мягкие, полные изгибы Хэтти в моих руках.

Губы Хэтти, сладкие как вино, одурманившие меня до края безумия.

Я был так чертовски тверд, когда оторвался от нее и пошел обратно к дому. Еще десять секунд, и я бы терся о нее, как животное.

Даже Арес ведет себя приличнее в плане попыток трахать все подряд, ради всего святого.

Проводя рукой по волосам, я выдыхаю сквозь зубы, чтобы она не почувствовала, в какую канаву провалился мой разум.

Мне повезло, что есть чушь Купера Дейли, за которой можно спрятаться.

Это не ново.

Моя голова кружится с тех пор, как она пришла сегодня вечером в милой рубашке на пуговицах и леггинсах.

Далеко от элегантного платья прошлого раза, но почему-то не менее привлекательно.

Черт, может, даже больше, потому что она в своей стихии.

Новость, что Купер Дейли устроил ей засаду в книжном, разозлила меня достаточно, чтобы на пять секунд забыть сексуальное напряжение между нами, но теперь, когда вокруг только звук того, как Хэтти жует губу, я могу думать лишь об этом.

Чертов беспомощный мужик.

Теряю рассудок из-за поцелуя.

Жалко.

Возможно, слишком давно не трахался, а в случайных связях сейчас у меня ноль интереса.

Мы с Хэтти помолвлены.

Трахнуть какую-нибудь случайную девушку было бы крайне неуважительно и приглашением для Портленда снова проклясть меня за тот же грех.

К тому же, каким бы бешеным мудаком она меня ни считала, я не собираюсь ей изменять. Мне плевать, что технически мы не «вместе».

Я не буду позорить себя, унижать ее и усложнять все еще сильнее.

Легче сказать, чем сделать, когда единственный человек, которым, похоже, интересуется мой член, — это она.

Она обходит диван и садится на подлокотник кресла рядом, поджимая под себя ноги и обхватывая их руками.

— Я не знаю, что делаю, Итан, — признается она. — Книжные магазины по всей индустрии в упадке. Все меньше людей интересуется печатными книгами, так что мне придется что-то радикально менять.

— Так меняй.

— Вопрос в том, как. Сейчас мы продаем все жанры, но я думаю, нам придется сузить нишу. По-настоящему подумать о рынке и о том, каких покупателей мы можем привлечь. Кто вообще ходит в книжные, если не по учебе? Какая демография в Портленде?

— Рыночная аналитика, — лениво говорю я. — Важный аспект любого бизнеса.

— Верно. Но у меня нет тонны данных или бесконечного времени на исследования, — говорит она так, будто это моя проблема. — В любом случае я что-нибудь придумаю. Я не собираюсь выбрасывать эту возможность. Просто сейчас это кажется очень большим.

— Тебе нужно вдохновение.

— Ого. — Она невозмутимо поправляет очки. — Помог.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Страничка? Ты чертова умница и дышишь книгами. С чего бы тебе не справиться? — Теперь уже я смотрю на нее недоверчиво.

На одной щеке появляется дикая ямочка.

Я смотрю на нее слишком долго.

— Тебе легко говорить, — говорит она. — Тебя не бросили в это головой вниз без единого дня подготовки.

— Почти бросили. Я нырнул в семейный бизнес по прихоти, когда он показался последним вариантом. Если бы дед не связал меня с парой людей в офисе, я бы потерялся, — говорю я. — Но я так и думал, ты найдешь способ обвинить меня. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

— Это твоя вина. — Ее губы изгибаются, поддразнивая. — Из-за тебя у меня теперь книжный магазин, с которым я не знаю что делать.

— Тяжелая доля, Страничка. — Я наклоняюсь ближе, опираясь локтями, не отрывая взгляда от ее лица. — А если я скажу, что ты справишься? Потому что если кто и может вытащить затхлый магазин, который, вероятно, годами шел ко дну, так это зануда, готовая нырнуть в гавань ради шанса встретить большого писателя.

Она краснеет.

Я определенно должен почувствовать прилив победы при виде этого.

Проклятье.

— Но, — говорю я, откидываясь назад, — только если для начала переименуешь его во что-нибудь кроме «Книги Снида». Название должно уйти.

— А я-то думала, ты его обожаешь. Столько истории.

— Название — только половина беды. Атмосфера паршивая, напоминает школьную библиотеку. У тебя точно будет много работы с этим ужасным местом.

— Почему ужасным? Потому что там книги? — Она наклоняет голову, шелковые волосы стекают на одно плечо. — Ты разучился читать, когда уехал из Портленда?

Я поднимаю руки.

— Поймала. У меня есть обученная обезьяна, которая теперь ведет мою переписку. Бывшая лабораторная, ей поставили мозговой имплант, чтобы она разбирала письма в десять раз быстрее любого человека.

— Такая чушь. — Она закатывает глаза, но улыбается.

— Просто от старых книг у меня сыпь. Аллергия на бумагу или что-то такое, — лгу я.

— Ладно, хватит! — Теперь она смеется сильнее, запрокидывая голову, и у меня случается еще один короткий всплеск счастья, прежде чем я его давлю.

Мне нужна эта глупая чертова перебранка только чтобы снять напряжение.

Ничего больше.

Потом звонит дверной звонок, и я иду открывать, создавая максимально возможную дистанцию между Страничкой и собой.

— Это свадебный организатор, — говорю я с облегчением, направляясь к двери.

Кажется, у меня кружится голова.

Свадебный организатор, миссис Энн Рэддиш, оказывается маленькой совообразной женщиной в очках, из-за которых глаза выглядят слишком большими, а вечно поджатые губы слишком напоминают клюв.

У нее и планшет с фотографиями и видео, и печатные каталоги, которые нам предстоит перебирать.

Сегодня я узнал, что в свадьбе больше движущихся частей, чем в доме, построенном на заказ.

Я знал, что они сложные: все, что находится на виду у публики, сложно. Но подходил к этому с деловой точки зрения.

Камеры.

Пресса.

Публичный образ.

Изысканная еда.

Все, что подходит нашему восприятию как новоиспеченной властной пары Блэкторнов, но достаточно забываемо, чтобы через шесть месяцев расстаться без спектакля.

Только, оказывается, в этом гораздо больше всего.

Столько мелких деталей.

Закуски, напитки, разные варианты основных блюд, винные карты, открытые бары и индивидуальные пригласительные.

Серьезно, к черту эти карточки до самого ада и обратно.

Как они выглядят, какие имена на них будут, хотим ли мы особые версии для родителей...

Я вот-вот спущусь в ближайшую аптеку и из чистой злобы сожгу все открытки, какие увижу.

Мы взрослые люди, и эта свадьба не настоящая.

Нам не нужно зацикливаться на приглашениях.

Если Джулия Сейдж захочет суетиться из-за слабого дизайна, пусть придет и выругает меня в лицо.

Хуже всего то, что фея-крестная-организатор только начинает. Она открывает новую книгу толщиной с энциклопедию и продолжает.

У меня дергается глаз.

Рассадка.

Примеры музыкальных тем для церемонии и диджеи для приема.

По крайней мере, Хэтти, кажется, наслаждается.

Пока я плавлюсь в кресле, совершенно не заботясь, будет ли у нас шоколадный торт «Черный лес», итальянский лимонный или что-то совсем другое вроде клубничного или кокосового, ее глаза сияют как бриллианты.

Не то чтобы я думаю, будто она действительно хочет выйти за меня.

Нет, очевидно, что у нее на это глаз лучше, чем она сначала показывала. Когда организатор спрашивает наше мнение, сначала вежливо уточнив, есть ли оно у меня, я велю Хэтти выбирать.

Слава богу за маленькие милости.

Иногда мне хочется знать, что происходит в ее хорошенькой светлой голове.

Процесс занимает часы, но она, кажется, не против. Или, может, просто не замечает, как проходит время, настолько увлечена девичьими фантазиями о свадебном дне.

Я сопротивляюсь желанию снова посмотреть на часы.

В конце концов миссис Рэддиш уходит, уверяя нас, что основы — чертовы основы? — у нее есть, и скоро она свяжется с нами.

— Это было весело! — щебечет Хэтти с улыбкой, слишком расслабленной после более чем трех часов стилевых допросов.

— Весело? В твоем книжном есть словари? Это не то слово.

Она шлепает меня по руке.

— Ой, замолчи. Не каждый день девушка планирует свадьбу с неограниченным бюджетом.

— Я думал, ты хотела маленькую?

У нее хватает совести покраснеть.

— Ладно, так что... может, она может быть среднего размера. Может? — Она хлопает ресницами.

— Она предложила двести чертовых гостей.

— Только на прием! Это ведь та часть, где нам нужно устроить представление, да?

Черт бы ее побрал, я киваю.

Она права.

Я бы разозлился, но у нее такая очаровательная улыбка в уголке рта.

Не могу найти в себе раздражение из-за ее энтузиазма.

— Марго будет праздник, когда ты бросишь ей кость, — говорю я. — Черт, даже после того, как расскажешь ей обо всех решениях, которые уже приняла.

Хэтти одаривает меня тяжелым взглядом, заправляя волосы за ухо.

— Может, после того, как она переживет, что ты вырезал ее из процесса, — говорит Хэтти.

Я пожимаю плечами. Чувства Марго не моя проблема.

— Когда-нибудь она спланирует собственную свадьбу. Если найдет мужчину, который выдержит ее избалованную задницу.

— Найдет, — говорит Хэтти, закатывая глаза. — Но что дальше?

Я снова смотрю на часы.

— Платья. Они должны быть здесь с минуты на минуту.

— Какие платья? Кто должен быть?

— Стилисты из Seventh Haven на Манхэттене, — говорю я. — Они специализируются на свадебных платьях.

Ее глаза загораются.

— Свадебных платьях? Ты имеешь в виду...

— Да. Трудно выйти замуж без одного, — сухо говорю я. — Насколько я понял, они привезут несколько образцов, чтобы посмотреть, какие фасоны тебе идут, а потом разработают уникальный дизайн для большого дня.

Она все еще улыбается как ребенок в кондитерской, когда я впускаю армию модниц. Поздоровавшись со мной, они принимаются за работу, суетятся вокруг Хэтти, хвалят ее волосы, цветотип и фигуру.

Она сияет, как луна.

— Я буду смотреть, как ты их примеряешь, — говорю Хэтти. — Все. Чтобы помочь выбрать.

Она краснеет.

— Это не очень традиционно. Жених не должен видеть платье до дня свадьбы.

— Страничка, в этом «браке» нет ничего традиционного, и ты это знаешь. Так что показывай.

Она кусает нижнюю губу и медленно кивает.

И черт возьми, я знаю, что должен держаться подальше. Не должен смотреть, как она позирует и кружится в дорогом платье, ради нас обоих, но ничего не могу с собой поделать.

Не то чтобы традиции здесь много значат. Я сам это сказал.

Дед разбил все нормальное кувалдой, когда решил принудить меня к свадебному пакту с лучшей подругой моей младшей сестры.

Довольно скоро я вернусь к тому, что буду видеть ее только на публике, так что шанс потерять из-за нее рассудок больше не будет проблемой.

Тогда почему, черт возьми, это меня задевает?

Я сижу и листаю рабочие письма в телефоне, пока Хэтти исчезает в моей спальне в сопровождении всех женщин.

Интересно, почему так долго.

Наконец дверь скрипит и открывается.

Волосы Хэтти собраны в аккуратный узел, плечи обнажены. На ней облако.

Это пышное кружевное традиционное свадебное чудовище.

Да, оно красивое, и ей в нем хорошо, но ей было бы хорошо и в бумажном мешке, если бы тот обнимал ее изгибы. Стразы сверкают вокруг лифа, гладко, блестяще и современно.

Я наклоняю голову, замечая неуверенность в ее глазах.

Она в нем не уверена.

Ладно.

Если ей неудобно, я не хочу, чтобы она это носила.

— Нет, — авторитетно говорю я. На ее лице мелькает облегчение. — Меня не убеждает, что ты показываешь столько кожи, зная, что везде будут камеры. Попробуй что-нибудь более традиционное.

Она смотрит на себя, проводя пальцами по кружеву на животе.

— Девочки говорят, что это платье-заявление.

— Заявление? Оно заявляет: «стрип-клуб в Вегасе». — Я понижаю голос. — Но не в этом дело. Тебе вообще в нем удобно?

Она несколько секунд думает.

— Нет.

— Тогда выбирай другое. У них всего-то сотня вариантов.

Она дарит мне быструю, неуверенную улыбку.

— Ладно. Спасибо, Итан.

— Пожалуйста, Страничка.

На секунду ее улыбка доходит до глаз, потом она снова исчезает в комнате. Мне остается бездельничать, пока она не покажет следующее платье.

На этот раз шифон.

Гладкая, пышная юбка блестит на свету. Оно менее декоративное, но подчеркнутая талия и струящаяся юбка ей не совсем подходят.

— Не очень? — спрашивает она, правильно читая мое выражение.

— Не-а. Но лучше. Больше похоже на тебя.

Она морщит лицо.

— Что ты вообще знаешь обо мне, Итан?

— Когда увижу, узнаю.

— Ладно. — Помахав пальцами, она снова исчезает в комнате.

На этот раз ее нет так долго, что я думаю, у них там какой-то гардеробный сбой. Но когда она наконец снова выходит в поле зрения, мой мозг отключается.

Святой черт.

Это платье будто вылеплено по ней, обнимает каждый изгиб, о котором я изо всех сил стараюсь не думать с того поцелуя на пляже.

Кружевной лиф частично прозрачный, открывает бледную кожу, низко опускается, подчеркивая мягкую грудь, которую хочется взять ртом.

Платье фасона «русалка» скользит по бедрам и спускается вдоль них. Тонкая талия, округлые бедра.

Черт.

Я почти брежу от потребности прикоснуться к ней, снять это, содрать платье и увидеть, что скрыто под ним.

И все же оно сдержанное, показывает ровно столько, чтобы я жаждал большего.

— Ну? Что думаешь? — спрашивает она, когда я ничего не говорю. — Тебе не нравится? Думаю, мама меня убьет, если я появлюсь в этом.

— Забудь о своей матери. — Голос такой хриплый, что мне приходится прочистить горло. — Это оно. Поиски закончены.

— Правда? — Она нерешительно проводит ладонью по талии. — Ты думаешь...

— Да.

— Совсем без сомнений?

В голове? Да.

Но мой член кричит нет.

— Никаких. Оно отдаст тебе должное, Страничка. Подходит твоей фигуре, не ослепляет и не выдает слишком много.

Ее зеленые глаза встречаются с моими.

В них вспыхивает что-то, заставляющее меня сдвинуться в кресле. Против моей воли и здравого смысла мой член поднимается.

— Ладно, я... я скажу им. — Она сглатывает и кивает.

— Можешь примерить остальные, если хочешь, но я хочу жениться на тебе именно в этом. — Мой голос выходит непреднамеренно грубым. Наверное, потому что я говорю безумие.

И все равно не могу отвести взгляд.

Ее ноздри расширяются, и она кивает в последний раз.

В тот момент, когда она исчезает, я опускаю лицо в ладони.

Глупый, глупый мужчина.

Это притяжение Джекилла и Хайда выходит из-под контроля.

Вот в этом я хочу жениться на тебе?

В кого я превращаюсь?

У меня нет времени на новые осложнения, тем более на те, что я создаю себе сам.

Она лучшая подруга моей младшей сестры, и мы делаем это не ради развлечения, тем более не ради любви.

Как бы я ни пытался загладить прошлое, она еще и девочка, которую я безжалостно дразнил в детстве.

Не та девушка, которую я могу трахнуть в этом столетии.

Только она раздевается в моей комнате. Вот куда все время возвращается мой разум. Мысль о том, чтобы сорвать с нее это платье и пометить то, что под ним.

Открыть каждый дюйм этой сливочной кожи для моего волчьего рта.

Ее грудь.

Ее горло.

Ее тугую маленькую киску.

Черт!

Когда я вдыхаю, я рычу, почти нечеловечески.

Вот что бывает, когда ведешься на член.

Я один раз ее поцеловал, и теперь она нездоровая одержимость.

Я знал, что этот показ платьев раскрошит мне мозг.

Дверь открывается, и сначала выходит стайка женщин, выносясь наружу с платьями в руках, улыбаясь мне и хихикая, пока объясняют, что оставили Хэтти в том платье, которое на ней, раз оно мне так понравилось.

— Не волнуйтесь! — говорит одна из них. — Оно потрясающее, правда единственное в своем роде. Прекрасный выбор.

Как бы мне хотелось, чтобы мне было не плевать на само платье.

Или на единственное, что должно иметь значение: Хэтти оно нравится.

А не только на то, что я готов отдать душу, лишь бы увидеть, как оно с нее падает.

Как только они уходят, я направляюсь в спальню.

Хэтти стоит неподвижно в платье, одна рука на животе, она хмурится на свое отражение в зеркале в полный рост.

Шелковая спинка расстегнута, чтобы она могла выйти из платья без помощи, и я вижу гладкую кожу.

А еще то, что на ней нет лифчика.

Мое воображение плюется огнем.

Прислонившись к дверному косяку, я пытаюсь успокоиться, не оставив следов зубов на собственном запястье, как плотоядный долбанутый псих.

Страничка не хочет, чтобы я прижал ее к стене и сорвал с нее это платье.

Неважно, как сильно этого хочу я.

Мой член дергается от этой мысли, и я резко вдыхаю.

На другом конце комнаты Хэтти упирается обеими руками в изгибы бедер и надавливает.

Она хмурится, кусая губу, проводит свободной рукой по обнаженному предплечью и зажимает кожу между пальцами.

Качает головой.

Мысли о том, чтобы разорвать ее одежду, меркнут, когда я хмурюсь.

— Что ты делаешь?

Она вскрикивает, подпрыгивает на фут в воздух и бросает на меня потрясенный взгляд.

— Господи! Ты вообще когда-нибудь стучишь? Тебе нельзя здесь быть!

— Разве мы не установили, что это нетрадиционный брак? — Я шагаю вперед, не в силах удержаться.

Пальцы чешутся прикоснуться к впадинке на ее пояснице, просто чтобы проверить, такая ли она мягкая, как выглядит.

— Но тебе все равно нельзя здесь быть. Я неприлично одета.

— Что ты делала? — снова спрашиваю я, останавливаясь за ее спиной. — Оттуда, где я стоял, выглядело так, будто тебе не нравится то, что ты видишь в зеркале.

— Дело не в этом, просто... платье безумное. — Материал слишком плотный, чтобы она могла ущипнуть живот сквозь него, но видно, что ей хочется. — Я переживаю, что оно немного откровенное. Что скрывает недостаточно. Не как первое платье, но...

— Страничка. Хэтти. — Я заставляю голос стать мягким на ее имени, хотя хочу, чтобы она увидела все темные вещи, бродящие у меня в голове.

Я в полусекунде от того, чтобы потерять рассудок.

Но это последнее, что ей сейчас нужно.

— Я не хочу, чтобы оно что-то скрывало, — говорю я. — Я выбрал это платье не потому, что оно что-то прячет. Оно мне нравится, потому что показывает тебя.

— Но у меня живот не плоский! — Голос срывается высоко. — И посмотри, какие у меня большие бедра! Уф, кожа даже не гладкая. — Она берет мою руку и проводит ею по пышному изгибу бедра и вниз по ноге. — Чувствуешь? Это годы лобстерных тако догнали меня. Видно все, Итан.

Да чтоб меня.

Я стою и смотрю на свою руку на ее бедре.

— А это видишь? Обвисшие руки. И эти дурацкие складки вокруг груди?

Хватит.

Одним быстрым движением я разворачиваю ее лицом к себе, моя рука все еще на ее бедре, другая лежит на спине.

Опасно гладкая.

Болезненно теплая.

Шелк под пальцами.

— Женщина, замолчи. Ты идеальна, и я хочу жениться на тебе, а не на твоей чертовой матери, — шепчу я. С меня хватит мягкости.

Я рычу, в ярости от того, что у этой невыносимой девушки столько неуверенности в собственной внешности, когда она потрясающая.

Что с ней сделали придирки ее матери?

Как она может настолько зацикливаться на небольшой мягкости?

Разве она не понимает, что из-за этого любой вменяемый мужчина захочет трахать ее до следующего года?

— Итан...

— Я уже разрешил тебе говорить? Хочешь знать, что вижу я? — Я дергаю ее ближе, и ее тело прижимается к моему. Все голоса в моей голове, которые велят остановиться, пропали. — Я вижу великолепную женщину, которую не могу забыть. У нее изгибы на долгие мили, дороги к грязным фантазиям, о которых мечтает каждый мужчина.

То, как она ахает, заставляет меня думать, что я зашел слишком далеко.

Но когда ее глаза встречаются с моими, они расплавлены.

Я не думаю, просто продолжаю.

— У нее убийственные бедра и грудь, за которую можно умереть. Все, чего я умираю как хочу коснуться с тех пор, как снова увидел тебя из-за этого нелепого соглашения. Ты, Хэтти, материал высшего сорта для непристойных мыслей. И я не хочу слышать, как ты переживаешь о своем весе или любой чуши своей матери, пока мы вместе.

Она ничего не говорит.

Просто смотрит на меня широко раскрытыми, недоверчивыми глазами.

И тогда я делаю единственное, что могу придумать, чтобы заставить ее поверить мне: обхватываю рукой ее затылок и дергаю ее лицо к своему.

Поцелуй не нежный.

С ней я забыл, как это делается.

Дни жалящей, подавленной потребности вспыхивают разом, и я веду руками вверх и вниз по пышному изгибу ее бедер, сжимаю, впиваюсь пальцами в ее плоть.

Не могу поверить, что она вообще может считать себя чем-то меньше совершенства.

— Ты лжешь. Это мило с твоей стороны, ты пытаешься меня поддержать, но, Итан, тебе не нужно.

— Я бы не изменил ни чертовой вещи, — выкусываю я, все еще прижимаясь ртом к ее губам, слова теряются на ее языке. — Ни одной чертовой вещи, Страничка.

Со стоном капитуляции она сдается, плавится у меня на груди, пока мои руки сминают дорогую ткань в кулаках, и я срываю это адское платье с ее плеч.

ВЕСЬ КРАХ (ХЭТТИ)

Все происходит слишком быстро, но одновременно недостаточно быстро.

Одну минуту меня одевает куча блестящих женщин, двигающихся как демоны скорости, которые делают комплименты моему будущему мужу и тому, как красиво я выгляжу, суетятся вокруг меня у зеркала и игнорируют каждый изъян.

В следующую — руки Итана на мне.

Молниеносные, собственнические, стягивающие прочь великолепное платье, пока он опьяненно пожирает мой рот.

Господи.

Я не могу мыслить прямо, даже если от этого зависит моя жизнь.

Какая-то спящая часть мозга вспыхивает предупреждением: нам нужно остановиться, но я не хочу.

Будем честны: ни одна часть меня не хочет.

Он прикусывает мою нижнюю губу, и когда я откидываюсь, чтобы посмотреть на него, его глаза — синие сумерки, освещенные огнем, красный рот приоткрыт, дыхание слишком быстрое.

Зверь.

Итан Блэкторн смотрит на меня сверху вниз, как голодный волк, каким он и является, существо, которое носило этот голод в себе целую вечность и теперь смотрит на давно запретную добычу.

Безумная мысль заставляет меня дрожать.

Его взгляд опускается к моей обнаженной груди, соски твердеют под его вниманием.

Между ног тяжело ноет, влажно, мучительно — я не привыкла к такому.

Я не девственница и была с парой парней раньше, но это было скучно и предсказуемо.

Они целовали меня. Мы немного трогали друг друга, а потом шли в мою комнату, где занимались базовым сексом «деталь А в отверстие Б», и на этом, в общем-то, все.

Может, потом виделись еще несколько раз.

Обычно они исчезали, и я даже не чувствовала достаточно, чтобы злиться.

Когда все заканчивалось, я не скучала по ним или по их невпечатляющим прикосновениям.

Они чесали зуд. Поддерживали момент.

С Итаном все иначе.

Этот дикий мужчина, ожившая фантазия, комета, ворвавшаяся в мой мир с хвостом опасных эмоций.

— Черт, Хэтти, — хрипит он, сжимая мою грудь с грубостью, от которой меня пробирает дрожь.

В венах вспыхивает новый жар.

— Даже лучше, чем я представлял. — Он проводит большим пальцем по соску.

Удовольствие бьет прямо в самую сердцевину.

Я сжимаю ноги, чтобы не сгореть на месте, трусики настолько мокрые, что это неприлично.

Прошло так, так много времени с тех пор, как я по-настоящему кого-то хотела.

Я даже не знаю, что с этим делать.

Но у Итана идея лучше. Он наклоняет голову и проводит языком по моему соску.

Горячий, влажный, липкий жар.

Он прорезает меня насквозь: интимность и гул в венах.

Мне приходится сдержать такой резкий вздох, что становится стыдно.

Я тянусь вверх, вплетая пальцы в его волосы.

Да, вот так.

Его глаза совсем дикие, когда он кладет две большие ладони мне на талию и впервые смотрит ниже моей груди, замечая темно-зеленые кружевные трусики.

Его глаза темнеют.

Дыхание застревает у него в горле на ругательстве.

Безумие, что это сделала я.

Я.

Сахарный всплеск выжигает мозг.

Этого хватает, чтобы я снова притянула его рот к своему.

Его пальцы опускаются ниже, скользят по ребрам, ладони шершавые после армии.

Что-то в этой грубости и силе его кожи превращает меня в жидкость.

Есть тысяча причин, почему нам не стоит этого делать, но я не могу вспомнить ни одной.

Он не теряет времени: подхватывает меня и несет к кровати.

Я обвиваю ногами его талию, удивленная, что ему не трудно со мной, ведь я не самая легкая девушка.

С этого угла я чувствую его эрекцию, огромную и настойчивую.

Он уже тверже гранита.

Из-за меня.

О боже, он хочет меня.

И да, на пляже я тоже чувствовала его эрекцию, но тогда все было иначе.

Это была внезапная неловкость, и у нас еще хватило здравого смысла остановиться, пока все не зашло слишком далеко.

Сегодня такого шанса нет.

То, как он глухо рычит, чувствуя, как я двигаюсь напротив его члена, говорит: даже столкновение Луны с Землей не остановило бы это.

Ничто не остановит.

Точно не любые мысли об осторожности, когда он опускает меня на кровать и цепляет пальцы за мои трусики.

Ноздри у него расширены, он срывает их вниз, проводит по ногам и отбрасывает в сторону.

Теперь я действительно голая.

Голая перед Итаном Блэкторном.

Не то, о чем я когда-либо думала до недавнего времени. До тех пор, пока после поцелуя, способного закончить все поцелуи, он не набил мою голову электрическими фантазиями.

И он пожирает меня взглядом.

Боже, в его глазах столько ночи, что я боюсь продолжать падать — падать, тонуть, терять себя.

Остановлюсь ли я когда-нибудь?

Синевы больше не осталось, только эта полуночная тень, такая темная, что почти угрожающая.

Прохладный воздух целует меня между ног, и я закрываю их, чтобы он не видел всего, внезапно остро стесняясь.

Но когда он видит, что я прячусь, берет меня за колени и разводит их.

— Все, Страничка, — командует он с хрипотцой, которая пробегает вверх по позвоночнику. — Покажи мне все.

О, я болезненно осознаю свои несовершенства.

С этого угла моя полная грудь тяжелеет вниз, а на животе появляется складка из-за того, как подняты бедра.

Дюжина веских причин ненавидеть свое тело возвращается потоком, особенно когда я вспоминаю, кто пожирает меня глазами.

Итан. Он был с множеством женщин, и уверена, все они модельно идеальны.

Красивые.

Безупречные.

Либо потрясающие от природы, либо отполированные опытными стилистами и подправленные хирургами так, как мне никогда не быть.

На моих бедрах целлюлит.

Я так и не смогла избавиться от лишнего кольца внизу живота.

А кожа? Почти неспособная загорать после жизни в Мэне и худших британских генов. У меня слишком много веселья на солнце пропускает золотисто-коричневый загар и сразу бросает меня в ожог цвета лобстера.

— Хэтти, посмотри на меня, — шепчет он.

Он не двигается, хотя широкая грудь тяжело вздымается.

Я с трудом сглатываю.

Делаю медленный, выравнивающий вдох, потому что...

Ну, я боюсь того, что увижу.

В его взгляде раздражение сталкивается с желанием, и от этого зрелища пальцы на ногах поджимаются.

— Что бы ты сейчас ни думала о себе, прекрати. — Его ладонь на моем колене скользит выше, обводит внутреннюю сторону бедра. — Будь со мной в моменте. Слушай и верь, когда я говорю, что хочу тебя.

Каждое слово режет, как пылающий меч.

И трудно игнорировать правду за его словами, когда в брюках у него большая пульсирующая выпуклость.

Он наклоняется, глаза все еще впиваются в мои.

— Договорились? У нас есть договор? — Его губы мягкие, когда он едва касается ими моей челюсти. — Ты умнее этого. Чертовски умная. Ты не будешь думать, что ты хоть на каплю меньше чем великолепна, прежде чем я вытрахаю тебе мозги, — бормочет он у моей кожи, зубами задевая горло.

Я вздрагиваю.

...он вообще себя слышит?

Он понимает, что прямо сейчас убивает меня?

— Страничка, говори со мной, — требует он.

— Л-ладно. Да, — заикаюсь я, вздыхая, когда его поцелуи полностью берут власть. — Покажи мне, как сильно ты меня хочешь.

Вызов зажигает его глаза.

Он улыбается, расстегивая рубашку.

Не медленно, но с настоящей осознанностью, будто знает, что каждый открытый дюйм кожи сушит мне рот.

Он никогда не поймет моих битв, и именно это делает все таким интенсивным: мужчина с такой уверенностью в собственной внешности приказывает мне вырастить такую же к моей.

Он безупречно выточен, с жесткими, четкими мышцами, которые я считала мифами, пока не увидела в реальности.

На его лице появляется очень самодовольное, очень мужское, очень довольное выражение, когда он смотрит, как я кусаю губу и краснею.

Пожалуйста, скажите, что я не пускаю слюни.

Но у каждой девушки хотя бы раз в жизни бывает такая горячечная фантазия, думаю я.

Желать такого мужчину — этого великолепного зверя, который раздевается перед тобой и рычит.

Но это правда происходит.

Вот что так трудно принять моему мозгу.

Когда он стягивает брюки и боксеры, позволяя члену вырваться наружу, это похоже на ожившую личную фантазию.

Да, он беспощадный.

Толстый и злой, этот молот из пульсирующих вен, созданный для приговора.

На головке его члена крошечная капля влаги.

Прежде чем успеваю все обдумать, я подаюсь вперед, беру его и слизываю ее, вдыхая его запах, прижимая его к лицу.

Он стонет, как буря.

Потом его рука опускается, сжимая мои волосы как веревку.

— Черт, маленькая Хэтти, тебе стоит надеть очки для этого. — Его голос скребет, он знает, что я сняла их для большого парада платьев. — Если я получаю полноценную сексуальную библиотекаршу, сосущую мой член, ты должна выглядеть соответственно.

Моя киска пульсирует, когда я встаю, нахожу очки на его тумбочке и быстро возвращаюсь.

Ни малейшего колебания.

Я подчиняюсь требованиям его жадных рук, когда они снова находят мои волосы и направляют мой рот, заставляя принять его.

Да, он чертовски огромный.

Да, мне нужна горячая секунда, чтобы приспособиться, и давление на затылок ослабевает, пока я борюсь с его размером, шириной, жаром.

— Вот так, черт возьми, — шепчет он, когда я снова двигаюсь, принимая его глубже. — Вот так. Хорошая девочка.

О.

Неожиданная похвала посылает по мне новую спираль жара.

Я устраиваюсь на кровати, ноги сами раздвигаются.

Я не ожидаю, что через несколько секунд его рука окажется там, что он проведет пальцами по моей щели, голодно и дико.

— Черт, женщина. — Он снова трет меня, лениво водя кончиками пальцев. — Ты такая мокрая, чтобы я трахнул твою киску.

Я стону в согласии, позволяя глазам закрыться.

— Ты знаешь, как божественно выглядишь с моим членом во рту?

Понятия не имею.

Но спорить не смею.

Это невыносимо горячо.

Я сжимаюсь вокруг его пальцев, когда он толкает их глубже, двигая внутрь и наружу, быстрее и голоднее с каждым движением.

Мое тело так готово.

Потому что все происходит быстро.

— Блядь! — снова ругается он, вводя меня в ритм, пока темп нарастает, сгибая пальцы к чувствительной точке внутри, пока у меня перед глазами не вспыхивают звезды.

Я стону вокруг него, когда он толкается мне в рот, низко рыча грудью.

Итан Блэкторн чувствует это благодаря мне.

Однажды, возможно, я перестану думать о нем полным именем, но не сейчас.

Этот момент слишком волшебный, слишком невозможный, чтобы не поражаться тому, что это он.

Мой мучитель, мой зверь, а теперь мой разрушитель — совсем иными способами.

Если бы раньше я хоть догадывалась, что он может заставить меня так чувствовать, я бы не спешила его ненавидеть.

Честно говоря, я уже давно его не ненавижу.

Не с тех пор, как мы снова встретились.

Как можно ненавидеть мужчину, который снова и снова утверждает, что я красива?

Как можно ненавидеть мужчину, который хочет меня сильнее завтрашнего рассвета, и каждый острый взгляд доказывает: он не притворяется?

Как этот нечестивый мужчина вообще реален?

Нечестивый или нет, он подводит меня достаточно близко к небесам, чтобы я ощутила их на вкус.

Мои бедра сжимаются вокруг его руки, дрожат, и я раскрываю горло, приглашая его толкаться сильнее, глубже.

Я пытаюсь не давиться, но клянусь, оно того стоит.

С другими парнями я никогда так не делала.

О, это не я.

Это грубо, грязно и преображающе.

Я ни капли не жалею, что он использует меня.

Каждый раз, когда его стон превращается в рычание, он только быстрее сносит на меня оргазм.

Я почти в трансе, пока не чувствую, как он гладит мои волосы.

— Ты кончишь для меня? — Когда я киваю, он толкается глубже, ускоряя движения. — Фейерверки, Страничка. Взорвись, черт возьми, и удиви меня.

И я взрываюсь.

Будто он наложил заклинание на мою плоть.

Через секунду оргазм бьет во всю силу.

Так безжалостно, что глаза закатываются, а зрение белеет.

И тогда я потеряна для мира, отдана звездам, и единственное, что удерживает меня на земле, — его руки в моих волосах и его член у меня во рту.

— Красиво. Офигенно великолепно, — шепчет он, пока я сползаю вниз, а он вынимает член, и слюна тянется у меня изо рта. Он стирает ее большим пальцем.

Потом смотрит на меня и прямо спрашивает:

— Контрацепция? Ты используешь?

Я качаю головой.

— У меня спираль, но в первый раз я обычно не...

На его лице не мелькает раздражение, он пересекает комнату к тумбочке и достает презерватив. Конечно, у него запас.

Я облизываю губы.

Обычно я таким не занимаюсь.

Случайный секс вне нормальных свиданий никогда не был на моем радаре, но, с другой стороны, и Итан Блэкторн не был на нем с того дня, как фальшиво сделал предложение.

А теперь...

Теперь технически я его невеста, планирую чертову свадьбу и выбираю платья.

Фантазия это или нет, это меняет многое.

И еще заставляет жалеть, что я не сказала ему забыть про презерватив.

Если Итана это хоть как-то волнует, он не показывает.

Он просто запрокидывает мою голову, когда возвращается, и целует меня с чистым голодом, не заботясь, где только что был мой рот.

Мне это нравится. Очень нравится.

Этот поцелуй еще и похож на вопрос.

Странно осторожный в начале, будто он хочет знать, все ли еще я с ним и не тону ли в запоздалых сомнениях.

Между ног снова ноет, несмотря на недавний оргазм, расколовший мозг.

Я забираю презерватив из его рук, разрываю маленький фольгированный пакетик и аккуратно надеваю на него, не забывая провести ладонью вверх и вниз по всей длине.

Чтобы убедиться, что все на месте.

Его следующий рык вибрирует у меня в костях, когда его рот находит мой и он толкает меня обратно на кровать, его тело затмевает мое.

То, что мы начали, теперь кажется неизбежным.

И мне это нравится.

Теперь ничто этого не остановит.

Я развожу ноги, обвивая его, и одним быстрым толчком он входит в меня.

До конца.

Его губы скрепляют наш союз, и он проглатывает мой вздох.

Господи, он большой!

К счастью, я достаточно мокрая, и он скользит прямо внутрь.

Но святая мать членов, он заполняет меня до краев, почти до дискомфорта.

Почти.

Я перекатываю бедрами, двигаясь, чтобы найти новый угол, и он ловит мое бедро.

— Подожди, — отрезает он. Его глаза почти черные. Голод в них пугает меня. — Дай секунду. Привыкни ко мне.

Он не ошибается.

Уже лучше. Проще.

Трение великолепное.

Я перевожу дыхание и снова двигаюсь.

— Хэтти?

— Хорошо, — шепчу я ему в губы.

Он вздрагивает и снова начинает двигаться.

Сначала мягко, потом, когда становится очевидно, что мне действительно так хорошо, как я говорю, его толчки становятся грубее.

Очень скоро я уже оседлала человеческую волну, которая бросает меня вверх и вниз, как корабль, который он хочет разбить.

Его бедра падают, как валуны, почти оставляя синяки, заставляя меня чувствовать каждую вену его члена.

Святое пылающее дерьмо!

Он хватает мою грудь, сжимая соски достаточно сильно, чтобы послать легкую боль в самую сердцевину.

Удовольствие поглощает меня, а лицо Итана надо мной напряжено от него.

Плотское наслаждение заостряет каждую черту и делает его тени глубже.

Боже, секс с ним всегда ощущается так?

Будто я всю жизнь провела в пещере и только что вышла на солнце.

Секс никогда не был великолепным.

Никогда не был чем-то выдающимся или достойным безумия за пределами жара момента.

Я больше гналась за близостью, чем за сырым, слепым удовольствием.

Но с Итаном это как шоколад и арахисовая паста, два идеальных дополнения.

Две восхитительные половины одного целого.

Я так глубоко в ощущениях, что тянусь вниз, чтобы коснуться себя, но он ловит мою руку и отводит ее.

— Нет. — Он подносит мою руку ко рту и мягко кусает. — Ты кончишь, когда я скажу, Страничка.

Нечестно!

Но в этом еще и странная логика, потому что я уже кончила один раз.

И все же я извиваюсь под ним, кусаю губу, чтобы он не видел, как я задыхаюсь.

Думаю, он все равно замечает и дарит мне редкую улыбку.

— Обожаю видеть тебя такой измученной. Возмездие. Знаешь, сколько чертовых раз ты заставляла меня умирать от неудовлетворенности? — Он обхватывает мою грудь и сжимает. — Сколько раз я думал о том поцелуе, трахал кулак своим членом и кончал?

Ни слова.

Я качаю головой, стараясь не дрожать.

Теперь он сам тянется между моих ног, ласкает так сладко именно там, где нужно.

— Я не мог выбросить эту хрень из головы, сколько бы ни пытался.

— Я думала, ты пожалел...

— Черт, нет. Я знал, что не должен был этого делать, но ни секунды не жалел. — Он прикусывает мою шею, потом целует место укуса. — Ты близко? Скажи мне.

— Да.

То, как он смотрит, подводит меня к краю, даже когда лицо вспыхивает жаром.

— Пока не кончай.

Я сжимаю простыни в кулаках, пытаясь удержаться. Невозможно, когда он входит сильнее, вкладывая в это всю мощь.

— Итан! — Мой голос срывается в жалобу.

— Хорошая девочка. Заставь эту киску слушаться меня.

— Итан, я не могу.

— Еще две минуты, милая. Потом улетишь к чертовой матери в рай.

Безумие.

Это должно быть незаконно — то, какой он сладкий и грубый одновременно, особенно когда я в трех секундах от самовозгорания.

Дыхание у него жесткое, на коже блестит пот.

Чтобы отвлечься от требовательного удовольствия, я смотрю на него.

Будто его тело создано для того, чтобы на него смотрели, скульптура, в которую вдохнули жизнь.

Сплошные жесткие мышцы, перекатывающиеся, когда он толкается с дьявольским намерением.

Пресс, который мог бы остановить грузовик.

Россыпь темных волос прямо над членом...

Плохое место для взгляда.

Я хнычу от отчаяния, а он улыбается сверху — жестоко и весело.

— Еще минуту, — говорит он.

Я почти уверена, что чувство времени у него произвольное.

Скорее сама идея в том, что я кончаю по его прихоти.

А я так нелепо близко.

Упираясь пятками в его поясницу, толкая его глубже в себя, я вздрагиваю.

Он тоже дрожит, глаза тяжелые, горят сосредоточенностью.

В его душе не осталось ничего, кроме жажды.

Оскалив зубы, он вколачивается в меня сильнее, обводя еще один мучительно-сладкий круг вокруг моего клитора.

О, о, я едва держусь, я не могу...

— Итан!

Крик. Его имя едва звучит связно на моих губах.

— Чертовски сейчас! — рычит он, и я распадаюсь.

Белое раскаленное удовольствие бьет так быстро, что ослепляет, почти граничит с болью.

Подавляющее.

Сильное.

Слишком много, слишком много, но ровно столько, сколько нужно.

Я бесплотна.

Плыву.

И ударяюсь о потолок, рассыпаюсь на тысячу частей, пока его бедра работают как поршни, и с ревом он кончает глубоко во мне.

Даже через латекс, клянусь, я чувствую, как он кончает.

Когда целую вечность спустя все заканчивается, мы рушимся на кровать вместе. Он обнимает меня, прижимая к груди. Все, что я могу, — продолжать дышать, чувствовать его, знать, что он настоящий.

Но Итан такой терпеливый, и его огромное, как щит, тело сворачивается вокруг моего так, что я чувствую себя в безопасности.

Моя последняя мысль перед тем, как я проваливаюсь в сон: секс с кем-либо другим теперь испорчен.

Хотела бы я, чтобы на этом все закончилось.

К тому моменту, когда эта договоренность закончится, что, если он испортит мне и любовь?

Я просыпаюсь одна в его огромной белой кровати.

Простыни все еще пахнут им — нами, — и он, должно быть, накрыл мое голое тело одеялом, прежде чем ушел.

У меня болит все.

Хорошая боль, думаю я, или была бы хорошей, если бы тревога мгновенно не лягнула меня мулом в живот.

Я только что переспала с Итаном Блэкторном.

Моим фальшивым женихом.

Мужчиной, за которого я собираюсь выйти исключительно ради того, чтобы он получил наследство.

Мужчиной, который купил мне книжный магазин и платит мне за брак, чтобы я молчала, красиво выглядела и несколько месяцев играла Золушку.

Вот с кем у меня только что было это.

Лучший секс в моей жизни с мистером, которого я никогда не смогу иметь по-настоящему. И еще с братом моей лучшей подруги.

О боже.

Что я делаю?

И он видел меня всю.

Растяжки на бедрах, на груди, на боках.

По крайней мере, думаю, видел, потому что я до сих пор чувствую призрачный отпечаток его рук по всему телу.

Они были везде, два сражающихся зверя, одержимые тем, чтобы извлечь удовольствие.

Я медленно сажусь и осматриваю комнату. Она определенно пуста, а за окном все еще темно.

Я проспала весь день, и мы уже глубоко в ночи.

Ну, дерьмо.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Но где Итан?

Он говорил что-то о том, что пытался выбросить поцелуй из головы, когда мы занимались сексом, так что, наверное, теперь занят тем, что жалеет обо всем. Интересно, не сбежал ли он на своем модном самолете на другой конец страны, отчаянно желая притвориться, что этого не было.

Аргх.

Возможно, он вообще не хотел, чтобы это случилось.

Может, у него просто засуха между девушками, или он действительно чтит эту помолвку и хранит для меня целибат.

Может, он просто был возбужден, а я оказалась доступной.

Может, он думает, как все сгладить.

Может, заставит меня подписать новенькое блестящее соглашение о неразглашении, чтобы никто никогда не узнал об этом злодеянии.

Или, может, когда он проснулся и увидел меня, ему стало так мерзко, что он не смог делить со мной один воздух.

А может, я гигантская идиотка.

Лучше встретить последствия раньше, чем позже, наверное.

Внутреннее сожаление, которое вырывает воздух из легких.

Свадебные люди оставили халат на спинке двери.

Я встаю и накидываю его на плечи, крепко завязываю пояс на талии, чтобы не было видно ни кусочка кожи. Потом открываю дверь.

И принюхиваюсь.

Потому что, если я не сильно ошибаюсь, это... лобстер в масле?

Но этот запах ни с чем не спутать.

Сбитая с толку, я босиком спускаюсь вниз к кухне, проходя через пещерный дом.

Итан стоит перед плитой в одних шортах и больше ни в чем, напевая себе под нос, пока готовит.

На полу у его ног Арес поднимает голову и пару раз стучит хвостом, когда видит меня.

Я все еще сплю и вижу сон?

Этого не может происходить на самом деле.

Итан Блэкторн полуголый и готовит ужин? И поет себе под нос?

Ни черта.

Я точно сплю.

— О, ты проснулась, — говорит он, указывая на стул у острова. — Отлично вовремя. Как раз заканчиваю. Еще пару минут.

—...ты готовишь ужин? — ровно произношу я, будто не верю своим глазам.

Он бросает на меня укоризненный взгляд.

— Я не мои родители, Страничка. Я не держу домашних шефов, если только не устраиваю большой ужин или коктейльный прием по работе. Здесь такое случается редко. Рестораны практичнее, но когда я один, почти не ем вне дома.

— Верно, — говорю я, потому что слов сейчас абсолютно нет.

— Я решил, у тебя мог разыграться аппетит после... того траха. — Его надменная ухмылка разрезает меня надвое.

Да, того траха.

Боже, все так сюрреалистично.

Я молча сажусь, смотрю, как мышцы на его спине перекатываются, пока он раскладывает еду по тарелкам, и чувствую себя так, будто попала в альтернативную реальность. И, наверное, это вселенная, где буквально все перевернуто с ног на голову.

Итан улыбается.

Каким-то образом мы занялись сексом, а он все еще здесь. Он не бежит из дома, как горящий человек, на которого спускается рой пчел-убийц.

Единственное, что кажется прежним, — это я, потому что каким бы милым ни был Итан, меня все равно мучают неуверенность, сомнения, вопросы.

Например, как он может собирать ужин так, будто ничего не произошло.

— Спасибо. Пахнет невероятно, — говорю я, когда он ставит передо мной тарелку. Это масляная чесночная паста с лобстером и салат из огурцов и помидоров сбоку, политый каким-то винегретом.

— Надеюсь, ты все еще любишь лобстеров. Предполагаю, это не изменилось, раз ты так и не уехала из штата. — Он садится рядом и откусывает сочный кусок клешни.

— Да. Нет, я все еще большая поклонница лобстеров, как любой житель Мэна. Думаю, я просто... — Я украдкой смотрю на него из-под ресниц. — Думаю, нам стоит поговорить.

— Ладно. Говори. — Он продолжает жевать.

— О том, что случилось, я имею в виду.

— Я там был, Страничка. Продолжай, — говорит он, на этот раз жуя медленнее.

— Ты, эм... нормально ко всему относишься? Не переживаешь или что-то такое?

— Переживаю, что мы трахались? — деловито спрашивает он. — Нет. Скорее в чертовом восторге.

— В восторге? — Мой мозг пытается догнать.

— Конечно. Чем ближе мы станем, тем проще будет провернуть все без швов. Нет вреда в правдоподобии. К тому же нам нужен сексуальный выход, если мы собираемся пережить больше шести месяцев вместе. Это просто практично, а если держать все внутри дома, будет куда меньше осложнений. — Он откусывает и счастливо жует, совершенно невозмутимый.

— Выход, — повторяю я.

Он уничтожил весь мой словарный запас.

— Мы ведь помолвлены, разве нет? Я не собираюсь рыскать за другими женщинами в городе или где бы то ни было еще. И знаю, что ты не приведешь другого мужчину, пока узел завязан. — Его глаза кипят ревностью.

Ого.

Будто я не посмею.

Будто это было бы настолько неуважительно, что почти немыслимо. От этой мысли что-то разворачивается у меня в животе.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Я бы никогда так не сделала.

Чего я не говорю: я бы и не захотела.

Не пока Итан смотрит на меня этими опасно горячими ледяно-синими глазами.

Я прочищаю горло и смотрю в тарелку.

Он, должно быть, вспомнил лобстер-мак, который старый Леонидас готовил нам в детстве. Даже если сегодня его паста другая, это заставляет меня улыбнуться.

Трудно поверить, что я когда-то ненавидела этого мужчину.

Я даже не могу точно сказать, когда это изменилось.

Может, последний кусочек сомнения исчез, когда мы ездили к его родителям.

Я увидела, откуда он вышел, а он увидел мое прошлое в маминых выходках тоже.

— Прости, что уснула. — Думаю, это безопаснее, чем говорить о том, как он сжимал мои волосы в кулаке, пока трахал мой рот.

Или о том, какой восхитительно уязвимой и обнаженной я чувствовала себя, когда он вошел в меня и забрал каждую часть меня.

Именно так, как я хотела.

— Все нормально. — Уголок его рта изгибается. — Ты храпишь.

— Неправда! — Хотя я не могу вспомнить, когда в последний раз делила комнату с кем-то, кроме Марго, а эта девушка спит как мертвая.

И что, если я храплю?

Он ухмыляется мне.

— Ты милая, когда краснеешь.

— А ты странный, когда ведешь себя мило. Теперь так и будет?

— Если не дашь мне причины вести себя иначе. — Его веки опускаются, когда он смотрит на меня. — Привыкай к приличному обращению, Страничка.

— Почему? — шепчу я.

— Потому что. Мне нравится, как ты выглядишь, когда я делаю тебе комплименты. Преступление, что это случается нечасто. — И хотя его голос совершенно спокоен, полностью ровен, это немного похоже на признание.

Опасная территория, точно.

Но тепло в животе растекается по всему телу. Мне приходится сдержать улыбку, когда я опускаю взгляд на еду и беру еще один большой кусок, теряясь в насыщенном сыре и бархатистом мясе.

— Почти так же хорошо, как у Лео, — говорю я.

Итан фыркает.

— Он бы отчитал меня за то, что я использовал меньше сыра. Всегда думал, что этот человек грабил Висконсин каждый раз, когда готовил.

— А какие у тебя плохие привычки? — спрашиваю я. — Если я храплю, ты тоже должен делать что-то непростительное.

— Мои случаются, когда я бодрствую. В основном. — Он пожимает плечами. — Не думаю, что их много.

— Теперь я точно знаю, что это ложь.

Его смех тихий, обращенный внутрь, и я стараюсь не позволить ему унести меня.

Нет, не делай этого.

Нельзя падать сильнее.

— Почему бы тебе не сказать, Хэтти? Какие у меня недостатки?

Я поднимаю руку, чтобы он видел, как я загибаю пальцы.

— Ты вспыльчивый, угрюмый, иногда довольно злой и давишь авторитетом, когда очень чего-то хочешь.

— Вспыльчивый, угрюмый и довольно злой — это все одна и та же хрень, — прямо говорит он. Но когда я уже начинаю бояться, что обидела его, вижу юмор, блестящий в глазах. — И ты не всегда против, когда я давлю авторитетом.

Щеки теплеют.

— Не понимаю, о чем ты.

Он скептически наклоняет голову.

— Ешь. — Он кивает на тарелку. — Потом покажу тебе снова.

Бедра дрожат от воспоминания, и новый жар собирается в самой сердцевине.

Я стараюсь не запихивать еду в рот лопатой, надеясь, что не выгляжу слишком нетерпеливой.

— Десерт подождет. В морозилке есть мороженое, оно будет хорошим и позже, — объявляет он.

В тот момент, когда я заканчиваю, он отодвигает стул и поднимает меня на ноги.

Пока Арес смотрит на нас с пола так, будто мы сошли с ума, я отчаянно целую Итана, а он несет меня обратно в спальню.

ВСЮ НОЧЬ НАПРОЛЕТ (ИТАН)

Если я неизлечимо болен, мне плевать.

Если это какая-то болезнь, сбой в мозге или клиническое безумие, я не хочу лечиться в ближайшее время.

Потому что Хэтти Сейдж слишком чертовски хороша, чтобы останавливаться.

Она застенчиво улыбается мне с кровати, халат распахивается.

Я помогаю стянуть его с ее плеч, открывая великолепную грудь, в которой хочу утонуть.

Она лучше, чем я мог представить, кожа мягкая, темнее вокруг сосков.

На каждый поцелуй она отдает масляный стон, всегда такая отзывчивая.

Именно это делает все хуже, толкает к мании.

Я не могу устоять и беру один сладкий сосок в рот, провожу языком по вершине, заставляя ее отдать мне новые песни удовольствия.

Чертов наркотик — то, как она реагирует.

Другой рукой я тянусь между ее ног, нахожу клитор.

Ее сладкая киска такая мокрая, как я и ожидал.

Хорошо, что за ужином я был полегче, потому что эта женщина действительно любит, когда я давлю своим весом.

Член дергается, ноет от желания оказаться в ней.

— Итан, — тихо выдыхает она.

Музыка для моих ушей — слышать мое имя с этим мурлыканьем, таким прерывистым, нуждающимся и на грани безумия.

— Скажи, как ты хочешь, Хэтти. — Я погружаю два пальца в ее скользкую киску. — Скажи, насколько сильно.

Ее щеки краснеют.

Я знаю, она не привыкла к такому.

Чертова жалость, если прошлые любовники никогда не уделяли ей столько внимания.

Очевидно, ей это нравится, видно каждый раз, когда ее киска обхватывает мои пальцы, требуя внимания.

Кто знал, что моя маленькая книжная зануда так изголодалась по прикосновениям?

— Я... я хочу, — шепчет она.

— Чего ты хочешь, женщина? Говори со мной.

Она застенчиво прикусывает нижнюю губу, и зрелище настолько эротичное, что я наклоняюсь и освобождаю ее нижнюю губу зубами, втягивая в рот, пока она не ахает.

— Говори, черт возьми, громче, — рычу я. — Чего ты хочешь от меня, Страничка?

Я медленно трахаю ее пальцами, наслаждаясь тем, как она выгибается мне навстречу.

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Сердце почти останавливается.

Потому что именно этого я хотел с того момента, как она вплыла в мою кухню в одном халате и больше ни в чем, волосы все еще спутаны после секса, а глаза мутные от эротических снов.

В жизни нет ничего сексуальнее хорошо оттраханной женщины, выходящей из твоей спальни и жаждущей еще.

То, что это Хэтти, только добавляет запретного жара.

Если честно, я не хотел никого так, как ее, целую вечность. Я очень давно не позволял себе хотеть женщину так, и теперь чувствую себя снова возбужденным молодым самцом.

Шесть месяцев этого должны утолить зуд, надеюсь.

Эту бешеную потребность иметь ее утром, днем и ночью.

Потом, когда мы разойдемся, когда пойдем каждый своей дорогой, мы выскоблим желание из наших систем. Мы сделаем все, чего только могли хотеть, и уйти будет легко.

Для нас обоих.

Почему это ощущается как чертова ложь?

Я вынимаю пальцы и слизываю с них ее вкус.

Невероятно.

Я целую ее глубоко, голодно, скользя языком по ее языку, пока достаю новый презерватив и надеваю. Потом хватаю ее и разворачиваю так, чтобы она оказалась сверху.

Вид с этого угла безупречен.

Большие круглые груди у моего лица, роскошный изгиб бедер, ноги раскрыты и обхватывают мое тело.

Черт.

Ее глаза такие широкие и яркие, но когда я поднимаю для нее свой член, она без единого слова и без лишних подсказок опускается на него.

Совершенство.

Я на секунду закрываю глаза и смакую.

Киска Хэтти, возможно, самое близкое к раю, куда я когда-либо попаду.

— Тебе хорошо? — спрашиваю я, голос грубый, пока я хватаю ее за бедра и толкаюсь вверх. — Тебе нравится?

— Да, — шепчет она. Волосы падают ей на лицо, оставляя два нефритовых глаза смотреть на меня из-за этой спутанной завесы, пронзая зеленым.

Я не любитель долгого зрительного контакта во время секса, нет, но что-то в этом меня захватывает.

Шесть месяцев.

Шесть чертовых месяцев.

Это практически вечность и одновременно миг.

Но этого должно хватить.

Обязано хватить.

Рыча, я веду ее в ритм, дразня ее клитор большим пальцем.

Она сжимается вокруг меня, тихо стонет, и я знаю, что много не понадобится, чтобы подвести ее близко. Особенно с тем, как она трется о мой член, находя лучший угол, забирая удовольствие, которое я вгоняю в нее.

Видеть ее такой разрывает мои чувства, все ее запреты исчезли, пока она гонится за чистым удовольствием.

Здесь нет места политике.

Ничего, кроме жесткой реальности: я хочу ее, а она хочет меня, даже если никогда не призналась бы, не заяви я на нее права первым.

Я не жалею ни единой одинокой секунды.

Она тоже, если судить по тому, как ее глаза наконец закрываются.

Уже так близко.

Черт, я тоже.

Но я намерен продержаться, пока она не кончит на каждом дюйме меня.

Обычно я груб, требую, чтобы женщины кончали больше одного раза, прежде чем я сорвусь. Темная гордость — оставлять их кучей после самого жесткого приступа в их жизни.

Но видеть, как она скачет сверху на мне, делает со мной ужасные вещи, и черт, я не смогу держаться долго.

— Итан, я... о боже! — хнычет она, открывая глаза и глядя прямо сквозь меня.

— Кончай для меня, Страничка. — Я удерживаю ее взгляд, затуманенный удовольствием.

Она выглядит наполовину пьяной, когда облизывает губы и в последний раз перекатывает бедрами.

Я тру ее клитор.

Она стонет долго и низко, дрожа от накатывающей силы.

А я не сбавляю, трахаю ее сквозь бурю, смотрю, как закатываются ее глаза, как приоткрывается рот.

Господи, не думаю, что она когда-либо выглядела прекраснее.

Никогда не казалась такой божественной.

И все это для моих эгоистичных, жадных глаз.

Теперь меня ничто не остановит.

Я вколачиваю бедра в нее, в яйцах ворочается огонь, лесной пожар в каждом нерве.

Стискиваю зубы и кончаю так сильно, что, клянусь, меня выворачивает наизнанку, каждая мышца превращается в сталь.

Чистый плазменный жар взмывает от основания позвоночника, поджигая его, как длинный фитиль.

— Хэтти, блядь! — Наверное, я делаю ей больно, когда пальцы впиваются в ее задницу, а я вхожу так глубоко.

Мне плевать.

Я почти без сознания, когда зрение краснеет, и это бьет в член, взрываясь, выбрасывая горячее семя, ненавидя презерватив за то, что он не дает мне пометить ее.

Черт, это опасно.

Это не здравые мысли.

Как и молнии в венах, то, как мои бедра шлепают по ее, жадность в члене, когда он изливается так близко к ее матке, что я отдаю душу.

Опасная, опасная хрень.

Когда я открываю глаза, я опустошен так, как не думал, что возможно.

Через минуту она соскальзывает с меня и дарит мне медленную, понимающую улыбку.

Прежде чем она успевает отодвинуться слишком далеко, я притягиваю ее в объятия, нуждаясь в том, чтобы чувствовать ее кожу на своей, пока она горячая и липкая.

— Итан. — Ее голос низко гудит, когда она целует меня в челюсть.

— Да?

— Это было невероятно.

Спорить не с чем.

Я только думаю, что будет, если это не замедлится.

Сколько рассудка я отдам, чтобы удержать секс, ломающий гравитацию?

Сколько сопутствующего ущерба случится до того, как придет время отпустить?

В комнате темно, когда я просыпаюсь, сонно моргая в потолок.

Хэтти мирно храпит рядом, издавая очаровательные маленькие мурлыки, лицо наполовину уткнуто в подушку.

Полосы лунного света режут комнату призрачными лентами, освещая ее руку, протянутую ко мне.

У двери я вижу, почему проснулся.

Арес слегка скребет лапой по дереву, издавая тихое ворчание.

— Эй, приятель, потише, — шепчу я, выбираясь из кровати и из теплых объятий Хэтти. — Не буди ее, ладно?

Он виляет хвостом, когда я открываю дверь спальни и веду его вниз.

Я ему сочувствую, зная, что он старый пес. Собачий мочевой пузырь стареет без изящества, и где будет мой, если я доживу до его возраста по человеческим меркам?

И все же.

Наверное, приятно иметь компанию в доме, даже если это древняя собака, подкрадывающаяся к недержанию.

Хэтти — она временная.

Ни одному из нас не стоит привыкать к тому, что эти ночевки станут регулярными.

Я занятой человек и люблю свое пространство.

И еще я остро осознаю, что срок годности у нас не так уж далеко.

От этой мысли мне нехорошо, поэтому я отбрасываю ее и выпускаю Ареса на задний двор.

Сегодня полная луна, и воздух пахнет далекими летними кострами, вечерними клэмбейками и намеками морского бриза. Хотя отсюда почти не видно звезд, лунное сияние освещает все.

Я оставил свет на крыльце включенным и моргаю от внезапной яркости.

Арес обнюхивает любимые кусты, а я возвращаюсь мыслями к тому моменту, когда Хэтти пришла впервые, когда мы оба пытались притворяться, что поцелуя не было. Тогда, когда она...

Черт.

Письмо Купера Дейли.

Со всем остальным я забыл, что он устроил ей засаду в книжном магазине и попросил передать мне сообщение.

Будто я с большей вероятностью стану слушать его чушь, если он зайдет мне за спину и выберет целью мою невесту.

Хэтти не глупая. Я это знаю.

Но она тоже человек, и у нее нет моих причин не доверять Дейли.

Оставив дверь открытой для Ареса, я возвращаюсь внутрь и нахожу письмо в кабинете, там, где оставил. Руки дергаются от злости, когда я разрываю конверт и начинаю читать.

Итан,

Знаю, я последний человек, от которого ты сейчас хочешь что-то услышать, но если ты читаешь это, надеюсь, поймешь, почему мне так важно выйти на связь. И почему мне нужно признаться.

Я не всегда был честен со стариком — или с тобой, — но он значил для меня целый мир как наставник. Я больше не могу быть плохим парнем.

Когда я еще работал с твоим дедом, я заметил возможность, которой у меня не было бы без времени в Blackthorn Holdings. Как только я ушел, я скупил идеальные объекты на Лонг-Айленде, которые Леонидас и его команда лично определили, но формально еще не выбрали для приобретения.

Нет сомнений, Blackthorn получила бы их позже, если бы я не ударил первым.

Я был жадным. Поставил собственные интересы выше морали.

Я не горжусь тем, что сделал.

На самом деле я ненавижу себя за это.

Я действовал из амбиций, голодный до собственного маленького куска атлантического пирога. Леонидас Блэкторн научил меня, как высоко можно взлететь, и я отчаянно этого хотел.

Но я никогда не хотел, чтобы все обернулось так.

Я всегда думал, что смогу выбиться наверх, извиниться перед стариком и со временем все ему возместить. Но теперь его нет, и у меня нет такого шанса.

Мне придется жить с осознанием, что я облажался и не могу все исправить, тем более оправдать свои поступки какими-то хлипкими отговорками.

Поэтому я и обращаюсь.

У меня на примете есть еще один проект, и на этот раз я хочу сделать все правильно, взаимовыгодно для нас.

У меня есть наводка на землю на севере штата, из которой вышел бы отличный горнолыжный курорт. Так получилось, что она граничит с большим участком, принадлежащим Blackthorn, но так и не разработанным.

Вместе у нас была бы крупнейшая территория на первоклассной земле во всем штате. Прибыль мы, конечно, поделили бы поровну, 50 на 50.

Считай это моим способом загладить вину за Лонг-Айленд.

Леонидас не может дать мне второй шанс, но его внук может, и нет никого, с кем я предпочел бы работать, чтобы воплотить это видение в реальность.

Если тебе интересно, пожалуйста, дай знать. Я в твоем распоряжении в любое время, чтобы обсудить детали и стратегию.

Твой,

Купер

Я тру подбородок, недосып догоняет меня.

Какого, собственно, черта?

Это... последнее, чего я ожидал.

Купер Дейли никогда не казался мне человеком, который извиняется и падает на собственный меч. Он всегда был таким уверенным, таким убежденным после каждого большого решения.

Я этому не доверяю, особенно когда его большое признание идет с привязанными условиями.

В одном я был прав: его приобретения на Лонг-Айленде случились не просто потому, что у него ястребиный глаз на бизнес, как многие думали.

Ненавижу, что дед вообще дал этому стервятнику презумпцию добросовестности. Я, мать его, знал, что Дейли нагло украл у нас первоклассную недвижимость.

Дед, должно быть, знал, что он сделал, и держал рот закрытым.

Почему? Потому что Дейли ему нравился?

Я громко фыркаю, постукивая по пульсирующему виску.

Черт.

Понятия не имею, что с этим делать, кроме как захлопнуть дверь у него перед носом, если явится.

Инстинкт говорит, что это единственный ответ, но, с другой стороны, это может быть близоруко. Это прежний я, угрюмый армейский я.

Не мужчина, который учится ставить компанию на первое место как CEO.

Если старик мог простить и забыть, почему я должен закрывать дверь без должной проверки?

Я просто не привык, чтобы что-то когда-нибудь было легко.

Каждый раз, когда я подходил близко к победе, что-нибудь летело к черту.

Десять лет назад я уже наполовину смирился с тем, что повзрослею и попробую работать с дедом. Потом случилась Тейлор, и я ушел в изгнание.

Армия была хороша для дисциплины, пока не перестала быть.

Я вернулся домой занять свое место гораздо позже, имея едва год, чтобы учиться у деда, прежде чем стало слишком поздно.

И что я получил за свои труды?

Длинный список ошибок, недостатков, поражений и чертового невезения.

— Все часть процесса, сынок. Колбасы не получишь без мясорубки, — говорил дед.

Улыбаясь, я снова фыркаю.

Он никогда не позволял мне чувствовать себя плохо из-за сорвавшихся предложений. Не тогда, когда считал это частью обучения, а чем больше ошибок я сделаю в начале, тем лучше.

А что, если это возможность, а не очередной капкан?

Прямо сейчас у меня Купер Дейли на самонавязанной дороге вины, ест с моей ладони и предлагает сделку без обязательств. Я такого не ожидал.

Но могу ли я этому доверять?

Еще у меня в кровати спит красивая женщина.

Как я вообще могу доверять своим инстинктам?

Не то чтобы я не доверяю Хэтти, когда то, что между нами, всего лишь иллюзия. Это никуда не ведет.

А теперь еще Купер.

Будь моя воля, я бы вообще не стал читать это чертово письмо. Только дед, должно быть, однажды что-то в нем увидел, иначе не позволил бы ему уйти с землей, украденной прямо у него из-под носа.

По какой-то причине дед доверял ему достаточно, чтобы дать работу, которая должна была быть моей, если бы одно проклятое лето не пустило все под откос.

Немного чертовски ревную?

Да.

Я падаю в кожаное кресло цвета жженой карамели, когда Арес шлепает обратно внутрь и лижет мне руку, медленно виляя толстым хвостом. Нос мокрый, лапы влажные от росы.

— Знаю, мальчик, — говорю я, гладя его по макушке.

Он довольно вздыхает и садится, прислоняясь к креслу.

Два месяца назад меня бы раздражало, что я гоняюсь за этой ленивой собакой, пока тяну себя через фиктивную помолвку только ради того, чтобы выполнить странные условия деда и получить то, что мне причитается.

А теперь вот я сижу с этим старым псом посреди ночи и говорю с ним так, будто он хранит тайны вселенной.

— Но ты не хранишь, — говорю ему.

У Ареса поднимаются уши, и он поднимает на меня свои печальные глаза.

— Это бардак, и мне придется разбираться со всем самому.

Письмо Купера все еще у меня в руке. Я бросаю на него последний взгляд и кидаю на стол.

Дед смотрит на меня со старой фотографии, стоящей на углу. Это тот раз, когда он взял меня рыбачить с яхты, мне было около одиннадцати, и я поймал большую рыбу.

На снимке я сияю, а он выглядит таким чертовски гордым мной. Будто я сделал что-то более впечатляющее, чем просто вытащил этого трепыхающегося монстра обратно на палубу с его помощью.

В тот вечер он пожарил нам эту рыбу на пляже с картофелем и каким-то неземным масляно-лимонным соусом, вкус которого я до сих пор чувствую во снах.

Он прочитал мне длинную дедовскую речь о том, что надо подтянуть оценки, особенно по истории и английскому, двум предметам, которые я почти завалил.

Сработало.

Я поднял баллы ровно настолько, чтобы перейти в тот год. Родителям я соврал о причине. Они бы не поняли, если бы я сказал, что принял мудрость старика близко к сердцу.

Черт, иногда я по нему скучаю.

Он оставил след.

Из-за деда я каким-то образом собираюсь фальшиво жениться на Страничке и рассматриваю сделку с дьяволом.

Может, я не так обречен, как всегда думал.

Может, еще не поздно в последний раз заставить деда гордиться мной.

ВСЕ ПРИЗРАКИ (ХЭТТИ)

Марго протягивает руки в стороны, пока идет по причалу, ее улыбающееся лицо поднято к солнцу.

Я сама попросила ее встретиться, но теперь, когда она здесь, не могу вспомнить, что собиралась сказать.

Привет, Марго.

Так вот, я сплю с твоим братом.

Да, с тем самым, которого, как ты думала, я терпеть не могу.

Да, с моим будущим фальшивым мужем.

Да, все еще фальшивым. Но секс настоящий.

Нет, я понятия не имею, что делаю.

Жестоко.

Совершенно не тот разговор, который хочется вести с лучшей подругой.

Но боюсь, он должен случиться, потому что это с Итаном продолжает случаться. И не один раз.

Я провела с ним выходные, и спустя целую неделю все еще чувствую каждый обжигающий поцелуй.

Марго поймет, надеюсь.

Я не умею врать, даже если от этого зависит моя жизнь, а она заслуживает правды. Справедливо, чтобы она знала, верно?

Я просто ужасно боюсь ей сказать, но, видимо, такова цена сексуальных ошибок.

Она собирает длинные светлые волосы в пучок, пока мы ведем светскую беседу о книжном магазине, проходя мимо огромных рыбацких судов и частных яхт с длинными гладкими носами и слишком большим количеством окон.

Леонидас водил нас в эту марину, когда мы были детьми. До сих пор кажется, будто часть его призрака есть в этом ветре. Он стал единым с плещущимся морем и крикливыми чайками над головой.

Мимо проплывает милый пухлый тюлень из гавани и ныряет обратно под воду, когда видит нас.

На конце причала рыбачит старик, одна нога лениво свисает в воду.

Я улыбаюсь, вспоминая, как Леонидас любил рыбалку. Правда, обычно с ним выходил Итан.

Марго предпочитала загорать, а я — книги. Солнце и виды — это прекрасно, но рыбьи потроха никогда не были моей страстью.

— Так что случилось, кроме того, что ты загоняешь себя работой до сырого мяса? — спрашивает она, когда я все не начинаю разговор о том, что меня тревожит.

Она слишком хорошо меня читает.

Я вздыхаю.

— Ладно, итак... сначала ты должна пообещать, что не будешь психовать.

Уголки ее губ опускаются.

— Ты ведь понимаешь, что это примерно единственное, что можно сказать, чтобы заставить меня психовать?

— Да. — Я ерзаю. — Но если бы ты могла просто не делать этого, было бы полезно.

— Верно. Ладно, Хэтти. Что бы это ни было, давай послушаем, чтобы оценить по шкале паники. О нет. — Она морщится.

— Что? — Мои глаза резко дергаются к ней.

— Только не говори, что ты превращаешь книжный магазин в кальянную? — Она драматично вздыхает, потирая лицо.

— Соблазнительно, но нет.

— Жаль. — Она хлопает голубыми глазами, и сегодня они слишком похожи на глаза Итана.

Я так влипла.

— Я могу продолжать угадывать, если хочешь, — говорит она. — Но, возможно, будет лучше, если ты просто выплюнешь.

Солнце вдруг кажется обжигающим на плечах.

Я сгорю здесь, если не буду осторожна.

И я совершенно не готова сказать ей, но откладывать больше нельзя.

Глубоко вдохнув, я вытаскиваю из себя всю храбрость до последней капли.

— Так вот, эм, мы с Итаном... вроде как переспали, — выпаливаю я.

Тишина.

Прекрасно.

Я закрываю глаза там, где мы стоим, корабли качаются по обе стороны от нас, пустые окна смотрят, острые носы слишком остры.

Марго смотрит на меня в ошеломленном молчании.

Когда я рискую быстро взглянуть на нее, она хмурится так, что Итан мог бы гордиться.

— Ты переспала с моим братом, — медленно говорит она, будто слова чужие.

Уф, не лучшее начало.

— Да, — говорю я.

— Хэтти, почему?

— Все стало странно. И нас понесло.

Несколько раз.

Несколько великолепных, перехватывающих дыхание, рвущих простыни раз.

— Не понимаю. — Марго кривит губы, будто с трудом переваривает новость. — Я думала, ты его ненавидишь.

— Ненавидела. Когда мы были детьми, точно. Но теперь он другой. Он не так уж плох. Он... — Я кусаю губу, пытаясь подобрать идеальное прилагательное. — Он милее.

— Я знала! — Она щелкает пальцами. — Чертов Итан. Я знала, что мой брат-идиот как-нибудь все испортит. Я это предсказала в ту секунду, когда ты согласилась. Он мертв.

— Подожди! — Мой протест слабый. — Это не только его вина.

— Нет? Тогда чья это вина, Хэтти? Он обманом заставил тебя упасть на его член?

— Вообще-то никто не виноват. Дело совсем не в этом... — Я снова умолкаю под ее убийственным взглядом. — Он ни к чему меня не принуждал. Я была добровольной участницей.

— Конечно была! — Она указывает на небо с очевидным раздражением. — Это же Итан. Ты знаешь, что он каждую неделю трахает новую девушку.

Сердце трясется, будто его пнули.

Она права?

Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда сказал, что не собирается быть ни с кем еще. Он ожидал моей верности тоже.

— Может быть, — шепчу я, — но теперь мы помолвлены. Это многое меняет.

Ее глаза вспыхивают ужасом, прежде чем она шипит:

— Хэтти, это не настоящее!

— Я знаю. Правда. Я не тупая, Джиджи.

Она раздраженно выдыхает.

— Я и не говорила, что тупая. Но мой брат? Серьезно? Ты правда ведешься на его хрень? Господи.

— Ты не можешь сказать ему, что знаешь. Не думаю, что он меня простит. Но я не хотела держать тебя в темноте. Мы подруги.

— Очевидно, не скажу. Девичий кодекс и все такое, — говорит она с очередным резким закатыванием глаз. — Но серьезно, о чем ты думала?

Я не думала.

Совсем, если честно.

Когда он меня поцеловал, не было ни малейшего шанса, что я когда-нибудь снова смогу мыслить ясно.

Не о бесконечных причинах, почему нам нельзя этого делать.

И все они связаны с моим телом и теми соблазнительными вещами, которые он с ним делает.

— Мы относимся к этому спокойно. Мы поговорили и согласились, что это только пока мы... — глоток, — женаты.

С побежденным вздохом она качает головой.

— Но ты понимаешь, что это не настоящее, да? — Ее глаза сужаются. — Или настоящее?

— Нет! Просто... Просто так случилось, ладно? Боже, почему все остальные могут заниматься странными случайными связями, а я нет? — И это почти наверняка случится снова, если будет по-моему. — Я знаю, что делаю, Марго.

— Я за тебя волнуюсь, — бормочет она. — Дерьмо. Не могу поверить, что он так поступил. Это как раз та тупая котяра-хрень, из которой, я надеялась, он наконец вырастает. То есть я всегда знала, что ты начинаешь ему нравиться, но...

— Подожди, что? Что значит «начинаю ему нравиться»? — У меня кружится голова.

Я думала, это я пришла с бомбой.

С другой стороны, для Марго, которая превратила чтение людей в искусство, это, наверное, казалось очевидным.

— То, как он на тебя смотрел? — говорит она со вздохом. — Думаю, ты знаешь. На ужине. Он не мог оторвать от тебя глаз.

— Мы притворялись.

— Помнишь Купера? Итан сорвался как ревнивый идиот у всех на глазах. — Она складывает руки на груди. — Скажи мне, что он сделал бы это, если бы просто притворялся. Если ты не заметила, с юности у тебя случился нехилый расцвет, и, кажется, он заметил.

От этой мысли по мне пробегает маленький трепет.

Лично я бы так далеко не зашла, но я увереннее, чем была тем занудным подростком, которого задирал ее старший брат.

Тогда я едва могла связать при нем пару слов.

А теперь он хочет меня.

Он заметил, как я изменилась, и не хочет, чтобы я сидела на диете и худела до супермодельного режима, лишь бы почувствовать себя достаточно хорошей.

Это безумие.

Почти невозможно понять.

— О нет, — говорит Марго, хмурясь все сильнее, чем дольше смотрит на меня. — Ты влипла по уши.

— Ничего подобного.

— Именно так. — Она снова вздыхает. — Наверное, поэтому у тебя на лице эта маленькая сопливая улыбка. Насколько все серьезно?

— Несерьезно! — Я почти кричу.

Она фыркает.

— Ради тебя надеюсь, что нет. Ты не хочешь запутаться в драме Блэкторнов, детка. Ни на секунду дольше необходимого.

— Ну, я проводила с тобой и Лео целые лета, и все было нормально?

Марго поднимает бровь.

— Дедуля, по сути, заставил Итана обручиться с тобой. Это похоже на нормальный поступок?

— Нет, — наконец говорю я. Это единственное, чего я так и не смогла понять. — Как думаешь, зачем он это сделал?

Марго берет меня под руку и ведет обратно с причала.

Ее лицо застывает, непривычно серьезное.

Грустная, странная часть меня хочет верить, что Леонидас сделал это, потому что хотел нас свести.

Хочу верить, что он знал — или хотя бы надеялся, — что юридические наручники расцветут во что-то настоящее.

Но в том-то и дело. Мы этого не выбирали.

Чтобы любовь длилась, в какой-то момент люди выбирают друг друга.

Хотя глубоко внутри мне хочется, чтобы это могло стать чем-то большим, я знаю, насколько это нелепо.

Я совершенно не та самая для Итана Блэкторна.

Не по-настоящему.

Не в этой жизни.

Как говорит Марго, эта история с фиктивным браком ненастоящая, и мне лучше вбить это себе в голову, прямо на передний план.

Он проходит через это только потому, что через шесть месяцев мы радостно разойдемся каждый своей дорогой.

А секс... ну, вот и все.

Секс.

Ненормально хороший перепих, чтобы снять напряжение и стресс, пока мы застряли в притворстве.

Это не значит, что есть что-то большее.

Леонидас не мог предсказать, что все пойдет так, если он сведет нас силой. Старик был эксцентричным, но не буйным безумцем.

Когда мы были подростками, нас точно не тянуло друг к другу, и разница в возрасте тут ни при чем.

Мы ненавидели друг друга.

Я бы скорее час лизала пляж, чем влюбилась в Итана.

Но почему я? Почему он заставил своего внука выбрать именно меня из всех людей?

Нет веской причины думать, что мы идеально подходим друг другу.

Потому что Марго права: не подходим.

Мы вращаемся в совершенно разных кругах. Наши жизни не могли бы быть более разными.

И когда все закончится, он захочет женщину, которая соответствует его уму, деньгам и жестокой красоте.

Я совершенно не она, даже если крошечная часть меня хочет ею быть.

— Может, он сделал это потому, что видит в тебе часть семейного бренда. Думаю, он хотел преподать Итану урок. Что-то о жизни, чему не мог научить его в офисе, — наконец говорит она. — В смысле, наши семьи близки целую вечность, так что это вроде как имеет смысл. Большой публичный брак заставляет Итана взяться за ум и относиться ко всему серьезно, даже если это все ради вида.

— Может быть, — говорю я.

— Ты знаешь, он давно хотел, чтобы Итан взялся за дело. Когда тот решил вернуться и погрузиться в семейный бизнес, дедуля был в восторге. — Марго пожимает плечами, задевая своим плечом мое. — Думаю, это его способ сделать из Итана мужчину. Еще одно испытание, которое он не мог устроить, пока был жив.

— Хмм, да.

Но я не уверена.

Итан не кажется мне тем эгоистичным, незрелым задирой, каким был раньше, и чему он вообще может научиться из фиктивного брака?

Говоря о тяжелой артиллерии.

То есть это возможно. Это лучшее объяснение, чем все, что придумала я.

Мы, наверное, никогда не узнаем, о чем он думал, если только он не выйдет на связь через медиума или спиритическую доску. То есть в основном никогда.

Я просто не могу до конца поверить, что Леонидас пошел бы на такую крайность.

Он знал своего внука лучше всех, и, насколько мне известно, гордился Итаном за то, что тот взялся продолжать его наследие до смерти.

Здесь должно быть что-то большее, чем семейный бренд и странный способ эмоционально манипулировать Итаном, чтобы он стал ответственным.

Я просто не могу понять его мотив, а он может значить все для расшифровки остального безумия.

Солнце светится, как пылающая тыква, когда я встречаю Итана в старом поместье Леонидаса.

Мы спускаемся к пляжу на закате и идем по песку, Арес спокойно шагает рядом. Итан даже не стал надевать на него поводок: в его возрасте он слишком ленив, чтобы гоняться за чайками или потеряться.

Еще одна причина любить лучшего мальчика Портленда.

Хотя он не признается, думаю, Итан тоже начинает к нему привязываться: иногда наклоняется погладить старого пса, делится лакомствами, чтобы убедить его не отставать.

Трудно не засмеяться, когда я ловлю его на том, что он достает тайное собачье печенье.

— Ты теперь носишь с собой собачьи лакомства? Кто ты такой?

— Его очень мотивирует еда, — ворчит Итан. — Думаю, либо я подсовываю ему пару печений, либо мне придется тащить его обратно.

— Верно. — Я хихикаю.

— В любом случае, ты спрашивала про дом... — И он рассказывает мне об остатках имущества Леонидаса.

Это долгий процесс, в котором участвует много людей. Марго плюс Суровый Холден и другие бывшие сотрудники. Они все еще приводят его в порядок и все сортируют.

В конце концов, когда все будет сделано, старый особняк продадут, но я не чувствую особой спешки.

— У Уилкс все еще есть незавершенные дела с завещанием, прежде чем дом выйдет на рынок. Моя кузина Клео очень увлечена искусством, и, кажется, он оставил ей какое-то сокровище под большим секретом. Рад, что это не моя проблема, — говорит он, пожимая плечами. — Старик и так оставил мне достаточно.

Его нерешительность понятна, учитывая все, но в голосе все равно слышится тень грусти.

— Ты будешь скучать по этому месту? По воспоминаниям, я имею в виду? Знаю, без Лео все будет уже не так...

— Я люблю старый дом, но он уже давно не ощущается прежним, — признается он. — Мы провели там лучшие лета. Ты, я, Марго и Клео. Но у меня свой дом, у Марго тоже, и держать его только ради ностальгии бессмысленно. Управлять таким местом стоит целое состояние. Даже если открыть его для экскурсий как исторический дом, обслуживание будет безумным.

— Жаль, Итан. Я буду по нему скучать.

— Конец эпохи, — соглашается он.

Пока мы зарываем пальцы ног в песок, как делали в Нью-Йорке, я протягиваю руку и беру его за ладонь.

Сначала нерешительно, все еще думая, что он отстранится.

Если умопомрачительный секс не слишком интимен, то это точно интимно, но он сжимает мои пальцы, поворачивая руку так, чтобы наши пальцы переплелись.

После всего, что мы сделали, это не должно казаться чем-то серьезным.

Но каким-то образом это напряженно и по-настоящему: ладонь к ладони, пальцы переплетены, покалывание бежит по коже.

О нет.

Это ничего, это ничего.

Просто интрижка.

Просто глупая, импульсивная уловка.

Не то чтобы я знала, какой должна быть интрижка.

Это вроде как моя первая, если говорить о чем-то несерьезном.

— Черт, вот она. Когда я вчера говорил с Холденом, он сказал, что она все еще здесь. Я думал, он шутит. — Итан замедляется, кивая на заброшенное, выброшенное на берег рыбацкое судно, наполовину погребенное в песчаной дюне.

Я узнаю его мгновенно: та самая старая лодка, только чуть сильнее потрепанная временем и стихиями.

Когда мы были детьми, мы исследовали это место и строили гигантские песчаные замки. Мы с Марго прятались в тени от корпуса, пока я плела сложные истории о пиратских сокровищах и призрачных командах, запертых в его руинах.

«Гроб капитана Харви» — так мы его называли. Мы были уверены, что в старой развалине просто обязан где-то скрываться скелет с парой мрачных секретов.

Сегодня я думаю, что это всего лишь дешевое судно для ловли лобстеров, которое подхватила буря и выбросила на этот пляж, может, тридцать или сорок лет назад.

Я почти уверена, Итан приводил сюда девушек целоваться, по крайней мере до тех пор, пока Холден не просек и не прикрыл ему веселье.

Когда он тянет меня к старой лодке, мрачная маска, которую он носит, растворяется в одной из его редких улыбок.

Сердце пропускает удар.

Интересно, будет ли он целоваться со мной здесь сегодня, и что я должна по этому поводу чувствовать.

Я не сильно отличаюсь от его прежних местных интрижек, за вычетом контракта, в котором сказано, что мы будем связаны браком шесть месяцев.

Итан осторожно взбирается по нескольким побитым доскам и входит в маленькую каюту.

Я следую за ним неохотно, напоминая себе, что она на самом деле не населена призраками.

Арес протискивается мимо меня, осторожно обнюхивая потертые доски.

Все так, как я помню. Слишком современно для пиратского корабля, но достаточно старого, облупленного и выгоревшего на солнце дерева, чтобы ребенку он казался древним.

Теперь дерево щетинится счастливыми воспоминаниями.

Глаза Итана встречаются с моими, когда его улыбка меркнет.

Может, я не хочу, чтобы он целовал меня здесь как одну из своих старых местных девушек. Это место священно для нас так, как никогда не было для его интрижек.

— Мы с Марго постоянно здесь возились. Пугали сами себя до смерти историями о призраках. — Я оглядываю маленькое пространство, слегка ошеломленная. — Кажется, Марго однажды даже спрятала здесь твои сигареты. — Я кусаю губу, поднимая на него взгляд и стараясь не улыбаться. — В отместку за тот раз, когда ты закопал ее любимые сандалии и сказал, что они под раковиной. Она весь день копалась.

— Вредина сама напросилась, — рычит он. — Значит, это она спрятала мою старую серебряную зажигалку? Так и не нашел эту штуку.

Я пожимаю плечами, потому что хоть и была рядом, кража была целиком делом Марго.

— Наверное. Ты хочешь ее вернуть? Я думала, ты больше не куришь.

Он силой открывает ящик, перекошенный от времени и влаги, заглядывает внутрь.

— Не курю, но зажигалку все равно хочу. Дед подарил ее мне на Рождество в один год.

Следуя его примеру, я стучу по стене, пытаясь вспомнить, куда мы ее положили. Кажется, в старой лодке целая куча тайных отсеков, что только добавляет ей загадочности.

Итан движется по другой стороне каюты, внушительные мышцы спины перекатываются, когда он наклоняется и простукивает каждую полую щель, которую может найти.

Я больше времени смотрю на него, чем активно ищу, держась позади, чтобы убедиться, что Арес не застрянет ни в одном маленьком отсеке.

Он открывает старый шкафчик для алкоголя.

Пустой, кроме пустой бутылки виски.

Хмурясь, он легко стучит по стенам.

Потом с победным возгласом квадратная доска отходит.

Даже в тусклом свете несложно увидеть внутри маленький серебряный отблеск.

— Джекпот! Эй, подержи, — говорит он, тянется внутрь и передает мне сокровище. Леонидас никогда не поддерживал привычку Итана курить, но эта антикварная зажигалка — вещь прекрасная, с выгравированными инициалами Итана. — Давай. Попробуй.

Я щелкаю крышкой и подпрыгиваю, когда нажимаю, удивленная, что появляется пламя.

— Черт. Она все еще работает.

— Надеюсь, — говорит Итан, но он отвлечен, все еще хмурится на тайный шкафчик. — Здесь есть еще что-то. Что еще вы украли?

— А? Понятия не имею. — Я забываю о зажигалке и наклоняюсь, пытаясь заглянуть мимо него.

Он медленно вытаскивает два древних листка бумаги, слипшихся между собой.

Они мятые и слегка повреждены водой, явно пролежали там очень долго. Один край неровный и мягко растрепанный, будто его оторвали.

Я кладу зажигалку в карман и подхожу ближе.

— Что это?

Он переворачивает листки, хмурясь на паучий черный почерк.

— Письмо, кажется. От деда.

Я рискую быстро посмотреть на лицо Итана, пытаясь уловить реакцию.

— Думаешь, нам стоит его читать? Кто-то явно спрятал его.

— Похоже, оно написано моей матери, — рассеянно говорит он, будто меня не слышит. — Черт, он, должно быть, написал это очень давно. До моего рождения, думаю. — Он складывает два листка вместе, пытаясь прочитать, но чернила выцвели, а света мало.

— Что там сказано?

— Пытаюсь. — Он хмурится. — Не совсем могу разобрать. Точно что-то про моего отца. Вот тут написано... «Я хотел бы, чтобы ты замедлилась, дорогая. Не делай ничего опрометчивого. Однако, поскольку я уже "причинил достаточно вреда" — твои очень точные слова, — я не посмею остановить тебя, если ты заберешь свои деньги и уйдешь. Твое прощение — все, о чем я когда-либо буду просить, стоя на коленях».

— Вреда? Какого вреда? — Я смотрю на выцветшую бумагу. — Что он сделал?

— Понятия не имею. Здесь не сказано. — Итан складывает два листка, пожимает плечами и кладет их во внутренний карман. — Позже посмотрю внимательнее. Может, объяснит, почему они были отчуждены всю мою жизнь.

Странно.

Я думаю о том, что знаю об Эльвире Блэкторн, а знаю немного.

Она не особо приезжала к нам, когда мы проводили здесь лето. Оглядываясь назад, ее отсутствие бросалось в глаза.

Почему она избегала своего отца, как яда?

Из того малого, что я видела, она кажется карикатурой на богатство и власть, живущей легкой жизнью, сосредоточенной на погоне за комфортом.

Она, кажется, больше заботилась о социальном весе, чем когда-либо о воспитании детей. Но если за этим стоит какая-то трагическая предыстория, что ж, это немного интереснее.

Но мне не стоит увлекаться.

Это не усиленная драма Netflix.

Это реальные люди.

Если у Эльвиры больше измерений, чем показная любовь к богатству и роскоши, это едва ли плохо. Может, Леонидас сделал ее такой.

Только я и в это не могу поверить.

В редкие разы, когда он вообще упоминал дочь, он всегда обходил тему стороной. В глубине души, думаю, ему было грустно, что Эльвира держит дистанцию.

Я смотрю на карман Итана, желая, чтобы у меня хватило смелости прочитать письмо самой.

— Может, нам стоит посмотреть внимательнее сейчас?

— Нет смысла. Спрошу маму позже, — говорит Итан, звуча так же настороженно, как и я. — Интересно, мама нашла ваше тайное место раньше Марго. Или, черт, это был дед? Кажется, пустая бутылка рядом была от узо. Он обожал эту штуку, всегда говорил, что она возвращает его к поездкам в Грецию в молодости.

— Странно думать, что они приходили сюда, как мы...

— Да. — Его взгляд падает на меня и нагревается.

Платье кажется слишком тесным.

— Вот это был бы поворот сюжета, если бы ты нашел настоящий скелет, копаясь в старом пиратском корабле. Вы, мужчины Блэкторн, и ваши глубокие темные секреты, — шучу я, надеясь на... ну, на что-то.

На то, что он откроется мне, расскажет хоть что-нибудь из того немногого, что знает.

Вместо этого по его лицу проходит тень, почти слишком быстрая, чтобы ее заметить.

Когда улыбка появляется, она горько-сладкая.

Арес, которому лодка наскучила, нетерпеливо лает, греясь в вечернем солнце на песке.

— Да, идем. Не завяжи свои длиннющие уши в узел, — говорит Итан, беря меня за руку и ведя вперед.

Несмотря на его прикосновение, в животе остается беспокойная боль.

И я не впервые задаюсь вопросом, какие именно секреты он держит так близко к груди.

СЛИШКОМ ВНЕЗАПНО (ИТАН)

Когда жизнь вдруг начинает идти слишком хорошо, принять это чертовски трудно.

Большинство людей просто воспринимают такое как есть.

Они не подозревают счастье по умолчанию, но я усвоил: это как раз та вещь, которой доверять нельзя.

Оно не длится.

У жизни есть привычка болтать им у тебя перед носом, как морковкой, заставляя думать, что ты этого хочешь, заставляя думать, что можешь это иметь, прямо перед тем, как вырвать из рук.

С тех пор как мы с Хэтти начали трахаться, прошло несколько недель, и все кажется слишком легким.

В этом есть плюсы. Мысль о том, что в июле я на ней женюсь, больше не ощущается как утопление.

Уже одно это должно меня тревожить.

Когда я впервые узнал об условии о браке, я был в ярости. Потрясен тем, что старик зашел так далеко, чтобы убедиться, что я свяжу себя узами брака с женщиной, которую едва знаю.

Теперь я принял свою судьбу.

Черт, я даже не против.

Шесть месяцев легких разговоров и секса, от которого душа взлетает, меня не пугают.

Еще одна причина тревожиться.

Но мои тревоги кажутся такими же далекими, как отступающий берег, когда мы выводим дедову яхту на последнюю прогулку.

Признать, что яхту и старый дом придется продать, оказалось труднее, чем я показывал. С этим местом связано слишком много воспоминаний.

Самые счастливые времена моей юности до сих пор живут там, дни до того, как я узнал, насколько удушающей и жестокой может быть жизнь.

Арес загорает на палубе рядом с шлепанцами Хэтти, старая жевательная кость под лапами.

Похоже, он удобно устроился в новой жизни с нами, готов тяжело подниматься на прогулки или выдавать пару слюнявых собачьих поцелуев между дремами на весь оставшийся день.

Удивительно, но Арес оказался самой простой частью, которую дед оставил после себя.

Продажа дома займет серьезное время и, вероятно, принесет много эмоциональных сомнений Марго и Клео. Еще нужно разобраться с их наследством, и я сказал Уилкс, что не стану вмешиваться, когда придет время.

Может, в конце концов я оставлю яхту.

Не то чтобы она мне особенно нужна, но будет жаль ее отпускать. Особенно пока Арес еще рядом и может наслаждаться летними закатами и ветром, откидывающим назад его уши длиной в милю.

Я фыркаю, качая головой.

Когда я стал таким мягким? Когда мне стало так сильно не все равно, чего хочет этот престарелый пес?

И все же, помимо Ареса, в лодке есть свое очарование.

Стальные перила теплые под моими руками, когда я наклоняюсь вперед, позволяя ветру мчаться по голове и волосам. Палуба медленно качается подо мной, пока мы идем по мелким волнам, плавно скользя недалеко от берега.

Иногда мне все еще хочется нырнуть, даже зная, насколько холодной бывает вода.

Дед водил меня плавать вместе с остальными детьми. Мы прыгали бомбочкой с борта яхты в воду и быстро плыли вокруг прибрежных камней и мелководья. В летнюю жару всегда было освежающе чувствовать ледяной укус на коже.

Как по часам, мысли уходят к Хэтти. К тому, как она прыгнула с борта этой яхты, потому что я сказал ей, будто легендарный автор всего в паре гребков.

Импульсивная маленькая зануда.

И говняный поступок с моей стороны.

Я снова качаю головой, пытаясь прочистить ее, когда Арес бросает свою кость и бежит прогнать безбилетную чайку на палубе.

Старый пес даже близко не подходит, только выдает пару низких «вуф», прежде чем птица улетает, но его усилия стоит уважать.

— Эй, — говорит Хэтти, подходя с напитками в руках. Коктейль для нее — судя по виду, зеленый мартини, — и чистый виски для меня.

— И тебе эй. — Я покручиваю напиток и благодарно обнимаю ее за талию.

Быть с ней ощущается странно естественным.

Еще одна проблема, хотя я не могу поверить, что она катастрофическая.

— Хорошо тебе здесь? — спрашиваю я. — Арес на карауле. Не переживай, в птичье дерьмо не наступишь.

Она смеется, и голова легко ложится мне на плечо, она прижимается ко мне.

Сегодня на ней желтый сарафан, открывающий декольте и невероятные ноги. Чертовски трудно не сорвать его с нее и не трахнуть ее сквозь пол.

Если не считать пары членов экипажа у штурвала, которые занимаются навигацией, мы одни, и поэтому мысль снять с нее этот сарафан невозможно игнорировать.

— Приятно снова быть здесь. Я забыла, насколько расслабляющей может быть эта лодка, — мечтательно говорит она. — Как прошло твое утро? Кажется, ты был занят.

— Есть хорошие новости. — Я наклоняюсь и целую ее плечо, потом ухо, пока ее дыхание не сбивается. Мой член твердеет, уже мерзко настроенный на каждый ее вдох. — У меня были долгие обсуждения с Дейли насчет той гостиницы, которую он планировал. Если все подтвердится, начнем строительство в следующем году.

— Видишь? Я знала, что он не такой ужасный, — поддразнивает она.

Я предупреждающе прикусываю ее.

— Он все еще слишком скользкий для собственного блага. Мы движемся маленькими шагами.

— Ты просто говоришь так, потому что его зубы белее твоих.

— Я говорю так, потому что мне нужно поставить его на место. И мне не нужно, чтобы моя невеста имела хоть какое-то отношение к его похотливой заднице. — Я веду второй рукой вниз по ее талии.

Я прекрасно понимаю, что веду себя чрезмерно защитнически и идиотски ревниво.

Подайте на меня в суд.

Она моя невеста, черт возьми.

Если мне нельзя чуть-чуть показать силу, то с кем мне вообще можно быть чрезмерно защитническим?

Она хихикает, поворачиваясь в моих руках так, что смотрит на меня снизу вверх.

— Ты мог бы просто признать, что я была права. Это несложно.

— Ты знаешь, это идет против моих принципов, Страничка.

— Что? Признать, что я хоть раз была права?

— Признать, что я неправ, — рычу я, проводя большим пальцем по ее нижней губе. Сегодня она очаровательно без макияжа, веснушки рассыпаны по переносице и щекам. — Возможно, меня можно убедить, что это не конец света.

— Итан. — Она снова смеется.

Не могу поверить, как сильно меня это радует.

Все в этой девушке ненасытно.

— Ты невозможен, — шепчет она, но обвивает руками мою талию так, что ее грудь прижимается к моей. — Значит, с Купером дела идут настолько хорошо? Я немного удивлена.

— Достаточно хорошо. Как я сказал, никаких крупных сделок за одну ночь, но шансы, что она будет, растут, — подтверждаю я. — И да, можешь принять заслугу, если и когда это место откроется, если мы доберемся так далеко, так что перестань ухмыляться, вредина.

Она улыбается.

— Тебе это нравится.

— Не увлекайся. — Хотя я бы хотел увлечься. В идеале прямо здесь, на палубе, и с куда меньшим количеством одежды, если бы не небольшой риск зрителей. — А ты? Хорошее утро?

— Вообще-то да! — Она отстраняется, чтобы возбужденно отпить мартини, а я наслаждаюсь еще одним взглядом на платье. Медово-желтый, который может стать моим новым любимым цветом, пока он на ней.

Этот низкий квадратный вырез ей так идет.

Удерживать взгляд на ее лице — усилие.

Если она заметила, насколько я тверд, или этот дикий блеск в моих глазах, то никак не показывает, просто сияет мне, когда снова встречается со мной взглядом.

— О, забыла сказать, кажется, я близка к тому, чтобы разобраться с темой нашего магазина: вирусные книги! — Она объявляет это так, будто только что решила проблему мирового голода. Ее энтузиазм заразителен.

— Вирусные что? — Я моргаю.

— Ну знаешь, популярное с BookTok или Bookstagram? Книжная сторона соцсетей? Там столько новых книг взлетает и получает известность.

О соцсетях я, да, знаю, но это никогда не было моим.

Я не веду активных профилей, чтобы выгружать личные моменты. Когда ты — это я, последнее, чего хочется, — приглашать толпу анонимных чужаков пускать слюни на твою жизнь.

Марго говорит, в Instagram и так достаточно плохо: лавина сообщений, которые она получает за то, что она привлекательная молодая женщина, Блэкторн и одержима обувью.

Развлекать незнакомцев, у которых не хватает терпения развлекаться дольше двадцатисекундного ролика?

К черту.

— Теперь люди получают книжные рекомендации от инфлюенсеров? — спрашиваю я, хотя не удивлен.

— Да, получают, дедуля, — поддразнивает она.

Интересно, заметит ли она, если я возьмусь за ее бедро.

Продолжит ли говорить о книгах, если я задеру ей юбку и трахну ее пальцами прямо здесь, на палубе?

Член пульсирует, требуя ответа.

— BookTok, — рычу я это как проклятие, притягивая ее ближе и поворачивая так, чтобы мое тело заслонило ее от взглядов. — Какой у тебя план? И не говори, что это раскраски.

Она смеется, бросая на меня подозрительный взгляд.

— Нет, в основном там романы и триллеры. Немного фэнтези. Динамичные книги с действием и перчинкой привлекают кучу внимания и... эм, что ты делаешь?

— Внимательно слушаю бизнес-планы моей невесты. А на что похоже? — Я скольжу руками к ее заднице и сжимаю. — Продолжай. Я весь внимание.

— Как бы не так.

— Ловлю каждое слово. — Я снова сжимаю ее пышные ягодицы для убедительности, наблюдая, как ее глаза темнеют от удовольствия. Эта задница — шедевр, созданный для сладчайшего безумия. — Ты говорила о своем чтиве? О том, как читатели любят свою похабщину? Быстрые и жесткие романы?

Смеясь, она качает головой.

— Ну, почти. Вкусы читателей не контролируются. Книги становятся вирусными и набирают миллионы просмотров не просто так. И это не только похабщина. Они хорошо написаны и захватывающие. — Она облизывает губы, когда мои руки опускаются к подолу платья, а потом ползут под него. — В общем, я подумала, если мы сменим направление и будем делать акцент на популярных книгах, привлечем молодых читателей и поможем авторам тоже. Можно даже закупать красивые специальные издания или устраивать автограф-сессии и книжные клубы, чтобы привлечь внимание.

— Понимаю. — Я мягко развожу ее бедра. — То есть ты собираешься заполнить магазин книгами, о которых ни один читатель старше сорока не слышал?

— Не исключительно! В смысле, мистер Снид оставил после себя солидный инвентарь, так что мы все еще будем продавать все: от древней истории до олдскульных детективов и научных книг для студентов. Но вирусная проза — большой рынок с серьезными рычагами. — Ее голова запрокидывается, когда я провожу пальцем по клитору. Киска вздрагивает, когда я веду пальцем ниже. Она так чертовски мокрая для меня, что дыхание застревает в горле. — Мы... мы можем еще больше сузить нишу, если это сработает. Пока не уверена.

— Звучит так, будто стоит попробовать.

Как и то, как я дразню ее киску, погружая два пальца в влажный жар.

— У меня большие... большие планы! — выдыхает она, хватаясь за мои плечи. Я чувствую ее дрожь. — Грандиозное повторное открытие, когда придет время.

— А название, Страничка? Это твоя главная проблема. Снид больше не в картине.

— Эм, мы... мы работаем над этим. Марго помогает мне думать. Сейчас склоняемся к чему-то вроде Pages and Sage.

— Очень лично. — Я дую ей на ухо, удерживая пальцы внутри нее, так медленно поглаживая ее стенки. — Ты взволнована?

— Да! О боже.

Ее голос заканчивается писком, когда моя рука входит глубоко. Член дергается как безумный, пока я смотрю, как она краснеет.

— Я бы хотела открыться снова, когда мы вернемся из медового месяца, пока не стало слишком холодно и туристы не схлынули. Если мы вернемся к осени, я имею в виду...

Медовый месяц, черт.

Я почти не думал об этом: свадебный организатор предложила нам придумать что-нибудь самим, а мы были слишком заняты работой, чтобы об этом думать.

— Мы можем вернуться к тому времени, если ты хочешь. — Я медленно трахаю ее пальцами, наблюдая, как ее глаза стекленеют.

Никто не видит, что я делаю, никто, кроме меня, и от этого кровь становится расплавленной.

Я чувствую ее запах.

— Итан, — стонет она, беспокойно двигая бедрами мне навстречу.

— Давай поговорим о медовом месяце сейчас, — требую я, усиливая давление большим пальцем. Мы трахаемся достаточно долго, чтобы я точно знал, как играть на ней.

Все тайные кнопки, которые доводят ее до оргазма.

— Что... что о нем? — Она сжимает мою руку между бедрами.

— Думаю, где-нибудь недалеко от дома. Домики в верхнем Квебеке или Новой Шотландии?

На самом деле это неважно.

У нас есть бюджет, чтобы поехать куда угодно на земле.

Подойдет любое место, где моя «жена» окажется со мной под одеялом.

— Ладно, д-да. — Ее голос срывается, она дрожит, уже на грани того, чтобы сладко кончить для меня.

— Сосредоточься, Страничка. Чего ты хочешь?

— Т-ты знаешь, — скулит она, и я улыбаюсь. — Пожалуйста, позволь мне кончить.

— Раз ты так вежливо попросила. — Я провожу пальцами по ее внутренним стенкам, и она обрушивается на меня, содрогаясь, когда оргазм бьет во всю силу.

Свободной рукой я хватаю ее лицо, прикрывая рот, чтобы приглушить крики.

Господи, как я люблю, когда она меня кусает.

Прижимая ее к себе, я прячу ее, убеждаясь, что никто у штурвала не увидит того, что предназначено только для моих глаз.

Наш маленький секрет с морем.

Но с меня хватит.

Адское пламя в крови заставляет меня хотеть разложить ее под собой, развести ноги, освободить эту великолепную грудь, чтобы сосать ее так долго и жадно, как захочу.

Я хочу заставить ее кончить мне на рот.

— Насчет медового месяца, — рычу я, когда она приходит в себя.

— Господи, где угодно. Где угодно с тобой подойдет. — Она смотрит на меня снизу вверх, щеки вспыхнувшие, глаза яркие. — Где бы ты ни думал, что сможешь заставить меня чувствовать себя так.

— Это можно устроить. — Я подхватываю ее на руки, наслаждаясь ее горячим маленьким вздохом удивления, когда она обвивает руками мою шею.

Она всегда думает, что такая тяжелая из-за искривленных мнений матери, но это бесконечно далеко от правды.

Я хочу, чтобы она перестала волноваться о размере и форме и начала понимать, насколько красива. Если к концу нашей фальши она увидит себя в новом свете, моя работа будет сделана.

Она целует меня всю дорогу обратно в каюту.

В главной спальне я укладываю ее на двуспальную кровать, благодарный, что дед никогда не экономил на обстановке. В детстве нам всегда доставались каюты с односпальными, но теперь здесь только мы, и эта большая кровать моя.

Смеясь, она обвивает ногами мою талию. Я задираю ее платье, помогаю ей выбраться из него, потом из трусиков.

— Черт, ты такая красивая. — Я беру ее сосок в рот и тяну, пока она не ахает. Ее бедра двигаются. Я уже знаю, что ее киска мокрая, течет для меня, как мед. — Ты собираешься оставить пятно на этих простынях?

— Только на твоей стороне. — Она взвизгивает, когда я переворачиваю ее и шлепаю по одной роскошной ягодице.

— Вредина, осторожнее.

Она подается задницей ко мне.

— Это так плохо?

Я нависаю над ней, наслаждаясь ощущением ее голой кожи на своей одежде, даже если мой наряд душит от желания, бегущего по венам.

— Хочешь, я покажу тебе, какая ты плохая?

Она дрожит.

— Да, пожалуйста.

Я разворачиваю ее, укладываю головой к краю кровати, расстегиваю ширинку и достаю член. На головке блестит капля, и она облизывает губы, когда видит ее.

— Покажи мне. Без слов, — шепчу я.

Она приподнимается, садится, скрестив ноги так, чтобы я видел ее киску, и тянется ко мне.

— Я хочу попробовать тебя, Итан.

Слишком счастлив исполнить.

Мой член скользит между ее красивыми розовыми губами, и я смотрю, как ее глаза мутнеют, пока она пытается взять меня глубоко.

Возможно, в этом мире есть мужчины, которым не нравится давить на женщину своим размером.

Я не из них.

— Хорошая девочка. — Я пропускаю пальцы через ее волосы, пока они не оказываются в кулаке. — Вот так, черт возьми, Страничка, дюйм за дюймом. Все, что сможешь.

Она стонет в знак согласия.

Левая рука уходит к клитору, и я позволяю ей, она трет медленными кругами, пока сосет.

Другая рука работает у основания моего члена, следуя движениям рта, маленькие толчки, быстро превращающиеся в устойчивое влажное всасывание.

Самая чертовски эротичная вещь на свете.

Это не первый раз, когда я использую ее рот.

Мне плевать, сколько раз она будет мне отсасывать, все равно мистично видеть, как ее зеленые глаза мерцают желанием, как она стонет вокруг моего члена, вызывая энергетическую вибрацию, которая разрезает меня надвое.

Будто она превращает мой размер в зрелище, восхитительно борется, напоминая мне, что я почти слишком большой для нее.

Безумие.

И мне это никогда не надоест, пока я жив.

Пока мы вместе.

Еще одна смертельная мысль, но у меня нет времени на нее залипать: ее хватка на моем члене усиливается, она отчаянно двигает рукой, ритм идеально совпадает со ртом, пока она опускается к яйцам.

Черт.

— Блядь, Хэтти, — выдавливаю я, бедра инстинктивно идут вперед, толчки начинаются сами. — Хочешь, чтобы я кончил тебе в горло?

Рука на моих яйцах снова сжимает, прежде чем она переходит к бедрам, ногти впиваются.

Значит, да.

Но хотя я наполовину хочу излиться ей в рот, пока она доводит себя, меня больше интересует ее киска, эта психованная потребность заявить права на то, что мое.

Она очень хорошо умеет рушить мои чувства, сводя меня до животного.

Мне нужно быть внутри нее прямо сейчас, мать его.

С другими девушками я не такой.

С ней — это безумный порыв, потребность красть один оргазм за другим у ее жадной маленькой киски, когда она кончает на моем члене.

Я не позволяю себе замедлиться и спросить почему.

Сжимая руку в ее волосах, чтобы замедлить ритм, который подводит меня ближе к оргазму, к которому я не готов, я вынимаю член из ее рта.

Он блестит, и она облизывает губы.

— Ты такой вкусный.

— Кто бы подумал, что ты у меня такая грязная шлюшка?

— Но тебе это нравится. — Она ложится на спину и разводит ноги, улыбаясь.

Что, черт возьми, я с ней сделал?

Нет ни следа той застенчивой книжной вещи, которую Марго снова привела в мою жизнь. Не когда она раскинулась передо мной, как ужин из семи блюд.

Я знаю, это моя вина, и в этом есть злая гордость.

Я выпустил сексуального демона или богиню. Пока не уверен, кого именно.

Я стягиваю рубашку и брюки, раздеваюсь, прежде чем заползти на нее.

— Мне нравится то, что я сейчас вижу, — говорю я.

И мне нравится, что ты моя, пока все это не закончится.

Мне нравится, что я буду одержим тем, чтобы трахать свою жену каждый день.

Я не осмеливаюсь произнести эту хрень вслух.

Я не настолько туп.

Дело не в том, чтобы сделать ее моей по-настоящему.

Дело в удовольствии, снятии стресса, в том, чтобы взять лучшее от этой странной ситуации, которая внезапно перестала быть пыткой.

Она такая мокрая, что я вхожу одним толчком, головка члена растягивает ее мягкую киску.

Мгновенный рай.

Лучшее, что вообще могло случиться.

Даже лучше, чем ее рот, а он был так хорош, что я почти кончил ей в горло.

— Черт, — выдыхает она, подставляя бедра так, чтобы я вошел до конца.

Я убираю волосы с ее лица.

— Насколько хорошо?

— Потрясающе. — Ее глаза закрываются. — Так хорошо.

В этом она права.

— Так чертовски хорошо, — повторяю я, снова входя в нее с животным порывом. — Так, мать его, хорошо, Хэтти.

Ненавижу, что не могу это скрыть, как эта женщина делает меня пьяным от киски.

У нее есть власть заставлять меня терять чертов рассудок, как ни у кого.

Я наклоняюсь, чтобы сосать ее сосок, рыча в ее кожу.

Сначала один, потом другой.

Ее руки скребут по моей коже головы, когда она пропускает пальцы через мои волосы, хотя там не так уж много, за что можно ухватиться.

Может, однажды я отращу их для нее, как в молодости.

Только для нее.

Глупая, безумная мысль, но у этой лихорадки нет границ.

Мы час за часом сжигаем себя, трахаясь до потери разума.

И сегодня я трахаю жестко.

Ее руки переходят на мои плечи, ногти впиваются в поддержку.

Она оставит полосы, если не будет осторожна, и, кажется, даже не осознает этого. Глаза широко распахнуты, рот полуоткрыт, вздохи все быстрее и быстрее.

Как я сказал, искусство.

И мир проваливается подо мной.

Это больше не ощущается просто как секс.

Да, мы трахаемся, и это невероятно хорошо, но теснота в груди — не только удовольствие, бьющее по сердцу.

Она движется подо мной, встречая каждый толчок.

В этот момент не существует ничего, кроме ее маленькой киски, обнимающей мой член.

Ничего, кроме моих бедер, сталкивающихся с ее.

Только мы, только это развратное разрушение, только голодное, жадное стремление обладать друг другом.

Ее ногти впиваются в мое плечо, а рот всасывает мой.

Ее ноги сжимают мою задницу, а мое тело вколачивает ее в кровать.

Горячо и жестко.

Влажно и охотно.

Чертовски безжалостно.

Единственное, что удерживает меня от разрядки прямо сейчас, — звук ее удовольствия.

Тогда ее глаза встречаются с моими, и я понимаю: она потеряна.

Чистая магия.

Заклинание потусторонней похоти, которому я не хочу конца.

Но я также хочу, чтобы она кончила, поэтому сосредотачиваюсь.

Я всего лишь человек, и мужчина может выдержать лишь определенное количество этих карающих толчков и мягких всхлипов, поющих у меня в ушах.

Лишь определенное количество нас.

Лишь определенное количество ее.

Рыча, я тянусь между нами и нахожу ее клитор.

Не медленно, не нежно, а жестко, нажимая там, где я ей нужнее всего.

Ее глаза расширяются.

Голова откидывается назад.

Пальцы дрожат, сжимая мои плечи.

— Итан! — В ее голосе сплошной хриплый соблазн. — Господи, да!

И тогда она исчезает, кончая душу из себя подо мной, так сильно сжимая мой член, что я вижу звезды.

Гора не удержала бы меня.

Видеть ее такой, полностью сломанной удовольствием, с бедрами, бьющимися о мои, потерявшую контроль, тонущую в мягких сексуальных стонах, пока она кончает на моем члене, — официально слишком, мать его, много.

Я кончаю так сильно, что временно слепну.

Нервные окончания, о существовании которых я не знал, загораются, как чертово Рождество, режут вниз по позвоночнику, заливают огнем каждую конечность.

Кажется, волосы горят, встают дыбом.

А мои яйца взрываются как боевые гранаты, изливая жар в нее, впервые заявляя права на ее голую киску.

Я кончаю так сильно, что мозг выворачивает.

Нет, в спешке я не взял презерватив.

И она не возразила ни словом.

Мы уже за барьерами, опасно близко к какому-то животному союзу, который может испортить все будущие связи.

Вот оно.

Вершина.

Ничто больше никогда не сравнится.

И когда я падаю и откатываюсь с нее, Хэтти рядом со своим масляным взглядом, улыбается и целует меня.

Кажется, я держу ангела, пока она тихо смеется, проводя пальцами по моему лицу.

Мы проводим день, трахаясь, едим и снова трахаемся.

Наконец, когда яхта идет обратно к гавани, мы лежим на палубе, наслаждаясь закатом и нашим собственным тлеющим послевкусием.

Звезды выходят в полную силу, расползаются по ночному небу вихрями и созвездиями.

Назовите это клише, но я хочу, чтобы у этого дня не было конца.

Не потому, что в нем больше горячего секса, сжатого в несколько часов, чем большинство мужчин получает за месяц, не только из-за этого, а потому что Хэтти говорит со мной.

Не как с Итаном Блэкторном, наследником мощного магната недвижимости и человеком, которого боятся, когда он входит в комнату.

Мы просто Итан и Страничка.

Ей не все равно до моих надежд, моих бед, моих шуток про Ареса.

Раньше я не мог представить, насколько мне это нужно.

А она перекатывается на одеяле, которое мы расстелили на палубе, пытаясь плотнее укутать нас и комок Ареса у наших ног, и смотрит на меня.

На ней огромный кардиган поверх платья, волосы в небрежном пучке. Без макияжа.

Веснушки повсюду.

Господи, я люблю эти веснушки.

Люблю, что она не мчится в ближайший салон, чтобы уничтожить их, когда они появляются, как некоторые женщины, с которыми я был.

У меня возникает нелепое желание пересчитать их и запомнить, просто чтобы знать, сколько их у нее.

— Знаешь, — говорит она с полусмешком, — не думаю, что я видела тебя счастливым.

— Ужасная новость. — Я лениво машу рукой. — Мне нужно поддерживать репутацию внука-мудака Леонидаса.

— Нет, я имею в виду... не думаю, что видела тебя настолько счастливым с тех пор, как ты сбежал из города. Ты так не улыбался годами.

Температура падает на несколько градусов. Я сажусь.

— Ты едва видела меня с тех пор. Последние события не в счет, очевидно.

Ее глаза ищут мои, охотятся за тем, что, как ей кажется, она найдет.

Конечно, она знает: там что-то есть, запертое у меня в голове, как демон на чердаке.

Хотел бы я, чтобы она знала, насколько важно держать его на цепи.

Ей не избежать понимания, что что-то должно было случиться, чтобы выгнать меня.

Иначе зачем бы я так быстро ушел и больше не возвращался в Портленд до одиннадцатого часа дедовой жизни?

Но в том-то и дело: никто не знает правды.

Никто не может узнать.

Это кромешный кошмар, который я не готов снова произнести в существование, не говоря уже о том, чтобы пережить заново.

Особенно не с этой мягкой зеленоглазой женщиной с улыбками.

Если бы она знала, что я сделал, подарила бы она мне вообще эти сверкающие зеленые глаза?

Посмотрела бы когда-нибудь снова так, будто меня можно любить?

Или просто сбежала бы, разорвала контракт и прокляла мое имя?

Прошло не так много времени. Она только начала смотреть на меня так, будто я не отброс земли.

Я не хочу потерять это сейчас.

Не хочу, чтобы она знала: детские выходки, из которых я вырос, не закончились розыгрышами над ней и Марго.

То, что я оставил много лет назад, то, что я причинил... черт, из этого не вырастают.

От этого, похоже, тоже не убегают.

Но бог знает, я буду пытаться, когда это все, что могу.

Может, это делает меня трусом.

Мне плевать.

Мужчина может с этим примириться, но никогда не сможет отменить прошлое.

— Это ничего, — отрезаю я, разрывая ее взгляд. У меня много практики с этой фразой, но когда я произношу ее ей, это ощущается ложью. — Ты все думаешь, почему я уехал? Там нет большой истории. Просто подростковая драма. Глупое желание выбраться в мир и найти себя.

— Подростковая драма, — скептически повторяет она.

— Да. Знаешь, та самая хрень, через которую проходит каждый избалованный ребенок с занозой в душе.

— Ты правда думаешь, что у каждого богатого ребенка бывает драма, которая гонит его прочь на годы? Марго сказала, ты ни разу не возвращался до прошлого года.

Лицо нагревается.

— Ничто меня не прогнало, Хэтти. Я ушел в армию, потому что был сломан в голове. Мне нужны были несколько сержантов-инструкторов, орущих мне в лицо, и опасные патрули, чтобы привести меня в порядок. Это пошло мне на пользу.

Она кривит губы, изучая меня.

— Но ты сказал, что ушел из армии, потому что это уже не было так хорошо, верно?

Черт. Обычно я не настолько паршивый лжец.

— Я задержался слишком долго. В итоге связался с частными наемниками, которых не мог контролировать. Большая разница. К тому времени часть меня, наверное, уже не хотела возвращаться и сталкиваться с жизнью без формы. К другой жизни за границей привыкаешь. Не проходит много времени, прежде чем она становится единственной, которую ты знаешь. Армейскую ответственность я мог выдержать. Это было проще, чем вернуться сюда, встретиться с последствиями, принять дедову компанию, хотя он умолял меня в каждом чертовом письме. А остальное ты знаешь. В конце концов я сломался. Вернулся. Но свою цель это все равно выполнило.

Она хмурится, глядя на черную воду: золотые хлопья чернил от огней яхты и россыпей звезд над нами.

— Ладно, — говорит она.

Она не давит, но от этого мне дерьмово.

Да, я раздражен, но это ради ее же блага.

И точно ради моего.

Я не готов, чтобы Хэтти Сейдж посмотрела на меня иначе.

То, чего она не знает, не может ранить ее, и не взорвется мне в лицо, как вопящая ракета.

Ненавижу, что крошечная часть меня чувствует: она заслуживает знать, если бы только был способ сказать ей, не распахнув врата ада.

Но через шесть месяцев мы пойдем разными дорогами.

И если от меня хоть что-то зависит, мы расстанемся, так и не дав ей узнать, что она вышла замуж за монстра.

ВСЯ СМЕЛОСТЬ (ХЭТТИ)

— Так вот, я составила таблицу, — говорит мама, постукивая по планшету, который принесла с собой на обед.

Ну вот, начинается.

Для обеда с мамой все пока шло на удивление терпимо.

Не то чтобы совсем невыносимо.

Она еще ни разу не пыталась в десятый раз уговорить меня ходить к ней на йогу и не осуждала взглядом за то, что я взяла чашку похлебки с моллюсками к салату с лобстером.

Но все-таки это мама, а значит, ничто не остается незамеченным и простым. Просто приятно с ней не бывает.

Если бы она не накинулась на меня хоть с чем-нибудь, я бы начала переживать за ее душевное состояние.

Я вонзаю вилку в салат, накалывая листья и кусочки лобстера с куда большей силой, чем нужно.

— Я же сказала, мам, у нас уже есть свадебный организатор. И она потрясающая. Практически моя крестная фея. — Кажется, за этот обед я повторяю это уже в пятый раз.

— Ну, крестная фея или нет, но нельзя же свалить на нее абсолютно все, правда? — пренебрежительно бросает мама.

— Она буквально профессионал.

— Возможно. Но она не знает тебя так, как знаю я, дорогая. Я просто думаю, тебе стоит хотя бы выслушать пару замечаний насчет площадок. Свадьбы на воде сейчас очень в моде.

Свадьбы на воде.

Эти слова напоминают мне о недавней прогулке на яхте Леонидаса.

Ну, технически теперь это яхта Итана, даже если он твердо решил когда-нибудь ее продать.

Прошлое и настоящее снова расплываются, сливаются в одно.

И то, как Итан смотрел на меня там.

Сердце до сих пор сбивается.

Так что да, я понимаю: я слишком раздула это у себя в голове.

Придала этому больше значения, чем было на самом деле. Но то, как он касался меня...

У меня вспыхивает лицо.

Наверное, не лучшая реакция, когда напротив сидит моя вечно сующая нос куда не надо мать.

— Я не хочу свадьбу на воде. Это модно только потому, что так делает каждый богатый человек в Новой Англии, — говорю я. — И я знаю, ты считаешь, что помогаешь, но Итан высказался довольно ясно. Он даже собственную сестру отстранил от любых дополнительных обязанностей, кроме роли подружки невесты.

— Думаю, он мог бы быть чуть более открытым, вот и все.

— Он и так открыт, мам.

Она фыркает и опускает взгляд к своей таблице, изображая тот самый отработанный взгляд обиженного щенка. Манипулировать она умеет мастерски.

Конечно, она составила подробный список площадок. Плюс меню, достаточно здоровое, чтобы соответствовать ее навязчивым идеям, яркие цветочные композиции, все, что она сама хотела бы видеть на собственной свадьбе.

Все, что она до сих пор имеет наглость тыкать мне в лицо.

Видимо, быть матерью невесты означает проживать свою мечту через дочь.

Я так устала.

— Ты уже думала о свадебной свите? — спрашивает она, пристально моргая. — А о репетиционном ужине, Хэтти? О рассадке? Можно мне посмотреть список приглашенных? Где он?

— Господи, мам. — Я сдерживаю желание сказать, что ее в нем нет. — Ты можешь, пожалуйста, хоть немного сбавить обороты?

— Я твоя мать, а ты моя единственная дочь. — Она дуется, брови сходятся к переносице. — Разве ты не хочешь, чтобы я участвовала?

Нет.

Если честно, меня ничуть не радует мысль впускать ее в подготовку к свадьбе.

Даже сам большой день...

Это просто необходимость, гигантский пиар-спектакль, чтобы продемонстрировать то, чего нет.

Хотя, может быть, это и правда кажется настоящим, и я не знаю, что с этим делать. А теперь еще боюсь: когда мы поженимся, все может измениться, исказиться каким-нибудь ужасным образом, который мое сердце не поймет.

— Мы можем оставить все профессионалам. Так будет гораздо меньше стресса, — снова говорю я. — Я уже передала им свои пожелания.

— Свои пожелания? — Она хмурится.

— Да, мам. Мои и Итана.

— Ну, я рада, что он будет участвовать. Некоторые мужчины так от всего отстраняются. — Ее тон совсем не совпадает со словами. Скорее, она говорит сквозь зубы. — Он всегда был славным мальчиком, таким сосредоточенным. Но ему стоит дать тебе немного больше свободы.

— Мне казалось, наша свадьба должна быть про нас? — громко выдыхаю я.

— Он мужчина, милая, — говорит она. — Ему, по правде, все равно, что там будет. Им всем все равно.

В случае с Итаном это, возможно, и правда, но невозможно отрицать: он знает свой долг и намерен проконтролировать каждую деталь.

Если бы это была настоящая свадьба, все могло бы быть иначе, но здесь все сводится к картинке, которая должна помочь выполнить условие контракта.

И все же приятно знать, что он рядом со мной, поддерживает меня, помогает принимать все важные решения.

— Мы договорились, что ничего не будем решать поодиночке, — говорю я. Технически такого правила мы официально не устанавливали, но я знаю, что это правда.

Итан помешан на контроле. Он бы не захотел, чтобы я принимала какие-то окончательные решения без его одобрения.

Но это нормально, если он проявляет ко мне такое же уважение.

Мама откусывает от своего рыбного ролла, разочарованная.

— Ну хорошо. Хотя должна сказать, по-моему, он слишком давит.

— Давит? Он просто хочет убедиться, что свадьба понравится нам обоим.

— Тогда, полагаю, осталось спланировать только одно.

У меня нехорошее предчувствие.

В ее глазах появляется маниакальный блеск.

— Что? — осторожно спрашиваю я.

— Все приближается быстро, раз уж вы движетесь в таком темпе, но если ты хорошенько постараешься и как следует возьмешься за себя, то еще успеешь сбросить несколько фунтов. Я просто хочу, чтобы ты выглядела как можно лучше.

О-о-о, господи.

Самое худшее? Самое-самое?

Она говорит так, будто распахивает передо мной дверь к великой возможности, а не дает мне пощечину.

— Ты серьезно?

— Я сама так делала, — объясняет она, очевидно не замечая, что ее брак в итоге распался. — У тебя еще есть время, милая. Ты справишься. И осторожнее с десертами в медовый месяц, а то все сброшенное вернется.

Паника. Активирована.

Я встаю раньше, чем понимаю, что делаю.

Единственное, что я чувствую, — призрак руки Итана на моем бедре, то, как он снова и снова шептал мне, какая я идеальная, какая красивая, как он любит мое тело и как ему не нужно, чтобы я менялась.

В ресторане становится тише: люди оборачиваются на меня.

Мои кулаки сжаты по бокам, дрожат маленькими комками.

Я борюсь со своей злостью.

Я никогда раньше не давала отпор маме и ее болезненной зацикленности на здоровье и внешности.

Но этот день должен был настать.

— Хэтти, сядь, — умоляет мама, ее глаза мечутся по сторонам; она прекрасно понимает, что мы теперь в центре внимания. Вся она в этом: всегда переживает, что подумают люди. — Ты устраиваешь сцену, — жалобно добавляет она.

— Да. Потому что я услышала достаточно, — говорю я. — Достаточно того, как меня стыдят и подталкивают морить себя голодом. Я взрослая женщина. Я сама принимаю решения. Я выхожу замуж за чертовски красивого миллиардера, который хочет меня такой, какая я есть. Ты можешь хоть это уважать?

Она смотрит на меня, хмурясь, ее вилка звякает о тарелку.

— Хэтти, пожалуйста. Ты ведешь себя грубо!

— Грубо? Нет. Это ты грубая. Вечно клюешь меня и не можешь оставить в покое.

Черт, сердце колотится как бешеное.

— Ты же знаешь, я просто хочу для тебя лучшего. Всегда хотела. И я хочу, чтобы ты удержала этого замечательного мужчину!

Удержала.

Будто один неверный шаг или один лишний фунт — и он уйдет.

Эти слова жалят, хотя не должны.

Глубоко внутри я знаю: этот брак ненастоящий. Я сама на это согласилась, каким бы потрясающим все ни казалось в последнее время.

Так же как знаю: Итан на самом деле женится на мне не ради меня.

Он женится на мне ради денег, чтобы выполнить безумное требование своего деда, а через шесть месяцев мы мирно разведемся.

Конечно, я уйду не с пустыми руками.

Совсем наоборот.

У меня будет книжный магазин, а мои мечты подадут мне на серебряном блюде.

А Итан сможет уйти со своим наследством и со всеми странными тайнами, о которых он все еще не хочет говорить, даже после тех идеальных мгновений между нами.

Например, что именно заставило его уехать, когда он был молодым.

Ар-р-р.

Каждый раз, когда я думаю, что все это может становиться настоящим, он закрывается.

Напоминает мне, чем все является на самом деле.

И тем самым делает так, что мамины неуклюжие замечания и осуждения слишком легко раздирают мне сердце.

Иногда кажется, что он никогда не станет доверять мне по-настоящему, даже если бы нам пришлось продержаться вместе не шесть месяцев, а шесть лет.

Вздохнув, я снова опускаюсь на стул; колени вдруг слабеют.

— Мне больше не нужно, чтобы ты за мной присматривала. Не так, — шепчу я.

Она накрывает мою руку своей.

— Хэтти, ты все неправильно понимаешь. Я просто не вынесу, если тебе снова разобьют сердце, милая. Помнишь того парня в колледже? Того, за которым ты не могла угнаться?

— Он был редкостным козлом, мам. И марафонцем.

— Да, но... тогда ты была от него без ума. Джейк, кажется? А он просто оставил тебя позади, и я не хочу, чтобы такое повторилось с Итаном. Удержи этого замечательного мужчину.

— Не повторится, — бросаю я, но слова вылетают на автопилоте.

Я снова злюсь, думая обо всех причинах, по которым никогда не смогу соответствовать своему фиктивному мужу.

Марафонец был мальчишкой.

Парнем, которого волновало только, сколько раз я сходила в спортзал и насколько узкая у меня талия. Думаю, втайне ему нравилась моя фигура, но он всегда притворялся, что нет.

Еще он ненавидел, что вся его сила была в ногах, и он не мог подхватить меня и швырнуть, как хрупкий цветок.

Он был мерзавцем, и Марго была права: без него мне стало лучше.

Но Итан — миллиардер. Или скоро им станет.

Его уважают по всему восточному побережью как проницательного бизнесмена, который сам многого стоит. Его имя узнают мгновенно, и он невероятно привлекателен.

Такой красивый, настолько вопиюще не из моей лиги, что это уже безумие.

А я всего лишь девушка, которая не смогла получить библиотечное образование и владеет книжным магазином только потому, что мой будущий муж практически сунул его мне в руки, чтобы у меня не осталось причин не познакомиться с его родителями.

Он купил его как взятку.

Сейчас все новое и волнующее, и легко забыть, насколько все это на самом деле запутанно.

Мы спим вместе, катаемся на яхте и веселимся.

Ладно.

Но с Джейком когда-то тоже все было новым и волнующим.

Единственный раз, когда он сделал мне комплимент, он был пьян и сказал, что обожает мою грудь. А потом, уже на следующих выходных, я не смогла поспевать за ним в походе по холмам во время поездки в Бангор.

Я прижала его к стенке.

Он уверял, что мой вес его не волнует. Просто он чувствовал себя «обязанным» сказать мне, что я должна больше стараться и полностью пересмотреть питание.

Неудивительно, что через несколько дней после той поездки мы расстались.

Что будет, когда Итан опомнится и решит, что шесть месяцев — очень долгий срок рядом с девушкой, которая никогда не будет достойна?

Которую он никогда по-настоящему не полюбит?

Сколько времени пройдет, прежде чем мои недостатки станут слишком очевидными, а он отдалится задолго до официального развода?

Сколько жизней маминых «я же говорила» мне придется пережить?

Из-за помолвки и того факта, что мы спим вместе, я почти не бываю в своей квартире.

Нам нужно поддерживать видимость. Сейчас люди практически ожидают, что помолвленные пары живут вместе, а оставаться у Итана дома, конечно, совсем не тяжело.

Но еще просто приятно быть вместе.

Когда я возвращаюсь из книжного, то еду к нему и начинаю возиться на его огромной кухне.

В основном навожу порядок, размышляя, не испечь ли пирог — готовлю я так себе, — но иметь в распоряжении столько роскошных возможностей невероятно приятно. Этот мужчина явно не скупился, когда обновлял и модернизировал кухню.

Еще у него есть большая гостиная и чудесная малая гостиная, которая одновременно служит небольшой библиотекой. Я невольно представляю, как мои книги будут жить там, пока мы женаты.

Временно, конечно.

Какая книголюбка не мечтает время от времени о собственной библиотеке в духе «Красавицы и Чудовища»?

Это одна из тех безумных вещей, которых я хотела с детства, и теперь она почти у меня есть.

Большая читальная комната, по которой я могу ходить, где могу сидеть и читать сколько душе угодно, пока за огромными окнами солнце поджигает океан.

Мечта, к которой, как я думала, никогда не прикоснусь, если только не выиграю в лотерею.

Но Итан Блэкторн богат настолько, что большинству людей это даже трудно представить.

В этом большом старом доме у него есть пространства, в которые он может не заглядывать неделями. Не уверена, что библиотекой он пользуется часто, разве что как запасным кабинетом.

Половина полок пустует, вместо книг на них расставлены редкие современные каменные безделушки.

А те книги, что уже есть?

Ох.

Почти все это тонкие бизнес-книжки в мягких обложках и горстка увесистых исторических томов. Плюс несколько старых, потрепанных детских книжек из его детства, от которых я улыбаюсь.

Голодные гусеницы, дикие твари, плюшевые кролики и пушистые создания Сьюза никогда не выходят из моды. Эти книги делают тебя счастливой и в девять лет, и в девяносто.

Но кто вообще имеет такую потрясающую библиотеку и держит ее настолько пустой?

С другой стороны, он вернулся в Портленд не так давно, а этот старый дом явно пережил серьезный ремонт. Интересно, купил ли он его по прихоти.

Для него это скорее место, где можно переночевать, соответствующее стереотипу о внуке миллиардера и наследнике местной недвижимости.

Я не уверена, что оно по-настоящему ощущается домом — по крайней мере пока.

В те дни, когда он здесь, он обычно перемещается из кабинета на кухню, потом в большую гостиную, где мрачно сидит перед камином, прежде чем уйти на ночь в спальню.

Пустые гостевые комнаты кажутся декоративными, словно он живет на съемочной площадке или в музее.

По какой-то странной причине от этого у меня ноет сердце.

Это место прекрасно. Нет никаких причин, по которым Итан должен чувствовать себя чужим в собственном великолепном доме.

Я открываю входную дверь ключом, который Итан мне дал, а мамины слова все еще звенят в голове предупреждением.

Удержи этого замечательного мужчину!

...как будто я сама этого не хочу.

И не только потому, что влюбилась в его дом.

Странная мысль, если весь план как раз в том, чтобы я его не удерживала.

У всей этой договоренности — у проклятого контракта, который я подписала, — есть четкое начало и конец. Я просто надеюсь, что мы расстанемся друзьями, когда наши шесть месяцев наконец закончатся.

Но, проходя по коридору к кухне, чтобы налить себе хороший бокал вина после напряженного обеда, я ощущаю навязчивую правду, от которой больше не могу уворачиваться.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Назовите это глупостью.

И да, через шесть месяцев я, возможно, буду чувствовать иначе.

Но сейчас, идя по его дому, который становится слишком знакомым, я не могу представить, как уйду и не буду скучать по этому.

По нам.

По нам, которых не существует.

По нам, которых не может быть.

По нам, которые являются ужасной выдумкой моего воображения.

Но когда я захожу на кухню, вижу Итана, прислонившегося к столешнице, и замираю на месте.

Рукава у него закатаны. Пиджак сложен и брошен на спинку стула у острова, а лицо выглядит измотанным.

Уставшим.

Раздираемым противоречиями.

Он выглядит так, как ощущается яма у меня в животе.

Я останавливаюсь в дверях, тревожные мысли теснятся в голове, пока я не могу думать ни о чем, кроме того, когда он решит, что все это безумие, и отправит меня в изгнание раньше срока.

После большого свадебного спектакля у нас на самом деле не будет веской причины проводить много времени вместе ради поддержания видимости.

Он поднимает взгляд, замечает меня и дарит короткую улыбку, которая не доходит до глаз.

Они такие темные — беззвездная синяя ночь без луны.

Сердце подскакивает в груди.

Бесполезно пытаться его укротить или в тысячный раз напоминать себе, что между нами нет ничего настоящего.

Сердце нерационально, особенно когда оно хочет Итана Блэкторна.

Отчаянно.

Но когда его улыбка исчезает, короткий прилив облегчения и счастья от встречи с ним превращается в страх.

— Привет, Страничка, — говорит он.

— Ты рано дома. Все в порядке? — Я заставляю себя улыбнуться, обхожу огромный кухонный остров и целую его в щеку.

Он протягивает руку и кладет ладонь мне на поясницу, удерживая рядом. Его губы касаются моей макушки, и я беспомощно таю, когда чувствую, как он вдыхает мой запах.

Кто бы мог подумать, что этот угрюмый, хмурый зверь способен быть таким нежным, когда нюхает меня, словно розу?

— Все нормально, — говорит он, но в его теле все еще есть напряжение, которое не совпадает со словами. — Закончил с работой пораньше.

Только с работой? И все, что нормально, касается только этого?

О нет. Я напрягаюсь и отстраняюсь вопреки здравому смыслу.

—...а если не о работе? Все в порядке?

— Я не это имел в виду. — Его костяшка скользит по моей щеке так легко, что я почти не чувствую прикосновения. — У нас все хорошо. Не волнуйся.

— Но? — Сердце замедляется.

— Слишком многое изменилось за очень короткое время. — Он делает долгий, медленный выдох. — Я хочу оставить прошлое позади и двигаться дальше, но для этого...

Он резко замолкает, глаза пронзительные до боли.

— Все хорошо, — говорю я, хотя умираю от желания узнать, что он сдерживает, почему позволяет себе быть уязвимым.

Что он все еще от меня скрывает?

В этих резких синих глазах спрятано столько тайн.

Иногда кажется, что они меня топят.

Но больше всего я не хочу видеть его таким. Будто какой-то невидимый страх, сожаление или плохое воспоминание держит его за горло.

— Тебе не нужно рассказывать мне сейчас. Только если ты готов. — Мой голос тихий, почти шепот.

Его глаза вспыхивают болью, от которой у меня едва не ломается сердце.

— Но я должен, Страничка. В этом и проблема. Если я когда-нибудь хочу двигаться дальше, мне нужно рассказать тебе, почему я уехал из Портленда. Ты должна знать, что случилось тем летом.

ВСЕ СОЖАЛЕНИЯ (ИТАН)

Много лет назад

Маленький камешек в моей ладони нагрелся на солнце.

Я пару раз подбрасываю его и ловлю, прежде чем швырнуть поверх волн.

Август. Почти пора возвращаться домой, в этот сраный Нью-Йорк, и меня уже тошнит от одной мысли.

Домой?

Нет уж.

Даже от этой мысли плечи сводит напряжением.

Слишком много ожиданий.

Слишком много нотаций.

Слишком много прямых вопросов о том, когда я наконец возьмусь за ум. Забавно слышать такое от родителей, которые ни дня в жизни не работали.

Все хотят меня привязать.

Но, по крайней мере, мама с папой больше не таскают меня по своим благотворительным любимчикам. Уже что-то, наверное.

Где-то глубоко мне были не противны сами причины, но мероприятия были такими же отвратительными, как и люди.

Самовлюбленные, пустые придурки, все до одного настолько помешаны на красивой картинке, что, наверное, дрочат на собственное отражение.

Даже моим родителям я был нужен только для того, чтобы они лучше выглядели.

Улыбнись в камеру.

Подыграй.

Будь взрослым, умным, добросердечным сыном Блэкторнов, которым я не являюсь.

Еще одна причина, почему лето в Мэне никогда не длится достаточно долго. Только теперь дед наседает на меня, пытаясь втянуть в семейный бизнес.

Привязать меня своим наследием, даже если оно лучше всего, что предлагают мои родители.

Бред.

Я пожимаю плечами, разминаю их и опускаюсь на теплый причал. Лениво вожу носком кроссовка по воде, пока не чувствую укол.

— Черт!

Щепка забивается мне под ноготь, и я выдергиваю ее, глядя, как выступает ржавая красная капля крови.

Человеческая хрупкость.

Боль.

Что-то настоящее.

Разве не этого я хочу больше всего?

Даже если ради этого придется записаться в армию США. Рядом со мной лежат глянцевые вербовочные буклеты, и я беру один, перелистываю.

Пойти служить — значит сбежать из семейного ада, от всех людей, решивших за меня мою судьбу.

Может, в учебке я наконец получу чертову передышку от всех, кто клюет мне голову просьбами, обязанностями и ожиданиями.

Это выматывает, когда все смотрят на тебя и видят только то будущее, которое сами для тебя придумали.

Они никогда не видят меня.

Даже дед, который всегда прикрывал мне спину, все равно пытается впихнуть меня на зимнюю стажировку, которая мне ни черта не интересна.

Перекладывать бумаги у него в офисе, работать на него, пытаться вырастить в себе аппетит к тому, чтобы очаровывать людей в костюмах и заставлять их отдавать недвижимость задешево.

Я понимаю. Он стар, у него огромное наследие, которое больше некому оставить, а мои родители с ним почти не разговаривают.

И все же это моя жизнь, и он первым согласится, что я не должен жить в чьей-то тени.

К тому же это разве не непотизм или что-то в этом роде?

Иногда кажется, что жизнь, которой я живу, вообще ненастоящая.

Почему так важно, что я решу делать? Вся семья могла бы свалить свои деньги в костер и топиться ими всю зиму.

Солнце почти скрылось за горизонтом, когда за спиной я слышу шлепанье вьетнамок. Я жду Марго, мелкую занозу, которая пришла выпросить еще денег на мороженое, но, обернувшись, вижу другую чертову проблему.

Тейлор Роллинс.

Черт, она что, намеков не понимает?

И почему этот суровый Холден не сделал свою работу и не удержал ее за пределами участка?

Я вздыхаю еще до того, как она открывает рот.

В июне, когда я приехал сюда после выпуска, мы несколько раз переспали. Я водил ее на обязательные ужины и свидания на пляже, которые никогда не длились дольше пары часов, прежде чем я трахал ее и отправлял домой.

Наверное, это можно назвать летним романом, пока мне, как обычно, не стало скучно.

Сейчас август.

Я не видел ее где-то с четвертого июля. Почти забыл, что она существует.

Я смотрю на нее и нетерпеливо жду, пока она поднимает руки и обхватывает себя за локти.

Я вообще не в настроении.

Даже не уверен, что заставило меня в первый раз с ней переспать.

Она достаточно хорошенькая, да.

Мягкое круглое лицо, кудрявые каштановые волосы и большие янтарные глаза, но всякий раз, когда я смотрю на нее, она выглядит как перепуганный жеребенок. Удивительно, что она вообще набралась смелости прийти и отчитать меня, или что там она задумала.

— Привет, Итан, — нерешительно говорит она.

Я мрачнею сильнее, губы тянет в хмурую линию.

Последнее, что мне сейчас нужно, — драма. Возможно, я уже отправил нашу интрижку в архив памяти, но теперь все возвращается.

То, как ее семья унизительно рвалась поощрять эти отношения, едва увидев нас вместе. Стоило им уловить запах того, что мы пара, как ее мать начала являться в дом, вооруженная таким количеством черничных пирогов, что дед и Холден никогда бы ими не подавились до конца.

Мы стали отдавать их прислуге, чтобы не пропадали.

Как я и сказал, стыдоба.

Она до сих пор тыкала мне сообщениями раз в неделю или две, но я довольно рано решил, что она мне не нужна.

Не то чтобы я не мог где угодно найти потрясающий секс с приемлемыми девушками. Последнее, что мне нужно, — какая-то нуждающаяся портлендская девчонка, которая захочет идиотских отношений на расстоянии или, что еще хуже, начнет умолять забрать ее в Нью-Йорк.

— Значит, ты не будешь со мной разговаривать? — робко спрашивает она, когда я не отвечаю. — Ты игнорировал меня половину лета после... ну, сам знаешь.

— Да, насчет этого... Слушай, Тей, по-моему, ты все неправильно поняла. — Я снова смотрю на океан, странно смущенный тем, как она на меня смотрит. В ее глазах есть напряженность, которая мне не нравится. Я решаю мягко ее отшить. Пытаюсь. — Дело в том, что на этом этапе жизни я не ищу ничего серьезного. Скоро начнется напряженный период, мне нужно будет многое разрулить, когда я вернусь домой. Возможно, это моя последняя поездка в Портленд надолго. Прости.

— Итан, нам нужно поговорить.

Почему ее голос звучит так натянуто?

— На самом деле нет. Я просто попытался быть милым. — Я поднимаюсь на ноги. — Думаю, на этом мы закончили.

У меня правда нет терпения на некрасивую сцену.

Но она загораживает мне путь на узком причале, в милом летнем платьице, которое я стягивал с нее одной жаркой ночью пару месяцев назад.

И в этих дурацких розовых вьетнамках, на размер больше нужного.

Я начинаю обходить ее, но она хватает меня за руку.

— Итан, подожди! — В ее голосе звучит отчаяние, от которого мне становится не по себе. — Просто выслушай меня. Пожалуйста.

Ее пальцы впиваются мне в кожу.

Я не жестокий, точно не с женщинами, но, черт, от всего этого у меня кожа ползет мурашками.

Где этот придурок Холден? Разве не его работа — охранять этот дом и держать надоедливых людей подальше?

Сейчас было бы очень кстати, если бы он ворвался, как обычно, и увел ее несколькими вежливыми, грубоватыми фразами.

...что мне делать, если она не оставит меня в покое?

И тут я понимаю, что влип.

По ее щекам начинают катиться крупные слезы.

Теперь, когда я присматриваюсь внимательнее, замечаю: она плакала еще до того, как пришла сегодня. Ее глаза обведены красным так, как не бывает мгновенно.

Потом ее лицо ломается.

— Итан, я... я беременна, — всхлипывает она.

Мир перестает вращаться.

Или, может быть, останавливаюсь я сам, застыв так, будто меня вышвырнуло на край планеты.

Беременна.

Она не может быть беременна.

Ни хрена.

— Нет, — рычу я недоверчиво, но она качает головой, губы у нее дрожат.

— Это т-твой ребенок, Итан. Поэтому я так пыталась с тобой связаться. Это... это твой ребенок.

— Нет, — слабо говорю я.

Одно слово, единственное, которое могу выдавить.

— Да! Поверь мне, я проверила. Три раза проверила, и... — Ее голос срывается. — Я точно беременна. И ты отец. У меня больше никого не было.

Черт.

Господи, мать твою, как же все плохо.

— Пожалуйста, — шепчет она, но я понятия не имею, чего она хочет.

Денег? Кольцо?

На что она рассчитывает?

Я сам еще ребенок, без опыта и со слишком большой жизнью, в которой нужно разобраться. Только теперь будто все мое будущее поднялось облаком дыма.

С Блэкторнами такого не случается.

Что я, черт возьми, должен делать?

Она ведь даже не моя девушка.

Я ни капли не готов быть отцом.

Христос, я не хочу остепеняться, особенно с этой скучной девчонкой, с которой раньше кончал и которую больше не рассчитывал увидеть.

— Мы предохранялись. Я знаю, что предохранялись, — слабо говорю я.

Но я говорю не с Тей.

Я пытаюсь договориться с проклятой вселенной, торгуюсь, чтобы отменить реальность.

Может, я сам подставляюсь под космический удар по яйцам и даже не понимаю этого.

— Я знаю. Знаю. Это не имеет смысла, но это...

— Как? Скажи мне как, Тей. — Я резко взмахиваю рукой, чистое раздражение выкипает из меня.

Она судорожно пожимает плечами.

— Не знаю. Может, презерватив порвался? Я еще и таблетки пью, но, может... — Ноздри у нее раздуваются.

У меня ужасное ощущение, что я должен ее утешить или что-то вроде того, но все, о чем я могу думать: ей нельзя рожать ребенка.

И я, черт побери, точно не должен.

Она не может быть беременна, и этого не может происходить!

— Итан. — Ее голос ломается на моем имени, рука опускается, потом сжимается в кулак.

Ногти у нее обгрызены, цвет последнего маникюра потускнел.

Мне никогда особо не нравились ее ногти.

Именно поэтому я всегда хотел, чтобы она пользовалась ртом, а не руками, когда касалась моего члена, потому что она вечно выбирала ослепительно яркие цвета и слишком длинные накладные ногти.

Ни одна моя мысль не имеет смысла. Такое чувство, будто она только что ударила меня в нос, и меня шатает.

Это и моя вина тоже.

Потому что я тот идиот, который трахнул ее на несколько раз больше, чем следовало, но я не могу заставить себя сказать хоть что-то правильное.

Я слишком молод. Слишком туп. Слишком оглушен.

Будь милым. Это Марго постоянно мне твердит, и здесь это могло бы многое изменить.

Но прямо сейчас в моем мрачном идиотском мозгу нет нейронных связей, отвечающих за доброту.

Тейлор поднимает на меня взгляд, ее лицо закрывается. Она выглядит так, будто снова готова сбежать.

Может, я смотрю на нее злобно, или хмурюсь, или у меня отвисла челюсть, я не могу понять.

Все немеет.

— Мне нужно время, — отрезаю я, выталкивая слова. — Подумать, разобраться.

Она делает шаг назад.

Ее вьетнамки мягко шлепают по дереву.

Что бы она ни надеялась получить — объятие, обещание, ответ на вопрос, как нам, черт возьми, распутать наши жизни, — она этого не получает.

— Время? — Она смотрит на меня, губы снова дрожат, разбитые. — Господи, я знала, что это глупо. Прощай! — торопливо выпаливает она, и лицо опять распадается в горячих, беспорядочных слезах.

Потом она уходит.

А я остаюсь один на этом причале, в наступающей темноте, с убийственным знанием, что стану отцом.

Мне требуются часы, чтобы сдвинуться с места, будто меня срастили с деревянными досками под ногами.

Когда я наконец двигаюсь, то пропускаю ужин, иду прямо в постель и до утра смотрю в потолок, пытаясь обхватить разумом конец мира таким, каким я его знал.

Молодец, тупая башка.

Ты станешь папочкой, а сам даже не мужик настолько, чтобы пойти работать на деда.

Я резко поворачиваюсь и бью кулаком подушку, желая врезать себе по лицу так, чтобы не осталось следа.

Это истерика.

Самая жалкая чертова вещь в мире после того, как сделал случайную девчонку беременной, но я думаю обо всем, о чем мечтал, обо всем, от чего надеялся сбежать, и о горьком, горьком факте: теперь все это исчезло навсегда.

Если бы она собиралась избавиться от ребенка, она бы уже сделала это после того, как я отмахивался от нее половину лета.

У меня не хватает сердца спросить ее. Или головы, чтобы принимать такое большое решение.

В конечном счете это ее выбор, и, похоже, она уже решила.

Я стану отцом.

Чертовым папашей.

Я, который кое-как протащился через школу и до сих пор не может собраться настолько, чтобы понять, чего хочет от жизни, кроме одного — не быть привязанным.

А теперь — вуаля! У меня есть еще один человек, чью жизнь я смогу портить восемнадцать лет.

Я никогда не был так растерян.

Очевидное решение — трусливое — сказать ей, что я не хочу быть частью ее жизни. Или жизни ребенка.

Я для нее, для них, ничего хорошего не представляю, и это не будет ложью.

Денег, которыми я мог бы ее засыпать, у меня хватает. Родители контролируют мой счет только затем, чтобы убедиться, что я не спускаю каждую копейку, которую они дают, на дурные привычки, незаконную хрень или мошенников.

Я ничего не чувствую к Тейлор Роллинс и не думаю, что когда-нибудь почувствую.

Но ребенок... это сложнее.

Мои родители никогда не вели себя так, будто хотели меня.

Не по-настоящему.

Они всегда говорили, что хотели. Говорили правильные вещи и выполняли нужные движения. Я не сомневаюсь, что они любят меня по-своему, как и Марго, но я никогда не чувствовал, что действительно важен для них.

Как я могу передать это своему ребенку?

Заставить ребенка вырасти с мыслью, что отцу на него было глубоко плевать.

Часы проходят, пока я пытаюсь разложить собственное существование по полкам в голове.

Что я буду делать.

Что скажу ей.

Как подойду к новой жизни.

К рассвету я так и не сплю, но уже знаю, что должен сделать. Я одеваюсь и выхожу из дома до того, как просыпаются дед или Марго, еду к Тейлор.

Я встречу последствия лицом к лицу, скажу ей то, что должен был сказать вчера.

Скажу, что не отступлю. Что буду рядом с ней и ребенком.

Для этого нам не нужно быть вместе, но мы разберемся с этим совместным родительством, и я найду способ остаться поблизости.

Я останусь в Портленде надолго и сделаю все, чтобы стать лучшим отцом, насколько это вообще возможно.

Черт, может, я даже соглашусь на ту стажировку в Blackthorn Holdings.

Открою разум и расширю горизонты.

Сейчас это кажется удушающим — отказаться от других планов, — но ладно. Я постепенно с этим смиряюсь.

Я готов поступить правильно.

Я смогу пережить свои будущие ошибки, если хотя бы буду стараться.

Родители Тейлор живут в маленьком доме с заросшим передним двором, сорняки лезут выше забора. Я бывал здесь несколько раз.

Чего я не ожидаю увидеть, так это полицейской машины у дома.

Что теперь?

Я хмуро смотрю на машину, паркуясь у обочины возле их дома, на противоположной стороне улицы, держась на расстоянии.

Не та публика, на которую я надеялся, и я думаю, подходящий ли сейчас момент.

Мне нужно поговорить с Тейлор наедине, но если ее родители должны быть рядом, значит, так тому и быть.

Живот скручивает, когда я вылезаю из машины и захлопываю за собой дверь.

Путь к входной двери кажется вечностью, но в конце концов я стою на их крыльце.

Ну что ж. Будь что будет.

Но прямо перед тем, как я стучу, раздается ужасный звук.

Крик?

Определенно звук такой сырой, такой нутряной, что прорезает меня насквозь. Рваный и болезненный, от него волосы встают дыбом.

Я замираю и вслушиваюсь, напрягая слух.

— Нет, нет, нет, — кто-то повторяет снова и снова.

Мать Тейлор.

Ледяная тревога оседает во мне, пока я зависаю на пороге.

Нет. Нет.

Мать Тейлор продолжает повторять это единственное убийственное слово, пока оно не вползает мне в голову.

Проклятье, может, мне стоит уйти и попробовать позже.

Сейчас явно ужасный момент, и я только подолью масла в огонь, что бы там ни сжигало эту женщину болью.

Только я каменею и не могу двинуться достаточно быстро. Не успеваю до того, как дверь распахивается и начальник полиции Джим Сонтер выходит наружу, глядя на меня так, будто я сам Люцифер во плоти.

Да, в прошлом мы с ним сталкивались, но на этот раз я пришел не создавать проблемы.

— Шеф? — бормочу я.

— Итан, — отстраненно говорит он, голос низкий и тяжелый.

Кожу покалывает.

Обычно шеф просто хмуро смотрит на меня, не в силах скрыть подозрение и раздражение.

Сегодня все иначе. В его выражении будто есть оттенок сочувствия.

— Сейчас плохое время, чтобы увидеться с Роллинсами?

— Смотря зачем. Ты парень Тейлор?

Черт, хорошего ответа на это нет.

— Мы были... вместе, — осторожно говорю я. — Почему? Что происходит?

Он шире открывает дверь.

— Да, думаю, тебе стоит войти.

Звук жутких рыданий становится только громче.

Сердце падает куда-то к лодыжкам.

Я не хочу туда входить.

Я уже знаю, что ничего хорошего там не найду.

— Просто скажите мне, — сипло шепчу я, не двигаясь ни на дюйм. — Что не так, шеф? Что случилось?

Старый коп бросает на меня еще один сочувственный взгляд, и от него мне становится страшно.

— Боюсь, дело в Тейлор.

Ледяные осколки вонзаются мне в грудь.

Я облизываю пересохшие губы.

— Что... что с ней?

За спиной Джима я вижу тусклую фигуру. Мать Тейлор, обмякшая на полу, свернувшаяся комком.

Ее ладони прижаты к белому лицу, плечи трясутся.

Это она издала тот крик, от которого душу вырывает из тела. Без сомнений.

Она и сейчас продолжает повторять «нет, нет, нет» как объявление надвигающегося безумия, не замечая нашего разговора снаружи.

Бедная женщина похожа на марионетку, у которой перерезали нити. Сломанная.

Ее хриплые рыдания не прекращаются.

Желудок переворачивается.

Раз.

Какая-то убитая часть меня уже знает, что произошло, но мне нужно подтверждение.

Мне нужно услышать, действительно ли это та катастрофа, о которой я думаю.

Секунды между ударами сердца превращаются в годы.

— Тейлор Роллинс прошлой ночью сорвалась на машине с обрыва, — тихо говорит шеф. Его слова влетают в одно ухо и вытекают из другого, просачиваются, как через треснувшее стекло; моя голова слишком разбита, чтобы удержать хоть что-то. — Утром мы нашли обломки.

Обломки.

— Она не выжила, — ровно говорю я.

— Нет, — прямо отвечает он. — Боюсь, не выжила. Мне очень жаль, парень.

Именно в этот миг гаснет свет.

Именно тогда солнце перестает восходить, а меня передают вечной ночи, и я понимаю: я не заслуживаю даже крошечного укола звезд.

Я соучастник убийства, официально или нет, и когда шеф просит меня дать короткие показания снаружи, я лгу ему прямо в лицо.

ВСЕ ТЫ (ХЭТТИ)

Святое летающее дерьмо.

Я смотрю на Итана и думаю, что мое сердце только что провалилось внутрь.

За него. За мальчика, каким он был, — растерянного, ничего не понимающего мальчишку, столкнувшегося с одной из самых жестоких реальностей, с какими только может столкнуться юный мужчина.

И за мужчину, которым это сделало его теперь.

Неудивительно, что он такой Итан.

Такой закрытый, с колючей проволокой и драконами на страже сердца.

И неудивительно, что кажется, будто он истекает кровью в одиночку, тихо свернувшись и раненый в месте, куда никого больше не пускает.

— Ну? — Он смотрит на меня выжидающе.

— Эм. Э-э-эм, господи. — Голос у меня хриплый, сердце застряло в горле. Я хочу протянуть к нему руку, но не знаю, позволил бы он мне сейчас. — Я понятия не имела, Итан. Ни за что бы не догадалась. Никогда в жизни.

— Я хорошо это прятал. Похоже, сработало.

— Да, ничего себе. Марго мне никогда не рассказывала. — Я хватаюсь за столешницу, чтобы удержаться на ногах, полностью оглушенная. Костяшки пальцев белеют, но я не могу заставить себя расслабить хватку. — Подожди, а она вообще знала?

— Черта с два. — В его голосе появляется жесткость, обычно не направленная на меня. — Никто не знал. Ни одна живая душа. Никто, кроме деда.

Я медленно моргаю.

— Ты рассказал Лео?

— Не словами. Я доковылял домой и обчистил его бар, как только понял, что у Холдена выходной. Дед нашел меня на грани отключки. Почти слепого и почти мертвого на полу.

Итан отрывается от моего взгляда и начинает ходить по комнате, будто не в силах оставаться на месте.

Я понимаю.

Иногда, когда тебе так больно, кажется, что кожа стала слишком тесной. Нужно двигаться, чтобы хоть чем-то отвлечься.

— Должно быть, это было ужасно, — шепчу я.

— Для меня? — Он усмехается. — Нет, я отделался слишком легко, Страничка. Я заслуживаю каждую секунду горя. Мне надо было с самого начала сказать ей, что я во всем разберусь. Это было несложно. Я вообще не должен был позволять ей уйти из дома в таком состоянии. Какой никчемный кусок дерьма... — Он обрывает себя, руки дрожат, сжимаются в узловатые кулаки. — Она, наверное, очень быстро поняла, что надежды нет. Она пришла ко мне за помощью, за уверенностью, а я плюнул ей в лицо.

Мне больно за него.

Каждый вдох будто втягивает соленую воду, и я пытаюсь сдержать слезы, пока в носу жжет.

— Итан, нет. Ты не можешь так. Ты не можешь изводить себя за то, что случилось, когда ты был едва взрослым, только начинал жить.

В его глазах нет жалости к себе.

Они скользят ко мне, горькие и холодные, холоднее залива Каско в январе.

— Еще как могу, Хэтти. Не притворяйся, будто это не моя вина. Я тот ублюдок, который ее обрюхатил, тот козел, который ее игнорировал. Тот трусливый маленький червь, из-за которого она убежала. Она ушла, ослепленная болью, сама не своя. Она думала, что ее жизнь разрушена из-за меня, и не следила за дорогой. Она потеряла жизнь, и мой ребенок тоже.

Он вдыхает так, будто дышит иглами, и каждый вдох разрывает его изнутри.

Потом отворачивается, его огромные плечи медленно поднимаются и опускаются, больные, избитые кошмаром, в котором он жил.

Я стираю слезу, прежде чем подойти ближе, прежде чем осторожно сжать его плечи, сливаясь с его болью, и, господи, она ошеломляет.

— Ты не знал. Не мог знать, — шепчу я, мысленно умоляя его дышать, посмотреть на меня.

В конце концов он поворачивается, и его взгляд останавливается на моем, но прорезает насквозь.

Я не знаю, как облегчить такое дикое горе.

Даже не знаю, смогу ли.

Но я ненавижу чувствовать себя такой бесполезной, такой потерянной перед лицом чего-то вроде...

Иисусе, вот этого.

— Я был слишком эгоистичным придурком, чтобы заботиться. Чтобы отнестись к этому серьезно. — В его голосе столько ненависти к себе, что я вздрагиваю. — Когда она нашла меня на причале и у нас случилась эта ссора, знаешь, о чем я думал? О себе. О номере один. Я думал, насколько ребенок испоганит мою жизнь.

— Но это понятно, — осторожно говорю я. — Ты испугался.

— Испугался или нет, это мерзко, когда ты разговариваешь с девушкой, которую сам сделал беременной. Она только закончила школу и искала работу. У нее не было такой семьи и таких денег, как у меня. Материнство в одиночку разрушило бы ее будущее куда сильнее, чем перекроило бы мое, а я слился в самый важный момент. Даже не смог сказать ей, что все будет хорошо.

Его лицо искажается, будто у одержимого.

Так и есть.

Итан годами жил с призраком, выжженный изнутри больше чем десятилетием эмоционального ужаса, наказывая себя за трагедию, которую не мог контролировать и не мог отменить.

— Итан, пожалуйста. Это несправедливо. — Я не могу смотреть, как ему так больно. — Ты не хотел быть привязанным и немного запаниковал. Ты имел на это право. Какой молодой мужчина не запаниковал бы? Ребенок, семья — это огромная ответственность.

— Но я не собирался быть с Тейлор. Я мог уйти, когда захотел, и просто платить алименты. Мог прилетать и помогать ей всем, чем мог. Я мог сделать тысячу вещей вместо того, чтобы отмахнуться от нее, как от чертова комара.

— Но ты был таким неопытным. Ты не знал. — Мой голос ломается, когда я кладу руку ему на предплечье. Он опускает взгляд на прикосновение, мышцы напрягаются. — И это слишком много, чтобы сразу принять. Ты понятия не имел, пока она не сказала, и просто отреагировал.

Он снова качает головой.

— Тебе хватило одной ночи, чтобы набраться смелости, — продолжаю я. — Одной ночи, чтобы решить: ты встанешь рядом и будешь отцом. Это совсем не худшее. Признать ошибку и...

— Нет. Никаких чертовых оправданий, Хэтти. Время для этого было в ту секунду, когда она мне сказала.

Я тяжело сглатываю, подступаю ближе, прижимаюсь к нему всем телом и хочу, чтобы он хоть на секунду увидел, что у меня в голове.

Это несправедливо.

Неправильно, что он годами продолжает сжигать себя заживо из-за этого, даже если были совершены ужасные ошибки.

— Итан, — снова шепчу я. Кажется, все мое тело распадается на части, сердце трескается, как керамика. — Итан, ты намеренно думаешь о себе самое худшее.

— И должен, черт возьми. Я ужасный человек. Разве ты не видишь? — рычит он.

— Я думаю, ты пытался быть добрым.

Очень долго он не двигается.

Все, что я могу, — уткнуться лицом ему в грудь и быть рядом.

Дать ему понять: его самая темная тайна меня не пугает.

Я здесь, я слушаю, и я никуда не уйду.

И, что важнее, я его не виню.

Он ведет себя так, будто убил ее собственными руками, но это не так.

В конце концов его руки находят путь вокруг меня. Он вздыхает, медленно ведя ладонями вверх по моей спине, по бокам, кончики пальцев скользят под грудью.

Я улыбаюсь. Я почти чувствую, как он оттаивает.

— Тебя там не было, — бормочет он уже мягче. Его голова склоняется ко мне, пока наши лбы не соприкасаются. Я чувствую вкус его рваного дыхания. — И я люблю твою великодушность, Страничка, но я был неправ. Абсолютно, мать его, неправ. От этого не сбежать. Ты не можешь мне лгать.

— Я не лгу. Это не твоя вина, что она погибла. Это был жуткий несчастный случай. Ты не направлял ее машину с дороги. — Я обнимаю его за шею, притягиваю ближе. — Это не тот груз, который ты должен тащить на себе всю оставшуюся жизнь.

Он ничего не говорит, только дышит.

Я чувствую надежную тяжесть его объятий.

Его ладони выводят мягкие, успокаивающие круги, будто это мне нужно успокоиться, и от этого сердце разрывается надвое.

— Дед сказал мне уехать, — произносит он в тишину, кладя подбородок мне на макушку. — Когда нашел меня, когда я протрезвел, я рассказал ему все. Он предупредил: Портленд станет ядом, если я останусь, и единственный способ вытянуть эту отраву из раны — время вдали. Уезжай, сказал он. Уезжай и не оглядывайся.

Именно это Итан и сделал.

Он сбежал, потому что был мальчишкой и был напуган, заперт в травме, которую никто не должен переживать таким молодым.

Слезы снова жгут глаза, но я удерживаю их чистой силой воли.

Я не развалюсь, как бы ни болело за него сердце.

Мне нужно быть сильной.

Мне нужно помочь ему исцелиться, хотя бы немного.

До этого момента никто больше не знал.

Узнать такое — уже огромная ответственность, и я должна справиться правильно.

Правда ощущается чем-то драгоценным. Даже если я не знаю, что с ней делать, кроме как прижать к груди.

Он рассказал мне.

— Удивительно, что ты вообще вернулся, — говорю я. — Но я рада, что ты вернулся.

— Да? — Его губы касаются моего лба, когда он поднимает мое лицо. — Иногда я тоже.

— Только у меня есть вопрос. — Я обнимаю его крепче на случай, если он отстранится. Но мне нужно знать. — Почему я? Почему сейчас?

Он молчит так долго, что тишина нервирует меня, и я продолжаю говорить.

— Ты больше десяти лет хранил это в тайне, никому не рассказывал, но теперь... — А теперь рассказал мне. После того как избегал этой темы всякий раз, когда я пыталась ее поднять. — Мне даже не пришлось спрашивать.

Его пальцы скользят по моим плечам.

— Ты спрашивала много раз, Страничка. Измотала меня.

Его усталая улыбка говорит, что он шутит.

— Это хорошо? — Я улыбаюсь в ответ.

Его смех приходит медленно, словно его вытягивают изнутри, но в нем есть теплый, медовый оттенок. Он берет мою голову в ладони.

— Может, ты просто первая женщина, которой я доверился.

— Я? — Слово застревает в горле.

— Да, ты, Хэтти Сейдж. — Он наклоняется, и его губы задевают мои. — Думаю, ты что-то доказала, согласившись на всю эту чертову фиктивную брачную хрень со мной, несмотря на риски. Тем, что у тебя открытый разум и открытое сердце.

— Ты мне за это платишь. Очень щедро, замечу.

Его глаза неожиданно смягчаются.

— Возможно. Или, может, вся эта фиктивная помолвочная дрянь ударила мне в голову. Не знаю. У меня нет списка причин, разложенного по пунктам. Я знаю только, что должен был тебе рассказать. Если я когда-нибудь хочу двигаться дальше и закрыть главу, как в одной из твоих чертовых книг, это должно было выйти наружу.

Я мягко беру его лицо и просто целую его, целую и целую, бесконечно.

Бывают моменты, когда слова не могут соперничать с теплыми, заряженными губами.

Его рот на моем.

Мой язык играет с его.

Две души смешиваются, как мазки краски, рождая новые ослепительные цвета.

Обычно наша динамика показывает мне, чего хочет он. Он говорит телом, а я отдаю ему это.

Но сегодня все иначе.

На этот раз я показываю ему, чего хочу сама.

Это я веду его назад, пока он не оказывается прижат к столешнице.

Он достаточно крупный, чтобы остановить меня, но не делает этого. Может, потому что ему тоже это нужно.

Я.

Я хочу, чтобы я была ему нужна.

Да, я знаю, это эгоистично, но невинности здесь нет, когда из мужчины, держащего твое сердце в ладонях, вырывается столько эмоций.

Он уже твердый, когда я скольжу рукой вниз по его телу.

Когда я обхватываю его, меня пробирает дрожь.

Я веду ладонью по всей длине его великолепного члена, позволяя его стону растаять у меня во рту. Его бедра дергаются вперед, ища давления, трения.

Я неловко возюсь с пуговицей на его брюках, а он вместо того, чтобы помочь, позволяет мне двигаться в своем темпе.

Он помогает мне распахнуть брюки, стянуть их вниз.

Потом боксеры.

Потом рубашку, пока он не остается обнаженным и готовым к поклонению.

Я беру его в руку, наслаждаясь тем, как вспыхивают его глаза.

— Хэтти. — Он хрипло шепчет мое имя, но я вижу его неприкрытое желание, горящее пламенем.

Моя собственная похоть, должно быть, керосин.

Я провожу по нему еще раз, длинно, наблюдая, как напрягаются мышцы.

Его точеный пресс перекатывается, и я почти чувствую, сколько сдержанности ему нужно, чтобы не толкнуться мне в ладонь.

Мне плевать, что происходит с нашей фиктивной помолвкой. В этом нет ничего притворного.

Ничего фальшивого в том сказочном взгляде, которым он смотрит на меня сейчас.

Горло сжимается, когда я снимаю платье.

Это взаимное желание — вещь нутряная, грозовой фронт, требующий разрядки, и в ветре, молнии, в том, как скоро он обрушит страсть на каждый дюйм моего тела, есть что-то неизбежное.

Когда я остаюсь обнаженной, запрыгиваю на мраморный остров.

Здесь я почти одного с ним роста, и он вознаграждает меня за нетерпение: скользит рукой к моему клитору, пока я снова ласкаю его.

— Блядь, — шипит он. — Ты по первому требованию становишься такой мокрой и горячей для меня, Страничка. Никогда, мать твою, не останавливайся.

Меня пробирает дрожь.

— Мне нужно, чтобы ты был внутри.

Он не медлит.

Это для нас обоих, потребность в большем.

Одной рукой обхватив мой затылок, он вводит в меня один палец, потом два, и я выгибаюсь ему навстречу.

Моя грудь касается стены его груди, и сквозь меня простреливает электричество.

Жар собирается между ног.

О, сегодня много не понадобится.

Свободной рукой я снова беру его член и двигаю ладонью, на этот раз быстрее.

На головке выступает влага, и теперь он почти болезненно тверд, пульсирует в моей руке, как разъяренный зверь.

Мы целуемся, покусывая друг друга, сбиваясь на дыхании, доводя друг друга, пока я больше не могу терпеть.

Мне нужно, чтобы он наполнил меня.

С тех пор как мы отказались от презервативов, я одержима, безумно хочу ощущать его кожа к коже, чувствовать, как он изливается во мне.

— Сейчас, — шепчу я, кусая его нижнюю губу. Его рычание пропускает через меня огонь. — Сейчас, Итан.

Он вынимает пальцы и подносит их ко рту, чтобы попробовать меня на вкус.

Не отрывая от меня глаз, вырезанных из чистой полуночи, он входит в мою киску.

Наполняет меня.

Я стону от того, как хорошо, как правильно, какой желанной он заставляет меня чувствовать себя.

Вот что мне нужно, больше следующего вдоха.

Вот где ему место. Где он принадлежит.

Вот где мы скрепляем правду, которую только начинаем облекать в слова.

— Да, — шепчу я, когда он снова тянет мой рот к своему. — Да!

Рыча, он кивает, обхватывает мое лицо ладонями, вжимается в меня и находит ритм.

— Хэтти, блядь, — шепчет он за мгновение до того, как его ругань превращается в бессвязное желание.

Мы целуемся, словно голодные, держим друг друга так крепко, что наши тела сливаются в новую симфонию.

Это больше не похоже на трах.

Да, в нем есть все нужные ноты для этого, но оно гораздо больше. Слишком близкое, чтобы быть таким ограниченным.

Царапая ногтями его спину, я развожу ноги шире и позволяю ему взять меня.

Сегодня Итан впервые занимается со мной любовью.

Когда его бедра врезаются в мои и он входит глубоко, когда его стон превращается в рев, когда он толкается до упора и первая струя его спермы обдает меня пламенем, я совсем пропадаю.

Я закрываю глаза от удовольствия, эмоций, горько-сладкой надежды, сердечной боли и смирения, переполняющих грудь.

Нравится мне это или нет, все происходит.

Я влюбляюсь в этого измученного мужчину, и это пугает меня до потери рассудка.

— Что думаешь? — спрашивает Марго, поднимая горсть темно-красных роз.

Каждая выглядит настолько идеальной, от лепестков до стебля, что кажется ненастоящей. Даже цвет безумно яркий и ровный.

Но сегодня мой разум не способен остановиться и понюхать розы, не говоря уже о том, чтобы придумывать оригинальные каламбуры. Даже то, что я стою в лучшем цветочном магазине Портленда, не помогает.

Итан хотел рассказать мне свою тайну.

Я не вытягивала ее из него.

Он вернулся с работы пораньше, готовый признаться, и той ночью мы занимались любовью еще три раза, не ложась далеко за полночь и почти не разговаривая.

Просто быть вместе в послесвечении оказалось достаточно.

Это все еще похоже на один из тех прекрасных снов, которые никогда не хочется заканчивать.

Будто в любой миг я проснусь, иллюзия исчезнет, и меня снова бросит в реальность, где он отстраненный, рычащий и терпит мое существование только как средство достижения цели.

Но пока этого не случилось.

В стране грез, которая становится нашей жизнью, он все еще этот чудесный, раненый, бесценный мужчина. А я всего лишь Хэтти Сейдж, новая владелица книжного магазина.

Никто особенный.

Возможно, даже недостаточно особенная, чтобы нести его тайну с той бережностью, которой она заслуживает.

Я едва справляюсь с собственной жизнью.

Как мне справиться с этой темной тенью, нависшей над его жизнью, а значит, и над моей?

Как мне укрыть его?

Было легко, когда я верила, что это ничего не значит.

Все было легко, когда мы ожидали только притворства с шестимесячным отсчетом до возвращения к настоящим жизням.

Но где-то по дороге границы расплылись.

Итан Блэкторн выбрал меня, чтобы я стала больше, чем его соучастницей в этом фиктивном брачном преступлении.

За десять с лишним лет он не рассказал ни одной душе, пока не выбрал меня.

Ошеломительно.

Голова кружится от его доверия.

Теперь я невольно думаю, не ошибся ли он, могу ли я доверять самой себе.

Что, если я проговорюсь? Что, если случится что-то еще, что не позволит этой трагедии вечно оставаться похороненной?

— Эй! — Марго щелкает пальцами у меня под носом. — Земля вызывает Хэтти. Прием, книжная красотка. Мне нюхательную соль доставать? Где ты сегодня?

— Эм. — «В мировоззренческих тайнах и душераздирающем сексе с твоим братом» — явно не тот ответ, которого она ждет. — Да. Книжный магазин. Там столько всего нужно разобрать. Я едва начала с финансами. Слава богу, есть бухгалтер, иначе я бы совсем пропала.

— Книжный потом. Цветы сейчас. — Она трясет передо мной розами. — Что думаешь об этих?

Я касаюсь одного бархатного листа.

— Они настоящие?

— О да! Лучший флорист в городе, я же говорила, это место не разочаровывает. Ты бы не нашла роз краснее, даже если бы сама их красила... — Ее голос слабеет, когда она опускает розы на колени и хмурится. — Хэтти, ты точно в порядке?

— Да. Просто немного нервничаю из-за большого дня. Ты знаешь, я ужасно чувствую себя в центре внимания и все такое, но, наверное, красивые цветы немного снимают напряжение. — Я оглядываю магазин флориста, одобренный и Марго, и миссис Энн Редиш, нашим свадебным организатором, и пытаюсь осознать само количество вариантов.

К сожалению, лилии отпадают, как бы я их ни любила. Они просто не материал для свадьбы.

Марго постоянно напоминает, как много значат цветы на больших роскошных свадьбах. Они — главный акцент, и, по ее словам, «должны кричать».

Не совсем то, что я люблю слышать, когда мое сердце предпочитает сдержанность и элегантность.

— Не розы, — решаю я. — Они немного слишком... — Слишком. — Идеальные.

Марго хмуро смотрит на них, между ее бровями появляется крошечная складка.

— Эй, это день твоей свадьбы, и ты в принципе можешь позволить себе что угодно. Разве ты не хочешь идеального?

— Я хочу естественного. И скромного тоже. Знаю, это безумная концепция для свадьбы миллиардера, но ты сама спросила.

— Ладно, ладно. Тогда посмотрим пионы? — Она машет рукой в сторону охапки персиковых цветов. При виде их живот стягивает узлом.

Цветы.

Для фиктивной свадьбы.

Раньше планировать потемкинскую свадьбу казалось забавным, а теперь я только нервничаю из-за всего.

Что, если мы облажаемся и люди все поймут?

И что, если я недостаточно хороша, чтобы он мог мне доверять?

— Конечно, давай дальше. — Я стараюсь говорить непринужденно.

Марго бросает на меня еще один подозрительный взгляд, будто знает, что я что-то скрываю, но возвращается к осмотру красивых цветов.

Мне отчаянно хочется спросить ее о прошлом Итана так, чтобы это не звучало странно или навязчиво. Беда в том, что с Марго тонкость не работает.

Она вытаскивает любой намек за ноги, брыкающимся и вопящим.

И все же я должна попробовать.

— Не могу поверить, что это происходит, — говорю я. — Помнишь, какими мы были детьми? Представь только: я фиктивно помолвлена с Итаном.

— И трахаетесь как кролики! — напоминает Марго с дикой ухмылкой.

— Да. И это тоже. — Я пытаюсь быть смелой, но щеки все равно вспыхивают.

— Я такого не ожидала, — говорит она, поджимая губы. — То есть я, конечно, всегда думала, что ты выйдешь замуж, но не за моего брата.

Ага, вот он, нужный мне вход.

— Сюрприз. Довольно безумно, учитывая, как все было, когда мы были детьми, — говорю я, надеясь, что мой голос звучит спокойно. — А он тогда вечно с кем-то встречался.

— Да. — Марго смеется.

— Интересно... — Я колеблюсь. — Он когда-нибудь много рассказывал о своих летних свиданиях? Просто любопытно.

Очень гладко, Хэтти. Зачем ты на самом деле копаешь?

— Не особо. — Марго ведет нас по другому проходу, забитому еще более яркими готовыми композициями. — Он держал это довольно тихо. Не думаю, что хотел, чтобы я знала, с кем он спит, понимаешь? Я его сестра. Это странно.

Это не то, что я искала, но я киваю, рассеянно касаясь букетов, притворяясь заинтересованной.

— Логично.

— Эти интрижки ни к чему не приводили. — Она пожимает плечами. — Думаю, он всегда либо исчезал, либо сам все портил. С его внешностью и фамилией было легко оставлять девчонок болтаться на ветру. Наверное, он никогда не хотел обязательств или чтобы все становилось слишком серьезно. Он обрывал довольно безжалостно. Уверена, ту же хрень он проделывает и взрослым.

— Думаешь? — Я ненавижу то, как это вырывается у меня почти вздохом.

Она останавливается и смотрит на меня.

— Ну, когда я спрашивала его об этом, с девушками всегда было что-то «не так», понимаешь? Что-то из разряда чуши, которая просто отговорка. — Марго закатывает глаза. — Слишком скучная, слишком простая, слишком худая, слишком загорелая. Кажется, однажды он жаловался на щербинку у какой-то девушки.

Все поверхностное.

Это не должно меня удивлять, учитывая, каким Итан был тогда, но почему-то ударяет в живот.

Конечно, он повзрослел, правда?

Я ловлю свое отражение в витрине.

На самом деле это просто пятно, искаженное пыльным стеклом и светом, но из-за него мои бедра кажутся огромными.

Привет, неуверенность.

Я напрягаюсь, пытаясь прогнать навязчивую мысль.

Все это не должно иметь значения.

Итан снова и снова говорил, что нравлюсь ему такой, какая я есть.

Почему этого недостаточно?

— Хотя тебе не о чем волноваться, пока ты не начнешь воспринимать все слишком серьезно. Не позволяй этому ударить тебе в голову и не привязывайся. Лучший способ не обжечься. — Марго улыбается мне.

— Я уверена, он изменился, — выпаливаю я.

Ай. Слишком оборонительно.

Она смотрит на меня, и в ее синих глазах вянет хмурость.

— Уверена, да? И почему же?

Черт, черт, черт.

Я отвожу взгляд, притворяясь, что слишком внимательно нюхаю цветок, название которого даже не знаю.

Лицо горит так сильно, что я чихаю.

— Ничего! Без причины. Просто... не думаю, что он продолжит тот же шаблон, который был у него в восемнадцать, понимаешь? Это было давно.

— Ты даешь ему много кредита доверия. — Марго наклоняется ближе, заполняя все мое поле зрения. — В чем дело на самом деле, Хэтти? О нет. Это из-за того, что вы спите вместе? Пожа-а-алуйста, не позволяй ему залезть тебе в голову!

— Абсолютно нет, — лгу я.

Она медлит.

— Ты сегодня какая-то заведенная из-за него. Есть еще причина? — Марго закусывает губу. — Слушай, я знаю, что сказала все это, но ты особый случай, понимаешь? Совсем не очередная интрижка. Он не охотится за быстрым перепихом и не собирается разбивать тебе сердце.

— Красиво выкрутилась. — Я сдерживаю желание закатить глаза.

— Я серьезно! Фиктивно помолвлены вы или нет, он бы никогда с тобой не связался, если бы думал, что у тебя есть какой-то ужасный недостаток, с которым он не справится.

— Вау, спасибо. Мне сразу намного легче.

— Ну, мой брат — гигантский козел и игрок. Я не хочу, чтобы тебе сделали больно, а это значит — никаких завышенных надежд, — мягко говорит она. — Но он не настолько идиот, чтобы оставить мою лучшую подругу в руинах. Надеюсь.

— Ладно, все, забудь. Можем закрыть тему?

— Ни за что. Мне очень интересно, что заставило тебя так зациклиться на личной жизни Итана. — Она долго смотрит на меня, пока я не морщусь. Я знаю, она видит меня насквозь, потому что ее губы расползаются в улыбке. — У тебя есть что-то сочное. Какая большая тайна?

— Ничего!

— Не лги мне, Хэтти. Помнишь, как давно мы дружим? Я знаю, когда ты что-то скрываешь.

Я сдерживаю порыв сказать ей, что она бы вообще никогда о нас не узнала, если бы я сама не призналась.

Кошмар, которым Итан поделился о Тейлор Роллинс... он бы ни за что на свете не хотел, чтобы я рассказала Марго.

Это слишком большое. Слишком сокрушительное. Слишком непроизносимое.

И это может иметь огромные последствия для семьи, если когда-нибудь всплывет.

Боже, одни только СМИ распнут его, выжимая максимум страдания из каждого Блэкторна.

Если бы Итан хотел, чтобы Марго знала, он, очевидно, уже сказал бы ей. Или хотя бы попросил бы меня рассказать.

Он не просил меня хранить это в тайне, но я уверена, это подразумевалось.

— Выкладывай, — говорит Марго, хлопая ресницами.

— Ты серьезно? Это, может, сработает на свидании, но на меня не действует, — говорю я, мысленно шаря в поисках того, что могу ей сказать.

По сути, ничего.

Ее губа обиженно выпячивается.

— А я думала, мы лучшие подруги.

— Мы и есть. Не глупи.

— Тогда скажи! Что с ним происходит? Что ты узнала?

Вздохнув, я сдаюсь и предлагаю единственную маленькую деталь, которая кажется странной, но безобидной.

— Недавно мы нашли письмо.

— Мы — это ты и Итан?

— Ага. Помнишь ту развалившуюся рыбацкую лодку у старого дома? — Я коротко рассказываю, как мы ходили по старой лодке и нашли потрепанное письмо, спрятанное в тайном отсеке.

Она хихикает, когда я упоминаю зажигалку Итана, но серьезнеет, когда я объясняю содержание письма.

— Значит, его написал дедуля? Странно.

— Твоей маме, да.

— И оно все это время было в лодке? Еще до того, как мы там лазили детьми?

— Скорее всего. Он нашел его недалеко от места, где ты спрятала зажигалку, — говорю я. — Удивительно, что ты никогда его не заметила.

— О, в том возрасте я была совершенно невнимательной. Если не считать пиратских фантазий, я не думала, что там можно что-то найти. — Она закусывает губу, лицо у нее морщится. — И Итан его забрал?

— Да. Честно говоря, он, наверное, уже о нем забыл. Это не было чем-то важным, а у него и так полно забот с этой сделкой по лыжному курорту.

— Что там было написано?

— Не уверена. Он просто пробежал глазами, но часть текста было трудно разобрать. Прочитал вслух только несколько случайных строк. Что-то о том, что твоя мама уезжает из города, а твой дед отпускает ее? И, кажется, что-то об ошибке. Не знаю. Сплошная драма.

— Тайны, тайны. — Длинные пастельно-голубые ногти Марго мелькают, когда она вытаскивает очередной пучок цветов и гладит лепестки, как домашнюю птичку. — Хорошо, что я их обожаю. Моя семья богатая и странная, а значит, мы ими набиты под завязку.

По крайней мере, это заставляет ее отстать от меня насчет прошлого Итана. Я выдавливаю улыбку и смеюсь.

— Да, держу пари. Только не слишком заводись. Не думаю, что ему это особо интересно, раз он больше не упоминал. Не похоже, что там есть что-то потрясающее основы мироздания.

— Скорее всего, нет. Но все равно спрошу его, когда в следующий раз увижу. — Марго сверкает озорной улыбкой. — Дедуля и так унес в могилу достаточно загадок. Интересно, это не про дом у озера?

Я бросаю на нее озадаченный взгляд.

— Тот домик, который был у него с бабушкой на севере штата, недалеко от Бар-Харбора. После смерти бабули он почти туда не ездил. Слышала, он в довольно потрепанном состоянии. Но вопрос еще не поднимался, и мне интересно, не записан ли он на меня. Нужно скоро поговорить с Уилксом.

— Может быть, — соглашаюсь я, поощряя ее отвлечься.

— Если там есть что-то безумное, мы это выясним, — шепчет она, и на ее лице появляется решимость. — Доверься мне: я буду копать дальше.

ВЕСЬ ЖАР (ИТАН)

Нет ничего хуже Нью-Йорка, когда на него обрушивается летняя жара.

Дайте мне Финикс или Лас-Вегас в любой день, где у людей есть настоящее оправдание прятаться в своих кондиционированных пещерах, пока пустыня не погрузится в темноту, и никто не задает вопросов.

Нью-Йорк хорош в прохладные месяцы, когда асфальт не превращается в печь, а мусор в переулках не заставляет нос взвывать.

Солнце вытаскивает наружу и худшее в людях. Раздраженных туристов и перевозбужденных детей, плюс взбешенных местных, которые просто хотят, чтобы сезонная толпа, мать ее, исчезла.

Я не люблю Нью-Йорк в режиме ада.

Особенно не люблю застревать здесь, разбираясь с офисными делами в нашей штаб-квартире на Манхэттене. Деду нужен был приличный офис в пределах досягаемости от Мэна для его крупной престижной фирмы, даже если большинство решений он принимал из Портленда.

Еще я ненавижу минное поле под названием «остановиться у родителей» и знание, что они живьем насадят меня на шампур, если узнают, что я снял отель или Airbnb.

При всей своей эгоистичной отстраненности они почему-то воспринимают это странно лично, если я в городе и не приезжаю домой.

Но с Хэтти рядом вся эта история кажется терпимой.

Поскольку ее книжный магазин еще не открылся заново с помпой, у нее есть роскошь путешествовать со мной как вторая тень.

Плюсы фиктивной помолвки, наверное.

Мои отношения никогда раньше не были такими липкими.

Она, кажется, и жару не особенно замечает.

Черт, она будто расцветает в ней: легкие летние платья облепляют ее изгибы, а крошечные шорты заставляют меня стискивать зубы.

Почти достаточно, чтобы я не хотел выпускать ее из дома без себя, потому что знаю, какое внимание она привлечет от мужчин, которым пора научиться держать глаза приклепанными к глазницам.

Да, я знаю.

Такое психованное собственническое поведение плохо закончится, если я действительно попытаюсь посадить ее под домашний арест. Даже сексуальный.

Она очень ясно дала это понять на том влиятельном ужине, где я поймал Купера Дейли на подходе. И это было еще до того, как между нами стало то, что есть сейчас.

Не совсем отношения, но, черт побери, ощущается именно так, когда она виснет у меня на руке, впитывая виды и звуки города, будто все это для нее впервые.

— Это вообще настоящий визит, если мы не возьмем хот-дог у уличного продавца? — спрашивает она, передавая мне загруженный добавками хот-дог и слизывая горчицу с пальцев.

— Осторожнее, мы на людях, — сухо говорю я, пытаясь игнорировать тяжесть в члене, которая напоминает, как сильно я люблю смотреть, как она сосет пальцы.

— Вытащи голову из канавы. — Она сияет.

— С тобой и этим хот-догом, Страничка, она там и живет.

С театральным вздохом она ведет меня за угол, на Таймс-сквер. Вокруг вспыхивают огромные билборды, и она замирает, чтобы все рассмотреть.

— Знаешь, я всегда думаю, что вживую это будет менее впечатляюще. — На ее лице написано благоговение.

Ну конечно.

Я уже не могу сосчитать, сколько раз здесь был.

Туристов хватает, таких людей, как Хэтти, которые стоят, задрав лица, с сияющими глазами. Но в основном здесь такие, как я, — просто пытаются куда-то добраться.

— Ты здесь не впервые? — спрашиваю я.

— Практически впервые взрослой, — говорит она, кружась на месте. Потом резко останавливается. — Я не была здесь с детства. Мама не хотела возвращаться после того, как папа ушел.

— Ушел? — Я мягко смотрю на нее, заинтересованный, потому что она впервые упоминает отца, и я знаю: хорошим это быть не может.

— Я почти его не помню, и это к лучшему. Если не считать наших маленьких поездок, они постоянно ругались. — Она горько улыбается, теряясь где-то в прошлом. — Однажды мама сказала мне, что он решил уехать в очень долгую поездку. Она не знала, когда он вернется. Через пару лет это превратилось в «никогда».

— Черт, Хэтти. Мне жаль.

— Такова жизнь. — Она пожимает плечами. — Люди совершают ошибки и не получают шанса их исправить. Когда я стала старше, узнала правду. У него годами был роман с женщиной в Ванкувере. В некоторые сезоны он часто ездил туда ловить крабов. После того как мама сказала ему, что между ними все кончено, он переехал к той женщине и продолжил там работать. На одном из этих выходов в море у него случился сердечный приступ и... да.

Да.

Ей не нужно продолжать.

Мои объятия чувствуют остальное, когда я притягиваю ее к себе, понимая, каким особенным должен быть для нее этот день: вернуться и столкнуться с воспоминаниями, почти такими же темными и запутанными, как мои.

— Он никогда с тобой не связывался?

— Думаю, собирался. Спустя годы мама сказала, что он спрашивал обо мне, когда понял, что у них все кончено. Он был человеком. Много напортачил, но я всегда буду любить то, как серьезно он относился к чтению перед сном и разыгрывал книги, которые читал мне перед тем, как я засыпала. Он помог мне полюбить чтение. И еще передал мне этот список желаний, который, как он всегда говорил, я должна закончить, если он не сможет.

— Обычный список желаний?

— Да, эм, обычные места, которые хочется посетить, не совсем безумные. Места, куда большинство людей может успеть попасть до смерти. Например, я хочу сходить на свидание и встретить рассвет на Мауи, и хочу съесть джелато, приготовленное настоящим итальянцем, под апельсиновым деревом на Сицилии. Папа так и не добрался ни до Гавайев, ни до Италии, а я, наверное, стала чуть конкретнее. Но они точно в безумном списке.

— Не безумном. В Нью-Йорке ты найдешь полно мест с джелато, не хуже, чем в Палермо или Катании, — говорю я, не в силах отвести взгляд от женщины в моих руках. — Что еще в списке? В твоем, имею в виду, не в том, который ты унаследовала.

— Я хочу купить книгу в пятидесяти независимых книжных магазинах, — говорит она совершенно серьезно. — О, и хочу купить сладкую вату на настоящей ярмарке!

— Ты никогда этого не делала?

— Я ходила на окружные ярмарки, когда была маленькой, но сладкую вату мне ни разу не покупали. Поэтому я добавила ее в свой маленький обычный список.

Я стискиваю зубы, понимая, что, скорее всего, это заслуга ее матери.

И еще думаю, не распад ли брака подпитал одержимость Джулии Сейдж здоровьем.

— Что еще в безумном списке? В интересном.

Она выходит из моих объятий и смотрит в телефон, открывает следующий книжный магазин из своего списка, находит маршрут и ведет меня в ту сторону.

— Просто обычные вещи. Красивые горы, живописные океаны, побольше баловства. Хочу поплавать с дельфинами или посмотреть на морских львов вблизи. Очень хочу увидеть Новую Зеландию, если мне правда повезет. Но, честно говоря, я соглашусь на что угодно с крутой историей или атмосферой сцены из кино.

— Никогда не считал тебя любительницей дельфинов, Страничка.

Она морщит нос, улыбаясь мне снизу вверх, ее кожа покрывается веснушками от летнего солнца.

— Может, ты пока не так хорошо меня знаешь.

— Снаружи книжная зануда, внутри морской биолог. Понял.

Она смеется, и этот звук согревает меня.

— Ты выставляешь меня интереснее, чем я есть.

— Невозможно, мать его. — Прежде чем она успевает утащить меня слишком далеко от маршрута, я наклоняюсь и целую ее в лоб. — Но мне нужно в офис на встречу. Пара презентаций по планам лыжного курорта. Ты точно справишься одна?

Она приподнимает брови.

— С книгами? Я буду в порядке, Итан.

— Тогда увидимся дома. Постарайся не потерять счет времени и не оказаться в другом измерении.

— Ничего не обещаю, но иди! — Она бросает на меня очаровательно-коварный взгляд, машет рукой и перебегает дорогу, сумка стучит ее по бедру.

Неохотно я разворачиваюсь и иду в офис в нескольких кварталах отсюда, быстрым шагом пробиваясь сквозь душную полуденную толпу.

Пять мучительных часов спустя — после того как у меня ощущение, будто голову пропустили через бумагорезку и подожгли, — я возвращаюсь в дом родителей на Uber.

Хэтти все еще потеряна в городских книжных. Я не волнуюсь, потому что она без остановки шлет мне фотографии своих находок.

Когда я возвращаюсь домой, Марго ждет в гостиной с планшетом на коленях, где какой-то дизайн обуви подпитывает ее проклятую одержимость.

— Привет, брат, — говорит она с острой улыбкой.

Великолепно.

Последнее, с чем я хочу сейчас иметь дело, — моя сестра и ее язвительные комментарии о моей фиктивной помолвке.

— Почему ты здесь?

— Прилетела помочь маме окончательно выбрать обувь для следующего благотворительного вечера. Я убедила ее сделать на заказ, а у меня глаз на это есть. И хорошо, потому что это никогда не было ее сильной стороной. — Она закатывает глаза, и я отвечаю тем же. — А ты?

— Дела.

— Ладно. Поэтому ты привез Хэтти?

Я смотрю на нее зло.

— Не втягивай ее.

— Не думала, что ты из прилипчивых. Господи, ты серьезно к этому относишься. — Марго ухмыляется. Хоть кто-то развлекается за мой счет. — Таскаешь ее по скучным встречам, пока она таскает тебя по книжным. Сколько вы уже обошли? Тридцать?

— Отвали, Марго.

— Ты понимаешь, что книги — ее страсть, да? Тебе никогда не сравниться.

Если бы я не знал, как сильно она их любит, понял бы после первых полудюжины книжных сегодня утром.

Именно тогда я отключился. Отчасти потому, что у меня была встреча, отчасти потому, что запах старых страниц через какое-то время вызывает новые аллергии.

Но я не пропускаю, как загорается лицо Хэтти, когда она со своей настоящей любовью. И я сделаю почти что угодно, чтобы увидеть ее такой снова.

Но в обледеневшем аду нет ни единого шанса, что я скажу об этом Марго хоть слово.

— Она любит книги, — огрызаюсь я. — И что?

— Дело не в любви к книгам, дорогой брат. Дело в том, что ты ей потакаешь.

Я хмурюсь.

— Ты правда ожидаешь, что я постоянно буду мудаком?

— У тебя за плечами пожизненная практика.

— Чья бы корова, — рычу я, проходя мимо нее к бару, чтобы налить себе выпить. — Тебе что-нибудь? Я готов охладиться и успокоиться. Сегодня адская жара.

— Я в порядке. — Она зевает и идет за мной к бару, садится на стойку и наблюдает, как я наливаю отцовский скотч.

Завершать день с Марго требует чего-то крепкого.

— Почему бы тебе не откопать свой старый кукольный домик и не перестать меня доставать?

— И позволить тебе привозить сюда Хэтти без беспощадных подколов? Никогда. — Она берет бокал белого вина, который я неохотно передаю ей, и поднимает его в салюте.

Если я пью, когда она сидит у меня на шее, я не собираюсь пить один, и мне плевать, хочет она этого или нет.

— Надо было знать, что ты будешь вести себя как заноза, — бормочу я, делая длинный глоток.

— Это моя работа. Но я реально никогда не видела тебя таким прирученным.

— Я не прирученный, Марго. Заткнись.

Она приподнимает бровь.

— Конечно. Потому что ты бы точно пошел ползать по книжным с любой девушкой.

Она смеется.

— Если ты пропустила, я собираюсь жениться не на любой девушке.

— Ах да, — говорит она, касаясь подбородка одним пальцем и притворяясь задумчивой. — Этот фиктивный брак. Только я знаю, что вы трахаетесь.

Я морщусь.

Черт.

Я знал, что Хэтти, вероятно, рано или поздно ей скажет. Это важно, а Марго ее лучшая подруга. Но это не значит, что мне нравится, что моя тупая сестра знает.

— Что бы мы ни делали, это между нами. — Я наклоняю бокал, указывая на нее. — Держись от этого подальше.

Она ухмыляется.

— Эй, я не собираюсь портить тебе веселье. Я просто говорю... я заметила, что тебе нравится проводить с ней время больше, чем когда-либо нравилось болтаться со своими старыми подружками в прежние времена.

Мысли перескакивают к Тейлор, хотя она даже не была моей девушкой, и я определенно не был ею увлечен. Марго, наверное, даже не знала, что мы спали.

— Почему ты вообще вспомнила моих девушек из эпохи динозавров? Тебе настолько скучно? — Я делаю большой глоток и ставлю бокал со звоном. — Мне уже не шестнадцать.

— Хэтти знает?

— Что?

— Ничего. — Марго играет завитками на бокале, глядя на меня, отслеживая мою реакцию. — Ты ведь не обращаешься с ней как с одной из своих старых летних интрижек? С ней что-то происходит, и я немного волнуюсь. Просто будь милым. Мне все равно, что вы спите, но если ты залезешь ей в голову и все испортишь, я разозлюсь.

Она поднимает маленький кулак и трясет им для убедительности.

— Милым? — Я хмурюсь. — Сегодня она выглядела нормально.

— Да, ну... что ты ей сказал?

— А что она сказала тебе?

— Ничего конкретного. Но она спрашивала о твоих старых повадках кобеля.

Что за хрень?

— Кобеля, значит? — Мой взгляд становится острее. — Не очень феминистично с твоей стороны, Марго.

— М-м, возможно. Но она хотела узнать о твоем прошлом в свиданиях, так что я решила: что-то из сказанного тобой задело ее.

Мои пальцы сжимают бокал, я резко втягиваю воздух, злость хлещет по крови, крадет голос.

Мне не нравится то, что я слышу.

Она выспрашивала у Марго крошки о моем прошлом? После того как я доверил ей свой самый темный секрет?

Мое молчание слишком громкое, и Марго тут же цепляется.

— Что, ей нельзя знать, какой ты мерзкий бабник?

— Она знает, — отсекаю я.

И про Тейлор она тоже знает.

Я пытаюсь отбить страх, что Хэтти рассказала Марго.

Только если бы та знала, она бы сейчас не издевалась надо мной.

Хэтти не рассказала.

Она, мать ее, не стала бы.

И все равно мысль, что она пошла вынюхивать больше о тех временах, выбивает меня из равновесия.

Я не этого ожидал.

Хэтти дважды не подумала, прежде чем побежать к лучшей подруге и сказать ей, что мы спим.

— Я думала, ты просто ведешь себя как обычно, то есть как мудак, — продолжает Марго. — Но после того, как увидела тебя сегодня и услышала про книжные, я знаю, что проблема не в этом. Она тебе нравится.

Кровь остывает, но пальцы все еще слишком крепко сжимают бокал.

Успокойся, мать твою. Ты слишком много додумываешь.

Хэтти не рассказала Марго ничего о том лете. Не стала бы, зная, насколько это огромно.

Черт.

— Она упомянула письмо, — говорит Марго. Паника врезается в кости, пока я не понимаю, что это не о Тейлор. — То странное старое письмо, которое ты нашел на нашем пиратском корабле?

Черт. Я почти забыл.

— Да ладно, ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать: это не пиратский корабль, Марго. — Я беру паузу, чтобы найти в себе тот стальной покой, которым знаменит.

Никто не умеет быть холодносердечным так, как Итан Блэкторн.

— Мне плевать на корабль. Не в этом суть, — нетерпеливо говорит она. — Что с письмом? Что там было?

— Дед написал его маме, — говорю я. — Но особого смысла в нем не было.

— Что там было написано?

— Точно не знаю. Надо будет снова посмотреть. — Я хмурюсь, пытаясь вспомнить.

В тот момент это показалось странным, но я просто убрал его и забыл. Были вещи поважнее.

Например, трахать Хэтти до беспамятства.

Она слишком плавно проскользнула в мою жизнь и перестроила мои приоритеты.

— Оно казалось противоречивым. Дед будто чувствовал, что сделал что-то, из-за чего она уехала, — наконец говорю я. — Не знаю, что случилось, но он звучал чертовски виноватым.

— Виноватым? Странно. — Она ходит по комнате, потом берет бутылку воды из холодильника под баром. — Но у вас все в порядке, Итан? Вы с Хэтти не ссоритесь?

Прежде чем я успеваю в сотый раз послать ее к черту, Марго смотрит мимо меня.

— Привет, мам, — говорит она. — Расскажи нам, как ты уезжала из Портленда. Дед часто тебе писал?

— Почему ты спрашиваешь? — Мама останавливается на полпути к нам, губы сжаты в тонкую линию. — О чем ты говоришь, Марго?

— Мы нашли письмо, — говорю я.

Ее лицо становится цвета комковатой овсянки.

— Письмо? Какое письмо? — Голос у нее срочный, почти визгливый, и она ставит воду на столик с такой силой, что от удара Марго вздрагивает. — О каком письме вы говорите?

Мы с Марго переглядываемся, но на ее лице написана растерянность.

Это не та мать, которую мы знаем.

Обычно она расслабленная, счастливая позволить миру вращаться вокруг нее, пока ей в нем комфортно.

Не сейчас. В ее глазах есть что-то дикое, когда она тычет в меня пальцем.

— Итан, какое письмо?

— То, которое дед написал тебе много лет назад? — Я качаю головой. — Оно нашлось, засунутое в старый пиратский корабль. Вместе с конвертом. Как будто ты прочитала его и отправила обратно.

— О, Иисус! — Мама почти всхлипывает это слово. — Почему ничто, связанное с моим отцом, не может просто оставаться похороненным? Нам что, еще и его прах надо выстрелить в солнце?

— Мам... — начинает Марго.

— Разве он мало сделал, когда прогнал Итана и едва не добился, чтобы его убили за океаном? — требует мама, сердито сжимая бутылку воды, ярость вибрирует в ней. — Ему обязательно разрушать еще и это? Мы только-только вернули тебя!

Я продолжаю смотреть еще долго после того, как она уносится прочь, ошеломленный.

Господи, что не так с этой семьей?

Марго прикусывает нижнюю губу, выражение у нее задумчивое.

— Ладно, теперь мы обязаны узнать. Что бы это ни было, оно большое.

Мне почти все равно.

Тайны, постоянное напряжение, кипящие обиды — все это утомляет.

Даже здесь, в этом доме, стены будто ими пропитаны. Дед, может, умер и ушел, но его призрак — нет.

Я ловлю Марго за руку, когда она собирается выйти из комнаты.

— Эй! — Она шлепает меня по руке, как котенок.

— Подожди. Не дави на нее. Сейчас ты не вытащишь из мамы ничего полезного.

— Итан, я не тупая. Я знаю, — презрительно говорит она, выдергивая руку. — Я не собираюсь спрашивать ее снова. Никому не нужен еще один срыв. Попробую позже с папой.

Остаток моего напитка ударяет в горло, такой крепкий, что меня почти выворачивает.

Да и к черту.

Если Марго хочет ответов на вопиющие тайны, которым, возможно, лучше оставаться похороненными, пусть развлекается.

ВСЕ СРАЗУ (ХЭТТИ)

Я разглаживаю юбку платья.

Сегодня вечером мы идем в прекрасный французский ресторан — один из лучших по эту сторону Атлантики, — и я решила, что гладкий, элегантный белый будет правильным выбором.

Еда действительно великолепна, если ради нее готова рискнуть катастрофическим пятном.

— Хороший день с твоими пыльными книгами? — спрашивает Итан, когда мы выезжаем с подъездной дорожки.

— Потрясающий! Это было как один длинный лабиринт сюрпризов. Хорошо, что я поставила напоминание на телефоне, чтобы вернуться, иначе до сих пор была бы там. — Я не могу скрыть восторг, и мне нравится, что он не просит меня этого делать.

Этот Итан не смеется надо мной за то, что я впадаю в книжное безумие, он только поддразнивает. Он не смотрит на меня свысока из-за того, что мое сердце и душа привязаны к чтению, чтению навсегда.

Так освежающе быть рядом с мужчиной, который принимает меня такой, какая я есть, вместо того чтобы жестоко отмахиваться от моей «несерьезной» одержимости.

Он также не смотрит на меня свысока из-за того, что у меня нет магистерской степени по этикету высшего класса, как у большинства женщин, с которыми он был.

Пока что я решила перестать оглядываться на прошлое.

Перестать искать причины, по которым все это обязательно должно закончиться больно.

Сегодня мы вместе, мы улыбаемся, и нам хорошо.

Зачем портить это мыслями о завтрашнем дне?

— Захватывающе, Страничка. Бросить жениха ради вымышленных персонажей. Как мне вообще с ними соперничать? — дразнит он, хотя в голосе есть какая-то отстраненность.

— Ну, не уверена, что любой человеческий мужчина способен сравниться с винтажным собранием Джейн Остин.

— Ты его купила?

— Нет. Оно стоило безумно дорого, даже если после открытия магазина могло бы быстро продаться, — грустно признаюсь я. Оно было прекрасным, еще в оригинальных переплетах, но даже со всеми деньгами, которые Итан платит мне за брак, я не могу оправдать такой глубокий разрез по собственным сбережениям. — Слишком дорого.

Он хмурится, бросая на меня косой взгляд.

— Хэтти, ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— Если бы ты одолжил мне свою кредитку... — Я не заканчиваю мысль.

Просто улыбаюсь ему, но, хотя он улыбается в ответ, улыбка не доходит до глаз.

А когда мы застреваем в густом городском трафике, его рука не скользит ко мне на бедро.

Остальная дорога кажется странно тихой.

Итан, конечно, не болтун, но в последнее время у нас сложился этот милый ритуал: мы спрашиваем друг друга, как прошел день, и он до смерти меня поддразнивает.

Обычно все заканчивается поцелуями. И множеством прикосновений, если мне повезет.

В самом крайнем случае — горящим взглядом и улыбкой, от которой мое сердце вспыхивает.

Хотя сегодня я уважаю его молчание, меня немного удивляет, что его настроение не меняется и в ресторане.

Даже улыбки нет.

Будто мы сделали шаг назад, к тому времени, когда он был Мистером Хмурым Хмурцом и не хотел проводить со мной ни секунды дольше, чем требует эта обязанность.

Странно.

То, как его глаза задержались на моей груди, когда я раньше вышла из спальни, намекало, что какой-то интерес быть сегодня со мной у него есть.

Почему это не дает мне привычного теплого свечения?

Очевидно, я хочу, чтобы Итан хотел меня, и он хочет.

Постоянно.

Но я не хочу, чтобы он хотел меня только из-за тела и секса, бросающего вызов гравитации.

Я хочу большего.

Я хочу, чтобы он хотел раскрываться, как тогда, когда вывернул передо мной душу во всей ее кровавой, печальной славе.

Когда он рассказал мне о Тейлор, и я была уверена, что мы наконец двигаемся вперед.

Но почему это просто остановилось?

Почему с самого утра он кажется таким не своим?

Он ведет меня в ресторан, мягко положив руку мне на спину.

Официант появляется мгновенно, чтобы проверить нас и принять заказ, перечисляя длинный список специальных блюд, включая лучшие сезонные устрицы и лучший кок-о-вен за пределами Франции.

Когда мужчина уходит, я тянусь через стол и касаюсь его огромной руки своей.

— Итан?

— Да? — Его глаза теперь ярче, будто он наконец возвращается в себя.

— Я просто подумала... ты весь вечер какой-то тихий. Что-то случилось?

Он сжимает мои пальцы, на лице тень улыбки.

— Я в порядке, Страничка. Просто вымотался из-за жары и встреч, наверное. Нужно столько беготни, чтобы убедиться, что сделка с Дейли жизнеспособна и действительно выгодна Blackthorn Holdings. Он еще и чертовски разборчив в том, с кем разговаривает. Дейли любит отшивать мою команду. Разговаривает только со мной.

Это было бы раздражающе, но его лицо намекает на большее.

Это полуложь, думаю я, и что-то в моей груди защитно сворачивается.

Он передумал насчет нас?

Думает, что открыл слишком много, и теперь отступает?

— Рад, что у тебя день с книгами был приятнее моего, — говорит он, даря мне еще одну улыбку, которая не касается глаз. — Как обычно, ты соблазнительнее всего в меню, женщина. Мне нравится белый.

В комплименте лжи не обнаружено.

Я бесстыдно краснею.

Через несколько минут официант возвращается с нашими напитками, чудесными коктейлями с огромными кубиками льда и сильными цитрусовыми нотами лайма, которые угасают по мере таяния льда. Я никогда не курила, но этот опыт похож на то, как я представляю себе курение хорошей сигары.

Мой прежний подъем после книжных магазинов гаснет, пока мы пьем коктейли и поглощаем закуски — устрицы и прекрасный набор крокетов.

Несмотря на божественную еду, внутри у меня разрастается пустота, никак не связанная с голодом.

За закусками мы ведем легкую беседу.

Хотя Итан несколько раз пытается, он все равно отстранен, где-то глубоко внутри себя, наедине со своими настоящими тревогами.

Печально.

Мне кажется, что я схожу с ума, слишком все обдумывая. Но каждый раз, когда он смотрит на меня так, будто на самом деле не видит, я чувствую, как сердце все дальше соскальзывает в бездну.

Будто он принял личное решение больше не вкладываться в меня.

Я сделала что-то не так во время перелета? Или когда таскала его по книжным?

В этом дело?

Я была слишком навязчивой?

Скорее всего, нет, судя по тому, как он смеялся и добродушно меня за это подкалывал.

Но я снова и снова прокручиваю все, что делала за последнюю неделю, пытаясь собрать воедино причину этой тонкой трещины в нашей легкой жизни.

Возможностей слишком много.

Может, я слишком сосредоточилась на своем магазине, и он решил, что это смертельно скучно.

Или, может, в элитных деловых кругах Нью-Йорка он встретил кого-то, кто нравится ему больше, и злится, потому что мы договорились: эта штука, чем бы она ни была, должна оставаться эксклюзивной.

Или он уже насмотрелся на Хэтти Сейдж на всю жизнь, все мои скучные недостатки исчерпали лимит гостеприимства, и он думает, можно ли посмертно признать его деда невменяемым и отменить шестимесячный тюремный срок в браке со мной.

Вздох.

Мне следовало этого ожидать.

Я просто хотела бы знать почему, что у него в голове, когда он смотрит сквозь меня или вниз в бокал, покачивая напиток.

К тому моменту, как приносят основное блюдо с небесным ароматом тушеной курицы, трав и насыщенного вина, я уже не так голодна.

Я больше не могу выносить молчание.

— Ладно, прежде чем мы начнем есть, ты должен мне сказать, — говорю я. Он поднимает взгляд, удивленный. — Что не так?

— Я уже сказал, ничего. Я...

— Я знаю, ты продолжаешь это говорить, но посмотри на себя. Посмотри на нас. Что-то тебя ест изнутри, и меня это тревожит. — Выходит более обвинительно, чем я хотела, но раздражение перехлестывает через край.

Итан хмурится, изучая мои глаза всей тяжестью своей души.

— Тебе нужно знать? На самом деле это смешно. Глупая семейная драма.

— Какая драма?

— Раньше Марго подняла тему того письма, которое я нашел, и вошла мама. Когда мы спросили об этом, она взбесилась. Сказала какую-то странную хрень о том, что дед все разрушает, что он меня прогнал. Обычно, когда речь о нем, она сдержанная, холодная. Я никогда не видел, чтобы она так срывалась.

Официант подходит снова проверить нас и наши блюда. Господи, он появляется слишком часто, но, наверное, так выглядит сервис уровня «Мишлен», и это напоминает мне, что нужно есть. Мое блюдо невероятное, но наслаждаться им трудно, когда мы снова проваливаемся в тишину, а мысли собираются грозовыми тучами.

— Значит, для нее это болезненная тема? Интересно.

— Мягко сказано, — рычит он. — Она была в ярости.

Ничего себе.

Мне до жути любопытно, но еще я немного испытываю облегчение.

По крайней мере, это объясняет, почему он такой замкнутый, даже если не объясняет степень. Я пытаюсь собрать мысли между кусочками божественного куриного рагу.

— Она объяснила?

Когда Итан поднимает взгляд, его глаза леденеют, синее небо превращается в поле льда.

— Нет, и я даже представить не могу. Не знаю, почему она выкрутила все на максимум и так сорвалась на деда. Может, запоздалая реакция горя или что-то вроде того. После его смерти у нее такого не было. Они всегда были отчуждены, но это выглядит странно.

О, тайны.

Он в них пропитан, и узнать, что у самых близких ему людей их еще полно, наверняка тяжело. Кто может его винить?

Я, может, и выбрала этот фиктивный брак, но никогда бы не выбрала родиться Блэкторном.

— Это сильно. — Я беру еще кусочек еды, начиная по-настоящему получать от нее удовольствие. — Никогда бы не подумала, что какое-то старое письмо окажется такой большой проблемой.

— Никогда, — хмурость Итана углубляется.

— Вы с Марго поговорили? У вас есть какие-нибудь версии? Ну, что-то, что вы знаете о своей маме и дедушке и что могло бы это объяснить?

Пальцы Итана сжимаются вокруг ножа, прежде чем расслабиться.

— Нет, Хэтти. Мама никогда не откровенничала ни с кем из нас о своем прошлом. О деде она говорила коротко. Иногда раздражалась или выходила из комнаты, если вообще его упоминала. Честно говоря, Марго не знала бы, с чего начать, не больше моего. И даже если бы мы знали, это семейная хрень. Тебе не нужно так глубоко в нее лезть.

Боль ударяет меня, как кулак в грудь.

— Ты бы мне не рассказал, даже если бы знал? — ровно спрашиваю я. — Потому что я не семья?

— Потому что это не стоит твоего времени и боли. И да. Нам нужно оставить это внутри семьи.

Ох.

Это не должно ощущаться как сокрушительный пинок, но ощущается.

— Значит, что? Ты говоришь, я не умею хранить секреты? Не справлюсь с большими страшными внутренними тайнами Блэкторнов?

Этот холодный синий взгляд становится острее.

В этом незнакомце, настолько глубоко ушедшем в собственную голову, что он заледенел, нет ни следа Итана, которого я знаю.

— Я это сказал? — огрызается он.

— Ты это подразумевал, — шепчу я, откладывая нож и вилку. Руки вот-вот задрожат. — Но ты можешь говорить мне личное, Итан. Я бы никому не рассказала.

— Марго считается кем-то? — Кислая резкость в его голосе сдирает кожу с моих и без того оголенных нервов.

— Марго... что? Я ей ничего не рассказывала. — Я совершенно сбита с толку. — То есть я, может, задала ей пару косвенных вопросов о твоей истории свиданий. Но это не имеет абсолютно никакого отношения к... ну, ты знаешь.

— Да, я знаю, — рычит он в ответ. — Она мне сказала.

Дерьмо.

Классическая Марго, никогда не способна не сунуть нос. С другой стороны, она, наверное, понятия не имела, насколько болезненная это тема для Итана.

Я не имела.

Тейлор — да, но все остальное...

— Прости, если тебя это задело. — Я пытаюсь говорить ровно. — Я просто хотела узнать тебя лучше, понять...

— Понять что? Я рассказал тебе, мать его, все, — отрезает он. В злости голос Итана становится острым. Люди за соседними столиками смотрят на нас, хотя, не думаю, что они слышат разговор. Но я не решаюсь сказать ему говорить тише.

Я сглатываю вокруг камня в горле.

— Я знаю, но...

То, как он наклоняется вперед, обрывает меня на месте.

— Я рассказал тебе, что из-за меня погибла женщина. Разве этого мало, Хэтти? Что еще тебе нужно?

Тишина.

И именно в этот момент наш раздражающе внимательный официант появляется у меня за спиной и спрашивает, все ли прекрасно, держа в руках десертное меню.

— Дайте нам минуту. — Итан отмахивается от него, все еще прожигая меня взглядом.

Все напряжение, которое кипело под поверхностью, теперь тушит воздух между нами, и горло у меня сжимается до боли.

Я не могу плакать.

Не здесь.

Не сейчас.

— Почему этого недостаточно? — требует он уже тише. — Зачем тебе вся моя чертова биография?

— Для... для меня. — Слова ощущаются грязью, густой и мерзкой. Глаза жжет от сдерживаемых слез. — Чтобы я могла понять, с какими женщинами ты встречался и бросал раньше, и чтобы я могла...

Я задыхаюсь, качая головой.

Поверьте, я знаю: признаться в настоящих мотивах — поиске снежного шанса в аду быть с ним по-настоящему — было бы все равно что распахнуть грудь для ацтекского жертвоприношения.

Его хмурость меняется с мрачной злости на неуверенность, настороженность.

— Страничка...

— Просто забудь. — Я бросаю салфетку на стол, вставая.

— Черт, подожди, — бормочет он себе под нос, пока я стремительно иду через ресторан, не видя ничего сквозь размытый занавес слез.

Мне нужен воздух. Мне надо наружу.

И водостойкую тушь тоже следовало надеть.

Но важнее — мне следовало знать, что сказки не сбываются.

Все шло слишком хорошо, пока я не открыла свой жирный рот.

Я вылетаю через дверь в теплый летний вечер, прижимая руку к взбунтовавшемуся животу.

Дыши.

Не так легко, как звучит.

Тело сковывает, будто меня туго обмотали невидимыми веревками. Прислонившись к стене, я пытаюсь вспомнить, как работают легкие.

Каждый вдох — страдание.

Даже несмотря на то, что циничная часть моего мозга настаивает: это должно было случиться, я не могу поверить, как быстро все развалилось.

Итан мне все-таки не доверяет.

Я не уверена, что он вообще когда-либо доверял.

И это ощущается так, будто кто-то со всей силы врезал мне десятифунтовым альбомом по искусству прямо в ребра, достаточно сильно, чтобы их сломать.

Все потому, что я задала Марго несколько невинных вопросов о его личной жизни.

Потому что мне обязательно нужно было понять, есть ли хоть какой-то шанс, что он заинтересуется мной после окончания этого фарса.

Потому что моя уверенность в себе хрупче вафли.

Спасибо, мам.

Теперь у меня есть ответ, и это громкое «ни черта».

— Хэтти, — говорит Итан, вырываясь за мной через двери.

Я выпрямляюсь и стараюсь выглядеть храброй. Правда стараюсь. Позвоночник хрустит, грудь ноет.

— Черт, Хэтти.

Я моргаю, пытаясь отогнать слезы, с переменным успехом.

— Итан, все... все нормально.

Жалкий надлом в голосе выдает меня.

Он берет мое лицо обеими руками, стирает слезы.

— Я не хотел доводить тебя до таких слез, Страничка. Прости. День был запутанный, и я... черт, неважно. Никаких оправданий.

— Все нормально, — лгу я, отстраняясь и вытирая щеки тыльной стороной ладони.

Влага смачивает кожу, как и положено размокшей катастрофе вроде меня.

— Слишком много чертовых сюрпризов в последнее время, — глухо говорит он, берет меня за руку и крепко сжимает. — Я не хотел срываться на тебе. Если ты сомневаешься в своей внешности, то...

— Нет. — Я делаю шаг назад. — Нет, не говори этого.

— Ты великолепна. Ты ведь это знаешь?

Великолепна.

Обычно одно это слово заставило бы сердце затрепетать.

Но сейчас оно звучит как один из тех кодов, которыми мужчины пользуются только тогда, когда хотят тебя использовать.

По крайней мере, Итан все еще хочет меня трахать, даже если это все, чего он хочет.

— Мне правда стоит уйти. Мы устраиваем сцену. Я вызову Uber обратно, — прохладно говорю я, с облегчением обнаруживая, что голос наконец спокоен. — У тебя здесь все семейные дела, и ты прав, я не часть этого. Это не мое дело. У меня появилось несколько идей от нью-йоркских книготорговцев, так что я поеду домой пораньше и займусь планированием, если ты не против?

Он медленно кивает.

Оправдание хлипкое, но кажется правильным.

Это то, что мне нужно.

Пространство.

Время проветрить голову и попытаться сделать что-то полезное, не проталкивая ничье сердце через терку для сыра.

Итан запускает руку в свои густые волосы.

— Тебе не нужно уезжать одной, Хэтти. Просто потому, что мы поссорились.

— Вообще-то я была бы не против вернуться домой раньше, если есть возможность улететь в Портленд, — говорю я. — Не хочу тебе мешать, и если тебе нужно остаться, поговорить с Марго или семьей... я понимаю.

— Ты не будешь мешать, — рычит он.

— И Ареса заберу, — говорю я, импровизируя на ходу. — Думаю, ему в Мэне счастливее. Больше чаек, за которыми можно гоняться. Или, знаешь, на которых можно облаяться до изнеможения.

Моя слабая шутка падает плоско.

— Страничка, — говорит Итан, но в голосе у него слышится обреченный вздох.

Он знает: этот спор ему не выиграть.

— Все нормально. Все хорошо. Я в порядке. Обещаю.

Он притягивает меня к себе для поцелуя, все еще влажного от соленых слез на моих губах.

Его язык скользит по линии моих губ, и я открываюсь ему, позволяя прижать меня к его телу.

На кратчайший миг я притворяюсь, что между нами все хорошо.

Позволяю его поцелую успокаивать меня так, как мне хотелось бы, чтобы он действительно мог.

Я просто не уверена, что какой-либо поцелуй способен перекинуть мост через каньон между нами сегодня вечером.

Но, боже, как же я этого хочу.

Отчаянно.

Так что я обвиваю руками его шею и отвечаю поцелуем своим иллюзиям, теряясь в горячем движении его языка и жадном скольжении его ладоней вниз по моей спине.

Моя, говорят они.

Но только пока твоя, отвечает мой поцелуй.

Я лихорадочно дышу ему в рот, так, что это совершенно неуместно для общественного тротуара у ресторана рок-звезд в большом городе, но мне плевать.

А когда он отстраняется, то упирается лбом в мой.

— Всего на пару дней. Я скоро вернусь, — говорит он. — Ты точно в порядке с этим?

— Д-да. — Я провожу руками по его волосам. — Нормально. Видишь?

Его пальцы очерчивают мою челюсть. Я дрожу от желания.

Несправедливо, как хорошо он умеет нажимать на все мои кнопки после ссоры.

Даже зная, что он мне не доверяет, я таю от его прикосновения, как масло.

— Я буду скучать, — говорит он так, что ясно, что он имеет в виду.

Он будет скучать по сексу, потому что постоянно возбужден.

Так и есть, говорю я себе.

Сердце бьется сильнее, разрываясь между желанием и разочарованием.

— Я тоже буду скучать, — шепчу я.

Когда отвечаю, имею в виду совсем другое.

О, если бы это ходячее противоречие только знало.

Арес валится на коротком перелете обратно в Портленд, положив голову мне на колени.

Я рассеянно глажу его длинные уши, пока его вес медленно заставляет мои бедра неметь.

Итан настоял, чтобы я воспользовалась частным самолетом.

Ради Ареса я не могла отказаться, хотя никогда в жизни не чувствовала себя такой не на месте, сидя одна в этом роскошном самолете.

Улетать от Итана — одна из самых тяжелых вещей на свете.

Когда самолет взлетает и сила двигателей вибрирует у меня в животе, я кусаю губу и набираю в Google на телефоне несколько слов.

Тейлор Роллинс, Портленд, Мэн.

Вкладка AI-поиска собирает целый список результатов, вместе с фотографиями.

Прошло чуть больше десяти лет, так что статьи все еще онлайн.

Некролог Тейлор. Ее молодое круглое лицо, навсегда застывшее с изогнутыми бровями и блестящим блеском для губ, какие любят молодые, яркие женщины.

Она была красивой, несмотря на макияж.

На одной фотографии она улыбается кому-то за камерой так, будто сдерживает смех из живота. Она выглядит настолько душераздирающе живой, словно снимок могли выложить в Instagram вчера.

От этого желудок дергается, а сердце падает.

Она еще и совсем на меня не похожа.

Да, это было целое десятилетие назад.

Нет, я не настолько зациклена на себе, чтобы ревновать к мертвой девушке.

Я просто хотела бы ухватить это беспокойное, меланхоличное чувство, которое появляется, когда я ее рассматриваю.

Она была яркой молодой женщиной, у которой не было шанса вырасти.

Если бы она осталась с Итаном, возможно, всем было бы лучше.

Если бы она просто подождала еще один день, если бы выплакалась до того, как села за руль, если бы поехала другой дорогой, она дожила бы до того, как Итан проглотит свои эмоции.

И теперь он был бы отцом подростка и совершенно другим человеком.

Я тяжело сглатываю, пытаясь это представить.

Они в итоге были бы вместе, сведенные их случайным ребенком?

Все могло бы быть иначе.

Хотя ни в одной новостной статье не упоминается ребенок, думаю, если было вскрытие, они должны были знать.

Может, полиция не разгласила эту информацию.

По рассказу Итана неясно, знали ли ее родители.

Вполне возможно, они так и не узнали, пока не стало слишком поздно.

Такой трагичный, бессмысленный конец молодой жизни, которая могла подняться перед трудностью. Я верю, что она была достаточно умна, достаточно решительна, как становятся решительными большинство женщин, когда материнство включает спящие инстинкты, словно скрытые суперсилы.

Бедная Тейлор.

Бедный чертов Итан.

Мое сердце ломается за нее и за агонию, которую она пережила перед ужасным концом. Ей, должно быть, было страшно, и я надеюсь, она недолго страдала.

Наверняка ей казалось, что она достигла самого дна, этой всепоглощающей ямы, где надежда не может жить.

Итан сказал, что никогда по-настоящему ею не интересовался, да, но мне интересно. Он, конечно, был эгоистичным болваном с эго как таран.

На фотографиях — красивая, живая девушка.

Серьезно, если она не заинтересовала его больше, чем на несколько ночей, какая девушка способна захватить его внимание и удержать?

— Прекрати, — бормочу я, шлепая себя так сильно, что бортпроводница наклоняется вперед со своего откидного сиденья у камбуза и смотрит на меня.

Я улыбаюсь и глупо машу, показывая, что все в порядке.

Мы не будем этого делать, Хэтти.

Мы не будем вычитывать лишнее в древней интрижке, которая просто так уж совпало закончилась кошмарно.

Но, сидя здесь, в его частном самолете, я хочу лгать себе.

Хочу верить, что могу быть той волшебной девушкой, которая очарует сердце Итана, а не только его член.

О, я знаю шансы.

Я не такая красивая, как девушки, на которых он западал, особенно тогда.

Уверена, я и близко не такая утонченная, как его более недавние свидания.

Я никогда еще так не боялась потерять мужчину, который никогда и не был моим.

Когда мы начали спать вместе, я думала, что знаю, что делаю, но теперь ясно: меня затянуло слишком глубоко.

Может, мама была права.

Мне нужно искать способы впечатлить его, околдовать, удержать.

Но кажется, будто уже слишком поздно, а отчаяние мне не к лицу.

Если он мне не доверяет, никакой фантастический секс этого не изменит.

Мое место в чужом мире Блэкторнов — на шесть месяцев.

Не дольше.

Арес ворчит во сне, шевелится и утыкается мне в живот.

Улыбаясь, я глажу его теплую голову одной рукой, все еще пролистывая статьи о Тейлор Роллинс, подпитывая растущий ком в горле каждой призрачной крошкой ее существования.

Ее страница в Facebook все еще открыта. Настройки приватности позволяют мне видеть старую ленту.

Пара человек отмечала ее в постах даже в прошлом году, делясь счастливыми воспоминаниями и пронзительным горем в такие дни, как ее день рождения.

Меня мутит.

Мы с Марго лучшие подруги уже вечность, но для нее я была побегом. Кем-то, кто не часть ее внутреннего мира и не обязан ею быть.

Как жена Итана, я должна стать частью его мира.

А сейчас, задыхаясь от горя, которое не принадлежит мне, я чувствую себя так беспомощно далеко, что готова закричать.

Я не из их мира.

Я никогда не стану его частью.

И я до смешного плохая лгунья.

Как мне это пережить?

Как выдержать шесть месяцев, живя иллюзией, которая рушится у меня на глазах?

ВСЕ БЕДНЫЕ УБЛЮДКИ (ИТАН)

Когда Хэтти уезжает, мне не остается ничего, кроме как тащить свою жалкую задницу домой.

И все равно я тяну время сколько могу: провожаю ее до Uber, убеждаюсь, что самолет готов к ее прибытию в аэропорт, потом иду обратно к машине с этим роковым ощущением, что разнес все к чертям.

Разве не это у меня получается лучше всего?

Стоит жизни начать раздавать бананы, как я превращаюсь в тревожного мальчика-обезьянку. В этого восторженного, безрассудного маленького примата, который не способен просто принять то, что ему дают, не разорвав это на куски и не поджег все вокруг.

Хэтти ушла, мать ее, в слезах из-за меня.

Потому что я позволил эмоциям лопнуть, как бракованная труба.

Потому что разозлился на нее за то, что она ковырялась в прошлом, даже если она не коснулась ничего, связанного с Тейлор.

Пока еще, шепчет мерзкий маленький голосок у меня в затылке. Она пока еще не проболталась.

Я давлю этого ублюдка, как жука.

Страничка заслуживает лучшего. Мне стоило сильнее постараться, чтобы мое дурное настроение не вырвалось наружу и не ударило ее по лицу.

После нескольких дней, когда мы ходили друг за другом, как влюбленные подростки, я заставил ее почувствовать себя обузой, будто она будет только мешать. Будто она уже сломала мое доверие, хотя не сделала ничего.

Гребаный. Идиот.

Я медленно еду домой и застреваю на каждом светофоре, будто на часы.

Когда наконец возвращаюсь к родительскому дому, он блестит в лунном свете, этот пригородный замок, спрятанный в высоких зеленых изгородях, которые все равно не способны сдержать худшие инстинкты Блэкторнов.

Все воспоминания о жизни здесь несутся обратно: каким удушающим мог быть этот дом, даже выглядя как влажная мечта архитектора класса люкс, и мне приходится давить их одно за другим.

Прошлое есть прошлое.

Конец связи.

Оно не будет мной управлять, если я сам не позволю.

Входная дверь открывается бесшумно, когда я вхожу. Здесь нет Ареса, чтобы встретить меня равнодушным обнюхиванием или пренебрежительным зевком.

Безумно, насколько это меня разочаровывает.

Только тишина, горькие воспоминания и...

Шум?

Я хмурюсь, когда впервые слышу его.

Далекие рыдания, кажется, приглушенные.

Добро пожаловать домой. Вот тебе славная чашечка дымящегося дерьма, располагайся.

Я вздыхаю так тяжело, что плечи опускаются, и оглядываю фойе.

Большие, внушительные картины маслом с абстрактными лицами смотрят на меня в ответ, пока я запираю дверь и заставляю себя дышать. Воздух кажется сиропом.

Дом молчит, если не считать слабого плача, от которого волосы на затылке начинают шевелиться.

Это возвращает меня к тому дню, когда я пришел к дому Тейлор, хотя это были другое время, другое место и другая трагедия.

Ее мать на полу.

Настороженные копы.

Ужасное осознание, что они смотрели на мужчину, который, по сути, столкнул Тей с обрыва.

Черт, но я не могу позволить себе туда сейчас провалиться.

Сжав переносицу, я рывком иду вперед, пытаясь определить, откуда доносится плач, и следую за ним к библиотеке.

У стола под пещеристыми полками горит только маленькая лампа, отбрасывая тени по большой комнате.

По крайней мере, я свою библиотеку использую для работы. Эта всегда была до черта претенциозной, скорее декоративной, чем чем-либо еще. Никто в этой семье на самом деле не любит читать.

Хэтти практически прыгнула мне в руки, когда впервые увидела ее, первая за поколение, кто оценил, чем это место должно быть.

Грудь сжимается. Нет, не думай о ней.

Я сосредотачиваюсь на картине перед собой.

Марго и отец стоят у окна, освещенные сиянием лампы. Щеки сестры исполосованы слезами, тушь размазана под глазами.

Христос, она выглядит почти так же плохо, как после смерти деда, когда мы впервые снова сошлись.

Кровь стынет.

— Что, черт возьми, происходит? — отрезаю я, обозначая свое присутствие.

Марго поднимает взгляд, лицо сжато страхом.

Отец кладет руку ей на предплечье.

— Успокойся, дорогая, — мягко говорит он, но она выдергивает руку с выражением чистой ненависти.

Он отшатывается, и неопределенность добавляет морщин его лицу.

Наверное, мудро.

По опыту знаю: Марго может быть такой же ядовитой, как мама, когда злится.

— Не смей, мать твою, говорить мне успокоиться, — огрызается она.

Я закрываю за собой дверь с глухим стуком.

— Кто-нибудь скажет мне, что случилось? — требую я.

Сначала мама, потом Хэтти, теперь это.

— Марго, нет. — В голосе отца паника, которой я никогда прежде не слышал.

Но Марго идет ко мне, отмахиваясь от него.

Останавливается прямо передо мной, смотрит, ее синие глаза горят, как штормовое море, и хватает меня за руку.

— Итан имеет право знать, — рычит она.

— Право знать что? — Черт, мне нужен напиток. И еще десять часов сна. — Что, мать вашу, произошло? — Несколько секунд ни один из них ничего не говорит, и я уже на грани того, чтобы потерять самообладание. — Марго?

Отец выходит на свет, и это похоже на какой-то странный фильм о вампирах, где чудовище делает торжественный выход. Только это всего лишь отец: его седеющие волосы зачесаны назад, лицо усталое и изношенное вместо привычной маски спокойствия.

— Скажи ему, — требует Марго, ее голос почти срывается на визг. — Скажи ему, или скажу я.

— Это не твое дело, — вспыхивает отец. — Это дело только твоей матери. Не твое и не мое.

Но Марго издает еще один надломленный всхлип, свежие слезы текут по ее лицу, когда она вырывается от меня, распахивает дверь и выходит прежде, чем кто-нибудь успевает ее остановить.

Тяжелые французские двери захлопываются за ней.

— Пап? — Я слышу предупреждение в собственном голосе.

Он вздыхает и идет к столу.

— Я выпью скотч. Присоединишься?

Будто у меня есть выбор. Это наследственное.

Вот как Скотт Брайтли научился справляться со своими проблемами. Выпить, вздремнуть и надеяться, что утром они исчезнут. Слишком часто они действительно исчезают, уже убранные кем-то другим, кто готов замарать руки.

Это привычка привилегированных, и я ненавижу признавать, что он передал ее мне, потому что просто киваю и смотрю, как он наливает. Он протягивает мне бокал, и мы стоим вместе в тишине.

Он вздыхает, выглядя таким же старым, как некоторые книги в этой комнате.

— Нельзя было откладывать это вечно. Полагаю, это всегда было неизбежно.

— Что, пап?

— Твоя мама сказала, что ты нашел письмо. Почему, во имя Господа, этот старик вообще спрятал его, вместо того чтобы сжечь, как сделал бы разумный человек...

— Письмо, я... черт. Ты просто скажешь мне? Или мне придется спрашивать у нее, в чем такая чертова важность? Когда мы подняли тему, вышло плохо.

— Для нее это тяжело, — срывающимся голосом говорит он, проводя рукой по лицу. — Есть причина, почему она не ладила со стариком. Все это трение, дистанция — у них были свои причины, Итан. У всех нас были.

Трение, да.

Как будто я мог забыть.

Как мама превращалась в раздражительную ворчунью перед тем, как мы уезжали на лето к деду в Портленд. Она ненавидела наши поездки, как лечение корневого канала.

Но хотела его денег, поэтому позволяла этому происходить.

Так я считал.

Я думал, между ними, должно быть, было понимание. Возможно, они когда-то спорили из-за денег, или из-за меня с сестрой, или из-за всего сразу.

И, черт, я ненавидел, что она снова и снова ставила деньги выше семьи.

Почему она просто не могла поговорить со своим отцом?

Почему они не могли помириться и разобраться со своим дерьмом, пока не стало слишком поздно?

Отец делает длинный глоток, а я разбираю мысли, переворачиваю их, пока не понимаю, что достаточно владею собой. Достаточно, чтобы говорить и задавать правильные вопросы.

— Почему она его ненавидела? — спрашиваю я. — Я знаю, дед считал, что облажался. Он сказал это в письме, которое мы нашли.

Отец пусто смотрит в окна, где на нас глядят наши выцветшие отражения, глаза у него тяжелые.

— Прежде чем я скажу что-то еще, Итан, я хочу, чтобы ты знал, — шепчет он. — Я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя.

— Что, черт возьми, это значит? — Я качаю головой.

— Это значит, что ты всегда будешь моим сыном. — Он наконец смотрит на меня, в глазах печаль. — Но биологически... ты не мой.

Бум. Выстрел в голову.

— Какого хрена? — Я отшатываюсь, будто меня ударили, почти проливая напиток на ковер. — Что ты имеешь в виду?

Отец ставит пустой бокал на стол, оранжевый свет лампы пронзает стекло.

— Это должна объяснять твоя мать, если бы ей не было так тяжело.

Мой мозг коротит.

Я не понимаю.

Он мой отец.

Он всегда был рядом, с самого моего детства.

Они были женаты по меньшей мере год, может, пару, прежде чем появился я.

Да, ни один из моих родителей не был особенно нежным или глубоко вовлеченным в мою жизнь или жизнь Марго, но...

Черт, Марго.

Значит, она мне не родная сестра?

Только наполовину.

Я чувствую, как эго отключается, отказываясь это принимать, оглушенное до молчания.

— Значит, письмо деда маме — это что? — требую я. — Какая-то гребаная ссора из-за ее романа? Почему? Он помог ей это скрыть? Пап, что случилось?

Дверь библиотеки распахивается.

Мама входит в комнату, такая же заплаканная, как Марго, но ее глаза краснее, лицо тонкое и бумажное, будто вот-вот порвется.

Впервые за много лет сквозь бесконечные спа-процедуры проступает ее возраст.

Она протягивает обе руки, но я отступаю.

— Милый, — умоляюще говорит она.

— Не надо. — Мой голос жесткий, но пошло оно все. — Тридцать чертовых лет, и это первый раз, когда вы говорите мне правду? Все из-за какого-то затхлого старого письма, которое я нашел?

— Все не так, как ты думаешь, — шипит она.

— Ты понятия не имеешь, что я думаю. — Я перевожу взгляд с нее на него, мой взгляд тверже стали. Потом глаза возвращаются к отцу. — Ты всегда знал?

Он мрачно кивает, лицо искажено болью.

Потом тянется к бутылке скотча, вздыхая, когда наливает еще.

Все эти трещины в их идеальной позолоченной оболочке.

Вся эта ужасная ложь, вплетенная в мою жизнь.

Мама тянется ко мне, но я отбиваю ее руки.

— Объясни. Прямо сейчас, мать твою, — отрезаю я. — Ты изменила папе? Мне вообще теперь называть его так?

— Сын, — говорит отец, и в его голосе появляется другая боль, от которой я чувствую себя мудаком. Но какого черта они ждут, взорвав мне голову? — Ты всегда будешь моим, что бы ни говорила твоя ДНК.

— Тогда почему ты мне не сказал?

Меня трясет. Шок и злость бегут по костям током, ярость от того, что я не знаю, кто я и что я, мать его, такое.

Мама качает головой, слезы вытекают из уголков глаз.

— Это была ошибка, глупая... — Она останавливается и глубоко вдыхает. — Сядь, Итан. Дай мне объяснить. Пожалуйста.

— Нет. Я хочу ответы, черт тебя побери.

Отец идет к ней, обнимает за плечи, тихо что-то бормочет ей на ухо.

Моя грудь вздымается, будто готова взорваться.

— Все хорошо, Эльвира. Не торопись, — шепчет он, мягче с ней, чем когда-либо был с нами.

Она вцепляется в его руку, сжимает ее, прежде чем снова поднять взгляд на меня.

— Твой дед был строгим человеком, когда я росла. У него были определенные представления о том, какой должна быть наша семья, и он никогда не одобрял Скотта, — шепчет она, в глазах вспыхивает злость всей жизни. — Твой отец был художником, ты знаешь. Леонидас всегда считал, что я могу найти кого-то лучше. Он отказывался понимать, что мы любили друг друга. Это жалкое создание, он...

— Тише, — шепчет отец.

Я смотрю на них: единый фронт.

Думаю, я всегда смутно знал, что отец тоже не особенно ладил с дедом, несмотря на чувства моей матери. Он никогда не вмешивался, чтобы заключить мир, и держался на расстоянии. Хотя я думал, что он просто уступает маме.

Похоже, нет.

Я допиваю остаток напитка, позволяя ему обжечь горло.

— Когда Скотт сделал мне предложение, конечно, я сказала да, — продолжает мама, опускаясь на диван. Она отмахивается от бокала отца, когда он предлагает ей. — Мы обручились, но Леонидас разозлился. Сорвался, сказал, что я выбрасываю жизнь, семейное наследие. Он настаивал, что Скотт никогда не сможет обеспечивать меня так, как я заслуживаю.

— Мы страшно ругались. Мы оба наговорили много обидного. Но мама умерла, и больше некому было вмешаться, не говоря уже о том, чтобы дать мне совет. А давление, которое он на меня оказывал, было сокрушительным. Тогда я и облажалась. Начала думать, что, может, он прав. Позволила его сомнениям отравить меня. Мы со Скоттом поссорились, и я... я сломалась. Сбежала обратно в Мэн, собираясь все разорвать.

Грызущее чувство в животе говорит, что я знаю, куда ведет эта история, но мне приходится слушать, даже когда она вырезает из меня душу.

Лицо мамы сморщивается. Она отворачивается от отца, вдавливая пальцы в глаза.

— Я не горжусь тем, что произошло, — шепчет она так тихо, что я едва слышу. — Это была худшая ошибка в моей жизни. Без вариантов.

Хотя я понимаю, что она говорит и почему, слова жалят.

Что бы еще ни случилось, итогом стал я.

Я — ее самое большое сожаление во плоти, ублюдок, ставший человеком.

— Я была пьяна, Итан, — продолжает она. — Пьяна, зла и одинока. Я думала, Скотт покончил со мной, что я довела его дальше предела любого мужчины. Я думала, мы расстались, поэтому я...

— Тебе не нужно объяснять, — шепчет отец все тем же странно нежным голосом. Но я вижу боль, высеченную на его лице.

Проклятье.

Я закрываю лицо руками.

— Кто? — хрипло спрашиваю я. — С кем ты...

— Я не знаю, — говорит она густым голосом. — Случайный моряк, остановившийся где-то в Киттери. Я даже не помню его имени. Это было всего две ночи, и я больше никогда его не видела. Когда я поняла, что... когда узнала, я пыталась его найти. Выяснила, что он женат и у него семья.

Удары все продолжают сыпаться.

— И папа принял тебя обратно? — рычу я, хотя ответ кажется очевидным.

Отец в глубине души добрый человек, даже если жизнь в деньгах сделала его избирательно щедрым.

Бесконечно лучше, чем тот изменяющий незнакомый ублюдок, который обрюхатил мою мать.

С другой стороны, как я, черт возьми, могу знать наверняка, если он призрак?

— Твой отец винил вмешательство твоего деда, и он был прав, — горько говорит она. — Вины хватает на всех, но если бы не тот старик, если бы он не лез и не заставлял меня сомневаться в Скотте... — Ее ноздри раздуваются, она сглатывает всхлип. — Боже, это была моя вина, но и его тоже. И он это знал. Твой отец понимал, какую ужасную ошибку я совершила. Он... он знал, как сильно я об этом жалею.

— Было тяжело, — добавляет отец, кивая. — Но твоя бедная мать была под огромным давлением. Просто ужасным.

Нелепое преуменьшение.

Я медленно смотрю на них, пытаясь переварить это безумие, каждый мускул в теле восстает жесткостью.

— Значит, она переспала с кем-то другим, а ты вырастил ублюдка, как рогоносец? — срываюсь я.

Но я злюсь не на него.

Я не могу ненавидеть мужчину, который вырастил меня, хотя я не был его сыном.

Я ненавижу ублюдка.

А этот ублюдок — я, мальчик, чьего отца мама никогда не узнает.

Не помню, когда в последний раз был настолько в ярости, настолько разорван.

Хотя помню. Утро после Тейлор.

Отец резко втягивает воздух, глаза сужаются, плечи напрягаются.

— Ты бы предпочел, чтобы я этого не сделал, Итан? Я прекрасно знал, что произошло. Я сделал свой выбор, потому что люблю Эльвиру, а именно так поступают, когда любят. Вы разбираетесь. Прощаете. Находите дорогу домой.

Я, может, и прожигаю его взглядом, но спорить со всей этой сентиментальной хренью чертовски трудно.

Мысль о том, что Хэтти спит с другим мужчиной, запускает во мне инстинкт убийцы, но это другое.

У нее нет отца из высшего общества, который пыжится и говорит ей бежать от меня.

Я и сам прекрасно прогнал ее.

Мы никогда не договаривались об отношениях.

Никогда не обещали друг другу исключительность.

Если бы она захотела, завтра могла бы выбрать другой член, и у меня не было бы права проявлять собственнические замашки.

На фоне этого большого откровения от одной мысли меня физически мутит. Но сейчас речь не о Хэтти.

Речь о том, насколько тайной, неверной и испорченной на самом деле является эта семья.

Плюс о раздавливающем душу факте, что я не тот, кем себя считал.

Все знали. Все, кого я любил. И улыбались мне в лицо, будто ничего не случилось.

Тошнота поднимается из живота, душит меня.

— Что думал дед? — грубо спрашиваю я. — Он знал.

Он знал и, мать его, никогда мне не сказал.

Человек, которому я доверял больше, чем Богу.

— Когда твой отец принял меня и тебя обратно, он понял, что зашел слишком далеко. Но для меня было уже поздно. Этот человек нанес ущерб, который невозможно было исправить, — говорит мама, качая головой. — От такого не исцеляются. Не полностью. Не думаю, что он когда-либо простил меня за то, что я ушла, что бы ни говорил в письме, которое ты нашел. Я прочитала его один раз и отправила обратно. Почему он потом шатался по пляжу и засунул его куда-то, кто знает. Он всегда любил свои маленькие головоломки. Это было его любимое занятие с мамой. Но у него не было права, абсолютно никакого права обращаться с чужими жизнями как с игрой.

Теперь я вижу.

Черт, те немногие разы, когда дед вообще упоминал маму, были у камина или на палубе его корабля, когда мы собирали эти огромные пазлы на тысячу деталей с красивыми картинками. И в нем всегда жило это сожаление, что у них не было отношений получше. Он никогда ничего не требовал.

И всякий раз, когда мои родители просили денег, он, насколько я знаю, никогда не колебался.

В детстве я немного ненавидел его за это.

Я не хотел, чтобы у мамы с папой был весь этот легкий комфорт и деньги, которые они могли швырять на дизайнерские квартиры в городах, куда приезжали дважды в год, на африканские сафари и дорогие галерейные показы отца с его крайне посредственными картинами.

Я хотел нормальную семью, черт побери.

Теперь я понимаю, почему меня ее лишили.

И все мое детство с Марго начинает обретать ужасный смысл.

Дед продолжал давать легкие деньги из вины. Он пытался купить себе дорогу обратно в нашу жизнь или подкупал мою мать, чтобы она хотя бы позволяла ему проводить время с внуками.

Господи.

И тут меня пронзает весь ужас, крутящаяся черная пустота в этой семье, где любовь сожрали десятилетия назад.

Он смешивается со злостью, пока я уже не понимаю, что чувствую.

Знаю только, что это нарастает с опасным давлением.

—...это несправедливо, Эльвира, — тихо говорит отец.

— Нет, он должен знать все! — Она снова смотрит на меня. — Вот почему он забирал тебя и Марго каждое лето, Итан. Расплата. Если он не мог получить меня, ему нужны были вы, дети, для себя, как замещающие сын и дочь. Потом он отправил тебя в армию, будто это какая-то жестокая шутка...

— Хватит! — Я реву, мир краснеет и расплывается. — Чертовски хватит.

— Итан, — умоляет мама, но я едва слышу ее, пока, шатаясь, выхожу из комнаты, отчаянно нуждаясь в воздухе.

Марго ждет в коридоре, свернувшись у стены, притворяясь, что смотрит в телефон, стараясь стать как можно меньше.

Она тянется ко мне обеими руками, качая головой.

— Я не знала, — слабо говорит она.

Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Никто не знал, кроме наших родителей и деда, и никто из них не потрудился сказать мне, пока у них не осталось выбора.

Я взрослый мужчина, а узнал гнусную правду только случайно.

Если бы я не нашел то письмо, они когда-нибудь признались бы?

— Итан, это ничего не меняет, — говорит Марго. Ее лицо все еще размазано слезами. Не похоже, что она перестала плакать после того, как вышла из комнаты. — Ты все еще мой брат.

— Сводный брат, — резко поправляю я.

— Что? Нет, это не важно!

— Это очень важно, — говорю я, высвобождаясь от нее.

Я не добрый, не мягкий. Во мне сейчас этого нет.

Прямо сейчас я не знаю, каким быть.

Знаю только, что мне нужно уйти, обдумать все это дерьмо, прежде чем напиться до отключки.

Все мое существование — ложь.

Это не та вещь, на которую можно просто пожать плечами и спокойно идти дальше.

Из родителей отец всегда был более вовлеченным. Тем, кто иногда звал меня выпить и просил рассказать, что происходит в моей жизни.

Мама давно выключилась. Черт, я думаю, не диссоциировала ли она окончательно в день моего рождения, даже если в детстве выполняла самые базовые эмоциональные движения.

Играть идеального родителя — это просто актерство.

Все это ложь?

Она может говорить, что любит меня, но я знаю: она жалеет, что вообще зачала меня. Отец — он принял меня.

А дед...

С чего начать?

Он казался мне самой устойчивой, самой присутствующей, самой честной и настоящей семьей, которая у меня была. Теперь я узнаю, что и это было ложью.

Он хотел быть частью моей жизни.

И это должно быть хорошо, но теперь все окрашено обвинениями, которые мама бросила в него. Отец сказал, они несправедливы, но так ли это?

У деда всегда была особая связь со мной.

Девочки были совершенно желанны, моя сестра и Клео, но они скорее хотели слушать истории или ходить на пляж, чем ловить рыбу или бродить по лесу.

Марго никогда не хотела учиться разделывать рыбу и сырого лобстера на пляже, а Клео была слишком маленькой. Им было интереснее загорать на яхте, чем плавать. И у моей сестры рядом была Хэтти для компании.

Тогда я считал логичным, что дед по умолчанию проводит время со мной, раз больше у меня никого не было.

Но теперь, оглядываясь назад, все кажется домом зеркал.

Искаженным и уродливым.

Марго была предоставлена сама себе, так часто тусовалась с Хэтти, потому что деду было интереснее тусоваться со мной.

Но не только потому, что я был его внуком.

Я был его личным извинением.

Его покаянием.

Его личным крестовым походом.

Если бы я продолжал быть тем угрюмым, бесцельным гребаным придурком, каким был, катастрофа, созданная дедом, стала бы полной, а он не мог этого допустить.

Христос.

И даже когда я был подростком-мудаком, влипал в неприятности, курил, бездельничал с девчонками при любой возможности, хотя дед предупреждал меня и приставлял ко мне Холдена, дед никогда меня не наказывал.

Не по-настоящему.

Он давал советы и позволял мне находить собственный путь.

Полная противоположность тому, каким он был с мамой.

Я всегда думал, что он просто не пытается быть родителем, но теперь знаю лучше.

Он пытался быть лучшим отцом, чем был для мамы. Пытался загладить вину перед этой семьей и вселенной, проследив, чтобы я не взорвал свою жизнь.

Это чертовски извращенно.

И все это время он лгал мне в лицо.

Он не мог сказать мне, кто и что я.

Я не знаю, что теперь делать с этой информацией. Знаю только, что больше не могу находиться в доме родителей. Мне нужно уйти.

Мне нужно выбраться отсюда и никогда не оглядываться.

ВСЕ ПОТЕРЯННЫЕ СЛОВА (ХЭТТИ)

Бах!

Грохочущий выстрел дергает меня из сна на диване.

Очередной сон, учитывая, что с возвращения в Портленд мне так и не удается выжать больше нескольких часов забытья за раз.

Что-нибудь всегда меня будит.

Иногда просто окно или Арес, который встает, потягивается и громко лакает воду.

Иногда это просто тяжелое чувство в груди.

На этот раз, должно быть, гроза.

Я закутываюсь в плед, садясь, сонная и дезориентированная.

На секунду забываю, где я. Мозг ожидает увидеть мою старую квартиру.

Вместо стопок книг на дешевых полках из ДСП я вижу другой диван, такой же большой, как этот, и телевизор на стене.

Высокие потолки с тонкой деревянной отделкой.

Вазу с цветами, которые я освежила, потому что с ними комната выглядит веселее.

Дом Итана.

Не знаю, почему я вернулась сюда.

Вчера все было как в тумане. Или это было сегодня?

Весь полет я нервничала, потом водитель забрал меня и привез обратно сюда, и я осталась.

Аресу нужна компания.

Его влажный нос тычется мне в руку, и я глажу его длинные теплые уши.

— Тихо, большой мальчик, — шепчу я. — Просто гром.

Но хотя дождь бьет по дому ровной дробью, признаков грома или молнии нет.

Я вслушиваюсь внимательнее, пока вместо этого не слышу шаги.

Ближе, ближе, отдаваясь паникой в нервах.

Черт, здесь ведь есть сигнализация, да?

Я не подумала о ней, прежде чем устроиться на диване, потому что не хотела спать в кровати Итана. Ни один нарушитель не должен попасть внутрь, если не знает код или не отключит систему.

Сердце ползет к горлу, адреналин гонит страх по венам.

Дыхание перехватывает.

Вскоре я уже шарю по телефону, убеждаясь, что номер 911 под рукой, на всякий случай, когда в дверном проеме появляется силуэт.

И тут молния разрывает небо, освещая его вспышкой.

Крик застревает у меня в горле.

Но это не чужак.

Эту фигуру я узнаю где угодно.

Широкие плечи, вздыбленные мышцы, то, как он держит руки по бокам, будто в любую секунду готов подраться с горным львом.

— Итан? — Мой голос густой от сна. — Это ты?

Он ничего не говорит, просто разворачивается и идет по коридору.

Сглотнув, я оборачиваю плед вокруг плеч и следую за ним, чувствуя, что стало прохладнее, а на мне ничего, кроме крошечной пижамы.

Он не должен был возвращаться сегодня вечером.

В голове начинают вспыхивать странные сценарии.

Он здесь, чтобы извиниться, но это бессмысленно, потому что он бы что-нибудь сказал.

Значит, что-то не так. Но что?

Другой причины, почему он вернулся так скоро, нет.

Разве что что-то неожиданное случилось в Blackthorn Holdings?

Но и это не совсем сходится. Портлендский офис маленький. Если бы возникла серьезная проблема, он, скорее всего, засел бы в Нью-Йорке и бился там.

Я нахожу его в баре внизу: он опрокидывает стакан бурбона и через секунду наливает себе еще.

Он не поднимает взгляда, когда я останавливаюсь в нескольких футах от него.

— Итан? — Я тянусь к бутылке, но он ревниво оттаскивает ее назад. — Что происходит?

— Возвращайся в постель, Хэтти. Все нормально.

Он видит, что я была не в постели.

Конечно, он знает, что я плохо сплю, и, может быть, я не в настроении просто лечь и отпустить это.

— Не нормально. Ты вернулся раньше и пьешь как не в себя, так что в чем дело? — Я стараюсь говорить спокойно.

Внутри мне хочется кричать и трясти его. Хочу, чтобы он снова стал тем мужчиной, каким был, когда мы были вместе, до того как он разорвал меня на куски во французском ресторане.

Он не отвечает.

Просто наливает еще несколько пальцев и выпивает залпом.

Господи.

По моим подсчетам, это уже третий или, может, четвертый бокал за столько же минут.

— Мне нужно побыть одному. Уходи, — говорит он.

— Только после того, как скажешь, что происходит.

В его глазах вспыхивает сырая злость, и меня пробирает до костей, потому что я никогда раньше не видела такого взгляда. Даже когда мы ссорились в ресторане.

— У тебя уши еще на месте? Я сказал: оставь меня, мать твою, в покое, Страничка. — Он выговаривает каждое слово медленно и жестоко.

— Не матерись на меня. — Я снова пытаюсь выхватить бутылку и все-таки вытаскиваю ее из его ослабевшей хватки. — Я не оставлю тебя в таком состоянии и никуда не уйду, пока ты не скажешь, что заставляет тебя вести себя как психа.

— Ты испытываешь удачу.

— Тогда скажи мне!

Его глаза темные и опасные, затуманенные алкоголем, который заливает его организм.

Понадобится секунда, прежде чем он ударит по крови в полную силу, но, кажется, он уже это чувствует.

Старая Хэтти внутри меня сжимается, видя его таким. Но я не собираюсь так легко от него отказываться, поэтому прижимаю бутылку к груди.

— Не делай этого. — Мой голос дрожит, но я отказываюсь позволить этому остановить меня. — Не позволяй злости победить.

— Твоя мама научила тебя этой фразе? Похоже на нее. — Он громко фыркает.

— Не приплетай сюда мою маму.

— Тогда не читай мне лекции. — Его синие глаза становятся острее. — Что ты вообще знаешь о том, как с чем-то справляться?

— Работа в книжном магазине делает тебя довольно устойчивой к гигантским мудакам. А ты сейчас именно таким и являешься.

Он хватает бутылку, вырывая ее у меня из рук.

Но мы оба неловко дергаемся, и она падает на пол.

Хотя я знаю, что это невозможно, кажется, будто время останавливается, пока я смотрю, как она летит вниз, ожидая неизбежного беспорядка.

Конечно, она разбивается.

Бурбон разливается повсюду, разбрызгивается по полу.

Осколок стекла задевает мой палец на ноге, и я отскакиваю.

— Черт!

Он смотрит на беспорядок, ошеломленный, брови сведены, рот сжат в плоскую жесткую линию.

— Блядь, — бормочет он.

— Мы уберем, — говорю я.

— Ради всего святого, Хэтти, перестань пытаться все исправить. Я сам. Возвращайся в кровать, или на диван, или где ты там, черт возьми, спишь.

Точно не в твоей кровати, кисло думаю я.

Прикусив комментарий, я хватаю полотенца из бара и бросаю их на пол, начиная собирать осколки стекла.

— Все нормально, — говорю я, хотя не знаю, ему или себе. — Все нормально. Мы сейчас быстро уберем.

— Ты не слушаешь. И ты босиком. — Итан холодно смотрит на меня, поднимает и сажает на стойку, удерживая мои ноги подальше от пола. — Сиди и не двигайся.

Прежде чем я успеваю возразить, он снова наклоняется, подбирает стекло и складывает его в маленькую пустую жестянку.

Когда он выпрямляется, мы молчим, глядя на бумажные полотенца, впитывающие коричневую жидкость.

Ступни у меня влажные. Кажется, на ноге распускается синяк или маленький порез.

И это не ощущается и на долю так плохо, как мое сердце.

— Итан, — шепчу я. — Я знаю, в последнее время нам было тяжело. Мы делали ошибки, и... и я уверена, тебе больно. Но что бы это ни было, это нездорово.

Он смотрит на меня и резко смеется, вытаскивая еще одну неоткрытую бутылку, чтобы продолжить свою последовательность самоуничтожения.

Сердце падает.

— Итан...

— Хэтти, хватит. — Его руки дрожат, когда он наливает себе очередной бокал.

— Нет. Мне нужно знать, что происходит. Почему ты вернулся? И почему, черт возьми, пытаешься себя отравить?

Молния пронзает небо, и через секунду разрывается гром.

Итан молчит, грудь поднимается и опускается, будто он только что закончил долгий бег.

— Ты не поймешь. Не сможешь, — наконец отвечает он, окончательно, как дверь, захлопнутая у меня перед лицом. Снова. — Ты всегда знала, кто ты. Женщина, которой досталась жизнь, где большая часть драмы заперта на гребаных страницах, где ей и место.

До сих пор, хочу сказать я. До тебя.

— Я люблю драму, — шепчу я. — Скучно жить жизнью, где все действие только в книгах.

Итан, кажется, не слышит меня, проводит рукой по волосам в таком отчаянном жесте, что у меня переворачивается живот и сжимается сердце.

— Прости. До черта жаль, что я позволил этому лживому старому козлу впрыснуть в твою жизнь больше драмы, чем тебе было нужно.

Что?

Сердце колотится, ударяет по ребрам и посылает дрожь в пальцы.

— О чем ты говоришь? Кого ты имеешь в виду?

Он бросает на меня презрительный взгляд, говорящий, что я уже должна знать.

— А ты как думаешь?

Леонидас.

Я просто не знаю как и почему.

И путаница, ощущение, будто все переворачивается вверх дном, отзывается во мне странной колющей болью.

Леонидас был хорошим человеком. Думаю.

Я прикусываю поток отрицания.

Что бы ни случилось, Итан явно чувствует себя преданным.

Сейчас он смотрит на меня зло, все еще раздраженный, что я лезу в его дела и мешаю ему вырубить себя алкоголем, хотя он сам посадил меня на стойку.

Бумажные полотенца почти промокли насквозь.

— Что он сделал? — тихо спрашиваю я. Гром снова заставляет комнату вибрировать.

Наверху Арес издает низкий вой, отвечает грозе, потому что я знаю: настолько сильно она его не пугает.

На секунду Итан горько смеется, качая головой.

Его глаза — самые темные круги, какие я когда-либо видела.

— Это смешно. Все это. Иди собирай свои вещи, — говорит он.

Нужна секунда, чтобы смысл дошел до меня, и он режет до кости.

Мы в глазу бури, думаю я, и все вокруг странно тихое, кроме мягкого дождя и звука его голоса.

— Когда ты сказал мне уйти... ты имел в виду уйти совсем? Эм, нет. Так ты не отделаешься. — Мой голос дрожит. — Ты не можешь притащиться сюда, напиться в стельку и вот так все закончить.

— Тогда подожди, пока буря пройдет. Как хочешь. Я сам уйду, если так проще. — Его глаза дикие, почти светятся в полумраке. — Хэтти, я, мать твою, ухожу!

Его слова пробивают во мне дыру.

Я качаю головой, сражаясь с обжигающими слезами, хотя они уже давят в носу.

— Ты не можешь. Твое наследство...

— Да пошло оно все к черту! Мне больше плевать, женщина. — Он скалит зубы, тяжело дыша. — Это была больная игра деда. Еще одна игра в целой жизни игр. Теперь все кончено. Мне плевать, унаследую я его состояние или одну медную монету. Я закончил.

Впервые за этот вечер мне страшно.

— Что? Нет, — снова говорю я, онемев, все еще качая головой. — Ты не это имеешь в виду. Ты не можешь...

— Не говори мне, что я имею в виду. И не волнуйся. — Его голос смягчается. — Ты все равно получишь свои деньги и свой маленький магазин. Я никого не кидаю. Я не полный мудак.

— Мило, что ты так думаешь, — выплевываю я.

В его глазах вспыхивает удивление.

Но моя злость, моя боль сорвались с цепи.

До этого момента я давила их вниз, потому что решила: Итану нужно какое-то спокойствие, немного времени, чтобы прийти в себя, но это уже слишком.

— Ты серьезно? Сколько ты выпил до того, как прилетел домой? — Я ищу ответ в его глазах.

Они сверкают раздражением, слишком много синих огней, чтобы сосчитать.

— Ты уверена, что хочешь сейчас устроить драку?

— А почему нет? Почему, черт возьми, нет, Итан? Если ты собираешься все закончить по прихоти, потому что злишься на своего деда и не скажешь мне почему?

— Не надо. — Челюсть напряжена, ноздри раздуваются, он сужает глаза. — Не лезь туда.

— Я должна. — Я так зла, что не слышу слов, вылетающих у меня изо рта.

Мои самые большие страхи сбываются. Это все, что я знаю.

Все, из-за чего я нервничала.

Все, во что пыталась поверить как в иррациональное, выходит поиграть.

— Я не знаю, что с тобой случилось, — говорю ему, — но что дает тебе право вымещать это на мне?

— Я предупреждал. Несколько раз сказал тебе уйти.

— А Марго предупреждала меня о тебе. Она сказала, что ты отступаешь в ту секунду, когда все становится настоящим. И, может, я проецирую, но это не дает тебе права смять меня и выбросить, как грязную салфетку.

— Этот разговор окончен. — Он качает головой и идет к двери.

— Нет, не окончен. Итан! — Я спрыгиваю вниз и бегу за ним. — Знаешь, что ты мог сделать сегодня? Мог быть взрослым и поговорить со мной.

Итан распахивает боковую дверь, ведущую на тропу, которая спускается к дождливому пляжу.

Сосны колышутся, сгибаясь под ветром.

Дождь жестоко бьет по мощеной дорожке карающими ударами.

А он просто продолжает идти в этот хаос.

Прочь от меня.

Прочь от нас.

Прочь от необходимости дать мне хоть какое-то объяснение.

— Не обязательно все должно быть так! — кричу я ему вслед. Нет, скорее ору, выталкивая слова так резко, что они царапают горло до саднящей боли.

И я чувствую, как паника твердеет.

Это всегда был тот конец, которого я боялась.

Итан, равнодушно уходящий после того, как втоптал меня в пыль.

— Ты можешь быть лучше этого, огромный идиот! Ты не обязан быть эмоционально недоразвитым пещерным человеком, который отключается и бежит от проблем. Если бы я правда была достаточно хороша для тебя, ты бы это знал. Знал бы!

Слова повисают в воздухе, подвешенные в дожде.

Но я даже не знаю, слышит ли он меня.

Потом еще одна молния раскалывает ночь, и гром перебивает нас.

Я ахаю, когда вижу, как он разворачивается и идет обратно, лицо яростное и слишком близкое. Вода капает с его волос, черных как смоль и тень, а глаза блестят, как вулканический камень.

Я хочу подавиться своими словами, выцарапать их обратно.

Но они уже на свободе, и я знаю: он их услышал.

Дождь промачивает мои волосы, пока я беспомощно жду, несчастно замерзшая посреди лета.

Наша свадьба должна была состояться через несколько недель.

Глупая мысль сейчас, но она сидит в голове, и я не могу ее вытащить.

Этот прекрасный, сложный, невыносимый мужчина уже никогда не женится на мне даже понарошку.

Не тогда, когда он полон решимости уничтожить себя.

— Я, мать твою, не убегаю, — бросает он. — Больше нет. В этом весь смысл.

— Тогда почему мы стоим под дождем?

— Потому что гроза, и мне нужно, чтобы ты вошла внутрь, а ты не входишь.

— И чем это не... — начинаю я, но он обрывает меня, резко взмахнув рукой перед моим лицом.

— Впервые в жизни я живу на своих условиях. Не на чужих. — Его лицо почти смягчается, когда он смотрит на меня сверху вниз, хотя, наверное, это обман света, потому что сейчас в нем нет ничего мягкого.

И снова не будет.

— Ты не поймешь. Не сейчас. Не сегодня. Но однажды поймешь, что я сделал это ради твоего же блага, — говорит он.

Я хочу рассмеяться ему в лицо. Или просто дать пощечину.

Моего блага? Он думает, хоть что-то из этого ради моего блага?

Самое слабое оправдание в книге.

Он, может, и думает, что жив, но ведет себя как одержимый. Его демоны захватили власть.

И он копает глубоко, находит оправдания, чтобы сбежать от меня.

Я смотрю на Итана Блэкторна, возможно, в последний раз.

Сильная челюсть, смелые губы, тень темной щетины, глаза, которые, я знаю, синие, хотя сейчас они лишь тени.

Он более запретный и недосягаемый, чем когда-либо.

Вода стекает по его вискам струйками, и чем дольше я смотрю, тем сильнее его рот сжимается в жесткую, бескровную линию.

— Это не ради моего блага. Ничто из этого, — тихо говорю я. Гроза съедает мои слова, но я знаю, он слышит.

— Я сказал, ты не поймешь, — говорит он. — Я не собираюсь стоять здесь всю ночь, пытаясь вбить это тебе в голову.

Что за бред.

Мое сердце распадается.

— Но я веду свою битву по-своему, — говорит он. — И уж точно не нуждаюсь в тебе под перекрестным огнем.

Вот и все.

Он больше не произносит ни слова, разворачивается и идет по извилистой тропе к пляжу, в слабеющий дождь.

И я не знаю, вернется ли он сегодня ночью.

Интересно, останется ли он там, пока я не соберу вещи и не уйду.

Что бы между нами ни было, оно закончилось так же быстро, как молния.

Исчезло, будто никогда не существовало.

Мои слезы тают в дожде, стекая по лицу.

СОВСЕМ ОДИН (ИТАН)

Когда Хэтти уходит, дни превращаются в бесчеловечное марево.

Одна жалкая минута растягивается в отвратительную неделю.

Они тянутся, мучительные и пустые, истязая меня знанием, что этот бардак создал я сам.

Я потерял контроль.

Даже телефон не перестает звонить, если только я не выключаю эту чертову штуку.

Blackthorn Holdings в кризисе. Наследие, от которого душу выворачивает.

Каждый руководитель отчаянно пытается связаться со своим пропавшим главой.

Мама звонит извиниться, пытается отговорить меня от превращения в ублюдка другого рода после того, как раскрыла, что, по сути, я им и являюсь.

Отец повторяет все, что говорит она, и спрашивает, нужно ли ему вмешаться и назначить временного руководителя компании, пока я ее игнорирую.

Мне плевать.

Не моя проблема.

Не мой, мать его, цирк.

И без того достаточно трудно просыпаться трезвым и молоть кофе после того, как узнал, что вся твоя жизнь была ложью.

Я здесь не для того, чтобы разбирать виноватую совесть родителей.

Мама никогда в жизни не уделяла мне столько внимания.

Отец даже не мой кровный отец, и, думаю, он понимает: через несколько недель компания уже не будет моей.

Это было гарантировано только если бы я женился на Хэтти. Если бы решил еще одну маленькую извращенную головоломку, придуманную дедом, как дрессированная обезьяна. А поскольку я даже в офис не позвонил, я жду, что титул CEO у меня отберут в любой день.

И прекрасно.

Лучше закончить с этим поскорее.

Тогда я снова смогу смотреть на телефон.

Черт, какая мне разница, развалится ли все без меня?

У меня нет особого таланта к недвижимости. Я все еще неопытен.

Blackthorn Holdings всегда была валуном на плечах деда, и он больше не переложит его на меня.

Я не хочу его страсти.

Не хочу его жизни.

Не после того, как он мне лгал вместе со всеми остальными.

Старик использовал меня.

Эта искривленная брачная игра была просто его способом в последний раз ткнуть мне этим в лицо, думаю я. Убедиться, что я веду себя как хорошо выдрессированная собака из-за могилы, потакая ему, даже когда он уже не жив, чтобы это увидеть.

К черту.

Теперь моя очередь понять, чего хочу я.

Без Blackthorn Holdings у меня все равно есть приличная заначка, достаточно, чтобы сбежать обратно в Сан-Диего или Скоттсдейл, а может, на темную сторону Луны.

Куда угодно, где фамилия Блэкторн ничего не значит.

Черт, я мог бы начать собственное дело без большого внешнего капитала.

Марго никогда не была уверена, что после смерти деда я должен возглавить компанию. Она всегда считала, что я могу сделать с жизнью что-то другое.

Вот он, мой шанс.

Я откидываюсь на спинку кресла, покачивая напиток в бокале, прежде чем сделать глоток.

За пределами следующего опьянения ничего очевидного нет, и в этом проблема.

Только черная дыра возможностей.

Но я пока не думаю ясно.

За считаные дни моя жизнь закончилась, а земля рассыпалась под ногами.

Осталось ли во мне достаточно, чтобы заботиться о построении карьеры? Будущего?

Я допиваю бурбон, чувствуя, как огонь прокатывается по животу.

Отец передал мне любовь к хорошему скотчу и бурбону. Одну из немногих вещей, что он сделал, учитывая, что генетически мы полные чужаки.

Губы кисло кривятся.

Почему люди такие чертовски сложные?

Арес поднимает голову со своего места на ковре перед камином и скулит.

Будто он умеет читать мои мысли. Его уши настороженно приподнимаются.

Теперь, когда я официально изгой, я полностью ушел в отшельники. Мы засели в этой маленькой хижине неподалеку от Портленда, пока я выстраиваю следующий ход.

Она достаточно уединенная, чтобы проводить дни, выгуливая собаку и забывая мир. Тихие ночи среди высоких деревьев и сверкающего берега под холмами предназначены для того, чтобы напиваться в хлам и забывать Итана Блэкторна, которым я был.

По крайней мере, пытаться.

Только забывать оказалось далеко не так легко, как я думал.

Не когда тебя преследует тысяча сожалений и грустное лицо одной прекрасной женщины, которое ни один напиток не способен изгнать из моей головы.

— Ты все еще скучаешь по ней? — спрашиваю бассет-хаунда, голос у меня заплетается. Этот звук, может, и шокировал бы меня, будь я трезв, но я не трезв. — Я с этим покончил, парень. Это даже не было настоящим.

Еще одна огромная ложь, пожирающая лицо.

Еще одна причина, по которой мне пришлось убираться из собственного дома к черту.

Какой бы большой ни была эта чертова махина, я знал: каждая комната все равно будет пахнуть Страничкой.

Каждая поверхность будет светиться выцветшей страстью, нежеланными воспоминаниями о том, как я нагибал ее над ними.

Когда я вернулся внутрь, ожидал найти ее там, смотрящей на остатки стекла на полу с ужасом и смятением.

Но нет. После того как я дотащил себя из шторма где-то после рассвета, она ушла.

Умная девочка.

Мне лучше подальше от этого места и от всех мыслей о существовании, построенном на лжи.

Арес явно думает иначе.

Он тоскует по ней, оглядывается и скулит каждые несколько часов, ожидая девушку, которая приносила ласку и слишком много лакомств, чтобы она вошла в дверь.

Телефон вибрирует, и я грубо хватаю его.

На этот раз просто сообщение.

Я уже догадываюсь, что это Марго, еще до того, как вижу ее имя.

Почти все остальные заблокированы или игнорируются. Но Марго была так же ошарашена большим откровением, как и я. Она разделяет крошечную часть моей боли, и поэтому я открываю сообщение и читаю.

Живой?

Ты, возможно, самый большой идиот из всех рожденных, но ты все еще мой брат. Позвони мне, чтобы мне не пришлось повторять это снова.

Черт.

Игнорировать сестру — вторая худшая часть этой мрачной изоляции после того, как моя пьяная истерика отправила Хэтти собирать вещи.

Идиот? Нет, это слишком вежливо.

Я — колоссальный, демонический проеб.

Рыкнув, я провожу рукой по лицу и наливаю себе еще.

Арес смотрит на меня своими осуждающими большими карими глазами.

— Что? Хватит на меня так смотреть, — ворчу я. — Хорошие новости: ты еще увидишь Марго. Когда-нибудь. Но она не придет сюда, пока я в таком состоянии. Потерпи, приятель.

Он причмокивает, ворчит и кладет морду на массивные лапы, отворачиваясь от меня.

Хотел бы я так же легко отключить все.

Да, быть здесь лучше, чем жить в доме с призраками, но едва-едва. Хэтти бы это место понравилось.

Старые книги в мягких обложках, выстроившиеся на старой полке в углу.

В основном это дешевые карманные издания восьмидесятых и девяностых. Они заговорили бы с ней, особенно любовные романы с похабными обложками: длинноволосые принцы и женщины в наполовину разорванных платьях.

Даже сухие документальные книги о рыбалке и наблюдении за птицами имеют свое очарование. Их читали столько раз, что переплеты разболтались.

Она, наверное, нашла бы способ их починить, зная ее слабость к старым словам.

«Книги, которые уже любили», называет она их.

Но не только книги она бы обожала.

Ей понравилась бы и тишина. Светлячки, которые выходят ночью танцевать, как крошечные звезды.

Их теперь меньше, чем я помню из детства, но, наверное, та же история везде, не только в Мэне.

И она бы смеялась над тем, как я никогда не могу заставить Ареса подвинуться на кровати: старый пес упрямо занимает мое место каждый раз, когда меня там нет.

У нее было волшебное прикосновение. Эта ленивая груда костей всегда двигалась ради нее.

Жалкое зрелище.

Моя рука сжимается вокруг бокала. Я сопротивляюсь желанию швырнуть его в камин.

Я не привык так скучать по кому-то.

Когда умер дед, это был удар, но еще и естественный.

А после его предательства это не сравнится с тем, как я скучаю по ней.

Это другая боль, она прогрызает путь под кожу, и я не могу ее вырвать.

Она слишком сильно отпечаталась на моей жизни, хотя была ее частью всего несколько месяцев.

И все же разорвать с ней было правильным решением.

Я не мог вынести, что причиню ей боль, пока превращаюсь в берсерка и разбиваю все, что, как мне казалось, я знал, как разъяренный бык.

Хэтти Сейдж не подходит моему разрушенному миру.

Не тому, где я покончил с ролью странной эмоциональной пешки деда.

Ей не нужно болтаться рядом среди обломков.

Никто этого не заслуживает.

Нам обоим нужно, мать его, жить дальше, а мне нужно время одному.

Время понять свою жизнь и что, черт возьми, я хочу с ней делать теперь, когда все, что я думал, что знаю, оказалось ложью.

Держать Хэтти рядом означало бы только отвлекаться.

Горькое напоминание о заблуждениях Леонидаса Блэкторна.

Вздохнув, я снова провожу рукой по волосам и перехожу к маленькому столу.

Ноутбук все еще открыт с последней попытки кое-как собрать хоть какой-то жизнеспособный бизнес-план.

Идеи у меня есть, но самое трудное — отточить их, понять, какие из них могут занять настоящее место на рынке.

У меня открыты вкладки таблиц, о которых я уже не помню, и столько разговоров с ИИ, что боты вполне могли бы беседовать друг с другом.

Не самый разумный способ что-либо обдумывать. Но можно хандрить и напиваться в хлам только до определенного предела.

Мне нужно гребаное будущее, чтобы перерезать якорь прошлого.

Я снова просматриваю варианты, более смелые, те, что увели бы меня в новые места далеко отсюда.

У меня была идея новой платформы, где люди могли бы смотреть видео о здоровье, готовке и благополучии, но этого недостаточно, чтобы строить вокруг целую компанию. Это должен быть побочный проект.

А как насчет рынка элитной аренды?

Тут я начинаю не с нуля. К тому же я видел несколько статей о стремительном успехе братьев Рори и Higher Ends на Среднем Западе.

Они неплохо устроились, пробившись через целую кучу драмы.

Могу ли я сделать нечто похожее на севере штата Нью-Йорк или в Новой Англии?

Нишевые рынки роскошной недвижимости для отдыха есть повсюду.

Пока ничего не проработано, но это искра.

Зародыш идеи, который, может быть, можно подкормить.

Она меня не воодушевляет, но ничто меня не воодушевляло с тех пор, как я думал, что беру на себя Blackthorn Holdings.

Поправка: с тех пор, как я думал, что у меня будет еще шесть месяцев со Страничкой.

После того взрыва она не пыталась со мной связаться.

Я ее, конечно, не виню, учитывая, как выгнал из собственного дома.

Каждый раз, когда Марго пишет мне, я невольно хочу, чтобы это была ее лучшая подруга.

Гребаная глупость.

Я не жалею, что порвал с ней.

Не могу жалеть.

Я не мог держать ее привязанной ни секунды дольше, не говоря уже о том, чтобы приковывать к мужчине, который не отличает верх от низа.

Я заставляю себя выпить воды, чтобы смягчить следующее похмелье, и изо всех сил пытаюсь вытащить из памяти еще что-нибудь о перспективах местной аренды.

Прежде чем я успеваю глубоко уйти в это, в почту падает письмо от юриста.

Человек Дейли.

Кажется, это уже третий раз, когда он шлет тему «СРОЧНО» о статусе проекта лыжного курорта. И мне хочется снова его проигнорировать.

На фоне такой шаткой ситуации в Blackthorn Holdings это особенно раздражает.

В организации есть другие люди, которые могут разобраться с Купером Дейли и его энергией золотистого ретривера.

Лучше установить это как прецедент до того, как я отзову свое право наследовать имущество.

Джеки Уилкс, возможно, впервые в жизни растеряется, когда узнает.

Черт, все растеряются.

Я не могу заставить себя заботиться.

И все же.

Письмо висит там, первые строки обвиняют меня в том, что я не выполняю работу, идеально вежливым, формальным юридическим языком.

Глаза цепляются за превью, раздраженные.

Мы искренне надеемся, что вы урегулируете вопросы относительно вашего будущего в Blackthorn Holdings. Как вы знаете, с договорной точки зрения это может создать серьезное препятствие для дальнейшего продвижения.

Иными словами: подними задницу. Или хотя бы подтверди, где все стоят.

Вчера пришло еще одно письмо от отдела приобретений Blackthorn по проекту курорта.

Я едва взглянул на него до этого момента, и то только потому, что юрист Дейли меня бесит.

Мне недолго нужно, чтобы заметить: там приложен тревожный отчет по дикой природе и истории участка.

Естественно, я заказал тщательное расследование объекта, прежде чем исчез, и результаты вернулись.

Теперь я пролистываю многостраничный документ.

Насколько я понимаю, это не первый раз, когда Blackthorn Acquisitions рассматривала эту землю.

Дед изначально дважды обдумывал строительство лоджа там. Даже думал купить соседний участок, которым теперь владеет Дейли.

Он так и не пошел дальше из-за экологических опасений.

Судя по всему, они были достаточно серьезными, чтобы положить всю идею на полку.

Это вызывает огромные, вопиющие вопросы к схеме Дейли, но решения принимаю уже не я.

Он вцепился в это, потому что дело было личным, его желание загладить вину, но обратился он к CEO Blackthorn Holdings, и сделка была со мной.

Черт, по крайней мере Купер пытался сыграть честно.

Я могу уважать его готовность посмотреть прошлым грехам в глаза и попытаться их пережить.

Среди раздражающих мудаков в моем личном списке Купер Дейли резко опустился вниз.

Я должен сказать юристу Дейли, что выхожу из игры, и пусть дальше все падает как придется.

В любом случае я оставлю ему что-то рабочее, независимо от того, пойдет ли лыжный курорт вперед. Последнее прощание, закрытие хвостов.

Несколько недель назад этот отчет был бы огнедышащим драконом.

Теперь, когда моя жизнь взорвана к чертям, он больше похож на злого котенка, отчаянно царапающего неопределенную пустоту моего будущего.

Если бы я только знал, чего, мать его, хочу.

Но даже это теперь кажется недосягаемым.

Дорога обратно к здравомыслию будет очень долгой, и я вздыхаю.

Арес повторяет за мной, издавая усталый стон, когда во сне поворачивает голову.

Снаружи на террасу опускаются несколько заблудших чаек в поисках объедков.

Все птицы мира, за которыми можно гоняться, а он ничего не замечает, мирно оставляя птичьи проблемы кому-то другому.

Хотел бы я, чтобы у меня было так же просто.

Я фыркаю и захлопываю ноутбук.

Последний бурбон теперь течет по крови, вбивая огонь в мозг.

Я достаточно взрослый, чтобы понимать: эта дурная привычка ни черта не помогает.

Никакое количество алкоголя не сотрет мои проблемы.

Ни один напиток не заставит меня забыть.

В прошлый раз, когда я столкнулся с трагедией, выпивка только все ухудшила.

Только тогда я был ребенком. Напился до отключки, потому что не знал лучше.

Если бы дед меня не нашел, если бы не соскреб с пола и не отправил прочь, я мог бы умереть лицом в собственной рвоте.

Тогда это казалось подарком.

Вторым шансом на свободу, которой я никогда не заслуживал, но за которую отчаянно цеплялся.

На этот раз рядом нет никого, кто спас бы меня от самого себя.

Я должен знать, когда остановиться, когда поставить бутылку и вычистить организм.

Особенно когда кажется, что дед заметал свою вину под гребаный ковер.

Он снова провалился, и от этого у меня сворачивает желудок.

Я, шатаясь, поднимаюсь, иду к раздвижной двери и выхожу в летний вечер, свободный от бед.

Здесь светлячки играют, а сверчки стрекочут, как оркестр.

Звезды сияют в полную силу, так ярко, что я чувствую себя тенью.

Я не был таким ошеломленным и безнадежным со смерти Тейлор.

В отличие от того раза, я не думаю, что могу сделать хоть что-то, чтобы от этого убежать.

Я провел всю жизнь в ловушке, будучи кем-то другим.

Если я хочу разорвать круг, мне нужно встретиться с настоящим Итаном Блэкторном, но я не знаю как.

ВСЯ СРЕДИ ОБЛОМКОВ (ХЭТТИ)

Глупая я.

Глупый Итан.

Глупая жизнь.

Веки начинают опускаться, пока я не хлопаю себя по щеке.

Не заснуть стоит усилий, пока я смотрю на табличку «Закрыто» на входной двери. За моей спиной Сара, одна из наших частичных сотрудниц, которая осталась, занята сортировкой книг.

Передо мной моя версия бизнес-плана. Очень, очень много каракулей в темно-зеленом блокноте. Разрозненная карта мыслей из идей, авторов и планов по переоформлению, когда у нас появятся свободные деньги.

Я прогнала книжный магазин через все существующие приложения с ИИ для дизайна ремонта.

Не самый технический подход, но это как раз то бессмысленное, полупродуктивное развлечение, которое помогает удерживать мозг в относительно счастливом месте.

Помогает не вспоминать, почему у меня вообще есть этот чертов магазин.

Я никогда не хотела его вот так.

Я никогда об этом не просила, но Итану обязательно нужно было сорвать с цепи свое эго.

Ему обязательно нужно было вмешаться, как нетерпеливому, властному принцу, которым он и является, и купить его для меня по прихоти, а теперь я сижу с местом на шее, которое напоминает о нем куда ни повернись.

По крайней мере, мои сотрудники счастливы, и они так много работают, что это вкручивает мне голову обратно. С тех пор как затхлый мистер Снид ушел, здесь будто открылось второе дыхание.

Если я не буду относиться к этому серьезно ради себя, значит, должна ради них.

Это единственная причина, по которой я здесь, притворяюсь управляющей, а не бесполезным комком, свернувшимся на диване с книгой и пинтой мороженого Jeni's.

Я их заработок.

И я не стану причиной, по которой эти книжно-счастливые люди вылетят с работы.

Звенит колокольчик. Я поднимаю взгляд и вижу, как в магазин входит пожилой джентльмен.

Мило. Отвлечение.

— Здравствуйте, сэр, — говорю я слишком ярко, выходя из-за стойки.

Сара тоже поднимает глаза и подходит к мужчине, готовая помочь.

Получается непреднамеренное движение клещами. Старик на миг выглядит слегка запуганным, прежде чем ее улыбка смягчает его.

Она из тех девушек, которые могли бы обаять гвоздь и заставить его вылезти из стены.

В ее улыбке ровно столько зубов, сколько нужно, а зеленые глаза сверкают.

Она добирается до него первой, наверное, ей так же скучно, как и мне, хотя, вероятно, она не настолько отчаянна.

— Здравствуйте, я Сара. Что помочь вам найти сегодня?

Сдувшись, я возвращаюсь к своей карте мыслей.

Даже на мой взгляд она выглядит по-детски.

Я понятия не имею, что делаю, управляя бизнесом. И уж точно не управляя Sneed's Books.

И да, название ужасное. Итан был прав.

О, Итан.

Живот сводит, когда его дурацкое самодовольное лицо появляется у меня в голове.

Наверное, я уже должна привыкнуть к нему, раз это случается по нескольку раз в день, но каждый раз накрывает как болезнь, которая подкрадывается впервые.

Мы не были вместе.

Это даже не был разрыв.

Не должно быть так ужасно.

Я ненавижу его каждой крошечной клеточкой своего существа.

Но иногда мне снится, как он касался меня, мягко и бережно, словно я была чем-то драгоценным.

Во сне я улыбаюсь, там, где он все еще меня лелеет.

Потом просыпаюсь с горячими слезами, обжигающими лицо.

Все потому, что он показал мне, что значит иметь значение.

Каково это — когда тебя касаются, целуют и обожают.

Каково это — быть любимой, даже если он показывал это только молча и никогда не сказал вслух.

А потом он опустил мне на голову кувалду.

Боже.

Я выравниваю болезненное дыхание и вырываю несколько бесполезных страниц из своих каракулей, сминаю их в руке и бросаю бумагу в мусор.

На новой странице пишу более простой план: ВЕРНУТЬ ДЕНЬГИ ПРИДУРКУ.

Поверьте, я знаю, что не смогу сделать этого до семидесяти.

Он может думать, что способен откупиться от меня, подарив магазин, который никогда не был частью соглашения, и отправив остаток денег за работу, которую я не закончила, но так это не работает.

Не так я позволю ему вечно жить у меня в голове бесплатно.

Так что, может, я возьму первоначальную пачку, которую он мне заплатил, потому что я действительно немного притворялась его фиктивной невестой. Ладно, справедливая компенсация.

Это все, на что я соглашалась.

Кроме того, практичный голос внутри напоминает, что деньги мне действительно пригодятся.

Запасов здесь не так уж много, когда книжный магазин едва начинает вставать на ноги, тем более без долговременного видения.

Я не Итан.

Даже без Blackthorn Holdings он все равно богатый человек.

У него достаточно средств, чтобы сто раз перезапустить жизнь, и, судя по тому, как он исчез из Портленда, он много раз нажимал эту кнопку.

Никакого большого прощания.

Даже Марго ничего от него не слышала. На днях она позвонила мне спросить, не связывался ли он, потому что ей он тоже не отвечает.

Но нет.

И хорошо, потому что если бы он написал сейчас, я бы уронила телефон в чан с кислотой, лишь бы больше не видеть его сообщений.

Безумно, но и что? Я имею право быть немного не в себе и проживать свои лучшие фантазии убийцы в стиле Бейтмана.

Надеюсь, он упадет в чан с кислотой.

В идеале после того, как я верну ему деньги за книжный и второй платеж, который лежит у меня на счете и дразнит меня, чтобы я его потратила.

Меня мутит.

Потому что я мелочная сучка, я наклоняюсь ближе к бумаге и рисую Итана, тонущего в славном большом бассейне кислоты. Потом дорисовываю, как его раздавливает большая куча денег, которую я отправляю обратно.

Может, стоит посылать ему по одному доллару в день, начиная с сегодняшнего?

Это слишком жестоко?

Ха, через пару недель он сам будет молить о кислоте.

С горьким смешком я надеюсь, что ему стыдно.

Надеюсь, он чувствует каждый укол вины и стыда за то, что сделал.

Но еще я, черт побери, надеюсь, что с ним все в порядке, где бы он ни был.

Надеюсь, он не позволил своим демонам победить.

Надеюсь, они не заставляют его допиваться до смерти.

А больше всего я надеюсь, что мне больше никогда не придется о нем думать.

Грудь проваливается каждый раз, когда он забредает в мои мысли, так же как он забрел в мою жизнь только для того, чтобы выбить из нее счастье.

Тук!

Мой лоб падает вперед на бумагу с рисунками. Я остаюсь так еще долго после того, как пожилой джентльмен уходит, а Сара возвращается к сортировке полок, притворяясь, что не смотрит на меня так, будто наблюдает за сумасшедшей.

Это отстой.

Плохую книгу можно просто закрыть.

С жизнью никогда не бывает так легко.

Рядом со мной навалена подборка любимых книг, начиная с моего красивого кожаного издания «Гордости и предубеждения».

Затем огромный сборник Эдгара Аллана По, стихи блестящей новой поэтессы Дакоты Бернс и моего старого любимца У. С. Мервина, несколько «Гарри Поттеров», половина всех книг, когда-либо написанных Кристин Ханной, и даже несколько веселых романов Лорен Лэндиш и Бриттни Сахин.

Но сегодня ничего не работает.

Вот так понимаешь, что все плохо.

Радужный портал в счастливый мир чтения просто не открывается.

Итан, высасывающий душу ящеролюд из бездушных глубин, украл у меня способность наслаждаться книгами.

Я его ненавижу.

— Ничего святого? — ною вслух, оглядывая квартиру, будто жду, что высокая стопка триллеров на журнальном столике мне ответит.

Нет.

Я подумываю налить себе выпить.

Я не большой любитель пить в одиночестве, но, кажется, Марго оставила здесь немного водки и Bailey's с последнего девичника.

Сейчас идея сидеть и пить одной имеет вайб Бриджит Джонс.

Если драматизировать свою жизнь, она не будет казаться такой настоящей.

Но потом этот раскаленный докрасна штырь снова вонзается мне в грудь.

На миг я забываю, как дышать, функционировать и вообще выживать, но нельзя же получить все сразу.

Пока что я соглашусь на немного тишины и покоя.

И тут раздается звонок домофона, скрежещуще громкий с панели на стене.

Уф.

Почти уверена, что сердце вылетает из тела, проделывая целую паническую гимнастическую программу с колесами.

Итан.

Это моя первая мысль.

Она даже не разумная.

Мистер Сердцепротыкатель не явился бы просто так, без приглашения, даже не написав мне. Нет такого сценария, где я открываю дверь и нахожу его за ней, готового извиниться и проглотить свои последние жестокие слова.

И все же воображение сходит с ума от возможностей.

Я подхожу к двери, а он стоит там, красиво растрепанный и слегка мокрый, хотя дождя нет.

Глаза у него измученные.

— Страничка, мне чертовски жаль, — выдыхает он, голос разорван. Из-за меня. — Я никогда не хотел причинять тебе боль. Я люблю тебя. Давай начнем сначала. Что мне сделать, чтобы все исправить?

На секунду я просто стою, печальная, раздираемая противоречиями, едва дыша, прежде чем ответить.

— Прыгнешь в бассейн с кислотой?

Ха.

Понимаешь, что это фантазия, когда она слишком идеальна для реальной жизни.

Домофон снова рычит, разбивая мою мечту.

На случай, если это все-таки он, я прячу истощенную коробку салфеток на столе и сгребаю все использованные в мусор.

Незачем ему видеть, что я плакала из-за него.

Но когда я отвечаю по домофону, это не Итан.

Я знала, что не будет, но сердце все равно проваливается сквозь пол.

Мама появляется через секунду после того, как я впускаю ее.

— Привет, Хэтти, — говорит она у моей двери, держа маленькую белую коробку. — Я подумала, тебе это может понравиться.

Я заглядываю через пластиковое окошко на пирог внутри.

...я проснулась в зеркальной вселенной?

Потому что моя мать, фанатка здоровья, принесла мне черничный пирог.

Не ужасный киш из яичных белков, в котором может быть запечено несколько ягод черники под кучами шпината.

Не черничный смузи, который выглядит мелово-коричневым из-за протеинового порошка.

Не какое-нибудь низкокалорийное «черничное» мороженое, которое на самом деле просто комок замороженных кокосовых сливок со вкусом измельченной черничной кожицы.

Настоящий, господи прости, пирог с сахаром.

— Мам, ты в порядке? — каркаю я, звуча такой же разбитой, какой себя чувствую.

— Да, дорогая. Можно войти? — спрашивает она.

Я отступаю в сторону, впуская ее в квартиру с подношением.

Она морщит нос, увидев помещение, а я принюхиваюсь, пытаясь вспомнить, когда в последний раз принимала душ.

На работе никто не намекал, что от меня пахнет, но я теряю счет времени.

С другой стороны, на работе никто не смотрел мне прямо в глаза с тех пор, как разошлась новость, что мы с Итаном расстались.

Правда разрушительно.

Вот что происходит в таком маленьком городе, как Портленд, со знаменитостями, которых можно пересчитать по пальцам одной руки.

Фиктивные отношения превратились в очень настоящий разрыв, и это уже известно всем.

Без сомнений, сплетнические аккаунты пишут в Twitter всевозможные ужасные слухи.

Наверное, говорят, что Итан понял: он может найти лучше.

Может, он уже встретил кого-то другого.

От этой мысли сердце сжимается, словно кулак выдавливает из него кровь.

Мама несет пирог на кухню, а я плетусь за ней, как потерянный щенок.

— Почему бы нам не открыть окна? Здесь так душно. — Она снимает сумку-тоут и ставит ее на стол.

Меня потрясает не ее тон, а пирог, который снова выбивает меня из колеи, когда я замечаю на нем этикетку местной, настоящей пекарни.

— Мам... — Я останавливаюсь, не зная, как продолжить.

Интересно, выпила бы она сегодня со мной?

— Что происходит? — спрашиваю я, пока она ходит, открывает окна, потом роется в моих ящиках, находит зажигалку и поджигает старую свечу с ванильным ароматом на моем бюро.

Да, у меня есть бюро.

Я купила его спонтанно на антикварной распродаже несколько лет назад.

Оно показалось мне вещью, которая могла бы быть у Джейн Остин. Тогда я еще могла притворяться, что я Джейн, обновленная для двадцать первого века.

Но Джейн Остин не выбил из колеи фиктивный разрыв. Она сама была той, кто разбивал.

Теперь мое бюро завалено счетами, книгами с выпадающими страницами и сломанными корешками, которые я когда-нибудь починю, и всеми перьевыми ручками и старыми перьями, которые друзья покупают мне, потому что знают: я люблю историческую прозу и старые вещи.

И, как выясняется, старой свечой.

Когда она приносит ее обратно, пахнет горящей пылью, хотя должно пахнуть ванилью. Под запахом гари есть резкая сладость.

— Вот, — говорит мама. — Так лучше.

— Что ты здесь делаешь? — снова спрашиваю я.

Она машет мне, приглашая сесть за стойку.

— Я услышала про вас с Итаном, — сочувственно говорит она.

Ну, это было неизбежно.

То, что я знала, что это произойдет, не делает легче.

— Слушай, если ты пришла перечислить все способы, которыми я должна была вести себя иначе, чтобы удержать его, я не хочу это слышать, — говорю я. — Не сейчас. Может, никогда. Я знаю, ты разочарована, но...

— Хэтти, — говорит она, беря мои руки в свои. — Хэтти, милая, я бы никогда такого не сказала.

— Разве ты не говорила это про Джейка? — спрашиваю я. — Знаешь... что я должна была стать для него лучше, чтобы он остался?

Она выглядит потрясенной.

— Я такое говорила? Когда?

— Ты повторила это раньше этим летом. Когда говорила мне не испортить все с Итаном. Ну, вот и результат.

О, слезы наступают горячей волной.

Я крепко сжимаю губы, чтобы жжение остановилось в носу и не добралось до глаз.

— Ох, милая. — Это все, что она говорит, но делает самую немаминую вещь, какую только можно представить.

Она шагает вперед и обнимает меня.

От нее пахнет Chanel и моим детством.

Последний раз, когда я помню, как она вот так меня обнимала, я была подростком, старшие классы.

Я не получила оценку по английскому, которую хотела, за сочинение о Хемингуэе. Может, его мужественный, обрубленный стиль просто не отозвался во мне, но еще я писала его больной, и мои вполсилы приложенные старания принесли мне C+.

Полная катастрофа.

Особенно тогда, когда единственными людьми, которым я поклонялась, были авторы. Я решила, что мне нужна хорошая оценка по английскому, чтобы быть как они.

И мой личный бренд был «ботанка».

Именно такой меня знали, маленькая ниша, которую я вырезала себе в школе.

Внезапно я почувствовала себя самозванкой.

Будто подвела не только себя, но и всех вокруг.

Но вместо того чтобы злиться и говорить, что мне надо было больше учиться или быть внимательнее на экзамене, мама просто обняла меня, гладила по волосам и сказала, что есть вещи важнее оценок.

Потом она выпрямилась и заплела мне волосы.

Мы смотрели фильм с Одри Хепберн и ели попкорн. На миг в мире все было правильно.

Сейчас я взрослая.

Мои проблемы нельзя исправить большим объятием и вечерним фильмом, но, задерживаясь в ее руках, я испытываю то же детское ощущение.

Если она просто подержит меня чуть дольше, может, сердечная боль пройдет.

Может, я буду в порядке.

Это достаточно соблазнительно, чтобы держаться, чтобы растянуть это объятие.

Глаза жжет, и я знаю, что уже не сдержу приглушенных рыданий.

Будто она чувствует надвигающуюся бурю, покачивает меня из стороны в сторону.

— Я знаю, малышка, — шепчет она, как делала, когда я была еще младше, совсем ребенком. Когда я сдирала коленку, а ей приходилось промывать ссадину и заклеивать ее.

Спирт был самым ужасным.

Тогда я плакала, не стесняясь, никогда не чувствуя, что должна прятать от нее эмоции, как блестящие камушки от сороки.

Она качала меня тогда точно так же, как сейчас, говоря, что знает.

Называя меня своей малышкой.

Господи, я ведь забыла это.

Чем старше я становилась, тем сильнее она цеплялась к моей внешности, моему весу.

Половое созревание пришло поздно, и телосложение у нее было не такое, как у меня.

Сомневаюсь, что у нее когда-либо были мои проблемы с уверенностью в себе.

Но когда я была ребенком...

О, как я по этому скучаю.

И я скучала по своей более мягкой, любящей, не осуждающей маме.

— Я знаю, — снова шепчет она, одной рукой гладя меня по волосам. — Выпусти все, все хорошо.

—...все знают? — бормочу я ей в плечо.

— Не переживай сейчас об этом, — мягко говорит она.

Это «да».

Вместо того чтобы выплакать глаза, я отстраняюсь, прежде чем слезы ударяют в полную силу.

Как бы я ни скучала по тому, чтобы меня снова утешали как маленькую девочку, между нами произошло слишком многое.

Это не может быть таким утешительным, как она, наверное, хочет. Но она касается моего лица кончиками ухоженных пальцев.

— Ты похудела, — шепчет она.

— Восхитительно. Может, мне стоит почаще давать сердцу избивать себя в кашу, — бросаю я.

— О нет, милая. Это не комплимент. — Ее брови сходятся, а уголки тщательно очерченных губ опускаются. — Слушай, Хэтти, я знаю, что раньше переживала из-за твоего веса, но морить себя голодом из-за несчастья — никогда не хорошо.

Моя челюсть падает так, будто я готова проглотить колибри.

— Тебе нужно немного поднять настроение, — шепчет она, открывая коробку с черничным пирогом и находя нож в ящике, чтобы отрезать два больших куска. — Если кто-то и заслужил это, то ты.

Я обмякаю на стуле.

Челюсть все еще отвисла.

Все уродливые слезы, которые я отталкивала, возвращаются с местью.

Боже, если бы она пришла ко мне с одним из своих елейных замечаний, я была бы готова.

Я была бы защищена.

Но у моего сердца сейчас нет щита.

Мы столько лет препирались из-за внешности и здоровья, что это почти стало второй натурой.

Теперь одним добрым жестом она превратила меня в кучу болезненного щебня. Я не знаю, как с этим справляться.

Лицо сминается.

— Это никогда не было настоящим, — стону я, когда она снова обнимает меня. На этот раз это больше похоже на объятие старой подруги, по которой я скучала целую вечность. — То, что было у меня с Итаном, это... это было фальшивкой, мам.

Она качает головой, глядя на меня.

— Не понимаю, милая. Это настолько настоящее, насколько я вообще видела. Ни один твой парень никогда не расстраивал тебя так.

Спасибо, что ткнула носом.

Но она права.

Я не знаю, как объяснить, почему это не должно болеть сильнее крошечного укола иглы.

Да, он ускорил график расставания, но это всегда было частью плана.

— Я не знаю всей истории, — говорит мама, водя кругами по моей спине, — но знаю, что Итан — тревожный молодой человек. О том, что он годами борется со своими демонами, говорили достаточно. Он всегда был слишком сложен для тебя.

Он был. Но и не был.

Все так запутанно.

Итан все порвал, потому что не мог справиться с тем, что он не тот, кем себя считал.

Марго посвятила меня во все кровавые подробности в ту минуту, когда услышала о разрыве, после того как десять минут подряд бушевала, проклиная своего «безмозглого эго-монстра брата».

Я просто слушала, потому что это было лучше, чем пытаться говорить поверх ледяного шара, застрявшего в горле.

Она нетерпеливо объяснила все, что знала: как он злится на родителей и Леонидаса за то, что те скрыли от него правду.

И теперь у него большой кризис личности, как раз когда он начал собирать свою жизнь в кучу.

Мне его жаль.

Правда жаль, и я бы сочувствовала сильнее, если бы он не ответил тактикой выжженной земли и не изгнал меня из своего существования.

В одну минуту он говорит, что не доверяет мне, все потому, что я позволила привычным сомнениям взять верх и спросила Марго о его прошлом в свиданиях.

В следующую он так хочет, чтобы я убралась из его дома, что рискует получить прямой удар молнии.

Я это ненавижу.

Ненавижу, что могла бы помочь ему, если бы он позволил.

Но ничто не сравнится с тем, как я ненавижу, что он не дал мне шанса.

И теперь я снова возвращаюсь к своим кислотным фантазиям, представляя, как быстро он растворился бы вместе со своей злостью, сожалениями и аллергией на любовь.

Не должно иметь значения, кто он и что у него в ДНК.

Если бы он любил меня, он бы сдержал злость.

Он бы остался.

И все же в своей искривленной маленькой кислотной мечте я всегда пытаюсь вытащить его до того, как кончики его ботинок расплавятся.

Я всегда принимаю его обратно, а он смотрит на меня взглядом побитого щенка, прежде чем шепнуть: «Хэтти, ты была права. Прости, и я люблю тебя».

Ага.

Самоуважения в моем баке не осталось.

Не помогает и то, что мама ошибается.

До того как все это встало между нами, он был моим идеальным мужчиной. И все еще мог бы им быть, даже после всего, если бы просто поговорил со мной.

Если бы он действительно хотел меня, именно это он бы сделал... верно?

Странная боль, такая, что медленно снимает с меня кожу.

Острая и тупая одновременно.

Она быстро пронзает, а потом сменяется болью рубцовой ткани.

Снова и снова.

Прошли дни. Думаю, больше недели.

Говорят, время лечит все, но я не знаю, смогу ли когда-нибудь его пережить. Как бы сильно ни хотела.

— Не знаю, что происходит с Итаном, — мягко говорит мама. — Но, говорят, он исчез и бросил компанию. Можно с уверенностью сказать, что его проблемы куда глубже всего, что случилось с тобой.

Но меня оказалось недостаточно.

Я была просто еще одной проблемой, с которой он не справился. Еще одной ложью, от которой ему пришлось бежать.

Это непрошеная мысль, которую я не могу изгнать.

— Мне не стоило вести себя так, будто я его заслужила, — шепчу я. — Даже если это было понарошку.

— Что? Нет! Хэтти, прекрати немедленно. — Тон мамы становится резче. — Послушай меня: ты умная, смешная, великолепная, щедрая девушка. Ты заслуживаешь куда лучшего, чем дерьмовая птица, которая не может отличить верх от низа.

— Мам! — Я наполовину смеюсь. — Я думала, он тебе нравился?

— Нравился. Очевидно, я думала, что он лучше, чем есть на самом деле, дорогая. А теперь ешь. — Мама протягивает мне вилку, указывая на пирог в моей тарелке. — Когда я впервые узнала о вас, подумала, что он хорошая партия. Деньги Блэкторнов меня ослепили. Больше никогда.

— Да, — печально соглашаюсь я.

— Так что давай просто съедим пирог и на несколько минут забудем его дурацкое лживое лицо. И я хочу, чтобы ты запомнила: спасать мужчину от самого себя — никогда не твоя обязанность. Ты предложила помощь, а он все равно ушел, правда?

В ее голосе старая обида. Все, что случилось между ней и папой, бурлит сквозь годы затвердевшей боли.

Я слабо улыбаюсь и вгрызаюсь в пирог. Он такой свежий и вкусный, что отвлекает меня примерно на пять секунд.

— Все не совсем так просто, мам. Итан... он был потрясен до основания. Узнал, что вся его семья ему лгала.

— Ну, я мало знаю об этой драме, но то, как он с ними справляется, — его выбор, — твердо говорит она. — Нельзя отрицать, что он измученная душа. Возможно, не по своей вине. Но тебя не должны тащить за его поездом страданий. Я горжусь, что у тебя есть стержень, Хэтти. Это урок, который я усвоила слишком поздно.

— Ох, мам.

Мы тихо набиваем рты черничным раем.

Я не решаюсь сказать ей, что позволила бы Итану протащить меня через сотню миль абсолютного ужаса, если бы это означало, что он извинится.

Если бы это взломало хранилище вокруг его поврежденного черного сердца и показало мне, что он что-то ко мне чувствует.

Если ему придется страдать и переворачивать свою жизнь, я бы лучше делала это вместе с ним, прямо рядом.

Но нет смысла выдавать детские фантазии.

Я, может, и много мечтаю, но уже слишком взрослая, чтобы верить в мечты наяву.

Это настоящая жизнь, не любовный роман.

Итан не вернется на белом коне, чтобы броситься к моим ногам и выплеснуть свое слюнявое, тайно помешанное на мне сердце.

Хотя я не против, что мама странно добрая и поддерживающая. И не против смотреть, как она поглощает черничный пирог, словно житель пустыни, месяцами не видевший ни капли воды.

Думаю, годы сурового отказа от сахара и мерзотного капустного сока наконец настигли ее.

И да, она купила его, а не испекла, но он явно из настоящей пекарни.

Ради этого стоит позволить себе этот момент матери и дочери.

Несмотря на разбитое сердце, которое гремит у меня в ребрах, я улыбаюсь.

Если мой разрыв с Итаном чинит отношения с мамой, это хоть что-то.

— Никогда не соглашайся меньше чем на того, кто будет обращаться с тобой правильно. Ты заслуживаешь мужчину, который будет любить тебя и останется рядом через что угодно, как бы ужасно ни было, — мудро говорит мама. — Даже если ты не бегаешь марафоны или... или не хочешь, чтобы он навешивал на тебя свои снобские миллиардерские денежные проблемы. — Последнюю часть она произносит со здоровой долей горечи.

Очевидно, она жалеет, что я не стану женой миллиардера.

Нас таких двое.

— Спасибо, что пришла сегодня, — говорю я. — Правда.

— Ох, милая. — Она тянется ко мне, и я беру ее руку, чувствуя, как она сжимает мою. — Я знаю, что не всегда хорошо с этим справлялась. У меня не всегда была самая ясная голова... Но я всегда любила тебя. Я просто хочу лучшего и хочу видеть тебя счастливой.

— Я знаю, мам. Просто... мое лучшее не всегда совпадает с твоим.

— И мне следовало понять это раньше, сладкая девочка. Спасибо за проверку реальностью.

Все идет слишком хорошо.

Я киваю и дарю ей слабую улыбку.

Ее любовь укрепляет меня так, как я не захотела бы признавать еще несколько недель назад. Наверное, каждая девочка где-то глубоко просто хочет, чтобы мать любила и принимала ее.

Сложнее — принять ее совет.

Может, она права и я заслуживаю лучшего, но если так, почему Итан, который видел меня всю, этого не понял?

Почему он не смог захотеть меня в самый важный момент?

Почему не остался и не боролся?

И почему я не могу выбросить его чертово лицо из головы?

— Хочешь посмотреть «Завтрак у Тиффани»? — бодро предлагает мама. Это ее любимый фильм с Хепберн, и он возвращает меня в детство.

Одри Хепберн не починит мою жизнь. Особенно когда я думаю, что мама, пока я росла, хотела, чтобы я была больше похожа на нее, включая нездоровую голливудскую худобу. Но я принимаю предложение и встаю, чтобы принести нам еще пирога, прежде чем мы перегруппируемся на диване.

Она не комментирует ни стопки книг, ни вторую порцию. Не говорит мне все способы, которыми я могла бы справляться лучше или здоровее.

Она просто раскрывает руку, чтобы я прижалась к ее боку, берет пульт и включает телевизор.

Когда-нибудь я могла бы представить, что это станет новой нормой, и это прекрасно.

Я просто не знаю, когда перестану так яростно скучать по Итану, хотя все наши отношения были иллюзией.

Он никогда не вернется, чтобы хоть что-то спасти.

Чем раньше я к этому привыкну, тем лучше.

ВЕСЬ Я (ИТАН)

— Так ты жив, — говорит Марго.

Я моргаю на нее, пытаясь стереть сон из мозга.

Когда среди ночи услышал стук в дверь, не стал слишком задумываться, кто это может быть.

Заблудившийся турист или просто ветер стучит разросшейся веткой о стену хижины.

Никто не знает, что я здесь.

Моя чертова любопытная сестра уж точно не должна.

Теперь я смотрю на нее хмуро, а она смотрит прямо в ответ, светлые волосы собраны в неряшливый пучок, руки уперты в бока.

Ее поза власти, а значит, меня ждет адская лекция.

Челюсть сжимается. Я не освобождаю проход.

— Марго, два часа ночи. Какого черта тебе нужно?

— О, ничего. Просто мне надоело ждать, пока ты выползешь из своей маленькой норы. — Ее улыбка вся из ножей. — Плюс ты не отвечал на сообщения, так что кто-то должен был проверить, жив ли ты. Лучше я, чем копы, верно? Можно войти?

— Ради всего святого, как ты меня нашла? — бормочу я, открывая дверь ровно настолько, чтобы она могла протиснуться мимо.

Она громко принюхивается, оглядываясь.

Для хижины здесь достаточно мило, но я торчу тут достаточно долго, чтобы устроить бардак: дешевые стаканчики лапши быстрого приготовления вываливаются из мусорки, повсюду пивные банки. На кухонной стойке выстроился позорный ряд пустых бутылок из-под виски.

Я собирался прибраться раз десять, но это непросто, когда снова превратился в обиженного семнадцатилетнего. Уверен, я заслуживаю ее осуждающего убийственного взгляда.

— Я не хочу, чтобы ты была здесь, — рычу я. — Была причина, почему я тебе не писал.

— Знаю. У тебя плотный график: хандрить. — Она вздыхает. — Но господи, Итан. Посмотри на это место!

— Если оно тебя оскорбляет, уходи.

Она приподнимает бровь.

— Хорошая попытка, брат. Но нет. Тебе нужна полноценная интервенция, даже если ты ее не хочешь. Особенно если не хочешь. — Она снова принюхивается. — Иисусе, что это за запах? Пожалуйста, скажи, что ты выпускаешь Ареса?

— Пошла ты. Он гуляет чаще, чем за последние годы. Не то чтобы я делал что-то еще, кроме как выводил собаку в походы. — Рыкнув, я прохожу мимо нее и распахиваю окно, почти ломая старую ручку. — Лучше?

— Пока нет. Итан, как ты мог? — Ее тон меняется с отстраненного на печальный. — Я твоя сестра. Ты правда думал, что я стану любить тебя меньше из-за того, что у нас разные отцы?

Ох, черт. Началось.

Не прошло и десяти секунд, а меня уже тошнит от этого.

Я складываю руки на груди и хмурюсь.

— Сначала ты. Как ты меня нашла?

— Эм, будто это было сложно. — Она с пыхтением плюхается на диван. — Я решила, что далеко ты не уедешь. Достаточно было одного звонка, чтобы узнать: ты никуда не улетал на самолете. Потом я поспрашивала. Быстро нашла три места вокруг, где еще были свободные летние варианты. Спросила, не сдавали ли они долгосрочно дом какому-нибудь ворчуну, который, вероятно, предложил им десять летних ставок, чтобы они расчистили для него расписание.

— Умно, — сухо говорю я.

— Да, это Портленд. Все милые и любят разговаривать. Ну, все, кроме одного исключения.

Грубо вздохнув, я чешу шею и ухожу в сторону, падая в кресло. Голова раскалывается, мать ее.

— Напомни, почему я снова тебя впустил?

— У тебя не было выбора, дорогой брат, — говорит она тем же жестким голосом. — И потому что, что бы ни случилось, я твоя сестра и ты меня любишь. И я не могла вынести мысль, что оставлю тебя напиваться до смерти.

— Я не... Да пошло оно все.

Она наклоняется вперед, локти на коленях.

— Слушай, теперь, когда я знаю, что ты не мертв, я не буду доставать тебя за то, что ты напугал нас до полусмерти, ушел в самоволку из компании и все такое.

— Как великодушно, — отрезаю я.

— Я здесь, потому что дело серьезное. И я буквально имею в виду дело. — Она удерживает мой взгляд. — Blackthorn Holdings подает в суд Купер Дейли.

— Что за хрень? — Я снова на ногах, тру песок из глаз. — Скажи, что ты шутишь. Этот чертов крыс, я знал, что надо было...

— Нет. — Она лезет в сумку и достает папку из манильской бумаги. Но прежде чем я успеваю взять ее, дергает назад. — Не-а. Прежде чем я тебе это отдам, ты должен согласиться, что снова не превратишься в человека-страуса. Больше никакого закапывания головы в песок.

— Дай прочитать, — рычу я. — Дейли, мать его, ни за что не сойдет это с рук.

Удовлетворенная, она передает папку как раз в тот момент, когда Арес, зевая, забредает в комнату, привлеченный ее голосом.

Когда он ее видит, его толстый хвост яростно виляет, а она опускается рядом с ним на колени.

— Привет, большой мальчик! — воркует она. — Как же нехорошо со стороны Итана держать тебя вдали от всех, кто тебя любит, правда?

Я отключаю ее сюсюканье, листая бумаги.

Христос.

Большая часть — юридическая тарабарщина, но ближе к концу есть сводная страница, где ситуация изложена кратко.

Когда мои юристы составляли сделку, я не слишком задумывался о мелком шрифте.

Конкретно о той части, где сказано, что фирма Дейли будет сотрудничать только со мной напрямую как с CEO и единственным представителем компании.

Иными словами, с Блэкторном по крови.

А значит, все те письма, которые я игнорировал...

Черт.

Теперь я де-факто «ушел в отставку» и ввел нас в нарушение контракта. Технически я не отправлял никакого официального уведомления.

Для юристов технических деталей недостаточно.

Купер хочет выкупить оставшуюся часть курорта за гроши.

Маловероятная, предательская штрафная оговорка в контракте, которую я пропустил, потому что тогда она казалась нелепой.

Я хотел легких денег и шанса на искупление.

Победы, перемены и будущего с...

Нет.

Даже не думай ее имя, ты чертов штопор.

Правда, мои собственные юристы, которые тогда все проверяли, отмахнулись и почти ничего не прокомментировали.

В конце концов, какова была вероятность, что меня не будет рядом?

Особенно когда они знали, что я вот-вот стану счастливо женатым, полностью вступившим в права мужчиной.

— Этот расчетливый комок крысиного дерьма, — выдавливаю я.

Марго поднимает взгляд с пола, где все еще гладит Ареса.

— Удивительно, что ты вообще ему доверился. — Она пожимает плечами. — Похоже, твои инстинкты были правы.

— А я не послушал. Тогда это выглядело хорошей сделкой. Никто не предвидел такого, и теперь, когда все летит к черту, он идет на добивание. Где мой телефон?

Марго первой бросается к нему и прижимает к груди.

— Эй, эй... остановись на секунду и подыши, — строго говорит она. — Не прыгай в это головой вперед, как идиот. Сядь.

— Не говори мне, что делать.

— Тогда не веди себя как идиот и сядь. — Ее глаза вспыхивают, когда она смотрит на меня. У меня, может, и есть темперамент, но Марго способна сравниться со мной в мой худший день.

Мы тратим еще несколько секунд на поединок взглядов.

Да, нет ни единого чертова шанса, что я хочу садиться и обсуждать свои дерьмовые решения с младшей сестрой.

Сейчас единственное, что я намерен делать, — найти способ все исправить.

Но упрямство Марго не уступает моему, и она сжимает губы так, что это означает беду.

— Сядь, — повторяет она. — И возьми себя в руки, черт побери.

Я отхожу от нее, каждый вдох жжет легкие.

Впервые за долгое время я чувствую что-то кроме отвращения. И позволяю себе обнять злость.

— Я заставлю его заплатить, — говорю, шагая обратно к ней. — Этот скользкий ублюдок. Он не уйдет безнаказанным после того, как попытался нас надуть.

— Итан, да ладно. — Она упирает руки в бока. — Сядь, мать твою.

— Зачем? Что еще обсуждать? — Я машу перед ней пачкой бумаг. — Ты пришла ко мне, потому что он проворачивает эту хрень. Значит, я это исправлю. Разве не этого ты хотела?

— Не совсем. Нам нужно поговорить о Хэтти.

Ее слова трещат вокруг нас, прорезая ночь тем особым светом, который приносит только Хэтти.

Даже когда ее здесь нет.

— Теперь сядешь? — говорит Марго, сужая глаза. — Давай поговорим о том, почему ты здесь.

Ох, черт.

Я уже знаю, насколько облажался.

Знаю, что придушил ее сердце.

Мне не нужно слышать это от Марго.

— К чему ты клонишь? — рычу я. — Так сильно жаждешь прочитать мне лекцию?

— Ты никогда не слышал о разговорах? — Она качает головой.

— Я не тупой, Марго. Я не собирался так ее отшивать, но она застала меня в плохой момент. Я даже оставил ей деньги! Что еще сказать? Все кончено. Жестко или нет, я поступил гуманно, отправив ее с ресурсами, чтобы перезапустить жизнь.

Моя сестра фыркает так громко, что, кажется, крыша трясется.

— Гуманно? Ты шутишь?

— Она получила чертов книжный магазин и шестизначную сумму. Полная компенсация. Я расторг сделку, так что заплатил ей честно.

— И это компенсирует разбитое сердце? — Она сильно бьет меня кулаком в плечо. — Почему ты такой тупой?

Отличный вопрос.

— Не бей меня снова. Ты права, я мог бы справиться лучше, но...

— Она вообще никогда не хотела этот дурацкий магазин. Ты это знаешь? — Марго вздыхает. — И точно не хотела, чтобы ей заплатили, как шлюхе после плохой ночи.

— Нам не следует это обсуждать, — рычу сквозь стиснутые зубы, вышагивая к другой стороне комнаты.

Сдавливающее чувство в груди, которое появляется всякий раз, когда я вспоминаю ту ужасную ночь, бурю и разлитый виски, давит, как надгробная плита.

Я знаю, что напугал ее.

Знаю, что причинил ей боль.

Знаю, что уничтожил лучшее, что у меня когда-либо было, и поджег обломки.

Ужас в ее глазах, когда я сказал ей уйти, невозможно было не увидеть.

Так что да, возможно, я разбил ей сердце, суровая правда, которая только заставляет сокрушительную вину давить сильнее.

И все равно она не могла, мать ее, меня исправить.

Это было не ее дело.

Хэтти не нужно было навешивать на себя невозможную задачу. И что она получила бы взамен?

Мои обломки волшебно сложились бы обратно?

Моя человечность исцелилась бы настолько, чтобы я проглотил гордость, боль, свою чушь и признал, что превращает мое сердце в кровавый фарш?

Признал, что моя безумная задница любит ее?

— Это к лучшему. Ты не поймешь, но должна принять. — Я слышу эти слова, когда они падают между нами, и знаю, что они настолько же жалкие, как и кажутся.

— К лучшему для кого? — требует Марго. — Потому что уж точно не для Хэтти, и я не уверена, что для тебя. Ты правда думаешь, магазин сделал ее счастливой, Итан? Будь честен. Мы говорим о Хэтти.

Я снова фыркаю.

Если бы это была не Марго, я, возможно, смог бы соврать ей в лицо.

— Нет, — отсекаю я.

— Нет, — громко повторяет она. — Вот в чем суть. А ты все равно взял и сделал. Попытался выгнать ее во время грозы. Черт побери, Итан.

— Я ушел первым, — выдавливаю я, проводя рукой по лицу.

Это ни на каплю не делает лучше.

Марго продолжает смотреть на меня адским огнем, которого я никогда раньше не видел на ее лице. Или видел?

На секунду она становится так похожа на деда, что меня пробирает.

Он смотрел так на многих других, когда они его разочаровывали или выводили из себя, но на себе я видел это только однажды.

Всего один раз.

В тот день, когда он соскреб меня с пола после смерти Тейлор.

Душа кажется ушибленной.

Прошлое и настоящее сталкиваются, и становится трудно разобрать, что реально. Какая боль пришла от какого разбитого сердца в космической шутке моей жизни.

Вот почему я ее отпустил.

У меня не было выбора.

Я ни черта для нее не гожусь, и взгляд на бардак из бутылок, который я оставил, как какой-то обезумевший енот, это доказывает.

— Не лучший мой ход, Марго. Признаю. Но у меня не было выбора, — рычу я в тишину.

— У тебя всегда был выбор, Итан. У всех есть.

Я крепко сжимаю челюсти.

— Моя жизнь — горящая развалина. Все, что я могу ей принести, — проблемы, а она этого не заслуживает.

К моему удивлению, Марго закатывает глаза и поднимает почти пустую бутылку бурбона с пола возле моего кресла.

— Ага, — с сомнением говорит она. — Потому что то, что ты делаешь сейчас, вот это, точно все разруливает. Эй, может, если ты выпьешь достаточно, Купер просто отзовет иск и пришлет нам рождественскую открытку!

— Набить ему морду поможет. Законно, — нехотя добавляю я.

— Хватит нести чушь, старший брат. — Она нацеливает на меня длинный синий ноготь. — Купер Дейли не имеет никакого отношения к твоему параду жалости и причине, по которой ты разнес бедную Хэтти.

— Я пытался ее спасти!

— О боже. Ты до сих пор не понимаешь. — Все еще не выпуская бутылку, она достает из сумки конверт и шлепает им на стол между нами. — Ты идиот, Итан, брат ты мне или нет. Хэтти никогда не нужно было, чтобы ты спасал ее от себя.

Прежде чем я успеваю ответить, она кивает на письмо.

— Прочитай. Если я не могу убедить тебя собрать жизнь в кучу, может, это сможет. Или, может, просто отправит тебя в очередной припадок, кто знает. — Она бросает на меня еще один полный отвращения взгляд.

Я вижу свое имя, напечатанное сверху идеально ровным почерком, который не узнаю.

Марго делает глоток из наполовину опустошенной бутылки и идет искать поводок Ареса. Через минуту сетчатая дверь хлопает за ней.

Я остаюсь один, человек-вулкан.

Я хочу идти за Дейли, но вторжение Марго возвращает все, что я так чертовски долго пытался подавлять.

Выражение лица Хэтти, когда я наконец ушел от нее, потому что она не уходила. Я столько раз сказал ей уйти, а она все равно не сделала этого.

Черт.

Я вскрываю письмо, проводя пальцем по клапану, и достаю две страницы. Одна выглядит написанной от руки, другая, та, что сверху, напечатана на дорогой юридической бумаге.

Короткая профессиональная записка от Джеки Уилкс, разрешающая досрочную передачу последнего письма от деда, которое изначально должно было появиться на пятом месяце моего брака.

Дерьмо.

Целую минуту я не двигаюсь, боясь увидеть, какую новую схему или ложь он состряпал.

Если я разорву его прямо сейчас, мне никогда не придется узнать.

Даже после смерти старик, мать его, не оставит меня в покое.

Но любопытство держит меня за горло.

Я отбрасываю письмо Джеки и поворачиваюсь к записке деда.

Она недлинная, всего полстраницы, но вид его паучьего почерка запускает во мне разряд ностальгии.

Как я должен ненавидеть человека, по которому скучаю как по отцу?

Все спутано и скручено. Так много проводов и цепей перепутано, что хочется разорвать письмо на сотню клочков и бросить по ветру вместе со всеми этими чувствами.

Вместо этого я опускаю задницу обратно в кресло и начинаю читать.

Дорогой Итан,

К этому моменту ты, наверное, безумно влюблен. Я искренне надеюсь, что так и есть. Если нет, дай этому время.

Я наблюдал за тобой и Хэтти все эти годы. Я знаю, как хорошо вам двоим могло бы быть вместе, если бы вы только дали этому шанс. Если бы ты только прошел дальше всего, что случилось, когда ты был молод.

Я знал. Я, мать его, знал, что он подставляет меня под очередную поездку на вине.

Руки дрожат, пока я сжимаю письмо, заставляя себя дочитать.

Многого я тебе никогда не говорил.

Я совершил столько ошибок с твоей матерью. Она так и не смогла их простить, и, откровенно говоря, я не заслуживаю прощения.

Теперь я это вижу. Я смирился после целой жизни отрицания.

Но речь не о моих прошлых ошибках. Ты заслуживаешь знать, почему я навесил на тебя брак, о котором ни один из вас не просил, и почему настоял на этой большой видимости.

Я знаю, каково это — вечно себя истязать. Я видел, как ты был заперт в этой яме после Тейлор. Горе, ответственность, которую ты чувствовал за ее гибель, хотя это была не твоя вина.

А теперь не волнуйся.

Твой секрет уйдет со мной в могилу. Уже ушел, если ты это читаешь. Однако я не мог позволить тебе оставаться в этой бездне без способа выбраться.

Не сделав все, что в моих силах, чтобы бросить тебе лестницу.

Я знал, что не смогу исправить это один, Итан.

Но я знал того, кто сможет.

Того, кому мы доверяем. Нежную. Ту, кто верит в приключения, тайны и вторые шансы. Ту, кто дорожит любовью так же сильно, как долгими вечерами, проведенными в книге.

Со временем, возможно, ты увидишь то, что видел я, если еще не увидел.

Открой глаза и посмотри внимательно.

Она может рассеять твою тьму. Марго уже любит ее как родную.

Она выдержит твой самый бурный нрав, у нее было достаточно практики каждым летом, которое она проводила с нами.

О, черт.

Грудь проваливается внутрь. Я сжимаю письмо так, что бумага сгибается, почти рвется, но я не могу заставить себя расслабить руку.

Когда-то я отказался принять твоего отца, и мое эго дорого мне обошлось. Тогда я думал, что твоя мать может найти кого-то лучше. Но вся эта боль доказала: в конце концов важны не деньги и не престиж.

Важно иметь рядом нужного человека, который уравновесит чаши весов и твое сердце.

Для Иви ее второй половиной всегда был Скотт.

Теперь я это вижу.

Для тебя твоей половиной должна быть Харриет Сейдж. Я никогда в жизни ни в чем не был так уверен, и если ты просто дашь ей честный шанс, верю, ты тоже это увидишь.

Как знает Хэтти, сказки создают, а не рассказывают.

И если ты сможешь открыть сердце достаточно, чтобы прочистить себе глаза, молодой человек, ты тоже это увидишь. А потом будешь держаться крепко и не отпустишь ее.

Со всей любовью,

Дед

Черт, черт, черт!

Я бросаю письмо и вскакиваю, начинаю мерить пол шагами.

Я самодвижущаяся развалина.

Если бы Марго была в комнате, знаю, она согласилась бы с дедом, но...

Но черт побери, он прав.

Мой последний шанс, мой единственный шанс вернуть будущее из задницы всегда был Страничкой.

Мой свет, моя любовь, единственная женщина, которая убивает проблемы дерзкой улыбкой или прибивает меня к месту очередной ужасной шуткой.

Даже когда она просто читает книгу, мой мир светится ярче.

Хэтти — единственный человек, рядом с которым я чувствовал себя живым с того дня, как Тейлор сорвалась с обрыва.

Не потому что я когда-либо любил Тейлор, нет, а потому что это был последний раз, когда я чувствовал, что заслуживаю ждать завтрашнего дня.

С Хэтти мне не нужно прятаться.

Она знает об аварии Тейлор и не сбежала.

Она смотрела на меня так, будто знала мою боль.

Будто мы делили ее, и, черт, глаза жжет.

Не помню, когда в последний раз плакал.

Не после Тейлор. Не после того, как все полетело к чертям.

Даже когда умер дед, я не сломался, хотя временами был чертовски близок. Марго была рыдающим месивом, а я держал ее, как скала, душа собственные эмоции.

Больше не могу.

Хэтти сжигает меня заживо, даже если дед стал искрой.

Она разобрала каждый механизм выживания, снесла годы укрепленных стен, и теперь я здесь, проклятый знанием, насколько сильно свернул судьбу с пути.

Я хожу неровными кругами, а мое яростное красноглазое отражение в окне насмехается надо мной.

Почему я все еще здесь?

Я сказал Хэтти, что хочу бороться, но вовсе не это делал.

Не тогда, когда страдал херней, играя в прятки, пока мое наследие и моя женщина уходили дымом.

Это не борьба.

Это капитуляция.

Я не полностью простил деда за его умолчания. И да, вся схема с фиктивным браком была слишком далеким мостом просто ради того, чтобы нас свести.

Но, черт, насчет этого он прав.

Мне нужно вернуть свою жизнь.

Мне нужно вернуть Хэтти.

В окно я вижу, как Марго возвращается к дому, бутылка в одной руке, поводок в другой.

Голова у нее опущена. Она выглядит такой же раздавленной, каким я чувствовал себя последние несколько дней.

Я открываю дверь, и она поднимает взгляд.

— Ты прочитал?

— Да. Присмотришь за Аресом немного? — Я смотрю на бутылку в ее руках. — Полагаю, ты все равно собиралась остаться здесь на ночь.

— Собиралась, но... что ты будешь делать? — Она пытается поймать меня за руку, когда я прохожу мимо, но я уворачиваюсь. — Итан, поговори со мной. Куда ты едешь?

— Нужно навестить пару человек.

— Эй, подожди, притормози! Остановись и все обдумай. — Она бежит за мной, Арес неохотно тащится за ней на поводке. — Подожди хотя бы до утра? Пожалуйста, не делай глупостей.

Справедливая просьба.

Игнорируя ее, я открываю дверь машины и закрываю прямо перед ее лицом.

— Все будет нормально, — говорю из-за стекла, блокируя дверь, чтобы она не распахнула ее. Я знаю свою сестру.

Она топает ногой и кричит:

— Сейчас середина ночи, Итан! Что ты вообще собираешься делать?

— Именно то, что сказал. — Я упираюсь рукой в подголовник пассажирского сиденья и сдаю назад. — Собираюсь все исправить.

ВСЕ ПРОВОДА ПЕРЕПУТАНЫ (ХЭТТИ)

Не могу поверить, что говорю это, но, возможно, у меня слишком много книг.

Коробки разбросаны по полу гостиной, заклеенные и подписанные. Одни набиты до отказа, многие слишком тяжелые, чтобы одна среднестатистическая девушка могла их поднять.

Моя ошибка: накупила в интернете кучу подержанных любовных романов, плюс несколько роскошных новых специальных изданий в твердой обложке, и велела доставить их ко мне, чтобы отсортировать перед отправкой в магазин.

К сожалению, сейчас за перетаскивание отвечает одна среднестатистическая девушка.

Мама должна заехать позже и помочь загрузить их в свой более просторный внедорожник, но пока я одна заканчиваю упаковку.

Нормально.

Очевидно.

Я определенно не скучаю по одной конкретной горе-мужчине с бицепсами на несколько дней вперед. Меньше всего на свете я хочу, чтобы он заявился с извинениями и кучей мышц.

Вздох.

Чан с кислотой все еще мой лучший вариант.

И да, я понимаю, что заслуживаю лучшего обращения, чем то, что выдал Итан Блэкторн. Я должна это признать.

Мама, может, и не права насчет того, что Итан полный придурок, но я знаю: я стою больше, чем быть отброшенной в сторону, как просроченный банан, превратившийся в кашу.

Непростительно, какими бы ни были его причины.

Я даже не уверена, что он сможет вымолить себе дорогу обратно.

Я по-настоящему хочу мужчину, который любит меня сильнее, когда наступают тяжелые времена. Каким-то образом я обманула себя, поверив, что Итан может быть таким.

Теперь мне остается только понять, как перестать желать, чтобы он когда-нибудь заполнил эту дыру.

Марго рекомендует месть. Довольно радикально, учитывая, что это его родная сестра.

Она, наверное, думает о бомбах с блестками или пирогах в лицо, и это было бы уморительно, но мой план немного другой.

Жить хорошо.

Тихо и мирно.

Никогда больше не видеть его самодовольное, эгоистичное лицо.

Лучшая холодная месть — показать другому человеку, что он тебе не нужен. Показать ему, что именно он упускает.

Сейчас Итан упускает возможность не бороться с несколькими сотнями фунтов книг и не возить их в магазин. Но когда Hat Trick Books снова откроется и станет лучшим нишевым книжным магазином в Мэне, тогда он заметит, и ему будет плохо.

Выдаю желаемое за действительное.

У меня даже есть платье мести в фантазиях из серии «ну что, снова встретились».

Красное, с открытой спиной и разрезом до бедра.

Когда я рассказала Марго, она назвала его убийственным нарядом шпионской красотки, и я склонна согласиться. Если Марго когда-нибудь сведет нас на каком-нибудь светском мероприятии, будьте уверены, я надену его как броню.

Подавись своим сердцем, мистер Недоумок.

Я процветаю.

По крайней мере, буду, когда пробьюсь через эту пустоту и выйду на другую сторону. Желательно не сорвав сегодня спину, перетаскивая столько товара.

Может, когда-нибудь я соберусь и напишу собственную книгу.

Историю жизни застенчивой девушки, которая когда-то носила очки и имела пушащиеся волосы, и ее путь к одинокой Золушке. И, естественно, идиотского принца, который выбросил свой шанс быть с ней.

Но мечты не помогут мне закончить быстрее.

Вздохнув, я ставлю еще одну коробку и беру маркер, выводя сбоку: «Романтический саспенс».

Hat Trick Books будет чертовски сказочным, убежищем для темного и бурного наряду с более легкими фарсовыми ромкомами. Лучшие мечты рождаются на страницах блестящих писателей, которые ловят любовь и разбитое сердце так, как рыбак тралит воды в поисках лобстера.

Пока я раскладываю книги по категориям и заклеиваю коробки, мечтаю о том, что сделала бы, будь я автором. Великие не бросают, когда упираются в стену.

Они всегда находят способ заново разжечь творческий огонь и пробить ее насквозь, возвращаясь лучше прежнего.

А восторженный успех обычно означает, что ты влюбляешься.

Джейн Остин так и не вышла замуж, и посмотрите на нее.

Абсолютная сила.

Она заставила историю сказать «папочка» и вырезала свое имя на ее коже, даже если при жизни не знала большой славы.

Хм-м.

Что сделала бы Джейн Остин?

Уж точно не сидела бы, хандря, и не ждала, пока что-то случится.

Зевнув размером со льва, я заканчиваю заклеивать еще одну коробку с фэнтези про обратный гарем, потом добавляю ее в угол, где стоят готовые коробки.

Мне давно пора на кофейный перерыв.

Почти десять утра, а я занимаюсь этим с семи.

Мама скоро должна быть здесь.

Это огромная светлая сторона после уродливого разрыва. Увидев, как мне больно, мама ведет себя так, как и должна вести себя мама.

Больше никаких уколов про вес.

Больше никаких попыток впихнуть болотный сок.

Она постоянно делится свежими идеями для книжного, статьями о безумных успехах по всему миру и милыми досками в Pinterest с идеями декора.

Некоторые ее идеи довольно странные, потому что, ну, это мама.

Последняя навязчивая мысль — сделать в задней комнате йога-секцию, окруженную книгами о благополучии и медитации.

Конечно, она приложила километровый список названий от гуру йоги и фитнес-фанатиков, которыми надо запастись.

Не совсем то направление, куда я целюсь, но я ценю ее энтузиазм.

Мое видение кажется более универсальным, и, если повезет, оно еще и окупится.

Это будет храм популярных жанров, особенно тех, что любят мои собратья-читательницы, самые большие читатели из всех.

Романы, триллеры, историческая проза, фэнтези.

Я еще хочу вовсю продвигать успешных женщин-авторов.

Будет полка для местных писателей, секция BookTok/Bookstagram, а со временем — программа для подростков-читателей.

Я хочу, чтобы мой книжный храм органично вписался в Портленд, и для местных, и для счастливых туристов.

Со временем я хочу, чтобы мой магазин что-то менял. Чтобы он имел значение для людей, которые хотят человеческого лица и веселого разговора с таким же читателем всякий раз, когда приходят искать следующую настоящую любовь между обложками.

Если я смогу снова по-настоящему увлечь людей чтением, деньги придут.

Я просто знаю.

Больше никаких барьеров.

Больше никаких постановочных инфлюенсеров, которые продвигают популярные книги только ради просмотров.

Больше никаких отстраненных онлайн-заказов, где ИИ-алгоритм тычет тебе в лицо следующую книгу.

Я хочу дарить ностальгию. Полный опыт блуждания между полками и ощущения печати в руках.

Хочу, чтобы покупатели тонули в запахе книг, новых и старых, и могли свободно плюхнуться в уютные кресла, позволяя книгам захватить их прямо в магазине.

Если я сумею этого добиться, если смогу зажечь несколько чудес, все будет того стоить.

Адреналин подпитывает веселое возбуждение в крови.

О да, я хочу отомстить Итану и его сердцеразбивательным замашкам. Но больше этого я хочу смысла.

Хочу соединять людей с книгами, которые будут вдохновлять их долгие годы.

Хочу, чтобы мудрость текла, как чернильные слова, истинная и прекрасная, моральный компас, который никогда не разочаровывает.

В отличие от стольких людей.

С холодным кофе из холодильника в руке и новой энергией я заканчиваю упаковывать последнюю коробку и смотрю на дверь.

Пора спускать этих деток на парковку, чтобы мама отвезла их в книжный.

По крайней мере, лифт сегодня работает. В этом здании это никогда не гарантировано.

Я наклоняюсь и поднимаю первую коробку, застонав от веса.

Колени дрожат.

Уставшие руки угрожают выскочить из плеч.

Знаю, знаю.

Мне нужно начать ходить в спортзал или хотя бы делать дома несколько упражнений с гирями.

Медленно, шатаясь, я иду по коридору к лифту и сгружаю коробку в маленьком холле.

Здание тихое, особенно так рано, поэтому я не переживаю, что кто-то их заберет.

Теперь следующая коробка.

И следующая.

К тому моменту, как я перетаскиваю вниз восемь коробок с четырьмя сотнями с лишним книг в мягкой обложке, моя спина разрушена.

Я вытягиваюсь в лифте, упираясь одной рукой в стену, и нажимаю кнопку вестибюля.

Мама встречает меня, когда я выношу последнюю коробку наружу. Сегодня на ней красивые оливковые брюки и белая майка.

— Привет, мам, — кряхчу я, наполовину согнутая под весом книг. — Сиденья опустила? — Я позволяю ей вести меня к машине, положив руку мне на предплечье.

Вдвоем мы кое-как запихиваем первую коробку.

— Осталось всего триста пятьдесят книг, — бормочу я.

— Что? — Мама в ужасе приоткрывает рот. — Скажи, что ты шутишь, Хэтти.

Я виновато улыбаюсь.

— Все быстрее, чем кажется, особенно с твоей помощью. — Я разворачиваюсь, неохотно готовая идти за следующей коробкой, когда на парковку с визгом влетает машина.

Марго.

Она дергано останавливается поперек трех парковочных мест и глушит двигатель. Когда она открывает дверь, наружу выпрыгивает Арес.

— Он здесь? — требует Марго, глаза дико шарят вокруг.

Арес радостно ревет и несется ко мне, врезаясь в колени, пока его хвост рассекает воздух.

Ничего себе.

Не думаю, что когда-нибудь видела, чтобы этот старый пес двигался так быстро.

Его счастливые лизания по рукам возвращают горько-сладкие воспоминания. Как Итан когда-то считал пса такой обузой, а в итоге получил нового лучшего друга.

...но почему Арес с Марго?

Сердце падает.

— Привет, мальчик, — шепчу я, опускаясь на колени, чтобы Арес мог лизнуть меня в лицо, отгоняя слезы до того, как они начнутся. — Давно не виделись.

Марго поворачивается к маме, ее неизменно стильные каблуки блестят в желтом солнечном свете.

— Итан здесь? — требует она, почти запыхавшись.

Снова Итан.

Надо было знать.

Его имя прокатывается сквозь меня, и я выпрямляюсь, вытирая щеки тыльной стороной ладони. Конечно, только чтобы стереть слюни Ареса.

— Итан? — спрашиваю я.

— Да, Итан, — нетерпеливо говорит Марго. — Полагаю, это «нет»? Если он все-таки появится, не пускай его обратно легко.

Я не понимаю.

— С чего бы ему быть здесь? — Я так ошеломлена, что говорить трудно.

— Не знаю. Я просто думала, он... неважно. Честно говоря, я не знаю, куда он уехал. — Марго запускает руку в волосы. — Он ушел несколько часов назад, прошлой ночью, но так резко. Кто-то должен был остаться с Аресом, а я не могла броситься за ним. Я... боже. После того, как он себя вел, я правда думала, что он может приехать сюда, но...

— Нет для этого причин, Джиджи, — ровно говорю я. — Он не сказал мне ни слова с тех пор, как я ушла.

— Полный костеголовый, — бормочет она. — Ну, тогда у меня кончились идеи.

— Что случилось? — вмешивается мама. — Это выглядит серьезно.

— Если коротко, я ездила к нему прошлой ночью сказать, что Купер Дейли подает в суд на компанию. Он взбесился и уехал. — Каблуки Марго цокают по асфальту, слова вылетают почти слишком быстро, чтобы за ними успеть. — Он велел мне не ехать за ним, но ты же знаешь Итана: когда он на эмоциях и в злости, случаются плохие вещи.

Мой мозг хлещет назад, в ночь, когда мы расстались.

Бурлящая гроза, его жестокая злость, а под всем этим — боль.

Его мрачная решимость оттолкнуть меня и закрыть дверь. Навсегда.

Едва затянувшиеся трещины в сердце снова раскрываются.

Марго быстро рассказывает нам, что произошло с иском.

— Значит, ты просто ему сказала? Надеялась, что он повзрослеет? — Я заставляю голос оставаться нейтральным.

— У меня не было выбора. По этому контракту они будут иметь дело только с ним, — говорит Марго. — Он игнорировал все из офиса. Даже письма не читал, какими бы срочными они ни были. Просто бросил жизнь и решил, что больше не хочет иметь ничего общего ни с чем блэкторновским. Нелепо.

Сердце пропускает удар.

Сокрушительный вес, который накапливался во мне с разрыва, грозит прорваться.

— И что он сказал? Он сорвался, когда ты ему рассказала?

— Да, но не так, как ты думаешь. Это была не злость, скорее... ледяное спокойствие. Сказал, что заставит Купера заплатить, и просто ушел. — Марго пытается пригладить волосы, которые выглядят так, будто она спала с ними без нормального расчесывания. Для нее впервые. Ох, все плохо. — А теперь он пропал, и я не знаю, где его найти. Мне совсем не нравится, в каком он был состоянии.

Что бы Джейн Остин сделала с этим?

Ответ только один.

— Книги подождут, — говорю я. — Едем охотиться на него.

Марго кивает и делает глубокий, осознанный вдох.

— Ладно, слава богу. Ладно, я позвоню в местное отделение полиции. Просто предупрежу их, пока все не вышло из-под контроля и кому-нибудь не разбили лицо.

— Купер Дейли, — медленно говорит мама, морща лоб. — Почему это имя кажется знакомым?

— Он стал довольно крупной фигурой в недвижимости здесь, мам, — говорю я. — Когда-то был стажером у Леонидаса, вроде как их подставил. Потом сказал, что хочет помириться с Итаном. Они планировали большой проект лыжного лоджа на севере. Но теперь я думаю, может, он просто искал повод подать в суд и получить землю бесплатно?

Да, голос у меня горький.

Я ненавижу, что именно я передала извинение, с которого начался этот бардак.

Моя тупая задница поверила ему, когда он подполз ко мне и сказал, как ему жаль.

И я поддержала его после того, как Итан настоял, что он гадюка.

Это не моя вина, нет, но укол вины все равно есть.

Если бы я не сыграла посланника, Итан, возможно, никогда бы не согласился на сделку. А теперь может пострадать вся компания, наследство, которое все еще должно быть его. То есть если он когда-нибудь придет в себя и найдет способ обойти всю проблему с фиктивным браком.

Он ведь не будет разорванным и безумным вечно, правда?

Уф.

Живот сводит узлом.

Мама прислоняется к боку машины, кусая нижнюю губу и размышляя. Потом достает телефон.

— Мне понадобится помощь, чтобы убедиться, что коробки надежно стоят, — говорю я. — Мам, что ты...

— Купер Дейли. Этот Купер? — спрашивает она, поднимая телефон.

Я щурюсь на фотографию на экране.

На переднем плане красивая, подтянутая блондинка, а мужчина, который ее обнимает, это...

Господи.

Купер.

Это его жена? Итан упоминал ее.

Нахмурившись, я наклоняюсь ближе, изучая детали. Решаю, что это точно Купер и его жена.

Она великолепная и царственная в той идеальной манере, какая бывает у богатых людей: высокий медовый хвост, макияжа ровно столько, чтобы скрыть любые недостатки.

Она могла бы сыграть чирлидершу в кино. Улыбка яркая, голова наклонена, одна рука лежит поверх руки Купера на ее талии. Милое фото пары, выглядящее так, будто его сделал профессиональный фотограф.

— Это он, почти уверена. Где ты это нашла?

— Луна Дейли, — тихо говорит мама. — Его жена. Я ее знаю. Она ходит ко мне на йогу, когда они в городе.

— Мир тесен. — Я пусто смотрю на нее. — Но что ты хочешь сказать, мам? Луна знала о злых планах Купера?

— Нет, не совсем. — Она убирает телефон обратно в сумку и поднимает взгляд, все еще хмурясь. — Я просто говорю, что в йоге все слышали о Купере Дейли.

То, как она это произносит, заставляет меня замереть: каждое слово покрыто инеем.

— Почему? Они все риелторы?

Она фыркает и качает головой.

— Хотелось бы. Мистер Дейли — настоящий мартовский кот. Полный мерзавец. — Мама произносит это так, будто раскрывает огромный секрет, но почему-то я не удивлена.

Конечно, он такой.

Какой вменяемый человек возвращается на столько добровольных стоматологических процедур? Его улыбку, должно быть, полируют раз в две недели.

И теперь, когда я думаю об этом...

Бр-р.

Вспомнить хотя бы, как он подкатывал ко мне, когда мы встретились, прямо перед тем как Итан почти врезал ему по лицу. Купер просто отмахнулся смехом, будто был дружелюбным.

— А доказать можешь? — быстро спрашиваю я. — Откуда ты знаешь наверняка?

— Ну, посмотрим. — Мама постукивает указательным пальцем по подбородку, думая. — Он подкатывал как минимум к трем другим женщинам из нашей группы. Луна приглашала их к себе на ужин, а он начинал действовать прямо у нее под носом. Прошлой зимой поезд сплетен в нашем маленьком йога-кружке просто не останавливался.

О боже.

— Господи, это плохо. Его жена знает?

— Луна? Нет. Бедняжка уже была беременна, когда все это происходило. Ни у кого не хватило духу раскрыть ей правду. Одна женщина, которую он загнал в угол, хотела, но остальные девушки ее отговорили.

Святое дерьмо.

— Но разве она не заслуживает правды о своем мерзком изменяющем муже? Особенно будучи беременной.

Теперь я всерьез злюсь.

Мама вздыхает, сожаление тускнит в ее глазах.

— Теперь я жалею, что кто-нибудь ей не сказал. Она чудесная молодая женщина, а застрять с двуличным изменщиком, который изменяет у нее за спиной... ужасно.

Еще бы.

Мама тоже много знает об этом.

Судя по фотографиям, Луна примерно моего возраста. И вдруг я вспоминаю все способы, которыми богатый, влиятельный мужчина может с тобой обращаться.

Куда хуже, чем поступил Итан, не то чтобы это оправдывало хоть какую-то его хрень.

Я тру виски, пытаясь думать.

Что это значит для Блэкторнов?

То, что Купер — змея и бабник, не преступление. Наверное, это половина ярких богатых мужчин страны. Но если он достаточно подлый, чтобы подкатывать к подругам жены под той же крышей...

Иисусе.

Насколько подлым он может быть?

И что он сделает, если Итан не мыслит ясно?

Если попытается решить их разногласия не только словами?

Я тяжело сглатываю, желая уметь читать мысли.

— Неудивительно, что Марго лезет из кожи, — шепчу я, наполовину себе. — Если Итан с ним столкнется... это нехорошо.

Арес скулит у моих ног, прижимаясь к ногам. Я рассеянно глажу его по голове, вытирая ладонь о бедра, когда он тычет мокрым носом мне в ладонь.

— Стойте, я знаю! — объявляет Марго, подбегая обратно. Ее дизайнерские каблуки не замедляют ее ни на секунду. — Он будет в одном бостонском кафе примерно через... — она смотрит на часы, — два с половиной часа.

— С Купером? — требую я.

— Вероятно. Зачем еще ему там быть? О господи. — Марго стонет, проводя рукой по лицу. — Не могу дождаться, когда вытрясу из этого мальчишки хоть немного здравого смысла.

— Нас таких двое. Я еду с вами! — Я захлопываю багажник маминой машины, бросая на нее тяжелый взгляд. Книги подождут, и я могу доверить ей сохранить их в безопасности.

— А я за рулем. Остановимся, выгрузим несколько коробок и поедем, — бодро говорит мама.

Арес снова тычет носом мне в руку. Я смотрю на его морщинистую, милую морду и улыбаюсь.

— Похоже, ты с нами, большой парень. Если нам не удастся заставить Итана слушать, попробуем гавканье. — Я тру его голову, пока свободная кожа не идет волнами.

— А если и это не поможет, выбьем из него всю дурь, — добавляет Марго.

Если бы все было так просто.

Правда, я понятия не имею, в какое минное поле мы идем.

Но лучше нам добраться туда до того, как встреча случится и Итан совершит ошибку, пожирающую жизнь.

Живот проваливается, когда я запрыгиваю в мамину машину, готова ли я к этой драме.

Когда я проснулась сегодня утром, понятия не имела, что снова увижу Итана. И уж точно не при таких обстоятельствах.

По дороге к маминому дому мама вводит Марго в курс насчет куперовских мерзостей. Я изо всех сил стараюсь не представлять Итана в слепой ярости, подходящего к Куперу и разбивающего ему лицо.

Если мы успеем вовремя, может, поможем более холодным головам возобладать.

Не то чтобы Итан стал слушать меня, но, может, он послушает сестру или даже маму.

Кто-то должен убедить его замедлиться, дышать, подумать о том, как он на самом деле хочет это решить.

— О, отлично, — слышу я, как Марго говорит с переднего сиденья, и, подняв взгляд, вижу, что она улыбается.

— Отлично? Что вообще может быть хорошего во всем этом? — спрашиваю я.

— Купер полный кобель, — говорит Марго.

— Эм, и как это хорошо?

— Шантаж. Если он сделает один неверный ход, его брак — пшик. — Она резко щелкает пальцами.

— Это вообще законно? И разве с тех пор не прошло какое-то время? — осторожно говорю я. — Может, Луна уже знает.

— Сомневаюсь, — говорит мама, перестраиваясь в другой ряд. — На йоге она всегда рассказывает, какой он потрясающий. Это одна из причин, почему никто не решился ей сказать. Она поклоняется земле, по которой он ходит.

Печально.

— Еще лучше, Джулия. — Улыбка Марго становится откровенно злодейской. — Чем выше он сидит, тем больнее ему падать, и тем яростнее он будет бороться, чтобы она держала его на пьедестале. Спорю, он многое сделает, чтобы это не всплыло. А после того как мы со всем этим разберемся, если кто-то случайно подсунет миссис Дейли маленькую записочку, ну-у-у...

Мама смеется. Даже я улыбаюсь.

Я уже упоминала, что у моей лучшей подруги криминальный склад ума?

За это мы ее и любим.

— Ты правда думаешь, этого хватит, чтобы сбить его с этой огромной земельной сделки? — спрашиваю я.

— Как думаешь, что важнее? Какой-то большой тупой жадный иск или его брак? — Марго цокает языком. — Поверь мне. Это должно сработать.

Итан не моя проблема, которую нужно решать, но у меня нет сомнений: именно так поступила бы Джейн Остин.

Правильно.

Я хватаюсь обеими руками за сиденье, наклоняясь вперед.

— Эта штука может ехать быстрее? У нас максимум двадцать минут на то, чтобы разгрузить тысячу фунтов книг, если мы хотим успеть.

ВСЯ МОЯ ЯРОСТЬ (ИТАН)

Я барабаню пальцами по липкому столу, кофе быстро остывает.

Теперь он больше похож на эспрессо-деготь. Дыра в голове сейчас была бы полезнее для моего организма, чем еще кофеин, так что я ни о чем не жалею.

Кофе просто дает мне повод сидеть здесь.

Смотреть на Купера.

Который смотрит на меня в ответ своей ослепительно-белой улыбкой, которую мне хочется разбить.

В ту минуту, когда он вошел, я понял, что он включит невинного. Сделает вид, будто ничего личного, все к лучшему, стандартная процедура, в конце концов, я же сам на это согласился, разве нет?

Я рассчитывал быть CEO Blackthorn и единственным человеком, с которым он будет иметь дело.

Ярость скручивается, как разросшиеся ветви, вопя, чтобы ее выпустили, но я остаюсь цельным льдом.

Марго гордилась бы моим самообладанием.

Хэтти тоже, если бы я не...

Проклятье.

Мысль о ней лягает как мул. Я почти глотаю свою эспрессо-грязь, лишь бы ослабить напряжение.

Купер трет челюсть, сегодня слегка покрытую щетиной. В последнее время он пытается выглядеть немного грубоватым, но слишком вылизан, чтобы провернуть это с его детским лицом. Слишком тщательно подан. Я вижу, что щетина сбрита ровно до той зернистой пыли, которую он хотел.

Ничего грубого в этом нет.

Ничего настоящего в этом слащавом маленьком крысином ублюдке нет.

Так что если он хочет выглядеть разбитым из-за положения, в котором мы оказались, и из-за того, как ему, мать его, жаль, что он меня сюда загнал, ему придется постараться намного сильнее.

Я резко вдыхаю.

Я не собираюсь сдаваться без боя и позволять ему пройтись по мне, но ради Blackthorn Holdings мне нужно решение, которое не предполагает втянуть компанию в сложную юридическую ловушку, в которую я был достаточно туп, чтобы угодить.

Сначала посмотрим, удастся ли договориться.

Попробуем решить это как мужчины, даже если я знаю, что передо мной изменяющая гремучая змея.

— Давай к делу. Без чуши, — начинаю я.

— Блэкторн, прошу. Да я бы никогда в жизни не стал тебе врать. — Он горько смеется, будто сама мысль абсурдна.

Будто он не засунул этот безумный пункт в контракт по курорту намеренно, чтобы я о него споткнулся.

— Я не уходил из Blackthorn Holdings, — говорю ему. — Ты это знаешь. И настаивать, что я единственный исполнительный директор, с которым ты когда-либо будешь иметь дело, странно и неразумно. С этим согласится кто угодно.

— Странно? Вот как? — Он поднимает обе брови.

— Очевидно. Ни одна деловая сделка не должна рушиться из-за конкурса личностей. Я думал, это партнерство. Daley Ventures и Blackthorn Holdings?

— А я вступил в партнерство с человеком, который, как я думал, разделяет драйв и видение Леонидаса в силу того, что он его внук. Едва ли неразумное предположение, пусть и слегка нестандартное. Никакой дублер не заменит талант. Спроси любого великого музыканта, актера, художника.

Мой взгляд становится острее.

— Я похож на чертова Пикассо?

Он рявкает смехом.

До омерзения раздражающе.

Глубокий, мать его, вдох. Снова.

Я стискиваю зубы.

Я не могу сорваться и плеснуть эспрессо ему в лицо, как бы приятно это ни было.

— Я думал, ты будешь честен со мной, — говорю настолько спокойно, насколько могу.

— Я и честен, Блэкторн.

— Тогда почему ты цепляешься за это мелочное условие? Ты с первого дня знал, что оно неразумно. Почти будто ожидал, что что-то случится.

Уголок рта Дейли дергается внутрь, будто он пытается не улыбнуться.

— Послушай, — говорит он, наклоняясь вперед, будто собирается посвятить меня в великий секрет. — Причина, единственная причина, по которой я хотел, чтобы компанию возглавлял ты, в том, что ты внук Леонидаса. Это переменчивый бизнес, как ты знаешь. Blackthorn Holdings в любых других руках уже не будет Blackthorn Holdings, если понимаешь, о чем я. Кому еще я могу доверить проект такого масштаба? И чего стоит имя без настоящего Блэкторна? — Он останавливается и вздыхает. — К сожалению, ты исчез, и... ну, нам пришлось изучить другие варианты. Именно так, как мы согласовали на бумаге.

— Другие варианты. — Я фыркаю. — Ты имеешь в виду: тебе пришлось проверить, как быстро ты сможешь наброситься на землю моего деда почти задаром. И в последний раз: я не уходил.

— Официально. Однако ты взял необъяснимый отпуск. Прошли недели, Блэкторн. Ты не отвечал на запросы, даже от собственной команды, — говорит Купер так, будто срыгивает заявление своего юриста. — В любых разумных терминах это фактически отставка.

— Неверно. Если я CEO и говорю тебе лицом к лицу, что не уходил, кто ты такой, чтобы утверждать обратное?

Он медленно качает головой.

— Я так надеялся, что мы сможем все развернуть и исправить, но это было при условии, что ты унаследовал часть крови Леонидаса и немалую долю его трудовой этики. Похоже, я ошибался.

Ублюдок.

Я сжимаю челюсти, вдыхая пламя.

Слышать, как он вспоминает высокую планку, заданную дедом, заставляет меня хотеть что-нибудь разбить. Мне приходится напоминать себе, что мы на людях.

Обвинения в нападении не принесут мне ни капли пользы, особенно из-за такой траты кислорода, как Купер чертов Дейли.

— Учитывая, как ты действовал у него за спиной со своими прежними приобретениями, полагаю, поэтому ты и хотел, чтобы я был больше похож на него, — говорю я.

— Я его уважал.

Я нет.

Но я все равно уважаю его чертовски больше, чем этого лжеца.

Мои чувства к деду сложные.

Да, он мне лгал.

Да, он втянул меня в фиктивную помолвку, которая в итоге разбила сердце Хэтти, но его письмо показало: ничто не черно-белое.

Когда правда впервые ударила, я вообще не хотел быть похожим на него.

Теперь, возможно, я похож на него больше, чем когда-либо захочу признать.

И, может, это нормально.

Особенно если я научусь признавать свои ошибки куда быстрее, чем дед.

— Давай по-честному, — отрезаю я. — Мы оба знаем, что это была ловушка. Люк, который ты устроил, чтобы я когда-нибудь провалился, зная, что у меня нет ни твоего опыта, ни опыта моего деда. Просто признай, что тебе нужна земля. Вся. И это никогда не было искренним партнерством.

Купер медленно выдыхает.

— Ничего подобного, Блэкторн. Слушай, я не притворяюсь, будто знаю, через что ты проходишь в последнее время, но, думаю, это ударило тебе в голову. Все, чего я хотел, — работать с Блэкторном один на один. Я хотел работать с тобой.

Полная чушь.

Что ж, первый тест провален. Здравый смысл не работает.

Ладно. Переходим ко второй фазе.

— А если мы пойдем в суд? — спрашиваю я. — Если Blackthorn не откажется от земли по твоей безумной сниженной цене?

— Это было бы прискорбно, — говорит Купер деревянным голосом, в котором нет ни капли сожаления. — Особенно с учетом неприятностей, в которых ты оказался. Думаю, через несколько недель ты пожалеешь, что просто не ушел открыто.

Что?

Его тон заставляет меня насторожиться.

Тело реагирует раньше мозга, напрягаясь, будто знает: он сейчас сбросит атомную бомбу.

— О каких неприятностях речь? — Я обхватываю кружку руками, чтобы не броситься ему на шею.

— Дело Тейлор Роллинс. Такая трагедия для Портленда, потерять ее такой молодой. — Он дарит мне хищную улыбку, хотя качает головой с отрепетированным сожалением. — Помню, как читал об этом, когда все случилось. Просто ужасно, и, кажется, это списали на несчастный случай. Но что, если все было не так просто?

Кровь замерзает.

То, как он смотрит на меня... он не может знать.

Может?

Я думаю о Хэтти, но она бы никогда ему не сказала.

Марго, мои родители — они никогда не знали.

Даже суровый Холден не сдал бы меня, если дед вообще посвятил его. Его телохранитель верен до абсурда. Не представляю, что он не умер бы раньше, если только ему настолько отчаянно не нужны деньги.

Дерьмо.

Что еще? Кто еще знает?

Или кто сделал своим делом выяснить?

С другой стороны, я никогда не знал, кому Тейлор рассказала о нас.

Никому, как я предполагал, учитывая ситуацию.

А если я ошибался?

Что, если кто-то там больше десяти лет сидел на разрушительной правде?

Что, если я полностью влип. И, может, так мне и надо.

— Плохие воспоминания? Ты выглядишь обеспокоенным. — Купер поднимает брови с фальшивым сочувствием. — Семья бедной девочки так и не узнала, что стало причиной ее аварии той ночью, верно?

Молчи.

И нет, они так и не узнали, насколько она была раздавлена, как мой отказ почти наверняка заставил ее ехать безрассудно и врезаться насмерть.

Они не знали, намеренно ли она покончила с собой, и я тоже не знаю.

Они подозревали плохое решение, ужасную ошибку, а не отчаяние.

И, может, так и было. Может.

Только я знаю лучше.

Потому что видел ее глаза, когда ушел.

У меня был один шанс остановить ее, и я, мать его, подавился.

Сердце замирает на несколько ударов.

Вот оно, мой самый темный секрет, камень, который я слишком долго нес на плечах, и теперь Купер чертов Дейли может разрушить им всю мою жизнь.

— О чем ты, мать твою, говоришь? — рычу я.

Я слишком резко двигаю ногой под маленьким столом, и колено ударяет по нему.

Вся конструкция трясется от удара, угрожая развалиться. Надо было знать, что она почти картонная.

— Ты знаешь, о чем я, — шепчет он.

— Кто тебе сказал?

— Ну-ну, — тянет Дейли, как масляный маленький ублюдок, которым он и является. — Вообще-то это твоя вина: разболтался со своей прекрасной невестой на людях в одном французском ресторане. Кто угодно мог услышать.

Меня ледяным шоком пробивает.

Тот ужин был началом конца, и с тех пор я пытался о нем не думать, хотя не было ни дня, чтобы я не прокручивал все снова.

Но никто не сидел достаточно близко, чтобы нас слышать.

Я уверен.

Многие были бы заинтересованы послушать, если бы могли, но никто не подходил к нам, кроме...

— Официант, — рычу я.

— Серьезное обвинение. — Дейли улыбается. — Правда это или нет, никогда не знаешь, кто слушает. И сколько кто-то другой готов выложить, чтобы присматривать за потенциальными друзьями.

— Друзья. — Я выплевываю слово, как гнилой салат.

Взятка — отличный способ заставить людей говорить. Даже с теми, с кем не следует.

Черт, особенно с теми, с кем не следует.

Я вспоминаю раздражающую манеру официанта крутиться рядом, постоянно встревать, чтобы убедиться, что «все в порядке».

Конечно, все было просто гребано прекрасно.

Именно тогда все начало разваливаться.

Я опустил защиту.

— Ты нанял его шпионить? Следил за мной, жалкий ублюдок? — Мой кулак бьет по столу.

Вот и весь контроль.

— Не пропадать же добру. Важно знать каждую деталь о людях, с которыми работаешь, и то, что он выяснил... ой. — Он цокает языком. — Довольно шокирует, Блэкторн. Я всегда слышал, что ты был молодым придурком, но довести бедную, запутавшуюся девушку до такого?

Я стискиваю зубы против волны ярости.

Если все, что он слышал, — то, что я сказал Хэтти, он, вероятно, думает, что я сделал что-то еще более грязное.

Уверен, у него полно теорий, но это не важно.

У него есть правда. Искаженная версия, но все-таки правда, и этого достаточно.

И я вижу новую ловушку, которую он для меня поставил.

Разговор, построенный так, чтобы выудить из меня признания, довести до ярости берсерка.

Он закидывает удочку, чтобы проверить, клюну ли я и стану ли защищаться.

Он хочет, чтобы я напал на него, бросился ему в горло и окончательно опозорил Blackthorn Holdings, открыв дверь для взыскания ущерба с компании и личного банкротства меня самого.

Он бросает взгляд на свой кофе, морщится и снова смотрит на меня.

— Так скажи, как там твоя прекрасная невеста? Я слышал всякие грязные слухи. Твое прошлое оказалось для нее слишком? — Он втягивает воздух сквозь зубы. — Не могу ее винить.

— Не впутывай ее, Дейли.

— А то что? — язвительно спрашивает он. — Ударишь меня в горло, как переросший, избалованный, тупой неандерталец, которым ты и являешься?

Мои руки сжимаются в кулаки, такие готовые сделать именно это. Избить его к чертям, плевать на последствия.

Я мог бы убить его на месте.

Но даже мертвым он разрушил бы меня, а люди, которые на меня рассчитывают, не заслуживают этой хрени.

Blackthorn Holdings заслуживает лидера. Мужчину, который ставит общее благо выше себя.

Может, это не я, в зависимости от того, что произойдет дальше, но пока у меня есть шанс, я, черт побери, буду вести себя так, будто это я.

Даже пока я лихорадочно думаю, во рту мерзкий привкус.

Дед принял бы то же решение.

Вот что значит быть его внуком.

Купер проводит рукой по осветленным светлым волосам, позволяя им снова лечь в ту же тщательно устроенную растрепанность.

Я смотрю на него вечность, взвешивая варианты.

Ни один, мать их, не хорош.

А если он попытается потянуть за собой Хэтти?

Я уже вижу заголовки.

Никакой книжной сказки для бывшей невесты опозоренного наследника Блэкторнов!

Не та пресса, которая ей нужна.

Черт, если это случится, ничто не остановит меня от убийства этого человека. Но его цель не Хэтти.

Она средство для достижения цели, способ добраться до меня, и этот мост мы перейдем позже. Сейчас мне нужно обезвредить бомбу Купера Дейли.

Я пришел сюда с планом. Это откровение, хоть и неприятное, ничего не меняет.

Я откидываюсь на спинку стула, соединяя пальцы домиком.

— Давай, — рычу я.

Купер моргает.

— Давай что?

— Иди и расскажи всему миру, если тебе от этого полегчает. Развлекайся. Расскажи им, что, как тебе кажется, ты знаешь. Распространяй свои уродливые сплетни и слухи до Луны и обратно. — Я удерживаю его взгляд и улыбаюсь.

Судя по тому, как изгибается его рот и краснеют скулы, это явно бесит.

— И тебя это устраивает? — требует он.

— Конечно. Что докажут слухи? — Я наклоняюсь вперед, насмешливо склоняя голову. — Что у тебя на меня реально есть? Подслушивающий официант едва ли дымящийся пистолет.

На секунду он скалит зубы.

Да, это опасная игра, бросать ему вызов, чтобы он меня разрушил.

Но я больше не позволю прошлому управлять мной, когда оно стоило мне так много.

То, что случилось, было трагедией, жестокой ошибкой, но оно окаменело и стало древней историей. Еще не поздно признать это на моих условиях.

Оно не будет рабом никого, кроме кармы.

И оно не будет стоить мне Хэтти.

Ради нее я выдержу, даже если моя репутация разлетится в клочья.

Почему-то мне кажется, что этого не случится.

Дейли надеялся выбить меня из равновесия и получить злое признание прямо здесь, поданное на серебряном блюде. Уверен, он записывает этот разговор. Думал нажать нужные кнопки и дать мне повеситься самому, но в итоге сам окажется связанным по рукам и ногам.

Колокольчик над дверью звенит, и я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как внутрь врывается Марго, все еще в той же одежде, что прошлой ночью. Ее элегантный пучок теперь больше похож на стог сена после явно очень тяжелой ночи.

А за ней Хэтти.

Сердце останавливается.

Она бледнее и меньше, чем в последний раз, когда я ее видел.

Щеки слегка впали. Ключицы резко выделяются над свободной розовой хлопковой футболкой с принтом суккулента. Волосы туго заколоты, хотя обычно она позволяет этим золотым прядям свободно течь.

Горькое рычание поднимается в горле, когда я понимаю: если провести рукой по ее бедру, она уже не будет такой мягкой.

Это сделал я.

Я тот нечеловеческий мудак, который сделал это с ней.

И если я не остановлю Купера здесь, сегодня, это может стать лишь прологом к тому, что будет дальше.

Она все равно, без сомнений, самая красивая женщина, когда-либо вошедшая в это маленькое кафе.

Масляно-золотые пряди выбиваются вокруг лица. На ней нет макияжа, но это лишь подчеркивает яркие зеленые глаза.

Они встречаются с моими.

Между нами вспыхивают эмоции, молниеносные и раскаленные, слишком быстрые, чтобы я успел их прочитать, прежде чем она снова их закрывает.

Потом она смотрит на Купера, который хмурится и поворачивается на стуле, следуя за моим взглядом.

— Блэкторн, ты...

Прежде чем я успеваю двинуться, она наносит удар.

Марго поднимает кружку с холодным кофе передо мной и швыряет ему в лицо.

— Это за твою жену, расчетливый маленький кусок дерьма, — шипит она.

Святое мать его.

— Расчетливый! — Хэтти сияет Марго. — Хороший штрих.

— Я у тебя научилась, — говорит Марго.

Я сплю?

Не знаю, но уже отодвигаю стул и встаю, чтобы оказаться между ними.

Что, черт возьми, они здесь делают? Защищают меня?

Хэтти высоко держит подбородок, демонстративно избегая смотреть на меня.

Купер приходит в себя, вытирая кофе с лица салфеткой, и смеется. Не как раньше. Звук выходит высоким и злым.

— Это твой большой сюрприз? Женщины сражаются за тебя, Итан? Полагаю, мне следовало этого ожидать. Когда старика нет рядом, кто-то должен вмешаться. — Хмурясь, он смотрит на Марго. — Тебе чертовски повезло, что кофе был не горячий, иначе тебе грозила бы тюрьма.

— Жаль, — говорит она, зевая.

— У твоего брата и так достаточно проблем, тебе не кажется? Ты пытаешься добиться ареста?

— Нет, придурок. Это предупреждение. — Марго взъерошивается. — Мы тоже умеем играть грязно.

Купер смотрит на нее с недоверием, каменно молчит.

— Марго, — шепчет Хэтти, кладя руку ей на предплечье и мягко оттягивая назад.

— Сожалею, что она втянула вас в это, мисс Сейдж, — говорит он с ухмылкой. — Должно быть, падение ужасное: на одной неделе невеста миллиардера, на следующей — кризис с продажей книг. Даже представить не могу.

— Еще одно слово, — отрезаю я.

Купер смотрит на меня вызывающе.

— Скажешь о ней еще одно слово — и неделю будешь срать собственными зубами. — Я сжимаю кружку так сильно, что ручка трескается у меня в руке.

— Итан, Итан, вечно такой эмоциональный. Так быстро переходишь к дракам. — Купер снова садится, отряхивая залитую кофе рубашку, будто его совсем не волнует, что Марго, похоже, готова выцарапать ему глаза. Я в волоске от того, чтобы раздробить ему челюсть и тысячи долларов стоматологической работы. — Я бы сказал, это из-за твоего времени за границей. Сколько наших военных так и не возвращаются по-настоящему к гражданской жизни? Но в Портленде память длинная. Все помнят, каким избалованным, безрассудным мальчишкой ты был.

— Купер? У меня вопрос. — Лицо Хэтти вспыхивает красным, когда она произносит его имя, но она не отводит взгляд, когда он поворачивается к ней. — Ты знаешь Джулию Сейдж?

— Джулию Сейдж? — Купер хмурится, вопрос сбивает его с равновесия.

— Преподавательницу йоги твоей жены, когда вы в Портленде, — ярко говорит Хэтти. В глазах Купера мелькает узнавание. — Ты ведь так любишь историю и слухи, правда? Скажем так, там их хватает.

Я понятия не имею, куда она клонит.

Но Марго тычет указательным пальцем Куперу в лицо, ее ноготь блестит как лезвие.

— На случай, если это было слишком тонко, позволь ввести тебя в курс. — Ее улыбка чистая злоба, и я никогда не любил младшую сестру сильнее. — Ходит много историй о некоторых звездных девелоперах, которые распускают руки с йога-подружками своих жен. Ну, на самом деле всего об одном девелопере, но, господи, как же сочно.

Этого хватает.

Дейли превращается в человека-помидора, смертельно красного, с короткой стрижкой на голове, похожей на светлые листья.

Он вскакивает с бешеным рыком.

Я делаю шаг перед девушками, защищая их.

— Ну и кто теперь эмоциональный, Дейли? — отрезаю я, понижая голос, чтобы не кормить бариста и остальных посетителей, которые уже смотрят на нас. — Держать в себе вредно. Давай помогу тебе выпустить это наружу. Ну же, рискни.

Он хочет разбить мне лицо, без сомнений.

Дикая искра в его глазах ничего не скрывает, особенно его ярость от того, что все должно было пойти не так.

Не должно было быть так трудно.

Я был легкой добычей, слабым и на самом дне.

А теперь? Он лицом к лицу с загнанной в угол росомахой, и у этого свирепого ублюдка все зубы как бритвы.

Маленькая ладонь прижимается к моей спине, так неожиданно, что я напрягаюсь.

Хэтти.

На секунду кровь нагревается. Я забываю, где нахожусь.

Потом вспоминаю.

Я улыбаюсь Куперу Дейли, как сам дьявол, пришедший за его душой.

Их помощь была неожиданной, но я никогда не отказывался от одолжений.

— Ну? — резко говорю я, наблюдая, как его лицо из помидора превращается в каролинский жнец. — Чертовски жаль, что все дошло до этого.

— У тебя на меня ничего нет. — Его голос дрожит.

— Да неужели? — подает голос Марго у меня за спиной. — Значит, ты не против, если твоя жена узнает? Спорю, ей будет очень интересно, к скольким дамам с йоги ты пытался пристроиться каждый раз, когда приезжал в Портленд.

Челюсть Купера напрягается. Каждая мышца у глаза дергается.

Если бы я здесь не стоял, подумал бы, что есть шанс, что он бросится на нее. Либо это, либо вылетит за дверь.

Пора сыграть последнюю карту.

— Какая неприятность, — насмешливо говорю я. — Знаешь что, Дейли? Чтобы показать, что я не держу зла, я отпущу землю. Она твоя.

Он отступает, удивление вытесняет злость, потом появляется подозрение.

— Что? С какой стати тебе это делать?

— Дятлы. — Я небрежно пожимаю плечами.

— Дя... что?

Мне не меньше хочется проломить ему череп.

Но почти так же приятно сказать:

— Я велел команде глубоко покопаться в старых документах деда. Одна вещь, о которой ты не знал из старых исследований: они прикрыли несколько ранних проектов. Все благодаря соседним пятидесяти акрам леса, заселенным особо охраняемым видом. Длинноклювый хохлатый дятел. Слышал о таком? Он размером примерно с курицу и защищен большим количеством законов, чем есть способов пожарить куриные крылышки.

Лицо Купера белеет.

— Дятлы, — фыркает он опасным тоном. — Это едва ли причина отказываться...

— Подумай еще раз. — Я обрываю его. — Согласования по дикой природе для курорта займут годы исследований, если вообще когда-нибудь пройдут. — Я улыбаюсь ему в ответ. — Так что да, можешь забрать свою землю. Наслаждайся. Может, будешь водить экскурсии для любителей птиц.

— Да! А если вернешься и снова будешь нас доставать, — добавляет Марго у меня за спиной, — я покажу одному из этих больших дятлов прямую дорогу к твоим яйцам. Тебе не помешает коррекция отношения.

— Марго, — рычу я.

Но сдерживаю улыбку, мягко отодвигая ее назад, побуждая отступить.

Как бы этот зверь ни заслуживал того, чтобы ему отклевали член, мы победили.

Дейли тоже это знает.

Он прошел путь от красного к белому, а теперь к цвету старой овсянки.

Бормоча, он протискивается мимо нас и уходит, все еще воняя кофе, который Марго на него вылила.

Проклятье.

Я смотрю, как он несется к своей машине, на секунду дольше, чем нужно, и чувство победы медленно угасает, когда я поворачиваюсь к двум женщинам, ожидающим за моей спиной.

На лице Марго теперь другое выражение, почти будто она готова натравить гигантского дятла на мои яйца.

Лицо Хэтти нервное, но закрытое. Почти нечитаемое, как бы отчаянно я ни хотел увидеть мысли, которые крутятся у нее в голове.

Дерьмо.

— Мне многое нужно сказать, но это подождет. Вам двоим стоит поговорить сначала. Я сама выйду, — говорит Марго, разворачиваясь на каблуках и маршируя к стойке за кофе.

Проходя мимо Хэтти, она, клянусь, шепчет:

— Заставь его ползать, как морской слизень.

Чертовски прекрасно.

И, откровенно говоря, я этого заслуживаю, хотя бы за право говорить с Хэтти.

Если бы я только мог найти способ объяснить, насколько облажался, как сильно жалею, что причинил ей боль.

Я указываю на дверь.

— Кофе здесь так себе. Не хочешь сбежать, пока нас не обязали купить еще?

Она медлит.

Я почти вижу, как она решает, стоит ли все это того.

Взвешивает варианты в голове, решая, идти за мной или позволить мне уйти одному с опущенной головой.

Я не уйду без нее. Вот чего она не знает.

Если Хэтти останется, я тоже останусь.

Это извинение давно просрочено, и мне нужно сделать это сейчас.

Мне нужно, чтобы она знала, что у меня в голове, даже если она не откроет, что в ее.

— Ладно, — тихо говорит она после тяжелой секунды. — Думаю, Марго хочет загладить то, что устроила сцену. Может, нам что-нибудь купить?

— Уверен, она все покроет.

Мы оба поворачиваемся и видим, как моя сестра грабит витрину с выпечкой, ее прежний яд рассеялся. Сахар творит чудеса с ее настроением.

Это моя младшая сестра, и, честно говоря, впечатляет.

— Думаю, мы в порядке, — говорю я.

Хэтти не возражает, когда я веду ее из кафе, останавливаясь у кассы, чтобы бросить хрустящую сотню в банку для чаевых.

Пальцы горят адски, ненавидя, что не могут найти поясницу Хэтти.

Я сдерживаюсь.

Это режет глубоко, заставляет думать о всех тех разах, когда я касался ее не задумываясь, как будто имел право на ее тело.

Сможем ли мы когда-нибудь вернуться туда?

В квартале от кафе есть небольшой парк, и я веду ее туда, направляясь к первой скамейке, которую нахожу.

Воздух теплый и слегка влажный.

Обычный летний вечер в Бостоне, такой же, как по всему побережью Новой Англии.

Когда я раньше уехал из Портленда, никогда не думал, что буду скучать по нему, по прохладе и соли в воздухе.

Даже когда моря не видно, ты все равно его чувствуешь.

Хэтти нерешительно садится рядом. Все мои высокие слова завязываются узлом в горле.

Я прочищаю горло и держу взгляд на горизонте.

— Спасибо за помощь там. И за то, что дала мне шанс поговорить.

— Да. Мне жаль, что Купер пошел на Blackthorn Holdings, — осторожно говорит она.

— Я благодарен, что ты пришла на помощь, но я хотел... черт, не на Дейли я хочу тратить еще хоть секунду. — Это труднее, чем я представлял. Я тяжело сглатываю, ком в горле выпускает кактусовые шипы. — Хэтти, мне нужно извиниться. За все.

— За все, да?

Даже не глядя на нее, я вижу, как дергаются ее пальцы на коленях.

— Я облажался. Грандиозно, — говорю я. — Позволил прошлому связать меня, а когда узнал о родителях, потерял последнюю нить самообладания. Но последние недели я был отшельником, заперся от мира и пил до тупости. Так же, как всегда справлялся, когда жизнь сходила с рельсов.

Теперь она смотрит на меня, губы сжаты в тонкую линию, тугую, раненую и сомневающуюся.

— Марго пришла и встряхнула меня из ступора, но еще до ее появления я знал, что должен проснуться. Я понял: прошлое может связать меня только если я сам ему позволю. Побег не был перезагрузкой. Это было отступление, и я больше так не могу.

Ее плечи напрягаются, когда я наконец полностью смотрю на нее, на ее зеленые глаза, ясные и прекрасные, как изумруды. Мне приходится задержать дыхание.

— Ладно, ну, это здорово и все такое, но... чего ты хочешь, Итан?

Разве не очевидно?

Тебя, женщина.

Всегда, всегда тебя.

Мой взгляд становится напряженнее, потому что я знаю: так просто не будет.

— Я потратил годы, думая о мертвых, о том, как сбежал и позволил трагедии управлять моей жизнью. Когда все это новое ударило, я снова скатился в старые схемы. Плохие привычки, которые ни разу мне не помогли. Теперь я за будущее. Я хочу закончить с оглядкой назад.

Тогда я беру ее руку, провожу большим пальцем по самой мягкой коже.

Она не расслабляется.

— Итан, нет, — напряженно шепчет она. — После того, что случилось, я не думаю, что мы можем просто поднять все и продолжить как ни в чем не бывало. Когда ты взорвался, ты причинил мне боль.

Я знаю.

Я, мать его, знаю.

— Нет будущего, которое стоило бы прожить без тебя, Хэтти, — тихо говорю я, не отводя взгляда от шока в ее глазах. — Ты нужна мне в жизни. Вся ты. Все твои странности, твои книги, твое солнце. Мне нужен мой маяк, Страничка. Мой огонь, который всегда возвращает меня из тьмы в душе. Напоминание, почему я не должен позволять плохим воспоминаниям и выпивке швырять меня из стороны в сторону, если у меня все еще есть гавань. Если у меня есть ты.

Горло сжимается на последнем слове, черный дым кипит в легких.

Свободная рука Хэтти поднимается ко рту, глаза распахиваются. Она смотрит так, будто не может до конца осознать, насколько я настоящий, но хочет.

Будто просто ждет, что проснется от этого сна и окажется в реальном мире, где я все еще огромный эгоистичный мудак. Все еще ухожу от нее, чтобы резвиться со своими демонами.

— Прости, что причинил тебе боль, — шепчу я. — Так чертовски прости, что не могу выразить словами. Я знаю, это не компенсирует того, что я сделал, но это правда. И еще...

Я грубо прочищаю горло.

В ее глазах блестят слезы, и я беру ее за запястье, отводя руку от лица, мягко убирая ее, чтобы получить все ее внимание.

— Еще я люблю тебя. — Я почти рычу эти слова. — И был безмозглым идиотом, что не сказал тебе месяц назад. Еще большим дураком, что оттолкнул, когда ты была нужна мне больше всего. Страничка, если позволишь, я все исправлю. Я проведу остаток жизни, показывая тебе, насколько настоящей должна была стать эта фиктивная помолвка.

— Остаток жизни? Ты не можешь говорить серьезно. — Она дрожит, когда до нее доходит.

Это мой сигнал соскользнуть со скамейки и опуститься перед ней на колени, не заботясь, что маленькая лужа просачивается сквозь брюки и мочит колени.

Я беру ее руки, держу их, глядя вверх на судью, присяжных и палача моего будущего.

— Итан, господи, ты... ты не можешь говорить серьезно!

— Никогда не был серьезнее, женщина. Черт, как бы я хотел, чтобы у меня было кольцо, но ты оставила его у меня. Оно там, ждет, и все зависит от тебя. Скажи «да» — и получишь его обратно. Скажи «да» — и получишь меня. Получишь мое обещание: я всегда буду делать все, черт побери, чтобы ставить тебя выше солнца и звезд. Ты получишь всего меня, Хэтти Сейдж. Целую жизнь, в которой я буду доказывать, что безумно влюблен в тебя.

— О боже. — Ее светлые волосы вздрагивают, когда она качает головой. — Итан, как ты можешь делать предложение прямо сейчас? Вот так?

— Потому что я потратил слишком много времени. После сегодняшнего я знаю, чего хочу на самом деле, и это держит меня за горло. И это не имеет никакого отношения ни к компании, ни к тому, чего хотел дед, когда сбросил эту смертную оболочку. — Я прижимаю ее пальцы к губам. — Это ты, Страничка. Только ты. Ты навсегда. Ты всегда, еще до того, как я понял, что значит любить тебя.

Ее пальцы дрожат у моего рта, когда я целую их.

Ее дыхание сбивается.

— Господи. Господи, ты не можешь это всерьез.

Я улыбаюсь, не зная, люблю ли или ненавижу то, что она так сильно все отрицает.

— Я скучал по тебе каждую секунду, пока тебя не было. Вот что я имею в виду. Я был как рыба, выброшенная на берег, задыхающийся и потерянный. И ненавидел себя почти так же сильно, как скучал по тебе. Ты знаешь, сколько раз я ошибался в жизни, и ни одна ошибка не сравнится с тем, что я выгнал тебя. Больше никогда.

Я удерживаю ее взгляд, давая священную клятву здесь и сейчас.

Ошибка больше, чем ночь, которую я взял, чтобы обдумать беременность Тейлор.

Мне плевать, если это звучит безумно.

Больше десяти лет я держался за одну жуткую ошибку, носил ее с собой, винил себя за Тейлор и ребенка.

Мы были просто детьми, которые увязли глубже, чем могли выдержать.

Да, я был неправ, но какой бы ужасной ни была смерть Тейлор, я ее не убивал.

Если Хэтти откажет мне сейчас, если я потеряю ее, это будет моя вина.

Неоспоримо.

И я проведу каждый оставшийся день, ненавидя себя за то, что стал слишком ядовитым, слишком отвратительным, чтобы она могла меня любить.

— Я хочу жену, как парни в твоих книгах, Хэтти, — шепчу я. — Настоящий брак. Такой, где мы будем смеяться, любить, спорить и снова мириться. Такой, где мы будем просыпаться рядом каждое утро, а ты будешь приносить мне кофе и покроешь книгами каждую поверхность, которой мы владеем.

— Боже, ты... — Она грубо смеется. —...ты правда этого хочешь?

— Да, мать его. — Мой голос хриплый, отчаянно стремящийся показать ей. Она должна увидеть, что я в этом весь. — Я хочу все целиком. Тебя. Даже те части, которые не идеальны. Потому что я люблю их, Хэтти, каждую твою часть.

Теперь она плачет, а я не могу вынести ее слез.

Поэтому тянусь вверх, стирая их руками, ртом.

Предсказуемо она плачет только сильнее.

— В этот раз никакого срока годности. Никакого дерьмового контракта. Только ты и я. Только мы. Я куплю тебе все книги, какие захочешь, и отвезу в величайшие библиотеки на Земле. Все, что захочешь, если будешь со мной, счастливо замужем.

Потом мой рот зависает над ее, больной от сдерживания.

Я сжимаю ее руку так крепко, что пальцы дрожат. Это все, что я могу, чтобы не поцеловать ее сейчас. Черт, чтобы не повалить ее на землю и не устроить очень публичный спектакль по возвращению своей невесты.

— Скажи «да», — шепчу я. — Скажи, чтобы я мог снова тебя поцеловать, потому что, кажется, умру, если не смогу.

— Поцелуй меня сейчас, — шепчет она. — То есть если хочешь. Я немного сопливая и...

Никаких колебаний.

Я забираю ее губы со звуком, в котором больше зверя, чем человека.

Наконец-то.

Она на вкус такая, как всегда: сахар, корица и та сладость под ними, которая целиком Страничка.

Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, и я не думаю, что преувеличивал.

Я мог бы умереть, откажи она мне.

Жар проносится через меня, от головы до члена.

Я поднимаюсь и снова сажусь рядом, притягивая ее к себе на колени.

Она трется обо меня, ее рот горячий, влажный рай.

— Ты такая идеальная, — шепчу у ее губ. — Такая невозможная хорошая.

— Эм, прежде чем ты это скажешь, до этого момента я вроде как хотела, чтобы ты утонул в кислотной ванне.

Я отстраняюсь и моргаю, потерянный, пока она не разражается смехом.

Между поцелуями мы смеемся, и я веду губами по ее виску.

— Я бы заслужил. Рад, что ты повременила с растворением моей кожи.

— Я тоже! — Ее руки сильнее вплетаются в мои волосы, когда она снова качается на мне. —...ты настолько твердый?

— Недели без тебя, Хэтти. Это практически состояние бытия.

Она ярко смеется, и, черт побери, как же я смакую этот звук.

Я не думал, что верну себе этот смех.

— Так ты согласна? — шепчу я. — Выйдешь за меня?

— Итан. — Ее голос ломается на моем имени. — Да! Ты же знаешь, что выйду.

— Слава богу, — выдыхаю я, притягивая ее к себе для еще одного раскаленного поцелуя. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — говорит она, всхлипывая сквозь слезы. — Я была уверена, что ты нет. Или если да, то никогда этого не скажешь.

Я убираю волосы с ее лица.

— Я изо всех сил старался этого не сделать, как идиот. Но я лгал себе. Боялся, что значит любить тебя. Больше нет. Эта жизнь с тобой — все, что мне когда-либо понадобится.

Она смотрит на меня, чуть опустив подбородок, зеленые глаза сияют из-под длинных ресниц.

— Тогда давай. Давай сделаем все!

Я снова выцеловываю ее счастливую маленькую душу, пока громкий свист позади не вырывает меня из транса.

Марго держит четыре кофе в картонном держателе.

— Вот это да. Хорошо, что я взяла холодный кофе, когда пошла за кофеином.

Хэтти замирает у меня на коленях.

Я крепче удерживаю ее.

Отчасти чтобы спрятать свою бешеную эрекцию, отчасти потому что не хочу, чтобы она вообще куда-то уходила. Не теперь, когда она нашла дорогу обратно ко мне.

— Раз уж ты, как обычно, прерываешь, у нас объявление, — говорю я.

Марго не слушает. Она ставит кофе на свободное место рядом с нами и вытаскивает два стакана. Разворачивается и передает один Джулии. Я удивленно моргаю.

— О, точно. Мама была с нами, когда мы ехали, — объясняет Хэтти, ее руки все еще сцеплены у меня на шее. — Она просто искала, где припарковаться. Привет, мам.

— Привет, милая, — говорит Джулия.

Она не такая напористая, как обычно, держится позади и принимает кофе. Ее глаза, такие же лесные зеленые, как у Хэтти, метаются ко мне и снова в сторону.

Я неловко прочищаю горло, думая, не должен ли извиниться и перед ней. Но Страничка стреляет первой.

— Мам, мы снова помолвлены! По-настоящему на этот раз, — визжит она, и я улыбаюсь. В ее глазах чистое веселье, когда она смотрит на меня. — Он извинился, попросил меня выйти за него, и я сказала да.

Глаза Марго загораются. Она глотает кофе, наверное, чтобы не выплюнуть его носом.

— Святое дерьмо. Ты заставила его ползать, да? — Она морщит нос. — И еще этот кофе на вкус горелый.

— Я мог бы предупредить, — говорю я.

— Он стоял на руках и коленях. Такой невероятно милый, — восторженно говорит Хэтти.

Мое лицо нагревается.

Может, это и унизительно, но если именно это нужно, чтобы вернуть мою женщину, я заплачу такую цену десять тысяч раз.

Я скольжу собственнической рукой по ее бедру.

— Единственная женщина, которая когда-либо могла довести меня до мольбы.

— Прекрасно, — сухо говорит Марго, но не может остановить приближающуюся улыбку. — Давно пора. Вам обоим. Особенно тебе, Итан.

Джулия шмыгает носом, и теперь ее очередь горячих слез.

— Вы уверены? Это так внезапно, — спрашивает она Хэтти.

И хотя Хэтти уже сказала «да», я все равно чувствую, как напрягаюсь, наблюдая за ее лицом. Но ее улыбка могла бы заставить солнце завидовать.

— Мам, да! — Она гладит мои волосы, проводит пальцем вниз по темной щетине на моей челюсти. — Я уверена в этом больше, чем в первый раз, когда открыла «Гарри Поттера». А это очень-очень уверенно. Настолько уверенно, что можно...

Я не даю ей закончить.

Просто снова целую ее — перед ее мамой, моей сестрой и всей вселенной.

Целую, чтобы показать: мы все решили, а дни моих самодельных катастроф закончились.

ВСЕ ЛИШЬ ШЕПОТ (ХЭТТИ)

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — шепчу я в темноту.

— Абсолютно.

— То есть это не просто говорит недосып? — Я смотрю на него с благоговением, все еще немного ошеломленная двумя лучшими днями примирительного секса, какие только возможны для человека.

— Хэтти. — Он рычит мое имя, прижимая меня под собой, даря мне тот самый синеокий взгляд, который говорит: он никогда ни в чем не был уверен сильнее.

Я резко вдыхаю, когда он снова целует меня.

— Если мы собираемся похоронить прошлое, я воткну в него чертову вилку. Как я могу снова оставить себя открытым для какого-нибудь ублюдка вроде Дейли, который придет добивать шантажом? Как я могу так поступить с нами?

Я хмурюсь, хотя то, что он нависает надо мной, сексуальный и укрывающий, делает меня самой счастливой женщиной на свете.

— Это обязательно должно быть сегодня? Ты не можешь взять еще пару дней отдыха? Может, прийти в себя и сначала поговорить с адвокатом?

— Один сон. Потом я поднимаю задницу с этой кровати и иду в полицейский участок.

Ох, вот черт.

Сердце глухо бьется в груди, барабаня страхом.

— Там нет преступления, я уверен. Не в юридическом смысле. — Он вздыхает. — В моральном я чертов Джек-потрошитель.

— Эй! — Я тянусь обеими руками к его лицу, когда он смотрит на меня взглядом льва в клетке. — Ты не можешь идти туда, ведя себя виновато и уничтожая себя. Если ты уверен, просто расскажи им правду. Это все, что ты кому-либо должен.

На секунду он переносит вес, а потом падает рядом со мной, еще один вздох, способный сдвинуть мир, вырывается из его горла.

— Ты права, — шепчет он в утро спустя несколько секунд. — Ради тебя я пойду отдохнувшим. Не раньше, чем соберу себя в кучу.

— А я буду с тобой.

— Снаружи. Будешь ждать, — твердо добавляет он.

Я киваю.

Будь по-моему, я была бы рядом, держала его за руку, но я уже научилась понимать, когда не стоит испытывать удачу.

— Ты такой смелый. Я бы не смогла, и, честно говоря, все еще думаю, стоит ли тебе...

— Стоп. — Он снова смотрит на меня в скудном рассветном свете, глаза сияют, как звезды. — Нервы заразны, а мне эта хрень не нужна. Чем быстрее я войду, сделаю это и выйду, тем быстрее мы начнем нашу жизнь.

— Ладно, — шепчу я. Потом переплетаю свои пальцы с его, наслаждаясь тем, как он подносит мою руку ко рту для такого нежного поцелуя.

— Несколько часов сна. Пара часов тяжелых разговоров. А потом между нами и завтрашним днем не останется ничего.

Это все напоминание, которое мне нужно.

После одного долгого, томного поцелуя я устраиваюсь у него на груди и проваливаюсь в сон вместе с ним, навсегда передавая этому мужчине свое доверие.

ВЕСЬ ЯД (ИТАН)

Нет слов для того момента, когда я вхожу в полицейский участок.

Я должен чувствовать себя человеком в камере смертников, готовым встретить свою судьбу и все, что ждет по ту сторону, но в венах у меня ледяное спокойствие.

Я не оглядываюсь на Хэтти, которая тревожно ждет в машине, теребит телефон и притворяется, что не смотрит на меня, пока я не исчезаю из виду.

Я не замедляюсь, чтобы заметить, насколько постарел шеф Сонтер, почти дошел до пенсии, его жесткие волосы и усы теперь полностью прошиты серебром.

Я не позволяю разуму поймать меня в прошлом, в сердце вспыльчивого юнца, слишком травмированного и трусливого, чтобы встречать тяжелую правду лицом к лицу.

Я просто знаю, что готов, когда шеф вытаскивает для меня единственный второй стул в своем кабинете и говорит:

— Должен сказать, Итан, я очень удивлен тебя видеть. Сожалею насчет твоего деда. Что привело?

Я не помню подробностей, слов, которые говорю, начиная с самого начала.

Просто рассказываю ему свою версию.

Прошлое, настоящее, будущее, рай и ад сливаются на большую часть следующего часа.

Через двадцать лет единственное, что я по-настоящему запомню, — эмоции на лице старого копа, который видел достаточно, чтобы онеметь.

Как его глаза сужаются до щелей.

Как дергаются тонкие усы, когда он резко выдыхает.

Как его плечи напрягаются, потом опускаются и оседают в резких движениях.

— И это все? Все? — мягко спрашивает он в конце.

— Все, — говорю я, кивая. — Я знаю, дело закрыто, шеф. Знаю, там нет уголовной загадки, и вы не занимаетесь тем, что вскрываете старые раны.

Он смотрит сквозь меня.

— Я почти уверен, что мне ничего нельзя предъявить, но черт. — Я грубо прочищаю горло. — Если вдруг я ошибаюсь, вот он я. Можете взять меня под стражу прямо сейчас.

Я вытягиваю руки перед собой и просто жду наручников.

Он лишь на секунду смотрит на них, потом откидывается в кресле с хриплым вздохом.

— Черт, сынок. Ты же знаешь, у меня нет причин тебя задерживать. Не за смертельную аварию, которую ты не устраивал. Откровенно говоря, то, что ты оставил мисс Роллинс в таком состоянии, было не единственным фактором. Мы установили, что шины на ее машине были почти лысыми, а той ночью она превышала скорость. В такую погоду страшная авария была почти гарантирована. Конечно, ее эмоциональное состояние не помогло, но ты пришел сюда с виноватой совестью. Не с признанием.

Черт возьми, он прав.

Я вздыхаю.

— Ты что, никогда не читал отчет? — Он моргает на меня.

Я качаю головой.

— Нет. Телохранитель деда, наверное, читал, но дальше они ничего не обсуждали. Не вижу, что это меняет, в любом случае.

— Да, немногое. В этом и проклятие. — Он тихо фыркает. — Хотел бы я, чтобы ты признался много лет назад ради ее родных, но сейчас ничего не осталось, кроме как добавить заметку в дело и отпустить тебя. Спасибо, что пришел.

Слишком легко.

Если я думал, что, вывернув здесь душу, заполню десятилетнюю пропасть в себе, я ошибался.

Да, я чувствую пустоту, но немного более легкую, когда киваю.

— Это формальность, — тихо говорю я. — Люди, которым действительно нужно это услышать, должны быть следующими.

Он резко поднимает взгляд от записей в блокноте.

— Итан... ты ведь не собираешься беспокоить Роллинсов? — Он смотрит на меня десять тяжелых секунд, потом фыркает, и усы вздрагивают. — Ох, черт. Ты всегда был упрямым, и я все равно не могу тебя удержать. Только осторожно, ладно? Они все еще живут в том же старом доме на Чемберлен.

— Обязательно, шеф. Спасибо.

Я не медлю ни секунды.

Просто крепко жму ему руку и удираю.

В аду слоев больше, чем в свадебном торте, и если я когда-нибудь хочу насладиться тем, как Хэтти швыряет наш торт мне в лицо, мне нужно сделать еще одну остановку.

Теперь я действую на чистой импровизации.

Хэтти почти не произносит ни слова по дороге.

Моего тихого поднятого большого пальца и нескольких успокаивающих слов ей достаточно, плюс моя рука, намертво сцепленная с ее рукой, молчаливая и благодарная за то, что она здесь.

Будь я один, мне, возможно, потребовались бы годы, чтобы отрастить достаточно большие яйца для сегодняшнего дня.

Но ради нее, ради нас, у меня есть все причины вычистить черный мертвый груз из души.

И именно это я делаю, когда колени превращаются в свинец, а я поднимаюсь к двери маленького старого дома в новоанглийском стиле.

Отец Тейлор, Джо, открывает. Крупный мужчина, который сначала меня не узнает.

Но мать Тей тоже здесь, и, увидев меня, выглядит такой радостной, зовет войти.

Никакой театральности.

Не время.

Это выворачивает нутро, когда я отмахиваюсь от ее повторных попыток принести мне кофе и пирог, все те же чертовы черничные пироги, пока наконец не усаживаю их на диван напротив.

Я сижу в старом кресле-реклайнере, ссутулившись, сложив руки.

— Легкого способа сказать это нет, поэтому скажу быстро, — начинаю я. — Когда Тейлор умерла, это разорвало меня. Просто не по тем причинам, которые вы могли бы подумать.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как напрягаются их лица.

— Итан, что ты имеешь в виду? Я не понимаю, — шепчет Мэгги Роллинс.

— В ночь ее аварии она уезжала от дома моего деда. Я отшивал ее несколько недель, и она устала ждать, когда сможет со мной поговорить. — Я вижу, как Мэгги вздрагивает. — Она была беременна и пришла мне сказать. Полагаю, вы уже знали. Как многие идиотские молодые мужчины, которые живут жизнь на легком режиме, я воспринял это плохо.

Ее отец каменеет. В глазах Джо вспыхивает подозрение, он оценивает меня как угрозу, и правильно делает.

— Я закатил истерику, простите за выражение. Именно это я и сделал, и она убежала в слезах. Позже я пришел в себя. На следующий день я ехал сюда, чтобы извиниться за то, каким идиотом был, и пообещать ей, что мы что-нибудь придумаем. Но до этого не дошло.

Они оба смотрят на меня как ястребы, пока я делаю паузу, сглатываю и продолжаю.

— Потому что я сорвался на нее, потому что запаниковал, она ушла раздавленная. — Каждый вдох ощущается как грязь, пока я пытаюсь дышать. — Я не говорю, что заставил ее... да. Я не знаю, заставил ли. Но до сегодняшнего дня, пока я не поговорил с шефом Сонтером, этого никогда не было бы ни в одном отчете. Уверен, вы могли задаваться вопросом, что заставило ее ехать так безрассудно, и перед вами причина. Этот парень, который был придурком и не хотел взрослеть достаточно быстро. Я держался за это годами, и мне чертовски жаль. Хотел бы я дать вам намного больше.

Следующие десять секунд — чистая жестокость.

Лицо Мэгги сморщивается, как бледный чернослив, но она не плачет.

Джо вскакивает, идет через комнату и разбивает мне лицо.

Я не жду удара, и он сбивает меня на пол.

К тому моменту, как зрение проясняется, я прикрываю лицо, медленно опускаю руку как раз вовремя, чтобы увидеть, как он уходит прочь, топая и бормоча себе под нос.

— Я это заслужил, — болезненно бормочу я. — Мэгги, мне так...

— Ты был просто мальчиком, — мягко перебивает она, сцепляя пальцы и наклоняясь ко мне. — Знаешь, по чему я больше всего скучала в Тейлор все эти годы? Угадай.

Ни черта не представляю.

Я качаю головой.

—...по ее музыке? У нее всегда хорошо получалось, она даже несколько раз говорила, что хотела бы летать и петь на благотворительных концертах.

— Это было бы вторым. — Мэгги улыбается. — Больше всего, Итан, я скучала по тому, какой нежной была моя девочка. Какой умеющей прощать. У нее было сердце мягче моего, и я знаю: оно бы снова разбилось, если бы она посмотрела вниз и увидела, что я решила поступить иначе.

Я все еще оглушен, когда она встает, подходит и крепко обнимает меня.

— Спасибо, что дал нам правду. Глубоко внутри мы оба гадали, но я прощаю тебя. Может, не полностью. Может, не сегодня. Но через недели и месяцы, я знаю, прощу. И Джо тоже. Когда-нибудь. Тебе нужен лед для лица?

— Нет, — бормочу я, качая головой, пока она высвобождается и встает, складывая руки на груди.

Я не знаю, чего, черт возьми, ожидал.

Точно не этого.

Но в моей крови стало намного меньше яда, и от этого я чувствую себя достаточно легким, чтобы взлететь.

— Хорошо. Тогда будь добр, убирайся к черту из моего дома, — говорит она.

Я моргаю на нее.

Но она не удостаивает меня второго взгляда, направляясь на кухню, а я сам нахожу выход.

Гостеприимство куда лучше, чем я заслуживаю.

Правая глазница болит адски, и я уверен, что будет мерзкий синяк.

И все же, когда я забираюсь обратно в машину и закрываю дверь, я никогда в жизни не чувствовал такого покоя.

— Господи, твое лицо! Что случилось? — Хэтти хватает меня за плечи, вся тревожные глаза, глядя на меня.

— Ровно то, что должно было. Поехали домой и поженимся, Страничка.

ВСЕ СВЯТЫЕ КЛЯТВЫ (ХЭТТИ)

Несколько месяцев спустя

Мы переносим свадьбу на осень, чтобы дать себе чуть больше пространства для дыхания.

Драгоценного времени.

Теперь, когда все по-настоящему, сроки уже не так важны, как тогда, когда это было гигантским спектаклем.

Поскорее со всем покончить больше не главное.

Теперь главное — свадьба и медовый месяц нашей мечты, а потом вся оставшаяся жизнь.

К моему облегчению, когда мы меняем решение насчет места, все удается довольно легко переставить, особенно когда Итан бросает на весы свой вес и деньги.

Когда мы расстались, мы так и не добрались до отмены планов. Но я оставила это Итану, раз платил он.

А потом, на фоне всего остального, он просто... не сделал этого.

— Я был слишком занят тем, что хандрил и пытался отогнать тебя от себя чертовой бутылкой, — сказал он мне с одной из своих редких улыбок.

По крайней мере, прессу устраивает наша версия правды. Мы провели немного времени порознь, прежде чем решили, что действительно хотим святого брака.

Когда давление исчезает, жизнь течет лениво и расслабленно, как бывает, когда ты счастлив.

Мы вместе прощаемся с летом: долгие прогулки, руки, сцепленные на пляже, еще несколько выходов на яхте Леонидаса и перелеты в Нью-Йорк, где днем он атакует бизнес, а я превращаю в личную миссию посещение каждого книжного магазина в городе.

Каждый день ощущается драгоценным так, как я раньше и не знала.

Итан даже научился прощать грехи своего деда.

Урок непростой, но правильный, потому что жизнь не черно-белая, а быть Блэкторном значит жить во всех оттенках серого.

И какие бы ошибки Лео ни совершал со своими детьми, в одном он был прав: мы с Итаном идеально подходим друг другу.

— Это не так уж ужасно, хотеть, чтобы твой внук влюбился, — говорю я, пока мы лежим на покрывале для пикника и смотрим, как облака волнами завиваются над океаном.

Августовское солнце окрашивает мою кожу теплом.

Итан перекатывается так, чтобы смотреть на меня.

— Это старому я признаю. Лучшей жены он бы для меня не выбрал. — Он протягивает руку, касается моих волос. — И он прав: я, может, никогда бы не посмотрел на тебя дважды, если бы завещание не столкнуло нас вместе.

— Грубо!

— Ты меня ненавидела, помнишь? — Он улыбается. — И не без причины. Я был тем мудаком-задирой, который портил твои счастливые времена с Марго.

— Я тебя не ненавидела. То есть не совсем. Просто считала избалованным самовлюбленным членом на ножках, который думает, что может получить все, что захочет.

Его улыбка появляется медленно, мягко и до боли нежно, даже если я знаю: сейчас он будет над собой издеваться.

— Какая часть была неправдой?

— Никакая, — говорю я. — Просто в тебе оказалось больше, чем я думала. Слои.

— У лука есть слои, Хэтти. Чем больше чистишь, тем сильнее плачешь.

— У тирамису тоже! И там много сладкого между горьким эспрессо. Даже богатые, избалованные придурки могут быть добрыми. Иногда, — добавляю я.

В его глазах вспыхивает вызов.

— Значит, отменить твое большое книжное мероприятие с двумя авторами мирового уровня? О нем только и говорит весь город. Ты не представляешь, какие связи мне пришлось дернуть, чтобы привезти М. Э. Корт и Гвен Линн в Портленд на двойную автограф-сессию.

— Итан! — Я наклоняюсь, чтобы шлепнуть его по руке. — Так просто ты меня не достанешь. Я знаю, ты не посмеешь. И снова спасибо, я до сих пор в восторге, что это происходит.

Серьезно. Эта пара мать-дочь из Миннесоты умеет писать, даже если они работают в разных жанрах.

— Жаль, — ворчит он. — Но ты уверена? Ты, может, стала старше и сексуальнее, но это не значит, что стала менее доверчивой.

— Пожалуйста. Я намного менее доверчивая. — Когда он раскрывает руки, я прижимаюсь ближе, улыбаясь, когда чувствую его губы в своих волосах. — Ты уже простил его?

— Деда?

— Да. Я знаю, с твоими родителями все чуть сложнее, но его уже нет, чтобы защитить себя. И без него нас бы здесь сейчас не было.

— Я... — Он вздыхает, его руки скользят вниз по моему боку, к полоске кожи между футболкой и шортами. Против воли я дрожу. — Это чертовски сложно. В конце концов, он мне лгал. Утаивал тайны, которые я должен был знать задолго до того, как уехал из города в ярости и потерянности. Но я понимаю, почему он так сделал, почему разрыв с мамой и папой не оставил ему хороших вариантов. И ты права: дед, играющий в жесткого Купидона, не преступление.

— Особенно со мной, — напоминаю я, закидывая ногу на него.

— С кем-то другим это бы не сработало, Хэтти.

Все мое тело звенит.

Он до сих пор вызывает во мне такую реакцию, хотя каждый день говорит, что любит меня.

Да, разрыв был ужасен, но он помог ему понять, что важно. Я больше не боюсь, что он станет воспринимать меня как должное или внезапно передумает.

Не когда он держит мою руку как сокровище.

Это новое чувство: быть настолько глубоко в мужчине и знать, что он рядом с тобой, укрывает от каждой волны жизни.

Каждый раз, когда я представляю будущее, у меня сводит пальцы рук и ног. Я испытываю то же головокружительное чувство, как когда дочитываю потрясающую книгу и знаю, что будет продолжение.

Итан Блэкторн не просто мое продолжение.

Он вся моя чертова сага.

Пролог, средняя глава и самое последнее слово. Если мне повезет, мы будем писать удивительные новые истории вместе до самой смерти.

Улыбаясь, я перекатываюсь на него сверху, направляя его руки к своим бедрам.

— Осторожно, — рычит он.

Его глаза вспыхивают. Я уже чувствую его эрекцию у своей ноги.

— Я хочу услышать, как ты это скажешь, — шепчу я, касаясь губами его губ.

— Ты правда хочешь сейчас говорить о деде? Черт.

— Я хочу, чтобы ты простил его. Если можешь.

Он грубо вздыхает, его руки снова поднимаются по моим бокам, пальцы задевают изгиб груди. Соски твердеют.

— Ради твоей нетерпеливой, невыносимо сладкой задницы — прощаю. Я прощаю старика. Он был всего лишь человеком, а это трудно.

— Как мудро.

Наклонившись, я прикусываю его нижнюю губу и смотрю, как его глаза наполняются желанием, пока он не рычит в мой поцелуй.

— Я просто хочу двигаться вперед и забыть прошлое, Итан. Без сожалений.

— Женщина, о тебе я никогда не смогу пожалеть.

И когда он снова целует меня, мне плевать, что кто-нибудь из вечерней толпы может наткнуться на нас в любую секунду.

Я отдаю себя своему почти мужу и своему навсегда.

Когда реальная жизнь стала фэнтези-романом?

Потому что я чувствую, будто вот-вот отращу крылья феи, окруженная высокими деревьями, пылающими таким осенним огнем, что перехватывает дыхание.

Свадьба проходит на той самой земле, защищенной из-за дятлов, которая отправила Купера Дейли в штопор. Итан пока не решил, что с ней делать.

Это наш маленький бонус, который делает место еще более особенным.

Иногда земля не про деньги.

Для нас это место волшебное, и это все.

Сегодня утром, пока Марго и мама суетились вокруг меня, а фотограф маячил на заднем плане, я в последний раз надела свое идеально подогнанное свадебное платье.

Мама застегнула спину, подтягивая талию куда мягче, чем я ожидала. А Марго рыдала так, как рыдала, когда мы были маленькими девочками.

Теперь, стоя перед зеркалом в полный рост и глядя на себя, я хочу плакать.

Чистая Золушка с щепоткой волшебной пыли.

Последние дни были великолепными. Особенно после моей книжной девичник-вечеринки с Марго и мамой, где мы ходили по барам, а закончили вечер, слушая аудиокниги у маминого камина.

Но, видя себя такой, я понимаю: счастья я еще не пробовала.

Платье обхватывает грудь, приподнимая ее, сдержанно, но соблазнительно. Непростое достижение с такой большой грудью, спасибо.

Гладкая ткань струится вниз, течет по моим изгибам, как шелковый водопад, изящно подчеркивая, но не скрывая мою фигуру.

Недостатки?

Нет, я их не вижу.

Да, линия бедер округлая, а на верхней части рук есть немного мягкой кожи. Внизу живота все еще есть маленькая мягкая выпуклость.

Но теперь я знаю. Знаю. Это не важно.

Мой будущий муж любит меня такой, какая я есть.

И это дает мне смелость любить себя.

— Ты так сияешь, — благоговейно шепчет мама.

— Правда сияет, — соглашается Марго, положив голову мне на плечо.

На ней шалфейно-зеленое платье, то самое, которое она помогала выбрать как подружка невесты. Честно, с волосами, собранными в свободные локоны, она сегодня сама вошла в режим феи.

— Туфли у тебя? — спрашиваю я.

— Еще бы! Подожди. — Через секунду она быстро приносит пару низких белых каблуков. Они безупречны, хотя я знаю, что они у нее уже несколько лет.

Когда я попросила одолжить их, она хотела купить мне новую пару. Но я любила эти туфли с первого раза, когда увидела их на ней. Это были кастомные туфли, над которыми она когда-то долго мучилась, и мне нужно было что-то взятое взаймы.

Глупые традиции важны.

Хорошо, что в плане обуви у нас один размер.

— Наслаждайся, Хэтти. Я не хочу их обратно. — Она ставит их передо мной, чтобы я могла надеть.

— Это уже не «взаймы»! — говорю я.

— Это подарок. Мы просто скажем, что я взяла их у тебя. Просто не знала об этом, когда их делала. — Она улыбается мне с такой любовью, что я не могу не любить ее в ответ, даже когда она ведет себя нелепо.

Я так благодарна, что она всегда была моей лучшей подругой, а теперь наши жизни переплетутся сильнее, чем я мечтала.

Я сжимаю ее руки.

— Тебе стоит делать больше, чем индивидуальные заказы. Снова заняться дизайном. Ты могла бы создавать потрясающую обувь, которую люди будут любить. Эти великолепны.

— Может, однажды, — уклончиво говорит она.

— Если сделаешь, я стану президентом клуба обуви Марго Блэкторн.

Она смеется.

— Будто я вынесла бы, если бы ты им не стала. — Она наклоняется и целует меня в щеку. — Моему брату повезло. Он тебя не заслуживает, — шепчет она. — Но серьезно, если он когда-нибудь разобьет тебе сердце, мы закопаем его по шею на пляже и будем ждать прилива.

— Марго! Можно оставить разговоры об убийствах за пределами моей свадьбы? — Я все равно смеюсь. — Никакие болезненные запасные планы не нужны. Я уверена.

— Знаю, но он мой брат, а я всегда прикрываю тебя. — Она подмигивает и проверяет телефон. — Почти пора. Ты готова?

Я смотрю на маму. Она вытирает глаза и дрожащим кивком отвечает мне улыбкой, в которой видно, как она гордится.

Это то, чего она всегда хотела, но я нашла это на своих условиях, и она принимает.

Она научилась принимать меня такой, какая я есть.

И поэтому я прочищаю горло и задаю следующий большой вопрос.

— Мам... хочешь провести меня к алтарю?

Мы это не обсуждали.

До сих пор, с папой вне картины, мы решили, что я пройду одна.

Ее глаза вспыхивают, она прикрывает рот рукой.

— Ох, Хэтти, ты... ты серьезно?

— Ага. На самом деле речь не о том, чтобы передать меня, как собственность, — говорю я. Это не эпоха Джейн Остин, как бы я ни любила ее книги. — Я просто хочу, чтобы все знали: ты моя мама. Я люблю тебя, и я не могла бы быть счастливее, что ты рядом.

Сегодня будет много клятв, и это еще одна.

Новое обещание семье.

Я хочу показать миру, что люблю Итана и всех, кто стоял рядом со мной, пока я его находила.

Мама кивает, глаза блестят, как в тот день, когда она узнала, что мы с Итаном снова помолвлены, только теперь по-настоящему.

— Только если ты уверена, милая, — шепчет она. — Я бы ничего не хотела сильнее.

— Хорошо! — Я целую ее в щеку. — Люблю тебя, мам.

— Я тоже тебя люблю, малышка, — шепчет она, бережно обнимая меня. — Моя красивая, чудесная девочка. Ты сделаешь его таким счастливым.

Я позволяю ей подержать меня еще несколько секунд, прежде чем отстраниться.

Марго стучит по часам и кивает.

— Пора, народ! — объявляет она.

Вместе мы выходим из старого переоборудованного амбара.

Он сделал свое дело. Если бы погода подвела, у нас была бы крыша над головой, но сегодня нам повезло. Солнечный свет льется сквозь щели в стенах.

Платье касается пола, пока мы идем к дверям и распахиваем их, открывая пейзаж Мэна: пылающе-красный, живой желтый и оранжевый, как фонари из тыкв.

Осень — королева, и ее драгоценности блистательны.

На секунду я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и потереть глаза.

Что бы ни случилось дальше, я счастлива, что мы выбрали эту землю. Я уже чувствую, как пытаюсь облечь этот миг в слова, жадная до каждой секунды.

Быть здесь. Запомнить каждую минуту.

Солнце купает мою кожу.

Я бы не выбрала другое платье сегодня, даже если бы стояла середина зимы, но все равно приятно чувствовать, как тепло впитывается в меня.

Хотя, думаю, жар в груди прогнал бы любой холод.

Свадьба проходит у озера, огромного зеркала для ярких отражений в неподвижной воде.

В конце импровизированного прохода по траве стоит арка, переплетенная цветами.

Роса пропитывает туфли Марго, пока я замираю, собираясь с духом.

Начинает играть арфа.

С дрожащим вдохом я впервые поднимаю глаза к мужчине, стоящему у алтаря рядом со священником.

Даже с такого расстояния он смотрит на меня с обожанием.

Вся резкая сосредоточенность небесно-голубых глаз.

Вся любовь, боль и жар, переворачивающие меня изнутри.

Господи, этот мужчина мой.

Мой!

Я выйду за него замуж, буду называть его мужем, и я стану его законной женой.

Его.

По напряженному выражению лица Итана я понимаю: он разделяет мой адреналиновый подъем.

Такой мощный восторг, что он жжет, наслаждение настолько изысканное, что почти боль.

Я только надеюсь, что сердце не расколется пополам до нашего первого супружеского поцелуя.

Боже, я люблю его.

Почти неприлично, насколько электрической я себя чувствую.

Мама держит меня под руку, люди оборачиваются, когда мы проходим. Единственное, что вижу я, — Итан и выражение его лица.

Как его глаза поклоняются мне, становясь ярче с каждым шагом.

Его ноздри раздуваются.

На кратчайшую секунду его нижняя губа дрожит, прежде чем он снова застывает.

Нежная музыка окружает нас облаком, и если бы мама не держала меня за руку, направляя вперед, не знаю, хватило бы мне разума двигаться.

Трава кажется лозами вокруг ног.

Потом его губы шевелятся.

Я люблю тебя, произносит он без звука, и мои ноги освобождаются.

Зрение расплывается, пока я не оказываюсь рядом с ним, а он тянется к моим рукам, сжимает их, возвращая меня в реальность.

Мир успокаивается, хотя все еще кажется, что вот-вот разлетится, как пушинка одуванчика.

— Еще не передумала, Страничка? — шепчет он.

— Никогда! А ты?

— Черта с два, — рычит он в ответ, уголок рта дергается, когда мы оба поворачиваемся к священнику.

Давай сделаем это.

Давай поженимся под опускающимся красным солнцем, перед этими золотыми деревьями и Богом, пока его мозолистые пальцы надевают кольцо мне на палец, скрепляя нашу вечность.

И когда все становится официальным, когда наши клятвы произнесены, когда мы по-настоящему, окончательно, неразделимо женаты, он обхватывает меня за талию.

Наклоняет назад.

Целует меня с грубым, но нежным благоговением, которым я буду наслаждаться вечно как миссис Итан Блэкторн.

— Ты невероятна, — говорит он, ставя меня обратно на ноги. — Это платье — мечта. Господи, это вообще реально?

— Что, жениться на мне?

— Да. Пришлось проверить. — Ухмыляясь, он качает головой. — Я все чертово утро щипал себя.

— Это реально. Я твоя жена, глупый. Теперь уже не отвертишься.

— Моя жена. Черт, как это великолепно. — Улыбаясь, он обхватывает мою челюсть и проводит большим пальцем по нижней губе. Его взгляд темнеет. — Не знаю, смогу ли когда-нибудь к этому привыкнуть.

— Пожалуйста, не привыкай. Я не хочу, чтобы мы когда-нибудь воспринимали это как должное.

Я тянусь вверх и снова прижимаюсь губами к его губам.

Наши руки сцеплены, и поэтому легко идти обратно по проходу мимо людей, которых мы любим достаточно, чтобы они были на нашей свадьбе.

Никакой прессы, слава богу. Это было наше обещание.

Никакого медийного освещения свадьбы и никаких камер на церемонии, кроме фотографа.

Наш самый большой свадебный подарок, возможно, полная приватность.

Сегодня день для нас.

Остальной мир подождет.

Раньше Итан был так захвачен ожиданиями. Поддержанием видимости ради компании, таким намеренным желанием заставить всех вокруг поверить, что это законно.

Больше нет.

Единственное, что для него важно, — моя улыбка.

А я чертовски улыбаюсь, когда мы вырываемся в прохладный вечерний воздух.

Фотограф щелкает быстрыми сериями, пока мы идем вдоль берега озера, желанная передышка от небольшой толпы, держимся за руки и говорим о будущем.

Обо всем, чего хотим.

Обо всех мечтах, которые нужно объединить.

Мы уже говорили об этом раньше, но в день свадьбы все иначе.

После того как проходишь через речь «пока смерть не разлучит вас», будущее больше не кажется чем-то далеким и туманным.

Оно ждет перед нами, как красная дорожка.

После, кажется, часа фотографий машина везет нас обратно на прием, устроенный в том же переоборудованном амбаре, с которого все началось.

С момента церемонии он превратился из деревенской красоты в скромный гламур. Мягкие оранжевые огни тянутся по потолку, обрамляя каждую дверь.

Просто сидеть за нашим особым столом и купаться в этой сцене — радость.

Комнату заполняют красивые столы в белых скатертях. В дальнем конце открытый бар. На нем настояла Марго.

Каждая деталь выглядит изысканно.

Мы хотели простоты, но салфетки, свернутые сердечками рядом с тарелками, заставляют меня снова хотеть плакать.

Как и персональные записки, которые мы часами писали для каждого гостя.

Я ищу в комнате родителей Итана, наблюдая, как они берут карточки с именами и читают записку, которую Итан написал на обороте.

— Что ты сказал? — шепчу я.

Эльвира замирает, будто пытается удержать эмоции. Скотт тянется к вину, шок на его лице ощутим.

Рука Итана находит мою под столом. Его большой палец скользит по тыльной стороне моей ладони.

— Я сказал папе, что он всегда будет моим отцом во всех смыслах, которые имеют значение.

— А маме?

Даже если они держатся вежливо, между ними все натянуто с тех пор, как Итан узнал о своем происхождении.

Я понимаю, хотя пыталась поощрить хоть немного исцеления.

Это непросто, когда трещина началась задолго до того, как ее тайна выпала наружу.

Думаю, они неправильно понимали друг друга с самого детства Итана. У Эльвиры очень сложные чувства к сыну, но в конце концов они семья до самой сердцевины.

Они все еще любят друг друга, пусть и на расстоянии.

Старые раны не затягиваются рубцами легко, нет, но я верю, что они найдут путь.

Любовь ведь неумолима, правда?

Теперь она поднимает на него взгляд, лицо бледное, губы сжаты.

— Ну? Что там было? — снова спрашиваю я. Я не могу отвести взгляд от опустошенного и одновременно любящего выражения в ее глазах.

Он медлит, прежде чем посмотреть на меня и улыбнуться.

— Я сказал, что нам обоим пришлось так или иначе иметь дело с вмешательством деда, пока мы росли. И мы можем либо позволить этому нас определить, либо можем вырасти. Наш выбор. — Итан опускает взгляд на меня, его синие глаза мягче, чем я когда-либо могла представить. — Я сказал ей, что люблю ее и всегда буду любить.

— Это полезно говорить, — говорю я, ласково дергая его за рукав. — Я горжусь тобой, муж.

— Это новый старт, которого заслуживает моя жена. И я тоже. — Он сжимает мою руку.

Я снова смотрю на маленькое море лиц, старых друзей и дальних родственников, которым весь вечер придется пожимать руки.

Все встало на свои места лучше, чем я могла надеяться.

Даже Купер Дейли получил по заслугам.

Провал земельной сделки толкнул его с обрыва. Его осторожные, властные и подлые соблазнения стали небрежными.

И да, когда мама сказала мне, что он снова начал отправлять мерзкие сообщения женщине с ее занятий, я, возможно, позволила маме передать номер этой женщины Марго.

То, что случилось дальше, было сладкой справедливостью.

Теперь жена уходит от него, а его финансы...

Уф.

Это единственное слово.

Маленькая империя недвижимости, которую построил Купер Дейли, надолго уйдет в штопор.

Это означает много свежих возможностей для Blackthorn Holdings, но это всего лишь вишенка на торте.

Дейли пытался хитростью заставить людей дать ему желаемое вместо того, чтобы честно работать. Он позволил жадности и эго победить, и теперь они будут стоить ему всего.

Свиньи жиреют, боровов забивают, напомнил мне недавно Итан.

Я чувствую всплеск жалости к его бывшей, снова глядя на Итана.

Уверена, в день своей свадьбы она и представить не могла такого предательства.

Но если бы в теле Итана была хоть одна предательская, изменяющая косточка, думаю, я бы знала.

Глядя на него с восхищением, проводя пальцами по его челюсти, любя более густую бороду, которую он отрастил в последнее время, острые углы лица и притягательную мягкость глаз, я уверена: он другой мужчина.

Теперь он единорог.

Уникально альфа, но без альфа-мудака.

Слава богу.

Слава богу, он мой.

Медовый месяц мы проводим недалеко, уезжаем всего через пару дней, и я ни о чем не жалею.

Плавание по Новой Шотландии чуть севернее границы с Аресом — мечта.

Лучше всего, что Итан согласился отказаться от многих привычных удобств, оставив чистых, простых нас и дикий пейзаж, прекрасный своей суровостью.

Крошечный коттедж, который мы сняли, больше похожий на хижину, — настоящий набор приключенца.

Каменистый лес окружает нас, море сверкает вдали, а главное — у нас есть друг друга.

Арес сразу устраивается на маленькой деревянной террасе, когда мы приезжаем, и лениво облаивает птиц предупреждающими басами.

— Вид идеальный! — Я поворачиваюсь в руках Итана, когда его ладони находят мою талию.

— Знал, что тебе понравится. — Он целует меня в кончик носа.

В гостиной даже есть книжная полка, заваленная старыми книгами, огромный телевизор, который, уверена, мы почти не будем смотреть, и большой секционный диван, огибающий почти половину комнаты.

Он точно будет много использоваться.

Только, может, не совсем по назначению.

Я пробегаю по маленьким комнатам, как ребенок, взволнованный отпуском. Возможно, я проживаю свои фантазии жены смотрителя маяка, и мне не жаль.

В ванной слишком сильно пахнет попурри, а спальню я бы не назвала просторной, но и что?

У нас есть кровать.

Это заслуживает упоминания, потому что она огромна.

Думаю, мы могли бы спать звездами и все равно не касаться друг друга.

В момент, когда я ее вижу, прыгаю на матрас, поворачиваюсь и улыбаюсь ему снизу вверх, пока он стоит в дверях.

— Нам стоит продать твой дом в Портленде и переехать сюда, — говорю я.

— Наш дом, — поправляет он. Технически правда, потому что моей квартиры больше нет.

Переезд был короткой болью, но теперь я в восторге от мысли, что начну заполнять его библиотеку настоящими книгами.

— Наш дом, — повторяю я, и это приятно. — Но, может, нам стоит подумать о продаже.

— Ради чего?

— Ради этого!

Я взмахиваю рукой, указывая на деревенский потолок, который с одной стороны идет под наклоном, и маленькое окно, будто из мечты любителя колониального стиля.

Шкаф такой маленький, что я, наверное, внутри не помещусь, но у этого места есть очарование.

Итан идет вперед, заполняя маленькое пространство.

Его присутствие, его суть, его запах.

Боже, я никогда к этому не привыкну.

— Хэтти, если ты хочешь дом для отпуска, мы все равно можем оставить место в Портленде. У нас достаточно денег, чтобы купить двадцать таких и не вспотеть.

— Да, ну... я просто практична.

— Зачем нам отказываться от большого и удобного дома ради места, где даже туалет не работает?

— О боже. Не работает? — Я резко сажусь.

Он смеется, качая головой.

— То, что ты мне поверила, говорит все о твоей готовности жить в глуши. Дом в Портленде пока оставим. Не говоря уже о коротком перелете в Нью-Йорк.

Подвинувшись к краю кровати, я тянусь вверх и обнимаю его за талию.

— Ты гад, — ласково говорю я. — И ладно, может, переезжать сюда не стоит. Но идея дома для отпуска мне нравится. Приятно иметь место, где можно перезагрузиться и отойти от всего.

Он проводит руками по моим волосам, распутывает узелки с такой нежной любовью, что у меня поджимаются пальцы ног.

— Знаю. Мне это тоже нужно.

— Тебе иногда кажется, что ты вот-вот проснешься? — шепчу я, крепче обнимая его, чтобы он не отстранился и не увидел мое лицо. Это всегда его первая реакция, когда я становлюсь слишком эмоциональной.

— Что ты имеешь в виду, Страничка?

— Я знаю, теперь все настоящее. Но мы так долго играли, и кажется, будто все слишком хорошо, понимаешь? Будто вселенная заметит и решит, что нам нельзя иметь так много.

Этот страх приходит ко мне нечасто.

И я знаю, что он нелепый.

Но сейчас, начиная медовый месяц в крошечной хижине с мужем, я невольно думаю, не очнусь ли вдруг в мире, где он ушел от меня, а мы так и не нашли способ быть счастливыми вместе.

— Хэтти, — собственнически рычит Итан, все еще гладя мои волосы.

— Я знаю, что ты любишь меня, — быстро говорю я. — И знаю, что это настолько реально, насколько возможно. Сломанный туалет ничего не разрушит.

— Туалет не сломан.

— Да, но иногда мне кажется, что такое счастье не может длиться, понимаешь?

Он поднимает мое лицо, одна рука все еще в волосах, другая находит подбородок.

— Ты слишком много тревожишься, Страничка, — медленно говорит он. — Это не всегда будет медовый месяц, и эйфория поблекнет. Но чтоб я сдох, если наша любовь когда-нибудь заглохнет.

Хорошо сыграно.

Я улыбаюсь.

— Дорога сюда была долгой и тяжелой, — шепчу я.

— Это не значит, что мы должны платить каждый раз, когда что-то идет хорошо. Тебе разрешено быть счастливой. Ты заслуживаешь хорошего. Я раньше думал так же. Пока не появилась ты, женщина. Просто заставь этот голос в затылке заткнуться. А я сделаю все, чтобы ты улыбалась.

Я прижимаюсь лицом к его груди.

— С этим я спорить не могу, — говорю я. — Ты заставил меня поверить, что Стивен Кинг приплывет на следующей лодке, и я чуть не умерла.

Он наклоняется так, что его рот оказывается у моего уха, и живот скручивается в предвкушении.

— Раз уж мы здесь, у меня есть кое-что лучше.

— Это твой член? — Я веду руками вверх по его бедру.

— Терпение. — Пока моя ладонь скользит по выпуклости в его брюках, он трется о мою руку. Он уже бешено твердый.

— Теперь? — спрашиваю я.

— Когда захочешь. Ты это знаешь, — обещает он.

— А как насчет сейчас? — Я поднимаюсь, тянусь к его поцелую. — На этой кровати, пока Арес еще спит? Это моя любимая часть хижины.

— Я специально взял вариант с самой большой кроватью. Они знали, что мы молодожены.

— Только лучшее для миссис Блэкторн. — Я хихикаю.

— Никакой лжи.

Потом его сильные руки ложатся мне на талию, он наклоняет меня над кроватью, опуская вниз, пока я не оказываюсь на спине. Его знакомый вес накрывает меня через секунду.

Я обхватываю его лицо ладонями.

— Я люблю тебя так, так сильно, — говорю ему.

— И вполовину не так сильно, как я люблю тебя, жена. — Он ухмыляется, услышав мой маленький возмущенный вздох.

Прежде чем я успеваю возразить, он накрывает меня расплавленным поцелуем.

Это как столкновение наших душ в пьянящем слиянии, шипящем, как шампанское.

Я тяну его рубашку, пока он не стягивает ее через голову, поднимая юбку моего милого маленького платья. Рада, что мы оделись легко для прохладного дня, будто оба знали, что случится позже.

— Вот так, — хрипит он, сдвигая мои трусики в сторону, не раздевая меня. — Ты такая чертовски красивая, Хэтти.

Я верю.

Когда он говорит мне это и смотрит на меня так, у меня нет выбора, кроме как верить. Особенно когда он опускается между моих ног.

А когда его рот находит мою киску, я ахаю, поднимая бедра.

Сегодня этот мужчина жаден, лижет и сосет, пожирает меня, захватывает власть, и я счастливо позволяю ему.

— Мне повезло, что ты такой щедрый. Я... ох! — Голос срывается, когда я запускаю руку в его волосы.

Он прикусывает мое бедро, и резкий укол добавляет лишний трепет, усиливая дьявольское наслаждение, когда оно добирается до сердцевины.

Теперь мы знаем тела друг друга на память.

Итан знает, что мне нравится и когда это дать, даже когда исследует меня.

А я научилась не сдерживаться ни капли, позволяя ему слышать каждую унцию удовольствия, которую он крадет из моих костей.

Он воспринимает каждый стон, каждый всхлип, каждое подрагивание как песню.

Я пою для него великолепно.

Потом его язык снова сосредотачивается на моем клиторе, горячий и неумолимый, подводя меня к краю.

Господи!

Когда я уже близко, он рычит так глубоко, что вибрация проходит сквозь меня, отчаянно вытаскивая это из меня, желая почувствовать, как я распадаюсь для него.

Я охотно подчиняюсь.

Когда оргазм накрывает, меня запускает как ракету, я заливаю простыни и его лицо, пока его самодовольный, удовлетворенный стон сотрясает мою плоть.

Я знаю, что он чувствует мой вкус на губах.

И когда он целует путь обратно вверх по моему телу, охотясь за моими губами, я тоже чувствую свой вкус.

Вопроса, что будет дальше, нет.

Он освобождает член.

Хватает мои запястья и прижимает их вниз.

Направляет этот дикий блеск в глазах прямо мне в душу.

— Теперь ты кончишь на этом члене, Хэтти, — приказывает он. — Ты такая горячая и готовая для меня. Твой вкус не лжет.

Я дрожу.

Но борюсь, чтобы оставаться неподвижной, позволяя своей киске намочить головку его члена, пока он дразнит меня, а последние отголоски предыдущего оргазма все еще трепещут внутри.

Думаю, он тоже их чувствует.

Его лицо искажается от нужды.

Да. Мне хочется закричать это. Да! Да!

Вместо этого я смотрю вверх в благоговении, все тело заперто, захлестнуто потребностью почувствовать, как он входит глубоко, расчесывая зуд, который сам создал.

Две половины одной вселенной.

Вместе.

Когда он входит, он стонет с такой нутряной яростью, что я не могу дышать.

— Я люблю тебя, Страничка. Но сейчас я разнесу тебя на кусочки, — рычит он. Я всхлипываю от восторга, прежде чем он отстраняется и снова врезается в меня. — Я чертовски люблю тебя, Хэтти Блэкторн.

Он идет так низко, что сводит меня с ума, добавляя трение лобковой костью.

С каждым вдохом мои соски касаются его груди, втягивая меня в его безумие.

Я снова кончу через минуты.

С ним, в наш медовый месяц, мое тело не знает пределов.

— Моя жена, — рычит он, и слово падает сквозь меня как наковальня. — Моя великолепная, очаровательная, жадная маленькая жена. Трахается как падший ангел.

Господи.

— Итан! — Я сжимаю его член, пока перед глазами не вспыхивают звезды.

Бедра дрожат, ноги цепляются за него, сжимая крепко.

— Еще нет, Страничка. Держись еще немного. — Он целует мою челюсть, и каждый мускул тела натягивается, звеня ожиданием.

Белый шум заполняет мозг, эта потребность взорваться поднимается с каждым ударом сердца.

Так близко.

Так постыдно близко.

Он стонет мне в шею и добавляет зубы, когда слышит мой вскрик.

— Скажи мое имя, — говорит он. — Закричи его, когда будешь кончать для меня.

Я едва могу кивнуть.

— Сейчас? — отчаянно шепчу я, слово ломается в каждом толчке.

Его хватка на моих запястьях усиливается, обостряя все.

— Еще нет, — приказывает он.

Я втягиваю воздух и изо всех сил сдерживаюсь, пока его толчки ускоряются, дыхание становится рваным.

Его глаза мутнеют от желания, животный экстаз захватывает лицо.

Я знаю, он держится, пытается растянуть это как можно дольше.

Но мы не продержимся.

Не так.

В конце концов нас ломает нефильтрованная любовь.

Романтика, которая разбивает нас.

— Итан, — шепчу его имя сквозь стиснутые зубы, больше не в силах держаться, и выгибаю спину.

Я бросаюсь в него, когда моя сердцевина взрывается.

Судороги прокатываются по мне тепловой волной настолько мощной, что почти останавливают сердце.

Потом ревет он.

Человеческий водопад обрушивается вниз, хрипло произнося мое имя с такой страстью, и я проваливаюсь, держась за него так крепко.

Мы падаем вместе, сражаясь в одном приступе страсти.

Все, что я чувствую, — его восхитительная пульсация, когда он наполняет меня, его семя льется, кажется, целую вечность.

После я удивлена, что никто не теряет сознание.

Мы лежим, бескостные и задыхающиеся. Я удивляюсь, когда он встает.

— Куда ты? — сонно спрашиваю я.

— Как я сказал, у меня кое-что для тебя есть. Я собирался достать это раньше, но ты меня отвлекла. — Он сверкает порочной ухмылкой, по которой понятно, насколько сильно он возражал. — Оставайся.

Без проблем. Даже пожар не сдвинул бы меня с этой кровати прямо сейчас.

Меньше чем через минуту он возвращается, держа что-то похожее на красивую старую книгу большого формата в твердой обложке. Может, старое кожаное издание?

Я сажусь, сердце в горле.

— Что это?

— Запоздалый свадебный подарок. Не знаю, традиционно ли делать это так или нет. Если нет, должно быть, — говорит он.

— Вау, это шедевр. — Я провожу пальцами по коже с золотым тиснением, потом смущенно поднимаю взгляд. — Эм, я тебе ничего не подарила.

— Это для нас обоих, Страничка. — Он подталкивает меня, матрас проседает, когда он садится рядом. — Открой.

Медленно я открываю его и вижу пустые белые страницы, только ожидающие, чтобы их заполнили.

Фотоальбом.

По-настоящему потрясающий.

Не совсем настоящая книга, но почти так же хорошо.

Требуется всего секунда, чтобы понять: он не весь пустой, я пропустила что-то в начале.

Там, на первой странице, мне улыбается Леонидас Блэкторн.

Старая черно-белая фотография.

Леонидас в молодости, с густой гривой волос.

Я перелистываю дальше, и там еще несколько снимков, прослеживающих его жизнь. Его свадьба. Бабушка Итана.

Примерно на трети альбома фотографии Лео заканчиваются последним снимком времени, которое я узнаю.

Я помню, когда его сделали.

Мы с Марго с одной стороны, Итан с другой. Старик обнимает нас всех, на губах хитрая улыбка.

Нам с Марго на фото около тринадцати, Итан на несколько лет старше.

Он выглядит именно так, как я помню: убийственно красивый, самоуверенный, с постоянной синей бурей в глазах.

В тот день он подарил камере одну из своих настоящих улыбок.

Сладкая редкость.

На следующей странице — фото с нашей свадьбы. Итан и я на берегу озера, счастливые, держимся за руки.

Вода за нами пылает закатом и огненными листьями. Он смотрит на меня сверху вниз, пока я смеюсь ему навстречу.

— Я попросил фотографа прислать эту пораньше, — объясняет он. У меня слезы на глазах. — Первые фотографии — это пролог. А это первая глава нашей истории.

Я ничего не говорю. Просто дрожу.

— Хэтти? — шепчет он.

— О боже, ты... ты все-таки романтик.

Он громко фыркает.

— Давай не будем слишком увлекаться. — Он качает головой, но улыбается.

Арес, должно быть, слышит возню. Через секунду он тяжело заходит, просовывая голову между нами за лаской.

Остальная часть фотоальбома выглядит пустой.

Я на всякий случай пролистываю, но там только белое пространство.

— Я давно не хотела писать. Думаю, мне лучше продавать книги, чем писать их, но теперь... — шепчу я, улыбаясь сквозь самую сладкую сердечную боль. — Давай закончим то, что начал Леонидас.

— Семейный фотоальбом, — говорит он, выразительно расправляя ладонь на нижней части моего живота. — Куда бы ни пошла наша история, я здесь, чтобы помогать словам течь до самого конца. Вместе, Страничка.

— Вместе, — соглашаюсь я, касаясь нашего фото. — Вместе и совершенно влюбленные.