Глава 1. Тени в лесу.

Мёд был тёплым, густым, с горьковатым привкусом воска и диких полесских трав. Воевода Свенельд пил его медленно, крошечными, почти неверящими глотками, пытаясь нащупать в хмельной сладости прежнюю уверенность. Не выходило. Сладкая, липкая тяжесть оседала в груди беспокойным грузом.

Раннее янтарное солнце едва пробивалось сквозь узкие, похожие на бойницы окна киевской палаты, разрезая полумрак косыми лучами. В этих пыльных столбах света лениво кружились мелкие соринки — Свенельду показалось, что они похожи на крошечных золотых ратников, застывших в безмолвном, извечном бою.

Гонец топтался у самого порога, не смея ступить на чистые медвежьи шкуры. Молчал. Свенельд не поднимал глаз от чеканного серебряного кубка, но кожей чувствовал, как от визитёра так и веет дорожной сыростью, потом и животным, липким страхом. Воевода знал: если опытный мужик, прошедший не один поход, застыл у двери и беззвучно хватает ртом воздух — значит, новость скверная. Добрые вести не застревают в горле комком.

— Говори, — произнёс Свенельд наконец.

Голос его прозвучал тихо, ровно, но в этой обманчивой тишине скрывалась сила, которая тридцать лет назад заставляла варяжские дружины намертво смыкать стену щитов перед лавиной хазарской конницы. Крепкий нурман по крови и варяг по духу, он служил киевскому столу достаточно долго, пережил князя и служил княгине, твёрдо выучил: власть в этих диких, бескрайних землях держится лишь на двух опорах — на калёном железе и на беспощадном страхе.

— Древляне... не платят, Воевода, — гонец выдавил это тише мышиного писка.

Свенельд медленно опустил кубок. Тяжёлое серебряное дно глухо стукнуло о мореный дуб стола. В мертвой тишине комнаты этот звук прозвучал набатом, как первый удар топора в гробовую крышку. Воевода поднял глаза. Тяжёлый, налитый свинцом взгляд упёрся в посланника.

— Повтори.

Мужик судорожно сглотнул. Крупный кадык дёрнулся вверх-вниз, точно у выброшенной на берег рыбы, хватающей сухой воздух.

— Не платят, Воевода. Наотрез отказываются. Говорят, у них теперь объявился сильный покровитель. Называют его Князем Владимиром. Пришлый какой-то, из неведомых земель. И это ещё не всё... Построили они город, Свенельд. Каменный город, стены его выше вековых сосен вздымаются. Живут там теперь вольготно, дерзко, налогов Киеву платить более не мыслят.

Свенельд молчал долго. Так долго, что пылинки в солнечном луче успели опуститься на дубовую столешницу, а мёд окончательно остыл, подернувшись тонкой пленкой.

— Каменный город, говоришь? — повторил он, и слово «город» сорвалось с его губ как ядовитая, хлёсткая насмешка. — У древлян? У этих лесных вшей, которые отродясь в гнилых землянках вместе со скотом зимовали, как барсуки в норах?

— Люди болтают, что город настоящий... Из серого гладкого камня сложен, башни круглые, чудные. И народу там тьма — не только наши лесные смерды. Чужаки какие-то крутятся, в пятнистых одеждах, лику не открывают. Оружие у них... невиданное. Громыхает, сказывают.

Свенельд резко поднялся, и дубовое кресло с жалобным скрипом отлетело назад. Он был высок, жилист, широк в плечах, несмотря на седину в бороде. Глубокий рваный шрам через всю левую щёку — памятник о яростном печенежском кинжале в битве на Суле — налился багровым цветом.

— Полно молоть чепуху! — рявкнул он, отмахиваясь от слов гонца, точно от назойливого гнуса. — Чужаки... колдуны лесные... Это еще не повод прощать рабам законную дань. Собери мне сотню парней, — обратился он к стоящему вою. — Самых отчаянных головорезов, из тех, что в Царьграде стены ломали. Хельги поведёт. Пусть пойдёт к древлянским погостам, напомнит этим собакам, чьё железо из года в год пьёт их вонючую кровь. А этот их «каменный замок»... Если он и впрямь существует — сожгите до улей. Если нет — жду Хельги обратно с полной казной и мехами. Ступай.

Гонец поспешно поклонился и буквально вывалился из палаты. Свенельд остался стоять у окна, тяжело опершись кулаками о стол. Мысли ворочались в голове, как тяжелые жернова. Каменный город в глухой глуши? Чужаки в масках? Невиданное оружие? Чушь. Древляне рождены рабами Киева, им так и оставаться. Так было при Игоре, так есть и при Ольге, так будет и при Святославе.

Семь дней спустя Полесье встретило карательный отряд удушливым запахом прелой листвы, сырости и близкого пожара.

Сотник Хельги — молодой, но уже смертельно уставший от мирной жизни наемник с волчьим оскалом — сидел на бревенчатом крыльце только что сожжённой избы. Он неторопливо тянул хмельной мёд из резного рога, щурясь на бьющее сквозь кроны солнце, и заворожённо слушал женские крики. Для Хельги эти истошные, полные отчаяния звуки были лучшей музыкой на свете. То была истинная музыка безграничной власти, музыка первобытного страха. Песнь, которая без лишних слов заявляла: ты здесь бог и хозяин, они — пыль под твоими сапогами, и так пребудет вовеки.

Поселение в тридцать дворов, затерянное среди вековых мхов, догорало споро. Сухое дерево трещало, выбрасывая в серое небо клубы жирного черного дыма. Тридцать очагов, тридцать крестьянских семей — всё превращалось в пепел на глазах киевских карателей.

Варяги Свенельда действовали привычно и сноровисто: волокли из амбаров мешки с зерном, сгоняли мычащий скот, со смехом хватали за русые косы молодых девок, срывая с них порты прямо на утоптанной грязи дворов. Дети испуганными зверьками забивались под лавки, под груды хвороста, но их выковыривали оттуда без жалости — хватали за шиворот, за тонкие ручонки, швыряли в общую кучу.

Один старик в разодранной белой рубахе — местный деревенский староста — попытался было выползти на середину двора, что-то хрипя об уговоре с Новым Князем, умоляя пощадить малых ребят. Хельги даже бровью не повёл. Не прерывая глотка, он лениво перевернул меч и коротко, со всего маху опустил тяжелое кованое яблоко рукояти прямо в висок старику.

Мужик сложился пополам мгновенно, издав сухой хруст, словно надломленная сухая ветка. Густая темная кровь тут же толчками повалила из раны, окрашивая седую, свалявшуюся бороду и капая в пыль.

— Заканчивайте возиться, — бросил Хельги, вытирая тыльной стороной ладони усы от липкого меда. — Телеги грузите доверху. Выступаем через час. До темноты нужно выйти к большой дороге.

Варяги весело гоготали, обмениваясь скабрезными шуточными выкриками и смачно шлепая пленниц по оголенным бедрам. Для них это был самый обычный день. Привычная ремесленная работа. Кровавая жатва, которую они собирали по праву сильного.

Спустя час тяжело нагруженная колонна потянулась обратно к тракту. Тележные оси надсадно скрипели под весом добра, кони испуганно прядали ушами от запаха гари, а пьяные дружинники орали похабные скандинавские песни, потрясая окровавленными секирами. Дремучий, мшистый лес медленно смыкался за их спинами, точно пасть огромного, затаившегося зверя.

Первым исчез Олаф.

Он был здоровенным, глуповатым парнем из свежих наемников. Отлучился в придорожные кусты по нужде, зайдя чуть глубже в ельник. Прошла минута, три, пять. Скрип колес продолжался, но Олаф так и не показался на тропе. Хельги натянул поводья жеребца, недовольно оборачиваясь:

— Олаф! А ну поворотись, сукин сын! Засеку!

Ответом ему была абсолютная, звенящая тишина. Лишь где-то далеко, под самым серым небом, хрипло и зловеще каркнул ворон.

— Торир, Бьорн, — процедил сквозь зубы воевода, чувствуя первое, едва заметное раздражение. — Сходите, выведите этого борова за уши. Задерживает сотню.

Двое опытных варягов, придерживая тяжелые круглые щиты, послушно сошли с разъезженной тропы и бесшумно растворились в густом подлеске. Прошло десять минут. Затем пятнадцать. Скрип телег Хельги приказал остановить.

Никто не вернулся.

Музыка войны смолкла в один миг. Песни оборвались на полуслове. Лес вокруг замер, погрузившись в неестественную, пугающую тишину, какая бывает лишь за секунду до страшной бури. Птицы на ветках будто вымерли, даже ветер перестал шевелить лапы вековых елей.

— Эй! — крикнул Хельги, и его зычный голос глухо утонул в дремучих зарослях, словно брошенный в бездонное болото камень. Ни эха, ни ответа.

— Пятерых туда. Оружие к бою, — приказал он, и его пальцы непроизвольно сжались на узде. Пятеро матерых ратников, выставив вперед копья, гуськом ушли в чащу. Хельги отчетливо слышал, как трещали сухие сучья под их подкованными сапогами. Слышал, как они негромко перекликались, проверяя фланги. Слышал, как их грубые голоса удалялись, удалялись, удалялись в глубь леса...

А потом наступило ничто. Полный, мертвенный покой.

Глава 2. Смерть из пустоты.

Хельги спешился. Обутый в мягкую кожу сапог, он ступил на влажный мох, чувствуя, как пальцы правой руки сами собой легли на рукоять меча. Кожаная обмотка отчего-то казалась ледяной и неприятно липла к внезапно вспотевшей ладони.

— В круг! — гаркнул он, и в голосе впервые звенящей струной проскочила чужая, непривычная хрипота. — Живее, псы! Щиты наружу! Копья вперед!

Варяги перестраивались неуклюже, нервно толкали друг друга локтями, испуганно озираясь на молчаливые деревья. Кольчужные кольца испуганно звенели, сталкиваясь в тишине. Кто-то из молодых дружинников судорожно крестился — по новому, греческому обряду, как недавно учили попы в Киеве. Кто-то постарше шептал яростные заклятия на норманнском, призывая Одина и Тора.

Телеги с награбленным добром остались брошенными на тропе. Кони дико водили глазами, раздували ноздри и прядали ушами, чуя убойный запах хищника, которого пока не могли разглядеть люди.

И в этот миг упал Стейнр.

Стейнр был легендой киевской дружины — чистокровный нурман, способный в одиночку завалить медведя в берлоге, мужик весом под шесть пудов, с ручищами толщиной в хорошее бревно. Он стоял в первых рядах круговой обороны, намертво вдавив тяжелый дубовый щит в землю и приготовив длинный клинок к удару.

И вдруг — без единого вздоха, без крика, без малейшего предупреждения — великан просто переломился пополам.

Хельги в ужасе уставился на его грудь. Там не торчало ни древка, ни оперения. Лишь аккуратная, дымящаяся дыра в толстых кольцах заморской кольчуги. Стейнр даже не понял, что его убило. Он медленно осел на колени, глаза дико расширились, наполнившись детским, непонимающим ужасом, а изо рта густыми толчками повалила розовая кровавая пена.

— Откуда?! Откуда бьют?! — заорал воевода, вертясь на месте, и собственный голос показался ему чужим, тонким и жалко дребезжащим.

Ответом из леса послужил странный звук. Тихий, сухой, похожий на короткий щелчок пальцами или хруст надломленной ветки.

И варяг, стоявший по правую руку от Хельги, рухнул навзничь, даже не успев выставить щит. Он судорожно схватился обеими руками за разорванное горло, из-под его пальцев фонтаном била густая, черная кровь.

Потом упал еще один. И еще трое.

Смерть прилетала из абсолютной пустоты. Из густых теней папоротника, из-за замшелых стволов, из черных глубин подлеска. Бесшумно. Снайперски точно. Каждая невидимая пуля с пугающей легкостью находила малейшую щель между стальными пластинами. Каждый удар приходился точно в сочленение доспеха — в неприкрытое горло, в глазницу, подмышку, туда, где никакая броня десятого века не могла спасти человеческую плоть.

Варяги окончательно потеряли голову. Они кричали, срывая голоса, беспорядочно метались внутри сужающегося круга, вслепую рубили мечами пустоту. Но воздух оставался чист. Прогретый полдень был пуст. Враг оставался призраком.

Хельги явственно ощутил, как легкие заполняет запах крови — тяжелый, приторно-металлический, сладковатый дух свежей бойни. Он ядовито смешивался со здоровым ароматом прелой листвы и хвои, создавая тошнотворный, липкий коктейль, от которого кружилась голова и к горлу подступала желчь.

— Назад! К телегам, к лошадям! Прорываемся! — сорвался на безумный фальцет сотник.

Но пути назад уже не было. Телеги на тропе весело полыхали со всех концов. Кто-то поджёг их — беззвучно, незаметно, пока сотня строилась в испуганный круг. Яркое пламя жадно слизывало сухие мешки с ворованным древлянским зерном, и крупные искры с треском летели к кронам деревьев, точно золотые, безумные светлячки.

И тогда они наконец вышли из леса.

Это не были древляне. Из зарослей бесшумно скользили высокие фигуры в странных, пятнистых зеленых одеждах, которые буквально сливались с лесной листвой, ломая человеческий силуэт. Лица чужаков были измазаны черной копотью или скрыты глухими масками. В руках они держали угловатые вороненые приспособления, в которых варяги не узнали ни одного известного оружия.

Чужаки двигались плавно, без суеты, и в каждом их шаге сквозила та леденящая, пугающая, годами отработанная экономия движений, которая присуща лишь тем, кто убивает профессионально, много и изо дня в день.

Один из уцелевших старших дружинников, взведя над головой тяжелую секиру, с яростным ревом бросился на ближайшего пятнистого человека. Тот даже не пошевелился. Не сделал шага назад, не поднял щита. Просто лениво вскинул руку с черной железкой, и сухую тишину леса разорвал короткий, хлесткий звук — будто пастух со всей дури хлопнул кнутом.

Варяг споткнулся на бегу и рухнул плашмя, подняв тучу брызг из лужи. Меч вывалился из ослабевших пальцев. В самой середине его кованой грудной пластины зияла аккуратная круглая дыра. Маленькая, с идеально ровными, опаленными краями. Из нее не бежала кровь — она просто дымилась.

Хельги, застыв на мгновение, похолодел до самых печенок. Он понял всё. Это был не бой. Это была не славная сеча, где можно умереть с честью и попасть в Вальгаллу. Это был хладнокровный, механический забой скота на скотобойне. И в этот раз скотом были они.

И сотник побежал.

Он с грохотом швырнул под ноги свой верный клинок, отбросил тяжелый кованый щит, позабыл про варяжскую гордость и варяжскую честь. Он бежал прочь, ломая ногти, спотыкаясь о скользкие еловые корни, в кровь царапая лицо о колючие ветки, задыхаясь от безумного, животного страха и палящего стыда.

За его спиной, хрипя от ужаса, торопливо улептывали еще двое — рядовой ратник Торкель и перепуганный древлянин-проводник, которого они силой притащили из Киева.

Остальная элитная сотня Свенельда осталась в Полесском лесу. Навсегда.

Киев. Палаты воеводы Свенельда. Утро следующего дня.

Торкель стоял перед своим предводителем, едва удерживаясь на ногах от страшной усталости. Его дорогая кольчуга была безжалостно разорвана на левом плече, лоб рассекала глубокая корка засохшей крови, а грязные руки дрожали столь крупной, постыдной дрожью, что он вынужден был прятать их за спину, судорожно сжимая кулаки.

Свенельд сидел на своем резном дубовом кресле неподвижно, словно каменное изваяние. Кубок с утренним хмельным медом стоял перед ним на столе, нетронутый со вчерашнего вечера.

— Сколько парней вернулось к воротам? — голос старого воеводы упал до зловещего шепота.

— Двое, Воевода… — Торкель едва ворочал распухшим языком. — Только я... да проводник лесной, смерд.

— Из сотни? — Свенельд не шевельнулся.

— Из сотни, воевода. Все там легли.

Воевода долго смотрел на выжившего ратника. В его серых глазах пока не было привычной грозовой ярости. Только ледяное, бездонное, давящее ожидание.

— Расскажи мне всё. Каждое мгновение. Без утайки и прикрас.

И Торкель заговорил. Он рассказывал долго, захлебываясь словами, путаясь в очередности, постоянно перескакивая с засады на горящие телеги. Он с ужасом в голосе говорил о невидимых тенях, о черных стрелах, бьющих без промаха из чащи, о странных людях в масках и о том самом звуке... Коротком, сухом хлопке, после которого крепкие мужчины с глухим стуком валились в грязь, унося в могилу аккуратные сквозные дыры в железных доспехах.

Свенельд слушал, не перебивая, не издав ни единого звука. Его суровое лицо казалось высеченным из гранитной глыбы.

— До каменных стен дошли? Город этот видели? — спросил он, когда Торкель окончательно иссяк и замолчал, шумно дыша.

— Какой, к лешему, город?! — Торкель сорвался на истошный, безумный крик, теряя всякое уважение к старшему. — Воевода Свенельд, мы едва души свои из того ада унесли! Мы и близко никакой стены не видали! Нас резали в глухом лесу, как беззащитных ягнят на пастбище! Мы врага даже в лицо не разглядели!

Свенельд поднялся. Медленно, плавно, всем своим огромным ростом. Так поднимается матерый вожак стаи, почуявший чужой, сильный след на своей тропе.

— Это древляне, — ровно, весомо отчеканил он, упрямо цепляясь за привычный мир. — Обычные лесные смерды. Научились прятаться в топях. Наняли каких-то степных лучников или варягов-изгоев. Неважно.

— Воевода, умоляю, услышь меня! Это не древляне! — Торкель окончательно обезумел от страха, падая на колени. — Лесные люди не умеют так разить! Это не люди вовсе... Это тени! Демоны из преисподней, которых они призвали!

Свенельд ударил его. Всего один раз, коротко, наотмашь, тяжелой открытой ладонью прямо в бледное лицо.

Торкель кулем отлетел к стене, с глухим стуком приложился затылком о бревенчатый сруб и медленно сполз на медвежью шкуру, оставив на светлом дереве грязный кровавый след от разбитых губ.

— Ты просто струсил, сопляк, — тихо, но с леденящим презрением бросил над ним Свенельд. — Вот и вся твоя тайна. Трусливые псы всегда видят колдовство и демонов там, где другие мужчины видят обычного врага из плоти и крови. Собирай мне войско. Пятьсот лучших гридней из старшей дружины. Кольчуги проверить, мечи наточить. Лично поведу рать. Мы выжжем это гнездо до последнего младенца.

Торкель с трудом поднял окровавленную голову. В его разбитом рту густая юшка мешалась со слюной, капая на воротник. Он посмотрел на старого воеводу взглядом, полным искренней, гробовой жалости:

— Воевода… Не ходи туда. Заклинаю всеми богами... Не ходи.

Но Свенельд его уже не слышал. Он развернулся и размашистым шагом покинул палату. И тяжелые шаги его кованых сапог отдавались по половицам глухо и страшно, точно удары кузнечного молота по наковальне.

Интерлюдия. Всевидящее око.

Осень в Полесье вступала в свои права. Лес вокруг Златого города оделся в багрянец и золото, а утренний туман стелился по низинам густым, холодным молоком. Воздух пах прелой листвой, дымом из печных труб и чем-то ещё — тем неуловимым запахом надвигающейся бури, который чувствуют не только люди, но и звери. Птицы в этот день пели реже, собаки нервничали, а кони в табуне постоянно прядали ушами, поглядывая на запад.

В трёх километрах от западной стены, в самом сердце глухого, непролазного ельника, где вековые деревья стояли так плотно, что между их стволами едва мог протиснуться человек, сидел Молчан. Рядом с ним, слившись с мшистым пнем, застыли ещё двое древлянских следопытов — молодые парни из рода Стояна, которых Молчан лично обучал искусству дозора. Они не смотрели на тракт — тракт был закрыт «глазками». Их задача была другой: перекрывать глубокие лесные тропы и болотные переходы, куда техника не доберётся, а камеры не добьют.

Молчан лежал на животе, прижавшись щекой к холодной земле. Под ним, в специальном герметичном подсумке, лежала рация. Над ухом — гарнитура. На груди — бинокль с кратностью двадцать, привезённый из двадцать первого века. Он смотрел не на дорогу, а вглубь леса, туда, где между деревьями должна была появиться колонна, если враг решит обойти тракт.

— Четвёртый, это Центр, — раздался в наушнике спокойный голос дежурного офицера. — Докладывай обстановку.

— Центр, это Четвёртый, — тихо, почти шепотом произнёс Молчан в микрофон, боясь спугнуть лесную тишину. — Сработали камеры на западном тракте. Я слышу гул. Земля дрожит. Идут.

— Принято, Четвёртый. Отходите к стене. Не светитесь, — ответил Владимир в микрофон.

Молчан кивнул, хотя его никто не видел. Он подал знак своим парням, и они бесшумно, как тени, начали отползать назад, вглубь леса, к запасной тропе, которая вела к воротам первого периметра.

В командном бункере под княжеским теремом, в тёплом, пахнущем озоном и кофе помещении, Владимир стоял над большим монитором. Рядом с ним, потирая руки, стоял Мех. За их спинами сидели двое связистов — бывшие армейские радисты, которые теперь отвечали за систему связи города. На стенах висели ещё шесть мониторов, на которые транслировалась картинка с разных камер периметра.

— Принято, Четвёртый. Отходите к стене. Не светитесь, — повторил Владимир в микрофон, наблюдая, как на экране камера, замаскированная под старый пень у обочины главного тракта, показывает приближающуюся колонну.

Сквозь утреннюю дымку медленно, но неумолимо двигались конные и пешие воины. Кольчуги блестели на солнце, знамёна развевались над колонной. Владимир прищурился, считая.

— Смотри, — хмыкнул Мех, указывая пальцем на экран. — Никаких телег. Никаких волов. Только кони и люди. Идут налегке.

Владимир кивнул, не сводя глаз с монитора.

— Логично. Пятьсот человек на три дня хода. Обоз они брать не стали — только замедлит. Свенельд уверен, что управится за сутки. Будут питаться за счёт местных, грабить посады по пути. Классический карательный рейд.

— Наглец, — усмехнулся Мех. — Думает, что древляне так и будут бегать по кустам.

— Пусть думает, — холодно произнёс Владимир. Он нажал кнопку селекторной связи. Его голос, спокойный и ровный, разнёсся по всем постам города, зазвучал в наушниках дозорных и в динамиках на улицах:

— Внимание всем. Объявляется боевая готовность номер один. Повторяю, боевая готовность номер один. Жителям внешних посадов — организованно отойти за стены первого периметра. Дружине — занять позиции по боевому расписанию. Расчётам ДОТов — привести оружие в готовность. Снаряжение боевое.

В посаде, раскинувшемся у подножия холма, где стоял Златый город, жизнь кипела своим чередом. Женщины стирали бельё у колодцев, мужики чинили телеги, дети гоняли мяч по утоптанной земле. И вдруг из динамиков, установленных на каждом столбе, раздался голос Князя.

Люди замерли. На секунду повисла тишина. А затем — без паники, без криков — они начали собираться.

Баба Маша, одна из старейших жительниц посада, первая нарушила молчание. Она спокойно сложила бельё в корзину, позвала внучку и пошла к воротам внутреннего периметра. Вслед за ней потянулись другие.

— Мам, а что случилось? — спросила маленькая девочка, держась за руку матери.

— Ничего страшного, дочка, — ответила женщина, крепче сжимая её ладонь. — Князь сказал — значит, так надо. За стеной мы в безопасности.

У ворот первого периметра стража, вооружённая современными автоматами, чётко направляла потоки людей. Двое дружинников проверяли документы, двое других следили за порядком. Никто не толкался, никто не кричал. Люди доверяли своему Князю.

На стене уже кипела другая работа. Люки ДОТов откинулись с тяжёлым металлическим лязгом. Внутри, в полумраке, зажглись тусклые лампы. Седой и его бойцы, не спеша, но без единого лишнего движения, проверяли ленты, смазывали затворы, прогревали двигатели БТРов. Низкий электрический гул моторов прокатился по крепостному валу.

— Паша, ты как? — спросил Молчан, влезая в башню БТРа.

— Нормально, — ответил Седой, не отрываясь от прицела. — Пусть приходят. Мы их ждём.

Молчан усмехнулся. Месяц назад эти же варяги сожгли его родную весь и угнали в рабство сестру. Для него это не было войной — это была охота на чудовищ. Охота на двуногую дичь.

Владимир вышел на боевой ход. Ветер трепал полы его камуфляжной куртки. Он посмотрел на запад, туда, где за верхушками деревьев уже виднелось то самое пыльное облако.

— Ну что, Свенельд, — тихо произнёс он, и в голосе его не было ни злобы, ни страха. Только холодная уверенность. — Посмотрим, чего стоит твоя варяжская гордость против прогресса.

Он повернулся к связисту:

— Дрон не отводить. Пусть висит. Надо, чтобы они его видели и знали: мы за ними наблюдаем.

Квадрокоптер, словно услышав приказ, завис прямо над дорогой, на высоте ста метров. Его маленькие моторы гудели, как разгневанный шершень, а камера неотрывно следила за приближающейся колонной варягов.

Ворота Златого города с тяжёлым, глухим ударом захлопнулись. Стальные засовы встали на место. Город превратился в неприступную крепость, готовую встретить гостей.

Глава 3. Ошибка Свенельда.

Свенельд стоял на вершине крутого лесистого холма, и пронзительный осенний ветер яростно трепал полы его тяжелого волчьего плаща. Далеко внизу, посреди обширной вырубки в долине, раскинулся ОН.

Старый воевода шел сюда, ожидая увидеть привычный для этих мест частокол. Ну, пусть дубовые бревна, земляные рвы, наспех сбитые засеки, в крайнем случае — неуклюжую каменную вежу по греческому образцу. Словом, обычную крепостицу, которую можно взять решительным штурмом за световой день. Да, с потерями, да, пролив немало варяжской крови, но взять, раскатав бревна по бревнышку.

То, что открылось его взору сейчас, заставило бывалого воина замереть на месте и безмолвно всматриваться в даль целую минуту, позабыв обо всем.

Стена была каменной. Но не диким, неровным булыжником, скрепленным болотной жижей. Крепостная линия была сложена из огромных, идеально ровных, серых прямоугольных блоков неведомого материала, уложенных друг к другу настолько плотно, что между стыками нельзя было просунуть тончайшее лезвие засапожного ножа.

Стена вздымалась вверх добрых метров на пять — выше двух человеческих ростов, выше любой осадной лестницы, которую Свенельд видел под стенами Царьграда. По самому верху этой циклопической кладки тянулся просторный боевой ход со строгими прямоугольными зубцами.

И на этих зубцах стояли они...

Воевода до боли прищурил глаза. Разум отказывался понимать, что именно он видит. Железные... чудовища? Огромные стальные коробки на толстых колесах были глубоко вкопаны в землю по самую башню, искусно прикрытые сосновыми бревнами и зеленым дерном, но их хищные матовые бока грозно поблескивали под скупым солнцем. Из круглых башен чудищ далеко вперед выдавались длинные, тонкие, абсолютно чёрные жерла, нацеленные прямо на подножие холма.

А за этой неприступной стеной поднимались ровные ряды аккуратных крыш. Не гнилая солома, не кривой лесной тес — аккуратная, ярко-красная глиняная черепица, уложенная волосок к волоску. И над всем этим великолепием, пробивая серые тучи, высоко в небо уходил гигантский золотой купол христианского храма, буквально слепящий глаза отраженным светом.

— Что это за диво... — потрясенно прошептал шедший по правую руку молодой сотник, инстинктивно хватаясь за оберег на шее.

Свенельд не снизошел до ответа. Глаза его под седыми кустистыми бровями лихорадочно сканировали чужую крепость. Он заметил провода — тонкие, идеально ровные чёрные нити, натянутые от железных зверей к высоким столбам. Он вглядывался в свет — несмотря на разгар белого дня, на стенах города яркими, неестественно белыми солнцами горели ровные огни. То не было живое пламя факелов или костров. То было нечто иное. Бездымное. Холодное. От него веяло мертвой, неживой силой.

«Это не древляне», — впервые за тридцать лет беспрерывных войн безжалостная, леденящая мысль пустила корни в его сознании. Позвоночник обдало подлинным северным холодом.

Но он был Свенельдом. Чистокровным норманном. Гордым варягом, не знавшим поражений. Его разум просто не умел отступать перед неизведанным.

— Послать гонца к воротам, — глухо скомандовал он, поправляя перевязь. — Передать ультиматум: полная дань Киеву за три года или лютая смерть всему городу.

Гонец пошел к воротам в одиночку. Пятьсот закованных в железо киевских гридней остались стоять на холме, и спиной мужик отчетливо осязал их взгляды — тяжелые, неподъемные, точно могильные валуны. Он не был трусом. Он лично рубил людей в капусту, хаживал на печенежские заставы и смерти в честном бою не боялся.

Но сейчас внутри него все дрожало от первобытного ужаса.

Стена неумолимо приближалась с каждым шагом, становясь всё выше, массивнее и монолитнее. Железные звери Златого города равнодушно смотрели на него своими темными, глубокими жерлами. А белые огни на стенах издавали едва слышный, назойливый, высокочастотный гул — странный звук, от которого за секунды начинали ныть здоровые зубы и зудеть кожа.

Посланец замер ровно в тридцати шагах от мощных дубовых ворот, наглухо окованных толстыми стальными полосами. Над ним высилась зубчатая стена, на боевом ходу которой застыли люди.

Они не кричали оскорблений, не потрясали топорами, не плевали вниз, как делали обычно защитники крепостей. Они просто молча стояли и пристально разглядывали его сверху. На них были те самые пятнистые зеленые одежды, а лица казались черными и абсолютно неподвижными.

— Я посланник великого киевского воеводы Свенельда! — выкрикнул гонец, изо всех сил стараясь придать голосу прежнюю зычность. Но на последнем слове связки предательски сорвались, и он мысленно проклял себя за эту минутную слабость. — Передайте вашему самозванному князю: либо он немедленно выплатит законную дань Киеву, либо...

— Наш Князь не велел брать пленных, — вдруг перебил его голос, раздавшийся прямо над головой. Звук шел откуда-то из стены — чистый, неестественно громкий, ровный, лишенный всякой человеческой злобы или страха. Так говорят умудренные опытом люди, рассуждая о скучной осенней погоде. — Либо валите отсюда обратно в свои болота, пока целы, либо нам всех вас тут закапывать придется.

Варяг замер, почувствовав, как в один миг намертво пересохло в горле, а язык стал шершавым, точно дубовая кора.

— Вы... да вы хоть понимаете, к кому обращаетесь?! — закричал он, пытаясь вернуть прежнюю спесь. — Перед вами — старшая дружина самого Свенельда! Пятьсот отборных клинков! Мы ваш замок по бревнышку...

— Знаем, — донесся тот же безликий, усиленный динамиками голос Ростиха. — Нам плевать. Валите.

И тут же сзади, чуть поодаль на стене, раздался другой голос — грубый, с явным хриплым смешком бывалого солдата:

— Слышь, старшой! Слыхал, че этот черт несет? Слышь, ты чего... всех-то под корень не коси! Надо хоть сотню этих клоунов в живых оставить. Не самим же нам этот чернозем лопатами ковырять, пусть сами своих покойничков закапывают!

На стене раздался дружный, короткий, сухой и совершенно безжалостный смех людей, которые не боялись идущего на них войска.

Гонец резко развернулся на каблуках и побежал. Он мчался назад к холму, не чувствуя под собой ног, не разбирая дороги, подгоняемый лишь одним — леденящим, диким, шкурным ужасом, который намертво сжал его храброе сердце в кулак.

Свенельд выслушал сбивчивое, позорное донесение вернувшегося парламентера, и его лицо на глазах меняло цвет. Сперва широкие ноздри раздулись от бешеной, кипящей ярости, но затем в глазах отразилось нечто иное... Что-то темное, тяжелое и доселе неведомое, чему старый воитель не мог подобрать имени.

— Они... они просто смеялись над нами, воевода, — пролепетал гонец, утирая пот. — Они смеялись...

Свенельд резко выпрямился. С сухим, хищным свистом сталь его тяжелого длинного меча покинула ножны. Клинок зазвенел в звенящей тишине осеннего полдня.

— В атаку! — рявкнул он.

Глава 4. Огненный ад.

Они побежали вниз с холма.

Пятьсот человек. Пятьсот профессиональных убийц, закованных в сталь и варяжскую гордость. Пятьсот сердец, бьющихся в едином, яростном унисоне. Поле между холмом и серой стеной наполнилось тяжёлым, утробным гулом — земля стонала под сотнями кованых сапог. Пыль взвилась к самому небу плотным серым саваном, скрывая идущих в задних рядах.

Воевода Свенельд остался на вершине. Он стоял неподвижно, опершись на тяжёлый варяжский меч, и ветер трепал полы его плаща, пахнущего дорожной гарью. Он смотрел вниз, и его прагматичный, холодный разум старого тактика искал подвох.

Первые тридцать секунд штурма казались вечностью, завёрнутой в абсолютную, звенящую тишину со стороны крепости.

Варяжский клин — плотная, ощетинившаяся наконечниками копий «свинья» — стремительно приближался к подножию холма. Расстояние сокращалось: триста шагов, двести пятьдесят, двести... Стена Златого города по-прежнему молчала. На её зубцах не было видно ни лучников, ни зажжённых чаш со смолой. Никакой суеты, свойственной осаждённым. Только вкопанные в бруствер железные туши невиданных зверей тускло поблёскивали под полуденным солнцем, да неестественно белый, слепящий дневной свет продолжал едва слышно гудеть на высоких столбах.

И вдруг эта тишина разорвалась.

Это не был гром небесный и не взрыв метательной машины. Раздался странный, сухой, пугающе ритмичный и чисто механический звук:

Так-так-так-так-так!

Словно какой-то мифический великан принялся с бешеной скоростью бить огромной стальной колотушкой по железной бочке. Десять раз в секунду. Без перерыва. Без пауз на перезарядку.

И первый ряд варяжского клина просто исчез.

Люди не упали навзничь, пронзённые стрелами, и не покатились по склону. Их буквально разметало в стороны, словно тряпичных кукол, у которых оборвали нити. Тяжёлые дубовые щиты, обтянутые воловьей кожей и скрепленные железными полосами — те самые щиты, что выдерживали прямой удар франкской секиры, — разлетались в мелкие щепки, превращаясь в труху. Кольчужные кольца, выкованные лучшими мастерами Киева и Новгорода, лопались со звоном, рвясь как гнилая рогожа.

Так-так-так-так-так!

Второй ряд. Третий. Четвёртый.

Свенельд смотрел сверху, и его пальцы так сильно сжали рукоять меча, что побелели суставы. Его войско таяло. Конница и пехота, прошедшие Царьград и Хазарию, падали десятками в секунду, и ни один из упавших больше не поднимался. Тяжёлые пули крупнокалиберных пулемётов БТРов Златого города прошибали по три человека навылет, превращая кости в крошево. Кровь хлестала такими потоками, что сухая лагерная пыль мгновенно превратилась в багровую кашу, а воздух наполнился густым, приторно-металлическим запахом.

Но Свенельд, знавший вкус войны, почувствовал: этот запах был другим. Он не пах честной сечей, где сошлись мужчина с мужчиной. Этот запах был... промышленным. Конвейерным. Так пахнет на большой скотобойне, где быков не бьют обухом топора, а методично, равнодушно перерабатывают бездушной машиной.

Рядовой варяг Торир

Торир бежал в шестом ряду, почти в самом центре клина. Его левая рука намертво впилась в ремни щита, правая сжимала верный франкский клинок. В ушах свистел ветер, и он исступленно шептал пересохшими губами древнюю молитву: «Один, вложи силу в мою руку. Перун, сокруши врагов моих...»

Он видел перед собой лишь спину впереди бегущего Хальдора. И вдруг Хальдор просто развалился надвое.

Торира обдало горячей, липкой кровью и ошмётками чужой плоти. Он запнулся о чьи-то внутренности, едва удержал равновесие, подкашиваясь на скользкой траве.

— Что это?! Кто стреляет?! Где враг?! — закричал он, дико оглядываясь по сторонам.

Но воздух вокруг был пуст. Перед ними высилась лишь немая серая стена. И тут Торир заметил: из чёрного, торчащего из земли жерла одного из железных чудовищ со свистом вырвалось короткое, злое пламя. И в то же мгновение варяг справа от него рухнул с огромной дырой посреди груди.

«Это они стреляют... Железные звери! Демоны!»

Начался ад. Плотный строй «свиньи» сломался, превратившись в мешанину из паникующих, обезумевших людей. Кругом кричали, молили о пощаде, хрипели умирающие. Невидимая смерть косила их без разбора. Ослепительный белый свет со столбов внезапно стал ярче, он резал глаза, выжигая зрение.

Торир понял, что его боги покинули это место. Против этого колдовства не было защиты. Он разжал пальцы. Меч с тихим звоном упал в окровавленную траву. Следом полетел потяжелевший щит. Развернувшись, Торир бросился назад, на холм, хрипя от ужаса и стыда, думая лишь об одном: выжить. Спастись от железных тварей.

Ветеран за пулемётом

Павел Николаевич, среди своих просто «Седой», лежал на мягком матрасе внутри замаскированного ДОТа, базой для которого служил вкопанный по самую башню БТР-80. На лоб Павла наплыл тяжелый обод шлемофона, глаза привычно прильнули к оптическому прицелу ТКН.

Экран прицела делил мир на чёткие сектора. В этих секторах бежали бородатые люди в кольчугах и шлемах.

— Дистанция четыреста. Наводка по центру клина, — спокойно, без тени эмоций доложил Молчан, молодой древлянин, сидевший на месте наводчика. Он уже неплохо освоил терминологию будущего и крутил маховики наведения с ловкостью опытного оператора.

Седой лишь едва заметно кивнул. Его палец лежал на гашетке спаренного КПВТ.

«Экономь патроны. Короткими, Паша, короткими. Это тебе не Афган, тут склады снабжения хоть и полные, но патроны четырнадцать с половиной на дороге не валяются», — привычно пронеслось в голове.

Он плавно нажал на спуск. БТР мелко задрожал, внутренности башни заполнил резкий, сухой запах сгоревшего пороха. В прицеле было чётко видно, как тяжёлые пули впиваются в плотную массу штурмующих. Людей буквально рвало на части.

— Пошли в рассыпную. Часть ложится, — подал голос Молчан. В его глазах не было жалости. Месяц назад эти же варяги сожгли его родную весь и угнали в рабство сестру. Для него это не было войной — это была охота на чудовищ. Охота на двуногую дичь.

Седой перевёл ствол чуть левее, ловя в перекрестие группу воинов, пытавшихся сплотиться вокруг какого-то значка. Короткое нажатие — и значок вместе с державшими его людьми исчез в облаке костной пыли и обрывков одежды.

Когда-то, в прошлой жизни, Паша Седой был лучшим снайпером бригады. Потом были тяжелое ранение под Ведено, госпиталь, комиссование, глухая тоска, водка, работа ночным сторожем на складе... А потом — портал. И здесь, в десятом веке, его опыт снова оказался нужен. Но теперь он стрелял не по приказу штаба, который завтра сдаст позиции политикам. Он стрелял за конкретных людей. За пятилетнюю Алинку, за её маму, за испуганных древлянских детей, которые наконец-то начали улыбаться. За этот новый мир, который они здесь строили, очищая его от векового насилия.

— Всё, побежали, — констатировал Молчан, отрываясь от прицела. — Тыл посыпался.

Седой отпустил гашетку. Ствол пулемета дымился.

— Кучно пошли, — тихо буркнул ветеран, вытирая пот со лба. — Прямо как на полигоне.

Древлянин на стене

Ростих стоял на бетонном парапете, намертво вцепившись пальцами в холодный край плиты. На нём была новенькая, пахнущая армейским складом пятнистая куртка, которая сидела немного мешковато. Ещё два часа назад, когда трубы варягов взревели на холме, Ростих мысленно попрощался с жизнью. Он помнил, что такое княжеская дружина. Это были полубоги войны. Если они приходили — они убивали всех. Ростих приготовился умереть здесь, на этой стене, защищая свою новую свободу.

Но варяги падали, даже не успев добежать до рва.

Ростих смотрел вниз, и его рот медленно открывался от невероятного, оглушительного шока. Из железных коробов, вкопанных в землю, с грохотом вырывались злые огненные вспышки. И грозные воины Киева, наводившие ужас на весь мир, ложились в траву, как скошенная косарем рожь.

«Это наши... Это наши ратники их бьют!» — дикая, хмельная мысль ударила в голову.

В груди Ростиха, где всю жизнь жил маленький, забитый раб, готовый кланяться любому человеку с мечом, вдруг родилось что-то огромное, горячее и сильное. Гордость. Великая гордость за свой город.

Киевляне остановились. Те, кто уцелел, растерянно смотрели на разорванные тела товарищей, их мечи бессильно опустились. Они были полностью сломлены. И тогда Ростих не выдержал. Он запрокинул голову и, захлёбываясь в безумном, счастливом крике, пополам со слезами, расхохотался на всю долину:

— Смотрите! Смотрите, как эти псы бегут! Они боятся! Они тоже боятся!

Впервые в жизни он понял: варяги — не боги. Они обычные, смертные люди. И сейчас они скулили от страха.

Алина

Десятилетняя Алина бегала по просторному, покрытому аккуратной плиткой внутреннему двору комендатуры. Солнце ласково припекало её макушку, и девочка самозабвенно пыталась поймать крошечного серого котёнка, который шустро прятался за пластиковым баком для дождевой воды.

С запада, со стороны внешних стен, то и дело доносился странный, раскатистый грохот: так-так-так!

Алина останавливалась, забавно наклоняя голову набок, но совершенно не пугалась. В её короткой жизни уже было столько настоящего, страшного шума — криков, треска горящих брёвен, плача, — что этот мерный, далекий звук казался ей чем-то привычным.

— Папа на работе... Папа снова что-то строит, — пролепетала она, улыбаясь своим мыслям. Она знала, что её папа — большой и сильный, он командует всеми этими дядями в красивой пятнистой одежде.

Молодая нянька-древлянка, сидевшая на лавке, вздрогнула от очередной пулеметной очереди. Её лицо было бледным, но она пересилила себя, подошла к девочке и бережно взяла её на руки, прижимая к груди.

— Не бойся, моя хорошая, — прошептала нянька, хотя её собственный голос дрожал. — Это наши ратники. Они защищают нас от злых людей.

Алина обняла её за шею и спросила, широко открыв чистые серые глаза:

— А кто такие ратники?

— Это наши воины, малышка. Самые добрые и самые сильные на свете. Они сделали так, что нас больше никто-никто не обидит.

— А они сильнее тех дядей с мечами, которые сожгли ваш старый дом? — серьезно спросила девочка.

— Сильнее всех на свете, Алинка. Намного сильнее.

Алина довольно закивала и прижалась щекой к её плечу:

— Я тоже вырасту и буду сильной. Как папа.

Нянька грустно и одновременно нежно улыбнулась, целуя девочку в мягкие волосы:

— Ты уже сильная, малышка. Ты выжила там, в лесу. Это самое главное...

Свенельд

На поле перед стенами Златого города разверзлась преисподняя. Пятьсот лучших дружинников Киева умирали в этой низине, и Свенельд ничего не мог сделать. Впервые в жизни его тактический гений оказался абсолютно бесполезен. Не было вражеского строя, который можно было пробить фланговым ударом. Не было воеводы, которого можно было вызвать на честный поединок. Была лишь серая стена и изрыгающие свинец железные чудовища.

Варяги не просто отступали — они бежали, теряя человеческий облик. Они бросали оружие, дорогие щиты, сбрасывали кольчуги, чтобы бежать быстрее. Они перешагивали через раненых товарищей, которые умоляли о помощи. Личная дружина Свенельда — те, кто выжил в безумных сечах с печенегами и хазарами, кто не дрогнул бы перед десятикратным числом врагов — сейчас, поджав хвосты, неслась мимо своего воеводы, даже не замечая его.

И тут с вершины стены вспыхнул новый свет.

Это не было пламя костров. Мощные армейские прожекторы Златого города включились одновременно, выдав ослепительный, белый, неестественный луч, который ударил по глазам отступающих, как пушечный кулак. Варяги закричали от ужаса, закрывая лица руками, но этот свет, казалось, проникал сквозь пальцы, сквозь плотно зажмуренные веки, обнажая их позор.

Вслед за светом башни железных зверей повернулись — медленно, с тяжелым механическим гулом — и их чёрные жерла уставились прямо на холм, где стоял воевода.

Свенельд остался один. Вокруг него была лишь пустая, примятая сапогами трава и брошенные ножны.

Он смотрел на город. На безупречную каменную стену, на которой не было ни одной пробоины. На железных зверей. На этот торжествующий, слепящий свет будущего.

И суровый мужчина наконец понял. Это была не просто проигранная битва. Это был конец. Конец всего мира, который он знал и в котором вырос. Конец эпохи, где мужская доблесть, крепкость руки и острота меча решали, кому править, а кому быть рабом. Мир изменился, и в этом новом мире варяг больше не был хозяином.

Меч проиграл машине.

Свенельд медленно, словно тратя последние силы, опустил руку. Острие его тяжелого клинка бессильно уткнулось в сухую землю.

— В Киев... — произнес он, и собственный голос показался ему чужим, надломанным и бесконечно старым. — Снимаемся. Мне нужна Ольга.

На поле перед неприступной стеной, в багровой грязи, остались лежать четыреста тридцать два тела лучших воинов Руси.

На самой стене Златого города не было ни одной царапины. И ни одной капли крови.

Глава 5. Холодный расчёт Ольги.

Ольга стояла у окна, заложив руки за спину. За тонкой слюдяной преградой расстилался Киев — её Киев. Ровные ряды бревенчатых изб, серые соломенные и тесовые крыши, сизый дым, лениво поднимающийся из сотен печных труб, и золотые маковки первых христианских церквей, ловящие закатное солнце. Чуть дальше, за холмами, величаво несла свои вешние воды серая лента Днепра, уходящая к самому горизонту.

Это был её мир. Мир, в котором она, вдова убитого Игоря, уже двадцать лет стояла у кормила власти и правила железной, беспощадной рукой, не зная жалости ни к внешним врагам, ни к внутренним бунтовщикам.

Но сейчас по её позвоночнику впервые в жизни полз липкий, парализующий холод.

Свенельд стоял за её спиной в глубине полутемной палаты. Он молчал. Воевода уже всё сказал, выплеснув лавину безумных, страшных слов. Пятьсот человек — цвет киевской дружины, ветераны походов на Царьград. Обратно вернулась едва ли сотня — разорванные, покалеченные, безумные от пережитого ужаса мужики. Железо, которое стреляет само... Огонь без дров... Свет без пламени, бьющий сквозь веки, словно кулак...

Ольга не поворачивалась. Она продолжала упрямо смотреть на раскинувшийся внизу город, а её цепкий, холодный разум прагматика лихорадочно перебирал зацепки.

«Он лжёт, — была её первая, естественная мысль. — Старик просто состарился. Свенельд струсил, угодил в умелую засаду, потерял людей и теперь придумал оправдание. Демонический город на холме, железные звери — всё это сказки для нерадивых воинов, чтобы прикрыть собственный позор».

Но Ольга знала Свенельда слишком хорошо. Лучше, чем кто-либо на этой земле. Это она видела, как он в одиночку рубил печенежских налётчиков на куски в кровавой сече у Днепровских порогов. Это она помнила, как в походе на Царьград он шёл в атаку с перебитой костью, сжимая тяжелый меч левой рукой, и лицо его не кривилось от боли. Свенельд не знал слова «страх». Он был выкован из скандинавской стали.

А значит... сказок не было. Была реальность.

Княгиня медленно повернулась. В полумраке палаты её синее платье казалось почти чёрным. Она посмотрела воеводе прямо в глаза. И увидела в них то, чего никогда в жизни не рассчитывала встретить в этом суровом варяге.

Пустоту.

Там не было привычной ярости, не было жгучего стыда за проигранный бой и даже не было страха перед её княжеским гневом. Там была глухая, леденящая пустота сломленного человека. Как будто из могучего воина вынули всю его суть, весь его стержень, оставив лишь пустую человеческую оболочку, покорно ждущую конца.

— Покажи мне выживших, — негромко, но так твёрдо, что Свенельд инстинктивно вздрогнул, произнесла она. — Всех до единого.

Она допрашивала их сама. В подклете дворца, куда не проникал дневной свет, а лишь тускло чадили восковые свечи. Семь часов подряд. Без перерыва. Без единого глотка воды. Без капли жалости к их ранам и измождению.

Ольга сидела на высоком резном стуле, а перед ней один за другим проходили бывшие герои Руси. Она велела Свенельду молчать и говорить только дружинникам. И их рассказы совпадали. До мельчайших деталей. До звуков, до запахов, до выражения лиц тех, кто стоял на стенах Златого Города.

— Звук, княгиня... Он не похож на натяжение тетивы или грохот катапульты. Он ритмичный, быстрый, как будто кузнец бьет молотом по наковальне со всей силы — так-так-так-так! — захлебываясь от ужаса, рассказывал молодой десятник с обожженным лицом. — Мужики падали десятками. Я бежал, а передо мной Хальдор... его просто разорвало надвое, княгиня! Невидимый топор перерубил его вместе со щитом!

— Свет... — шептал другой, чьи глаза были густо смазаны целебной мазью. — Белый-белый, как полуденное солнце над степью, но вспыхнул среди ночи. Он ударил со стены, и мы ослепли в то же мгновение. Мы махали мечами, рубили темноту, а они видели нас как на ладони. Железные туши на бруствере зашевелились, зарычали по-медвежьи и повернули к нам свои черные пасти...

— Это были не стрелы, нет, — качал головой старый варяг, чьи руки тряслись так сильно, что он прятал их в рукава порванного кафтана. — Что-то маленькое, свистящее. Оно пробивало дубовый щит в ладонь толщиной, рвало кольчужные звенья и выходило со спины, выдирая мясо. Я видел, как Бьорн упал... его грудь превратилась в кровавое месиво. Мы не видели врага, княгиня! Мы воевали со стеной и воздухом!

Ольга слушала, не шевелясь и не моргая. Её взгляд сканировал каждое движение допрашиваемых. Она замечала всё: как у могучих гридней судорожно дергаются веки, как они не могут вынести её пристального взора, как эти бесстрашные в прошлом убийцы испуганно вздрагивают от любого резкого звука — будь то треск свечи или шаги стражника у двери.

Она видела такое лишь однажды в своей жизни. Много лет назад, после лютой сечи с печенегами, когда уцелевшие варяги с благоговейным ужасом рассказывали о берсерках, испивших зелья и потерявших человеческий облик. Но тогда, в юности, это был понятный страх человека перед другим человеком — просто более сильным и безумным.

Сейчас же в подклете пахло совсем другим. Это был первобытный, чистый ужас перед чем-то, что человеком не являлось. Перед силой, пришедшей из другого мира.

Ольга медленно поднялась со стула. Свечи отразились в её холодных глазах.

— Воевода Вадим, — позвала она в темноту коридора.

Вадим вошёл незамедлительно. Он был молод, статен, амбициозен — плоть от плоти новой киевской знати, которая поднялась после гибели Игоря. Он не был на том проклятом полесском холме. Он не видел конвейерной бойни и не обонял промышленного запаха крови. Он всё ещё верил в то, во что верили его деды: в крепость дубового щита, остроту франкского меча и, главное, в число воинов.

— Слушаю, княгиня, — Вадим почтительно склонил голову, но в его позе читалось нетерпение. Он жаждал дела.

— Собери тысячу отроков, — ровно приказала Ольга, глядя мимо него. — Объяви большой поход. Но штурма не будет. Запрещаю подходить к стенам ближе, чем летит стрела из тугого лука. Осада. Полная блокада. Перекройте все лесные дороги, все тайные тропы, все речные протоки. Обложите их город живым кольцом. Никто не должен войти, никто не должен выйти. Если они так сильны своим железом — посмотрим, как они справятся с голодом. Умрут в своих каменных норах через месяц.

Вадим хищно улыбнулся, предвкушая легкую и славную победу измором:

— Будет исполнено, княгиня. Из лесу мы их не выпустим.

Когда молодой воевода вышел, Свенельд медленно поднял голову. Из его разбитого рта вырвался тяжелый, сиплый вздох:

— Княгиня... Умоляю. Не надо. Ты не понимаешь, с кем...

— Молчи, — оборвала его Ольга, даже не взглянув в его сторону. — Ты сделал своё дело, воевода. Проиграл бой. Теперь моё время. Время думать.

Златый город, в это же время.

Владимир стоял у окна своего кабинета, глядя на карту Полесья, разложенную на столе. Рядом с ним, потирая руки, стоял Мех.

— Блокада, — хмыкнул Мех. — Серьёзно? Они думают, что мы умрём с голоду?

— Они не знают, что у нас снабжение из двадцать первого века, — спокойно ответил Владимир. — У нас тонны еды, воды, боеприпасов. Они могут блокировать нас хоть год, хоть десять — нам всё равно.

— Но блокада мешает торговле, контактам, — заметил Мех. — Купцы не смогут пройти. Древляне из дальних весей тоже.

Владимир кивнул, не сводя глаз с карты.

— Поэтому мы пошлём посредника. Снегирь — тиун с зеркальцем — был идеальным кандидатом. Я его уже знаю, он помнит меня.

— Ты думаешь, он согласится? — усмехнулся Мех. — После того, как мы его отпустили?

— У него нет выбора, — холодно произнёс Владимир. — Его тиунский пояс сейчас весит меньше, чем мешок с овсом, а Ольга, говорят, скупых не жалует. Он придёт.

Снегиря доставили спелёнутым, как младенца. Двое молчаливых ратников в пятнистых одеждах ввели его внутрь кабинета и поставили перед массивным дубовым столом.

Кабинет Князя был залит ровным, безжизненным светом светодиодной лампы. Этот свет не коптел, не пах гарью и не давал теней, в которых можно было бы спрятаться. Именно это больше всего и пугало тиуна Снегиря.

Снегирь стоял, сгорбившись, и инстинктивно прижимал к груди ладони. Под пальцами, через грубую ткань кафтана, холодило гладкое стекло — его заветное зеркальце, подарок Лесного Хозяина. Оно было его единственным щитом в этом логове демонов.

Влад сидел за столом, лениво крутя в пальцах шариковую ручку. Он не смотрел на тиуна. Он изучал разложенную на столе карту Полесья, изредка делая пометки. От этого равнодушия Снегирю стало ещё страшнее. Казнь с криками и пытками он бы понял. Но это холодное, хозяйское игнорирование...

— Тиун Снегирь, — наконец произнес Князь. Голос его прозвучал тихо, но в гулкой комнате эхо отразилось от каменных стен, словно удар в колокол. — Полезная ты, оказывается, птица. Я думал, ты сбежишь в Киев, как только наши дозоры отпустят тебя на волю. А ты, выходит, дождался.

— Я... я верен слову, Княже Владимир, — пролепетал Снегирь, кланяясь так низко, что его нос едва не коснулся полированной столешницы. — Ты отпустил меня с миром, я и пришёл. Как договаривались.

Влад усмехнулся, откладывая ручку.

— Не льсти, Снегирь. Ты не пришёл. Тебя принесли. Связанного, как поросёнка на заклание. И если бы мои дозоры не перехватили тебя на тракте, ты бы сейчас уже сидел в киевском подвале, а не на моём стуле. Садись.

Снегирь осторожно, на краешек стула, присел, продолжая тискать зеркальце. Лицо его болезненно вытянулось, вся попытка сохранить достоинство рухнула в одно мгновение.

— Скажи мне, тиун, — Влад подался вперёд, и его седая борода блеснула в электрическом свете. — Ты ведь близко к княгине. Ты знаешь, какова она?

Снегирь сглотнул. Кадык болезненно дёрнулся.

— Княгиня Ольга... — он замялся, подбирая слова, чтобы не оскорбить ни одну из сторон. — Мудрая она, Княже. И... и память у неё долгая. Она тех, кто ей перечит, не прощает. Она древлян... она их уже учила. Огнем учила.

— Огнём, — эхом повторил Влад. В его голосе не было злости, только сухая констатация факта. — Хороший аргумент. Но у меня, Снегирь, огонь другой.

Влад медленно, с расстановкой достал из ящика стола плотный белый конверт. Бумага была идеально ровной, белоснежной, без единого порока. Он положил её на стол. Снегирь завороженно уставился на этот артефакт. В его мире бумага была шершавой, желтоватой, с прожилками. Эта же казалась выточенной из слоновой кости.

— Это письмо княгине Ольге, — ровным тоном продолжил Влад. — В нём нет угроз. В нём есть только предложение. Мир и торговля. Соль, которой у неё нет. Ткани, которых она не видела. Железо, которое не ржавеет. Взамен — она убирает своих гридней из моих лесов и перестаёт трогать моих древлян.

Снегирь осторожно, дрожащими пальцами потянулся к конверту, но Влад накрыл его своей тяжелой, мозолистой ладонью.

— Погоди. Ты должен понять, Снегирь, что ты несёшь. Если она примет дары и откроет торговлю — ты станешь богат. Я лично отсыплю тебе золота, что твоя спина согнётся. Но если она решит продолжить осаду... — Влад слегка нажал ладонью на стол, и дерево глухо стукнуло. — Если она решит проверить, кто здесь настоящий хозяин...

Князь медленно поднял глаза, и Снегирь увидел в них не гнев, а ледяную, стальную уверенность человека, который уже принял решение и просто исполняет его.

— ...то я приду в Киев. Не с дружиной. Не с осадными башнями. Я просто подойду к стенам вашего детинца, и ваш город сгорит так, что пепел Ольгиных предков взлетит до самых небес. Я не хочу этого, Снегирь. Мне не нужен мёртвый Киев. Мёртвые не торгуют. Но я сделаю это, не моргнув глазом.

Тиун сидел, не дыша. Он понял: этот человек не блефует. Он говорит о сожжении столицы Руси так же спокойно, как говорит о погоде.

— Передай ей это, — Влад отодвинул конверт к краю стола. — И передай ей на словах: Князь Владимир не любит долго ждать. У неё есть десять дней.

Снегирь схватил конверт, сунул его за пазуху, к зеркальцу, и торопливо, спотыкаясь, поднялся со стула.

— Я... я всё передам, Княже. Слово тиуна!

— Ступай, — кивнул Влад, уже снова опуская взгляд на карту. — И Снегирь?

Тиун замер у двери.

— Если по дороге потеряешь письмо — я найду тебя. Даже в Киеве.

Когда тяжелая дубовая дверь за тиуном закрылась, Влад откинулся на спинку кресла и тихо выдохнул.

— Десять дней, — пробормотал он себе под нос. — Надеюсь, княгиня окажется умнее, чем кажется.

Киев. Девять дней спустя.

Вадим вернулся в Киев не с гордо поднятой головой триумфатора, а понуро, пряча взгляд. На его новёхоньком плаще виднелись пятна лесной грязи, а от былой спеси не осталось и следа.

— Говори, — коротко бросила Ольга, сидевшая за столом, заваленным пергаментами.

— Они не голодают, княгиня, — Вадим тяжело сглотнул, и его кадык нервно дернулся. — Мы выполнили твой приказ в точности. Тысяча человек окружила холм. Мы перекрыли все дороги, выставили заслоны на реке, обыскали каждый куст в поисках тайных троп. Мышь не могла проскочить. Но они... они не голодают. Наоборот. Наша разведка подходила к стенам по ночам. Из-за каменных блоков пахнет свежим печеным хлебом, сытным варевом и жареным мясом. Мы не нашли ни одного обоза, ни одного купца, который прошел бы к ним. Откуда к ним идет продовольствие — одному Богу известно.

Ольга сидела неподвижно, словно каменное изваяние. Её пальцы крепко сжали край дубового стола.

— И это еще не всё, — Вадим опустил голову еще ниже. — По ночам в их городе по-прежнему горит этот проклятый белый свет, яркий, как днем. И слышны странные звуки. Словно под землей или на стенах стучат железные молоты, гудят неведомые твари... Они что-то строят, княгиня. Они не боятся нашей осады. Им... им все равно на нас. А вчера... вчера они прислали это. Через тиуна Снегиря.

Воевода протянул Ольге свиток. Это был не привычный грубый пергамент из телячьей кожи, к какому привыкли в Киеве, и не византийский папирус. Тонкий, идеально белый, гладкий лист неизвестного материала, свернутый в аккуратную трубку.

Ольга взяла его. Материал на ощупь показался ей пугающе искусственным, мертвым. Она развернула свиток. На белой поверхности четкими, безупречно ровными черными буквами — словно их выводила рука не человека, а ангела — было написано послание на понятном ей языке.

Княгиня принялась читать.

«Княгине Ольге от Князя Владимира.

Мы не желаем войны с Киевом.

Мы желаем мира и торговли.

Древляне — мои люди, и я не позволю их обижать.

Если ты прекратишь блокаду — мы откроем торговлю.

Соль, ткани, железо, снадобья. Всё, что тебе нужно.

Если продолжишь — я приду в Киев.

И тогда ты увидишь, что такое настоящий огонь».

Ольга прочитала письмо один раз.

Затем медленно, вчитываясь в каждую букву, второй.

Потом — третий.

Она явственно почувствовала, как под её ногтями, прямо в подушечках пальцев, разливается пронзительный, колючий холод. И шел он не от гладкого белого листа. Он шел от этих лаконичных, бьющих наотмашь слов.

«Он угрожает мне... Он — кто бы он ни был, этот безродный самозванец — смеет угрожать мне. Княгине Киевской. Вдове великого Игоря. Матери будущего правителя Святослава!» — ярость на мгновение ослепила её, горячей волной ударив в голову.

Одним резким движением Ольга швырнула лист в полыхающий очаг. Белая бумага будущего скрутилась, мгновенно почернела и вдруг вспыхнула ярким, неестественным синим пламенем, издав короткий шипящий звук. Через секунду от угрозы Князя Владимира осталась лишь горстка сизого пепла.

— Снегирь, — позвала она, не оборачиваясь к огню. — Подойди.

Тиун Снегирь неслышной змеей выскользнул из тени у дальней стены. Его ладони были мокрыми от пота, и он судорожно сжимал в них маленькое круглое зеркальце в черном кожаном переплете — тот самый невероятный подарок, который он получил в полесском лесу от человека будущего и теперь хранил у сердца как величайшую, колдовскую святыню.

— Ты видел этот город изнутри, Снегирь, — голос Ольги звучал пугающе ровно. Без дрожи. Без гнева. — Говори мне правду. Чистую, голую правду, без купеческих прикрас и бабьих сказок. Если учую хоть каплю лжи — велю повесить тебя на воротах детинца до заката. Говори.

Снегирь упал на колени, едва не выронив зеркальце, и заговорил, глотая слезы:

— Видел, матушка-княгиня... Всё видел! Это не город в нашем понимании, это... крепость небесная. Стены сложены из серого камня, ровные, как лезвие меча, и высятся над лесом так, что до вверху не достанешь. На брустверах стоят те самые железные чудовища, о которых Свенельд баял. Я сам видел, как у них башни крутятся и черные пасти огнем плюются. А ночью... ночью там светло, как в ясный полдень, матушка! Свет горит на столбах сам по себе, без капли смолы, без фитилей, без дыма! Я видел, что они сделали с дружиной... Пятьсот храбрецов легли в грязь за считанные мгновения. А у них на стене — ни одной царапины! Ни одного раненого! Княгиня... умоляю, услышь раба своего. Это не древляне взбунтовались. И это не наемники из заморских стран. Это вообще не люди... Это что-то новое. И страшное…

Ольга молчала долго. Очень долго.

Огонь в очаге, поглотивший письмо из двадцать первого века, тихо потрескивал, возвращаясь к своему обычному оранжевому цвету. За окном привычно шумел предвечерний Киев: перекрикивались торговцы на подоле, лаяли собаки, звенело железо в кузницах. Это был её мир, живущий по её суровым, незыблемым правилам.

Но впервые за двадцать лет единоличной власти Ольга всем своим существом ощутила, что правила игры меняются. И меняет их не она. Кто-то другой — невидимый, непостижимый, обладающий силой самих громовержцев — пришел на её землю и диктует свою волю. И силой этого чужака не взять. Тысяча воинов Вадима стоит в лесу, умирая от сырости и гнуса, а Златый Город сыто смеется над их блокадой.

— Сними блокаду, — негромко произнесла Ольга. Голос её был ровным, сухим. Без страха. В нём звучал лишь чистый, безупречный математический расчет. — Вадим, уводи гридней назад в Киев. Нечего им там гнить.

— Княгиня... — Свенельд в углу палаты шевельнулся, не веря своим ушам. — Ты уступаешь ему? Этому самозванцу? Позор же...

— Я сказала — снимать блокаду, — Ольга резко повернулась к воеводе, и в её глазах сверкнула такая холодная сталь, что старик осекся на полуслове. — Мы не воюем. Не сейчас. Нам нечем с ним воевать. Мы сделаем иначе. Мы будем смотреть. Будем слушать. Будем узнавать, откуда у этого Владимира такая сила и кто стоит за его спиной. Готовь посольство, Свенельд. Дары. Лучшие соболиные меха, золото из княжеской казны, бочки с чистым липовым медом. Мы отправим их в этот Златый Город.

Она сделала паузу, устремив взор в пламя очага.

— Мы поедем туда сами. Я хочу лично посмотреть в глаза этому Князю Владимиру. Хочу увидеть его Правду. А потом...

Она не закончила фразу. В этом не было нужды. Свенельд, прошедший с ней через усмирение древлян, понял её без слов.

Ольга подошла обратно к окну, прижимаясь лбом к прохладной слюде. За окном догорал мирный киевский закат.

Но там, далеко за горизонтом, в глухих полесских лесах, стремительно росло что-то новое, чуждое и пугающее. То, что она не могла контролировать. И этот скрытый, цивилизационный вызов пугал её больше, чем стотысячные орды печенегов, хазар и византийцев вместе взятые. Потому что армию врага можно просчитать и порубить в честном бою. А то, чего твой разум даже не может понять...

— А потом посмотрим, — едва слышно прошептала княгиня, и её дыхание оставило на слюде легкое, быстро тающее облачко пара.

Глава 6. Посольство из будущего.

Сцена 1: Возвращение.

Киев, палаты княгини Ольги. Густел вечер. Тонкие восковые свечи роняли слезы в тяжелые кованые свещники, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, тревожные тени. Ольга сидела на высоком княжем резном престоле, беззвучно перебирая на шее тяжелые бусы. Её губы судорожно шептали «Отче наш», но в мыслях не было смирения — княгиня молилась сквозь стиснутые зубы, сдерживая кипящее внутри напряжение.

В детинце её ждали. Ждали вестей, которые должны были либо принести мир, либо окончательно ввергнуть Русь в пучину войны с неведомым врагом.

Тяжёлые дубовые двери палаты с глухим скрипом отворились. На пороге появился тиун Снегирь. Но он вошёл не один — за его спиной безмолвными тенями застыли ещё четверо: двое бывалых варягов из разгромленной сотни Хельги, один киевский гридень и местный древлянин-проводник, которого посылали указывать дорогу обозу.

Ольга вскинула голову, и её взгляд тут же зацепился за их облик.

Они... изменились. Переменились так, что у княгини перехватило дыхание.

Их одежда была невероятной — богатой, невиданного кроя, ослепительно чистой.

Незнакомая плотная ткань сияла и переливалась в тусклом свете свечей, словно глубокая озерная вода на полуденном солнце. Цвета кафтанов и рубах были такими глубокими, насыщенными и чистыми, каких на Руси никогда не видывали: ни один греческий или арабский мастер не сумел бы так окрасить пряжу. Но самое удивительное — наряды сидели на суровых мужиках безупречно, без единой лишней складки, словно лучший портной мира шил их, зная тайные мерки каждого.

Однако не богатые ткани поразили Ольгу. Она смотрела на их лица.

В глазах вернувшихся воинов горел страх. Но это не был привычный, понятный страх перед превосходящим числом врага или неминуемой казнью. Нет, это было нечто другое — леденящий, глубокий ужас перед чем-то, что ломало, крошило в пыль все их прежние представления о земном мире.

Ольга торопливо осенила себя крестом:

— Снегирь, — произнесла она тихо, и сталь её голоса разрезала тишину палат. — Что ты там видел? Говори.

Тиун с маху рухнул на колени, едва не проломив половицы, и уставился в пол:

— Княгиня... — его голос мелко дрожал, срываясь на сиплый шепот. — Мы... мы словно в раю побывали, матушка. Или в самом аду.

Сцена 2: Баня.

— Нас встретили прямо у серых ворот, — начал Снегирь, не смея поднять головы. — Вышли древляне в той самой пятнистой одежде, что с травой сливается, и молчаливые люди в чёрных масках, с оружием наперевес. Они не стали грабить наш обоз, не отобрали дары. Они повели нас к высокому каменному зданию. Нам сказали, что это баня, и велели идти внутрь.

Ольга удивленно нахмурилась, пальцы на чётках замерли:

— Баня? Из камня?

— Да, княгиня. Но не верь ушам своим, она совсем не такая, как наши бревенчатые мыльни. Там внутри... там всё из белого гладкого камня. И полы каменные, и стены. Ни соринки, ни копоти, ни угара. И вода... вода течёт прямо из стен, матушка! Сама течёт, послушная повороту странных блестящих кранов. Сколько хочешь — столько и льется.

Тиун судорожно сглотнул, переводя дух, и продолжил:

— Нам приказали раздеться. Всем. Догола. И отдать наши грязные походные порты слугам. Варяги воспротивились было, за мечи схватились — но куда там... Нас заставили. Спокойно так, но силой — против их железных трубок не попрешь. А после нас загнали в комнаты, где клубился густой горячий пар. Заставили мыться. Девицы тамошние терли нам спины какими-то странными штуками — мягкими, как мох, но пахучими. На Руси так не пахнет, княгиня: чистым лугом пахло, цветами южными. Потом нас облили ледяной водой из ведер. А после...

Снегирь запнулся, и его плечи мелко задрожали.

— Чего молчишь? Что было после? — потребовала Ольга, подаваясь вперед на троне.

— А после нас обработали дымом, княгиня. Из железной коробки пустили дым — странный такой, белый. Он неприятно щипал глаза, заставлял чихать, но грудь совсем не душил. Девицы сказали — это для чистоты. Чтобы мы из лесов чужие болезни в их чистый город не занесли.

Ольга почувствовала, как по спине пробежал отчетливый холодок. Она снова истово перекрестилась:

— А потом? Что они сделали с вами после этого колдовства?

— А потом нас одели. Вот в это. — Снегирь робко, с благоговением дотронулся до рукава своей рубахи, сияющей в полумраке, точно шелк.

— Она... она легла на тело идеально, княгиня. Будто они знали наши размеры еще до того, как мы выехали из Киева. И ткань... я за все годы службы моей мытной не видел такой ткани. Не лён, не шерсть. Она не колется, не жмет, дышит вместе с кожей. А цвета... под светом они аж горят. Таких красок на земле не бывает.

Он наконец поднял полные ужаса и восторга глаза на Ольгу:

— Княгиня, нас одели по-разному. Каждому — своё, по чину. Мне — одно платье, варягам — воинское, строгое, древлянину — попроще. Но на каждом всё сидит так, словно мы в этой одежде родились.

Сцена 3: Повозки без коней.

— А после омовения... — Снегирь снова набожно сглотнул, — после нас усадили в повозки.

— В повозки? — Ольга недоверчиво прищурилась, вспоминая рассказы Свенельда. — И сколько коней было запряжено в ваше посольство? Какая масть?

— В том-то и ужас, княгиня... Ни единого коня. Без коней они.

В палате мгновенно повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещат фитили свечей. Ольга медленно, контролируя каждое движение пальцев, осенила себя крестным знамением:

— Как это — без коней? — тихо, почти шепотом переспросила она. — На чем же держится ход? Кто тянет деревянные оглобли?

— Нет там оглобель, княгиня, и колеса совсем другие — черные, мягкие, будто из кожи дубленой. Эти телеги сами едут. Внутри у них что-то гудит, урчит утробно, как рой лесных пчел, но тихо-тихо. И они идут по камню плавно, словно ладья по тихой воде, ни единой кочки не чувствуешь. И быстро... быстрее любого степного жеребца летят.

Тиун замолчал, заново переживая тот безумный полет сквозь полесский лес.

— Нас везли по их дорогам прямо в центр города. И по пути те люди, что сидели с нами, сказали... — он вдруг осекся, испуганно глядя на Ольгу.

— Что они сказали? Не тяни, Снегирь!

— Сказали, что в их городе все люди — вольные. Что нет у них ни рабов, ни холопов, ни закупных. Что перед законом их Князя все равны — и последний смерд, и знатный боярин.

Ольга почувствовала, как в её груди, где испокон веков жила гордость правительницы, закипает жаркая, темная ярость. «Все равны? Смерд равен князю?» Это подмывало основы всего её мира. Но вместе с гневом в душу заползало жгучее, неодолимое любопытство.

— И что еще велели передать?

— Сказали, что если кто из гостей или местных позволит себе лишнее... если нарушит закон Златого Города... судить его будут строго по Правде Князя. И никакая вира, никакой золотой откуп вину не загладит. Не принимает Князь Владимир откупа. Никогда.

В палате снова воцарилось молчание.

— Откупа не принимает? — ледяным тоном переспросила Ольга. — Даже если за провину серебром или мехами платить станут?

— Нет, матушка-княгиня. Сказали — у Князя Владимира своя Правда, железная. И по ней судят всех одинаково: и древлянина, и варяжского гостя. И откупа золотом у них не взять. Никогда.

Ольга медленно опустила голову, глядя на свои колени. Это шло вразрез со всеми законами Руси, со всеми вековыми устоями. Это казалось невозможным, диким. Но она смотрела на бледного Снегиря и понимала: тиун не врал. Он был слишком напуган для лжи.

Сцена 4: Чудеса в комнатах.

— Нас поселили в покоях, — продолжил свой рассказ Снегирь, немного успокоившись от того, что княгиня не велит его казнить. — В огромном каменном доме, высоком, как гора. Каждому отвели по отдельной комнате. И в каждой из них...

Он снова запнулся, словно подбирая слова, чтобы описать немыслимое.

— Ну? Что в комнатах? Говори!

— Там есть то, что они называют «удобствами», княгиня. Вода течет прямо из стен, чистая, прозрачная. Хочешь горячую водицу, чтоб согреться, — открываешь один блестящий кран. Хочешь холодную, чтоб напиться, — крутишь другой. И льется она, сколько душе угодно, без колодцев и ведер.

Тиун перевел дыхание и судорожно указал рукой на стену:

— И еще... на стенах у них прикреплены маленькие костяные штучки, размером с мышь. Если пальцем на такую штуку нажать — в то же мгновение под потолком загорается свет. Яркий, белый, как в полдень на площади.

Ольга почувствовала, как её ладони под складками синего платья мгновенно стали влажными. Она снова перекрестилась, глядя на чадящую свечу перед собой:

— Свет? Без огня? От чего же он загорается?

— Не ведаю, княгиня. Просто вспыхивает внутри стеклянного пузыря. И если нажать на костяшку еще раз — гаснет, и снова тьма. Половина нашей дружины... — Снегирь виновато опустил глаза, — половина парней Свенельда до самой полуночи с этими штуками баловалась. Включали и выключали, включали и выключали, как малые дети. Никак не могли поверить, что такое чудо человеческим рукам подвластно.

Он робко поднял взгляд на притихшую правительницу Киева:

— А еще... там в углу стоят странные чаши из белого, гладкого как яйцо камня. На них садиться нужно. И если сделать туда свое естественное дело, а после нажать на рычажок — сверху с шумом падает вода и всё уносит внутрь стены. И запаха дурного в покоях нет, совсем нет, княгиня! Чистота идеальная.

Ольга медленно закрыла глаза, силясь представить эту картину.

— И вы... все вы пользовались этими бесовскими чашами?

— Да, княгиня. Все до единого. И долго от них отойти не могли. Игрались с кранами, со смывом... Это же истинное чудо, матушка.

Сцена 5: Ресторан.

— А как проголодались мы, нас повели в особое место, — продолжал Снегирь, и в его голосе появились нотки благоговения. — В «ресторан». Так они его кличут на свой лад.

— Что это за место? Очередная пиршественная гридница?

— Нет, княгиня, совсем не похожа на наши шумные пиры. Там столы накрыты скатертями — тонкими, мягкими и белыми, как первый зимний снег. На них ни единого пятнышка. А посуда...

Тиун замолчал, и на его лице отразился почти религиозный восторг.

— Какая посуда, Снегирь? Не томи. Из золота?

— Лучше, княгиня! Тарелки там белые-белые, гладкие, ровные, как речной лед по весне. И ножи столовые — блестящие, острые, как бритва. И вилки диковинные с четырьмя зубцами... я таких отродясь у греческих купцов не видывал.

Он увлеченно подался вперед:

— А стаканы у них, княгиня... Прозрачные стаканы! Будто кусок чистейшей замерзшей воды извлекли, сделали из него чашу, но она не тает в тепле, а остается твердой. Сквозь стенки всё видно насквозь. И когда слуги наливают туда темный мед или заморское вино... это выглядит... как чистая магия, матушка. Каждая капля играет на свету.

— И чем же потчевал вас этот самозванец?

— Едой невиданной, княгиня. Мясо... оно пахло дивными травами и было таким мягким, что во рту таяло, словно свежее масло, и жевать не надо. Овощи — яркие, хрустящие на зубах, будто их только что с грядки сорвали, хотя на дворе весна. И хлеб... хлеб у них белый, пышный, мягкий, как лебяжий пух.

Снегирь на мгновение зажмурился, словно снова чувствуя тот вкус:

— А напоследок подали нам угощение сладкое, холодное, как снег, но сладкое, пахнущее ягодами лесными. Оно мгновенно таяло на языке. Это было... невероятно вкусно, княгиня. Мы такого за всю жизнь не пробовали.

Сцена 6: Встреча с Князем.

Ольга медленно, величественно подняла голову. В её взгляде бушевало пламя.

— А после? — тихо, с нажимом спросила она. — После этого пира вас наконец повели к самому Князю Владимиру?

Снегирь покорно кивнул:

— Да, матушка-княгиня. Повели в его главный штаб.

— И что же? — Ольга невольно подалась вперед, впившись пальцами в подлокотники трона. — Как он выглядит, этот предводитель чужеземцев? Каков его возраст? Каково обличие?

Снегирь открыл было рот, собираясь ответить, но тут же закрыл его. Снова открыл, шумно глотая воздух, и опять уставился в пол.

— Княгиня... — запнулся он, бледнея на глазах.

— Говори, пес! — прикрикнула Ольга. — Не гневи меня!

— Он... он... — Снегирь замялся, судорожно подбирая слова. — Он принял нас в зале огромном, где на стенах висели живые картины, на которых дороги и горы двигались... Потолок там высокий, светильники круглые... Всё чистым серебром отливает...

Ольга почувствовала, как внутри неё закипает царственная ярость. Этот купеческий сын описывал ей стены, пол и потолок, лишь бы не говорить о самом Князе!

— Снегирь! — Ольга резко вскочила с трона, и полы её синего платья взметнулись. — Мне плевать на его стены! Как выглядит сам Князь Владимир?! Отвечай сейчас же, или твоя голова слетит с плеч прежде, чем погаснет эта свеча!

Тиун испуганно вскинул голову. В его глазах стояли слезы первобытного страха:

— Он молод, княгиня! Очень молод лицом! С виду — обычный сильный парень, лет тридцати, не старше твоего покойного Игоря в его лучшие годы. Но при этом...

— Что — при этом?! Говори!

— Но он бел, матушка! Весь бел, как полная луна на небе! Как зимний месяц!

Ольга на мгновение замерла, пораженная этим странным описанием:

— Бел? Что это значит? Он болен проказой? Или бледен лицом?

— Нет, княгиня, лицом он чист и статен. Но волосы его... они белые-белые. Совсем белые, как свежий мартовский снег. И борода у него короткая, тоже как снег седая, хотя лицо молодое, без единой морщины. Он весь словно лунным светом соткан.

Снегирь перевел дыхание, вытирая пот со лба:

— А глаза его... о Господи... Княгиня, в его глаза страшно смотреть. Горько и страшно.

— Почему? Он косит? Или в них горит бесовский огонь?

Сцена 7: Борьба.

— Потому что его глаза... они словно знают о тебе всё, княгиня, — глухо произнес Снегирь, и его плечи поникли. — Всё видят. И ничего от этого взора не утаить. Когда Князь Владимир смотрит на тебя своими светлыми глазами... ты всем телом чувствуешь, что он видит тебя насквозь. Видит твои тайные мысли, видит все твои страхи, чует малейшую ложь еще до того, как ты рот раскроешь. Перед ним стоишь — и будто голый на морозе. Не обмануть его, матушка. Никогда.

Ольга медленно, словно подкошенная, опустилась обратно на своё деревянное кресло. Её пальцы судорожно сжали крестик на груди. Она снова перекрестилась.

— И что еще... что еще вы там узрели? — тихо, почти без сил спросила она.

— А еще... — Снегирь поднял на неё сияющий взгляд, — княгиня, прямо посреди их каменного града высится храм. Истинный христианский храм! С огромными золотыми куполами, которые на солнце так горят, что больно смотреть. Красивый... невероятно красивый, как в старых сказках сказывают.

Ольга замерла, и чётки выпали из её ослабевших пальцев, с тихим стуком покатившись по полу.

«Христианский храм... С золотыми куполами... На земле древлян?» — эта весть ударила её в самое сердце.

Она снова истово осенила себя крестным знамением.

— Христианский? — прошептала она, и в её голосе впервые звенящая сталь уступила место искреннему благоговению. — С крестами Господними? С ликами святых?

— Да, княгиня. С крестами правильными. И монахи там есть, в черных рясах. И поют они на службах... поют так красиво, матушка, словно ангелы небесные спустились и славят Господа. Мы стояли и плакали, слушая их.

Ольга погрузилась в глубокое, тяжелое молчание. Она сидела на троне, устремив неподвижный взгляд в потемневший угол палаты, а в её голове бушевала настоящая буря.

Сцена 8: Зеркало.

Безупречное ростовое зеркало... Повозки, летящие без коней... Вода, бьющая из стен по одному лишь желанию... Свет, загорающийся от легкого нажатия пальца... Прозрачные чаши, твердые как лед... И величественный храм с золотыми куполами.

И сам этот Князь. Молодой, но белый, как луна. С леденящими глазами, которые видят человека насквозь.

Всё это казалось абсолютным, немыслимым безумием. Этого просто не могло быть на её веку. Но Снегирь не врал. Она видела это по его трясущимся рукам, по безумному взгляду варягов за его спиной. Они привезли из того леса не просто дары — они привезли страх и благоговение.

И этот храм... Храм Бога Живого.

Княгиня снова сжала крест на груди: «Господи Вседержитель, — взмолилась она в самой глубине своей испуганной души, — что же это за знамение? Великое Твое чудо или страшное искушение лукавого? Знак Твой предвечный или ловушка дьявола, решившего погубить Русь?»

Но где-то там, куда не проникал холодный политический расчет, её женское сердце уже знало ответ. Это было чудо. И она, первая христианка на киевском престоле, всей душой, страстно и безудержно захотела увидеть его сама. Но застарелый страх опытной правительницы всё еще удерживал её на месте, нашептывая об опасности.

— Княгиня... — тихо, нарушая звенящую тишину, позвал Свенельд, все это время мрачной тенью стоявший у стены. — Что прикажешь делать дружине? Какой указ дашь?

Ольга медленно подняла на него потяжелевший взгляд.

— Зеркало... — произнесла она тихо, словно возвращаясь из далекого забытья. — То зеркало, что привезли от него. Где оно?

— Принесли, матушка-княгиня, — глухо отозвался воевода. — Стоит в соседней малой палате, холстиной укрытое. Ждет твоего слова.

— Покажи мне его. Сейчас же.

В соседней малой палате, среди резных сундуков и походных припасов, высилось привезенное зеркало. Холстину уже сняли, и оно предстало во всем своем пугающем величии.

Оно было огромным. Выше самой Ольги. Тяжелая рама была сработана из неизвестного темного дерева — гладкого, покрытого искусной, мелкой резьбой. Но главное — стекло.

Ольга медленно подошла ближе, и её дыхание перехватило.

Стекло было безукоризненно, фантастически чистым. Ни единого пузырька воздуха внутри, ни единой мутной прожилки, ни малейшего искажения, какие всегда бывали в дорогих, мутных зеркалах, что привозили ей греческие купцы из Корсуни. На неё смотрел живой мир. Она всматривалась в зеркальную глубину и видела саму себя. Четко. До малейшей волосинки. Как есть на самом деле.

Княгиня робко протянула правую руку — отражение в ту же секунду подняло руку навстречу. Она медленно наклонила голову вбок — женщина в стекле в точности повторила её жест.

Это было... это воистину было чудо. Чистая, непостижимая магия, пришедшая не ведомо откуда.

Ольга затрепетала и торопливо перекрестилась:

— Господи... — прошептала она, и её голос сорвался. — Это Твое святое чудо? Или...

Но она так и не закончила свою молитву. Она продолжала неотрывно смотреться в идеальное стекло и вдруг увидела в своем отражении то, чего уже очень давно не замечала в собственном лице. Женщина в зеркале больше не выглядела уставшей, скорбящей вдовой, увязшей в интригах и войнах с древлянами. Из глубины стекла на неё смотрела сильная, величественная и... безумно любопытная правительница. В её глазах, помимо вечного льда, загорелось кое-что новое. Жгучее, нестерпимое любопытство. И, конечно, страх перед неизвестным.

— Княгиня... — тихо, словно боясь разрушить колдовство, позвал из-за спины Свенельд.

Ольга сделала глубокий вдох и с видимым усилием, заставив себя отвернуться от манящего стекла, повернулась к воеводе:

— Готовь большое посольство, — твердо и тихо произнесла она, выпрямляя спину.

— Какое посольство, матушка? Куда? — Свенельд непонимающе моргнул.

— К Князю Владимиру. В его Златый Город. Мы поедем к нему сами. Лично.

— Княгиня, побойся своего Бога, это же смертельно опасно! — Свенельд в ужасе шагнул вперед, забыв о приличиях. — Мы понятия не имеем, что это за человек! Кто он — колдун, бес или самозванец заморский? Он твою дружину в пыль стёр! Нельзя тебе туда ехать, пропадешь!

Ольга повернулась к старому воеводе в упор. В её глазах снова заиграл привычный киевский холод, но теперь в нём светилась нерушимая, царственная решимость:

— Мы не знаем, кто он, — согласилась она, и её голос зазвенел сталью. — Но мы обязаны это узнать, Свенельд. Потому что если этот Владимир действительно обладает такой немыслимой силой... если он и впрямь способен творить такие чудеса, о каких Снегирь бает...

Она на мгновение замолчала, устремив взор куда-то сквозь бревенчатые стены палат.

— То что, княгиня? — тихо, затаив дыхание, спросил старый варяг.

— То он станет либо нашим самым могущественным союзником, — отчеканила Ольга, — либо нашим самым страшным врагом, который сотрет Киев с лица земли. И я должна лично узнать, кто он такой, пока не стало слишком поздно.

Она повернулась к окну, за которым догорали последние багровые отсветы заката, и в последний раз осенила себя крестом:

«Господи Боже мой, — взмолилась она втайне от всех, — прости мне мое грешное, бабье любопытство... Но я должна увидеть это чудо своими глазами. Должна. Потому что если это Твое истинное знамение — я обязана преклонить колени. А если это коварная ловушка дьявола... я должна распознать её прежде, чем она погубит мою Русь».

Княгиня высоко подняла голову и властно обернулась к притихшей челяди:

— Готовьте коней и дары, — повторила она свой приказ, и в её голосе больше не было сомнений. — Завтра на рассвете мы выступаем к Князю Владимиру.

Интерлюдия. Путь к чуду.

Киев, ночь перед отъездом.

Ольга не спала. Она сидела у окна своей палаты, глядя на тусклые огни ночного Киева, и перебирала чётки. За окном город жил своей привычной жизнью: где-то лаяла собака, скрипели ворота, перекликались ночные дозорные. Это был её мир — суровый, понятный, предсказуемый. Мир, где сила решала всё, где прав был тот, у кого больше дружина и острее меч.

Но завтра она должна была войти в другой мир. Тот, о котором рассказывал Снегирь. Мир, где стены выше деревьев, где свет горит без огня, где люди вольны, как птицы, а Князь... а Князь видит тебя насквозь.

Ольга перекрестилась.

«Господи, дай мне мудрости. Если это Твоё чудо — помоги мне распознать его. Если это дьявольская ловушка — дай силы не поддаться».

За дверью послышались осторожные шаги.

— Войди, — не оборачиваясь, произнесла Ольга.

В палату вошёл Свенельд. Воевода выглядел ужасно: лицо бледное, под глазами залегли глубокие тени, а каждое движение давалось ему с трудом. Перевязанная грудь всё ещё болела — резиновая пуля оставила не только синяк, но и глубокую психологическую рану.

— Княгиня, — хрипло произнёс он, кланяясь с трудом. — Позволь мне ехать с тобой.

Ольга обернулась. В её взгляде была не жалость, а холодный расчёт.

— Ты еле стоишь на ногах, Свенельд. Как ты поедешь?

— На носилках, если потребуется, — упрямо ответил воевода. — Я не могу отпустить тебя одну. Этот... этот Владимир... он опасен. Он ударил меня, не подняв меча. Он...

— Он показал свою силу, — спокойно перебила Ольга. — И это хорошо. Теперь мы знаем, с кем имеем дело.

— Так возьми меня! — Свенельд сделал шаг вперёд и поморщился от боли. — Я защищу тебя.

Ольга медленно поднялась с места и подошла к воеводе. Она была ниже его на голову, но в этот момент казалась выше.

— Ты не защитишь меня, Свенельд, — тихо произнесла она. — Твои мечи бессильны против его оружия. Твоя дружина исчезнет, не успев понять, что произошло. Если он захочет меня убить — он убьёт. И никто ему не помешает.

Воевода опустил голову. В его глазах стояла горечь поражения.

— Тогда зачем ты едешь? — прошептал он. — Зачем рискуешь?

Ольга вернулась к окну. За стеклом всё так же тускло мерцали огни Киева.

— Потому что у меня нет выбора, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучала усталость. — Если он действительно обладает такой силой... если он может построить город, о котором мы даже мечтать не смели... то он либо станет нашим союзником, либо нашим врагом. И я должна узнать, кто он, прежде чем он сделает свой выбор.

Она обернулась к Свенельду:

— Ты останешься здесь. Поднимешь дружину. Укрепишь стены. Если я не вернусь через месяц... — Ольга сделала паузу, — ...тогда делай, что считаешь нужным. Но не нападай. Не лезь туда, пока не поймёшь, с чем имеешь дело.

Свенельд молчал долго. Наконец он кивнул:

— Как прикажешь, княгиня.

— И ещё, — добавила Ольга, и в её глазах блеснул странный огонёк. — Если этот Владимир действительно творит такие чудеса... если он построил храм с золотыми куполами... может, он знает что-то, чего не знаем мы. Может, он... — она запнулась, подбирая слова, — ...может, он ближе к Богу, чем мы думаем.

Воевода поднял на неё глаза, полные недоумения:

— Ты веришь ему?

— Я не верю никому, — отрезала Ольга. — Но я хочу понять.

Утро. Выезд из Киева.

Колонна собралась у ворот детинца на рассвете. Пятьдесят отборных гридней в кольчугах, десяток возов с дарами — соболиными мехами, бочонками мёда, слитками серебра. Ольга ехала в центре, на вороном жеребце, под синим плащом с золотым шитьём.

Свенельд стоял у ворот, бледный, с туго перевязанной грудью. Он хотел ехать, но Ольга запретила. «Ты мне понадобишься здесь», — сказала она. И он остался.

Княгиня оглянулась на Киев. Город просыпался: из труб поднимался сизый дым, где-то мычала корова, перекликались торговцы на Подоле. Это был её мир. Мир, который она знала, понимала и контролировала.

А впереди... впереди был лес. И за ним — нечто неизвестное.

— В путь, — тихо произнесла Ольга.

Колонна двинулась вперёд.

Дорога.

Они ехали два дня. Первые часы прошли в напряжённом молчании. Гридни нервно оглядывались по сторонам, руки не отходили от рукоятей мечей. Каждый шорох в кустах, каждый крик птицы заставляли их вздрагивать.

Но лес был спокоен. Слишком спокоен.

Ольга ехала в центре колонны, и её мысли метались, как птицы в клетке. Она представляла себе разные картины:

Город из камня, выше деревьев. Стены, которые не взять тараном. Люди в пятнистых одеждах, которые не кланяются. И Он — Князь Владимир. Молодой, белый, как луна. С глазами, которые видят насквозь.

Что он скажет ей? Примет ли дары? Или рассмеётся в лицо, увидев эти жалкие мехи и мёд?

А может... может, он потребует чего-то другого? Чего-то, чего у неё нет?

Ольга перекрестилась.

«Господи, дай мне силы. Не дай мне опозориться перед этим... этим чудом».

К вечеру второго дня они вышли на тракт, который вёл прямо к Златому Городу. И тут гридни заметили первое.

Запах.

Сначала слабый, едва уловимый. Но с каждым шагом он становился всё сильнее. Это не был запах дыма или гари. Это было что-то резкое, химическое, чуждое. От него щипало в носу и хотелось чихать.

— Княгиня, — тихо произнёс один из гридней, бледнея. — Что это за запах?

Ольга вдохнула глубоко.

— Не знаю, — честно призналась она. — Но это запах того города.

Она выпрямилась в седле, расправила плечи.

— Готовьтесь, — произнесла она, и её голос зазвенел сталью. — Мы входим в его земли.

Колонна двинулась вперёд.

И тогда, из-за поворота дороги, они увидели ЕГО.

Серые стены. Высокие, неприступные, сложенные из ровных блоков. Башни, уходящие в небо. И над всем этим — золотые купола храма, которые полыхали в лучах заходящего солнца.

Ольга замерла.

Это было не то, что она представляла. Это было... больше. Гораздо больше.

Она медленно, контролируя каждое движение, осенила себя крестным знамением.

«Господи, — прошептала она в самое глубокое место своей души, — это Твоё чудо или дьявольская ловушка?»

Но ответа не было. Были лишь стены, купола и запах чужого мира, который становился всё сильнее.

Ольга глубоко вздохнула, выпрямилась в седле и подняла руку.

— Вперёд, — произнесла она.

Колонна двинулась к воротам.

Навстречу своей судьбе.