Я с трудом застегнул воротник парадного кителя. Ткань, отутюженная до хруста, туго облегала шею. Да, давненько я его не надевал. С прошлого года что ли? Нет, в прошлом году мне было не до парада… Тогда сильно мотор прихватило, едва не загнулся. Думал, все, Алексей Петрович Волков, товарищ подполковник ВДВ в отставке, кранты тебе, отвоевался… Но все-таки откачали. Лечащий врач на обходе с профессионально бодрой улыбкой объявил:

— Никакого алкоголя, никаких нагрузок, никаких волнений… Вы ведь пенсионер, Алексей Петрович, вот и ведите жизнь пенсионера… Гуляйте, дышите воздухом, ни в какие склоки и свары не лезьте…

— А иначе…? — уточнил я.

— А иначе вы снова окажетесь здесь, но уже с менее благоприятным исходом.

Нашел чем пугать, эскулап. Этот самый «менее благоприятный исход» меня подкарауливал на каждом шагу. Сначала в Афгане, потом в лихие девяностые в родном городе. Мне не привыкать.

Ладонь словно сама собой потянулась, чтобы погладить шрам чуть ниже ребер — напоминание о жесткой посадке «вертушки» в Панджшерском ущелье, в восемьдесят пятом. Шрам прощупывался даже сквозь китель и рубашку.

Надо же, шестьдесят два года за плечами, а помню чуть ли не каждую царапину, полученную в тех горах. А еще удушающую пыль кабульского лета, и ледяной ветер с ледников Гиндукуша, выжигающий легкие на перевалах.

После Афганистана было Рязанское училище. Я, молодой еще майор, превратился в офицера-преподавателя. Не хотел сначала, но Нина моя здоровья была не богатырского. А тут еще Ванька родился. Как их было таскать по отдаленным гарнизонам?

Тем более, что перестройка очень скоро обернулась катастрофой. Мишка Меченный довел страну до гибели. Военные городки стояли без воды, газа и электричества. На офицерскую зарплату можно было купить мешок картошки. В лучшем случае.

А Рязань — все-таки не Кушка. Хотя преподам в училище тоже приходилось не сладко. Стыдно было смотреть Нине в глаза, когда возвращался домой в день зарплаты. Семейство наше именно она — супруга — тогда и вытащила.

Положившись на свое высшее экономическое, пошла работать в недавно созданную частную фирму. Правда, влипла в историю… Излишне шустрый и мутный директор не сумел вовремя разрулить проблемы с крышующими их бандюками. А те, не долго думая, похитили мою жену, потребовав выкуп.

Тогда-то я впервые и почувствовал укол в сердце. Понятно, не обратил на него особого внимания. Не до того было.

На ментов надежды было мало. Они в лихие девяностые были сплошь продажные. Пришлось поднять своих ребят-афганцев. Провели целую диверсионно-разведывательную операцию. Пригодился афганский опыт, когда вытаскивали заложников из кишлака, нашпигованного взрывчаткой, как окрестные поля — опийным маком.

Бандюки держали мою супругу в гараже в частном секторе. О стрельбе не могло быть и речи — можно было положить с десяток ничего не подозревающих обывателей. Поэтому действовали по-тихому. Сняли охрану, взломали замок, вытащили еле живую Нину.

Из моих пацанов не пострадал никто. А вот с местной группировкой отношения испортились окончательно. Пришлось, переехать в Москву. Погоны я снял. Работал в частных охранных фирмах. Так что на пенсию заработал.

Давно это было. И вот теперь я пенсионер, один в трехкомнатной квартире. Моя единственная радость, встреча с пацанами — такими же седыми или лысыми бывшими вояками, ветеранами ОКСВА.

А еще в последние годы — «Бессмертный полк». Если здоровье позволяет, 9 мая я выхожу на улицу, независимо от погоды. Ведь я еще далеко не старик. Если бы мотор не подводил, я бы опять устроился на работу. Не из-за денег, а ради того, чтобы не сидеть сиднем дома.

Вот и сегодня, когда с улицы доносились звуки духового оркестра, репетирующего «Священную войну», смех детей и общий гул предпраздничного оживления, я неторопливо собирался.

Взглянул на часы — пора было выдвигаться к месту сбора «Бессмертного полка». На столе, рядом с не надетой пока фуражкой, лежали два портрета. Два русских солдата. Оба Волковы. И оба совсем молодые.

Мой дед, младший сержант Иван Алексеевич Волков. Пропал без вести подо Ржевом в сорок втором. От него не осталось ничего, кроме этой пожелтевшей фотокарточки, которую он прислал с фронта моей, тогда еще беременной бабке. Потом это фото увеличил и повесил на стену мой отец.

Второй портрет — цветная фотография второго Ивана Алексеевича Волкова, старшего лейтенанта ВДВ, моего единственного сына, погибшего в Сирийской Арабской Республике, в городе Пальмира, при зачистке городских кварталов от бандформирований.

Потом я открыл шкатулку, где хранил свои регалии. Кроме государственных наград в нем лежало кольцо. Не обручальное, а грубовато сработанная из самоварного золота печатка, с надписью «ВДВ» и нашей эмблемой. Подарок моих курсантов, который они вручили мне, когда я подал в отставку в девяносто пятом. «Чтобы, товарищ подполковник, нас не забывал!» — кричали они тогда, уже подвыпившие, на моей скромной «дембельской» вечеринке.

Я его только раз и надел. Стеснялся, что ли? А сейчас, почему-то, захотелось надеть снова. Печатка скользнула на безымянный палец правой руки, уперлась в костяшку, но села идеально. Словно ждала этого момента тридцать лет.

И тут сердце, зажатое в тисках, сдавила знакомая тупая боль. Я замер — только не сегодня! Сделал глубокий, прерывистый вдох. Эти приступы с каждым днем повторялись все чаще и становились все напористее.

Достал из кармана кителя маленький флакончик с нитроглицерином, сунул крохотную таблетку под язык, а флакончик — в другой карман, поближе к сердцу, на всякий случай. Ничего, ерунда, пройдет.

Надо успеть, — отмахнулся я от нарастающей тревоги, привычно заставив себя выпрямиться по-строевому. Пройду с «Бессмертным полком» и буду потом целыми днями валяться и книжки читать. Вон второй том мемуаров маршала Жукова белеет закладками.

Я вышел из подъезда на яркое, почти слепящее солнце. Воздух звенел от праздничных звуков, пахло асфальтом, цветами и жидкостью для розжига мангалов.

Со стороны площади донесся мощный, победный аккорд — оркестр грянул «День Победы». Люди вокруг улыбались, торопились. Я ускорил шаг, надо бы поскорее вывести из гаража свой драндулет.

Напрасно не взял солнцезащитные очки — свет резал глаза. Но, к счастью, идти было недалеко.

Машина моя стояла в крайнем боксе. Место глухое, будто специально созданное для разного рода темных дел. Ржавые ворота, разбитый асфальт, металлолом и ни души. Я уже почти подошел к своему боксу, отыскивая ключи в кармане, когда до моего слуха, донеслось что-то невнятное, но подозрительное.

Из прохода между гаражами звучал приглушенный, но яростный шепот, шарканье ног по щебню. А потом вдруг послышался сдавленный женский всхлип. Не раздумывая, я направился на эти звуки.

От увиденного пальцы сжались в кулаки. Трое молодых парней прижали к стене бокса худенькую девчонку лет семнадцати-восемнадцати. Ясно, что они собирались с ней сделать.

— Стоять! — крикнул я. — Отвалите от девочки. Быстро!

Они замерли, обернулись.

— Дедуля, вали своей дорогой, а то больно будет, — отозвался один из них, отпуская девчонку и направляясь ко мне.

Я не стал дожидаться, пока он еще что-то скажет или сделает, а сразу сломал ублюдку коленную чашечку. Парень с воем покатился по асфальту. Тогда ко мне кинулся второй.

Надо признать, двигался он быстро. Я не успел увернуться и принял удар на предплечье — адская боль пронзила руку, но кость выдержала. Рывком поймал его за руку, вывернул до хруста в суставе. А когда подонок завыл, дернул его на себя, впечатав коленом под ребра.

Третий, который все еще удерживал девушку, отшатнулся от нее. Глаза у него стали круглыми, как блюдца. Он что-то пробормотал и кинулся наутек.

Девчонка, уже свободная, все еще стояла, прислонившись к стене гаража. Вся дрожа, она смотрела на меня полными слез и ужаса глазами. Похоже, никак не могла прийти в себя от пережитого шока.

Я улыбнулся ей, пытаясь сказать что-нибудь ободряющее, но вдруг почувствовал, как боль в груди начинает неумолимо стискивать сердце. Гаражи, девочка, которая вдруг опомнилась, отползающие с места схватки насильники — все поплыло у меня перед глазами.

Я попытался сделать шаг, опереться о шершавую стену гаража, но ноги стали ватными. Асфальт начал медленно, но неотвратимо приближаться. Звуки оркестра, пения, автомобильных гудков вдали — все это оборвалось.

Последнее, что я успел ощутить — знакомый, до мурашек, запах. Пахло пылью разбитых дорог, выжженной травой, пороховой гарью, кизяком и бензиновыми выхлопами. Похоже, мозг, прежде чем умереть, вернул мне воспоминания о давно отгремевшей войне…

Жара. Невыносимая, сухая, обволакивающая. Как ни странно — я все еще дышал, хотя каждый вдох обжигал легкие. Голова гудела. Я попытался пошевелиться. Подо мной было нечто жесткое, колючее и не слишком удобное. Похоже — армейская койка. Не асфальт — и на том спасибо.

— Товарищ комдив! Очнулись⁈ — радостно воскликнул кто-то. — Не двигайтесь, Георгий Константинович, полежите, а то снова голова закружится. Напекло, наверное… Ну так!.. Жара сегодня адская, пекло.

Я с трудом разлепил веки. Надо мной склонилось загорелое, обветренное, мужское, молодое лицо. За спиной у парня маячила войлочная стена какого-то шатра, а снаружи доносился до боли знакомый гул. Отрывистые команды, рокот моторов, и где-то в отдалении — частый, сухой треск пулеметной очереди

Еще были запахи. Порох, пыль, позабытый за десятки минувших лет махорочный дымок, а еще… Конский пот и нагретый металл. Ей-богу, странное для Москвы сочетание запахов и звуков. Видать, меня реконструкторы подобрали?

Как он меня назвал? Комдив? И почему-то Георгием Константиновичем, прямо как звали маршала Жукова. Ну, точно — реконструкторы. Увидели валяющегося рядом с гаражами старика в мундире с подполковничьими погонами, подобрали и перенесли в палатку. Ну и прикола ради обозвали «комдивом Жуковым».

— Где… я? — на всякий случай спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, низким и прокуренным.

— У себя в юрте, товарищ комдив. Все в порядке, — успокоил меня голос. — Полежите пока, я военврача позову.

Кстати, когда это Жуков был командиром дивизии? Я же совсем недавно читал об этом. Ага, когда Георгий Константинович служил в Белоруссии, а потом был переброшен на Халхин-Гол. Примерно июнь–июль 1939… Очень к месту получается нынешняя жара, пыль, запах конского пота. Самое пекло… В прямом и переносном смысле…

Ладно. Пусть. Главное — живой. Не добил приступ и на этот раз. Жаль только, что на «Бессмертный полк» опять не попаду. Вряд ли военврач меня отпустит. Скорее всего — отправит в ветеранский госпиталь к моему жизнерадостному доктору.

— Та-ак, что тут у нас? — раздался новый голос.

Веки у меня слипались, но приоткрыв их, я разглядел застегнутый на все пуговицы воротник гимнастерки, зеленые с красным кантом прямоугольники петлиц с двумя красной эмали шпалами и золотистой чашей со змеей.

— Как себя чувствуете, больной?

— Да вот сердечко пошаливает, товарищ военврач второго ранга, — решил подыграть я.

— Сердце? — удивился он и тут же скомандовал: — А ну-ка лейтенант, помогите мне раздеть комдива…

— Я сам! — отрезал я, вставая.

Подскочивший было парень в форме лейтенанта бронетанковых войск с двумя кубарями и эмблемой танка на черных петлицах, замер по стойке смирно. Военврач покачал головой, но возразить не посмел.

Я потянул гимнастерку, которая откуда-то оказалась на мне, через голову. Снял. Бросил на койку. Задрал нательную рубаху. Военврач приложил к моей грудине слуховую трубочку. На загорелом лбу у него собрались морщины.

— Нет, товарищ комдив, — проговорил он. — Сердце у вас в порядке… А вот на солнце вы зря столько сегодня пробыли…

— Да ладно вам прикалываться, ребята, — усмехнулся я. — Три инфаркта, стенокардия и прочие прелести… Скорую вызвали?

Военврач и лейтенант с тревогой переглянулись. Затем доктор сказал:

— Товарищ комдив, вам лучше вернуться в постель.

Он сказал еще что-то, но я не расслышал — с этот миг по небу с ревом пронеслось нечто трескучее, взметнув клубы пыли, которые прорвались сквозь не задернутый полог юрты. А когда этот треск отдалился, в установившийся тишине отчетливо прозвучало:

— Воздух!!!

Рефлекс военного человека сработал в ту же секунду. Оттолкнув парня в гимнастерке с петлицами танкиста, я вылетел наружу. И замер. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралась громадное поле, поросшее сухой травой.

Исчезли столичные многоэтажки, асфальтированные улицы, праздничные толпы. Вместо всего этого — брезентовые призмы громадных армейских палаток, притулившаяся рядом с одной из них «эмка» и снующие туда сюда люди — сплошь в полевой форме РККА.

В небе все было еще хуже. Безоблачное, яркое, оно просматривалось во все стороны и в этой синеве с треском проносились допотопные поршневые самолеты с неубранными шасси и алыми кругами на плоскостях.

Мероприятия у реконструкторов порой бывают очень масштабные. В самых крутых используют танки, бронетранспортеры, даже самолеты. Я знаю, приходилось бывать. Только обычно, помимо самих реконструкторов, вокруг полно зрителей. А здесь, куда ни кинь взгляд, одни лишь военные. А значит, происходящему должно быть иное объяснение.

Японские самолеты развернулись и пошли на второй заход. Вдоль пыльного проселка, который пересекал территорию лагеря, заскакали пыльные фонтанчики. Петарды с дистанционным подрывом? Нет, не похоже… Черт, да это же настоящие пули вонзаются в землю!

И это были еще цветочки. Потому что в вышине раздался тяжкий гул.

Я всмотрелся, задрав голову. Если судить по силуэту — там шли бомбардировщики. Над лагерем пронеслось: «Воздушная тревога!». Впрочем, большого впечатления эта команда на снующих между палатками и юртами людей не произвела. Из большой палатки, возле которой на флагштоке вяло колыхался красный флаг, вышел мужик в форме, но без фуражки и с картой в руке.

Он прикрыл рукой глаза от слепящих лучей солнца, поглядел, что творится в небе, и потопал куда-то. Следом за ним появилось еще несколько командиров. Эти, правда, ртов не разевали. Бегом бросились в другой конец лагеря. Видимо — на КП.

От бомберов, между тем, стали отделяться черные точки, которые стремительно пошли вниз. Вот теперь в лагере засуетились по-настоящему. Люди в форме — командиры и красноармейцы — принялись спрыгивать в защитные щели и ходы сообщения.

Тем временем бомбы достигли земли. Легли они, правда, далековато от лагеря. Черные грибы разрывов вырастали за его пределами. Лишь одна бомба разорвалась относительно близко и, как назло, рядом с единственным здесь капитальным строением. Полетели стекла.

— Товарищ комдив! — крикнул лейтенант. — Спуститесь в траншею, пожалуйста! Накроют вас япошки — с меня же голову снимут!

Я послушался, и мы метнулись к ближайшему ходу сообщения.

Японские истребители — судя по силуэту «Ki-27» — проскочили и начали набирать высоту. Я спрыгнул в траншею. И вовремя — несколько фонтанчиков взметнулись буквально в метре от моих ног.

Лейтенант умудрился захватить мою гимнастерку да еще каску. Я надел все это, не отводя глаз от разворачивающегося сражения. Тем более, что Красная Армия не дремала.

Рядом что-то с тяжким металлическим звоном загрохотало. Зенитка! Задирая стволы пулеметной спарки, она поворачивалась на станине и выплевывала в небо очереди.

Один из японских самолетов не сумел увернуться. Плоскость его вдруг переломилась пополам и самолетик закувыркался в воздухе. Правда, из-за того, что он шел на бреющем, кувыркаться ему пришлось недолго.

Примерно в полукилометре от того места, где я наблюдал за ходом воздушного боя, в небо взметнулось грибообразное облако взрыва. Почва под ногами дрогнула. Лейтенант, сорвал пилотку и запрыгал, как мальчишка.

— Ура! — заорал он. — Вы видели, товарищ комдив⁈ Сбили самурая!

Его крик подхватили другие военные, что прятались в траншее, а потом — и в других щелях и ходах сообщения.

Теперь уже я на сто процентов убедился, что никакая это не реконструкция, и не киносъемки. И даже не учебные маневры. Все натурально и по-настоящему.

Но как такое вообще может происходить в двадцать первом веке? Впрочем, что я говорю, очевидно же, что это другое время — судя по всему, тридцатые годы двадцатого века. Может приложили мне по башке там за гаражами и валяюсь я теперь в коме, мерещится всякое? Хотя нет, заболела тогда не голова, а сердце. Умер — и попал в персональный Ад для бывшего советского десантника? Только почему тогда не Афган, а, судя по всему, Маньчжурский поход Красной армии… Из-за того, что накануне читал воспоминания Жукова что ли…

Похоже, я стал этим самым… как там молодежь говорит… попаданцем в прошлое?

Вот прямо классика тех новомодных книжек — старик попал в аварию или напоролся на нож бандита — и очутился в другом мире, в новом, молодом теле. А ведь и правда — тело-то у меня новое, молодое и крепкое! В первый момент после «пробуждения» не обратил внимания, на другое отвлекся. А теперь ощутил всю прелесть крепких мышц и суставов, радость, когда ничего не болит. Это настолько приятное ощущение, что даже падающие с неба бомбы не могут его испортить.

Ну и ладно. Попаданец так попаданец. Главное, что чувствую себя превосходно.

И ситуация вокруг хоть и непростая, но чрезвычайно интересная. А значит, нечего вешать нос. Надо дальше жить, бороться, менять мир к лучшему.

В этот момент с севера показалось еще несколько крылатых силуэтов. Но на этот раз не «КИшки». Потому что бомберы вдруг стали расходится веером, поворачивая на юг, и начали набирать высоту, явно собираясь дать деру.

Зенитка посылала им вслед новые очереди, но ни одна больше не достигала цели. Командир расчета приказал прекратить огонь. Обернулся. Увидел меня. Подскочил к брустверу. Вытянулся в струнку.

— Товарищ комдив, разрешите доложить?

— Докладывайте, старший лейтенант!

— По команде «Воздушная тревога» приказал открыть огонь по самолетам противника. Сбили один самолет! Потерь личного состава и материальной части нет! Старший лейтенант Петрищев!

— Видел, — сказал я. — Объявляю вам благодарность, старший лейтенант Петрищев!

— Служу Советскому Союзу[1]!

— Вольно!

Самураи драпали во все винтовые лопасти. И через несколько минут стало понятно почему. Над лагерем, победно воя движками, пронеслись наши «ишачки», сверкая красными звездами на закругленных крыльях. Это они прогнали японских бомберов и теперь продолжали преследование.

Довольно отчетливо послышался характерный треск. Еще один вражеский самолет задымился, выпал из общего строя и пошел к земле. По лагерю снова прокатилось громовое: «Уррраа!»

— Товарищ комдив, — послышался уже знакомый голос. Я оглянулся — все то же военврач второго ранга. — Немедленно вернитесь к себе. Вам показан покой…

— Отставить покой! — скомандовал я. — Я в полном порядке.

И это не было пустой бравадой. Так хорошо, как сейчас, я не чувствовал себя уже очень давно, много-много лет. Разве что немного кружилась голова. Но это не помешало мне выбраться из траншеи без посторонней помощи. Хотя расторопный лейтенант и протянул руку.

Шум в голове потихоньку стихал и стали возникать мысли, от которых за десятилетия жизни на гражданке я успел отвыкнуть. Вместе с естественной потребностью сориентироваться по месту и времени, мелькнуло, что неплохо бы перенести аэродром базирования истребительной авиации поближе к линии фронта.

Додумать эту мысль я не успел. Ко мне бегом приближался широкоплечий военный, в пыльной командирской фуражке и форме с тремя шпалами в петлицах и орденом «Красного знамени» на груди.

— Товарищ Жуков! Георгий Константинович! Слава труду! С вами все в порядке! — еще издали заорал он.

Я снял каску и лейтенант протянул мне фуражку. Что ж, придется привыкать, что все здесь принимают меня за Георгия Константиновича Жукова. Не важно, сон все это, болезненный бред или альтернативная реальность, в любом случае честь велика. А вместе с ней и немалая ответственность.

Но чего тут попусту думать и колебаться. Надо действовать согласно оперативно-тактической обстановке, как меня учили и как я сам учил.

— Товарищ полковой комиссар! — обратился к «широкоплечему» военврач. — Прошу вас, повлияйте на товарища комдива! У него тепловой удар. Ему необходим покой.

Комиссар глянул на меня вопросительно. И у меня в голове вдруг всплыла фамилия — Никишев. А потом имя-отчество — Михаил Семенович. Если он еще полковой комиссар, то сейчас июнь или начало июля 1939-го.

Я видел фотографию Никишева в первом томе воспоминаний Жукова. Однако дело было не только в фотографии… Я почувствовал, словно в мозгу отозвалась какая-то новая память, чужая. Хм… Может реального Жукова? Это будет вдвойне интереснее, если я смогу пользоваться как своей «родной» памятью, так и воспоминаниями Георгия Константиновича. Пусть даже всего лишь до лета 39-го.

Но сейчас повисла пауза, от меня ожидали каких-то действий. Потому я встрепенулся и грозным голосом произнес:

— Вы оглохли, товарищ военврач второго ранга? Я же отдал вам ясный приказ — отставить покой!

Не дожидаясь его реакции, повернулся к Никишеву:

— А вы, Михаил Семенович, через час соберите в штабе командиров на оперативное совещание.

— Будет сделано, товарищ комдив! — откозырял тот и наклонившись, сказал, понизив голос: — И все же, Георгий Константинович, вы бы не торчали на таком ярком солнце, если доктор беспокоится…

Неопределенно покачав головой, я направился к юрте. Мне надо было посидеть в тенечке и чего-нибудь попить. И подумать. Адъютант заторопился за мною следом. Все встреченные по пути военные приветствовали меня. Я машинально отвечал.

Суматоха, вызванная налетом японской авиации, улеглась. Надо будет на совещании уточнить — есть ли потери личного состава, ранения, повреждения техники и войскового имущества? Мысль была привычная — моя и не моя одновременно.

Уже вторая такая, первая была про аэродром. В Афгане подобные заботы были не моего уровня. По крайней мере, про аэродром. А когда я был преподом в Рязанском училище ВДВ, эти вопросы интересовали лишь с точки зрения обучения курсантов теории военного дела.

Погруженный в эти мысли, вошел в юрту. И в первый раз обратил внимание на обстановку. Ничего особенного — рабочий стол, несколько табуреток, отдельный столик с полевыми телефонами.

В стороне солдатская кровать, покрытая простым солдатским же одеялом, на которой я и пришел в себя, из-под нее виднеется небольшой чемодан, видать, с пожитками обитателя. Не слишком похоже на место расквартирования командира дивизии даже в полевых условиях.

— Принеси-ка мне чайку, — сказал я адъютанту.

Лейтенант помчался выполнять приказание. Я снял фуражку, хотел было кинуть ее на стол, как увидел небольшое зеркало, что висело прямо на войлочной стене юрты. Шагнул к нему. Всмотрелся в отражение.

На меня смотрело чужое, но знакомое по многочисленным фотографиям лицо. Высокий с залысинами лоб. Глубоко посаженные глаза. Прямой нос. Плотно сжатые губы. На широком подбородке ямочка. Лицо еще относительно молодого Жукова. Молодого, но уже прошедшего Первую Мировую и Гражданскую. По фигуре он был ниже ростом меня прежнего, зато пошире в плечах, более коренастый.

Если еще и оставались какие-то сомнения, отражение в зеркале окончательно убедило меня в поразительном факте — Алексей Петрович Волков, подполковник ВДВ в отставке, «вселился» в будущего маршала Жукова.

Вернулся лейтенант. Принес жестяной чайник, какой-то кулек. Наполнил алюминиевую кружку и вытряхнул из кулька прямо на стол горсть конфет.

Я подсел к столу. Над кружкой поднимался пар. Чай оказался так себе, а конфеты хорошие — «Гусиные лапки» — вкус из моего советского детства. Я с удовольствием похрустел ими, радуясь, что могу есть сладкое без оглядки на диабет. Пока я чаевничал, адъютант молча стоял у входа.

— Ну что, — сказал я, вставая. — Пора идти, Миша!

Имя это я произнес, не задумываясь. И судя по реакции лейтенанта — не ошибся.

— Есть, товарищ комдив!

Я снова надел фуражку. Адъютант подал мне портупею с кобурой. Прежде, чем надеть ее, расстегнул клапан, вынул пистолет. ТТ. Подержал в ладони, чувствуя знакомую тяжесть. Выщелкнул обойму. Полна коробочка. Вернул на место, а пистолет — в кобуру.

Выйдя вслед за лейтенантом наружу, я словно впервые увидел место, где оказался. И понял, что поначалу ошибся. Это было не поле, а плоская вершина холма, господствовавшего над местностью.

От подножия, во все стороны простиралась степь, на юге рассеченная прихотливо извивающейся лентой реки. Саму территорию лагеря пересекали окопы и ходы сообщения, над которыми чуть возвышались накаты землянок и блиндажей.

В сторону реки смотрели стволы орудий артиллерийского дивизиона. Были здесь и танки — судя по силуэтам — БТ. Кроме моей юрты, было разбито несколько больших палаток. Одна — с красным крестом. Видать — медсанбат. Чуть поодаль дымили печки полевой кухни.

По периметру лагеря в небо смотрели зенитные установки — пушки и спарки из снятых со станков пулеметов «Максим». Неподвижно застыли фигуры часовых. В общем, расположение напоминало помесь укрепрайона с пунктом временной дислокации в неглубоком тылу.

Сопровождающий меня лейтенант уверенно шагал к палатке, той самой, возле которой колыхался красный флаг. Выходит, я не ошибся, это и был наш штаб. Часовой у входа вытянулся по стойке смирно. Я откинул полог. Вошел.

Пыль въелась здесь во все — в складки карты, разложенной на грубо сколоченном столе, в трубку полевого телефона, в поры кожи ремней. Даже воздух здесь был густой, тяжелый, пахнущий махоркой, потом и нагретым брезентом.

У большого стола сгрудилась группа военных, они рассматривали расстеленную на столешнице карту. Среди них находился и Никишев. Услышав мои шаги, он обернулся. Громко произнес:

— Товарищи командиры!

Теперь обернулись все. Вытянулись. Я молча смотрел на них. Умные, усталые, почерневшие на монгольском солнце лица. Мои помощники. Пока еще — чужие мне люди.

Я шагнул к столу. Командиры раздвинулись, пропуская меня к карте. Судя по масштабу, это была карта развертывания наших войск на правом берегу реки Халхин-Гол. Я быстро оглядел ее.

Так. Понятно. Мы находимся на командном пункте на горе Хамар-Даба.

Раскачиваться некогда. Придется вникать в происходящее, опираясь на свои знания истории, прочитанные воспоминания Жукова и подсказки его самого, вроде бы еще живущего где-то в закоулках мозга. От того, что я сейчас скажу, как проведу это совещание, зависит многое.

— Доложите итоги налета японской авиации, — распорядился я.

— Потерь личного состава и материальной части нет, товарищ комдив, — откликнулся военный, которого я пока не узнавал. — Легкое ранение получил красноармеец Бычков, командир отделения Сидоров контужен. Повреждено здание узла связи. Сбито два самолета противника. Одному летчику удалось выпрыгнуть. За ним послано.

Я молча кивнул, собираясь с мыслями.

— Итак, резюмируем, — заговорил я, словно продолжая прерванный разговор и мой голос прозвучал хоть и хрипло, но твердо, без тени сомнения. — Мы прочно держим плацдарм. Однако обороняться — не значит отсиживаться. Противник затаился, копит силы для одного мощного удара. Цель у него далеко идущая — не столько прощупать наши силы, сколько смять нас.

Я ткнул пальцем в карту, в район западнее Хамар-Дабы.

— Поэтому подвижный резерв — одиннадцатая танковая, седьмая мотоброневая, двадцать четвертый стрелковый — будет выдвинут сюда. На двадцать пять — тридцать километров.

В палатке наступила тишина, нарушаемая лишь назойливым жужжанием мухи, бившейся о брезентовый потолок. Первым нарушил молчание начальник штаба, его я узнал — комбриг Кущев. Вспомнил и характеристику — человек осторожный, педантичный.

— Товарищ комдив, позволю себе усомниться в целесообразности… — осторожно произнес Кущев, кашлянув и вытирая платком запыленные очки. — Выдвигать крупные механизированные силы на открытую местность… Это риск. Слишком большой риск.

— Конкретнее, Александр Михайлович? — спокойно спросил я, хотя внутри все напряглось.

Первая проверка моей решимости взять на себя груз ответственности за события исторического масштаба.

— Японская авиация, Георгий Константинович! — произнес комбриг, надевая очки, и его глаза за стеклами стали круглыми и беспокойными. — Они господствуют в воздухе. Обнаружат колонны на марше — устроят бойню. Мы потеряем технику и людей, даже не вступив в бой. Резерв будет уничтожен впустую.

Он был прав. По меркам этой войны — абсолютно прав. Вот только у меня было преимущество. В отличие он них, я знал, что будет дальше. В кинохронике видел эти колонны, горящие под ударами «Юнкерсов», хоть и в другой войне. И представлял, как этого избежать.

— Это не довод, — отрезал я, и в голосе моем зазвучали стальные нотки. — Местность здесь позволяет танкам идти на предельных скоростях. Мы не будем ползти — мы промчимся. Авиация противника должна быть нейтрализована.

Я повернулся к коренастому, черноволосому человеку в летной форме, молча прислушивающемуся к дискуссии. Герой Советского Союза Яков Владимирович Смушкевич, командующий авиацией в боях на Халхин-Голе.

— Яков Владимирович, — обратился я к нему. — Вы сможете прикрыть движение колонн? Обеспечить нам зонтик?

Все взгляды устремились на командующего авиацией. Он не ответил сразу. Его темные, живые глаза изучали карту, будто просчитывая будущий воздушный бой. В палатке стало слышно, как где-то за ее пределами завелся и утробно заурчал мотор грузовика.

Наконец Смушкевич поднял на меня взгляд. В нем не было ничего, кроме твердой уверенности.

— Сумеем, Георгий Константинович, — сказал он четко, без лишних слов. — К исходу дня доложу подробный план перебазирования истребителей на передовые аэродромы. Прикроем плацдарм.

Я кивнул, чувствуя, что первый экзамен сдан и напряжение внутри отступает. Есть союзник. Есть человек, который не боится брать на себя ответственность. Уже хорошо.

— Вот и весь ответ на ваши опасения, Александр Михайлович, — я посмотрел на Кущева, потом обвел взглядом остальных присутствующих. — Мы не будем ждать, где самурай решит нас ударить. Мы заставим его биться о нашу оборону, как эта муха о брезент, а сами приготовим кулак, которым в нужный момент двинем ему в бок. И о воздухе нам теперь можно будет не беспокоиться. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Приступайте к исполнению, — бросил я коротко.

Они стали расходиться, выходя из палатки на ослепительное монгольское солнце. Я остался один, положив ладони на шершавую поверхность карты. Сквозь открытый полог был виден бескрайний, плоский как стол степной простор. Туда, на эти самые двадцать пять километров, скоро двинутся наши танки. И я знал — это только начало.

— Товарищ комдив, разрешите обратиться?

Я оглянулся. Лейтенант Воронков, Михаил Федорович, адъютант Жукова. Мой адъютант.

— Говори, Миша.

— Там пленного привезли. Японский летчик, успел выпрыгнуть из бомбардировщика, когда его наши соколы подбили. Он сейчас в особом отделе.

— Ну что ж, Миша, пойдем посмотрим на уцелевшего самурая.

Летчик. Это интересно. Не замордованный в окопах пехотинец, а — офицер, элита. Да еще только что сбитый с неба. Должен быть в шоке. Такие иногда болтливее. С каждой минутой я все больше втягивался в роль комдива Жукова и чувствовал себя превосходно.

— Ну что ж, Миша, пойдем посмотрим на твоего самурая, — я сгреб фуражку со стола и двинулся к выходу.

Мы вышли на ослепительное солнце. Воздух над землей колыхался от жары. От штабной палатки шла тропинка к небольшому блиндажу, у входа в который стоял часовой с винтовкой. Рядом курили два политкомиссара, видимо, сотрудники особого отдела. Увидев меня, отбросили цигарки, вытянулись по стойке смирно.

— Переводчика с японского ко мне, — потребовал я.

— Я знаю японский, товарищ комдив, — откликнулся тот особист, что был помоложе.

— За мною! — скомандовал я и начал спускаться в блиндаж.

Внутри было темно и на удивление прохладно. Пахло сырой глиной и махоркой. На табуретке сидел невысокий, щуплый парень в утепленном летном комбинезоне. Сидел он неестественно прямо. Голова его была опущена, так что видны были только темные зализанные до блеска волосы на макушке. Руки сложены на коленях.

Я остановился перед пленным, заслонив собой свет, падающий со стороны входа. Японец медленно поднял голову. Посмотрел высокомерно на «белого варвара». Самурайская спесь, видать, еще не выветрилась.

— Имя, звание, воинская часть? — отрывисто спросил я.

Переводчик быстро заговорил по-японски. Летчик молчал секунду, оценивающе глядя на меня, потом коротко пробурчал ответ.

— Капитан Танака, летчик шестьдесят первой эскадрильи, — перевел особист.

— Спроси, какая задача была поставлена сегодня перед его подразделением?

Переводчик затараторил по-японски. Капитан Танака выслушал, помолчал, наконец, заговорил, опустив голову. Голос у него был хриплый, сдавленный. Выслушав его, переводчик заговорил:

— Говорит, приказано было бомбить переправу через Халхин-Гол. Уничтожить не только нее, но и скопления войск на восточном берегу.

Я усмехнулся — что-то не слишком рьяно эти сыновья Аматерасу выполняли приказ, если потеряв пару самолетов, предпочли свалить.

— Ладно, — сказал я. — Остальное вы и сами из него вытащите.

Я вышел из блиндажа. Туда немедленно нырнул второй особист. Если япошка будет корчить из себя героя, они из него быстренько спесь вышибут. Я и отойти не успел, как до меня донесся окрик на японском. Переводчик сменил тон.

— Обедать будете, товарищ комдив? — спросил адъютант.

Прислушался к своим ощущениям. Вообще-то — не мешало бы. На часах было уже без пятнадцати два. Я-то завтракал перед выходом из дому, а вот ел ли что-нибудь утром комдив Жуков, не понятно. В любом случае, подкрепиться не помешает. Я кивнул.

— В юрту принести? — уточнил лейтенант.

— Нет. Поем на свежем воздухе.

Адъютант рванул вперед, видимо, для того, чтобы предупредить наряд на полевой кухне, что сам командующий прибудет дабы отведать их стряпни. Я не торопясь направился следом. Благо — место приема пищи в лагере можно было найти по запаху.

Из головы у меня не шел этот японский летчик. Нельзя ли его как-нибудь использовать в целях дезаинформации противника? Насколько я знаю радио-игры в этом конфликте проводились, и как раз — по инициативе сначала комдива, а потом и комкора Жукова.

И я вернулся к блиндажу. Оказалось — вовремя. Особисты уже почти было приступили к допросу военнопленного с пристрастием. Увидев меня, нехотя отступились от самурая. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Ну что? — спросил я. — Молчит пленный?

— Нет, товарищ комдив, — отозвался переводчик.

— Что же он говорит?

— Несет фанатический бред.

— Допрос прекратить. Кормить, поить, содержать в соответствии с конвенцией по обращению с военнопленными.

Судя по тому, как вытянулись лица сотрудников особого отдела, об этой конвенции они не слыхали, но это не имело значения. Достаточно приказа вышестоящего начальника. Моего, в данном случае. Я мог бы и не пояснять сути своего приказа, но я все-таки сказал:

— Надеюсь, объяснять значение языка для оперативной работы необходимости нет? Передайте начальнику разведки, что через час жду его у себя.

Я снова вышел из блиндажа и направился к полевой кухне. Лучший способ спокойно все обдумать — это поесть. Пока ложка перекочевывает от миске ко рту и обратно, можно ни с кем не говорить. Как там нас учили в пионерском детстве? Пока я ем, я глух и нем.

А было о чем подумать. Я бодро выступил на совещании, но чтобы и дальше вести кампанию в качестве командира 57-го особого армейского корпуса, мне нужно выработать линию поведения.

Спецоперация РККА на реке Халхин-Гол была проведена успешно, стоит ли стараться, что-нибудь изменить в ходе событий или лучше просто плыть по течению, повторяя директивы и решения Жукова Г. К?

Командиры, которые обедали за столом, что стоял под отдельным навесом, увидев меня, вскочили, но я знаком показал им, чтобы продолжали прием пищи. Подошел к рукомойнику, прикрепленному на одном из поддерживающих навес столбов, умылся.

В это время дежурный по кухне боец принес мне столовые приборы и миску — судя по запаху — борща. Когда я подсел к столу, то обнаружил, что к борщу здесь полагается сметана и даже — пампушки. Неплохо.

Борщ оказался настолько вкусным, что из головы у меня вылетели все посторонние мысли. Пришлось вернуться к ним усилием воли. Я подумал о том, что нельзя быть Жуковым, который плывет по течению. Не таким он был человеком.

А был ли, или есть и сейчас? Я замер, не донеся ложку до рта, прислушиваясь к своим ощущениям. И почувствовал некую тень в своем подсознании. Словно прежний обладатель этого тела не ушел навсегда, а — затаился, выжидая.

Чего? Возможности захватить то, что ему принадлежит по праву рождения, обратно?.. Нет, уважаемый Георгий Константинович, не уступлю. Понятия не имею, как так получилось, что военный пенсионер Волков занял твое тело, но назад ему — мне, то есть, ходу нет.

Хочешь поучаствовать в дальнейших событиях — помогай. Подсказывай мне, кто есть кто в моем нынешнем окружении и прочие важные сведения, а уж принимать решения и исполнять их, я буду сам. Не обессудь.

— Понравился борщ, товарищ комдив? — осведомился красноармеец, забирая опустошенную миску.

— Борщ отличный! — искренне похвалил я.

— На второе у нас — гречка с мясом.

— Неси.

Умяв второе и запив компотом из сухофруктов, я поднялся. Командиры снова вскочили. Все время, пока я обедал, они молчали. Ну это понятно — трепаться в присутствии командующего не станешь.

Адъютант — а мой внутренний Жуков тут же подсказал фамилию Воротников — который тоже обедал неподалеку от меня, залпом осушил граненый стакан с компотом, схватил фуражку и кинулся за мною. Что ж, такова служба адъютанта — денно и нощно находится рядом со своим начальством.

Теперь я, а не Жуков во мне, вспомнил, что Михаил Федорович Воротников — халхингольский адъютант комдива — прошел не только эту, но следующую войну. После победы он станет профессором, напишет мемуары о нынешней своей службе.

Возле юрты нас встретил незнакомый командир. На гимнастерке — знаки различия полковника. Лицо худощавое, с умными, чуть усталыми глазами, которые казались старше его лет. Он коснулся козырька фуражки кончиками пальцев.

— Товарищ комдив! Полковник Конев, начальник разведотдела корпуса, явился по вашему приказанию.

— Входите, полковник, — кивнул я.

Он снял фуражку и вошел в юрту. Я чуть помедлил, сказал Воронкову:

— Миша, пусть Кущев и Смушкевич через час зайдут ко мне.

— Есть, товарищ комдив! — отозвался адъютант.

Я вошел в юрту. Кивнул полковнику на табурет. Начальник разведки бегло осмотрел обстановку, опустился на табурет.

— Давно хотел спросить, товарищ Конев, — небрежно проговорил я, — вы не родственник Ивана Степановича?

— Нет, товарищ комдив. Однофамилец.

— Так. Давайте — по имени и отчеству, Илья Максимович. Нам с вами еще долго работать.

— Есть, Георгий Константинович.

— Как обстановка?

Однофамилец будущего маршала Конева поднялся и развернул поверх стола карту, которую принес с собой. Движения его были точными, выверенными. Сразу видать, профессионал.

— Противник продолжает подтягивать резервы в район озера Узур-Нур, товарищ комдив. Активность его авиации возросла. И, судя по перехватам радиопереговоров, японское командование крайне встревожено потерей двух своих самолетов — истребителя и бомбардировщика — сегодня утром.

Я хмыкнул, усаживаясь на скрипящую табуретку.

— Неудивительно. Капитан Танака из 61-го сентая сейчас гостит у вас, в особом отделе. Только что с ним беседовал.

Конев поднял на меня взгляд. По глазам было видно, что он в курсе, но ему интересно, что скажу я.

— И что же он вам сообщил, Георгий Константинович?

— Ничего интересного. Стандартная информация — звание, подразделение, задание. Однако парень он молодой, не пуганный. Может оказаться полезным… Я даже придержал особистов, мало ли…

Конев кивнул, но не спешил задавать вопросы.

— Вот я и думаю, Илья Максимович, — продолжал я. — А что, если мы поможем капитану Танаке встать на путь истинный?

Начальник разведки корпуса улыбнулся. Он понял меня с полуслова. В его глазах замельтешили чертенята профессионального азарта. Сработало чутье разведчика, почувствовавшего, что запахло настоящим делом.

— Вы предлагаете… радиоигру, товарищ комдив? — произнес он негромко.

— Возможно… Хотелось бы начать диктовать японцам наши условия. Почему мы нам не воспользоваться этой оказией? Давайте подумаем… Мы сбили самолет капитана Танаки в неподалеку от нашего расположения. Его командование, разумеется, знает, где это произошло…

Я ткнул пальцем в карту, в район западнее Хамар-Дабы.

— Допустим, он «сообщит» своим, что видел наши «огромные» танковые колонны, движущиеся на юг. Что мы перебрасываем силы для контрудара в районе горы Баин-Цаган. Даже опишет типы танков, которые мы ему «покажем»…

Конев внимательно смотрел на карту, мысленно просчитывая комбинацию.

— Довольно смелый план, Георгий Константинович, — проговорил он. — При удаче, это может заставить японцев пересмотреть дислокацию своих сил, оттянуть резервы на юг. Ослабить тот самый участок, где мы готовим главный удар.

— Ослабить и деморализовать, — добавил я. — Они будут ждать удара там, где его не будет. А когда наш настоящий кулак обрушится на них с другого направления, у них в штабах начнется паника… Однако вся эта затея имеет смысл только при выполнении двух условий.

— Первое, капитан Танака должен согласиться работать на нас, — подхватил начальник разведотдела.

— Не просто согласиться. Он должен поверить в то, что делает. Или как минимум — смертельно испугаться последствий отказа.

— Понимаю, товарищ комдив.

— А второе — не менее сложное — нужно придумать убедительную легенду, как сбитый летчик получил доступ к рации?

— Это, пожалуй, посложнее будет, Георгий Константинович.

— Вам виднее, полковник. Придумайте способ… Ну а что касается способа убедить капитана Танаку… Используй все, и давление, и обещания, и хитрость. Мне нужен результат. Докладывайте лично.

Конев выпрямился, в его глазах я увидел не просто согласие, а азарт. Ему явно понравился мой замысел.

— Будет сделано, товарищ комдив. Разрешите идти?

— Идите. И, Илья Максимович… Чем убедительнее будет ложь, тем больше крови мы сэкономим своим бойцам.

— Понимаю, Георгий Константинович.

Он четко повернулся и вышел из юрты. Я остался один на один с картой и мыслями, которые уже бежали вперед. Первая ниточка была завязана. Теперь предстояло сплести всю паутину, каждую нить которой следовало крепко привязать к реальности.

А реальность эта была суровой. Я помнил из учебников, что по данным разведки, японцы сосредотачивали на нашем восточном берегу силы для большого наступления. Их цель была ясна — сбросить нас в реку и ликвидировать плацдарм.

Исторический Жуков блестяще с этим справился, но я не хотел просто повторять его путь. Во-первых, совесть не позволяла — знание будущего обязывало действовать эффективнее.

Во-вторых, где-то в глубине души моей не угас огонек амбиций полководца. Плох тот солдат, который не носит в своем вещмешке маршальский жезл. Смогу ли я сделать лучше, чем мой предшественник? Должен!

Мысли мои прервал Воротников, бесшумно возникший на пороге.

— Товарищ комдив, комбриг Кущев и комбриг Смушкевич по вашему приказанию явились, — доложил он.

— Пусть заходят.

Оба командира вошли в юрту. Кущев, начальник штаба, вид имел озабоченный и чуть усталый. Смушкевич был наоборот максимально собран, в его умных, живых глазах читалась готовность к действию.

— Садитесь, товарищи, — сказал я им, указав на табуреты. — Обстановка накаляется. Японцы готовятся нанести нам поражение. Начальник разведки Конев мне только что доложил о подтягивании резервов противника к Узур-Нуру. Вероятно, именно там ожидается их главный удар. Вот только мы не будем сидеть сложа руки.

Я обвел взглядом обоих.

— Александр Михайлович, приказываю усилить работу всех постов наблюдения и звуковой разведки. Нельзя пропустить момента начала.

— Есть, товарищ комдив, — кивнул Кущев, делая пометку в блокноте.

— Яков Владимирович, — повернулся я к Смушкевичу. — Ваша задача — завоевать господство в воздухе. Не просто отбивать атаки, а начать активную охоту на японскую технику. Бить не только по колоннам, но и по одиночным автомобилям. Не говоря уже — об авиаразведке. Не дать их разведчикам уточнить расположение наших войск.

Смушкевич коротко кивнул, его лицо озарила хищная улыбка летчика-истребителя.

— Будет сделано, Георгий Константинович. Мои ребята соскучились по настоящей работе.

— Отлично. Теперь главное. Александр Михайлович, я знаю о ваших сомнениях насчет выдвижения мотомехрезерва. Однако это — основа моего замысла. Японцы ждут, что мы будем упорно оборонять плацдарм. Так мы и сделаем, но когда они ввяжутся в бой и упрутся в нашу оборону, наш резерв нанесет удар с юга, во фланг и тыл их основной группировки.

Кущев хмурился, изучая карту.

— Рискованно, Георгий Константинович. Если они раскроют наш маневр…

— Они не раскроют, — перебил я его. — Потому что их внимание будет приковано к плацдарму. Мы тут с полковником Коневым кое-что задумали с участием японского летчика. Если наш замысел удастся, полагаю, японское командование получит ложное подтверждение того, что наши главные силы сосредотачиваются на юге. Это собьет япошек с толку.

Я видел, как в глазах Кущева борются осторожность штабиста и доверие к командиру. В конце концов, он вздохнул.

— Воля ваша, товарищ комдив. Немедленно отдам необходимые распоряжения.

— Приступайте, товарищи командиры.

После их ухода, я вышел из юрты. Солнце клонилось к закату, окрашивая монгольскую степь, вернее — полупустыню, в багряные тона. Воздух стал чуть прохладнее. Слышалась отдаленная песня моторов — это шли наши танки, занимая позиции для будущего контрудара.

Я почувствовал знакомое предбоевое напряжение, ту самую «тишину перед бурей», которую испытывал когда-то в Афгане. Только масштаб здесь был иным. Гораздо более грандиозным. Через пару часов снова появился Конев. Он выглядел усталым, но довольным.

— Капитан Танака, Георгий Константинович, после некоторых… уговоров… согласился сотрудничать. Легенду мы придумали. Приземлившись, он якобы был задержан монгольскими скотоводами и передан советским военным властям. Смог бежать во время перевозки, убив охрану и угнав бронеавтомобиль с рацией. Нужную нам дезинформацию, он передаст будто бы скрываясь в степи… Довольно топорно, конечно, но для первого раза сойдет…

Я отрицательно помотал головой.

— Не сойдет, полковник. Слишком уж топорно. В японской контрразведке тоже не дураки сидят.

— Это верно, Георгий Константинович, но…

— Никаких — но! — отрезал я. — И легенда и способ передачи дезы не должны вызывать у противника сомнений… А уж если вызовут, то — в нашу пользу.

— Каким образом, товарищ комдив?

— Усложним легенду… Танака угонит не бронеавтомобиль, а… самолет? И не — якобы, а — на самом деле?

— Простите, Георгий Константинович, но что ему тогда помешает перелететь к своим?.. Или… именно этого вы и хотите?

— Верно. Именно — этого. Японская контрразведка, наверняка не поверит сообщению по радио, от кого бы оно ни исходило… Иное дело — когда он доставит сведения о «массированном выдвижении советских танков на юг» собственной персоной да еще на угнанном советском самолете.

— Заманчиво, но во-первых, нет гарантии, что оказавшись среди своих, Танака сразу не расколется, а во-вторых, передача советского самолета в руки врага… Сами понимаете, товарищ комдив…

— Понимаю. Самолет я беру на себя, а что касается того, что япошка расколется… Вы поставьте себя на место его командования… Прилетает сбитый летчик на чужом самолете и сходу докладывает, что его послали русские дабы втюхать им дезу! Какова будет реакция?..

— Вполне возможно, что ему не поверят… Решат, что это особенная хитрость красных гайдзинов… и сделают то, что нам нужно.

— О чем и речь! — хмыкнул я. — Ступайте, Илья Максимович. Обрадуйте капитана Танаку. А самолет вам будет… «И-16» не обещаю, но — будет…

Однофамилец будущего маршала откозырял и растворился в подступающей тьме. А я снял трубку полевого телефона.

— Штаб вспомогательного авиаполка мне!

Дежурный по штабу авиаполка ответил почти мгновенно. Видимо, нервы у всех были натянуты, как струны.

— Дежурный слушает!

— Дежурный, это первый. Соедините с командиром полка.

Щелчки, пауза, и в трубке послышался знакомый голос.

— Комполка у аппарата, товарищ первый!

— Товарищ комполка, срочное дело. Мне нужен один исправный, но не самый новый «У-2». Сегодня ночью. Летчик не потребуется. Машину подготовить к буксировке и скрытно перегнать в район моего расположения.

В трубке повисло молчание. Комполка явно был удивлен — зачем понадобился комдиву учебный биплан, да еще и без пилота? Поэтому он счел нужным уточнить:

— Товарищ первый, я вас правильно понял? Отбуксировать «У-2» в ваше распоряжение, без пилота?

— Совершенно верно!

— Вас понял. Распоряжусь немедленно.

— Жду!

Я положил трубку. Так, аппарат будет. Дело за малым. Сделать так, чтобы побег Танаки выглядел максимально убедительным. В то, что японского летчика удастся убедить сознательно работать на нас, я не верил. Значит, надо сделать так, чтобы он удрал по собственной инициативе, да еще прихватив наши «секретные» документы.

— Воронков! — крикнул я.

Адъютант вырос передо мною.

— Слушаю, товарищ комдив!

— Полковника Конева ко мне!

Лейтенант выскочил и вскоре вернулся в сопровождении начальника разведки.

— Ну как дела, Илья Максимович? — спросил я, жестом указав Коневу сесть напротив меня.

— Георгий Константинович, пока туго идет, — признался он. — Этот Танака, почувствовав, что мы готовы его отпустить, вдруг пошел на попятную. Ведет себя, как не прошибаемый фанатик. Твердит, что готов умереть за своего микадо, но никогда не станет служить его врагам…

— Превосходно, полковник! — усмехнулся я. — Это как раз то, что нам нужно!

— Простите, товарищ комдив…

— Фанатик нам сейчас нужнее, чем ненадежный сторонник. Побег должен выглядеть максимально естественно. Этот самурай у нас не только угонит наш самолет, не только увидит, как развертываются наши бронетанковые части, но и захватит наши секретные документы с планом операции… Ну, скажем, «Самурай».

— Так, операция «Самурай», — кивнул начальник разведки. — С двойным дном название…

— Вот именно… Чтобы там ни нес этот япошка, оказавшись в руках своей контрразведки, командование Квантунской армии окажется на перепутье. Не поверив своему пилоту, оно рискует прозевать удар бронированного кулака русских, а поверив — пойдет на поводу у красных гайдзинов. При любом раскладе мы останемся в выигрыше.

— Понимаю, Георгий Константинович… «Секретные» документы я подготовлю. А что касается самолета…

— На этот счет не беспокойтесь, — отмахнулся я. — Самолет будет. Ваша задача — отработать легенду до мельчайших деталей. И когда самурай стартует, его полет следует направить таким образом, чтобы он не только увидел развертывание наших войск, якобы готовящихся нанести удар, но и мог запомнить примерное количество наших танков, бронеавтомобилей и пехотных подразделений.

— Неплохо бы подключить к этому делу и нашу авиацию, товарищ комдив, — проговорил Конев. — Пусть бы погоняли этого фанатика по кругу… Эту воздушную акробатику наверняка зафиксируют вражеские агенты среди местного населения и сообщат о ней японскому командованию.

— Дельная мысль, — одобрил я. — Я потолкую об этом с комкором Смушкевичем, хотя мне не хочется расширять круг лиц, осведомленных о предстоящей операции. В общем — делайте свое дело, Илья Максимович. На вас лежит основная работа по подготовке «Самурая».

Он ушел. А я, умылся под рукомойником, что висел снаружи, и завалился спать. Ночь выдалась беспокойной. Я ворочался на походной койке, прислушиваясь к звукам за стенами юрты. Где-то далеко слышался рокот мотора, наверное, трактора, что буксировал тот самый «У-2».

Я мысленно перебирал все возможные варианты предстоящих событий. Танака может заподозрить, что его побег подстроен. Что тогда? Тогда он прямо доложит об этом, когда попадет к своим. Какова будет реакция его начальников?

Прежде всего они будут обязаны доложить наверх, а уж как там отреагируют — просчитать трудно. В любом случае, нижестоящие не захотят брать на себя ответственность. А пока суть да дело — передвижение наших танков и броневиков зафиксируют вражеская агентура и воздушная разведка. Риск был колоссальным, но игра стоила свеч.

Утром меня разбудил взволнованный Воротников.

— Товарищ комдив! Срочная шифровка из штаба фронтовой группы! Лично от командарма Штерна!

— Давай.

Я сел на койке, вскрыл протянутый Мишей конверт. Текст расшифрованной радиограммы был коротким и сухим: «Комдиву Жукову. Немедленно доложите обоснование смены дислокации бронетанковых частей без санкции штаба фронта. Штерн».

Прознал командарм. Кто стуканул?. Кущев? Смушкевич? Неважно. Рано или поздно это должно было произойти. Судя по некоторым воспоминаниям, у Жукова и Штерна были разногласия, ну а мне сам бог велел идти наперекор логике исторических событий.

До конфликта, конечно, дело лучше не доводить. Придется переговорить с Георгием Михайловичем с глазу на глаз, но не раньше, чем он сам прибудет на Хамар-Даба, некогда мне мотаться в Баян-Тумэн, где расположен штаб фронта.

— Передайте на шифровку, — приказал я адъютанту. — «Действую, согласно оперативной обстановке. Жуков». И пусть принесут завтрак.

Воротников записал текст радиограммы и помчался к связистам. Я остался у телефона. Штерн, наверняка, позвонит. Дежурный по кухне красноармеец принес судки с завтраком и чайник. В судках оказалось картофельное пюре и свиная отбивная. В чайнике — какао.

Я позавтракал в одиночестве, поглядывая на телефон. Аппарат молчал. Меня не волновало то, что думает о моем самоуправстве Штерн. Мне было важно, чтобы командарм не попытался помешать.

На собственном опыте я знал, что командир любого ранга всегда находится меж двух огней. С одной стороны ему не хватает свободы действий, ибо он ограничен приказами вышестоящего начальства, а с другой — не хочется брать на себя лишнюю ответственность.

Ответственность меня не страшила. Все-таки одну жизнь я уже прожил и терять мне нечего. А вот нехватка свободы действий уже ощущалась. Чем длиннее цепь согласований, тем больше времени уходит на проведение решений в жизнь.

Ну ничего. Я еще только начал. И Халхин-Гол — это только разминка перед главным сражением в жизни полководца Жукова да и всей страны. Это только в книжках лихие попаданцы левой задней меняют ход событий планетарного масштаба.

В реальности все сложнее. Свое знание будущего и понимание тенденций в чужие головы не вложишь, но кое-то изменить к лучшему можно, если действовать точечно. Прежде всего нужно улучшить быт и боеспособность рядового красноармейца.

Уже одно это потребует перестройки всей существующей структуры снабжения, управления, связи, что неизбежно влечет реорганизацию промышленности, а следовательно — образования и науки.

К сожалению, военные успехи часто расхолаживают высшее руководство, создают опасную иллюзию непобедимости вооруженных сил. Победа на Халхин-Голе не позволит оценить серьезность подготовки и решимости противника в зимней кампании.

А выявленные в ходе Финской войны недостатки в организации снабжения, вооружения и системы управления РККА не будут устранены должным образом, что немедленно скажется в первые, самые тяжелые месяцы Великой Отечественной.

Собственно единственное, ради чего мне стоит прожить эту, вторую жизнь, так это чтобы минимизировать потери, которые понесут армия и народ в 1941–1945 годах. И начинать эту минимизацию нужно здесь и сейчас — в боях за формально чужую территорию.

Телефон, наконец, зазвонил. Не тот, что был связан со штабом в Тамцак-Булаке. Память Жукова, к которой я подключался в самых неожиданных случаях, подсказала мне, что это «местная» линия, при разговорах по которой можно не шифроваться. Я снял трубку.

— Жуков у аппарата!

— Говорит Кущев. Георгий Константинович, не могли бы вы подойти в штаб?

— Сейчас буду.

Я встал. Надел гимнастерку и ремень с портупей. Натянул фуражку. Вышел из юрты. Адъютант был тут как тут. Доложил:

— Донесение передал, товарищ комдив.

— Хорошо, Миша, — откликнулся я. — У меня сейчас совещание в штабе. А ты пока подготовь «эмку» к поездке.

— Насколько — к дальней?

— Там будет видно.

— Есть, товарищ комдив!

Он рванул к черному автомобильчику, замеченному мною еще в первый день появления в прошлом, а я направился к штабной палатке. Вошел. Присутствующие командиры встали на вытяжку, только что каблуками не щелкнули. Как же мне не хватало на гражданке такой собранности окружающих.

Кроме Никишева, Кущева и Смушкевича, были здесь начальник разведки и особист со знаками различия бригадного комиссара, а на самом деле — майор госбезопасности которого я уже видел, но до сих пор не перемолвился с ним ни словом. Оба чекиста выглядели недовольными. Столкновение интересов было очевидным.

— Как идет подготовка к танковому удару? — осведомился я.

— Товарищ комдив! — заговорил Кущев. — Только что получена радиограмма из штаба фронта. Командарм Штерн отменяет проведение операции.

В пропыленной штабной палатке повисла мертвая тишина. Я не удивился. Ни тому, что кто-то, скорее всего — сам Кущев, поспешил перестраховаться и донес вышестоящему начальству о моем решении, ни запрету Штерна. Что ж, вот оно первое испытание моей решимости доводить начатое до конца.

— С Георгием Михайловичем я переговорю лично, — произнес я. — Что касается подготовки операции, то никто ее не отменял. Поэтому — настоятельно требую доложить об ее ходе.

Комбриг кивнул и принялся докладывать:

— Шестнадцатый, двадцать четвертый и сорок пятый танковые батальоны вышли в район предполагаемой операции. Там же дислоцированы и двадцать четвертый и семьдесят шестой полки тридцать шестой стрелковой дивизии. Об авиации, полагаю, доложит комкор Смушкевич.

— Слушаю вас, Яков Владимирович.

— Третья и четвертая эскадрильи начали перебазирование на аэродромы подскока. Процесс осложняется растянутостью коммуникаций и тем, что перелет приходится осуществлять в темное время суток.

— Ничего. Скоро вам не придется скрываться. Единственное, о чем я вас прошу, товарищ Смушкевич, обеспечьте мне прикрытие не только наступления, но и района дислокации частей прорыва.

— Уже делается, товарищ комдив.

— Благодарю, Яков Владимирович. После совещания у меня будет к вам разговор.

Летчик кивнул.

— Надеюсь, товарищи командиры, вам не нужно объяснять, что от степени нашей готовности зависит успех операции.

Кущев угрюмо засопел. Ему явно не хотелось отвечать за мои действия перед командармом. Ничего, потерпит. Ведь, насколько я знал биографию Александра Михайловича Кущева, он был весьма неплохим командиром.

— Товарищ комдив, разрешите обратиться! — вдруг спросил особист.

— Слушаю вас, майор…

— Майор государственной безопасности Суслов! — подсказал тот.

— Говорите, товарищ майор государственной безопасности.

— Я не понимаю, почему мы до сих пор цацкаемся с этим военнопленным летчиком?

— Что значит — цацкаемся? — переспросил я. — Поясните, Суслов.

— Полковник Конев запрещает сотрудникам особого отдела проводить с капитаном Танаки оперативные действия, направленные на выяснение известных ему сведений о дислокации частей противника, составе и численности подразделений японской армии. Вместо этого он ведет с ним непонятные разговоры, прямо скажем, попахивающие антисоветской агитацией. Прошу, товарищ комдив, отдать немедленный приказ, чтобы военнопленного, бывшего капитана Квантунской армии, летчика Юсио Танаки передали в распоряжение особого отдела корпуса.

Одного взгляда на этого майора было достаточно, чтобы понять — такой вцепится, как бульдог, и не отпустит. Куда он клонит, понять было не трудно. Должность у него такая — искать врагов и шпионов.

— Полагаю, что этот разговор мы перенесем в другое место и на другое время, товарищ Суслов, — сказал я. — Мой адъютант сообщит вам, когда и где мы его продолжим.

— Есть, товарищ комдив! — откозырял особист.

— Совещание окончено, товарищи командиры, — сказал я. — Яков Владимирович, уделите мне некоторое время. Жду вас у себя через десять минут. — Я повернулся к начальнику разведки. — Товарищ полковник, проводите меня.

Мы вышли с Коневым из штабной палатки. Неторопливо направились к моей юрте. Воротников торчал возле «эмки», всем видом показывая, что готов к поездке. Я кивнул ему и заговорил с полковником.

— Илья Максимыч, скажите откровенно, копает под вас Суслов?

Он с удивлением на меня посмотрел. Видать, не ожидал столь прямого вопроса. У каждого времени свои темы, которые не принято обсуждать. Сейчас, видимо, в приличном обществе не полагалось говорить о том, кто под кого копает, но мы — на войне.

— Копает, — признался Конев и добавил: — Он под всех копает, Георгий Константинович.

— Даже — под меня?

— Не исключено.

— Ладно. Не будем об этом… Надо понять, как нам использовать дотошность майора Суслова в пользу операции «Самурай»?

— Он пытается раскопать подробности биографии Танаки, и кажется, что-то нарыл, но мне не докладывает. Ни по званию, ни субординационно я ему не командир. Суслов подчиняется начальнику особого отдела фронта.

— Это понятно, — отмахнулся я. — Потому я и намерен побеседовать с ним с глазу на глаз. Пусть попробует утаить важные сведения от командующего.

Конев невесело улыбнулся. И заговорил уже иным тоном:

— Товарищ комдив, у меня есть предложение по дополнительному обеспечению успеха операции.

Я взглянул на часы.

— Давайте, только коротко.

— Предлагаю организовать ложный лагерь, установить макеты техники, проводить учения в ночное время. Это повысит доверие разведки противника к нашей операции и дезориентирует его по времени ее проведения.

— Хорошее предложение, — согласился я. — Утверждаю. Но главное — работа с пленным. Юсио Танака должен верить, что все еще служит своему микадо.

Конев удалился. А я вошел в юрту. Налил в кружку остывшего чаю. Выпил. В этот момент вошел Смушкевич.

— Садитесь, Яков Владимирович, — сказал я ему. — У меня к вам сугубо секретное дело… Вы, конечно, знаете, что я велел доставить в мое распоряжение «У-2»?

— Знаю и несколько удивлен, Георгий Константинович… Если вам потребовался самолет…

— Потребовался, но не мне… — усмехнулся я. — В час икс японский пленный летчик совершит побег и угонит наш «У-2»…

— Судя по тому, как вы спокойно об этом говорите, это часть некого плана.

— Верно. Вот только мне нужно, чтобы он прошел над нашими позициями, которые мы развертываем для удара.

— Он почти наверняка так и сделает, — кивнул Смушкевич. — Тревогу вы прикажете не поднимать, а следовательно борт с красными звездами на плоскостях сможет беспрепятственно облететь наши позиции.

— Да, только его могут сбить свои, а мне нужно чтобы он добрался до японского аэродрома живым.

— Поставить на самолет рацию, пусть предупредит своих.

— Этого мало. Нужно будет атаковать беглеца, причем, весьма реалистично, чтобы япошки не заподозрили подвоха.

— Разумно.

— Кому из своих соколов вы можете доверить эту миссию? — я напряг память — непонятно, свою или жуковскую, и она почти сразу выдала мне фамилии: — Грицевцу, Кравченко, Забалуеву?..

— В виду особой секретности задания, с вашего позволения я выполню его сам.

Помолчав, я сказал:

— Разрешаю, Яков Владимирович. Только учтите, что сопровождать вам беглеца придется вплоть до зоны действия японской ПВО.

— Само собой, товарищ комдив!

— Тогда ждите моего сигнала.

Смушкевич поднялся, откозырял и вышел из юрты. Я, чуть помедлив, тоже. У входа уже стояла «эмка» похрюкивая движком. Воротников открыл мне пассажирскую дверцу, потом обогнул капот и сел на водительское место.

— Куда едем, товарищ комдив?

— Поедем посмотрим, как устроились на новом месте твои друзья танкисты, Миша.

Он кивнул тронул легковушку с места. Подпрыгивая на ухабах, он покатила к КПП. Часовой заглянул в салон. Тут же выпрямился. Поднял полосатый брус шлагбаума.

Автомобильчик подвывая движком и скрипя тормозами, начал спускаться по серпантину, петлявшему между валунов на покатом склоне горы Хамар-Даба. Адъютант довольно ловко управлял «эмкой», но мне стало жаль машинку, предназначенную для того, чтобы ездить по асфальту городских улиц и шоссейных дорог.

Надо бы встретиться с нашими автоконструкторами. Сколько можно эксплуатировать эти несчастные «эмки»? На более менее твердой поверхности они еще ничего, а вот в песке, снегу или в грязи вязнут под самое днище.

Если уж сами сделать не могут армейский вездеход, пусть у немцев конструкцию позаимствуют. Их кюбельваген хоть и примитивная, но надежная тарахтелка. А еще лучше — американский виллис. Неужто не освоят за пару— тройку лет?

Я только хотел поделиться своими мыслями с адъютантом, как по капоту машины что-то звонко щелкнуло. В следующее мгновение раздался сухой треск. Воротников бросил машину вправо, за громадный валун, крикнул:

— Стреляют, товарищ комдив.

Да я уже сам понял, что — стреляют. Выхватил из кобуры пистолет, распахнул дверцу и вывалился на щебенку. Залег за колесом. Всмотрелся в нагромождения валунов слева от дороги. И увидел вспышку третьего выстрела.

Я выстрелил в ответ. Прямо туда, где видел вспышку. Крик. Попал! Я оглянулся на адъютанта, кивнул — прикрой. Миша принялся стрелять туда, откуда доносилась пальба. А я кинулся в обход, прячась за валунами.

Судя по тому, что выстрелы доносились только с одной стороны, нападающий был один. И в него я явно попал. Хотя и не убил. Отвечает, сволочь. Ну ничего, сейчас я тебя возьму тепленьким.

Выглянул из-за каменюки. Увидел торчащие ноги в ботинках с обмотками на японский манер. Откуда здесь вражеский солдат, да еще — один? Одним прыжком, я настиг его, приставил ТТ к затылку.

— Оружие на землю! — приказал я, не заботясь, понимает он меня или нет. — Руки за голову.

Оказалось — понимает. Отбросил револьвер, руки сцепил на затылке, хотя движение это ему далось с трудом. Из правого плеча текла кровь. Вот, значит, куда я ему угодил! И ведь все равно продолжал отстреливаться.

— Лейтенант, ко мне! — крикнул я.

Захрустел щебень под сапогами Воротникова. Он приблизился, встал с интересом рассматривая диверсанта. Тот лежал, уткнувшись мордой в пыльный камень, не шевелясь. Даже дышал, похоже, через раз.

— А ну-ка подними его, Миша!

Здоровенный танкист схватил стрелка за шиворот и заставил встать, присвистнул. И было с чего. Диверсант оказался вовсе не японцем, во всяком случае — не монголоидом. Рожа у него была вполне европейская, славянская даже.

— Кто такой? — спросил я, уже не сомневаясь, что он понимает каждое мое слово.

Диверсант молчал, сверлил меня взглядом. С ненавистью. Все ясно. Белогвардеец из РОВС или еще какой-нибудь их организации. Собственно, мне без разницы. Сдам в особый отдел, там из него вытрясут правду матку.

— Ну молчи, белая акация — цветок эмиграции, — усмехнулся я.

— Жуков? — вдруг спросил он, всмотревшись в меня.

Опа! Откуда этот беляш знает комдива Жукова?.. Я быстро перебрал в голове варианты. Память самого комдива, как назло, ничего не подсказала. Зато меня осенило. Ведь Георгий Константинович воевал в Первую Мировую. И этот, уже подержанный диверсант, видать, тоже. Ну так это ничего не меняет.

— Не узнаешь? — продолжал тот, явно пытаясь вызвать меня на разговор. — Скорино — я. Вольноопределяющийся…

Я молчал, хотя память Жукова на фамилию «Скорино» среагировала. Даже лицо в памяти всплыло — холеное, со щегольскими усиками… Вот, значит, как. Раньше царю батюшке служил, а теперь — микадо.

— Вижу, красные сделали тебя генералом, — проговорил он. — Из унтера — в генералы… Завидная карьера…

— Лейтенант, веди-ка этого красавца до первого поста, я поеду следом, — сказал я.

— Пшёл! — скомандовал Воротников.

Я подобрал наган, из которого палил мой «знакомец». И мы вернулись к дороге. Я осмотрел пострадавшую «эмку». Ничего серьезного. Пуля лишь чиркнула по капоту, оставив царапину. Я сел за руль. Завел движок, переключил скорость.

Здесь наши с Жуковом рефлексы, как и во время стрельбы, сработали синхронно, хотя столь раритетный автомобиль мне раньше водить не доводилось. Я вывел машинку на дорогу и поехал позади ковыляющего под конвоем моего адъютанта белогвардейца.

Тот то и дело оглядывался. На что-то еще рассчитывал. Неужто думал, что я его пожалею в память о совместной службе почти тридцатилетней давности?.. А может просто хотел подпортить мне ту самую генеральскую карьеру?

Доложит адъютант, что у комдива есть знакомые в стане врага и возьмут меня особисты на карандаш. Да вот только хрен он угадал, этот беляш. Я и сам скрывать не буду, что когда-то знавал этого Скорино…

— Стой! — послышался крик. — Стой! Стрелять буду!

Я ударил по тормозам. Бывший вольноопределяющийся вдруг рванул по склону горы вниз, а мой адъютант, хоть и кричал грозно, но не стрелял. Видать, не приходилось еще убивать людей. Одно дело отстреливаться, другое — палить по безоружному.

Скорино петлял, как заяц. И шансы уйти у него были. Склон был усеян каменюками, мешающими прицельной стрельбе. Я выскочил из салона. Выдернул из кобуры свой ТТ. Прицелился. Не попасть. Валуны и впрямь мешали.

Недолго думая, я вскочил на капот, а оттуда — на крышу. Отсюда обзор был лучше. Диверсант хоть и метался из стороны в сторону, все же совсем скрыться за камнями не мог. Я снова прицелился. На этот раз не спеша. Нажал на спусковой крючок.

Эхо раскатилось среди валунов. Беглец всплеснул руками и нырнул ничком. К нему уже со всех ног мчался Воротников. Добежал. Замер. Потом отступил на шаг. Даже на расстоянии я видел, как он побледнел.

— Убит, товарищ комдив! — выкрикнул лейтенант.

— Черт с ним! — откликнулся я. — Давай в машину. Сообщим на КПП, пусть его особисты подбирают.

Миша побрел к дороге, то и дело оглядываясь. Я слез с кабины. Уселся на пассажирское место. Адъютант засунул свой табельный револьвер в кобуру, сел за руль. Пальцы его заметно подрагивали.

— Машину вести сможешь? — спросил я.

— Смогу, товарищ комдив, — сказал Воротников.

— Тогда поехали. И так вон сколько времени зря потеряли.

Он снял авто с ручника и мы, наконец, продолжили путь.

— Вы и правда его знали, товарищ Жуков, — спросил лейтенант.

— В империалистическую служили вместе, — ответил я. — Только я вот до сих пор своей стране служу, а он — япошкам продался.

— Вы не думайте, товарищ комдив, — быстро проговорил адъютант, — я не стану докладывать, что это был ваш знакомый.

— Забудь о нем, — подумав, ответил я. — Такой мрази тебе еще много придется повстречать в жизни. Главное — не забывай нажать на спуск.

— Простите, Георгий Константинович, я…

— Все в порядке, Миша. Прибавь-ка ходу.

Три танковых батальона, назначенные мною для введения противника в заблуждение, поднимали пыль на много километров вокруг. Так что обнаружить их было нетрудно. Воротников выжал из штабной «эмки» по максимуму, догоняя колонну.

В небе жужжали истребители прикрытия. Из окошка автомобиля я видел «Ишачки», что шли параллельно дороге. Смушкевич держал слово. И если япошки попытаются выслать навстречу колонне бомбардировщики, безнаказанно им налет совершить не удастся.

Танки и автомобили стали покидать дорогу, выходя в район дислокации. Моторы начали затихать, а пыль оседать. Мы с Мишей догнали штабную машину. Адъютант просигналил и та остановилась на обочине.

Из кабины выбрался командир. Я вышел навстречу. Судя по шпалам в петлицах, в звании полковника. Увидев меня, он едва ли не бегом кинулся навстречу. Лицо его ни мне, ни Жукову знакомо не было.

— Командир одиннадцатой легкотанковой бригады полковник Яковлев, товарищ комдив! — отрекомендовался он.

Я ответил на приветствие и пожал ему руку. В памяти всплыл список командиров 1-й армейской группы.

— Вижу, Михаил Павлович, что в район развертывания вверенные вам батальоны вышли, — сказал я. — Надеюсь, в пути обошлось без задержек?

— Разведчики вычислили засаду диверсионной группы противника, товарищ комдив, пришлось шугануть.

— Видать, плохо шуганули, товарищ полковник, — сказал я. — Один из них обстрелял мою машину. Пришлось пристрелить.

— Я передал информацию о диверсантах в особый отдел корпуса, — принялся оправдываться полковник. — Полномочий ловить их у меня не было.

— Ладно, дело прошлое. Я приехал не за тем, чтобы вас отчитывать. Хочу посмотреть, как вы тут готовитесь к выполнению главной директивы.

— Да вот только прибыли в район, товарищ комдив. Стрелки еще вчера начали осваиваться…

— Ну что ж, идемте к… — я чуть помедлил, ожидая покуда подгрузится из памяти моего предшественника нужная фамилия, — к Дорофееву, посмотрим, как он тут устроился.

Мы двинулись к линии траншей, которые стрелки успели выкопать в сухом монгольском грунте. Я сразу обратил внимание, что окапываются они основательно, словно готовятся к обороне, а не к наступлению. И мне это не понравилось.

Спустились в ход сообщения и направились к командирскому блиндажу. Видать, кто из младших командиров стрелков успел позвонить полковнику Дорофееву, потому что он выскочил нам навстречу.

— Товарищ командир дивизии, двадцать четвертый, семьдесят шестой и сто сорок девятый полки… — начал было докладывать он, но я жестом оборвал его.

— Вижу, окопались, как по учебнику, — проговорил я. — Ждете самураев в гости, полковник?

— Простите, товарищ комдив, — растерялся тот.

— Вы получили мой приказ, полковник Дорофеев?

— Получил, товарищ комдив. Начальник штаба Кущев передал мне ваш приказ выйти в район развертывания и подготовить плацдарм к принятию трех танковых батальонов.

— Для чего?

— Об этом в приказе сказано не было.

Та-ак. Что это — саботаж? Или Кущев, получив радиограмму от командарма, просто перестраховался? Ладно. В любом случае винить командира стрелковой дивизии в том, что он подготовил позицию на случай внезапной атаки противника не стоит.

— Прошу в мой КП, товарищи, — пригласил нас в свой блиндаж Дорофеев.

Мы вошли. Внутри было не так жарко. У смотровой щели стояла стереотруба БСТ, явно направленная в сторону левого берега реки Халхин-Гол, до которой отсюда оставалось не более километра. Я прильнул к окулярным трубкам, всматриваясь в территорию врага.

Нельзя сказать, что мне удалось многое разглядеть. Япошки умели маскировать свои позиции. И все же я увидел достаточно, чтобы понять, что штурмовать их укрепления в этом месте было бы самоубийственно. Ну так я на самом деле и не собирался.

Главное, чтобы противник был уверен в обратном. И надо бы эту его уверенность укрепить еще до того, как капитан Юсио Танака «угонит» наш «У-2». Отрегулировав оптику, я всмотрелся в то, что лежало на этом — монгольском — берегу.

М-да, местность здесь самой природой предназначена для танковых сражений и у меня поневоле появилась дерзкая идея. В конце концов, танкистам все равно надо тренироваться, но необязательно это делать по-старинке.

— А что если, товарищи командиры, нам устроить представление? — проговорил я.

— Представление? — переспросил Яковлев.

— Да. Яркое, почти театральное зрелище, как для поддержания боевого духа наших бойцов, так и для шпионов противника. И заодно ваши танкисты, Михаил Палыч, потренируются стрелять на ходу.

Командир 11-й легкотанковой бригады нахмурился. Видать, ему почудилось, что я сомневаюсь в уровне подготовки его экипажей. Я и на самом деле сомневался, но не собирался говорить об этом.

— Понимаю, Михаил Палыч, что вы отрабатывали со своими бойцами все необходимые для ведения боя навыки и я не собираюсь их экзаменовать. У меня другое предложение. Устроим соревнование. Назовем это танковым… — Я осекся, сообразив, что слово «биатлон» в эту эпоху не в ходу, поэтому быстро подобрал замену. — Назовем это танковой джигитовкой!

— Танковой джигитовкой? — хмыкнул Яковлев. — Звучит красиво, но мои БТ, хоть и скоростные, все же — не аргамаки…

— А вот посмотрим, — сказал я и изложил, в чем заключается суть соревнований по танковому биатлону, который я назвал словечком из кавалерийской практики.

Степь была раскалена зноем до предела. Пыль столбом стояла над стартовой линией, где выстроились в ряд боевые машины. БТ-7, БТ-5 и Т-26 — гордость советского танкостроения. Перед ними выстроились экипажи.

На лицах танкистов явственно читалось напряжение. Большинство из них подозревало, что начальство все-таки решило проэкзаменовать их перед реальным боем. В принципе, так и было. Гонка со стрельбой — это испытание и на точность стрельбы и на слаженность.

Ко мне, печатая шаг, подошел Михайлов, помощник командира бригады, решивший принять в танковой джигитовке личное участие. Я не возражал. Тем более, что и мой адъютант, узнав о моей затее, напросился в один из экипажей на должность заряжающего.

— Товарищ комдив! Личный состав для участия в танковой джигитовке построен!

— По машинам! — скомандовал я.

Михайлов откозырял, улыбнулся, повернулся к своим ребятам и выкрикнул не по уставу:

— Хлопцы, по коням!

И тут же кинулся к своему БТ-7. Экипажи помчались к танкам. Залязгали закрывающиеся люки. Взревели моторы, выбрасывая в раскаленный воздух черные струи выхлопа.

— Старт! — скомандовал я.

В небо взвилась сигнальная ракета. Начался первый этап — скоростное маневрирование. Танки рванулись вперед, оставляя за собой клубы пыли. Я наблюдал за соревнованием в бинокль. Особенно — за БТ-7, с наспех намалеванным номером «4» на башне.

Именно в нем и был сейчас заряжающим мой адъютант. Правда, пока все зависело от механика-водителя. Именно благодаря ему «Четверка» резво преодолевала неровности местности. Поворот, еще поворот — и вот уже она уже влетела в зону стрельбы.

Стрелковый рубеж встретил участников джигитовки «ожесточенным сопротивлением». Наскоро сколоченные щиты с мишенями были заминированы саперами с таким расчетом, чтобы быть уничтоженными, если экипаж танка не успевал вовремя выстрелить.

Из-за нагретого воздуха, мишени казались зыбкими миражами, но мужики действовали слаженно. Я видел, что наводчики большинства танков успевали наводить орудия, а заряжающие — вовремя подавать снаряд. Так что, мишени разлетались от попаданий, а не валились от подрывов.

Дальше была полоса препятствий. Экипажам предстояло преодолеть противотанковый ров, вернее — естественный овраг, оставленный высохшим рукавом реки, минное поле, разумеется, условное, и участок с противотанковыми «ежами».

Вместо полноценных «ежей» в дело пошли бревна, предназначенные для наведения понтонной переправы. Танкисты справлялись с задачей, демонстрируя отличную подготовку, что не могло не радовать.

Еще одно испытание — смена экипажей. Механики-водители и заряжающие выпрыгивали едва ли не на ходу, а на их места запрыгивали новые. Пересменка происходила почти молниеносно. Не удивительно, ведь каждая секунда была на счету.

Я связался со Смушкевичем и потому в небе над импровизированным полигоном, кружили наши самолеты, имитируя воздушную атаку. По условиям «джигитовки», командиры танков должны были следить за обстановкой вокруг.

И вовлеченные в эту игру пилоты «И-16» с явным удовольствием пикировали на юркие БТэшки, проносясь так низко, что казалось вот-вот чиркнут специально выпущенными шасси по верхним люкам.

Финальным аккордом стало командное взаимодействие. Три танка должны были одновременно поразить одну мишень, демонстрируя безупречную координацию действий. Экипажи общались по радиосвязи, корректируя огонь.

На финишную прямую вышли «Семерка», «Тройка» и «Четверка» моего Миши. Все трое дружно снесли общую мишень и рванули к последней черте. Первой ее пересекла «Семерка», которой командовал Михайлов. «Четверка» пришла второй.

Когда тройка победителей заглушила движки, к ним ринулись восторженные болельщики. Я отдал бинокль, от которого не отрывался все время проведения соревнования, Дорофееву. Яковлев сосредоточенно чиркал в своем планшете, что-то подсчитывал.

— Ну что скажете, товарищи командиры? — спросил я.

— Цирк, — буркнул командир стрелковой дивизии. — Лишний расход топлива и боеприпасов.

— А я так не считаю, — сказал комбриг. — Великолепный способ проверки готовности личного состава. Обязательно буду хлопотать перед вышестоящим начальством о внедрении этой танковой джигитовки в учебный процесс.

— Правильно, Михаил Павлович, — сказал я. — Лично доложу Ворошилову о вашем почине.

— Помилуйте, Георгий Константинович, это же ваша идея! Мне чужого не нужно.

— Идея — моя, — сказал я, несколько покривив душой, — но провели-то ее в жизнь — вы.

— Как писал товарищ Маяковский… Сочтемся славой, ведь мы свои же люди…

Мы посмеялись, но контакт с командирами частей от которых зависел успех задуманной мною дезаинформационной операции, был налажен. К тому же мне удалось сделать первый шаг к модернизации Красной Армии, а следовательно — к своей цели.

Подступал вечер. Солнце скрылось за далекими предгорьями. В небе постепенно гас закат, окрашивая степь в багряные тона. Где-то вдали слышен гул моторов. Не наших — с сопредельной стороны. Всполошились япошки?

Перед тем, как отбыть в расположение своего командного пункта, я провел совещание с командирами подразделений. Нужно было довести до их сведения боевую задачу. А то Кущев им приказал просто выйти в голую степь и окопаться. И то, насчет последнего, я не уверен.

— Итак, товарищи командиры, — начал я, при свете «летучей мыши». — Надеюсь, вы в курсе, что мы защищаем братскую Монгольскую Народную Республику от посягательств японских милитаристов, которые, путем фальсификации карт, претендуют на территорию, лежащую на правом берегу реки Халхин-Гол. У нас нет задачи вторгаться на земли, входящие в состав марионеточного государства Манчьжоу-Го, мы должны лишь защитить то, что принадлежит нашим братьям по классу, монгольским аратам. Однако противник не знает, какие именно приказы лежат в наших планшетах. Поэтому он не должен расслабляться. Ваша задача держать его в тонусе. То есть — в повышенной готовности. На провокации не попадаться, но и ему покоя не давать. Я скажу больше. Он должен быть уверен, что именно на вашем участке запланировано направление главного удара. Кое-какие меры, чтобы убедить его в этом, я уже принял, но многое зависит и от вас. Пусть красноармейцы и командиры проявят смекалку. Перемещайте машины и стрелковые подразделения таким образом, чтобы невозможно было понять численный состав техники и живой силы, совершайте ложные марш-броски, намеренно демаскируйте позиции. Короче, не мне вас учить. От возможных налетов вражеской авиации наши соколы вас прикроют. Вопросы есть, товарищи?

— А если япошки на нас попрут, чтобы упредить удар? — мрачно осведомился Дорофеев.

— Это, товарищ командир стрелковой дивизии, было бы подарком судьбы.

Заквакал полевой телефон. Дорофеев снял трубку.

— Седьмой у аппарата!.. Да, он здесь. — Протянул мне трубку. — Это вас, товарищ комдив!

Я взял трубку. В наступившей тишине был слышен треск в линии и взволнованный голос дежурного по штабу корпуса.

— Товарищ комдив! С вами будет говорить командующий фронтовой группой!

Вот так, открытым текстом. Да что они, не знают, что вокруг полно японских диверсантов! Не клевал еще жареный петух в задницу. Думают, что если по проводу, так и подслушать нельзя.

Вернусь в расположение, издам строгий приказ о соблюдении строжайшей секретности во время переговоров даже по телефону. А сейчас мне надо о другом думать, о том, что буду докладывать Штерну.

Видимо, уже кто-то доложил о проведенной мною «танковой джигитовке». Ну или — об инциденте с диверсантом. Только в этом случае я и сам могу задать пару— тройку неприятных вопросов:

— Жуков у аппарата!

— Георгий Константинович? — в динамике послышался спокойный, но твердый голос Штерна. — Доложите обстановку на вашем участке.

Так, обстановка его интересует, а не джигитовка.

— Обстановка стабильная, товарищ командующий. Части заняли указанные рубежи, ведут инженерное оборудование позиций. Противник активности не проявляет, за исключением разведывательных полетов авиации.

— Это я вижу, — сухо ответил Штерн. — А почему, по-вашему, японская разведка сегодня проявляет такой повышенный интерес именно к южному участку фронта?

Я внутренне ухмыльнулся. Значит, наша деза начала работать еще до основного действия. Японцы уже заметили движение техники и теперь проверяли.

— Сложно сказать, товарищ командующий, — сделал я вид, что размышляю. — Возможно, они ожидают от нас активности именно в этом районе. Или пытаются вскрыть систему нашей обороны.

В трубке повисла пауза. Я прямо видел Штерна, изучающего оперативную карту в своем штабе в Тамцак-Булаке.

— Ваша оценка, Жуков? Готовится ли противник к наступлению?

— Пока признаков активной подготовки к масштабному наступлению нет, — доложил я честно. — Но очевидно, что они стягивают резервы. Я полагаю, выжидают. Ищут слабое место.

— И нашли его на юге? — в голосе Штерна послышалась легкая ирония.

— Если и нашли, то ошиблись, — уверенно парировал я. — Оборона здесь прочная. Пехотинцы окопались основательно, танкисты готовы к контрудару.

— Хорошо, — Штерн, похоже, остался доволен ответом. — Держите меня в курсе. О любых изменениях в поведении противника докладывайте немедленно. И, Георгий Константинович…

Он замялся.

— Слушаю, товарищ командующий, — подбодрил я его.

— Экономьте горючее. Ваши «джигитовки» хороши на смотре перед высшим руководством, а не в виду возможного вражеского наступления.

Щелчок в трубке положил конец разговору. Я медленно положил аппарат на рычаги. Так. Значит, все-таки доложили. И Штерн пока что ограничился легким упреком. Ничего, посмотрим как он запоет, когда информация дойдет до самого верха.

Я повернулся к командирам, которые замерли в ожидании.

— Командующий интересуется, почему японцы так активно нас фотографируют с воздуха. Значит, наша работа не пропадает даром. Продолжаем в том же духе. Но горючее, товарищи, все-таки берегите. У нас его не бесконечный запас.

Все переглянулись, понимая, о чем речь. Яковлев смущенно крякнул.

— Понял, товарищ комдив. Будем экономнее.

— Отлично. На этом все. Возвращайтесь к своим подразделениям, товарищи. А я — на свой КП.

Возвращались мы с Воротниковым уже в кромешной темноте. Адъютант сидел за рулем молча, погруженный в свои мысли. Видимо, еще не отошел от дневных событий — и диверсант, и танковая гонка давались ему нелегко.

— Ну что, Миша, как тебе твой первый бой? — спросил я, чтобы разрядить обстановку.

— Это был не бой, товарищ комдив, — мрачно ответил он. — Это была засада. Он стрелял, а мы отстреливались.

— А по-твоему, что такое бой? Только когда строй на строй? Нет, лейтенант. Война — это в первую очередь внезапность. Тот, кто предугадал шаг противника, — выиграл. Сегодня мы предугадали. Он был один, а нас — двое. Мы его и накрыли.

— Но он же был безоружный, когда бежал… — тихо проговорил Воротников.

— А ты думаешь, если бы он от нас ушел, то не взял бы в руки оружие снова? Не пошел бы убивать наших бойцов? Он сделал свой выбор, когда продался японцам. Наша задача — таких выборов не прощать.

Лейтенант ничего не ответил, лишь сильнее стиснул руль. Я понимал его. Молод еще. Не обстрелян, но учится быстро. Я и сам в Афгане, когда завалил первого душмана, весь день сам не свой ходил.

В штабе, несмотря на позднее время, меня ждала новая порция дел. Кущев, мрачный и озабоченный, доложил о прибытии пополнения — двух дивизионов 122-мм гаубиц. Причем, доложил таким тоном, словно не нам дали пушки, а у нас отняли.

— И где их размещать, Георгий Константинович? По плану обороны их нужно ставить на северном участке, для усиления…

— Ни в коем случае, — оборвал я его. — Разместите их здесь, на южном фасе. Пусть займут огневые позиции, оборудуют их, но строго по приказу — орудия на прямую наводку не выводить, маскировку соблюдать строжайше. Пусть противник засекает их звукометрией и делает выводы.

— Но, товарищ комдив, это нарушает всю схему обороны! — возмутился начштаба. — Мы оголим главное направление!

— Александр Михайлович, — я устало потер переносицу. — Вы слишком много думаете об обороне. Пора думать о наступлении. А для этого нужно заставить противника ошибиться. Выполняйте приказ.

Он ушел, покачивая головой, но приказ исполнять стал. Я остался один. В голове крутился план. Все было готово для главного на сегодня действа — «побега» Танаки. Оставалось дождаться подходящей ночи.

Нужна была низкая облачность, чтобы его «угнанный 'У-2» труднее было засечь с земли и чтобы его история о побеге в сложных метеоусловиях звучала убедительнее. При этом, в решающий момент, Смушкевич должен устроить за беглецом впечатляющую погоню.

С иллюминацией. Отдам приказ зенитчикам подсветить погоню прожекторами. Пусть японцы видят, что один советский самолет пытается сбить другой. Трассированными пулями, разумеется.

Конев пришел ко мне в юрту, когда я уже собирался укладываться на боковую. День выдался длинным. Не будь у меня сейчас молодое и здоровое тело, я бы уже валялся на койке с мучительной одышкой.

Миша, который должен был устать не меньше меня, доложил о прибытии начальника разведки. Я вздохнул и принялся натягивать снятый было хромовый сапог. Выпрямился, поправил стягивающий гимнастерку командирский ремень.

— Зови, — сказал я. — И можешь идти отдыхать.

Воротников откозырял и метнулся к выходу. Через мгновение в юрту шагнул полковник. Вытянулся по уставному, чтобы доложить, но я махнул рукой, указав взглядом на табурет.

— Садитесь, Илья Максимович… Чаю хотите?

— Не откажусь, — сказал он. — В этом пекле только чаем и спасаюсь.

— Надо бы пить монгольский, но у меня обычный. Адъютант с кухни принес.

Я взял чайник, разлив еще теплый напиток по кружкам.

— Карамельки грызите, — сказал я. — «Гусиные лапки»…

Чуть было не ляпнул, что люблю с детства. Черт их знает, были ли такие во времена детства товарища Жукова. Конев благодарно кивнул и развернул фантик. За войлочными стенками юрты звенела кузнечиками монгольская степь. А может быть — цикадами.

— У меня все готово, Георгий Константинович, — сказал начальник разведки. — Танаку перевел на точку у подножия горы. Самолет рядом. Я ему его специально «показал». Охрана — двое часовых. Один у палатки, где квартируется японец, второй — у самолета. Караульный начальник проинструктирован. Бойцы — тоже. Теперь пусть самурай дозревает.

— Не слишком ли явно выглядит это наше «ротозейство», Илья Максимович?.. Не заподозрит ли япошка подвоха?

— Я с ним долго разговаривал и кажется, понимаю, что это за птица…

— Любопытно.

— Капитан Танака искренне нас с вами презирает. Нас — это русских. Считает варварами…

— И потому — ротозейство красных гайдзинов для него нечто само собой разумеющееся, — подхватил я.

— Именно так, товарищ комдив… Однако есть в его имперском фанатизме некая червоточинка…

— Так, так, так… И в чем же она заключается?..

— Проболтался он, Георгий Константинович… Вернее, не то что бы проболтался, а скорее — оговорился… Похоже, не слишком-то капитан Танака доволен своим положением. Он летчик, из хорошей семьи, у него есть высокопоставленный родственник в Квантунской армии, а его зажимают, не дают следующего звания и так далее…

— Высокопоставленный родственник, говорите? Кто же?

— Не говорит, а применить к нему форсированные методы допроса нельзя.

— Нельзя, — кивнул я. — Нам нужна не отбивная, а гордый японский ас… Вот только наличие высокопоставленного родственника в Квантунской армии многое меняет, Илья Максимович.

— Совершенно верно, — откликнулся тот. — И я знаю человека, которому имя этого родственника известно, но поделиться с разведотделом корпуса этот человек не желает.

— Майор Суслов, — догадался я.

— Совершенно верно, товарищ комдив.

— А ну-ка, товарищ полковник, проводите меня к нему.

Он вскочил. Обрадованно схватил фуражку. Не свою — мою. Я протянул ему его головной убор. Конев недоуменно на меня уставился, потом засмеялся и мы обменялись фуражками. Вышли из юрты.

Над Хамар-Даба сияли звезды. Небо было совершенно ясное. Просматривалось от горизонта до горизонта. Идеальные условия для ночного налета вражеской авиации. Хотя — почему только вражеской?

Было бы весьма неплохо перед контрударом произвести такой вот ночной налет. Причем — не тяжелыми машинами, вроде «ДБ», а тем более — «ТБ», а чем-нибудь полегче. И — побесшумнее. Налетели, сбросили свой смертоносный груз, и растворились в темноте.

— Пришли, товарищ комдив, — вполголоса произнес полковник.

Я очнулся от своих мыслей. Мы оказались перед входом в блиндаж особистов. Часовой не посмел преградить нам путь. Мы вошли и застали начальника особого отдела корпуса в нижнем белье. Видать, собирался ложиться. Он остолбенело уставился на нас. Не ожидал.

— Товарищ комдив, — пробормотал Суслов. — Товарищ полковник… В такое время…

— Служба Родине, товарищ майор, не знает позднего времени, — я сразу же взял быка за рога. — А вы позволяете себе играть в прятки со своими товарищами, утаивая от них стратегически важную развединформацию.

Он потянулся за штанами, но я не собирался давать ему времени все обдумать. Да и в кальсонах человек ощущает себя менее уверенно, нежели в форме. А мне хотелось сбить с него спесь до того, как он очухается.

— Итак, товарищ майор государственной безопасности, назовите имя и звание родственника капитана Юсио Танаки?

Суслов переводил взгляд то на меня, то на полковника Конева. Он понимал, что отмолчаться не удастся, как не получится сослаться на то, что у него свое начальство. Это он начальнику разведки мог впаривать, но не мне.

— Генерал Катаяма, двоюродный дядя капитана Танаки, — произнес майор, опустив голову.

Штурман бомбардировочной авиации капитан Юсио Танака лежал в выделенной ему палатке без сна. Сонно скрипели цикады. Ветер шелестел сухой травой. За неплотно зашнурованным пологом слышались шаги часового.

Гайдзины были настолько уверенны в своей власти над потомком древнего самурайского рода, что поместили его не в яме, а в полотняном домике, приставив к нему лишь одного солдата. К нему-то, к обладателю четвертого дана!

Впрочем, что с них взять, с этих западных варваров. Они уверенны, что беспредельные дикие пространства Монголии и Сибири могут остановить войска божественного микадо? Разве размером территории определяется доблесть?

В начале этого века, их царь тоже был уверен, что империя восходящего солнца — это маленькая страна, не обладающая и толикой той военной мощи, которой она на самом деле владела? И потерпел жестокое поражение.

Так будет и с красными гайдзинами. Они поработили собственный народ куда сильнее, нежели свергнутая ими династия. И потому, когда непобедимые войска микадо вступят на их бесхозные земли, им не останется ничего другого, кроме как склониться перед его величеством.

И чтобы приблизился этот час, он, капитан Танаки, должен вырваться из плена и доложить своим командирам обо всем, что он видел в лагере врага и тем более — о том, что увидит. А для этого следует угнать самолет, оставленный неподалеку беспечными дикарями.

Днем, когда его вели к этой палатке под конвоем, капитан Танаки успел оценить возможности этого, с позволения сказать, летательного аппарата. На таких разве что почту возить между островами, но при должной отваге и сноровке воспользоваться им можно.

И когда он доставит в штаб ценные разведданные, даже сам генерал Катаяма перестанет делать вид, что знать не знает, кто такой капитан Юсио Танака. Засыпая, потомок самураев уже летел навстречу восходящему солнцу.

Проснулся он на рассвете. От знакомого до боли шума. Прислушался. Точно, кто-то прогревает авиационный мотор. Танака сорвался с койки, тихонько прокрался к пологу, выглянул в щелочку.

Небо чуть-чуть посветлело на востоке, но этого было достаточно, чтобы разглядеть, что часовой перестал ходить. Оперевшись на ствол своей длинной устаревшей винтовки, он дремал на посту, прижавшись щекой к трехгранному штыку.

И все-таки не этот беспечный варвар привлек внимание японского летчика. Он уставился на самолет, что подрагивал от запущенного вхолостую мотора. Рядом бродил сонный механик.

Пилота нигде видно не было. Не исключено, что он появится перед самым вылетом. Сядет в открытую кабину этого летающего корыта и лишит его, капитану Танаку последнего шанса на побег, а значит — на будущее.

Танака рванул шнуровку полога. Часовой вздрогнул, вытаращился на выскочившего из палатки пленного японца. Тот вдруг подскочил, словно на пружинах, и обеими ногами сбил красноармейца с ног.

Затем вырвал из ослабевших пальцев винтовку и кинулся к самолету. Увидев бегущего к нему вражеского офицера, механик заметался, а затем послушно замер с поднятыми руками. Танака наставил на него винтовку. Выкрикнул единственное, что знал по-русски:

— От винта!

Механик закивал и рванул в сторону. И правильно — винт уже вращался. Пленный отшвырнул винтовку, запрыгнул на плоскость и скользнул в кабину. Он знал устройство и органы управления русского «У-2».

Аппарат оказался на удивление послушным. Взревев двигателем, он запрыгал по кочковатой почве и взмыл в стремительно наливающееся светом небо. Механик подобрал винтовку, заряженную холостыми и пальнул для острастки вслед.

Скорее всего, удирающий японец и не услышал выстрелов. Тем более, что вскоре по нему ударили боевыми, но не прицельно. Зенитная пулеметная спарка на вершине горы, командир расчета которой получил соответствующий приказ, прошила воздух очередями чуть выше набирающего высоту аппарата.

Комдив Жуков, наблюдавший за «побегом» в артиллерийский перископ, удовлетворенно кивнул начальнику разведки, который стоял рядом. Капитан Танака оказался еще более прытким, чем от него ожидалось. Он бежал не ночью, а на рассвете.

Сам беглец старался выжать из старенького биплана все, что только можно. Гайдзины промахнулись, но все же слегка зацепили аппарат. Впрочем — не смертельно. Тарахтелка продолжала месить винтом прогревающийся воздух, проваливаясь в незримые ямы.

Капитан Танака взял курс на юг, щуря раскосые глаза, когда в них попадали лучи, посылаемые Божественной Аматерасу, но уверенно сжимал рычаг управления. Он знал, что у красных гайдзинов далеко не на каждом самолете есть рация, но на этом она была.

Нашелся здесь и шлем с наушниками и микрофоном. Беглец надел его, настроил радио на известную ему частоту и принялся вызывать командный пункт своего авиаполка. Ответили ему не сразу. Понятно — не поверили.

Откуда в эфире взяться голосу пилоту шестьдесят первой эскадрильи, чей бомбардировщик был сбит во время безуспешного вылета на территорию «незаконно захваченной монголами».

Пришлось повторить, что он капитан Юсио Танака, был в плену, подвергался допросам, воспользовался случаем, бежал, угнав вражеский самолет, просит ему дать эшелон для пролета до аэродрома, на котором базируется его авиаполк.

Ответа не было. Да и самому беглецу стало не до переговоров, потому что с запада его вдруг атаковал вражеский истребитель. Это был «И-16», надо думать, один из тех, что уже сбивал самолет, на котором Танака служил штурманом.

Приподнятое настроение капитана резко пошло на убыль. Скорость вражеского истребителя превосходила возможности вражеского же биплана. Оставалось лишь маневрировать, уходя с линии выстрелов.

Закладывая вираж, Танака увидел внизу линию окопов и плохо замаскированные коробочки варварских танков. Даже в горячке боя, вернее — ухода от погони, беглец понял, что красные гайдзины разворачивают на берегу Халхин-Гола, армию вторжения.

Он резко пошел на снижение, рассчитав, что атакующий его истребитель не станет стрелять в непосредственной близости от своих позиций. Расчет оправдался. Очереди, выпущенные пилотом «И-16», оборвались.

До границы Монголии с Маньчжоу-Го остались считанные сотни метров. Надо только дотянуть. Ведь не станет же преследователь рисковать собой и аппаратом, подвергаясь опасности быть обстрелянным японскими зенитчиками.

Еще немного и он обязательно отвернет. Танаки обернулся. И выругался. «И-16» плотно сидел у него на хвосте, хотя и не стрелял. Внизу заблестели желтоватые воды Халхин-Гола. Граница! Еще немного и дома… Почему же молчит радио?..

И капитан Танака едва не заплакал, услышав в наушниках:

— Юсио Танака, ваше сообщение принято. Заходите на запасной аэродром. Курс…

К полудню я вызвал к себе Конева.

— Ну что, Илья Максимович? Есть реакция?

— Есть, Георгий Константинович, — кивнул начальник разведки. — Танака вышел в эфир, запросил эшелон. Ему, похоже, сразу не поверили, взяли паузу, потом приказали идти на запасной аэродром. Теперь будем ждать вестей.

— От кого?

— От нашего резидента в Квантунской армии. я запросил Главное управление, там пообещали подключить его к операции «Самурай». Будем вести совместную разработку племянника генерала Катаямы.

— Отлично, — сказал я, чувствуя облегчение.

Первый, самый рискованный этап был пройден. Теперь все зависело от того, насколько жадно японское командование клюнет на наживку. Только пусть теперь поработают товарищи из Главупра внешней разведки, а у меня своих забот хватает.

Ждать пришлось недолго. Уже через сутки воздушная разведка доложила, что японцы начали переброску частей 23-й пехотной дивизии с северного на южный участок фронта. Они всерьез готовились отражать наш «главный удар» там, где его не планировалось.

Вечером я получил новую шифровку от Штерна. Короткую и емкую: «Жукову. Ваша инициатива дала результат. Действуйте. Штерн». Ну что ж, в каком-то смысле руки у меня теперь развязаны.

Прошло три дня после «побега» Танаки. Японцы на южном участке закопались основательно. Их разведка работала в поте лица, пытаясь вскрыть «подготовку нашего наступления». Мы им помогали — по ночам двигали технику, имитировали работу саперов, демаскировали ложные артпозиции. Пусть тратят силы и ресурсы.

А я тем временем занялся тем, что действительно могло переломить ход всей кампании. Не шпионскими играми, а реальным усилением своей группировки. Сидя в юрте над картой, я вызвал к себе начальника инженерной службы корпуса, полковника Демидова.

— Товарищ комдив, инженерные части работают в полную силу, — доложил он, едва переступив порог. — Укрепляем оборону на всех участках.

— Оборону — это хорошо, — перебил я его. — Но сейчас мне нужны дороги.

— Дороги? — Демидов удивленно поднял брови. — Грунт тут тяжелый, товарищ комдив. Песок, щебень…

— Я знаю. Но я не требую асфальта. Мне нужны колонные пути. У нас тут скопилось сколько техники? Танки, артиллерия, грузовики. Если пойдет дождь — все увязнем. А если пойдем в наступление — поднимем такие тучи пыли, что свои же с воздуха нас не увидят. Нужно снизить пыльность и улучшить проходимость.

Я ткнул пальцем в карту, в район к северу от Хамар-Дабы.

— Вот здесь, на подступах к плацдарму, нужно снять дерн и укатать грунт. Создать нечто вроде твердого покрытия. Использовать все, что есть под рукой — хворост, камень, даже мешки с песком, если надо. Я хочу, чтобы наши танки могли быстро и без пыли выходить на исходные позиции.

— Понял, товарищ комдив! — в глазах Демидова загорелся огонек инженерного азарта. — Будем делать «жердевую выстилку». Это трудоемко, но эффективно.

— Именно. Труда не бойтесь. Обратимся к монгольским товарищам. Людей хватит. И еще одно. Все переправы через Халхин-Гол нужно усилить. Я не верю, что японцы не попытаются их разрушить. Нужны дублирующие мосты, и желательно — скрытые. Понимаете? Чтобы с воздуха не были видны.

— Есть. Организуем маскировку и построим низководные мосты.

— А что если, товарищ Демидов, решить вопрос с наведением понтонных мостов принципиально, — сказал я.

— Что вы имеете в виду, товарищ командир дивизии? — спросил военный инженер.

— Сколько времени уходит на наведение понтонного моста?

— Зависит от множества факторов. Конструкции самих понтонов, конструкции пролетных строений, настила, количества саперов, условий реки и в целом боевой обстановки, товарищ Жуков. В любом случае — не менее двух— трех часов.

— А что если сделать этот процесс менее трудоемким и затратным как по времени, так и по использованию рабочей силы?

— Насколько мне известно, над этим работают, но пока идеального решения не найдено.

— А если сделать вот так? — проговорил я, вынув из планшета листок бумаги и карандаш.

Я понимал, что дарю военному инженеру Демидову идею другого военного инженера, по фамилии Глазунов, но от скорости наведения переправ зависит успех многих военных операций. Понятно, что для боев на Халхин-Голе новый тип ПМП — понтонно-мостового парка сделан не будет, но я-то думал о грядущей войне.

Демидов наблюдал за моими набросками, затаив дыхание. Его можно понять. Искусство наведения временных переправ существует тысячи лет, но никому до сих пор не удавалось максимально упростить эту опасную и изматывающую процедуру. Закончив, я сунул свои почеркушки в руки изумленного инженера.

— Примерно так, товарищ Демидов, — сказал я. — Подумайте, подготовьте техническую записку или как это там у вас называется. Разумеется, не забывая о текущих задачах.

Следующим я вызвал Смушкевича. Я сам спустился с горы, к запасному аэродрому, чтобы пообщаться с начальником нашей авиагруппы. Он прилетел на «У-2», выглядел усталым, но довольным — его летчики вовсю пользовались ослаблением японской авиации на главном направлении.

— Яков Владимирович, нужна ваша помощь в деле, далеком от воздушных боев, — встретил я его.

— Слушаю, Георгий Константинович.

— Раций у нас — в обрез. А координировать пехоту, артиллерию и танки в наступлении — жизненно важно. Нет ли у твоих техников подходящих деталей, чтобы собрать несколько простейших усилителей для полевых телефонов? Или хотя бы провода для удлинения? Чтобы командиры батальонов не бегали к командованию с докладами, а могли говорить из своего окопа.

Смушкевич почесал затылок.

— Связь — это не по нашей части, конечно… Но сборные антенны, катушки с проводом… Думаю, найдем что-нибудь… Пусть связисты откомандируют к нам в дивизию толковых ребят.

— Отлично. Откомандируют. Это сэкономит время и жизни, — сказал я. — И еще, сколько у тебя таких машинок?

Я похлопал по нижней плоскости биплана.

— У нас всего пяток, для связи и разведки, но есть еще у монгольских товарищей, учебные.

— Превосходно. Есть у меня еще одна задумка. На этот раз точно по вашей части.

И я изложил ему свою идею. Смушкевич почесал в затылке и рассмеялся.

— А ведь и вправду может сработать, товарищ комдив! — едва ли не выкрикнул он. — Японцы будут ждать от нас налеты тяжелыми машинами и днем, а мы… Немедленно возвращаюсь на свой КП.

Он нацепил летный шлем, откозырял и полез в кабину. А я вернулся к «эмке», которую совсем загонял в последнее время. Воротников завел мотор. Теперь мои мысли занимала обычная вода. Вернее, ее отсутствие.

В монгольской степи с пресной водой была беда. Ее возили в цистернах за десятки километров. А в условиях жары и пыли это была кровь армии. Река была рядом, но подвергать водовозов риску вражеских обстрелов, командиры не хотели.

Объезжая позиции, я заметил, что бойцы моют руки и даже умываются драгоценной питьевой водой из фляжек. Идиотизм. Вызвав старого служаку, начальника интендантской службы, я устроил ему разнос.

— Товарищ майор, вы что, с ума сошли? У вас бойцы питьевую воду на умывание тратят! Немедленно организовать пункты помывки! Чего проще, выкопать ямы, обшить их брезентом, наполнять технической водой из реки! Пусть хоть раз в день, но каждый боец может умыться и протереть тело. Это же элементарная гигиена! Да и над фильтрации воды для питья и приготовления пищи тоже подумайте. Если не хотите, чтобы у нас холера началась?

Майор, краснорожий от смущения, лишь мычал что-то в ответ. Но приказ был выполнен с должным рвением. Уже через два дня по всему нашему расположению были выкопаны и оборудованы десятки таких примитивных, но жизненно важных «душевых». Фильтры тоже соорудили.

Прошла неделя. Наши инженерные работы на севере были в разгаре. Дороги «лежневки» протянулись на несколько километров, позволяя технике двигаться почти бесшумно и без пыли. Японцы, сфокусированные на юге, этого, похоже, не заметили.

Как-то вечером ко мне зашел Конев. Принес свежие данные аэрофотосъемки.

— Георгий Константинович, посмотрите. Японцы не только укрепили южный участок. Они начали строить там долговременные огневые точки. Бетонные колпаки подвозят.

Я просмотрел снимки. Да, они всерьез и надолго окопались на юге. Значит, деза сработала. Их главные силы были сейчас там, где нам было нужно.

— Отлично, — отложил я снимки. — Теперь мы знаем, где их нет. А значит, мы знаем, где они есть. Илья Максимович, передайте Смушкевичу — усилить разведку именно на центральном и северном участках. Мне нужны точные карты их переднего края, расположения артиллерии и резервов. Не там, где они ждут нашего удара, а там, где мы его нанесем на самом деле.

Следующим утром, едва я вышел из юрты, чтобы подышать воздухом до начала рабочего дня, ко мне подошел Воротников. В руках он держал не только портфель с картами, но и небольшою стеклянную баночку.

— Товарищ комдив, вам передали.

— Что это? — я с подозрением посмотрел на баночку.

— Не знаю. От медсестры Зины. Сказала, это для вашей руки.

Я машинально взглянул на левую руку. На костяшках действительно краснела ссадина — пару дней назад зацепился о колючую проволоку, проверяя укрепления на передовой. Ерунда, даже не заметил.

— И что это?

— Говорит, мазь особая, фронтовая. От воспалений и чтобы быстрее заживало. Сама делает, на травах.

Я взял баночку, снял крышку. Пахло медом и чем-то горьковатым, травяным. Кажется, эта Зина как раз и порывалась перевязать мне руку, но я отмахнулся.

— И зачем это? — пробормотал я, больше себе, чем адъютанту.

— А кто их, женщин, разберет, — философски заметил Миша. — Видать, понравились вы ей, Георгий Константинович.

Я поднял бровь. Он смущенно откашлялся. Сама мысль о том, что какая-то медсестра может «проявлять знаки внимания» к комдиву Жукову, казалась мне неуместной. В памяти тут же всплыли скудные сведения о его семье, о жене Александре Диевне и дочерях. Нет, это лишнее. Сейчас не до того.

— Передай ей спасибо, — сухо сказал я, возвращая лейтенанту баночку. — И больше ничего не принимай.

— Есть, — кивнул Воротников, но в его глазах читалось неподдельное любопытство.

День выдался напряженным. Предстояло провести рекогносцировку на северном участке, где мы готовили плацдарм для будущего удара. Пыль, жара, скрип «эмки» на проселке. Мы объезжали позиции свежей 82-й стрелковой дивизии. Командир, полковник Афанасьев, докладывал об обстановке, но я слушал вполуха, больше обращая внимание на расположение окопов, маскировку, состояние бойцов.

И тут, на одном из медпунктов, я ее увидел. Ту самую Зину. Невысокую, худенькую, в выцветшем халате, с косынкой на темных волосах. Она не заметила моего приближения, яростно растирая в тазу белье, и на ее лоб выступили капельки пота.

Увидев нас, она резко встала, вытерла руки о халат и вытянулась по стойке «смирно». Лицо было серьезным, усталым, но глаза… живые, темные, смотрели прямо на меня.

— Вольно, — бросил я, проходя мимо к палатке, где располагался военврач второго ранга Мелентьев. Я собирался заглянуть к нему на предмет проверки готовности военно-медицинской службы к предстоящему наступлению. Разговор был недолгим. Выходя, я краем глаза заметил, как Зина снова склонилась над своим тазом, но теперь ее уши были ярко-красными.

Вечером, вернувшись на КП, я снова наткнулся на нее. Она помогала санитарам разгружать медикаменты из грузовика. Ловко, по-мужски, перехватывая тяжелые ящики. Увидев меня, снова замерла, но на сей раз в ее взгляде, помимо смущения, читался немой вопрос.

Я прошел мимо, не останавливаясь. А в юрте увидел ту самую баночку. Видать, Миша все-таки подсунул мне ее. Открыл. Понюхал. Пахло… по-больничному. И по-человечески. Я ткнул пальцем в мазь и размазал ее по ссадине. Прохладно. Приятно.

На следующий день, проверяя ход инженерных работ, я снова увидел Зину, на этот раз на передовом перевязочном пункте. Она перевязывала раненого бойца, и ее голос, тихий и ровный, доносился из-за брезентовой стенки: «Держись, отец, сейчас все…». И боец, седой уже мужик, видать, сверхсрочнник, слушался ее, как дитя.

Когда она вышла, чтобы сменить воду, наши взгляды снова встретились. На этот раз Зина не опустила глаза, а лишь чуть кивнула, и в уголках ее губ дрогнула улыбка. Я кивнул в ответ и пошел дальше, чувствуя себя нелепо.

«Втягиваюсь в роль», — с раздражением подумал я. Но мысль о том, что в этой суровой военной реальности есть что-то простое и человеческое, почему-то не казалась лишней. Поздно вечером, когда в штабе стихла дневная суета, Воротников, подавая мне вечерние сводки, негромко сказал:

— Товарищ комдив, медсестра Зина спрашивала, помогла ли мазь?

Я посмотрел на свою руку. Ссадина действительно почти затянулась.

— Передай, что помогла. И… передай спасибо.

— Есть, — снова кивнул адъютант, и на его лице промелькнула тень одобрения.

Это было глупо. Неуместно. Но, черт побери, после целого дня, посвященного службе, этот маленькая, дурацкая баночка с мазью казался крупицей дома. Моего, оставшегося в далеком будущем. Я отогнал эти мысли. Впереди была война. А все остальное… все остальное могло подождать.

Прошло еще несколько дней. Наша «стройка» на северном участке подходила к концу. Дороги «лежневки» были готовы, скрытые подходы для техники оборудованы. Японцы на юге продолжали укрепляться, и разведка доносила, что они даже начали минирование перед своим фронтом — явный признак ожидания нашей атаки именно там.

Как-то раз, возвращаясь с инспекции новых артиллерийских позиций, я застал Зину в неожиданной обстановке. Она сидела на ящике из-под снарядов возле полевой кухни и… учила пожилого санитара читать. Мужику было около пятидесяти, а он, с красными от напряжения ушами, бубнил по слогам: «Ма-ма мы-ла ра-му». Зина терпеливо поправляла его, ее пальчик водил по потрепанному букварю.

Увидев меня, она снова вскочила, смутившись. Санитар и вовсе от испуга чуть не уронил книжку.

— Вольно, — сказал я, подходя ближе. — Учитесь?

— Учусь, товарищ комдив, — выпалил санитар. — Сестра Зина помогает. Я… я грамоту подтягиваю.

— Хорошее дело, — кивнул я. Взгляд мой упал на книгу. Старый букварь. — Тяжело дается?

— Нет, товарищ комдив! — санитар ответил с таким энтузиазмом, что было ясно — тяжело.

Я посмотрел на Зину. Она смотрела на своего ученика с теплотой и легкой гордостью.

— Молодец, сестра, — сказал я и, не зная, что добавить, пошел дальше.

Вечером того же дня, разбирая бумаги, я наткнулся на сводку политотдела. Среди прочего упоминалось о низком уровне грамотности среди пополнения. В памяти сразу всплыла картина: Зина и немолодой санитар. Простая человеческая доброта в пекле войны. Это стоило больше, чем дюжина донесений.

На следующий день я вызвал к себе начальника политотдела.

— Товарищ Борисов, что у нас с ликбезом? Вижу, среди новобранцев много малограмотных.

— Проблема, товарищ комдив, — вздохнул тот. — Не хватает пособий, да и заниматься некому. Все на передовой.

— Найти пособия. Собрать по всем штабам старые газеты, брошюры, что есть. И организовать занятия. В каждом подразделении найти тех, кто грамотный, пусть учат остальных. Вменять в обязанность. Это повысит боеспособность не меньше, чем новая винтовка.

— Будет исполнено, товарищ комдив! — обрадовался политработник, получив ясную и нужную задачу.

Случайно ли это вышло из-за встречи с Зиной или нет, но дело было нужное. Я это понимал. И, отдавая приказ, поймал себя на мысли, что представляю, как она одобрит это решение. Сразу же отогнал эту мысль прочь.

Наше следующее столкновение было более прямым. Я объезжал госпитальные палатки, навещал раненых после очередного японского артобстрела. В одной из палаток Зина перевязывала голову бойцу. Делала она это быстро, уверенно, но при этом ее руки были удивительно мягкими. Раненый, суровый на вид старшина, смотрел на нее как на ангела.

Закончив, она повернулась и почти столкнулась со мной нос к носу. Отшатнулась, рука сама потянулась к пилотке.

— Товарищ ко… комдив!

— Не мешаю? — спросил я.

— Нет, товарищ комдив! — она опустила глаза, но я видел, как взволнованно вздымается ее грудь под халатом.

— Как работа? Хватает медикаментов?

— Справляемся, — коротко ответила она, все еще не поднимая глаз. — Спасибо, что взяли мою мазь, — вдруг добавила она, совсем тихо.

— Рука зажила, — так же тихо ответил я. Мы стояли в проходе между койками, и вокруг нас кипела госпитальная жизнь — стоны, разговоры, шаги. А в нашем углу на несколько секунд повисла неловкая, странная тишина.

— Мне нужно работать, — она кивнула в сторону следующего пациента.

— Конечно, — я посторонился. Она прошла мимо, и я уловил легкий запах лекарств и мыла. Чистый, несмотря на всю окружающую грязь и кровь.

Выйдя из палатки, я глубоко вдохнул пыльный воздух. Это заходило слишком далеко. Эти мимолетные встречи, этот взгляд… Нет. Я — комдив Жуков. Вернее, я в его теле. У него есть семья, о которой я почти ничего не знаю, но чью память обязан хранить. А у меня… у меня есть война. И цель — выиграть ее с наименьшими потерями. Все остальное — слабость. Отвлекающий маневр.

В тот же вечер я сказал Воротникову:

— Миша, если эта медсестра… Зина… снова что-то передаст, вежливо откажись. Скажи, что командир благодарен, но принять неудобно.

Воротников удивленно на меня посмотрел, но ответил:

— Понял, товарищ комдив.

Я видел, что он не понимает. Да мне и не нужно было, чтобы он понимал. Это была не его война. Это была моя. И на ней не было места для чего-то большого, чем краткая человеческая доброта и благодарность. Все остальное приходилось отсекать. Жестоко, но необходимо.

Прошла еще неделя. Наши позиции на северном участке превратились в хорошо замаскированный плацдарм. Дороги-лежневки доказали свою эффективность — техника двигалась по ним быстро и почти бесшумно.

Как-то ночью прошел кратковременный дождь, и пока японские позиции на юге превращались в грязевую ванну, наши танки продолжали маневрировать по укатанным дорогам без особых проблем.

Я проводил совещание с командирами частей, которые должны были участвовать в главном ударе. В землянке собрались полковники Афанасьев, Яковлев, командир артиллерийской группы Богданов. Мы изучали карту с нанесенными самыми последним разведданными.

— Противник продолжает усиливать южный фас, — докладывал Конев, водя указкой по карте. — Сюда переброшены два дополнительных дивизиона тяжелой артиллерии. На центральном и северном участках — минимальные изменения.

— Значит, наш операция «Самурай» по-прежнему в действии, — заметил я. — Отлично. Теперь о главном. Артиллерийская подготовка начнется в пять тридцать Продолжительность — два часа. Богданов, я хочу, чтобы в первые пятнадцать минут был сделан акцент на их переднем крае и узлах связи. Затем — перенос огня в глубину.

— Понял, товарищ комдив. Но для точной стрельбы по узлам связи нужны более точные координаты.

— Координаты будут, — уверенно сказал я. — Смушкевич подготовил нам сюрприз.

Все с интересом посмотрели на меня. Я позволил себе небольшую улыбку.

— Завтра на рассвете, за час до начала артподготовки, несколько учебных «У-2» монгольских ВВС поднимутся в воздух. Они пойдут на малой высоте вдоль переднего края. Задача — не бомбить, а создавать шум. Много шума.

— Шум? — переспросил Афанасьев.

— Именно. Пока японские зенитчики и пулеметчики будут отвлекаться на старые тихоходы, наши корректировщики, заранее выдвинутые в нейтральную полосу, засекут и передадут координаты всех огневых точек, которые откроют огонь. Особенно — зенитных установок, которые обычно прикрывают штабы и узлы связи.

В землянке повисло невеселое молчание.

— Выглядит просто, — наконец произнес Богданов. — Пока союзники будут подставляться пулям и снарядом вражеских зениток, мы спокойненько станем уточнять карту огневых точек противника.

— Именно, — кивнул я, уловив его иронию. — Ваша артиллерия получит конкретные цели. Уничтожим их управление в первые минуты боя… Что касается вашего умонастроения, товарищ Богданов, хочу напомнить вам, что мы защищаем не свою землю, а территорию дружественного государства, защитники которого обязан разделить с нами все риски. Вы поняли?

— Есть, товарищ комдив, — откликнулся тот.

— Приступайте к исполнению.

После совещания я задержался, изучая журнал боевых донесений. Воротников, как всегда, был рядом.

— Товарищ комдив, — тихо сказал он, когда мы остались одни. — Начальник медицинской службы докладывает о нехватке бинтов и антисептиков. Говорит, раненых много, а запасы тают.

Я вздохнул. Это была вечная проблема. В памяти всплыли современные методы сортировки и эвакуации раненых, но большая часть из них была недостижима с текущими ресурсами.

— Распорядись собрать все чистые простыни и другое белье, что есть в тыловых подразделениях. Пусть стирают, кипятят и режут на бинты. Что касается антисептиков… — я задумался. — Есть же спирт. Медицинский. Выделить его строго для обработки ран.

— Есть. И… товарищ комдив, — Воротников немного помялся. — Медсестра Зина… она просила передать, что в их палатке прорвало брезент шальным осколком. Просит помочь с ремонтом.

Я посмотрел на него пристально. Он смущенно опустил глаза.

— Миша, ты что, на посылках у ней служишь? — спросил я беззлобно.

— Нет, товарищ комдив! — выпрямился лейтенант. — Просто… она сама подошла, когда я у госпиталя был. Спрашивала, не могу ли я передать.

Я покачал головой. Эта девушка была настойчива. И, черт возьми, ее просьба была абсолютно законной — прорванный брезент в госпитальной палатке это не шутки.

— Передай интендантам. Пусть поменяют брезент. И в следующий раз решайте такие мелкие вопросы самостоятельно, от моего имени, но не спрашивая всякий раз моего разрешения. Поверь, мне и без порванной палатки хватает головной боли.

— Есть, Георгий Константинович.

На следующий день, за час до рассвета, я стоял на НП и смотрел в сторону японских позиций. Было тихо. Слишком тихо. Потом в небе послышался нарастающий гул моторов. Из-за горизонта выползли три старых «У-2». Они шли низко, почти бреющим полетом, явно дразня противника.

И японцы клюнули. Сначала заработали крупнокалиберные пулеметы, прочертив небо трассирующими очередями. Потом застучали зенитки. Вспышки выстрелов и разрывов четко обозначили их позиции на темном фоне степи. Рядом со мной радист тихо диктовал в микрофон координаты, которые передавали наши наблюдатели.

Ровно в 05:30 небо разорвал оглушительный грохот. Наша артиллерия открыла ураганный огонь. Я видел, как первые залпы накрыли именно те цели, что были только что засечены. Связь противника должна была быть парализована в первые же минуты.

Бой продолжался весь день. Наши части, пользуясь замешательством японцев на северном участке, вклинились в их оборону. К вечеру пришло донесение, из которого следовало, что прорыв достиг глубины трех километров по фронту.

Это можно было считать успехом, хотя расслабляться не стоило. Поздно ночью, когда основные страсти улеглись, я зашел в госпиталь. Нужно было проверить, как справляется медицина с потоком раненых.

Палатки были переполнены. В воздухе стоял тяжелый запах крови, йода и пота. Врачи и медсестры двигались как тени, их лица были серыми от усталости. И среди них — она. Зина. Она стояла на коленях рядом с кошмой, на которой лежал молодой боец с перебинтованной грудью.

Зина поила его водой из жестяной кружки, ее рука уверенно поддерживала его голову. Подняла на меня взгляд. В ее глазах не было ни смущения, ни ожидания. Только усталость и сосредоточенность на работе. Она кивнула мне, коротко, по деловому, и снова повернулась к раненому.

Я постоял минуту, глядя на эту сцену, потом развернулся и вышел. Все было правильно. Она делала свое дело. Я — свое. И мы, хоть и пересекались, но исключительно по долгу служба. А по другом — точно не сейчас. Возможно, никогда.

Вернувшись в юрту, я набросал в блокноте идею по улучшению системы эвакуации раненых с использованием трофейных японских грузовиков, которые начали поступать к нам после сегодняшнего боя. Это была конкретная, практическая задача. Та, с которой я мог справиться. И это было куда проще, чем разбираться в запутанных лабиринтах человеческих чувств.

Успех нашего наступления на северном участке был очевиден, но японское командование быстро опомнилось. Через три дня, когда наши передовые части уже готовились развивать успех, поступили тревожные разведданные. Конев, лицо которого почернело от бессонных ночей, доложил:

— Георгий Константинович, противник стягивает резервы. Сюда, — он ткнул пальцем в карту западнее нашего прорыва. — Наши наблюдатели отмечают движение мотоколонн. И есть сведения о переброске их 1-й танковой группы.

Это меняло все. Японцы не пытались лобовой контратакой выбить нас с захваченных позиций. Они готовили классические «клещи». Пока мы углубляли прорыв, их подвижные группы должны были ударить с флангов, окружить и уничтожить наши ударные части.

— Подтвержденные данные? — переспросил я, вглядываясь в карту.

Местность в районе предполагаемого контрудара была сложной — песчаные гряды, перемежающиеся солончаками, трудные для танков.

— Пока нет. Только сообщения авиаразведки и радиоперехваты. Но картина вырисовывается однозначная.

Я откинулся на спинку стула. План, который работал безупречно, давал сбой. Я знал об этой тактике из истории, но столкнуться с ней лицом к лицу было иным делом. Мои улучшения — дороги, связь — помогали, но не отменяли превосходства противника в маневре на этом направлении.

— Отдать приказ 11-й танковой бригаде и 7-й мотобронебригаде прекратить продвижение. Перейти к обороне на достигнутых рубежах. Срочно усилить противотанковыми средствами западный фланг прорыва.

Кущев, присутствовавший на докладе, мрачно заметил:

— Если мы остановимся, японцы успеют создать прочную оборону в глубине. Мы потеряем темп и преимущество.

— Если мы не остановимся, мы потеряем две бригады, — жестко парировал я. — Лучше потерять темп, чем войска. Выполнять.

Приказы ушли, но напряжение не спадало. Я чувствовал, что теряю инициативу. Противник адаптировался, и теперь мне нужно было импровизировать, находясь в условиях жесткого цейтнота.

Новой проблемой, обрушившейся на меня к вечеру, стал не противник, а собственное начальство. Из штаба фронтовой группы пришла шифровка за подписью Штерна. Командующий требовал объяснений, почему наступление приостановлено, и выражал «крайнее недоумение» в связи с «пассивностью» ударной группировки. Текст был составлен в таких выражениях, что за ним явно читалось не просто недоумение, а серьезное недовольство.

Я понимал его. С точки зрения штаба, мы имели тактический успех, который нужно было развивать. Они не видели той угрозы, которую я читал в разведсводках. Объяснять по радио, что я опасаюсь флангового удара на основе неподтвержденных данных? Это выглядело бы как оправдание.

— Что будем делать, товарищ комдив? — спросил Кущев, видя мою озабоченность.

— Ждать, — отрезал я. — И готовиться. Если японцы действительно нанесут удар, у нас будет железный аргумент. Если нет… — я не стал договаривать. Последствия «если нет» были неприятными. Мне могли припомнить и самоуправство с «побегом» Танаки, и «танковую джигитовку», и теперь уже «необоснованную остановку наступления».

Ночь прошла в тревожном ожидании. Я не сомкнул глаз, проверяя донесения и сравнивая данные из них с пометками на карте. К утру поступили первые подтверждения. Разведгруппы доложили о сосредоточении японской бронетехники в районе горы Зеленая. Угроза становилась осязаемой.

Утром, едва рассвело, японцы ударили. Два полка пехоты при поддержке танков обрушились на наш западный фланг. Бой был ожесточенным. Наша заблаговременно организованная противотанковая оборона дала результат — несколько подбитых японских танков дымились на подступах, но давление нарастало.

Именно в этот момент, когда решалась судьба всего нашего прорыва, я получил новую шифровку от Штерна. Краткую и категоричную: «Немедленно возобновить наступление на главном направлении. Прекратить распыление сил на второстепенных участках. Штерн».

Я скомкал телеграмму. Это был приказ. Приказ, который, если бы я его выполнил, привел бы к катастрофе. Ослабив фланг для возобновления наступления, я открыл бы дорогу японским танкам прямо в тыл нашим основным силам.

Передо мной встал выбор, которого я опасался с момента своего «попадания» сюда. Ослушаться прямого приказа вышестоящего командира в условиях боя. В армии, особенно в РККА 1939 года, за это можно было поплатиться не только карьерой.

Я посмотрел на Воротникова. Он молча ждал, понимая тяжесть момента.

— Передать в штаб фронтовой группы, — сказал я, твердо глядя перед собой. — «Веду тяжелый оборонительный бой с превосходящими силами противника на западном фланге прорыва. Оставление рубежей приведет к окружению ударной группировки. Наступление возобновлю после стабилизации обстановки. Жуков».

Я подписал бумагу и отдал ее адъютанту. Теперь все было поставлено на карту. Если я не отобью японскую атаку и не докажу правоту своих опасений, моя карьера — а возможно, и жизнь — на этом закончатся. Проблема с порванной палаткой и нехваткой бинтов показалась сейчас невероятно далекой и мелкой. На кону была судьба всего корпуса.

Ответ из штаба фронтовой группы не заставил себя ждать. Уже через час Воротников протянул мне новую шифровку. Текст был лаконичным и не оставлял пространства для маневра: «Комдиву Жукову. Ваш доклад принят к сведению. Командующий приказывает: в ваше распоряжение направляется комиссар Григоренко для выяснения обстановки на месте. Штаб ФГ».

Комиссар. Для «выяснения обстановки». Это был вежливый способ сказать, что мне перестали доверять. Григоренко, высокий, сухопарый политработник, прибыл к вечеру. Он не стал тратить время на формальности, сразу потребовав отчета и проведения на передовую.

— Товарищ комдив, — его голос был ровным, но в нем явно звучало чувство превосходства. Ясно, меня по сути не столько по военной линии ревизовали, сколько по партийной, — командующий озабочен падением темпов наступления. Объясните, почему вы игнорируете приказы?

— Я не игнорирую приказы, товарищ комиссар, — так же спокойно ответил я. — Я предотвращаю катастрофу. Поедем, убедитесь сами.

Мы поехали на тот самый западный фланг. Бой здесь стих, но его следы были видны повсюду. Подбитые танки, воронки, развороченные взрывами брустверы. Я провел Григоренко по передовой, показывая ему позиции, откуда мы отбили атаку, трофеи, захваченные у японцев.

— Видите? — я указал на дымящиеся вдалеке японские танки. — Это не «распыление сил на второстепенном участке». Это попытка противника отсечь и уничтожить наши лучшие части. Если бы я ослабил этот фланг, выполняя приказ о наступлении, их танки были бы уже у нас в тылу.

Григоренко молча слушал, его внимательный взгляд скользил по лицам уставших, закопченных бойцов, по пропотевшим гимнастеркам на спинах саперов, спешно минировавших перед позициями. Он видел не карту в штабе, а реальную войну.

— Ваши действия выходят за рамки устава, товарищ Жуков, — наконец сказал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Но… результат очевиден. Прорыв сохранен, войска не попали в окружение. Я доложу командующему объективную обстановку.

Отправляя Григоренко обратно, я понимал, что выиграл лишь небольшую передышку. Доверие ко мне было подорвано. Теперь любая моя ошибка, любое промедление стоило бы мне всего. Плевать, главное выполнить свой долг, а история нас рассудит.

На следующее утро, когда мы пытались составить план по деблокированию ситуации, поступило новое донесение, на этот раз от наших монгольских союзников. Японская кавалерийская бригада, пользуясь нашей сосредоточенностью на северном участке, совершила глубокий рейд по тылам и перерезала единственную коммуникацию, по которой шло снабжение всего нашего северного плацдарма — дорогу Тамцак-Булак — Хамар-Даба.

Положение стало критическим. Ударная группировка, угодившая в «клещи», теперь оказалась еще и на голодном пайке. Боеприпасы, горючее, продовольствие — все это было под угрозой. В штабе воцарилась тягостная тишина. Даже Кущев не находил слов. Мы оказались в ловушке.

— Ваши предложения? — обвел я взглядом собравшихся командиров.

Не скажу, что они заговорили наперебой, но кое-какие идеи рождались. Предлагали прорываться на юг, к основным силам. Предлагали держать круговую оборону и ждать помощи извне. Все варианты были плохими и вели к огромным потерям.

И тогда у меня родился план. Безумный, рискованный, но единственный, который мог переломить ситуацию. Он шел вразрез со всей классической военной наукой. Такой вполне мог предложить сам Жуков, памятью и опытом которого я пользовался.

— Мы не будем прорываться и не будем сидеть в обороне, — заявил я. — Мы контратакуем. Здесь. — Я ткнул пальцем не в сторону прорыва, а в основание японского «клеща», туда, откуда они наносили удар по нашим коммуникациям.

— Но это же самоубийство! — не выдержал начальник оперативного отдела. — Мы ослабим фланг, и японцы довершат окружение!

— Они этого не ожидают, — парировал я. — Они ждут, что мы либо побежим, либо зароемся. Мы ударим им в основание «клещей», пока их ударная группировка увязла в боях с нашими частями на флангах. Мы разрежем их группировку пополам.

Риск был колоссальным. Если я ошибся в расчетах, если японцы разгадают мой замысел, корпус будет уничтожен. А я, скорее всего, расстрелян за потерю войск и самоуправство. Но другого выхода не было. Сидеть и ждать, пока нас перемолотят по частям, было смерти подобно.

Я отдал приказы. Лучшие части — те самые танковые бригады и пехота, что прорывали оборону, — были скрытно переброшены для контрудара. Мы шли ва-банк. Исход операции, а с ней и моей судьбы, должен был решиться в ближайшие сутки.

Правда, я в любом случае не собирался принимать повороты судьбы с покорностью барана. Для обеспечения успеха задуманной операции, я заранее заготовил сюрприз и япошкам и собственному командование. И сюрприз этот готовился в тыловой тишине.

Приказ был отдан. Лучшие части начали скрытную перегруппировку. В штабе царило напряженное молчание, прерываемое лишь треском полевого телефона и скрипом дверцы сейфа, откуда я достал запасную, совершенно секретную карту. На ней были нанесены позиции, о которых не знал даже Кущев.

Воротников доложил о готовности частей. Я кивнул, глядя на светлеющий восток. Час «Х» приближался.

И тут эту предрассветную тишину разорвал нарастающий гул. Не с передовой. С севера. Оттуда, где по нашим данным не должно было быть крупных сил противника. Из-за гор выползала армада японских бомбардировщиков. Они шли на юг, в сторону наших тылов.

В штабе замерли. Все взгляды устремились на меня. Я видел в них отражение собственной, холодной как лед, мысли: они знают. Знают о нашем контрударе и бьют по оголенным тылам.

— В точности по плану, — мои слова прозвучали неожиданно громко в наступившей тишине. — Они клюнули.

Я повернулся к начальнику связи.

— Немедленно шифровка Смушкевичу: «Ночные ласточки». Повторить дважды.

Затем я взглянул на Воротникова.

— Передать в штаб фронтовой группы: «Противник начал запланированную операцию по дезорганизации нашего тыла. Приняты контрмеры. Прошу ускорить переброску резервов согласно схеме 'Багратион».

Адъютант бросился исполнять приказ. Я же подошел к рации.

— «Ястреб-1», я «Беркут». Начинайте охоту.

Ответ был лаконичным: «Понял. Выходим на цель».

А на земле уже рвались первые бомбы, но не на наших тылах. Японские бомбардировщики, не ожидая сопротивления, шли плотным строем. И в этот момент из-за вершин Хамар-Дабы к ним устремились десятки маленьких, юрких силуэтов. Это не были современные истребители. Это были те самые учебные «У-2», которые я попросил у монгольских товарищей.

Их атака была дерзкой до безумия. Тихоходные бипланы, вооруженные пулеметами не могли тягаться по потолку с бомбардировщиками как и в скорости и мощи, но они буквально путались у них под ногами, мешая выполнять боевую задачу.

Японские стрелки, ослепленные прожекторами, которые мы выставили на переднем крае, не могли вести прицельный огонь. А наши летчики, пользуясь малой скоростью и маневренностью своих «этажерок», умудрялись уходить из-под огня.

Один за другим японские бомбардировщики, отбомбившись как попало, разворачивались их ложились на обратный курс. Я наблюдал за этим с НП, когда ко мне подошел Конев.

— Георгий Константинович, перехватили радиограмму. Японский командир авиагруппы докладывает о «неожиданном хаотическом противодействии русских истребителей нового типа».

Я усмехнулся. «Нового типа». Да, наши «ночные ласточки» стали для них полной неожиданностью.

Именно в этот момент связист из штаба фронтовой группы с пакетом. Я вскрыл его. Это был приказ Штерна. Краткий и категоричный: «В связи с катастрофическим ухудшением обстановки немедленно отвести войска на исходные позиции и доложить о причинах срыва наступления».

Я спокойно сложил листок и протянул его обратно связисту.

— Передайте командующему, что приказ не может быть исполнен. Наступление продолжается по скорректированному плану. А причины «срыва» он может наблюдать собственными глазами. — Я указал рукой на небо, где горели японские бомбардировщики, и на восток, откуда уже доносился нарастающий гул наших танковых моторов, идущих в запланированный контрудар.

Связист забрал пакет и удалился. Я знал, что это прямое неповиновение. Но я также знал, что Ворошилов, получив донесение о срыве японской операции с минимальными потерями с нашей стороны, предпочтет факты формальным донесениям.

План «Б» сработал. Мы не просто парировали удар. Мы заманили противника в ловушку и нанесли ему серьезный урон. Однако я также понимал, что главное сражение было еще впереди. И теперь у меня на руках был новый козырь — деморализованный и понесший неожиданные потери противник.

— Воротников! — крикнул я. — Передать Яковлеву: «Клещи» сомкнуть в течение трех часов. Вперед!

Гул наших танков, идущих в контрудар, нарастал, сливаясь с отдаленным грохотом боя в небе. «Ночные ласточки» Смушкевича сделали свое дело — японские бомбардировщики, понеся потери, поспешно ретировались, так и не нанеся серьезного урона нашим тылам.

Я наблюдал с НП, как батальоны 11-й танковой бригады вклиниваются в основание японского «клеща». Их удар был стремительным и точным, как удар скальпеля. Японцы, ожидавшие нашего отступления или пассивной обороны, оказались не готовы к такому развитию событий. Их фронт затрещал по швам.

— Конев! — не отрывая бинокля от глаз, крикнул я. — Свяжись с монгольскими партизанами. Пусть активизируются в тылу у японцев. Перерезать коммуникации, атаковать обозы. Создать у них впечатление, что за их спиной действуют крупные силы.

— Есть, товарищ комдив!

Это был еще один элемент плана, подготовленный заранее. Небольшие, но хорошо вооруженные и обученные диверсионные группы должны были посеять панику в японском тылу, заставив их командование держать резервы и снимать части с фронта.

Через несколько часов поступили первые доклады от Яковлева. Его танкисты, ломая очаговое сопротивление, успешно продвигались вперед, рассекая японскую группировку надвое. Одновременно с этим наши части, ранее перешедшие к обороне на флангах, перешли в локальные контратаки, не давая японцам перебросить силы на угрожаемый участок.

К вечеру ситуация кардинально изменилась. Теперь уже японская ударная группировка сама оказалась под угрозой окружения. Их «клещи», которые должны были сомкнуться вокруг нас, были безнадежно сломлены.

В штаб снова прибыл связной от Штерна. На этот раз его лицо выражало не уверенность, а растерянность. Он молча протянул мне новый пакет.

Я вскрыл его. Текст был иным: «Комдиву Жукову. Доложите обстановку и дальнейшие планы. Штерн».

Никаких упреков, никаких приказов об отстранении. Просьба доложить. Это было признанием того, что мои действия оказались правильными.

Я продиктовал Воротникову краткий, но емкий отчет о разгроме японской группировки и восстановлении контроля над коммуникациями. Закончил его фразой: «Продолжаю выполнение основной задачи по разгрому противника на халхингольском плацдарме».

Отправив связиста, я вышел из штабной землянки. Ночь опустилась на степь, но на западе еще полыхали зарева пожаров — горели подбитые японские танки и склады. Воздух был пропитан запахом гари, пыли и победы.

Ко мне подошел Смушкевич. Его лицо, усталое, сияло.

— Георгий Константинович, летчики докладывают. Задание выполнено. Потери — два «У-2». Экипажи живы, выпрыгнули с парашютами.

— Передай всем участникам ночного вылета благодарность, — сказал я. — И представь отличившихся к наградам.

Он кивнул и, немного помолчав, спросил:

— А вы не боялись, что этот план с «ночными ласточками» не сработает? Это же был огромный риск.

Я посмотрел на темное небо, усеянное звездами.

— Война — это всегда риск, Яков Владимирович. Но расчетливый. Они ждали от нас шаблонных действий. А мы ударили там, где нас не ждали, и тем, чего они не ожидали. В этом и есть секрет.

Я не стал добавлять, что этот «секрет» был подсмотрен мной в будущем, из опыта других войн. Ну что ж, пусть это останется моей тайной.

На следующий день, когда наши части заканчивали зачистку территории и пленение остатков разгромленной японской группировки, пришла новая шифровка. На этот раз не от Штерна, а из Москвы. Лично от Ворошилова.

Текст был кратким и емким: «За умелое руководство войсками и проявленную инициативу объявляю благодарность. Жду подробного доклада. Ворошилов».

Воротников, зачитавший мне телеграмму, сиял как мальчишка.

— Товарищ комдив! Поздравляю! Личная благодарность наркома!

Я взял у него из рук телеграфную ленту. Да, это была победа. Не только на поле боя, но и в борьбе за доверие. Я доказал, что мои методы, хоть и нестандартны, но эффективны.

И тем не менее, глядя на карту, я понимал, что это лишь одна битва. Война на Халхин-Голе еще не была окончена. Японское командование, получив столь чувствительный урок, наверняка готовило новый удар. И мне нужно было быть к нему готовым.

— Ничего, — тихо сказал я, глядя на карту. — Теперь они знают, с кем имеют дело. И это их главная ошибка.

Сивцов, Сивцов, Сивцов… Кто это?.. Память Жукова, дремавшая где-то в глубине, отозвалась смутным образом — молодой офицер, товарищ по 10-му Новгородскому драгунскому полку. Честный, немного наивный. И вот теперь — предупреждение из прошлой жизни, переданное через руки японского убийцы.

— Георгий Константинович? — осторожно окликнул меня Конев. — Вы в порядке?

Я повернулся к нему и протянул фотографию.

— Посмотри на это, Илья Максимович.

Он взял снимок, взглянул, и его глаза расширились.

— Это же вы… молодой… И этот… тот самый диверсант? Но как? И эта надпись… «Сивцов»? Кто это?

— Старый сослуживец, — глухо ответил я. — По империалистической. И он пытался меня предупредить. Через того, кто был послан меня убить.

Я начал медленно ходить по юрте, собирая в голове разрозненные куски пазла.

— Подумай, Илья Максимович. Первый диверсант, Скорино, — бывший русский офицер, знавший меня в лицо. Второй — японец, китаец или монгол, думаю, наш майор Суслов выяснит… И вот теперь… это предупреждение. Слишком сложно для простого покушения.

Я остановился напротив Конева, глядя ему прямо в глаза.

— Это не просто попытка убийства. Это психологическая операция. Сначала Скорино — он должен был либо убить меня, либо, что более вероятно, быть убитым, оставив после себя неудобные вопросы о моем «царском» прошлом. Теперь это… — я ткнул пальцем в фотографию. — Они пытаются создать впечатление, что у меня есть связь с белой эмиграцией, с РОВС. Что я — ненадежен.

Лицо Конева стало серьезным, мозг разведчика анализировал информацию.

— Вы думаете, это работа их контрразведки? «Осакский отдел» или «Токуму-Кикан»?

— Не только их, — покачал я головой. — Я думаю, здесь замешан и Русский Обще-Воинский Союз. Они предоставляют информацию, людей, которые знают мою биографию. А японцы — ресурсы и исполнителей. Цель — не просто убить комдива. Они хотят дискредитировать его, посеять недоверие в штабе, возможно, добиться отстранения от командования. Мертвый герой — это проблема. А скомпрометированный командир, связанный с белогвардейцами… это куда удобнее.

Я снова посмотрел на надпись. «Они знают». Знают что? О том, что я не совсем тот Жуков? Это невозможно. Знают о моих нестандартных методах? Или… знают о моем прошлом, о службе в царской армии, и пытаются это использовать?

— Что будем делать? — спросил Конев. — Докладывать Штерну? В особый отдел?

— Нет, — резко ответил я. — Ни в коем случае. Это именно то, чего они хотят. Чтобы я начал оправдываться, чтобы вокруг меня пошли шепотки и подозрения. Мы будем играть в их игру, но по-своему.

Я подошел к железной печке и бросил в нее фотографию. Бумага вспыхнула, почернела и обратилась в пепел.

— Мы ничего не знаем о каком-то Сивцове, — сказал я, глядя на огонь. — Это была попытка провокации, чтобы сбить нас с толку. Неудачная. А ты, Илья Максимович, займешься другим делом.

— Каким? — насторожился Конев.

— Найди мне все, что можно, о деятельности РОВС на Дальнем Востоке. Об их связях с японской разведкой. И проследи все контакты нашего штаба за последний месяц. Кто приезжал, кто уезжал, какие шифровки шли. Ищи крота. Не того, кто стреляет из-за угла, а того, кто сообщает им мои привычки, маршруты, распорядок дня.

Конев кивнул, его глаза загорелись охотничьим азартом.

— Понял. Будет сделано.

Когда он ушел, я остался один. К угрозе физического уничтожения, которая была очевидна — до линии фронта рукой подать — добавилась угроза куда более коварная — удар в спину, прикрытый чужим прошлым и чужими обидами. Они играли на личности Жукова. А я должен был защищать не только его репутацию, но и свою собственную жизнь, затерявшуюся в чужой судьбе. Ну что ж, война всегда ведется на фронта — внутреннем и внешнем, только первый не всегда заметен.

Следующие несколько дней прошли в напряженной работе. Угроза покушения заставила сменить расположение штаба и ужесточить режим, но я приказал не афишировать эти меры. Пусть думают, что их план провалился лишь благодаря бдительности часовых.

Тем временем я сосредоточился на главном — подготовке генерального наступления. План, рожденный в моей голове, объединял исторический замысел Жукова и мои собственные, более современные тактические идеи. Мы должны были не просто выбить японцев с плацдарма, а нанести им сокрушительное поражение, от которого они не оправились бы.

В штабной землянке, наскоро вырытой на противоположном фронту склоне Хамар-Дабы, я собрал командующих родами войск — командира авиационного корпуса Смушкевича, командира артиллерии Богданова, начальника инженерных войск Демидова, начальника штаба Кущева и, конечно, начальника разведки Конева.

— Итак, товарищи, — я указал на большую карту, — даже после всех событий, противник по-прежнему ожидает нашего удара здесь, на юге, где мы его так усердно «готовили». Его главные силы сосредоточены именно там. Значит, наш главный удар будет нанесен здесь, — я переместил указку севернее, — силами трех стрелковых дивизий, усиленных танковыми бригадами.

— Классический обходной маневр, — кивнул Богданов.

— Не совсем, — поправил я. — Это будет не просто обход. Это будет двойной охват. — Я провел указкой по карте, описывая две широкие дуги, которые должны были сомкнуться в глубоком тылу японской группировки. — Северная группа под командованием комдива Афанасьева наносит удар с севера. Южная, под командованием комбрига Яковлева, — с юга. Но не напрямую, а также в обход, через считавшиеся непроходимыми пески.

— Это рискованно, — нахмурился Демидов. — Марш-бросок в песках… Танки могут увязнуть.

— Риск просчитан, — парировал я. — Ваши инженеры уже проложили там колонные пути. А танки Яковлева — это БТ, они могут двигаться на колесах. Что касается артиллерии… — я повернулся к Богданову, — основная масса орудий будет сосредоточена в центре. Но не для прорыва, а для создания видимости подготовки к атаке. Массированная артподготовка на центральном участке начнется за сутки до настоящего наступления. Пусть японцы думают, что мы ломимся в лоб.

— Дезориентация, — с хитрой улыбкой произнес Смушкевич.

— Именно, — подтвердил я. — А ваша авиация, Яков Владимирович, будет решать две задачи. Первая — в день артподготовки в центре создать видимость массовой переброски войск именно туда. Вторая — в день настоящего наступления обеспечить полное господство в воздухе и штурмовку отступающих японских колонн.

— Сделаем, — коротко кивнул Смушкевич.

— Теперь о новшествах, — я обвел взглядом собравшихся. — Связь. Мы создадим подвижные радиоузлы при штабах наступающих групп. Координация должна быть идеальной. Артиллерийская поддержка — по вызову, прямо на переднем крае. Для этого при каждом стрелковом батальоне будут артиллерийские наблюдатели с рациями.

— Это смело, — заметил Богданов. — Но эффективно.

— Инженерное обеспечение, — обратился я к Демидову. — Понтонные парки должны быть готовы к форсированию Халхин-Гола на плечах отступающего противника. И не только здесь. Я хочу, чтобы были подготовлены средства для скрытной переправы в районе Баин-Цагана, про запас.

— Будет сделано, товарищ комдив.

План был амбициозным, сложным, требовавшим точнейшей синхронизации всех родов войск, но он сулил полный разгром противника. По крайней мере — я на это очень рассчитывал.

Когда совещание закончилось, и командиры разошлись готовить свои части, ко мне подошел Конев. Он выглядел озабоченным.

— Георгий Константинович, насчет того другого дела… — он понизил голос. — Я кое-что выяснил.

Я насторожился.

— И что?

— За последний месяц через наш штаб проходил один человек, который вызывал вопросы. Военкор из «Красной звезды». Задавал много вопросов о вашем распорядке дня, о привычках. Исчез три дня назад. Я поднял его документы… они оказались липовыми.

— Военкор… — я усмехнулся. — Хорошая легенда. Идеальная для сбора информации. Значит, «крот» был. И он уже ушел.

— Похоже на то. Но есть еще кое-что. Наши ребята в Харбине вышли на след одного из курьеров РОВС. Он передавал пакет в японское консульство как раз в день покушения на вас. Мы пытаемся его взять, но он, кажется, почуял неладное.

— Усильте за ним слежку, но не брать, — приказал я. — Пусть приведет нас к кому-то более крупному. Мы должны выйти на саму сеть.

— Понял.

Оставшись один, я снова подошел к карте. Гигантская военная машина была запущена. Через несколько дней она должна была обрушиться на врага, но теперь я еще более отчетливо понимал, что сражаюсь на два фронта.

На одном — японские дивизии. На другом — невидимая война разведок и контрразведок, где противник бил ниже пояса, пытаясь ударить по моей репутации и жизни. И на этом фронте отступать было нельзя. Победа в предстоящем сражении должна была быть настолько сокрушительной, чтобы любые, даже самые грязные, инсинуации рассыпались в прах перед лицом очевидного успеха.

19 августа 1939 года, накануне наступления

Духота на командном пункте стояла такая, хоть топор вешай. Жаль нет вентилятора, а казалось бы чего стоит сделать столь примитивный приборчик? Кажется, в Америке их уже вовсю производят. Ладно, сейчас это лишние мысли.

Завтра в 05:45 утра все должно было начаться. Я прошелся по землянке, проверяя последние донесения. Войска заняли исходные позиции, артиллерия была пристреляна, танки замаскированы. Все было готово. Однако беспокойство камнем висело на душе.

Воротников, делавший вид, что наводит порядок на столе, украдкой наблюдал за мной. Он понимал — командующий был на взводе.

— Товарищ комдив, — прервал тишину Конев, появляясь в проеме двери. На его лице была смесь усталости и торжества. — От монгольских товарищей пришло донесение. Операция «Призрак» завершена.

Он положил передо мной несколько слегка засвеченных фотографий. Качество было не ахти, но снимки были отчетливыми: у полуразрушенного саманного храма стояли два автомобиля.

Рядом с одним, японским, стояли двое офицеров в форме Квантунской армии. Возле второго, черного «Опеля», — высокий седой мужчина в штатском, с гордой осанкой и тростью в руке. Полковник Орлов. На одной из фотографий он запечатлен в момент передачи конверта японскому офицеру.

— Доказательства железные, — удовлетворенно произнес Конев. — Теперь у нас есть чем заткнуть рот всем, кто захочет повторить наветы.

Я внимательно рассмотрел снимки. Да, это был неплохой материал для прессы, но сейчас, накануне решающего сражения, эта вся эта шумиха в газетах мало могла помочь мне. Разве что — испортить настроение врагам.

— Отлично, Илья Максимович, — отложил я фотографии. — Спрячьте под сукно. Сейчас не время для разборок с предателями. Все мысли — о завтрашнем дне. Последние данные о противнике?

— Противник ведет себя спокойно, — доложил Конев. — Наши демонстративные приготовления в центре дали результат. Они ждут нашего удара там. На северном и южном участках — тишина.

— Пусть и дальше ждут, — я подошел к карте и провел рукой по широким синим стрелам, обозначавшим направления наших главных ударов. — Завтра они узнают, как ошибались.

Ночь я провел без сна, объезжая передовые части. Важно было лично убедиться, что все готово, и поднять дух бойцов. Танкисты и пехотинцы спали у машин и в окопах, кто на чем мог. Я запретил будить их, хотя вид командующего, появившегося ночью на передовой, подействовал бы на них лучше любой политработы.

Возвращаясь на КП под утро, мы с Воротниковым попали под внезапный, короткий, но яростный артналет. Японец, видимо, что-то заподозрил. «Эмку» тряхнуло, осколки защелкали по бортам. Шофер, белый как полотно, вывернул руль и рванул с дороги в укрытие.

— Все целы? — крикнул я, отряхивая пыль.

— Все, Георгий Константинович! — отозвался Воротников, проверяя свой пистолет.

Это было предупреждение. Война напоминала о себе даже в последние часы затишья. На командном пункте царила сосредоточенная тишина. Все взгляды были прикованы к часам. 05:30. До начала артподготовки оставалось пятнадцать минут.

Я встал у стереотрубы, глядя на темный, безмолвный передний край противника. Там, в темноте, спали тысячи японских солдат, не подозревающих, что для многих из них этот рассвет станет последним.

Ко мне подошел начальник связи и протянул трубку.

— Товарищ комдив, вас срочно требует к аппарату командующий фронтом.

Я взял трубку. Голос Штерна был ровным, но в нем слышалось напряжение.

— Жуков, последняя проверка. Готовы?

— Войска к наступлению готовы, товарищ командующий, — четко доложил я.

— Помните, на вас смотрит Москва. Никаких самовольных отступлений от плана. Удачи.

Он положил трубку. Я понял — это был не столько пожелание удачи, сколько последнее предупреждение. Полная свобода действий была условной. Я положил трубку и обернулся к замершим по стойке смирно командирам в штабе. Скомандовал:

— Всем по местам.

Тишина стала абсолютной. Слышен был лишь тихий шелест переворачиваемых листков оперативных донесений. Я посмотрел на часы. 05:44. Секундная стрелка, казалось, замерла. Весь наш гигантский, отточенный механизм застыл в ожидании одного-единственного приказа. Судьба десятков тысяч людей висела на кончике моего языка.

Я сделал глубокий вдох, поднял голову и твердо произнес единственное слово, которое должно было обрушить на врага стальной шквал:

— Огонь.

Прозвучав в напряженной тишине штаба, оно сработало как спусковой крючок гигантского механизма. Ровно в 05:45 утра 20 августа 1939 года словно само небо над японскими позициями раскололось.

Это был не просто грохот. Это был всесокрушающий ураган из стали и огня. Земля содрогнулась, стены землянки осыпались пылью. Даже здесь, на КП, было слышно, как воют снаряды и грохочут разрывы.

Я не отрывался от стереотрубы, наблюдая, как передний край японской обороны превращается в сплошное море огня и дыма. Наша артиллерия работала с хирургической точностью, методично перепахивая окопы, уничтожая узлы связи и огневые точки.

— Первый эшелон идет! — доложил подошедший Кущев.

Я кивнул, не отрывая взгляда от окуляров. Ровно в 06:30, как и было запланировано, из укрытий поднялась пехота. Цепи красноармейцев и монгольских цириков двинулись вперед, поддерживаемые огневым валом. Все шло строго по плану.

Вот только я знал, что настоящая битва начнется позже, когда в дело вступят танки. И здесь меня ждал первый сюрприз. Вернее, подтверждение моих опасений.

— Товарищ комдив! — обратился ко мне связист. — От командира 11-й бригады! Танки Яковлева застряли на южном направлении! Встретили неподавленную противотанковую оборону! Несут потери!

Я стиснул кулаки. Значит, японцы все же разгадали наш маневр? Или это случайность? Я посмотрел на карту. Если южная ударная группа будет остановлена, весь план двойного охвата рухнет.

— Свяжите меня с Смушкевичем! — скомандовал я.

Через минуту в трубке послышался знакомый голос, заглушаемый ревом мотора.

— Я у аппарата, Георгий Константинович!

— Яков Владимирович, видите группу Яковлева? Задавите их ПТО. Бросайте все, что есть в воздухе! Штурмуйте эти батареи!

— Уже вижу! — в голосе Смушкевича послышалось напряжение. — Будет сделано! Мои «ишачки» уже в работе!

Я бросил трубку и снова подошел к карте. План давал первую трещину. Теперь все зависело от стойкости Яковлева и от эффективности нашей авиации. Я приказал держать на связи северную группу Афанасьева. К счастью, там пока все шло по плану, его части успешно вклинивались в оборону противника.

Прошло еще полчаса. Напряжение на КП достигло пика. Входили противоречивые донесения. Где-то мы прорывались, где-то японцы ожесточенно контратаковали. И тут ко мне подошел Конев. Его лицо было мрачным.

— Георгий Константинович, перехватили радиограмму. Японский командир группы на южном фасе запрашивает разрешение на отход. Он докладывает, что его позиции уничтожаются штурмовой авиацией.

Я выдохнул. Значит, Смушкевич справляется. Значит, у Яковлева появился шанс.

— Передайте Яковлеву, — повернулся я к связисту, — прорыв любой ценой! Ввести второй эшелон!

И едва я отдал приказ, как ситуация осложнилась в другом месте. С севера поступило донесение, что японцы предприняли мощную контратаку силами своих танков, пытаясь отсечь и окружить передовые части Афанасьева.

Час от часу не легче. Клещи, которые мы пытались наложить на противника, теперь сами оказались под угрозой. Японское командование явно не теряло управление и грамотно реагировало на наши удары.

Я замер, прислушиваясь к грохоту разрывов, доносившихся с двух направлений сразу. План, такой красивый на карте, трещал по швам в суровой реальности боя. Теперь все решали воля, стойкость и умение командиров импровизировать.

А также — моя способность управлять этим хаосом. Я посмотрел на часы. С начала наступления прошел всего час. А до победы было еще ой как далеко. И цена ее с каждой минутой росла.

Ночь с 20 на 21 августа должна была стать последней для окруженной японской группировки. Я решил, что не стану бросать в бой сухопутные части, чтобы раздавить милитаристскую гадину и с наступлением темноты вызвал к себе Смушкевича.

— Яков Владимирович, ваши «ДБ» отработали днем. Теперь очередь «ночных ласточек». Подними в воздух все, что может летать. «У-2», «Р-5», даже учебные монгольские бипланы.

Смушкевич понимающе кивнул.

— Будем работать как ночные бомбардировщики, но грузоподъемность у них мизерная, Георгий Константинович.

— Им и не нужны тяжелые бомбы. Пусть берут осколочные бомбы малого калибра, зажигательные ампулы. Их задача — не разрушать, а изматывать. Не давать противнику спать, рыть окопы, подвозить боеприпасы. Создать впечатление, что мы бомбим их круглосуточно.

— Понял. Будем висеть над их позициями всю ночь. С неправильными интервалами.

Через час первая группа «У-2» поднялась в воздух. Тихие, почти бесшумные бипланы подходили к японским позициям на малой высоте, оставаясь незаметными для зениток. Летчики сбрасывали бомбы, ориентируясь на огни пожаров и вспышки выстрелов в котле.

Эффект превзошел ожидания. Небольшие бомбы не наносили серьезного урона, но их постоянное падение, взрывы и пожары лишали японцев последней возможности передохнуть. Они не могли организовать оборону, эвакуировать раненых, просто закрыть глаза.

К полуночи к бомбежке подключились машины посерьезнее — «Р-5». Они уже несли более тяжелые бомбы и вели прицельный огонь из пулеметов по любым признакам активности в японском тылу.

Я получал донесения от наших передовых наблюдателей:

— Противник в панике, мечется по территории котла! Не может организовать отпор!

Под утро, когда первые лучи солнца осветили дымное небо над Халхин-Голом, ко мне поступило новое донесение. Командир одной из наших частей на линии окружения докладывал:

— Японцы выбросили белый флаг! Группа офицеров просит переговоров!

Ультиматум подействовал. Деморализованные непрерывной ночной бомбежкой, без сна и надежды на помощь, они были готовы сложить оружие. Теперь и корреспондента «Красной звезды» можно засылать. Да и самому не мешает прокатиться до передовой.

Я посмотрел на карту. Котел еще не был ликвидирован, но его участь была предрешена. «Ночные ласточки» сделали свое дело — они сломили не укрепления, а дух противника. И это стоило куда меньше крови, чем штурм.

— Товарищ, комдив! — обратился ко мне Воротников. — К вам Ортенберг из редакции.

— Просите.

Адъютант посторонился и в штабную палатку вошел человек в форме с петлицами техника-интенданта 1-го ранга. Почему-то военным корреспондентами присваивались интендантские звания.

— Техник-интендант первого ранга Ортенберг явился по заданию редакции, товарищ комдив!

— Как вас зовут, товарищ корреспондент?

— Давид Иосифович, товарищ комдив! — откликнулся он. — Разрешите доложить обстановку в редакции.

— Докладывайте, Давид Иосифович.

Я жестом предложил Ортенбергу сесть на табурет. Кивнул Мише, чтобы сбегал за чаем. Тот побежал исполнять, а я уселся напротив корреспондента, приготовившись слушать. Редактор «Героической красноармейской» выглядел усталым, но бодрым.

— Мы обосновались в пятнадцати километрах севернее, на зеленой поляне. Назвали это место «Городок 'Героической». Четыре монгольских юрты и госпитальная палатка под типографию.

Я хмыкнул:

— В голой степи ваши белые юрты — хорошая мишень для японской авиации. Надеюсь, зенитки прикрывают?

— Совершенно верно. И сетями маскируем. Но главное — люди. У нас собрался уникальный коллектив. — Он достал блокнот. — Молодые ребята из армейской газеты — Певзнер, Трояновский, Ломазов. И московские писатели — Ставский, Славин, Симонов, Лапин…

— Симонов? — переспросил я. — Тот, кто стихи пишет?

— Он самый. Все они, за исключением Ставского и Славина, в интендантских званиях. Петлицы зеленые, писатели над этим подтрунивают, вспоминая слова Суворова о коорыстолюбивых интендантах, но в душе, конечно, хотели бы комиссарских петлиц.

Я слушал, попивая чай из жестяной кружки. Армейская пресса… В Афгане я к ней относился с прохладцей, особенно — когда в стране грянула перестройка, но здесь понимал — ее роль иная. Она должна была поднимать дух бойцов и командиров, сплачивать их.

— Расскажите о них подробнее, — попросил я. — Как работают в боевых условиях?

— По-разному, но все — достойно. Кружков, например, попал с бронемашиной в малозаметное проволочное заграждение под огнем. Шутя рассказывает, как им пришлось «ногтями и зубами» перекусывать проволоку. Славин… — Ортенберг улыбнулся, — их «эмку» японский бомбардировщик гонял по степи. Чудом нашли щель на одного бойца — вчетвером в нее втиснулись. Машину, конечно, разбомбили. Шли потом пешком.

— А Розенфельд? — вдруг спросил я, вспомнив фамилию из одного донесения о работе корреспондентов на передовой.

Ортенберг удивился моей осведомленности.

— С Розенфельдом забавный случай вышел. У реки их застали бомбардировщики — нырнул в воду и просидел там полдня. Вылез мокрый, но довольный — от жары спасся.

Я усмехнулся. Люди привыкали к войне, находили в ней повод для шуток, хотя, конечно, когда за твоей машиной гоняется японский истребитель, тут точно не до смеха.

— Самый храбрый у нас — Ставский, — продолжал Ортенберг. — У того, кажется, и инстинкта самосохранения нет. Всех новичков он выводит «на смотрины» — знакомит с передовой. А вот про Темина… — он замялся.

— Что с Теминым?

— Нашелся кто-то, кто упрекнул его в «трусости и дезертирстве», а это неправда. Я его к себе забрал.

— На каком основании? — я нахмурился.

Я вспомнил, что некий Темин был хорошим фронтовым фотокором. Во время Великой Отечественной, с Юго-Западного фронта он самовольно улетел в Иран, когда наши войска туда вошли. Добыл уникальные снимки. Редактор счел это нарушением устава.

Ортенберг достал из планшета фотографию и положил передо мной.

— Посмотрите, Георгий Константинович.

На снимке — монгольская степь, изрытая воронками. Два бойца — один идет в полный рост, другой согнулся в три погибели, видать, получив ранение в живот. На постановочный снимок точно не похоже.

— Темин сделал этот кадр под огнем, — подтвердил Ортенберг. — Чтобы так снять, нужно было забыть о собственной безопасности. Трус на такое не способен.

Я внимательно рассмотрел фотографию, потом отложил ее. Да, это была работа не труса. Скорее — рискового парня.

— Правильно сделали, что взяли к себе. Такие кадры и такие люди — на вес золота.

Я помолчал, снова глядя на карту.

— Скажите вашим корреспондентам… Пусть пишут правду. Без прикрас. И про потери тоже. Бойцы и командиры должны знать, за что воюют и как воюют. А ваши белые юрты… — я снова усмехнулся, — постарайтесь все-таки получше замаскировать. Мне еще ваши репортажи читать.

— Есть, товарищ комдив!

— А пока прокатимся до передовой. Посмотрим, как наши бойцы берут в плен японцев.

Вызов в Москву обрушился, как гром с ясного неба. Я понимал, что в нынешних условиях — это могло означать все, что угодно — от награждения до ареста. Сначала мне было предписано прибыть в Тамацк-Булак.

Выделенный Смушкевичем «Р-5» с опытным пилотом перебросил меня от подножия Хамар-Дабы в этот монгольский городок, в котором ни я прежний, ни я, в теле Жукова, еще не бывал. С аэродрома меня забрала «эмка», которой управлял водитель Штерна.

Оказалось — не спроста. Командарм встретил меня в своем штабе. Пожал руку, выслушал доклад о текущем положении дел на плацдарме, кивнул. Он был явно не в настроении, но на этот раз — не из-за моего «самоуправства».

— Нас вызвали обоих, Георгий Константинович, — мрачно сообщил он. — Причины я не знаю. В телеграмме значится — командарму Штерну, комкору Жукову срочно прибыть в Москву. Подпись — Ворошилов.

— Когда отбываем, Григорий Михайлович?

— Немедленно… Ты вещички прихватил?

— Да какие-там вещички. Чемодан с бритвой и сменой белья. В «эмке» остался.

— Тогда поехали. «Дуглас» с ранеными захватит нас.

На американских «Дугласах» возили раненых красноармейцев и командиров на лечение в Союз. Самолет болтало в воздухе. Раненые стонали. Сестрички хлопотали возле них. Штерн молча на меня поглядывал, словно из-за меня страдали эти люди.

Молчал он и когда мы пересели в Соловьевске на поезд. Не знаю, какие мысли не давали покоя Штерну. Наверное, сочинял оправдательный рапорт, в котором объяснял, как это он дозволил комдиву Жукову принимать такие авантюрные решения. С него станется.

В купе с ним было скучно. Да и попутчица наша дородная дама, которая всю дорогу не отрывалась от толстого литературного журнала, не любила разговоров. Я вышел из купе и отправился в тамбур. Просто, чтобы побыть одному. Не угадал.

Потому что там торчал какой-то узкоглазый мужик. Окинув взглядом мои генеральские петлицы, он вдруг выхватил нож и замахнулся. Вот те раз! Рефлексы старого десантника сработали безупречно.

Уклонившись, я врезал ему с ноги в округлое плоское лицо. Он взвизгнул, опрокинулся навзничь и вдруг пропал в грохочущей, пронизанной ветром темноте. Я выпрямился, ошалело озираясь. И было от чего ошалеть.

С чего это он на меня набросился? Ограбить хотел? Или тут дела похлеще? Узкоглазый… Японец? Может быть. Не исключено, что с ликвидацией группы Орлова охота на меня не закончилась.

И надо же, поджидал меня в тамбуре вагона, в шаге от распахнутой двери, за которой мелькали едва проступающие в темноте силуэты проносящихся мимо деревьев. Дверь была открыта заранее. Видать, собирался избавиться от трупа. Моего.

Что теперь делать? Доложить начальнику поезда? Или, на первой же станции, сотруднику органов?.. Эх, жаль, Конев далеко. Его бы это нападение уж точно бы заинтересовало.

Ведь если я и впрямь выбросил из вагона диверсанта, то враг имеет весьма разветвленную сеть агентуры в нашем тылу. И уж точно — своих осведомителей. Нет, тут надо докладывать на самый верх.

Сбоку распахнулась еще одна дверь — та, что вела из тамбура внутрь вагона. Я машинально посторонился. В тамбур просочился сухощавый старичок в кителе и фуражке с красным околышем. Окинул меня взглядом, покачал головой.

— Ежели уж курите в тамбуре, товарищ командир, — проворчал он, — то двери не открывайте. Сорветесь с площадки ненароком, а мне отвечать?

— Двери надо запирать, папаша, — откликнулся я, не вникая в суть сказанного.

— Так с вами запирай не запирай, — продолжал ворчать проводник, протискиваясь мимо меня, чтобы затворить, наконец, злополучную дверь. — Что это? Не ваше ли?

Он указал на пол. Я глянул. Нож. Наверное, тот самый, которым меня пытался ударить узкоглазый. Кем бы он ни был, а намерения у него были самые серьезные… таким свинорезом он бы уделал меня, будь я менее поворотлив.

— Мой, — сказал я и подобрал клинок.

Ножичек оказался знатный. Такие не предназначены для того, чтобы колбаску нарезать. Лезвие прямое, обоюдоострое с бороздкой дола. Рукоятка сделана из упругого материала, вроде коры пробкового дерева. При ударе ладонь не соскользнет. Вот только ножен ему не хватает.

— В купе пройдете или здесь будете следовать? — ехидно осведомился старик.

Хороший вопрос. Торчать в тамбуре, где несмотря на закрытую дверь, все еще сквозило паровозной гарью, мне не расхотелось. Пойти что ли спать лечь? В последние недели на Халхин-Голе мне было не до сна.

Я сунул нож неизвестного лезвием в рукав. Толкнул дверь и оказался в узком коридоре купейного вагона. Двери купе не сдвигались, а распахивались в коридор. Я нашел ту, что была с цифрой «17». Отворил.

Дама, укрывшись одеялом по грудь, читала толстый журнал. На голове у нее была косынка, скрывавшая накрученные на бигуди локоны. На меня она глянула лишь мельком. Штерн уже спал на верхней полке.

Я сел на полку напротив попутчицы и стал смотреть в темное окно. На столике под зеленым тканевым абажуром светила лампа, так что на стекле отчетливо проступало отражение моего лица.

Вернее — не моего. Жукова. Высокий с залысинами лоб. Глубоко посаженные глаза. Прямой нос. Плотно сжатые губы. На широком подбородке ямочка. Ничего лицо. Такие должны нравится женщинам… Невольно вспомнила медсестра Зина. Я отогнал эти мысли.

В рукаве что-то мешало. Нож. Чтобы не пугать попутчицу, потихоньку вытряхнул его и сунул под подушку. Состав начал сбавлять ход. Видимо, подходил к станции. Деревья за окном перестали мелькать, зато появились огни какого-то населенного пункта.

Соседка по купе всполошилась. Выскользнула из-под одеяла. Сунула ноги в туфли, схватила сумочку и выскочила из купе. Проснулся и командарм. Грузно спустился с полки. Сел напротив, взял пенсне, протер окуляры носовым платком.

— Надеюсь, вы понимаете, Георгий Константинович, что ваши методы — опасный прецедент, — вдруг заговорил он, словно продолжив давний разговор. — Если каждый командир начнет действовать по своему усмотрению, игнорируя уставы, у нас не будет армии. Будет партизанский сброд.

Я оторвал взгляд от окна, в котором было отчетливо видно название станции «КАРЫМСКАЯ». Ответил:

— Уставы пишутся по опыту прошлых войн, Григорий Михайлович. Японец воюет не по нашим уставам. Чтобы победить, нужно мыслить иначе. Жестче, гибче.

— Мыслить — да! — Штерн отложил пенсне, и его взгляд стал острым. — Но не подменять собой всю систему! Ваша затея с этим японским летчиком… Вы понимаете, какой это был риск? Если бы японцы раскусили дезу, они смяли бы наш фланг!

— Они не раскусили, — холодно парировал я. — А наш фланг устоял. Иногда нужно рисковать, чтобы избежать большей крови. Вы же видели донесения о потерях. Штурмовать их укрепрайоны в лоб было бы самоубийством.

— Видел! — Штерн слегка повысил голос. — И видел потери ваших танков в том самом «прорыве», который едва не сорвался! Вы пытаетесь выиграть войну одним сражением, Жуков! Но война — это плановая работа, а не бег с препятствиями! Она требует расчета, снабжения, планомерного давления!

Вагон дернулся, но это был еще не отход. Видать, меняли локомотив.

— У нас не было времени на проведение плановых работ, Григорий Михайлович! Пока мы давили бы планомерно, японец получал подкрепления и строил новые укрепления. Нужно было бить быстро. Сломать хребет его группировке. Да, это риск. Но расчетливый риск.

— Расчетливый? — Штерн усмехнулся, но беззлобно. В его глазах читалась усталость от долгой дороги и долгого спора. — Вы игрок, Георгий Константинович. Блестящий, но игрок. А армия — не игорный дом. За ваши ставки могут заплатить кровью тысячи бойцов.

— За нерешительность командира — тоже, — отрезал я. — Трусливый или нерешительный командир губит больше людей, чем смелый, идущий на оправданный риск.

Мы снова замолчали. Стук колес заполнил купе. Штерн пригубил остывшего чаю из стакана в мельхиоровом подстаканнике, стоявшего на столике.

— Ладно, — он вздохнул. — Победа за вами. Факт есть факт. Япошек вы потрепали изрядно. Только помните, что в Москве… — он многозначительно посмотрел на меня поверх края чашки, — вам придется отвечать не только за победу, но и за то, как вы ее достигли. Ворошилов и Шапошников… они ценят порядок. Они не любят, когда их тщательно продуманные планы ломают о коленку, даже ради победы.

— Я готов отвечать, — сказал я, глядя прямо на него. — И готов повторить все то же самое, если того потребует обстановка.

Штерн покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с раздражением.

— Я в этом не сомневаюсь. В том-то и проблема.

Он откинулся на спинку дивана, служившего постелью на нижней полке, демонстративно закрыв глаза. В это время вернулась соседка, торжественно неся перед собой пакет с горячими пирожками.

— Угощайтесь, товарищи командиры!

Москва, Московский текстильный институт

Кабинет ректора больше походил на творческую мастерскую. На стенах висели образцы тканей, на длинном столе лежали образцы сукна, схемы станков и эскизы костюмов. В общем — совершенно мирная обстановка.

Ректор, Николай Яковлевич Канарский, далеко не старый профессор с умными, усталыми глазами, и несколько ведущих преподавателей смотрели на меня с нескрываемым любопытством и некоторой опаской. Комкор в стенах их института был явлением нечастым.

— Товарищи, — начал я, положив перед собою папку с предварительными набросками, — понимаю, что в мое появление в стенах вашего учебного заведения вас несколько удивило. Все-таки вы работаете в сугубо гражданском учебном заведении, но работа по укреплению обороноспособности нашей страны — долг каждого советского человека. Я обратился к вам, а не в наркомат легкой промышленности вот почему. У вас, наверняка, учатся талантливые ребята, способные решать необычные творческие задачи. Как раз такую, вернее, целый ворох таких задач я хотел бы перед вами поставить. Хочу сразу предупредить, разговор наш пока предварительный, но сам товарищ Сталин заинтересован в в результатах этого разговора, так как им поручено мне собрать предварительную информацию по ряду важнейших для нашей армии вопросов.

Присутствующие переглянулись, с их лиц немедленно слетело скучающее выражение. Упоминание имени вождя подействовало, как холодный душ. Выдержав паузу, я подошел к доске и начал рисовать мелом упрощенную схему.

— Посмотрите на обычную гимнастерку. Мешковатая, неудобная, сковывает движения. Необходимо то и дело менять подворотнички. Хлопчатобумажная ткань, когда намокает, становится тяжелой и долго сохнет, а в жару не дышит. Красноармеец в такой форме — не воин, а страдалец. Я уже не говорю о том, что современное обмундирование мало чем отличается от обмундирования времен Гражданской, империалистической, даже — русско-японской войны тысяча девятьсот четвертого— пятого годов! А ведь более тридцати лет прошло, товарищи! И это только — гимнастерка, а ведь есть еще — шинель, сапоги, ботинки с обмотками. Не говоря уже о головном уборе рядового бойца.

— Что тут скажешь, — пробормотал один из преподавателей. — Традиция…

— Традиция? — переспросил я. — Наша родина — революция, сказал Владимир Ильич, следовательно, чтя традиции, мы должны оставаться революционерами во всем.

Ректор кивнул, делая пометки в блокноте.

— Что вы предлагаете, товарищ комкор?

— Во-первых, покрой. Нужна не гимнастерка, а нечто вроде куртки-блузы. Более свободного кроя, но без излишнего объема. Воротник должен быть комбинированным, то есть — когда требуется — отложным, а когда нужно закрыть горло, то застегивающимся наглухо. Рукава — с плотно, но не жестко облегающими манжетами, чтобы снег, пыль и насекомые не забивались.

Я видел, как преподаватели, которые сами были конструкторами одежды, переглядываются. Их можно было понять. Ведь я и впрямь предлагал отход от без малого столетних традиций.

— Во-вторых, материал, — продолжал я, дожимая их. — Нам нужно два основных типа ткани. Для летней формы — легкую, гигроскопичную, хорошо впитывающую пот. Для зимней — утепленную, возможно с добавлением искусственного волокна для прочности и легкости. И главное — окраска тканей должна быть не одноцветной, а с камуфлирующим рисунком.

В кабинете воцарилась тишина. Может, они не знали слова «камуфлирующий»?

— Вы говорите о камуфляже? — переспросил один из присутствующих. — Разработанном Барановым-Россинэ?

— Маскировочная окраска, — пояснил я, хотя впервые слышал эту фамилию. — Пятнистая, размытая или наоборот — однотонная, в зависимости от цвета местности, чтобы красноармеец сливался с нею. Не защитного цвета, который виден на любой поверхности, а под цвет песка, степи, леса, заснеженной равнины. Рисунок должен ломать силуэт. Крупные, неправильной формы пятна. Три-четыре цвета. Это резко снизит заметность бойца.

— Но это потребует изменения технологии окраски тканей, товарищ комкор, — проговорил ректор. — Такие ткани в СССР не производят. Нет красителей, нет технологий.

— Значит, нужно создавать, — жестко парировал я. — Война не будет ждать. Начнем с опытных партий, используя то, что есть. Ваша задача — разработать новый крой. И еще… — Я подошел к столу и взял образец ткани красноармейской шинели. — Шинель бойцу из постель и палатка, это так, но в атаке в ней, длинной, тяжелой невозможно быстро двигаться. Зимой она намокает и превращается в ледяной панцирь. Нужно принципиально иное решение. Главный принцип — одежда бойца должна быть легкой, прочной, удобной, не сковывающей движений, при этом соответствующей климатическим условиям.

— Я хочу напомнить вам, товарищ комкор, — снова заговорил ректор, — что у нас не научно-исследовательский, а учебный институт. Мы готовим кадры для нашей легкой промышленности.

— Потому я к вам и обратился, товарищ Канарский. Выберите из студентов группу талантливых, неординарно мыслящих ребят, дайте им, в рамках учебного процесса, творческое задание разработать новую форму для нашей армии, с учетом существующих в СССР технологий и материалов. В этой папке все требования, о которых я упомянул в нашем разговоре и еще больше — о которых я не упомянул. А также — мои примерные наброски того, как это должно выглядеть.

Я протянул ректору папку и наблюдал, как его сотрудники разглядывают мои наброски — странные, непривычные для этого времени, хотя и основанные на жесткой логике военных действий. Это была не прихоть, а необходимость, продиктованная опытом двух войн — той, что была, и той, что мне еще предстояло пережить здесь.

— Ваша задача, товарищи, — подвел я итог, — разработать эскизы и образцы новой полевой формы в трех вариантах: летнем, зимнем и для командного состава. Срок — один месяц. После этого доложим в Наркомат. Вопросы есть?

Вопросов было много. О стоимости, о перестройке производства, о сопротивлении Артиллерийского управления, отвечавшего за обмундирование, но я пока отмахивался. Рано пока обсуждать такие вопросы.

Я знал, что сопротивление моим предложениям во всех инстанциях будет бешеным, но я также знал, что каждый красноармеец, одетый в удобную и практичную форму, будет сражаться лучше. И шансы уцелеть в бою у него повысятся.

А это так же важно, как новый танк или самолет. Это был первый, маленький кирпичик в фундаменте будущей армии, которую мне предстояло построить. Армии, способной не просто победить в грядущей войне, но и уменьшить цену победы.

Москва, Наркомат внутренних дел, кабинет Л. П. Берии

Народный комиссар внутренних дел СССР встретил меня в своем просторном кабинете, обставленном с подчеркнутой, почти буржуазной роскошью. Ноги утопали в ворсе ковра, свет ламп отражался в полированной столешнице красного дерева, мягкие кресла так и манили погрузиться в них. И все же я понимал, что разговор будет нелегким.

— Георгий Константинович, дорогой, прошу, садитесь, — с мягким кавказским акцентом проговорил хозяин кабинета. — Рад видеть одного из наших самых перспективных военачальников.

— Взаимно, Лаврентий Павлович, — отозвался я, пожимая его ладонь.

Как и Сталин, в реальности Берия не походил на того карикатурного персонажа, которого мне приходилось видеть в кино. Он указал на кресло, а сам занял место за столом, сложив руки перед собой. Его взгляд, внимательный и пронзительный, словно просвечивал меня рентгеном.

— Мне стало известно о вашей… кипучей деятельности, — начал он, отчеканивая слова. — Я говорю не только о победах на фронте… Новые танки, самолеты, форма, даже какие-то… броневые жилеты для пехоты. И все это вы собираетесь изложить в докладе товарищу Сталину. Очень масштабные планы.

Я кивнул. Нарком знал все. Каждую мою встречу, каждый разговор. А чего я хотел? Глупо было бы думать, что моя бурная деятельность останется незамеченной органами госбезопасности.

— Планы, необходимые для укрепления обороноспособности страны, Лаврентий Павлович, — сказал я.

— Бесспорно, — кивнул он, его улыбка стала чуть шире, но выражение глаз за стеклами знаменитого пенсне не изменилось. — Меня, как человека, отвечающего за безопасность страны, интересуют… двойное применение некоторых ваших предложений.

Он выдержал паузу, давая мне понять, что это не вопрос, а требование.

— Вот, к примеру, эти новые радиостанции для тактического звена. Представляете, какие возможности они открывают для агентурной работы в тылу противника? Или для контроля за… собственными войсками в сложной обстановке.

Я не удивился, так как с самого начала понимал, что разговор пойдет именно об этом. И все-таки уточнил:

— Моя задача — повысить управляемость войск в наступлении, Лаврентий Павлович.

— Вы и так прекрасно с ней справляетесь, — парировал нарком. — Но почему бы не пойти дальше? Ваша идея с камуфляжной тканью… Она ведь пригодится не только бойцам на передовой, но и нашим диверсантам, действующим в глубоком тылу врага. Надо подумать о специальных образцах для органов.

Он подошел к шкафу, достал графин с вином и наполнил два бокала. Протянул один мне.

— Или вот эти… броневые жилеты, — продолжал он. — Скрытое ношение их позволило бы обезопасить не только пехоту, но и сотрудников органов и, что главнее всего, первых лиц нашей партии и правительства.

Я взял бокал, пригубил. Берия произносил слова спокойно, почти дружелюбно, но за каждым из них стоял тонкий расчет. Он предлагал мне союз. Не просто поддержку моих инициатив, а интеграцию их в систему, где военные технологии служили бы не только РККА, но и системе государственной безопасности.

— Вы совершенно правы, Лаврентий Павлович, мои предложения имеют не только сугубо военное назначение, — сказал я, ставя бокал на стол.

— В современной войне, Георгий Константинович, грань между открытым боем и секретной операцией весьма условна, — кивнул нарком с пониманием. — С нашей поддержкой ваши проекты получат зеленый свет. Ресурсы, люди, ускоренное внедрение. А без нее… — продолжал Берия, его тон стал почти доверительным, но в глазах оставалась стальная ясность, — вы можете столкнуться с… излишней бюрократической волокитой. А время, как вы сами понимаете, дорого.

Этот человек понимал больше, чем произносил вслух. И зная его биографию, не только как комиссара государственной безопасности, но и государственного деятеля, я понимал, что он вполне способен оценить не только предложения по точечным усовершенствованиям.

— Вы абсолютно правы, Лаврентий Павлович, — сказал я. — Время — критический фактор. И я ценю возможность ускорить реализацию проектов, жизненно важных для обороны. — Я сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Что касается двойного применения… Вы обозначили крайне важные аспекты. Действительно, надежная связь и скрытность необходимы не только на поле боя. И если мои предложения могут быть полезны органам госбезопасности в их сложной работе, я буду только рад, но я считаю, что все эти и многие другие новшества принесут пользу стране только в том случае, если их решать комплексно.

Берия внимательно меня слушал, его пальцы медленно барабанили по столу.

— А именно? — уточнил он.

— А именно — предложения по реорганизации обороны СССР в преддверии неизбежной войны с европейским и дальневосточным империализмом.

— Вот даже как?

— Именно так, Лаврентий Павлович.

— Что ж, это разумный подход, Георгий Константинович, — кивнул Берия. — если решать накопившиеся проблемы, то сразу все скопом. Тем более, взаимодействие нашей военной науки, оборонной промышленности и органов госбезопасности должно быть самым тесным. Наши интересы в укреплении государства, в конце концов, совпадают. — Он снова наполнил бокалы. — Полагаю, прежде, чем представить доклад товарищу Сталину, мы должны провести расширенное заседание с представителями всех заинтересованных ведомств. А с бюрократическими проволочками… мы разберемся.

— Благодарю вас, Лаврентий Павлович, — я поднял бокал. — Уверен, что такое сотрудничество пойдет на пользу общему делу.

— Кстати, о вашей безопасности, Георгий Константинович, — Берия отпил и отставил бокал, и его взгляд стал пристальным, почти отеческим. — Наши органы работают не только на опережение врага, но и на защиту наших лучших командиров. К примеру, на перегоне между Соловьевском и Читой нашли тело неизвестного монголоидной внешности. Следствие пока считает, что он сорвался с подножки вагона. Экспертиза показала, что он должен был выпасть из вагона того самого поезда, на котором ехали вы, с командармом Штерном. Возможно, это совпадение, но я не верю в случайность таких совпадений.

Я не удивился. Берия, конечно, должен был узнать об этом происшествии. Возможно, его люди уже тогда следили за вагоном, в котором мы ехали. Вот только, где же они были, когда этот придурок на меня кинулся? Впрочем, какой смысл скрывать?

— Это не совпадение, Лаврентий Павлович, — сказал я. — И он не сорвался. Я его выбросил.

Берия медленно откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. Ни тени удивления не мелькнуло на его лице.

— Продолжайте, — произнес он мягко.

— Это было на вторые сутки пути. Ночью. Я вышел на площадку подышать. Там была открытая дверь и человек, который вдруг бросился на меня с ножом. Нож короткий, с пробковой рукоятью и узким лезвием, как раз пригодный для удара между ребер. Я его подобрал. Он у меня в гостинице в чемодане.

— И как это вы умудрились? — спросил Берия с неподдельным интересом.

— Увернулся. А потом ударил ногой в грудь. Он и улетел с подножки под откос. Я не стал никому докладывать. Не хотел лишнего шума.

Берия несколько секунд молча смотрел на меня, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах я увидел холодное одобрение.

— Правильно сделали, что не стали поднимать шума. Зачем информировать агентуру врага. — Он помолчал. — Значит, японцы и их приспешники из РОВС не оставляют попыток. Сначала тот диверсант-неудачник Скорино, теперь вот этот… Это подтверждает правильность курса на усиление безопасности, в том числе и персональной. И показывает, что ваша боевая выучка, Георгий Константинович, не подвела вас и в такой… нестандартной ситуации.

Он подчеркнул слово «нестандартной», давая понять, что оценил и мое хладнокровие, и мою физическую подготовку.

— С этого момента, — продолжил Берия, и его голос вновь обрел официальные нотки, — ваша личная охрана будет усилена. Моими людьми. Не для контроля, — он слегка улыбнулся, видя, что я напрягся, — а для гарантии. Ваша жизнь и безопасность — теперь вопрос государственной важности. Вы слишком ценный кадр, чтобы японцы или кто бы то ни было могли безнаказанно охотиться на вас, как на зайца.

Я кивнул. Отказываться было бы глупо и оскорбительно. Да он и не спрашивал моего мнения, он информировал о решении.

— Понимаю. Благодарю за заботу.

— Не за что, — отмахнулся нарком. — Мы с вами, Георгий Константинович, каждый на своем посту, делаем одно дело. Охраняя вас, мы охраняем будущие победы Красной Армии. Так что давайте работать. А с этими… охотниками, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — мы разберемся. Обещаю, больше они вам мешать не будут. До встречи!

Выйдя из кабинета, я почувствовал себя одновременно и более защищенным, и более уязвимым. Теперь за мной неотступно следовала тень человека, чья власть была почти безгранична, но эта же тень закрывала меня от других, куда более смертоносных угроз.

«Опель-капитан», на котором меня доставили в НКВД, отвез меня в гостиницу «Москва». Уже в холле я заметил человека, который вроде бы не обращал на меня внимания, но поднялся с дивана, сложив газету, и направился за мною.

Московские огни остались позади, уступая место бескрайним темным равнинам, с редкими огоньками деревень. Я сидел в тесной кабине бомбардировщика «ДБ-3», одном из тех, которые наши летчики перегоняли через границу, чтобы поставить китайским товарищам.

На большой высоте, несмотря на летный комбинезон с электроподогревом, который мне выдали, пришлось померзнуть. Все равно выбора не было. В мягком вагоне я бы ехал с комфортом, но пока поезд катил бы до Читы, японцы могли проделать дыру в нашем фронте, в которую пролезла бы вся их Квантунская армия.

В ушах еще стоял голос Сталина, который позвонил мне в гостиницу, когда я получил депешу из Генерального штаба.

— Товарищ Жуков, ситуация на Халхин-Голе может стать критической, — сказал он. — По данным разведки, японцы вот-вот могут начать вторжение в районе Эрис-Улаин-Обо. Связь с частями ненадежна. Восьмая монгольская кавдивизия может не удержать фронт. Ваше присутствие необходимо. Отправляйтесь немедленно.

Немедленно, значит немедленно. Я покидал вещички в чемодан, в котором все еще валялся тот самый злополучный нож, как за мною зашел шофер, который отвез меня на аэродром. Борт поднялся в воздух без проволочек.

Я только и успел, что влезть в комбинезон, слишком теплый для московской сентябрьской погоды и на удивление малоэффективный на высоте под три тысячи метров. Хорошо хоть с погодой повезло. Через восемь часов полета мы были уже над Забайкальем.

Я смотрел на проплывающие внизу сопки, а в голове прокручивал карту. Высота Эрис-Улаин-Обо, растянутые позиции… Вряд ли япошки применят что-нибудь, выходящее за рамки стандартной схемы прорыва слабого участка обороны.

Пилот, старший лейтенант — бортрадист, протягивая сложенный листок бумаги, прокричал мне на ухо, перекрикивая гул моторов.

— Товарищ комкор! Только что принял радиограмму из штаба округа. Для вас.

Я развернул бумажку. Короткий, сухой текст, но от него мне теплее не стало.

«ВАШЕЙ СЕМЬЕ — СУПРУГЕ А. Д. ЖУКОВОЙ, ДОЧЕРЯМ ЭРЕ И ЭЛЛЕ — ПРЕДОСТАВЛЕНО МЕСТО В ШТАБНОМ ВАГОНЕ ЭШЕЛОНА ДЛЯ ВЫЕЗДА К МЕСТУ ВАШЕЙ СЛУЖБЫ. ВЫЕХАЛИ ИЗ МОСКВЫ 10 СЕНТЯБРЯ. О ВРЕМЕНИ ПРИБЫТИЯ БУДЕТ СООБЩЕНО ДОПОЛНИТЕЛЬНО»

Я скомкал депешу в кулаке. Только этого мне не хватало! Александра Диевна, Эра, Элла… Жена и дочери Жукова. Теперь — мои. За время пребывания на Халхин-Голе я получал от них письма. Отвечал. А куда деваться?..

Они жили в Смоленске, где их и оставил мой предшественник, а вот теперь их везут прямо на войну! Никогда этого не понимал. Встречу, через пару— тройку дней отправлю обратно. Монголия не Сочи.

— Товарищ комкор, все в порядке? — крикнул пилот, заметив, наверное, как я изменился в лице.

Я с силой разжал пальцы, разгладил бумагу о колено, сложил ее пополам и сунул за пазуху комбинезона, в карман гимнастерки.

— Все нормально, — пробурчал я. — Не отвлекайтесь. Чем быстрее будем на месте, тем лучше.

Летун кивнул. Наверное, ему хотелось поговорить. Я же видел — тяжко приходится капитану. Он не выпускал штурвала из рук в толстых перчатках не на мгновение. Бомбардировщик так и норовил вырваться — то задирал нос, то клевал им или валился на крыло. При этом постоянном напряжении полет проходил на редкость монотонно.

Я отвернулся к иллюминатору. Внизу проплывала сине-зеленая громада Сибири. Где-то там, по бесконечным рельсам, шел поезд с двумя девочками и женщиной, которые ничего не подозревали. Они ехали к мужу и отцу, а в него вселился чужой дядя, который останется чужим до конца.

Внутренний голос Жукова молчал, но я почувствовал его молчаливое, тяжелое одобрение. Теперь я был прикован к этому месту и времени по-настоящему. Все мои знания, весь опыт и яростное желание помочь стране — все это теперь было не абстрактным стремлением изменить историю. Это было для них. Чтобы их эшелон не попал под бомбежку. Чтобы война осталась там, за линией фронта.

— Прибавь-ка скорости, капитан, — сказал я, глядя вперед, на юго-восток, где по-прежнему полыхала война. — Некогда телепаться.

На месте я первым делом вызвал к себе полковника Тестова — начальника отдела штаба нашего 57-го армейского корпуса. Когда он вошел, я как раз кумекал над разложенной на столе картой. Луч света от лампы высвечивал проблемный участок фронта.

— Разрешите войти, товарищ комкор!

— Входите, Михаил Георгиевич. Докладывайте!

— Одиннадцатого сентября, подтянув к государственной границе Монгольской Народной Республики новые войсковые соединения, в частности, вторую пехотную дивизию и свежие авиационные части, японцы снова проникли на территорию МНР. А именно — в горном районе, на правом фланге наших войск, юго-восточнее высоты Эрис-Улаин-Обо.

— Это мне все известно, товарищ полковник, — отмахнулся я, — а вот что вы скажете о действиях противника на правом фланге?

— Собственно о переходе противником границ республики на правом фланге наших войск и захвате безымянной высоты мне стало известно из доклада работника оперативного отдела, который всего час назад прибыл из этого района.

— Мне известно, Михаил Георгиевич, что связь с нашими частями, которые ведут бой в районе высоты Эрис-Улаин-Обо, недостаточно надежна. Восьмая кавалерийская монгольская дивизия растянута вдоль границы и серьезного сопротивления оказать не сможет. В связи со сложившейся обстановкой, необходимо в короткий срок уничтожить агрессора.

Я произносил это, испытывая двойственное ощущение. До этого момента все, что происходило на фронте, почти не совпадало с тем, что я читал в мемуарах, но вот об этих событиях — точно читал и, оказывается, многое помню. Хотя даты событий все же сместились.

— Ваша задача, — сказал я, словно опять влезая в шкуру командира корпуса и Героя Советского Союза Жукова, — немедленно выехать в район дислокации наших боевых частей. Объединив усилия, находящихся там родов войск, в течение ночи разгромить противника, а к утру выйти на линию государственной границы в районе высоты Эрис-Улаин-Обо. Выезжайте немедленно и возьмите с собой вашего тезку, моего адъютанта. Воротников хорошо знает местность в этом районе, уверенно ориентируется в условиях бездорожья в ночное время.

— Есть, товарищ комкор! — откликнулся полковник. — Жду его в оперотделе.

Тестов откозырял и покинул помещение штаба.

— Поезжай, Миша, с полковником Тестовым, — сказал я, вызвав адъютанта. — Надо скрытно доставить его в расположение наших частей возле этой злополучной высотки. Справишься?

— Служу Советскому Союзу! — невпопад, явно обрадовавшись, ответил Воротников.

— Расскажешь мне по возвращении, как все прошло.

— Есть, товарищ комкор!

Он схватил шинель, портупею с личным оружием и чистую карту с планшетом, кинулся прочь. Мне оставалось только ждать. Из литературы я знал, что этот приказ Жукова был выполнен успешно, но ведь происходило это в предыдущей версии реальности.

Вернее, просто так сидеть на заднице и ждать, я не мог. Передал связистам приказ послать в оперативный отдел штаба группы, сосредоточенных в районе Эрис-Улаин-Обо частей собрать к прибытию полковника Тестова командиров частей.

В четыре часа утра мне доложили о том, что наши части готовы и я отдал приказ открыть по противнику артиллерийский огонь. Донесения от командиров подразделений поступали одно за другим. Под прикрытием огневого вала пехота, вслед за танками, стала обходить противника с флангов.

Японцы, сообразив, что им угрожает окружение, с последующим уничтожением или попадание в плен начали отходить, неся большие потери. Ну что ж, им не привыкать, получать по щам. Так и случилось, бросив на поле боя около четырехсот человек убитыми, япошки откатились за границу Монголии. Честно говоря, не понимаю, на что они рассчитывали?

Днем вернулся Миша. Я хотел было отправить его отсыпаться, но он был на взводе и попросил разрешение выполнить своей обещание рассказать о том, как все прошло. Ему требовалась разрядка обуревавших его эмоций. И я кивнул — давай.

— Ну взял я шинель, наган, планшет с чистой картой — и бегом в оперативный отдел. Тестов меня уже ждал, мрачный, как туча. Погрузились в грузовик, с нами — отделение пехоты из роты охраны. Никаких раций, никакой связи — только мы, ночь и надежда, что по дороге не напоремся на японский дозор.

Рокадная дорога была мне знакома, мы с вами, товарищ командующий, по ней не раз ездили. Правда, в ту ночь она казалась бесконечной и враждебной. Темнота — хоть глаз выколи. Впереди, на востоке, небо иногда алело от вспышек, доносился приглушенный гул канонады.

Вдруг Тестов хлопнул меня по плечу:

— Слышишь?

Я прислушался. Сквозь шум мотора — отчетливый треск пулеметов, винтовочные выстрелы, и в небе — зеленые следы трассирующих пуль. Полковник приказал водителю остановиться. Мы выскочили из кабины, стараясь вглядеться в темноту. Сориентировались по звездам и вспышкам — бой был совсем рядом, за очередной грядой сопок.

Пошли пешком, крадучись. Ноги вязли в песке, дышать было тяжело. Вскоре нас окликнуло наше боевое охранение. Появился молодой лейтенант, весь в пыли, глаза горят.

— Товарищи командиры! Добрались! — выкрикнул он. — А мы уж думали…

— Хватит болтать, — отрезал Тестов. — Веди к командиру.

Нас привели на КП — точнее, в глубокую щель, наскоро выкопанную в песчаном грунте. Там уже собрались командиры частей — усталые, с почерневшими лицами. Обстановку уточнили быстро. Оказывается, японцы закрепились на безымянной высоте, бьют прицельно, наши попытки выбить их — успеха не имели.

Тут полковник Тестов встал во весь рост. Голос у него аж звенел, слышно было всем. Заговорил:

— Товарищи! Командующий отдал приказал, чтобы к утру врага окружить и уничтожить. Задача — одновременная атака с двух флангов. Сигнал — три красные ракеты. Вопросы есть?

Вопросов не было. Была решимость. Командиры разбежались по своим подразделениям, а мы с Тестовым остались на НП. Правда, сидеть в укрытии, когда твои товарищи идут в бой, было выше моих сил. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало.

— Товарищ полковник, разрешите идти в цепи! — выпалил я. — Связь ведь рвется, нужно координировать на месте!

Тестов сухо взглянул на меня, кивнул:

— Смотри не подведи. И живьем возвращайся, командующий с меня спросит.

Я побежал к стрелковым цепям, залег вместе с бойцами. Пахло порохом, пылью и потом. Впереди — смутно проступающий силуэт высоты, откуда вот-вот начнет хлестать свинцом смерть.

И она пришла. Ровно в четыре утра небо над японскими позициями разорвалось. Наша артиллерия открыла ураганный огонь. Грохот стоял такой, что земля ходуном ходила. Казалось, ничто живое не уцелеет там, наверху, но как только огонь перенесли вглубь, с высоты ударили пулеметы. Какие-то япошки все же уцелели.

И тогда в небе вспыхнули три красные ракеты. Сигнал!

— В атаку! За Родину! Вперед! — закричал я, сам не свой от нахлынувшей злости и ненависти, и рванул изо всех сил.

Бежал, не чувствуя ног, спотыкаясь о кочки и перепрыгивая воронки. В воздухе свистели пули. Рядом упал, застонал боец. Я не останавливался. Видел впереди себя спины наших пехотинцев, слышал их хриплые, злые крики. Мы ворвались на первые японские позиции. Все смешалось в этом кромешном аду — выстрелы в упор, крики «Банзай!», наш родной мат, хрипы, лязг штыков.

Я не помню, как выстрелил из нагана в мелькнувшую передо мной фигуру в форме цвета хаки. Помню только широкие, испуганные глаза японского солдата, и как он кубарем полетел вниз по склону.

В горле стоял ком, руки тряслись, но отступать было уже некуда — только вперед, только наверх. Японцы не выдержали нашего напора, нашего остервенения. Они дрогнули, попятились, а потом побежали, побросав пулеметы, раненых, все.

Когда все стихло, я стоял на вершине, опираясь ладонями о колени, и пытался отдышаться. Перед глазами все плыло. Рукава гимнастерки были в грязи и в чужой крови. Один из бойцов, седой уже старшина, хрипло спросил, протягивая мне фляжку:

— Лейтенант, глотни. Ты сегодня как джигит монгольский рубился. Клянусь матерью, Георгий Константинович, лучшей похвалы я еще не слыхал…

— Молодец, Миша! — похвалил его я. — А теперь иди вымойся, поешь и поспи пару часов. Больше пока дать не смогу.

— Есть, товарищ комкор!

Ночь на тринадцатое сентября выдалась тревожной. Я не сомкнул глаз, чувствуя в воздухе знакомое по прошлым боям напряжение. Японцы — народ упрямый. Получив по зубам двенадцатого числа, они не унимались.

Разведка доносила о подтягивании резервов, а в поведении противника сквозила та самая ослиная тупость, когда, не сумев взять лобовой атакой, начинают биться об стену снова и снова, надеясь проломить ее ценой собственных черепов.

И они полезли. Снова в том же районе, подбросив до четырех пехотных рот при поддержке артиллерии, но на этот раз мы были готовы куда лучше. Мои приказы по инженерному укреплению позиций, которые Никишев вначале считал излишней суетой, начали приносить плоды.

С КП докладывали: «Пошли!». Я прильнул к стереотрубе. В темноте полыхали вспышки выстрелов, трассирующие строчки прошивали ночь, но наши окопы молчали, командиры берегли бойцов.

Я знал, что сейчас основная масса пехоты отсиживается в блиндажах, а в траншеях — лишь наблюдатели и дежурные расчеты. Пусть японцы понапрасну расходуют снаряды. И лишь когда их пехота, крича «Банзай!», поднялась в атаку, наши позиции ожили.

Застрочили пулеметы, ударили минометы. Особенно отличились бойцы 603-го полка Заиюльева — ребята стояли насмерть, отбивая одну атаку за другой. А потом, в самый критический момент, из-за нашего фланга выползли стальные чудовища — танки капитана Копцова. Я видел в окуляры, как батальон врезался в японские порядки, давя и расстреливая все на своем пути. Это был не бой, а избиение.

К утру все стихло. Противник, оставив на подступах до пятисот своих солдат и горы вооружения, ретировался. Потеряли и мы людей — война без жертв не бывает, и каждая такая потеря — словно ножом по сердцу, но японцы заплатили вдесятеро дороже.

Однако радоваться было рано. Их наглость после такого разгрома лишь подтверждала, что это не конец, а только начало. Авиаразведка докладывала о подтягивании новых сил к нашим флангам, об усилении японской авиации.

Они зализывали раны, чтобы нанести новый, еще более сильный удар. Меня бесила эта восточная упертость, но и вызывала невольное уважение. Хороший враг — тот, кто не сдается, но тем вернее его нужно уничтожить.

Оборону, построенную на скорую руку, Восемнадцатого сентября мы подписали с Никишевым и Богдановым приказ № 00148. Это была не просто бумага. Это была плоть и кровь будущей обороны.

Я разделил полосу на два боевых участка — Южный и Северный, во главе поставил проверенных командиров, Потапова и Терехина. Да, я знал, что в будущем Потапов попадет в плен, но это не отменяло, что здесь и сейчас он был первоклассным командиром. Я дал им право в критический момент вводить в бой танковые батальоны — без долгой волокиты с запросами в штаб. Скорость решает все.

Мы строили оборону вглубь, с отсечными позициями, чтобы любое вклинивание противника оборачивалось для него ловушкой. Приказал держать бойцов в укрытиях во время артналетов, минировать передний край, опутывать его колючкой. Каждая мелочь, каждая траншея — это чья-то спасенная жизнь. Жизнь наших бойцов.

Стоя у карты, я чувствовал, как внутри закипает знакомая ярость. Хорошо, самураи. Вы хотите войны? Вы ее получите, но это будет не ваша война. Это будет та война, которую я, Алексей Волков, наученный горьким опытом Афгана, принесу вам сюда, в монгольские степи. И вы еще пожалеете, что не оставили свои амбиции после ночи на тринадцатое сентября.

Семья прибыла в Соловьевск на закате, когда длинные тени от бараков и штабных машин ложились на вытоптанную землю. Мне доложили об их прибытии, когда я заканчивал диктовать очередную шифровку. Сердце странно и тяжело стукнуло в груди — не мое, а то, что осталось от него, Жукова, но и мое тоже, потому что я уже сжился с этой судьбой.

Я вышел из палатки и увидел их. Стояли у грузовика, пыльные, уставшие. Александра Диевна, высокая, прямая, с лицом, осунувшимся от дороги. И две девочки — Эра и Элла, притихшие, с огромными глазами, в которых читалась и усталость от долгого пути, и робкое любопытство.

— Георгий, — первой заговорила Александра Диевна.

Ее голос был ровным, но в нем слышалось напряжение.

Я подошел, чувствуя себя нелепым актером на чужой сцене. Что я мог сказать им? Что я не совсем тот, кого они ждали? Нет. Этого они, да и никто никогда не узнает. Хотя бы потому, что подобные заявления попахивают психушкой.

— Саша, — выдавил я, и это имя показалось мне чужим. Наклонился к девочкам. — Дочки…

Элла, младшая, не выдержала и рванулась ко мне, обвившись тонкими ручками вокруг шеи. Ее волосы пахли пылью.

— Папка! — прошептала она, зарывшись лицом в мою гимнастерку.

Я обнял ее, и что-то острое, давно забытое, стиснуло горло. Эра стояла чуть поодаль, смотря на меня с серьезным, не по-детски оценивающим взглядом. Она была старше, больше понимала.

Мы устроились в моей тесной командирской землянке. Александра Диевна разливала чай, привезенный из Москвы. Девочки, ожив, наперебой рассказывали о дороге, о поезде, о том, как видели в степи диких лошадей.

Я смотрел на них, слушал и чувствовал, как внутри нарастает тяжелое, холодное решение. Здесь, в двух шагах от линии фронта, под вой сирен и гул артиллерии? Нет. Это было бы безумием и предательством.

Когда девочки немного успокоились, я встретился взглядом с Александрой Диевной.

— Здесь вам оставаться нельзя, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Это не место для женщин и детей.

Эра испуганно посмотрела на меня. Элла захныкала:

— Мы же только приехали… Мы с тобой, папка.

Я взял ее маленькую руку в свою, грубую, исчерченную морщинами и шрамами.

— Знаю, ласточка, но здесь война. А вам нужно быть в безопасности. Поедете к бабушке, обратно в Смоленск. Там сейчас яблоки в саду… Вам там лучше…

— Георгий, — снова начала Александра Диевна, и в ее глазах я прочел не упрек, а понимание.

Она знала меня — настоящего. И, возможно, чувствовала что-то необъяснимое во мне нынешнем.

— Решение окончательное, Саша, — сказал я твердо, уже голосом комкора. — Завтра же утром вас отправят обратно. Сопровождение будет.

В землянке воцарилась тишина. Элла тихо плакала, уткнувшись в плечо сестры. Я встал, подошел к ним, положил руку на голову Эры.

— Война не навсегда, — сказал я, и это была правда, которую знал только я один. — Она кончится. И мы будем вместе. А пока моя война — здесь. А ваша — ждать меня. Ждать и беречь себя. Это ваш фронт.

На рассвете я вышел из землянки, оставив их одних. Черная, беззвездная ночь выцветала. Где-то на востоке вспыхивала зарница — то ли гроза, то ли артобстрел. Я стоял и смотрел в эту темноту, сжимая в кармане комок платка, который подарила Элла на прощание.

Внутри было пусто и холодно. Оказалось не так-то просто встретиться с семьей, которая одновременно и моя и чужая, но я знал, что поступил правильно. Их безопасность была теперь еще одним рубежом, который я был обязан удержать. Любой ценой.

И словно в подтверждение этого, с юга раздался тяжелый, медленно нарастающий гул. Я мгновенно понял, что это, укоряя себя за то, что не отправил жену и дочек еще вчера, сразу по прибытии, но сейчас некогда было заниматься самобичеванием.

К землянке подкатила «эмка», из нее высунулся Воротников.

— Товарищ командующий, вас просят срочно прибыть на КП!

— Миша, останешься здесь, с моими. Головой за них отвечаешь!

Я бросил последний взгляд на бревенчатую дверь землянки, за которой оставались люди которые могли сделать меня уязвимым на этой войне. Никогда больше не позволю семье приезжать ко мне на фронт. Я сел в машину.

— На КП! — рявкнул я водителю, и «эмка» рванула с места, оставляя позади маленький островок моей только что наметившейся личной жизни, который теперь охранял один-единственный лейтенант. Правда — Воротников, которому можно доверять.

Страх, сомнения, укоры — было теперь роскошью, которую я точно не мог себе позволить. Противник сделал свой ход. Теперь очередь была за мной. «Эмка» неслась по пыльной степной дороге, подпрыгивая на ухабах.

Я молча смотрел в лобовое стекло, на розовеющую полосу зари на востоке. Внутри было пусто и холодно, будто вымерло. Этот грохот на юге был закономерен — я ждал его, но не сейчас, не в тот миг, когда за спиной оставались три хрупкие жизни.

Гул артиллерии нарастал, превращаясь в сплошной грохочущий гром. Я уже не думал о семье, теперь меня занимала только возросшая активность противника. Японцы начали свое новое наступление. С чего бы это? Мало им?

Мы влетели на КП — в блиндаж, засыпанный сверху слоем земли и дерна. Внутри пахло сыростью, махоркой и одеколоном. Голоса смолкли, когда я вошел. На столах были разложены карты, у рации сидел связист, не снимая наушников.

— Докладывайте, — проговорил я, подходя к большой карте, куда уже были воткнуты флажки.

Начальник штаба Богданов ткнул карандашом в район южнее Хамар-Дабы.

— Противник силами до двух пехотных батальонов при поддержке артиллерии и двадцати танков перешел в наступление на стыке пятой и шестой стрелковых дивизий. Продавили передний край. Идут бои в глубине обороны.

Я смотрел на карту, отгоняя мешающее мне видение — испуганные глаза Эллы и Эра и усталое, понимающее лицо Александры Диевны. Эта мысль была как раскаленная игла в мозгу. Я с силой тряхнул головой, отгоняя ее. Сейчас нельзя.

— Связь с Заиюльевым? — спросил я, имея в виду командира 603-го полка, отличившегося ранее.

— Есть, но с перебоями. Его полк принимает основной удар. Запросил поддержку артиллерией.

— Отдать приказ армейской группе — подавить огневые точки противника на участке 603-го полка. Координаты уточнить по последним данным разведки. Резервному танковому батальону 11-й бригады быть в готовности к контратаке.

Приказы отдавались почти машинально. Часть меня, вышколенная годами учебы, службы самого Жукова и опытом Алексея Волкова, работала без сбоев — анализ, решение, действие. Все, что позволит переломить ситуацию в нашу пользу.

Я подошел к рации, взял у связиста трубку.

— «Гром-1», я «Беркут». Как у вас там? Прием.

В наушнике послышался хрип, треск разрывов и сдавленный голос:

— «Беркут», «Гром-1»… Тяжело, товарищ командующий. Танки… пехота залегла. Прижимают нас плотным огнем.

В голосе «Грома-1» слышалось отчаяние. Я сжал трубку так, что костяшки побелели.

— Держись, Заиюльев. Прикрываем вас артиллерией. Танки идут к тебе. Держись, комполка. Понял меня?

— Понял… — голос на том конце чуть окреп. — Будем держаться.

Я вернул трубку связисту. В блиндаже стояла тишина, прерываемая лишь треском рации и отдаленным гулом канонады. Все ждали моего следующего шага. Нужен был какой-то ход, который перечеркнет все потуги противника изменить ход кампании.

А я стоял, глядя в одну точку, и чувствовал, как эта проклятая война, которую я так хотел изменить, безжалостно разрывает меня на две части. Одна — здесь, на КП. Другая — там, у землянки, где, быть может, уже рвутся снаряды… К черту!

— Товарищ командующий, — тихо произнес Богданов, нарушая тягостное молчание. — Может, стоит перенести КП? Если японцы прорвутся дальше…

Я резко повернулся к нему. Холод внутри внезапно сменился яростью — не громкой, не истеричной, а тихой и концентрированной на главном.

— Никуда мы не поедем, — отрезал я. — Если отсюда уйдем, управление войсками потеряем. Связь и так еле дышит. — Я обвел взглядом всех присутствующих. — Сухопутной Цусимы на Халхин-Голе не будет. Понятно всем?

Они вытянулись. Мой тон не оставлял пространства для дискуссий.

— Богданов, немедленно свяжись с авиацией. Пусть Смушкевич поднимает «Ишачки». «У-2» — все, что может. Пусть бьют по их танкам и пехоте на переднем крае. Координаты — участок прорыва.

— Есть!

— И пусть шлют связного с южного участка. Мне нужны не бумажки, а живой взгляд.

Пока я отдавал приказы, часть моего сознания работала с леденящей четкостью. Я смотрел на карту. Если верить ей, то глубина прорыва пока невелика. Фланги уязвимы. Если быстро ввести танковый резерв и ударить с севера, под основание клина, можно отсечь и смять наступающих, но для этого нужна решимость командиров на местах. И удача.

В блиндаж ворвался запыхавшийся делегат связи.

— Товарищ комкор! С южного участка… Капитан Копцов докладывает, что его батальон контратаковал во фланг прорвавшейся группировке. Бой в разгаре.

Слабая надежда, первая за это утро.

— Передай Копцову, что он молодец. Пусть держится. Помощь идет.

Я подошел к выходу из блиндажа, откинул край брезента. Рассвет окончательно вступил в свои права, но его свет не радовал. Небо на юге почернело от дыма. Ровный гул артиллерии сменился рвущим слух хаосом близкого боя — треск пулеметов, взрывы, приглушенный рев моторов.

И эта стена огня и стали, преграждала путь врагу, в том числе и к три жизням, для которых я мог сделать лишь то, что делал сейчас — выиграть этот бой. Потому что их безопасность была крепко связана с устойчивостью всего фронта, с успехом моих батальонов, с точностью моих приказов и стойкостью моих бойцов.

Я отпустил брезент, повернулся к оперативной группе.

— Всем внимание. Сейчас решается все. Ни шагу назад. Никакой паники. Работаем.

Блиндаж снова ожил, превратившись в отлаженный механизм, но я стоял в стороне, и сквозь привычный гул штабной работы во мне звучал настойчивый, чуждый шепот: «А если снаряд шальной?.. Если ДРГ японская просочилась?.. Одного лейтенанта мало… Мало…»

Заквакал полевой телефон. Связист снял трубку.

— Товарищ комкор, это ваш адъютант!

Я почти отнял у него трубку.

— Товарищ комкор! — послышался приглушенный голос Воротникова. — Я распорядился посадить вашу семью на броневик и доставить на запасной КП. Супруга и дочери ваши в безопасности.

— Спасибо, Миша! — откликнулся я. — Я этого не забуду. Оставайся с ними до моего приезда.

— Есть, товарищ Жуков.

Я положил трубку, чувствуя облегчение. А может и не я, а мой предшественник. Значения это не имело. Сейчас у нас с ним была только одна задача — ликвидировать прорыв вражеской армии.

— Вызови мне «Гром-1», — приказал я связисту.

— «Гром-1» на связи, — доложил боец.

— «Гром-1», я «Беркут». Как идет продвижение резерва?

— «Беркут», наши коробочки вклинились в их фланги, — голос Заиюльева был сиплым от крика, но звучал бодро. — Громят тылы, но пехота засела, как шило в зад… Не продвинуться, в общем!

— Сейчас выковыряем… — пообещал я и взял другую трубку. — Артиллерия, слушай мою команду! Первый дивизион, беглый огонь по квадрату 74–80! Второй — подавить батареи за высотой 88. Огонь!

Я отдал трубку связисту, вытирая пот со лба. Внезапно в памяти всплыло лицо того японского летчика, Танаки, его поначалу надменный, а потом сломленный взгляд. Вот они, самураи, сначала упираются, а потом бегут харакири делать… Ну или охотно вербуются…

В блиндаж спустился связной с танковом комбинезоне и шлеме, его лицо было в пыли и копоти.

— Товарищ командующий, разрешите обратиться!

— С передовой?.. Докладывайте!

— Отделенный Федоров. Капитан Копцов просил передать, что японцы дрогнули! Отходят на исходные! Мы их преследуем!

В штабе на мгновение воцарилась тишина, а потом кто-то сдержанно выдохнул:

— Ура!

Я отмахнулся. Рано! Прошел к столу, оперся на него руками. Тело вдруг стало тяжелым, как чугунная болванка. Грохот за стенами блиндажа действительно начал стихать, переходя в беспокоящий, но уже не опасный гул.

Ко мне подошел начальник оперативного отдела.

— Товарищ комкор, противник отброшен. Потери уточняются. Поздравляю с…

— Не с чем пока поздравлять, — оборвал я его, не глядя. — Противник отброшен, но не разгромлен. До победы — как до Пекина пешком. Сначала подведем итоги. Самое главное — потери личного состава.

Я вышел из блиндажа. День был в разгаре, солнце слепило глаза. Воздух пах гарью и пылью. Очередная победа? Да. Только противник еще не разгромлен. Все зависит о решения верховного руководства. Даст ли оно добро на переход границы и окончательный разгром Квантунской армии, или теперь дело за дипломатами?

Вернулся в блиндаж, подошел к карте. Командиры сгрудились вокруг стола. Протянул руку, провел карандашом линию южнее нынешней линии фронта.

— Вот новый рубеж обороны. Глубина — пять километров. Инженерные заграждения, ложные позиции, минныe поля. К вечеру — план на стол. К утру — работы должны быть начаты.

Потом ткнул карандашом в расположение наших танковых бригад.

— Резервы вывести из-под удара. Рассредоточить. Замаскировать. Японская авиация не дремлет.

Повернулся к связисту.

— Соединить с авиацией. Передать Смушкевичу, что к завтрашнему полудню — мне нужны разведданные на пятьдесят километров вглубь территории. Мне нужно знать, какими резервами они располагают, где расположены склады и аэродромы. И как, в случае нашего наступления, перерезать их линии снабжения.

Приказы сыпались один за другим, точные, без лишних слов. Каждый знал свое дело. Каждый понимал — промедление смерти подобно. Я подошел к телефонам, потребовал соединить с командирами частей, находящимися на передовой. Говорил громко и ясно, чтобы слышали не только те, кто был в блиндаже.

— Товарищи командиры. Поздравляю с отражением атаки. Благодарю за службу. Помните, что расслабляться рано. Враг еще силен.

Положил трубку. Обернулся. В блиндаже стояла тишина, но это была тишина не растерянности, а сосредоточенности. Люди работали. Армия выполняла свою работу. А я — свою. Значит, прорвемся.

Одновременно с оглушительным хлопком что-то жгучее, словно раскаленный прут, прочертило вдоль ребер. Инстинкт, отточенный не в учебке, а в афганских кишлаках и на ржавых задворках девяностых, сработал быстрее мысли.

Не успев ощутить боль, я рухнул на землю, кубарем откатился за колесо «эмки», на ходу выдергивая из кобуры ТТ. Пуля просвистела там, где только что была моя голова, звонко вонзившись в борт автомобиля.

Скорино, потом — Орлов… Теперь — этот. Продолжение следует… — пронеслось в голове, пока палец ложился на спусковой крючок. Я выстрелил на звук, почти не целясь. Сдавленный крик — попал. Из-за угла блиндажа ударили два выстрела. Пули звонко забарабанили по капоту «эмки», выбивая стекла.

— Товарищ комкор! — крикнул мой водитель, красноармеец Тимохин. — Живы?

Он вывалился из кабины с карабином в руках, который держал под рукой.

— Ложись! — рявкнул я, меняя позицию.

В горле стоял вкус крови и пороха. Рана на боку пылала огнем, но рука не дрогнула Третье покушение. Значит, я очень им мешаю. Из темноты, слева, донесся знакомый, ненавистный щелчок. Граната.

— Тимохин, назад!

Я выстрелил в сторону звука, не надеясь попасть, лишь бы заставить противника отвлечься. Рванул в противоположную сторону, завалился за груду патронных ящиков. Взрыв ослепил и оглушил. Осколки со свистом впились в дерево над головой.

Из-за блиндажа, пригнувшись, выбежали двое. Лиц не разобрать в темноте. Могут быть и япошки из «Токуму-Кикан» и русские из РОВС. Давно уже работают они рука об руку, суки. Первого я снял сразу, почти в упор. Второй успел вскинуть винтарь.

Пуля просвистела над головой. Мой выстрел был точнее. Пуля ударила его в горло, он упал, захлебываясь. Наступила тишина, звенящая в ушах. Только тяжелое дыхание и треск пожаров где-то вдали.

— Товарищ комкор! — выкрикнул Тимохин подбежал ко мне. — Вы ранены!

— Пустяки, — я скрипнул зубами, с силой нажимая ладонью на пылающий бок.

Кровь сочилась сквозь пальцы, горячая и липкая. Подбежал начальник караула с красноармейцами.

— Трупы обыскать! — прорычал я. — И где, черт побери, ваш часовой!

Я поднялся, опираясь на капот. Боль пронзала тело, но было терпимо. Не промахнись диверсант, биография военачальника Жукова на этом эпизоде и закончилась бы. И все мои попытки облегчить ход грядущей войны пошли бы прахом.

Вокруг началась беготня. Водитель проводил меня в штаб. Пытался мне помочь одолеть ступеньки, но я отмахнулся. Пока медсестра перевязывала меня, вызывая невольные воспоминания о чудодейственной мази Зиночки, командир полка, полковник Заиюльев, стоял по стойке «смирно». Лицо его приобрело землистый оттенок.

— Часового нашли, товарищ комкор, — доложил он, не глядя в глаза. — Задушен диверсантами. Взяли еще двоих. Оба ранены, но легко.

Я кивнул медсестре, одернул гимнастерку, невольно поморщившись, поднялся с табурета, молча прошел мимо полковника к столу, сел на его место, чувствуя, как рана наливается свинцовой тяжестью. Ничего, переживу.

— Вызвать ко мне начальника особого отдела полка. И разводящего. Немедленно.

Они вошли через минуту. Лейтенант госбезопасности, по фамилий Кирпичев, и сержант Саблин. Встали по стойке смирно. Знали, сейчас прилетит. Я не стал повышать голоса, но заговорил так, что в душном блиндаже стало холодно.

— Ваша служба, товарищ лейтенант, оказалась неспособной предотвратить проникновение диверсионной группы в расположение штаба полка. А ваши люди, товарищ сержант, не обеспечили охрану командного пункта. В результате — убит часовой, совершено покушение на командующего.

Я выдержал паузу.

— До рассвета вы представите мне письменные объяснения. А сейчас — организуйте допрос пленных. Я буду присутствовать.

Привели пленных. Тот что был постарше, держался за живот. Молодой, с безумными глазами фанатика, баюкал перевязанную руку. Обоих поставили перед столом. Несмотря на раны, стояли прямо, не тряслись.

— Спросите, кто их готовил, — сказал я переводчику, не отводя взгляда от японца с перевязанным животом. — Русские из РОВС или японские инструкторы?

Переводчик затараторил. Раненый молчал, сжав губы. Тогда я медленно поднялся, прошел вокруг стола и остановился перед ним. Боль в боку тут же отозвалась резким уколом, но я лишь чуть заметнее сжал челюсти.

— Смотри мне в глаза, — сказал я, а переводчик перевел. — Ты можешь молчать. Это твое право, но тогда, как шпиона и диверсанта, тебя ждет расстрел. Станешь говорить — ты военнопленный. Тебя ждет лечение, питание, жизнь.

Глаза японца метнулись из стороны в сторону. Он что-то пробормотал.

— Говорит, их готовил полковник Огава, — перевел переводчик. — Из «Токуму-Кикан».

Молодой вдруг что-то завизжал и попытался кинуться на напарника.

— Увести! — приказал я.

Караул выволок молодого. Пожилой вдруг что-то быстро залопотал. Я вопросительно посмотрел на переводчика.

— Говорит, что всегда уважал русских, — принялся излагать тот. — Он начинал служить под началом полковника Орлова, пока того не похитила наша контрразведка. Также говорит, что хочет жить и что он много знает и может оказаться полезен.

— Достаточно. Уведите.

Пленного увели. А обратился к начальнику особого отдела полка.

— Ваши объяснения, товарищ лейтенант, я жду на своем КП через два часа. И план мероприятий по недопущению подобного в будущем. С рекомендациями по кадровым перестановкам.

Я поднялся из-за стола и вышел из штаба, не оглядываясь. Снаружи уже светало. Тимохин ждал у машины.

— В медсанбат, товарищ комкор? — тихо спросил он, глядя на мою пропитавшуюся кровью гимнастерку.

— На командный пункт, — отрезал я, тяжело опускаясь на сиденье многострадальной «эмки».

Боль была просто фактом. Как погода. Как наличие противника. Она не имела значения. Слабость была роскошью, которую я не мог себе позволить ни на секунду. Никогда. Тем более — сейчас, в ожидании больших событий.

Спустя три дня после ночного налета на КП, японская тактика изменилась. Вместо лобовых атак — мелкие уколы по ночам. Из темноты, с самых неожиданных направлений, слышался короткий, хлопающий звук выстрела из переносного миномета, и через секунду мина с воющим шепотом обрушивалась на окоп, на блиндаж, на склад.

Следом, пользуясь суматохой, из-за бугров выползали солдаты с подрывными зарядами на животах. Смертники. Большого вреда эти налеты не причиняли, но нервы у людей были на пределе. Командиры докладывали о падении боевого духа, о бессоннице.

Я вызвал к себе начальника разведки Конева и командира отдельного разведбата, майора Горшкова — коренастого, молчаливого аса своего дела, чье лицо было сплошным шрамом еще с Хасана.

— Хватит терпеть эти вылазки врага, — сказал я, разворачивая перед ними схему нейтральной полосы. — Будем охотиться. Товарищ Горшков, вам — карт-бланш. Отбирайте лучших. Снайперов, следопытов, мастеров рукопашки. Сформируйте пять мобильных групп по двенадцать человек.

— Задача? — коротко спросил Горшков, его глаза сузились, словно у старого волка, учуявшего дичь.

— Контрдиверсионные действия. Выход в нейтралку с наступлением темноты. Засады на путях вероятного проникновения. Охота на их охотников. Тактика — следующая.

Я достал из планшета свои чертежи, сделанные по памяти. Пришлось, конечно, адаптировать действия нашего спецназа в Афганистана учетом места, а главное — времени.

— Вооружение? — спросил Конев. — С трехлинейками не очень-то побегаешь, а пистолетов и ножей маловато. Разве что — гранаты…

— Гранаты — само собой, — кивнул я. — Но есть и еще кое-что… По моему запросу прибыла партия.

Я кивнул Воротникову. Тот выскочил и вместе с Тимохиным начал заносить длинные ящики. Шофер вскрыл один, а я достал странную на вид, но узнаваемую автоматическую винтовку с коротким изогнутым магазином.

— Автомат Федорова. 6,5-мм патрон, малая отдача, высокая точность на короткой дистанции. Идеально для ночных стычек.

Горшков взял автомат, привычным движением оценил вес, щелкнул затвором.

— Редкая птица. Но… уравняет шансы в ближнем бою. Берем.

Через две ночи «охотники» Горшкова ушли в степь. Я ждал донесений на своем КП. Первые результаты пришли под утро. Одна группа наткнулась на японских минометчиков, уходящих на свои позиции. В скоротечной, яростной схватке, где в ход пошли ножи и приклады «Федоровых», трое японцев были убиты, миномет захвачен. Наши потери — один раненый.

Вторую группу японцы попытались обойти с фланга, но напоролись на заранее выставленную снайперскую пару. Два выстрела — два трупа. Больше эту тропу противник не использовал.

И все-таки настоящий успех пришел на третью ночь. Группа старшего лейтенанта Крутогорова, используя мои тактические схемы, вышла в тыл к замаскированной позиции трех минометных расчетов.

Крутогоровцы не стали атаковать сразу. Дождались, когда к минометам доставили боекомплект, и ударили с тыла. Вспышки выстрелов «Федоровых» осветили степь на несколько секунд. Шестеро убитых, два исправных миномета, ящики мин. Наши обошлись без потерь.

Утром Горшков докладывал мне на КП.

— Тактика работает, товарищ комкор. Они уже боятся своей же нейтралки. Минометы замолчали.

Я смотрел на карту, где флажки наших засад теперь плотно усеяли нейтральную полосу.

— Не останавливаться, майор. Теперь они будут осторожнее. Значит, надо быть хитрее. Увеличить глубину вылазок. Научить их бояться не только нейтралки, но и подступов к собственным окопам.

Когда он ушел, я позволил себе глубже вздохнуть. Подживающая рана на боку отозвалась тупой болью, но на душе было легко. Мои уже добрались до Смоленска, так что об этом я мог не беспокоится.

Первый шаг к созданию той армии, которая не только обороняется, но и диктует противнику свои правила, был сделан. И эти парни на нейтралке, с их «Федоровыми» и моими схемами, были ее первыми бойцами.

«Эмка» цвета пыли резко затормозила у входа в мой КП, когда я вышел проветриться. Из нее вышел знакомый майор госбезопасности Суслов. Вид у него был подчеркнуто бесстрастный. За ним маячила пара молодых оперуполномоченных.

Я тормознул их на пороге блиндажа, не приглашая внутрь.

— Товарищ комкор, — откозырял Суслов. — По поручению Наркомата внутренних дел, явился для проверки хода выполнения директив по модернизации частей и изучению передового опыта.

— Опыта? — я не стал улыбаться. — Или просчетов, товарищ майор?

Его глаза сузились на долю секунды.

— Комиссия обязана дать объективную оценку, — он сделал паузу. — Всем аспектам деятельности.

— Ну что ж, раз поручено наркоматом, действуйте.

Следующие два дня Суслов, как крыса, всюду совал свой нос. Он побывал на огневой позиции новеньких «сорокапяток», где он молча, с блокнотом в руках, наблюдал, как расчеты отрабатывают новую схему подвижного заградительного огня.

В окопах, где бойцы чистили непривычные для него автоматы Федорова. Майор задавал вопросы командирам, но не о тактике, а о «морально-политическом состоянии», о «высказываниях командования», о «нештатных ситуациях».

Я знал, что Суслов проводит долгие часы с Кущевым. Начальник штаба, вечно озабоченный и осторожный, был идеальным объектом для обработки. И семена, брошенные майором, упали на благодатную почву. Я видел это по тому, как Кущев избегал моего взгляда, как напрягался, когда я отдавал очередной «неуставной» приказ.

Развязка наступила утром третьего дня. Суслов вошел в мой блиндаж без стука, в сопровождении своих людей.

— Товарищ комкор, могу я вам задать ряд вопросов?

— На предмет? — осведомился я.

— На предмет самовольного расформирования тылового автобата для создания неких «мобильных групп». На предмет нецелевого использования оружия, снятого с вооружения РККА, — он кивнул в сторону стоявшего в углу автомата Федорова. — На предмет получения вами ранения при невыясненных обстоятельствах. Прошу дать объяснения.

Он положил на стол мою же докладную о нападении на КП. На полях были карандашные пометки: «Проверить версию о внутреннем сговоре. Возможна инсценировка.»

Я медленно поднялся из-за стола. В боку еще побаливало.

— Объяснения? — мой голос прозвучал тихо, но в душном блиндаже он отозвался гулким эхом. — Вы хотите объяснений, майор? Поедемте. Я вам их покажу.

Я вышел из блиндажа, не оглядываясь. Суслов, после секундного замешательства, последовал за мной. Мы сели в мою «эмку» и поехали к передовой, к тому самому месту, где неделю назад шла ночная охота. Земля все еще была усеяна гильзами. Я указал на свежевырытую братскую могилу.

— Вот вам объяснение, товарищ майор. Сорок семь японских трупов. Два захваченных миномета. Противник отброшен, его тактика сорвана. Боевой дух частей восстановлен. — Я повернулся к нему, и теперь мой голос зазвенел, как обнаженная шашка. — А вы, вместо того чтобы искать шпионов в тылу врага, ищете их в штабе командующего, который воюет! Вы тратите время на бумажки, когда японцы по ночам режут наших часовых!

Суслов побледнел. Его бесстрастная маска треснула, обнажив злобную неуверенность.

— Я действую в рамках своих полномочий! И я требую…

— Вы ничего не требуете! — перебил я его, сделав шаг вперед. Он невольно отступил. — Вы будете слушать. Завтра я шлю в Москву подробный отчет о вашей работе. О том, как сотрудник особого отдела мешает командованию выполнять боевые задачи. О ваших беседах с начштаба товарищем Кущевым. Уверен, товарищ Берия будет заинтересован.

При имени Берии лицо Суслова стало абсолютно белым. Он понял все. Понял, что зашел слишком далеко.

— Я… я, пожалуй, закончу проверку, — пробормотал он. — Материалы собраны.

— Прекрасно, — холодно сказал я. — И запомните, майор. Есть враг перед нами. А есть — за спиной. Я с обоими воюю одинаково. Без пощады.

Я развернулся и пошел к своей машине, оставив его стоять на ветру посреди монгольской степи. Пусть подумает. Высадившись у своего блиндажа, увидел, как «эмка» Суслова, поднимая пыль, удалялась в сторону штаба армии.

Не победа, пока, но полезная разведка боем. Система, как танк, не терпит резких поворотов руля. Ее нужно вести, зная слабые места и точки приложения силы. Вернувшись в блиндаж, я вызвал Воротникова.

— Миша, найди майора Горшкова. Срочно.

Пока ждал, продумал ход. Суслов — мелкая шестеренка. Ломать ее — глупо, но можно заставить крутиться с нужной скоростью. Командир разведбата, предстал передо мною через десять минут.

— Слушаю, товарищ комкор!

— Майор, подготовьте два экземпляра полного отчета о работе мобильных групп. Тактико-технические характеристики трофеев, схемы засад, результаты. Со всеми деталями.

— Есть, товарищ комкор! Будет сделано!

Один экземпляр отчета я собирался оправить в штаб фронта. Второй — с нарочным в Москву, на имя заместителя наркома обороны товарища Кулика. С моей сопроводительной запиской, в которой будет сказано, что это успешный опыт, требующий изучения и внедрения. Отдельно я намеревался отметить роль надежной связи в успехе рейда.

Кулик, старый конник, ненавидит новшества, но он — часть системы. Получив доклад, он либо попытается его похоронить, и просчитается, либо, убоявшись ответственности, перешлет его дальше — тому же Берии или Ворошилову. Так или иначе, работа «охотников» станет известна в верхах без искажений, которые обязательно появятся в отчете Суслова.

На следующее утро я провел совещание с командным составом. Кущев сидел, не поднимая глаз, весь сжавшись.

— Товарищи, — начал я без предисловий. — Комиссия наркомата внутренних дел завершила работу. Отмечены как недочеты, так и положительные стороны. — Я посмотрел прямо на Кущева. — Особо отмечена слаженная работа штаба по материальному обеспечению экспериментальных подразделений. Благодарность объявляется всем.

Кущев медленно поднял на меня взгляд, в его глазах было недоумение и смутная надежда. Я не стал выносить сор из избы. Каждый сам выбирает себе роль. Хочет быть винтиком — его дело.

— Теперь о главном, — я развернул карту. — Опыт групп Горшкова признан успешным. Приказываю сформировать еще три такие же группы. На базе 24-го стрелкового полка. Командирам представить кандидатов к вечеру.

А вечером я диктовал Воротникову короткое, сухое донесение Штерну: «…комиссией майора госбезопасности Суслова недочеты устранены, положительный опыт обобщается и внедряется в частях корпуса…» Копия — в Москву, Берии. Пусть знает, что здесь не вредители, а созидатели. И что его человек выполнил свою роль и больше не нужен.

Вечерние сумерки густели над степью, окрашивая ее в сизо-лиловые тона. Я стоял у стереотрубы. Было подозрительно тихо. Даже привычный гул моторов с японской стороны стих. Эта неестественная тишина резала слух острее, чем вчерашний обстрел.

— Слишком тихо, — бросил я Коневу, который сопровождал меня. — Будто перед грозой.

— Разведка докладывает об отводе их передовых частей на вторую линию, — ответил начальник разведки. — Похоже, зализывают раны.

— Или готовят сюрприз, — мрачно усмехнулся я. — Передайте Смушкевичу — ночной вылет на разведку. Мне нужны фото их ближних тылов. И усильте наблюдение.

Вернувшись на КП, я попытался углубиться в бумаги, но тревожное предчувствие не отпускало. В голове всплывали обрывки знаний о японской тактике, об их фанатичной готовности к самопожертвованию. Отвод войск… Тишина…

Это могло быть прелюдией к чему-то более серьезному. Часы пробили полночь. Я уже собирался прилечь, когда дверь блиндажа распахнулась и внутрь ворвался запыхавшийся капитан-связист.

— Товарищ комкор! Срочная радиограмма от капитана Громова! Из района высоты «Клык»!

Я взял листок. Громов отвечал за секретную линию связи с одной из наших глубоких разведгрупп, внедренной на коммуникациях противника. Текст был коротким и рваным, видимо, писался под огнем:

«Паломник» вызывает «Утес». Зафиксирована массовая погрузка. Целая дивизия. Не в эшелоны. В автоцистерны и спецтранспорт. Маркировка «Особый груз 731». Повторяю…'

Текст обрывался на полуслове. Япона мать!.. Число «731» мне было знакомо. Пресловутый отряд «Семьсот тридцать один». Он же «Главное управление по водоснабжению и профилактике Квантунской армии».

— Связь? — потребовал я. — Восстановить связь!

— Прервалась, товарищ комкор! Больше они не отвечают!

Неужто япошки решили применить против нас бактериологическое оружие?.. Какое? Чуму?.. Сибирскую язву?.. Это будет уже не наступление. Это будет карательная операция. Замысел был чудовищно простым — не прорвать фронт, а обезвредить живую силу.

Заразить какой-нибудь дрянью землю, воду, животных на десятки километров. Конечно, зараза подействует не сразу, но если не принять мер, у нас может начаться эпидемия. Фронт развалится и враг пойдет в наступление.

И автоцистерны со смертью уже в пути. Спецтранспорт. Сейчас, в эту самую ночь. Я посмотрел на карту, висящую над столом. По нашим расчетам, у нас было не более трех часов до того, как первый «особый груз» будет доставлен на исходные позиции.

— Поднять по тревоге наши «Ночные ласточки». Цель — уничтожить автоколонну противника в районе… — я ткнул пальцем в предполагаемый маршрут, — здесь. Приказ — бомбить все, что движется. Без разбора.

— Но, товарищ комкор, — осторожно начал Конев, — ночная бомбежка без точных координат… Мы можем напрасно потратить боеприпасы…

— Уточнить маршрут движения колонны — приказал я.

В штабе повисла гробовая тишина. Все понимали — этот приказ, отданный на основе одной радиограммы, особенно с учетом только что окончившейся проверки НКВД может дорого обойтись.

И это пауза помогла мне опомниться. Передумать. Понять, что бомбардировка не выход. Если в цистернах чума, она вполне может перекинуться на монгольскую территорию. Нужно было принципиально иное решение.

— Боевая тревога отменяется. Срочно вызвать начальника медслужбы армии.

А ведь что-то похожее уже было со мною… Афган… Горящая колонна с боеприпасами. И Вовка Демидов, наш санитарный инструктор, рванувший к пылающему грузовику, с брезентовым верхом.

«Куда ты? — крикнул я ему. — Сейчас же рванет, дурак!» А он в ответ: «Вот именно! Отраву по всему ущелью разнесет!..»

Разбомбить цистерны — значит выпустить джинна из бутылки. Чуму или какую иную заразу разнесет ветер, не разбирая, где свои, где чужие. Он засеет бациллами землю, воду, воздух на десятки километров. Мы сами навлечем на себя «черную смерть».

— Вам плохо, товарищ комкор? — спросил обеспокоенный Кущев.

Я лишь отмахнулся. В штабе повисло ошеломленное молчание. Присутствующие командиры смотрели на меня с неподдельным изумлением. Ах да, они же не знают, что могут означать цифры 731! Для них это все равно что тройка, семерка, туз у Пушкина.

Я не стал тратить время на объяснения, тем более, что в блиндаж вбежал начмед — военврач второго ранга Мелентьев. Высокий, сухопарый, с умными, усталыми глазами. Он был в халате, накинутом поверх майки — видимо, подняли с постели. В руках саквояж.

— Товарищ комкор, что случилось?

Я протянул ему радиограмму.

— Прочтите. Ваше мнение, как специалиста.

Мелентьев пробежал глазами по тексту.

— «Особый груз»… — пробормотал он. — И что это значит, Георгий Константинович?

— Это другое название секретного японского подразделения, так же известного, как «Главное управление по водоснабжению и профилактике Квантунской армии», — произнес я.

— Которое, возможно, занимается выведением опасным штаммов болезнетворных бактерий, — подхватил начмед.

— Не возможно, Виктор Сергеевич, а именно — занимается! — сказал я. — Занимается созданием бактериологического оружия… Чумой, холерой, сибирской язвой и прочими милыми зверушками… Товарищ Мелентьев, предположим, мы обнаружили автоколонну с маркировкой этого отряда. Если нанести по ней авиаудар… Каковы последствия?

Военврач покачал головой.

— Я не бактериолог, но я бы не советовал этого делать. По сути, вы сами произведете его боевое применение.

Остальные командиры, затаив дыхание, прислушивались к нам.

— Существуют ли меры защиты? — спросил я, уже зная ответ.

— Разумеется, они предусмотрены уставом и другими нормативами, — врач покачал головой. — Однако, лучшее противоэпидемическое средство — это карантин. Полный или частичный. В зависимости от того, какие подразделения попадут в зону заражения, будем выводить их из района боевых действий и изолировать.

Я закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Снимать с фронта подразделения и черте сколько держать их в карантине — это как раз то, что нужно противнику. Нельзя ему дарить такие подарки.

— Спасибо, товарищ военврач второго ранга, — кивнул я Мелентьеву. — Готовьте необходимые мероприятия.

Он откозырял и покинул штабной блиндаж. Я повернулся к Коневу и дежурному командиру.

— Новый приказ, товарищи командиры. Поднять по тревоге все группы «охотников» Горшкова. Плюс отдельный инженерно-саперный батальон. Цель — перехватить и захватить колонну с «особым грузом» до подхода к линии фронта. Захватить любой ценой, но не повредить груз. Никакой авиации и артиллерии.

— Товарищ комкор, это же… Это же разведовательно-диверсионная операция в тылу врага! Без тщательной подготовки и огневой поддержки! — проговорил Конев.

— У нас нет выбора, — отрезал я. — Или мы остановим их тихо, или мы они нам серьезно осложнят жизнь. Кроме того, нам нужно добыть доказательства того, что японские вояки готовы применить бактериологическое оружие.

Я подошел к карте, разглядывая узкую лощину в двадцати километрах за линией фронта — единственное вероятное место для скрытного движения такой колонны. Туда и должны были уйти «охотники».

Информация пришла, как всегда, с двух сторон одновременно, подтверждая друг друга. Ее принес — Конев. Он отсутствовал пару часов, но когда вернулся в штабной блиндаж, то разложил на столе карты и аэрофотоснимки.

— Георгий Константинович, картина вырисовывается однозначная. — Он застучал карандашом по схемам дислокации. — Сюда, к озеру Узур-Нур, стягивается 7-я пехотная дивизия. Сюда, в район горы Зеленая — 23-я, усиленная полком тяжелой артиллерии. На аэродромах — массовая подготовка техники. Они готовят удар. Очень мощный.

Я изучал снимки: четкие ряды самолетов, скопления артиллерийских орудий, длинные колонны грузовиков.

— Направление?

— Все указывает на центральный участок. Здесь. — Карандаш ткнул в узкий коридор между нашими двумя дивизиями. — Цель — разрезать наш фронт пополам, выйти к Хамар-Дабе и отсечь плацдарм.

Я кивнул. Логично. Классический таранный маневр. Расчет на подавляющую силу первого удара. Начальник разведки тут же добавил второй, решающий фрагмент мозаики — шифровку, переданную через резидентуру «Фукуды». Текст был краток, как выстрел:

«Подтверждаю. Главный удар — центральный участок, стык 5-й и 6-й СД. Цель — выход к переправам у Баин-Цагана. Начало — утро, после часовой артподготовки. Задействованы 7-я и 23-я ПД, 1-я ТБр. Командующий Камацухара.»

Я отложил листок. Теперь не было сомнений. Они собирались повторить свою июльскую попытку, но с удвоенной силой и на том же, уже единожды прощупанном направлении. Самоуверенность? Или расчет на то, что мы не ждем повторения?

Наклонился к карте. Медленно провел пальцем по линии нашего фронта, затем — по тыловым рубежам.

— Они хотят тарана? — тихо проговорил я, больше для себя. — Что ж. Таран требует разгона. А при разгоне… — я подчеркнул ногтем несколько высот в глубине нашей обороны, — … он может напороться на наш клин.

План, отточенный знанием истории и тактики двух эпох, начал выстраиваться в голове с холодной, неумолимой ясностью. Они ждут, что мы будем уплотнять оборону на направлении удара. Мы же сделаем наоборот. Мы пропустим этот удар вглубь, подставив под него не фронт, а фланги.

Я повернулся к Коневу и дежурному.

— Никишева и Богданова ко мне. Немедленно. И передайте Штерну: «Противник начал операцию по дезорганизации нашего тыла. Приняты контрмеры. Прошу ускорить переброску резервов согласно схеме 'Багратион».

Дежурный удивленно взглянул на меня, но бросился к аппарату. Я же снова посмотрел на карту. Они готовились бить кулаком. А я готовился сомкнуть клещи на запястье. Хрусть — и пополам. Тоже не самый свежий прием, но рабочий.

Радиограмма от Горшкова пришла на рассвете, когда я уже пятый час сидел над картой, вгрызаясь в мельчайшие детали предстоящего сражения.

«Задание выполнено. Колонна перехвачена. Охрана нейтрализована. Захвачено три спецгрузовика с маркировкой „731“. Два специалиста-японца взяты живыми. Потерь нет. Груз не поврежден. Жду дальнейших указаний. Горшков.»

Я медленно положил листок на стол, испытывая злорадство от осознания того, что удалось предотвратить самый подлый выпад противника и предчувствие поворота истории, всех последствий которого пока было трудно представить.

— Воротников! — окликнул я адъютанта. — Принять к исполнению. Первое: выделить для сопровождения трофеев взвод охраны штаба. Взвод должен быть в полном составе, с пулеметами. Второе: колонну под усиленной охраной немедленно перегнать в Баин-Цаган. Место стоянки — отдельный пустой ангар у старого монгольского монастыря. Оцепить периметр в радиусе пятисот метров. Никого не подпускать. Самим не входить. — Я сделал паузу, подбирая слова для третьего, самого важного пункта. — Третье: подготовить шифрованное сообщение для немедленной передачи в Москву, на имя Народного комиссара внутренних дел СССР товарища Берии. Лично.

Миша замер с блокнотом в руках, понимая всю необычность приказа — отправлять донесение в обход командования фронтом и Генштаба прямо в НКВД.

— Текст, товарищ комкор?

Я продиктовал медленно, следя за каждой буквой:

«Товарищу Берии Л. П. По каналу вашей резидентуры „Фукуда“ получены сведения о спецоперации отряд 731. Принятыми контрмерами колонна с „особым грузом“ перехвачена, груз и два специалиста захвачены. Образцы и пленные доставлены в Баин-Цаган, взяты под усиленную охрану. Ввиду особой природы груза и рисков его применения противником, прошу ваших указаний и срочной отправки компетентной экспертной группы для эвакуации и изучения. Комкор Жуков.»

Я перечитал про себя. Коротко, по-деловому, без эмоций, но в словах «вашей резидентуры» и «прошу ваших указаний» был четкий, неозвученный посыл: «Я действую в рамках нашей договоренности. Дело слишком серьезное для того, чтобы доверять обычным каналам.»

— Передать немедленно, — отрезал я, и Воротников ринулся исполнять.

Я вышел из блиндажа. На востоке занимался багровый рассвет. Где-то там сейчас пылили по степи японские грузовики, набитые такой дрянью, перед которой меркла вся огневая мощь Квантунской армии.

Я их перехватил, но теперь эта бомба замедленного действия была на моей территории. И единственным человеком в стране, кто мог бы ее обезвредить — или решить использовать — был тот, кому я только что отправил депешу.

Вечером по всему фронту началось движение, которое любой наблюдатель с той стороны мог счесть лишь за хаотичную суету. Специально выделенные для этого «паникеры» — молодые лейтенанты с громкими голосами — появлялись на КП полков, требуя «немедленно доложить комкору о срочном отводе частей».

Участились переговоры по полевым телефонам, о которых мы знали, что японцы их прослушивают. Передавались открытым текстом номера несуществующих частей, упоминались вымышленные населенные пункты в тылу.

Главный спектакль разыгрался на стыке 5-й и 6-й дивизий, куда, по нашим данным, и был нацелен главный удар. Туда, под покровом темноты, отправился начальник оперативного отдела штаба корпуса с полным комплектом карт.

Его «броневик» был тщательно «подставлен» под огонь японского диверсионного отряда — несильный, чтобы машина не сгорела, но достаточный, чтобы экипаж, отстреливаясь, мог «в панике» отступить, «случайно» обронив планшет с документами.

На этих картах наши резервы были «отведены» на сорок километров к северу, в безводную степь, а на направлении главного удара зияла брешь, которую якобы планировалось заткнуть лишь двумя обескровленными полками.

Пока этот фарс шел своим чередом, настоящая работа кипела в полной тишине. Без единого радиосообщения, с затемненными фарами, по заранее разведанным проселочным дорогам шли колонны.

11-я танковая бригада Яковлева, 7-я мотоброневая, свежий 24-й стрелковый полк — все, что было у нас отборного и мобильного. Они занимали позиции не на переднем крае, а в складках местности в пятнадцати километрах за ним, готовые стать молотом, который нависнет над наковальней нашей обороны.

Я объезжал эти части глубокой ночью, проверяя маскировку лично. Никаких костров, никакого шума. Танки стояли под маскировочными сетями в специально выкопанных углублениях. Бойцы спали в окопах, не снимая сапог.

— Главное — выдержка, — сказал я Яковлеву, глядя на темный силуэт его БТ-7. — Пропустишь удар раньше времени — раскроешь замысел. Опоздаешь — не успеешь. Час «Х» я сообщу.

Возвращаясь на КП под утро, я видел, как первые лучи солнца освещали пустынные, казалось бы, степи перед нашим фронтом. Там, у японских командиров, сейчас лежали наши карты. Они изучали их, потирая руки, уверенные, что застали нас врасплох.

Пусть думают так. Чем увереннее они будут в своем успехе, тем яростнее бросятся в расставленную ловушку. Вся эта грандиозная работа по дезинформации была лишь темной подводкой для того удара, который мы готовили.

И я знал — они уже почти в клетке. Оставалось лишь захлопнуть дверцу. И перед самым началом японского наступления, Штерн вызвал меня к себе на КП.

Командный пункт 1-й армейской группы встретил меня гробовой тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием раций и скрипом двери. Командарм 2-го ранга Григорий Михайлович Штерн стоял спиной, изучая огромную оперативную карту. Его поза была красноречивее любых слов — напряженная, недовольная.

— Жуков, — обернулся он, не предлагая сесть. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. — Объясните. Что за самодеятельность?

Я не стал притворяться непонимающим.

— Вы о передислокации 11-й бригады и 24-го полка, Григорий Михайлович?

— О всей этой свистопляске! — он резко ткнул пальцем в карту. — Я получаю донесения о движении наших частей в тыл, без согласования со штабом фронта! Вы ослабили центральный участок ровно в том месте, где, по данным разведки, японцы сосредоточили ударную группировку! Вы хотите подарить им прорыв?

В его голосе звучала не просто ярость начальника, чьи приказы игнорируют. В нем слышалось глухое раздражение человека, которого снова заставили сомневаться в собственной компетенции. Сначала мой доклад в Москве, теперь это.

— Центральный участок не ослаблен, Григорий Михайлович, — ответил я ровно. — Он преобразован. Мы не будем встречать их удар лоб в лоб. Мы пропустим его вглубь.

Штерн смерил меня взглядом, полным неверия.

— Пропустите? Вглубь? Вы слышите себя, Георгий Константинович? Это… это — Сухомлиновщина какая-то! Вы предлагаете добровольно отдать территорию, за которую мы платили кровью все эти месяцы?

— Я предлагаю отдать пустое пространство, чтобы забрать потом вместе с вражеской группировкой, — парировал я. — Они идут на таран. Лобовая оборона, даже усиленная, будет смята. Они бросили на это лучшие дивизии. Мы должны позволить им вложиться в удар, исчерпать его силу, и тогда…

— Тогда вы их окружите? — Штерн язвительно усмехнулся. — Блестящий план. Если бы не одно «но». А что, если они не исчерпают силу? Что если их удар окажется сильнее, чем вы предполагаете? Они прорвут оборону, выйдут к переправам, и отрежут всю вашу группировку! Вы ставите на кон весь фронт, Жуков! На кон всю нашу оборону на Дальнем Востоке!

Он подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и нервным потом.

— На чем основана ваша уверенность? На смутных предчувствиях? На донесениях ваших «охотников»? Москва уже в курсе ваших игр с этим… отрядом 731. Берия, конечно, в восторге, но мы с вами воюем, а не ставим эксперименты!

Значит, Суслов все же успел настучать. Или Кущев. Неважно.

— Моя уверенность основана на анализе их тактики, Григорий Михайлович, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Они упрямы. Они бьют в одну точку, пока не пробьют. Июльская операция у Баин-Цагана, да и последующие попытки прорыва нашей обороны — тому подтверждение. Они попробуют повторить его, но с большими силами. На том же направлении.

— Вы строите стратегию, основываясь на догадках! — взорвался Штерн. — Вы видите повсюду заговоры и гениальные планы противника! Мне кажется, ваша… кипучая деятельность, ваши ночные вылазки и покушения, в конце концов, довели вас до паранойи, товарищ Жуков!

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и обжигающие, как пощечина. В этот момент я чувствовал себя не Героем Советского Союза Жуковым, а капитаном Алексеем Волковым, которого уличают в гигантской, не по рангу, авантюре. Однако теперь я — не капитан.

— Это не паранойя, товарищ командарм, — тихо, но отчетливо произнес я. — Это расчет. Я не прошу вас довериться мне. Дайте мне сорок восемь часов. Если мой расчет не оправдается, отдавайте под трибунал.

— Ни одного часа! — отрезал Штерн. — Немедленно верните части на передовую! Я подпишу приказ. Что касается вас… Я вынужден буду поставить вопрос перед наркоматом обороны о вашей дальнейшей пригодности к командованию. Новый рапорт будет отправлен сегодня же. Ваша самодеятельность закончена. Вы поняли меня?

Мы стояли друг против друга, два советских командира, два сильных человека, воле которых предстояло определить судьбу десятков тысяч бойцов. Он — представитель предыдущей генерации командиров, здравомыслящий, осторожный, верящий в уставы и отчеты. Я — чужак, пришелец, играющий ва-банк с единственной козырной картой — знанием будущего, которое с каждым часом все больше расходилось с реальностью.

— Понял, — кивнул я. — Разрешите идти?

— Идите! И убереги вас бог от неподчинения…

Больше ему, видать, нечего было сказать. Я повернулся и вышел, чувствуя на спине его взгляд — гневный, торжествующий и… испуганный. Он боялся моего провала больше, чем моего же неподчинения. Потому что за моим провалом последовал бы и его.

Ночь с двадцатого на двадцать первое сентября была черной и беззвездной. Я сидел в своем блиндаже на основном КП, курил одну папиросу за другой, слушая неестественную, гробовую тишину. Приказ Штерна о возврате частей лежал у меня в столе, неподписанный с моей стороны.

Это было прямое неповиновение. Военный трибунал. Разжалование, а может — и расстрел. Воротников дремал, прислонившись к стене, но я видел — он не спит, а ждет. Все в штабе ждали. И дождались.

Ровно в 03:15 ночную тишину разорвал звук, похожий на одновременный разрыв тысячи бомб. Земля под ногами содрогнулась, заходила ходуном. Со стола посыпались карандаши, с треноги упала стереотруба.

Я выскочил из блиндажа. Весь восточный горизонт, там, где был центральный участок, полыхал багровым заревом. Это был не бой. Это был конец света. Сплошная стена огня и грохота. Казалось, сама земля вскрылась и изрыгала адское пламя. Японская артиллерия начала свою генеральную артподготовку.

Ко мне подбежал дежурный.

— Товарищ комкор! Связь с пятым и шестым участками… прервана! Сплошной огонь!

Я стоял и смотрел на это огненное месиво. Внутри не было страха. Была леденящая ясность. Япошки пришли. Именно так, как я и предполагал. Со всей своей мощью. Со всей своей яростью. И… недальновидностью.

— Ничего не предпринимать, — сказал я, и мой голос прозвучал странно спокойно на фоне всеобщего хаоса. — Ждать.

Я вернулся в блиндаж, подошел к рации.

— Соедините меня со штабом армейской группы. С командармом 2-го ранга Штерном.

Потребовалось несколько долгих минут, пока на том конце не взяли трубку. Я услышал его дыхание — тяжелое, прерывистое.

— Жуков? — его голос был чужим, сдавленным.

— Григорий Михайлович, — сказал я, глядя на пляшущие тени на стене от близких разрывов. — Вы слышите музыку? Кажется, дирижер вышел к оркестру. Генеральное сражение началось.

Он ничего не ответил. Лишь через мгновение я услышал короткий, сухой щелчок — он бросил трубку. Я аккуратно положил свою на рычаг. Теперь все было решено. Приказ Штерна был не выполнен. Теперь нас рассудит только развитие событий.

— Воротников! — крикнул я. — Передать Яковлеву и Терехину: «Молот на наковальне. Ждать команды „Ураган“. Ни шагу назад».

Штабной блиндаж сотрясался от близких разрывов. С потолка сыпалась земля, заставляя вздрагивать керосиновые лампы, отбрасывая пляшущие тени на сосредоточенные лица командиров.

— Связь с шестым полком потеряна! — доложил дежурный связист, его почти было не слышно из-за оглушительного гула снаружи.

— Восстановить, — приказал я.

Начальник штаба, комбриг Кущев, склонился над картой, его руки подрагивали, но в целом непохоже было, что он паникует.

— Георгий Константинович! — сказал он. — Положение может стать угрожающим. Если они выйдут к переправам…

— Они не выйдут, — проговорил я сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от карты.

Я мысленно прикидывал, сколько еще времени должны продержаться наши передовые части, прежде чем японский клин достаточно углубится в наше расположение, чтобы мы могли нанести по нему решающий контрудар.

— Судя по донесениям, они уже выходят! — упрямо произнес Кущев. — Мы можем потерять управление! Может быть, пока не поздно, отвести войска за Халхин-Гол? Создать новую линию обороны по реке.

В блиндаже наступила мертвая тишина. Даже грохот артиллерии, казалось на секунду притих. Присутствующие командиры смотрели на меня. В глазах некоторых из них читалось, что начштаба может оказаться прав. Что это и есть единственное разумное решение.

Я медленно поднял голову и уставился на Кущева. Я понимал, куда клонит комбриг и чем руководствуется. Я фактически саботировал приказ вышестоящего командования и если мой план провалится, то разумнее успеть выдернуть свою голову из-под карающего меча.

— Отвести?.. — переспросил я и мой голос, хотя и прозвучал тихо, все же перекрыл грохот. — За реку?..

Я сделал шаг к начштаба, и он невольно отпрянул.

— Ты понимаешь, что ты сейчас предложил, комбриг? — я уже не старался сохранять официальный тон. — Ты предложил сдать плацдарм, за который мы сражались три месяца. Ты предложил отступить и отдать инициативу врагу. Ты предложил похоронить всех, кто остался там, на том берегу, в этом котле!

— Они и так гибнут сейчас, — пробурчал Кущев.

— Бойцы выполняют приказ! — отрезал я, и стены блиндажа содрогнулись от близкого разрыва. — Они дерутся! А ты хочешь, чтобы доблестные командиры и красноармейцы зря проливали свою кровь! Послушай я тебя и каждый окоп, каждую высоту, которые они сейчас удерживают ценой своей жизни, нам придется штурмовать заново, но уже с другого берега! И потерять вдесятеро раз больше!

Я обвел взглядом командиров штаба и увидел, что сомневающиеся начинают колебаться.

— Пока они дерутся там, мы готовим ответ здесь, — продолжал я. — Если мы отойдем — их гибель будет напрасной! А если мы выстоим — их имена станут легендой!

Я повернулся обратно к Кущеву, встав вплотную.

— Так что возьмите себя в руки, комбриг Кущев, — произнес я так, что слышно было только ему. — Никакого отступления. Никакого «спасения остатков». Пока я командую этим фронтом, здесь будут стоять насмерть. Понятно?

Он кивнул, не в силах выдержать мой взгляд.

— Комбриг Кущев, вам понятен приказ, — обратился я к нему уже официально.

— Есть, товарищ комкор. Стоять насмерть, — отчеканил он.

Я кивнул, подтверждая, что конфликт исчерпан. Снова склонился над картой. Потом скомандовал:

— Соедините со штабом артиллерийской группы!

Связист покрутил ручку телефонного аппарата.

— Штаб корпуса вызывает штаб артгруппы! — прокричал он в трубку.

Через несколько мгновений протянул ее мне.

— Комбриг Богданов у аппарата, товарищ комкор.

Я взял трубку.

— Богданов, — сказал я в микрофон. — Перенести огонь на рубеж обороны!.. Да… Бить по всему, что движется в прорыве! Передай командиру резервного дивизиона «сорокапяток» — выдвигаться на прямую наводку! Цель — танки!

— Выполняем, товарищ командующий! — откликнулся комбриг.

Я положил трубку и начал отдавать новые приказы. Причем — тоном, не терпящим возражений. Мне надоели дискуссии в штабе. И тот снова ожил, превратившись в отлаженный механизм. Кущев, все еще угрюмый, бросился к телефонам.

Я подошел к выходу из блиндажа, откинул брезент. Багровое зарево пожарищ освещало степь. Там, среди не прекращающихся разрывов и стрельбы, бойцы РККА стояли насмерть. И я знал — они выстоят.

И не потому, что отступать было некуда. Просто русский солдат, независимо от национальности, знает, что лучше умереть в бою, чем жить, опозорив себя бегством. У нас никогда не награждают за отступление и сдачу в плен.

Воротников, который всегда был рядом, молча протянул мне зажженную папиросу. Я взял, не глядя.

— Передай Горшкову, — сказал я, не отрывая взгляда от огненного горизонта. — Пусть его «охотники» начинают охоту на их командные пункты. Пора покачать лодку.

Лейтенант молча кивнул и скрылся в темноте. Генеральное сражение было в самом разгаре. И мы его не проигрывали. Ценой невероятной крови, ценой стальных нервов — но не проигрывали.

Сводки с передовой сливались в сплошной гул тревоги. Прорыв на участке 6-го полка расширялся, превращаясь в разверстую пасть, готовую поглотить весь наш центр. Японская пехота, на крыльях успеха, теснила наши потрепанные цепи.

В воздухе витал тот самый миг, когда победа или поражение зависят от одной искры.

— Резервы! Где наши резервы? — кричал Кущев, вцепившись в трубку телефона, но я уже не слушал.

Я видел это по карте, чувствовал кожей — еще пятнадцать минут, полчаса максимум, и фронт рухнет. Приказ «стоять насмерть» будет выполнен буквально, но это не спасет положения. Нужен был не просто приказ. Нужен был кулак. И воля.

— Воротников! — бросил я, срывая с вешалки свой комбинезон. — Машину ко входу!

— Товарищ комкор! Куда? — удивился адъютант.

— Туда, где сейчас решается все! — рявкнул я, уже выскакивая из блиндажа.

«Эмка» с ревом рванула по направлению к тыловым складам, где дозаправлялся и пополнял боезапас свежий, не введенный еще в бой 2-й танковый батальон 11-й бригады. Мы влетели на площадку, поднимая тучи пыли.

«БТ» стояли ровными рядами, экипажи суетились вокруг них. Я выскочил из машины, не дав ей остановиться, и влез на броню головной машины. Комбат, молодой капитан с умными глазами, выскочил из люка, растерянно щурясь.

— Товарищ комкор! — выкрикнул он. — Какими судьбами?..

— Фамилия?

— Сидоров, товарищ командующий!

— Судьба у нас одна, Сидоров, — победа! — перебил я его. — Командиры танков ко мне!

Я обвел взглядом собравшихся танкистов. Недоумение в их глазах сменялось решимостью выполнить любой мой приказ. Это тебе не штабные. Эти сами рвутся в бой. И не стоит их разочаровывать.

— Видите зарево, ребята? — я указал рукой на полыхающий горизонт. — Там наши ребята гибнут в окружении! Там японцы решили, что уже победили! Наша задача — доказать им, что они ошиблись! Мы не просто контратакуем! Мы вышибем из них душу! Мы — тот самый молот, что разобьет их наковальню! За мной! За Родину! Вперед!

Я не стал возвращаться в свою машину. Вместо этого я сказал Сидорову:

— Комбат, бери меня к себе мехводом.

— Но как же, Георгий Константинович… — растерялся он.

— Что, думаешь, не гожусь?

— Нет, товарищ комкор, но…

— Никаких но, капитан. Приказывай!

— Игнатюк! — крикнул комбат и один из танкистов кинулся к нему. — Остаешься в расположении. Вместо тебя пойдет… — Он запнулся. — Механик-водитель Жуков.

— Посмотрите, товарищ боец, движок моей «эмки», — сказал я приунывшему красноармейцу. — Барахлит что-то…

Игнатюк взял под козырек, а потом спохватился и протянул мне свой танкистский шлем.

— Лейтенант, — сказал я Воротникову. — Отправляйся на КП батальона, держи связь со штабом.

— По коням! — скомандовал Сидоров.

Я надел шлем, который оказался мне в пору, и полез в люк. Завел двигатель, который тут же присоединился к реву десятков танковых моторов. Сверху спустился комбат. Подключил шлемофон к рации. Отдал команду.

Судя по грохоту и лязгу, батальон рванулся с места, как стадо стальных коней. Наша машина шла первой, так что обзор впереди был чист. Я с удовольствием управлял легкой и достаточно маневренной машиной. Сказывался навык управления трактором, полученный еще в школе. Мною, а не Жуковым.

Вот уже видны были разрывы наших снарядов, бьющих по краям прорыва, созданного Богдановым огневого вала. Вот замелькали первые фигуры в серо-зеленой форме — японцы, в панике оборачивающиеся на рев моторов. Пули защелкали по броне, как град.

— Заряжай! — приказал комбат и заряжающий сунул в казенник снаряд. — Огонь!

Наш танк врезался в японские порядки. Грохот, скрежет, крики. Я маневрировал, давя гусеницами пулеметные и минометные расчеты. Стремительный натиск батальона капитана Сидорова, при моем участии, опрокинул японские наступающие части.

Правда, не обошлось и без ответки. Резкий удар по броне, будто кузнечным молотом шандарахнули, заставил танк подпрыгнуть. Внутрь ворвался клуб порохового дыма, а уши заложило. Сквозь шум в голове я слышал приглушенный крик: «Товарищ, комкор!»

Я помотал головой.

— Пустяки… — просипел я. — Оглушило слегка. Веди батальон дальше, капитан! Не останавливаться! Добить их!

И рванул рычаги на себя, но танк не сдвинулся с места.

— Что за черт⁈ — крикнул я.

— Подбили нас, Георгий Константинович! — весело сообщил комбат и скомандовал. — Покинуть машину!

Пришлось выбираться из танка. Тем более, что из моторного отсека уже валил дым. Там авиадвижок стоял, горел прекрасно, а значит, мог рвануть боекомплект. Батальон уходил дальше, на ходу снося наступающие порядки врага.

Сзади зибибикал клаксон. Я оглянулся. «Эмка». За рулем Тимохин. Из салона выскочил Воротников. Я махнул танкистам. Давайте, дескать, в машину. Они возражать не стали. Втиснулись вместе с моим адъютантом на заднее сиденье.

— На мое КП! Срочно! — скомандовал я водителю.

Тимохин развернул машину и объезжая воронки, раздавленные пулеметы с минометами и трупы вражеских солдат, помчал на командный пункт. Через десять минут, я как был, закопченный, ворвался в штабной блиндаж.

— Фронт?

— Прорыв ликвидирован, — доложил Кущев. — Японцы отброшены на исходные. Наши части перешли в контрнаступление на флангах. — Он помолчал и добавил: — Вынужден признать, что ваш план работает, товарищ командующий.

Я кивнул. Мне не нужно было его признание. Куда важнее было сохранить боевой дух войск и наступательный импульс. Японцы ошеломлены внезапной атакой 2-го батальона. Нельзя дать им опомнится. Я велел связаться со штабом авиагруппы.

— Смушкевич! — крикнул я в трубку. — Поддай япошкам жару. Брось все, что можешь в зону прорыва.

— Уже, товарищ командующий! — откликнулся авиационный генерал. — Два звена ДБ под прикрытием эскадрильи «Чаек» уже в воздухе.

— Отлично! Благодарю за службу.

Вернув трубку связисту, я скомандовал.

— Товарищи, враг уже выдыхается. Надо его добить. Вводим в бой последние резервы.

Я понимал, что это риск. Ситуация на фронте все еще висела на волоске. Танковая контратака, при моем личном участии, помогла вбить клин прямо в идущие в прорыв части противника.

Там и сейчас, судя по наступающим донесениям, шла мясорубка. Исход решали минуты. Чья воля окажется крепче. Чья ярость переломит хребет другой ярости. Кто первым дрогнет и покатится назад неуправляемым окровавленным комом.

— Товарищ командующий! — снова попытался возразить неугомонный Кущев. — Это же последние резервы! Останутся только рота охраны штаба, инженерно-саперный батальон, да еще зенитчики, которых придется снять с позиций… Если мы их бросим…

— Саперов и зенитчиков бросать не будем! — отмахнулся я. — Что касается охраны, понадобиться, и мы с вами в атаку пойдем, товарищ комбриг. Я уже был сегодня в бою, как видите, результат есть.

— Прикажете, я готов хоть ротой командовать, хоть взводом, — обиделся начштаба.

— Сейчас не время для обид, Александр Михайлович, давайте добьем супостата, а там будем разбираться.

Донесения сыпались одно за другим. Похоже, японский командующий, Камацухара, тоже бросил в бой свои последние свежие батальоны, чтобы смять наш клин вбитый в его наступающие порядки, раздавить его массой.

Он хотел встречного сражения. Что ж, он его получит. Получит по полной программе. Оставаться в штабе в столь решительный момент было выше моих сил. Я выскочил из блиндажа. «Эмка» снова рванула к передовой.

Степь на много километров превратилась в сплошное месиво из развороченной земли, дымящихся остовов танков и сражающихся людей. Линии фронта как таковой не было. Сплошное рубилово.

Наши БТ-7, маневрируя на бешеной скорости, сходились в лобовые с японскими «Ха-Го». Грохот моторов, лязг гусениц, сухой треск разрывов бронебойных снарядов — все слилось в один оглушительный гул.

Пехота сошлась в штыковых. Серые шинели и коричневато-зеленые мундиры перемешались в одном безумном хороводе. Слышался и русский мат, и яростные крики «Банзай!». Вот только самураи явно проявляли меньше выдержки, то и дело втыкали штыки в землю и задирали лапы в гору.

Подошли наши авиазвенья. Бомбы посыпались на вражеские порядки, отрезая их от тыла. В воздухе, едва не цепляясь крыльями, кружили «Ишачки» и «И-15», сходясь в смертельных поединках с японскими истребителями.

То и дело сбитый самолет, прочертив небо черным шлейфом, врезался в землю где-то в гуще боя, подняв новый столб пламени. Наш или вражеский — сразу и не разберешь. Потом, потом будем подсчитывать потери.

Через двадцать минут я уже находился на командном пункте артиллерийского дивизиона, наблюдая в стереотрубу за ходом сражения. Похоже, Камацухара пошел ва-банк, но лишь для того, чтобы окончательно потерять свою армию.

— Комкор! Справа! Их танки! Прорываются к нашему КП! — закричал кто-то.

Я увидел их — три «Ха-Го», утюжившие наши позиции. Рядом со мной оставалось лишь несколько бойцов из охраны и командир дивизиона.

— Гранаты мне! — скомандовал я. — Все, кто может держать оружие, в окоп! Отсекаем пехоту!

Это был конец. Или триумф. Сейчас решится все. Японцы, видя нашу всеобщую ярость, либо сломаются, либо задавят нас своим фанатизмом. В этом гигантском встречном побоище не было места полумерам.

И в этот момент, сквозь грохот и крики, я услышал новый, нарастающий звук. Глухой, мощный гул десятков моторов. С севера, из-за гряды холмов, выползли стальные чудовища. Танки. Наши танки. С длинноствольными пушками и красными звездами на башнях.

Это шли «БТ» из состава бригады, которую я ввел в бой последним, отданным еще в штабном блиндаже, приказом. Они не стали маневрировать. Они шли в лоб, строем, как бронированный таран, расстреливая японские порядки с ходу.

И я увидел, как ситуация переломилась. И не в пользу противника. Японская атака, такая яростная секунду назад, захлебнулась. Замедлилась. А потом поползла назад. Сначала медленно, неохотно, а затем все быстрее, превращаясь в беспорядочное бегство.

Их воля была сломлена. Сломлена не только мужество красноармейцев и выучкой наших командиров, но и моей готовностью бросить в огонь все до последнего пехотинца, до последнего танка.

Я почувствовал странное, двойное удовлетворение, словно Жуков, все еще живущий во мне, молчаливо одобрял мои действия. Наверное потому, что я действовал примерно также, как поступал сам легендарный полководец. Да у меня и не было другого выбора.

Я опустил бинокль. Напряжение, от которого в теле, казалось, звенела каждая жилка, постепенно отступало. Генеральное сражение было выиграно. Я в этом не сомневался. Оставалось собрать все данные по итогам сражения и доложить наверх.

Воротников, подойдя ко мне, молча протянул мне флягу. Я сделал глоток, наслаждаясь вкусом обыкновенной воды, хотя сейчас бы с большим удовольствием хлебнул бы водки. Да нельзя.

— Передайте шифровку командарму Штерну, — тихо произнес я. — Противник разбит. Отступает по всему фронту. Потери подсчитываем.

В блиндаже мгновенно замерли все присутствующие. Кущев застыл с поднятой ко рту кружкой. Конев резко обернулся от карты. Даже привычный гул моторов словно отступил, уступая место тяжелой тишине.

Я медленно подошел к аппарату, взял трубку. Вес ее показался неожиданно большим.

— Командующий первой армейской группой Жуков у аппарата.

На том конце секунду царила тишина, нарушаемая лишь легким шорохом помех. Потом раздался спокойный, безразличный к расстоянию голос, который невозможно было перепутать ни с каким другим.

— Здравствуйте, товарищ Жуков. — Голос был ровным, без эмоций. — Мы с товарищами из Политбюро получили ваши донесения. Интересные донесения.

Я молчал, давая ему продолжить.

— Разгром ударной группировки… Захват секретных образцов… Организация контрразведывательных действий… — Он делал небольшие паузы между фразами, будто перелистывая страницы. — Очень масштабная работа. И очень дорогая.

— Война — дорогое удовольствие, товарищ Сталин, — ответил я так же ровно.

— Это верно, — последовал немедленный отклик, — но есть цена, которую платят один раз. И есть цена, которую платят постоянно. Какую цену заплатили вы, комкор Жуков?

Вопрос повис в воздухе. Весь штаб затаил дыхание, ловя каждый звук.

— Я считаю, что мы заплатили один раз, чтобы не платить постоянно, — сказал я. — Противник понял, что дальнейшая игра будет для него слишком дорогой.

Снова пауза. Я слышал, как на том конце щелкает зажигалка.

— Вашу уверенность я отметил. — Голос прозвучал чуть мягче. — И результаты — тоже, но меня интересует другое. Что вы будете делать дальше?

— Закреплять успех. Использовать полученный опыт. Готовить войска к зиме. Противник сделал выводы. Значит, нам нужно придумать что-то новое.

— Новое… — Он произнес это слово задумчиво. — Это правильно. Останавливаться нельзя. Ваши предложения по реорганизации… мы изучаем. Очень внимательно изучаем.

Я понял намек. Берия уже доложил.

— Ожидаю указаний, товарищ Сталин.

— Указания будут. Сначала — итоги. Окончательные итоги. Жду вашего подробного доклада, здесь, в Москве. И, Георгий Константинович…

— Да, товарищ Сталин?

— Поздравляю с выполнением боевой задачи. Вы доказали, что умеете не только обороняться. До встречи.

Щелчок в трубке прозвучал оглушительно громко. Я медленно положил ее на рычаг. В блиндаже по-прежнему стояла тишина.

— Привести в порядок все документы по итогам операции, — нарушил молчание я. — К утру жду сводные отчеты по всем частям. И подготовить предложения по награждению отличившихся.

Штаб снова ожил, засуетился. Но теперь в этой суете была иная тональность — не просто служебное рвение, а осознание того, что здесь, в этом монгольском блиндаже, только что решались судьба не просто сражения, а чего-то большего.

Я вышел на воздух. Ночь была черной, беззвездной. Где-то там, в Москве, один человек только что поставил галочку напротив моей фамилии. Это была не победа. Это была лишь новая отправная точка.

«Эмка» медленно пробиралась по изрытой воронками степи. Колеса вязли в грунте, смешанном с осколками и гильзами. Воздух был густым, пах гарью, бензином и порохом. Ветер шелестел, колыша обгоревшие лоскуты формы на телах, усеявших землю.

Я стоял, прислонившись к машине, и смотрел. Без эмоций. Просто фиксировал. Черные остовы БТ-7 и «Ха-Го», слитые в мертвых объятиях. Длинные ряды тел, которые похоронная команда складывала для погрузки. Работа была методичной, без суеты. Дело сделано. Теперь надо было убрать.

В стороне, на фоне подбитого японского танка, стоял молодой человек в кожанке с блокнотом. Увидев меня, он направился ко мне, походка твердая, но в глазах — сосредоточенность. Вытянулся, приложил руку к козырьку, доложил:

— Товарищ комкор? Константин Симонов, корреспондент газеты «Красная звезда». Разрешите обратиться?

Я кивнул. Он посмотрел на поле, на санитаров.

— Страшная картина, — констатировал писатель.

— Обычная картина после боя, — так же ровно ответил я. — Бывает хуже.

— Вы так спокойно говорите об этом.

— Что изменится, если я буду кричать? — я повернулся к нему. — Они сделали свою работу. Мы сделали свою. Теперь нужно делать следующую.

— А какая следующая? — спросил Симонов, доставая карандаш.

— Закончить войну. Чтобы это не повторилось. Все остальное — слова. Не думаю, что, даже если бы на Халхин-Голе дела японцев пошли удачно, то они бы развернули дальнейшее наступление. Возможно, что в их далеко идущие планы и входил захват восточной части Монголии, выход к Байкалу и к Чите, к тоннелям, на перехват Сибирской магистрали. Однако практика сразу показала, что им придется ставить перед собой гораздо более скромные задачи. Японские генералы, видимо, полагали, что из-за отдаленности района боев от железных дорог и жизненно важных центров СССР мы не пойдем на дальнейшую эскалацию конфликта, а согласимся принять их, японскую, версию начертания монголо-маньчжурской границы. И вот они просчитались.

Симонов скрупулезно записал мои слова в блокнот. Четким, быстрым почерком. Потом проговорил:

— Я полагаю, то люди должны знать, какой ценой даются победы.

— Люди должны знать, что война — это работа, — поправил я. — Грязная, тяжелая работа. Не геройство, а труд. Вот это, — я обвел рукой все поле, — это не подвиг. Это результат. Результат плохой работы их командования и хорошей — нашей.

Симонов смотрел на меня, стараясь понять.

— Вы не думаете о них? — он кивнул в сторону японских трупов.

— Думаю. Думаю о том, что их командующие зря положили здесь своих солдат. Ошиблись в расчетах. Больше я о них не думаю. Некогда.

Я сделал шаг к машине.

— Пишите правду. Только без лишних слов. Боец сделал свое дело. Остальное — наша задача.

Я сел в «эмку». Симонов остался стоять с блокнотом в руках. Он смотрел на поле, на дым, на санитаров. Потом снова начал что-то писать. Надо будет сказать Воротникову, чтобы принес мне номер «Красной звезды», когда в ней появится материал Симонова.

Ствол нагана смотрел прямо на меня. Ровно, без дрожи. Видать, рука у лейтенанта Сафронова была тверда. Он не сомневался, что выстрелит, хотя в его глазах не было ненависти фанатика, лишь пустота обреченного человека.

— Они убьют мою семью, — повторил он.

Время спрессовалось в одно мгновение, когда любое движение могло стать последним. Не для меня. Я не сомневался, что успею выстрелить первым, но мне хотелось знать — кто его послал? Японская разведка или кто-то из «своих»?

— Кто «они», лейтенант? — спросил я тихо, глядя ему прямо в пустые глаза, стараясь незаметно положить руку на рукоять ТТ в кармане. — Япошки? Или кто-то еще?

Он медленно покачал головой.

— Не знаю. Мне отдали приказ… Сказали… что вы — угроза безопасности нашего государства. — Я видел, как его палец на спусковом крючке напрягся. — Простите, товарищ командующий.

— Кто отдал? Говори!

Из соседнего купе вдруг послышались крики и топот. Похоже — там началась драка. События развивались совсем уж интересно. Диверсант на мгновение отвлекся. Вернее — чуть дернул головой в ту сторону, откуда доносился шум

Я уже понял, что он не просто завербованный идиот. Он — заложник. Пешка, которую принесли в жертву на первом же ходу. Тем не менее, это ничего не меняло. Ударом ноги я выбил у него наган. Крикнул:

— Ко мне!

Топот в купе стих. Дверь распахнулась. Из нее выскочил растрепанный Воротников. За его плечом показалось лицо проводника. Адъютант бросился к Сафронову, который, лишившись оружия, даже не пытался сопротивляться.

— Они убили бы твою семью в любом случае, Сафронов, — сказал я ему. — Независимо от того, сумел бы ты меня застрелить или нет… Ты лишний свидетель. Ты — слабое звено. Ты слишком много знаешь…

Его лицо исказилось судорогой. В пустых глазах появилось отчаяние. Он знал, что я прав. Дверь в тамбур с грохотом распахнулась. Показались двое красноармейцев охраны с карабинами наперевес.

— Возьмите его, — приказал я, не повышая тона.

Воротников метнулся, подобрал револьвер диверсанта. Сафронов медленно опустился на колени, закрыв лицо руками. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Охранники бросились к нему, заламывая ему руки за спину. Подняли на ноги.

— Я твоя единственная надежда, — продолжал я, подойдя к диверсанту вплотную. — Только я могу попытаться найти твою семью раньше, чем те, кто тебя послал.

— Сафроновы… — пробормотал диверсант. — Ольга Ивановна и Катя…

— Адрес?

— Москва… Сивцев Вражек четыре, квартира семь…

— Кто отдал тебе приказ? — повторил я.

— Су… — начал было он, но тут грянул выстрел.

Несостоявшегося диверсанта швырнуло на меня, едва не сбив с ног. Что-то влажное и горячее обожгло щеку. Тело лейтенанта Сафронова бессильно сползло на пол. Я отбросил его. Выхватил свой ТТ, но дело было уже сделано.

Воротников и бойцы охраны скрутили проводника. И теперь он стоял, согнувшись в три погибели, глядя на меня с ненавистью. По одному этому взгляду стало понятно, что — это не просто пешка в чужой игре. Вернее — пешка, но идейная.

— Этого — в купе, — скомандовал я. — Труп убрать.

Бойцы поволокли убийцу к служебному купе. Я, в сопровождении Миши, вернулся к себе. Положил ТТ на столик. Подошел к зеркалу возле умывальника, который находился в санузле, примыкавшем к купе.

Лицо мое и гимнастерка были забрызгано кровью и чем-то беловатым. Мозгами. Чужими, к счастью. Что ж, кто-то, пока неизвестный дал, понять, что может дотянуться до меня, где угодно. Даже в моем собственном штабном вагоне.

Вопрос только — кто? И выяснить это необходимо в ближайшее время. Второе покушение в поезде. Не слишком ли много совпадений? Значит, те, кто стоят за ним, знают о маршруте моих передвижений.

Я машинально потрогал нагрудный карман, где все еще лежала шифровка от Суслова. И Сафронов перед смертью успел сказать «Су…». А ведь именно майор предупредил меня о том, что в поезде может находиться враг. И враг не заставил себя ждать.

— Что там за шум был, в служебном купе, Миша? — спросил я у адъютанта.

Адъютант машинально посмотрел на сбитые костяшки пальцев правой руки.

— Проводник, Георгий Константинович, — проговорил он, — позвал меня и вдруг бросился с кулаками. Пришлось унять. Жаль только, что не обыскал его.

— Ты же не особист, — хмыкнул я, сняв гимнастерку и тщательно вымыв лицо и руки

— Нет, товарищ комкор! — откликнулся лейтенант и подал мне чистую гимнастерку

— Пошли, потолкуем с этим красавцем.

Картинка вырисовывалась довольно занятная. Сафронов ликвидировал кого-то в форме железнодорожника, а второй железнодорожник сначала затеял драку с моим адъютантом, чтобы отвлечь его и дать Сафронову время меня ликвидировать. А потом застрелил его самого.

Мы вошли в служебное купе. Я мотнул головой, чтобы красноармеец, охраняющий второго диверсанта, вышел. Посмотрел на проводника, седые волосы которого были взъерошены, а под левым глазом красовался синяк.

Старик поднялся, глядя на меня свысока. И лицо его показалось мне смутно знакомым. Причем — именно мне, а не Жукову. Я уже научился различать его и свои воспоминания. Лейтенант держал проводника на мушке своего нагана.

— Садитесь! — велел я старику. — Как ваше имя?

— Терентьев я, Макар Сидорович, — пробормотал тот, опускаясь напротив.

— Зачем вы затеяли драку с моим адъютантом, Терентьев? — спросил я. — Хотели дать время Сафронову?

— Да, но он оказался тряпкой, — пробурчал старик. — Оказывается, сын поручика Сафронова не стоил и мизинца своего отца…

— Где я мог вас видеть, Терентьев?

Тот ухмыльнулся.

— Мы уже ехали с вами, товарищ, — проговорил он. — Вы еще изволили ножичек подобрать, который уронил этот ротозей Исиро.

— Ясно, вы были проводником в том поезде…

— А как же… Мы на литерных служим-с…

— Белогвардеец?

— Русский офицер.

— Понятно. Чье задание выполняли, Терентьев?

— Неужто ты думаешь, комкор, что я пристрелил сына своего боевого товарища, чтобы потом трепать языком?..

— Я думаю, что нет большего позора для русского офицера, чем служить врагам Родины.

Похоже, я его пронял. Он промолчал, повесив голову. В это время в дверь купе заколотили и послышались голоса:

— Товарищ командующий!

Я кивнул адъютанту. Тот повернул защелку. Дверь распахнулась. В купе просунулись взбудораженные лица двух особистов.

— Уведите этого, — сказал я им, указав на проводника. — Вероятно — агент РОВС.

— А ну пошли! — сказал один из особистов.

Терентьев поднялся, глянул на меня с сожалением и вышел. Скорее всего, в третий раз я его уже не увижу. Враг не дремлет — это не просто слова. Вторая Мировая уже идет, хотя ее никто пока так не называет.

В СССР непрерывно засылаются вражеские агенты — и просто шпионы и диверсанты. Дашь слабину, сожрут. Не только одного комкора — целую страну. А этого ни им, ни их хозяевам позволить нельзя.

— Товарищ Жуков! — вывел меня из задумчивости второй особист. — Разрешите задать вам несколько вопросов.

— Прежде всего — представьтесь.

— Старший лейтенант государственной безопасности Трефилов.

— Садитесь, товарищ Трефилов.

Он опустился туда, где только что сидел Терентьев. Снял фуражку. Положил ее рядом с собой, пригладил ладонью и без того прилизанные волосы. Уставился на меня, типа пытаясь проникнуть в самую душу. Я невольно усмехнулся. Хрен у него получится.

— Расскажите, пожалуйста, товарищ комкор, как все произошло, — попросил он.

Я не торопясь пересказал ему все, что случилось с того момента, когда я вышел из купе и увидел «железнодорожника». Старлей слушал, кивал, но ничего не записывал. Понятно, он должен был доложить начальству, объяснив заодно, почему проворонил диверсантов.

— Скажите, товарищ Жуков, а до этого момента вы ничего подозрительного не замечали?

— Заметил, старлей, — усмехнулся я. — Отсутствие сотрудников особого отдела в момент нападения диверсантов. О чем я обязательно сообщу товарищу Берии.

Старлей побледнел. Схватил фуражку. Натянул на голову. Попытался вскочить. Зацепился макушкой за верхнюю полку, рухнул обратно. Снова попытался вскочить. Пришлось его придержать за рукав, а то он башку себе расшибет.

— Не ссы, старлей, — сказал я. — Если остаток пути обойдется без происшествий, будем считать, что ты лично задержал диверсанта.

Меня вовсе не удивил этот вопрос. Разумеется, вождь обо всем знал. И спрашивал он не из праздного любопытства. Это был тест. Проверка на лояльность и честность. Я медленно развернулся, снова встал по стойке «смирно». Взгляд Хозяина был тяжелым и пристальным.

— Разрешите доложить, товарищ Сталин?

— Докладывайте, — кивнул он и откинулся в кресле, сложив руки на столе.

Поза его была с виду расслабленной, но во взгляде чувствовалась полная сосредоточенность.

— Лейтенант Сафронов совершил попытку покушения на меня в поезде. Перед этим он застрелил человека в форме железнодорожника, а потом был сам убит проводником Терентьевым. Перед смертью Сафронов успел сказать, что действовал под угрозой расправы над женой и дочерью. Он назвал адрес. Я счел своим долгом проверить эту информацию и предупредить женщину об опасности.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Сталин не моргал.

— И что же вы обнаружили?

— Что Ольга Сафронова — приемная дочь профессора Виноградова, вашего личного врача. И что на ее квартиру почти одновременно со мной явился вооруженный мужчина. Вероятно, чтобы ликвидировать ее, как и было обещано Сафронову. Мне удалось его обезвредить и передать органам.

Я сделал паузу, глядя прямо на вождя. Он кивнул.

— Я действовал по своему усмотрению, товарищ Сталин. Возможно, превысил полномочия, но не мог поступить иначе. Оставлять женщину и ребенка в качестве мишени для вражеской агентуры я счел недопустимым.

Сталин медленно достал свою знаменитую трубку и папиросную коробку. Доставая папиросы, он разламывал их, а табаком набивал трубочную чашу. Его движения были размеренными и точными.

— Вражеская агентура… — протянул он, чиркая спичкой о коробок. — Вы уверены, что это именно вражеская агентура, товарищ Жуков?

Дымок поплыл к потолку.

— Сафронов перед смертью произнес первые буквы фамилии «Су…». Ранее начальник особого отдела армейской группы майор госбезопасности Суслов предупредил меня о возможном покушении в поезде. Вот и все, что мне известно, товарищ Сталин.

Я не стал говорить о своих сомнениях. Прямо заявить вождю о том, что я подозреваю в заговоре против меня сотрудника органов государственной безопасности, значит запустить процессы, на которые я не смогу влиять.

Сталин выпустил струйку дыма, его лицо скрылось в легкой дымке.

— Вы прямолинейны, товарищ Жуков. Слишком прямолинейны. Иногда это — хорошо. Иногда — опасно. — Он раскурил трубку. — Семья профессора Виноградова будет защищена от любых посягательств. Об этом лично позаботится товарищ Берия.

Мне показалось, что при упоминании имени Берии, в голосе вождя прозвучала тонкая, ледяная ирония. Вот только непонятно, в чей адрес.

— А что касается майора Суслова… — Сталин взял со стола какой-то листок, бегло просмотрел его и отложил в сторону. — Он будет заниматься другими вопросами. Более подходящими для него.

Это прозвучало, как приговор. Опять же, непонятно — кому? Хозяин помолчал еще несколько минут, попыхивая трубкой, затем продолжил:

— Вы поступили как настоящий командир, товарищ Жуков, который отвечает за своих людей. Даже за тех, кто оступился. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась тень чего-то, что можно было принять за уважение. — Это весьма ценное качество. Однако не забывайте — на войне, а мы всегда на войне, иногда приходится жертвовать малым ради большого.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Я надеюсь, что понимаете. Ибо цена ошибки будет расти. С каждым вашим новым назначением. Кстати, о назначении… Есть мнение, что вам нужно поработать в столице. В Наркомате обороны. Для начала займитесь подготовкой к совещанию с представителями нашей доблестной Красной Армии и советской промышленности. Вам выделят кабинет и штат сотрудников. Кроме того, я наделяю вас самыми широкими полномочиями по привлечению к работе всех, кто вам понадобится. Вопросы есть?

— Только один, товарищ Сталин.

— Слушаю вас.

— Кому я должен передать командование пятьдесят седьмой армейской группой?

— Об этом можете не беспокоиться, товарищ Жуков. Штерн уже принял соответствующие меры. А у вас нет времени мотаться туда сюда и задерживать диверсантов по поездам… До свидания, Георгий Константинович. Приступайте к своим новым обязанностям.

— До свидания, товарищ Сталин!

Я вышел, чувствуя, что спина под рубашкой и кителем намокла от холодного пота, словно только что прошел через минное поле, где один неверный шаг мог стоить если не жизни, то свободы. И все-таки — прошел. Выжил.

Более того, кажется, заработал нечто большее, чем просто одобрение. Я получил кредит доверия, выплачивать который придется с немалыми процентами. И теперь мне предстояло готовиться к новому сражению, противниками в котором будут не японские генералы, а свои же маршалы и наркомы.

Номер, в который я вернулся спустя полчаса, тонул в полумраке. Я стоял у окна, глядя на огни ночной Москвы, но не видел их. Перед глазами стояло невозмутимое лицо Сталина, его испытующий взгляд.

«Цена ошибки будет расти. С каждым вашим новым назначением…»

Эти слова висели в воздухе, как запах грозы. Он не просто принял мой доклад. Он проверил меня на прочность, на лояльность, на способность действовать в серой зоне, где враги и союзники меняются местами. И, кажется, остался доволен.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войдите.

Вошел Воротников с подносом в руках.

— Георгий Константинович, чай.

— Спасибо, Миша. Я бы еще поужинал. Закажи что-нибудь в ресторане.

— Хорошо.

Снова оставшись один, я сел за стол, взял стакан в подстаканнике. Отхлебнул чаю. Мысли невольно возвращались к предстоящему совещанию в Кремле. Я понимал, что оно будет нелегким, даже при явном покровительстве вождя.

Наверняка там соберутся Ворошилов, Буденный, Кулик — мастодонты Гражданской войны, для которых кавалерийская лава была священной коровой. Им я должен буду доказывать необходимость танковых корпусов, массовой моторизации, превозносить роль авиации, реактивных минометов и нового обмундирования.

Они будут сопротивляться, увидев во мне выскочку, опасного новатора, помня о том, что недавно был ликвидирован такой же новатор, по фамилии Тухачевский, военачальник куда более популярный в народе, нежели скромный комкор Жуков.

А с другой стороны — Берия. Его «плодотворное сотрудничество» вполне могло оказаться удавкой на шее. Не он ли продемонстрировал, что может дотянуться до меня, где угодно. Его поддержка была нужна, но она же могла сделать меня заложником.

Я развернул газету. Моя фотография. «Герой Гражданской и Халхин-Гола». Народная любовь, которая, как показала судьба того же Тухачевского, не может защитить, если слова разойдутся с делами. Вернулся Воротников, но не с ужином, а с пакетом.

— Георгий Константинович, вам пакет. С курьером из НКВД.

Он протянул мне небольшой плотный конверт без каких-либо опознавательных знаков. Я взял его. Конверт был тяжелым.

— Курьер ждет ответа?

— Нет, сразу уехал.

Я вскрыл конверт. Внутри лежала папка с грифом «Совершенно секретно» и маленькая, изящная коробочка. В папке — краткое досье на участников предстоящего совещания: Ворошилов, Буденный, Тимошенко, Шапошников, Кулик. Не сухие биографии, а разные любопытные детали, слабые места, связи. Подарок от Берии.

Я открыл коробочку. Внутри на бархате лежал портсигар из темного металла. Я щелкнул замком. Внутри, на белой эмали, была выгравирована лаконичная надпись: «Победителю от Л. Б.»

На первый взгляд — изящный сувенир, но в его тяжести, в холодном блеске металла читалось иное послание: «Я всегда рядом. Помни о наших договоренностях». Я отложил портсигар, второй подарок от Лаврентия Павловича. Он обжигал пальцы.

— Миша, достань мою полевую форму. Ту, что с Халхин-Гола.

— Собирайтесь выйти?

— Да. Передумал ужинать в номере. Лучше — в ресторане. И ты составишь мне компанию.

В сизой пелене папиросного дыма, за длинным столом сидело человек двадцать. Наркомы, директора заводов, конструкторы. Лица у всех усталые, замкнутые. У каждого — свой фронт, свой план, свои трудности.

Я сидел чуть в стороне, рядом с Шапошниковым. Ждал. Мне предстояло задать тон совещанию. Слово мне должен был дать нарком обороны. Ворошилов с пунцовыми щеками, словно его кто-то отхлестал по ним, сидел напротив, угрюмо уставившись в стол.

Наконец, вошел Сталин. Участники совещания дружно вскочили, вытянувшись в струнку — кто мог, конечно. Вождь благожелательно покивал, знаком велел садиться, а сам остался на ногах. Ворошилов оглянулся него, испрашивая разрешение, и произнес:

— Слово для доклада предоставляется уполномоченному по реорганизации оборонной промышленности при наркомате обороны, Герою Советского Союза товарищу Жукову, Георгию Константиновичу.

Я поднялся. Одернул китель, на котором сверкнула Золотая Звезда Героя. Обвел взглядом участников совещания, взглянул на вождя. Он улыбнулся и чуть качнул головой, подбадривая.

— Товарищ Сталин, товарищи члены Политбюро, народные комиссары, директора и конструкторы. Я не буду тратить ваше время на описание наших побед на Халхин-Голе. Речь о другом. Речь о цене, которую мы платим за каждую победу. Цене, которую можно и нужно уменьшить. Начну с танков. Наши «Т-26» и «БТ» горят как свечки. Японская 37-миллиметровая пушка бьет их насквозь с километровой дистанции. Карбюраторные двигатели — это готовый факел в моторном отделении. Мы теряем машины и экипажи, которые можно было сохранить. Мы остро нуждаемся в танках с противоснарядной броней, дизельным двигателем и мощной пушкой, которая бьет дальше и точнее. И такой танк у наших конструкторов уже есть — это «Т-34». Однако он существует в основном только в чертежах. Нужно развернуть его производство на трех заводах одновременно. Чтобы ни бомбежки, ни другие обстоятельства не могли остановить выпуск… Теперь авиация. Наши истребители «И-16» уступают новым японским машинам. Летчики несут неоправданные потери. Нужны новые самолеты. Не завтра, не через год — сейчас. Конструкторы Яковлев, Лавочкин, Ильюшин и другие наши талантливые инженеры готовы дать такие машины, но им нужен зеленый свет в получении ресурсов, станков и специалистов… Пехота. Наш боец в гимнастерке цвета хаки — идеальная мишень в монгольской степи да и не только в ней. Нужна маскировочная форма. Нужна новая каска, которая действительно защищает голову. Нужны хотя бы простейшие бронежилеты для штурмовых групп — чтобы не посылать людей на убой… Связь. Без связи нет управления. А без управления — нет победы. Нам нужны радиостанции в каждом танке. Нужны переносные рации для командиров рот и батальонов. Без этого мы будем продолжать нести потери от собственной дезорганизации… Артиллерия. Наши 45-миллиметровки не берут лобовую броню новых танков. Нужны новые орудия. Знаю, что конструктор Грабин уже работает над 57-миллиметровой пушкой. Нужно как можно быстрее провести испытания и запустить ее в серию. Я понимаю — ресурсы ограничены. Планы утверждены, но враг не будет ждать, пока мы выполним все, что запланировано. Либо мы найдем ресурсы сейчас, либо будем платить кровью потом. И цена окажется неизмеримо выше. Мои предложения лежат перед вами. Они конкретны и выполнимы. Вопрос в том, хватит ли у нас решимости их реализовать. Доклад окончен. Готов ответить на вопросы.

Вопросов не последовало. По взглядам, обращенным к Хозяину, было видно, что участники совещания ждали, что он скажет. Однако вождь тоже не торопился. Бесшумно ступая по ковровой дорожке, он прохаживался вдоль стола.

— Полагаю, что присутствующие товарищи согласятся со мною, — наконец заговорил вождь, — в том, что речь товарища Жукова при всей ее эмоциональности, содержит рациональное зерно. Ленин учил нас смотреть правде в лицо, сколь горькой бы она ни была. Поэтому я жду, что и остальные участники совещания станут высказываться столь же откровенно.

— Я скажу! — взял слово заместитель председателя Совнаркома СССР Лазарь Моисеевич Каганович. — Товарищ Жуков предлагает нам, по сути, с нуля развернуть новые тип промышленности. Новые танки, новые самолеты, рации в каждый взвод! А кто это делать будет? У нас до сих пор на заводах дореволюционные станки работают. Износ станочного парка до сорока процентов доходит.

Его поддержал директор Харьковского паровозостроительного завода имени Коминтерна.

— Лазарь Моисеевич прав. Взять хотя бы двигатель «В-2» для нашего «Т-34». Дизель сложный, капризный. Мы над «В-2» второй год бьемся, и все еще не уверены, что устранили все недостатки. А вы хотите к весне сорокового — сотни штук. Это утопия.

Слово взял представитель Ижорского завода.

— Георгий Константинович, ваши требования к броне — это же технологический прорыв! Такие марки стали мы только в лабораториях получаем. А вы — в массовую серию. Не будет этого. По крайней мере — скоро.

Я молчал, давая им выговориться. Пусть все сомнения выложат на стол. Пусть все «не могу» прозвучат вслух. Рядом со мною поднялся худой, похожий на профессора человек — директор радиозавода. Он говорил тихо, словно не хотел, чтобы его услышали.

— Радиостанции для каждого танка? Для командира взвода? Это фантастика. Нам бы армейские корпусные узлы связи обеспечить, а вы — о тактическом звене. Эфир забить помехами — раз плюнуть. Да и где столько радиоламп взять?

В воздухе повисло тяжелое, почти осязаемое молчание. Нет, все эти люди не думали со мною спорить. Они все были «за» — в принципе, но работала инерция гигантской, уже работающей машины, которую я намеревался развернуть на полном ходу.

Сталин, молча курил трубку, медленно обводя взглядом собравшихся. Его взгляд на мгновение задержался на мне. В его глазах был вопрос — ну, что вы на это скажете, товарищ Жуков? Я откашлялся, поднялся. Все взгляды обратились ко мне.

— Вопросы ресурсов и технологии следует задать представителям соответствующих ведомств, — начал я, глядя на директора Харьковского завода. — Я смотрю на это с тактической токи зрения. Без нового двигателя танк — мишень. Без рации — слепец. На Халхин-Голе японцы первыми уничтожали посты связи. Оставшись без управления, батальон терял боеспособность за час. — Я перевел взгляд на человека с Ижорского завода. — Качество брони. Пробиваемость брони наших «БТ» японскими 37-мм пушками на дистанции восемьсот метров — девяносто процентов. Если вместо «тридцатьчетверки» вы дадите к следующей войне те же «БТ» — их хватит на один бой. Считайте — перерасход металла и моторесурсов. — Я взял со стола отчет завода связи. — Помехи в эфире. Решение — смена частот и шифрование. Техзадание приложу. Без связи управление артиллерией и авиацией невозможно. Без управления — потери растут в геометрической прогрессии… Я не технолог, но я вижу результат на поле боя. Задача — снизить потери и повысить эффективность. Ваша задача — найти технические решения. Альтернатива — продолжать нести потери там, где их можно избежать.

После моих слов в зале наступила тяжелая пауза. Первым ее нарушил начальник Генштаба Шапошников, обратившись к наркому тяжелой машиностроения Казакову:

— Борис Львович, по танковому вооружению. Конструктор Грабин в КБ завода № 92 предлагает новую 76-мм танковую пушку Ф-32. Насколько реально ее скорейшее внедрение вместо устаревших Л-10?

Казаков мрачно покачал головой:

— Товарищ Шапошников, Грабин — талантливый конструктор, но Ф-32 еще требует доводки. А главное — перестройки производства. Заводу № 172 в Мотовилихе потребуется не менее полугода только на переналадку станочного парка.

Шапошников кивнул, принимая сказанное к сведению. Нарком авиационной промышленности Михаил Моисеевич Каганович обратился к конструктору Ильюшину, которого Берия, по моему требованию, приказал выпустить из шараги:

— Сергей Владимирович, по вашим штурмовикам… Реально ли адаптировать бронекорпус ЦКБ-55 под противотанковые пушки? Бои на Халхин-Голе показали, что японские танки уязвимы для авиационных пушек.

Ильюшин, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, проговорил:

— Михаил Моисеевич, это потребует полного пересмотра конструкции. Увеличится вес, изменится центровка. Готов проработать, но гарантирую — не раньше конца 40-го года.

Директор танкового завода № 183 в Харькове Юрий Евгеньевич Максарев вмешался в разговор:

— По «Т-26». Мы можем усилить лобовую броню до 25 мм уже к февралю. Это даст защиту от 37-мм пушек на средних дистанциях. Без пересмотра всей конструкции.

Нарком боеприпасов Иван Павлович Сергеев поднял голову от бумаг:

— Товарищи, вы забываете про снаряды. Для новых пушек нужны новые боеприпасы. Мои заводы работают на пределе. Если начинать производство новых калибров — придется пересмотреть весь государственный план по производству боеприпасов.

Возникла пауза. Сталин, опустившись на стул во главе стола, медленно раскуривая трубку, обвел взглядом присутствующих, сказал:

— Товарищ Меркулов, ваше мнение как наркома черной металлургии?

Федор Александрович Меркулов тяжело вздохнул.

— По броневым сталям. Магнитогорск и Кузнецк могут дать нужные марки стали, но потребуется реконструкция прокатных станов. И время — минимум восемь месяцев.

И так — нарком за наркомом, директор за директором, проблема за проблемой, звено за звеном. Я сидел, внимательно слушая и все фиксируя. Каждый тянул одеяло на себя, и каждый по-своему был прав. Шапошников, пытавшийся навести мосты, выглядел усталым.

Ворошилов явно терял нить дискуссии, погружаясь в бумаги. Каганович-старший, зампред Совнаркома, с холодным расчетом оценивал каждое предложение, видать, мысленно прикидывая стоимость.

Ко мне наклонился Шапошников, понизив голос, проговорил:

— Георгий Константинович, видите что творится. Боюсь, что без решительного вмешательства все утонет в согласованиях.

Я кивнул, но не спешил вмешиваться. Сначала нужно было дать всем высказаться, чтобы противоречия проявились со всей очевидностью.

Нарком судостроения Иван Федорович Тевосян, привлеченный к обсуждению брони для танков, с раздражением пробормотал:

— Я не понимаю, почему вопросы сухопутной брони должны решать судостроители! У меня свои планы — линкоры проекта 23 требуют высокопрочной стали, а меня отрывают, чтобы обсуждать эти… коробки.

Директор Горьковского автозавода Иван Кузьмич Лоскутов мрачно добавил:

— Не понимаю, почему речь только о танках, колесный транспорт не менее важен для Красной Армии.

В этот момент Сталин медленно поднялся. Разговоры мгновенно прекратились.

— Товарищи, — произнес он спокойно. — Вы правы. У каждого свои задачи, свои трудности. — Он сделал паузу, обводя взглядом зал. — Но есть одна общая задача. Готовность к обороне страны. И не к пограничному конфликту, а к войне с первоклассной армией одной или даже нескольких империалистических государств. — Его взгляд остановился на Ворошилове. — Климент Ефремович, как нарком обороны, вы должны определить, каким направлениям и отраслям отдать предпочтение. Не Госплан, не наркоматы. А именно — вы, как приемщик продукции.

Ворошилов растерянно на него посмотрел. В зале установилась мертвая тишина. Сталин снова сел, давая понять, что ждет ответа наркома обороны. Все понимали — это проверка. Проверка того, способно ли военное ведомство сформулировать четкие требования к промышленности, а не просто требовать «больше танков».

Ворошилов заерзал, перелистывая бумаги. Мне стало ясно — системного ответа не последует. Только общие фразы. Нужно было действовать. Я видел, как Ворошилов теряется. Промедление грозило тем, что совещание превратится в пустую говорильню.

— Разрешите мне, Иосиф Виссарионович? — тихо, но отчетливо спросил я, обращаясь к Хозяину.

Вождь кивнул, а нарком обороны посмотрел на меня с явным облегчением. Я встал и подошел к большой карте, висевшей на стене. Все взгляды снова устремились ко мне.

— Если позволите, я изложу конкретные предложения, основанные на опыте Халхин-Гола. Без общих фраз… Первое. Авиация. — Я посмотрел на Кагановича. — Нам нужен истребитель, превосходящий «Мессершмитт-109Е». Не в будущем, а сейчас. «И-16» с ним не справится. Для этого следует помочь конструкторам Яковлеву и Лавочкину. А также — конструктору Ильюшину, поручив ему разработать фронтовой штурмовик.

Каганович кивнул, делая пометку.

— Второе. Танки. — Я повернулся к директору Кировского завода Исааку Моисеевичу Зальцману. — Не просто увеличить выпуск «Т-34». Нужно организовать его производство еще на трех заводах. Харьков, Сталинград, Свердловск. Чтобы в случае потери одного из них, выпуск могли продолжать другие.

Зальцман хмуро проворчал:

— Не могу сказать за другие заводы, но на Кировском точно потребуются дополнительные станки и специалисты.

— Третье. Противотанковая артиллерия. — Мой взгляд упал на наркома вооружения Бориса Львовича Ванникова. — 45-мм пушка уже не пробивает лобовую броню новых немецких танков Pz Kpfw I и Pz Kpfw II. Нужно срочно запускать в производство 57-мм орудие Грабина и другие перспективные виды артиллерийских орудий, включая — реактивные минометы.

Ванников нахмурился:

— Георгий Константинович, это потребует перестройки всего производства…

— Четвертое. Пехота, — перебил я его, обращаясь ко всем. — Новая полевая форма и амуниция. Противопульные жилеты. Хотя бы пока для штурмовых групп. И новые каски, а не тяжелые и ненадежные шлемы нынешнего образца. Кроме того, ускорить перевооружение на автоматическое оружие. Мосинка, товарищи, как и буденовка, это наше славное прошлое, а следует думать о будущем. Работа в этом направлении уже ведется, но необходимо поддержать.

В зале поднялся ропот. Кто-то из директоров пробормотал:

— Это же колоссальные расходы… Где взять столько стали?

— Буденовка ему не нравится! — проворчал Семен Михайлович Буденный. — Экий наглец…

Я продолжал, не обращая внимания:

— Пятое. Связь. Рации на уровне батальон-рота. Без этого управление в наступлении невозможно.

Нарком связи Иван Терентьевич Пересыпкин развел руками.

— Георгий Константинович, наша радиопромышленность не потянет такие объемы…

Я намеренно завышал требования. Знал, что в итоге утвердят меньше, но это будет уже шаг вперед. В этот момент Сталин снова заговорил.

— Спасибо, товарищ Жуков за конкретизацию. — сказал он, снова вставая и медленно прохаживаясь вдоль стола. — Я предлагаю создать межведомственную комиссию. Пусть детально проработает каждое предложение. Срок — месяц.

Его взгляд скользнул по сидящим.

— Товарищ Маленков будет курировать от ЦК. Товарищ Жуков — от Наркомата обороны. Остальные — по профилю.

Решение было принято. Бюрократическая машина сдвинулась с места. Медленно, со скрипом, но сдвинулась. Ворошилов объявил перерыв. Члены комиссии начали расходиться, разбившись на группы.

Я остался сидеть, делая вид, что изучаю бумаги. На самом деле я наблюдал, помня о том, что говорил мне Берия. Вон Каганович-старший отошел к окну с Ванниковым. Разговор тихий, но жесты резкие.

Возможно, Каганович недоволен перспективой перераспределения ресурсов в пользу авиации Яковлева и Лавочкина в ущерб другим проектам. И все равно, мало подходит на роль человека, которого нарком внутренних дел мог бы считать опасным врагом.

У стола с графиками замер Тевосян, нарком судостроения. Смотрел на меня исподлобья, c неприкрытой неприязнью. Это еще ничего не значит. А где же тот, о ком предупреждал Берия? Кто стоит за спинами этих людей, искусственно тормозя решения?

Мой взгляд скользил по остальным. Нарком боеприпасов Сергеев что-то горячо доказывал Шапошникову, размахивая руками. Он против, потому что вверенные ему предприятия не справятся, но не настолько влиятелен, чтобы угрожать, тем более — Берии.

Директор Лоскутов мрачно курил в углу. Недоволен, что его отрасли меньше уделили внимания? Напрасно. Ему как раз предстоит много работы. Тягачи для пушек, советские военные джипы…

Нет, это все производственники. Их возражения понятны, они болеют за дело, которое им доверила партия. Никто из них не может быть по-настоящему скрытным и опасным врагом. Тем более — для всесильного народного комиссара внутренних дел.

И тут я заметил, что к Кагановичу и Ванникову подошел человек, имени которого я не знал. А ведь я изучал биографии всех участников совещания, предоставленные мне Берией. К досье были приложены и фотографии.

Этого типа среди них точно не было. Может, это какой-нибудь помощник? Мелкая сошка на побегушках? Вот подошел. Не говорит ничего, лишь кивает, слушая их разговоры и жалобы на меня.

Однако глаза его, холодные и внимательные, бегают по залу, будто кого-то высматривают. Он ловит мой взгляд и мгновенно отводит глаза, делая вид, что изучает люстру на потолке.

Вот он. Не явный противник вроде Тевосяна, а серая, непонятная фигура. Тот, кто не будет открыто спорить, но в кулуарах, в технических заключениях, в «объективных» докладных записках может топить любую инициативу, усложняя и без того сложный процесс.

Он — кто бы ни был — чьи-то уши и глаза. Возможно, Берия знает о нем больше, чем говорит. У кого бы спросить, что за тип? Я поискал взглядом Ильюшина. Он стоял в стороне. Никто к недавнему зэку подходить не хотел. А мне было плевать на их страхи.

— Сергей Владимирович, — громко сказал я, направляясь к нему. — Что скучаете в сторонке?.. — А подойдя вплотную, спросил вполголоса: — Не знаешь, что за тип возле Кагановича-старшего трется?

— Так это Зворыкин, — сказал авиаконструктор.

— Кто такой?

Ильюшин пожал плечами.

— Черт его знает, кто он такой, — пробормотал он. — Серый кардинал… Говорят, он, по твоему выражению, «трется» на самом верху.

Он умолк, потому что к нам подошел Шапошников.

— Ну что, Георгий Константинович, надеюсь, вы понимаете, с каким уровнем проблем столкнулись? — проговорил он устало, но в его глазах читалось сочувствие.

— Понимаю, Борис Михайлович, — отвечаю я, еще раз бросая взгляд на Зворыкина. — И начинаю понимать, где именно залегают самые глубокие корни этих проблем.

Шапошников начал мне растолковывать, что именно меня ожидает, а я продолжал наблюдать за Зворыкиным. Он отошел от Кагановича и теперь что-то тихо втолковывал начальнику Главного управления авиационного снабжения. Тот хмурился и кивал.

В голове складывалась картина. Этот человек не просто так торчал здесь. Он методично обходил ключевых участников, похоже, сея сомнения и формируя скрытую коалицию несогласия.

Кем бы он ни был, его сила явно зиждилась не на занимаемой должности. Вряд ли этот Зворыкин пойдет на открытое противостояние, скорее будет использовать бюрократические процедуры, объективные трудности и личные амбиции других, как прикрытие. Чего?

Ко мне подошел Маленков, назначенный куратором комиссии от ЦК.

— Ну что, Георгий Константинович, готовьтесь к тяжелой работе. Месяц — это очень мало. — Он улыбался, но глаза оставались холодными. — Надеюсь, ваши предложения имеют под собой твердую основу. Всякие… фантазии нам сейчас ни к чему.

В его тоне сквозила легкая угроза. Маленков явно давал понять, что любая моя ошибка будет использована против меня. И, возможно, против Берии, чьим ставленником я в его глазах был.

— Предложения основаны на опыте, оплаченном кровью, Георгий Максимилианович, — сухо ответил я. — Фантазировать на фронте — себе дороже.

Он кивнул и отошел. Я остался один. Враги определились. Явные — те, чьи интересы напрямую задевали мои предложения. И скрытые — Маленков, который видел во мне угрозу своему влиянию, и серый кардинал Зворыкин, чьи цели и покровителей еще предстояло выяснить.

Берия был прав. Битва за перевооружение только начиналась, и линия фронта проходила не только в монгольских степях, но и в высоких кабинетах. А здесь правила игры были куда сложнее.

Возвращаясь в гостиницу, я мысленно продолжал раскладывать по полочкам сегодняшнее совещание. Маленков, Тевосян, Зворыкин… Вместе они составляли серьезную силу. Мне надо было побыть в одиночестве, чтобы все обдумать.

Открыв дверь, я шагнул в номер. И увидел силуэт женщины, что стояла спиной к окну. Свет бил мне прямо в глаза и я не сразу разглядел в ее руке небольшой, плотно стиснутый в пальцах браунинг.

— Не двигайтесь, товарищ командующий, — сказала она тихо. — И не зовите охрану. Это не поможет.

При этом она чуть повернула голову и я без особого удивления узнал ее профиль. Ольга Сафронова, приемная дочь Виноградова и вдова лейтенанта Сафронова, того самого диверсанта, что был застрелен своим же напарником, проводником Терентьевым.

— Ольга Ивановна, — произнес я. — Чем обязан?

— Вы убили моего мужа, — ответила она, но как-то механически, заученно.

— Ваш муж был предателем и убийцей, — так же ровно ответил я. — Он пытался ликвидировать командующего в военное время. Его застрелил свой же сообщник.

— Он был патриотом! — ее голос сорвался на шепот, полный ярости. — Он боролся с вашим режимом! А вы… вы опора власти узурпатора, взошедшего на костях!

Слишком напыщенно, как в дурной пьесе. И неискренне. Сафронова сделала шаг вперед, и теперь я видел ее лицо отчетливо — изможденное, бледное, с лихорадочным блеском в глазах. Актриса, но плохая.

— Вы ошибаетесь, — сказал я, не отводя взгляда от ствола. — Я защищаю свою страну. От внешних врагов и от внутренних, вроде вашего мужа.

— Молчите! — она резким движением подняла пистолет. — Сейчас я вас убью. Я год готовилась к этому.

— Год? — подыграл я ей. — Мы с вами знакомы всего несколько дней.

— Вас охраняют палачи из НКВД! — тарабанила она вызубренный текст. — И это прекрасно… Пусть весь мир узнает, как героя Халхин-Гола застрелила вдова младшего командира, которого он погубил.

Ага. А вот это уже ближе к истине. В «Москве» наверняка сейчас присутствует парочка иностранных корреспондентов, которые успеют сделать несколько снимков, пока на выстрел прибежит охрана. Выходит, эта мелодрама была и в самом дела задумана заранее.

Возможно, первоначально цель была намечена другая, но мои успехи на Халхин-Голе заставили заговорщиков обратить на меня внимание. Сафронов не просто так назвал мне адрес своей семьи, он рассчитывал на мое чувство справедливости и офицерскую честь.

И когда я отправился на квартиру профессора Виноградова, там меня уже поджидала засада. Правда, я обезвредил «налетчика», который как-то подозрительно легко сдался. Уж не ради ли этой, заключительной мизансцены?

— Кто вас послал, Сафронова? — спросил я. — Говорите, я ведь все равно не успею ничего никому рассказать.

— Меня послала Россия, которая стонет под игом сатанинской власти…

— А как же ваша дочь, Сафронова? — спросил я. — Что с нею будет после того, как вас арестуют?

Расчет сработал. При упоминании дочери, рука диверсантки дрогнула, а то я уже начал думать, что никакой малютки не существует. Этого мне хватило. Я прыгнул вперед, понимая, что могу не успеть. Сумрак в комнате разорвала вспышка выстрела.

— Дура!

Я выбил у нее из руки пистолет. Сафронова закрыла лицо руками, видать, собираясь закатить истерику. В дверь номера застучали. Я наклонился, подобрал браунинг. Оторвал руки неудачливой диверсантки от ее лица, скомандовал:

— Открой дверь и помалкивай!

Она злобно зыркнула на меня, но рыдать явно передумала. Быстрыми шагами пересекла номер, в него немедленно ворвались два лощеных типа, в плащах и шляпах. В руках у них были фотоаппараты с рефлекторами фотовспышки.

— Руки вверх, господа! — сказал я с усмешкой. — Кто дернется, пристрелю.

Увидев меня живым и здоровым, они застыли. Сафронова попыталась выскользнуть в открытую дверь, но тут же влетела обратно. Не удивительно. В номер входили сотрудники органов госбезопасности, а следом человек, которого я уж никак не ожидал здесь увидеть.

Старший наряда, судя по петлицам, в звании сержанта государственной безопасности, оглянулся на человека в идеально сшитом, явно заграничном костюме. Это был Зворыкин, которого я несколько часов назад видел в Кремле.

— Георгий Константинович, — обратился он ко мне и повел рукой. — Позвольте мне разрешить эту… недоразумение.

— Если вы называете это недоразумением, — хмыкнул я, — то давайте!

С этими словами, я протянул браунинг Сафроновой сержанту и тот сунул его в карман галифе. Двое других нацепили на профессорскую дочку наручники. «Журналисты» все еще стояли, задрав руки в гору. Чекисты отняли у них камеры, но этим пока и ограничились.

Получив мое разрешение, Зворыкин, едва ли не подпрыгивая на ходу, легко прошелся по номеру, и сотрудники НКВД расступались перед ним с почтительным видом. Его взгляд скользнул по иностранным фотографам, застывшим с поднятыми руками.

— Эти господа из «Associated Press», кажется, заблудились, — произнес он. — Что ж, придется вам ответить на несколько вопросов наших органов… Уведите.

Чекисты вывели иностранцев. Затем Зворыкин повернулся к Сафроновой, которая сжалась у стены. Я с любопытством наблюдал за происходящим. Вдова незадачливого диверсанта явно знала «серого кардинала», но благоразумно помалкивала.

— А вам, Ольга Ивановна, позвольте выразить соболезнования по поводу вашего недавнего… нервного срыва. Вам требуется покой и лечение. — Он кивнул одному из чекистов. — Полагаю вам будет обеспечено уютное местечко в ведомственном санатории… На неопределенный срок.

Она промолчала и ее тоже вывели из номера. Дверь закрылась. Мы остались с «серым кардиналом» с глазу на глаз. Зворыкин достал портсигар, предложил мне. Я отрицательно мотнул головой. Он не спеша прикурил.

— Вы проявили завидное хладнокровие, Георгий Константинович, — сказал он, выпуская дымок. — И умение отделять зерна от плевел. Мелкая провокация… Жалкая попытка испортить вам репутацию. Те, кто ее устроил, не понимают, с кем имеют дело.

Он помолчал, видимо, давая мне время оценить ситуацию. Я не торопился высказываться по поводу произошедшего. Его мнение меня тоже не интересовало. А вот, что ему от меня понадобилось, это бы понять не мешало.

— Но давайте теперь говорить откровенно, товарищ Жуков, — не дождавшись от меня реакции, снова заговорил он. — Ваши реформы… они требуют не только воли Политбюро. Для их осуществления нужны ресурсы. Технологии. Станки, которых у нас нет. Лицензии, которые нам не продадут.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Я вам открою маленькую тайну. Мой двоюродный брат, Владимир Кузьмич, эмигрировал в Соединенные Штаты. У него обширные связи в деловых кругах. Есть люди, которые смотрят на ваши успехи на Халхин-Голе с большим интересом. Они видят в вас… потенциального партнера. Человека, который понимает, что современная армия не может быть построена на одной лишь революционной риторике.

Становилось все интереснее, но я по-прежнему молчал. Он натянуто улыбнулся и даже подошел ближе, понизив голос.

— Я могу быть полезен вам, Георгий Константинович. Могу организовать канал для получения того, что вам нужно. Оборудование для заводов. Техническая документация. Даже… неофициальные консультации лучших инженеров. Все это можно организовать. В обход официальных запретов правительства США.

Он внимательно посмотрел на меня, оценивая реакцию. Я сохранял неподвижность. Даже не моргал.

— Разумеется, это потребует определенной… гибкости с вашей стороны, — продолжал Зворыкин. — Однако я уверен, что мы могли бы найти взаимовыгодные условия. Подумайте. Не торопитесь. Помните — у вас появился новый союзник. Или, если хотите, — посредник. Желающий помочь вам построить ту самую армию, о которой вы сегодня так убедительно говорили в Кремле.

Он положил на стол свою визитную карточку — простой белый прямоугольник с номером телефона.

— Я буду ждать вашего звонка, Георгий Константинович. И, пожалуйста, — он задержался у двери, — не судите о моих методах по сегодняшнему спектаклю. Войны бывают разные. И бои идут на разных фронтах.

И он ушел, так и не услышав от меня ни слова. Если в номере установлена прослушка, а я в этом не сомневался, то она зафиксировала только слова Зворыкина. Так что не это меня сейчас занимало.

Было несколько вопросов, с которыми предстояло разобраться. Во-первых, не было ли предложение этого типа чистой воды провокацией. Во-вторых, следует ли рассказать об этом визите Берии. В-третьих, насколько реальны предложения Зворыкина.

Для провокации слишком сложно. Берии все равно об этом узнает, так что молчать нет смысла. Что касается третьего вопроса… Зворыкин прав. Для осуществления задуманных мною реформ не хватает многого, слишком многого.

Вот только зачем америкосам помогать нам?.. До вхождения СССР в антигитлеровскую коалицию еще два года. Сейчас Советский Союз и Штаты скорее враги. Правда, американским бизнес-воротилам все равно с кем торговать.

Я посмотрел на белый прямоугольник визитки, запоминая номер. На всякий случай. Этот Зворыкин и впрямь обладает серьезным влиянием, если он запросто является в Кремль на сугубо секретное заседание. Так что пустобрехом его считать было бы опрометчиво.

Взяв трубку, я набрал номер. Не Зворыкина — Берии.

— Лаврентий Палыч, добрый вечер! Жуков говорит.

— А-а, Георгий Константиныч, дорогой, здравствуй! Как поживаешь?

— Лучше не бывает… Нам бы поговорить, Лаврентий Палыч.

— С удовольствием. Заодно расскажешь, как прошло совещание.

— Расскажу.

— Тогда высылаю за тобой машину.

Машина прибыла через десять минут. О чем доложил сам шофер, позвонив из фойе гостиницы. Я сунул визитку Зворыкина в карман. Спустился, сел в черный лимузин со шторками на окнах и через пятнадцать минут был у наркома внутренних дел.

Лаврентий Павлович встретил меня в приемной. Велел секретарю подать нам чаю с бутербродами. Знал, видать, что я еще не ужинал. И при этом не собирался мне устраивать званый ужин. Нюанс, который следовало учесть.

Пока несли чай, я коротко рассказал Берии об итогах совещания, на котором он почему-то не присутствовал. Понятно, он и без меня был в курсе, но его интересовали мои впечатления. Я не стал ничего скрывать, сказав, что общий настрой большинства участников мне не понравился.

— Производственники! — отмахнулся нарком. — Они те же капиталисты, тоже трясутся за каждую копейку. И это правильно — копейка-то народная.

— Согласен, Лаврентий Палыч, — кивнул я. — Только оборона страны важнее.

Принесли чаю. Берия пододвинул мне тарелку с бутербродами с икрой и ветчиной. Я не стал отказываться. И некоторое время методично пережевывал пищу. Нарком смотрел на меня, поблескивая стеклышками пенсне.

— Ну, Георгий Константинович, какие еще новости? — спросил он, позвякивая ложечкой в стакане.

В голосе его звучал сарказм. Не в мой адрес — это я сразу понял. Разумеется, он все знал и теперь его интересовала степень моей искренности. Не исключено, что вся эта история с сегодняшней провокацией — его рук дело. Что ж, на войне как на войне.

— Новости, Лаврентий Павлович, странные, — начал я, отхлебывая из своего стакана. — Вчера, после совещания, ко мне в номер пожаловали незваные гости…

Я подробно, без прикрас, изложил историю появления Сафроновой, «корреспондентов», а затем — суть визита Зворыкина, его предложение и свою оценку произошедшего как провокации, но не простой, а «многослойной».

Берия слушал, не перебивая, хлебая чай так жадно, словно это был «Киндзмараули». С каждым мгновением его пенсне становились все более непроницаемы. Похоже, он нарочно поворачивался к лампе, чтобы за бликами на стеклах я не мог видеть его взгляда.

— Теперь ты понял, Георгий, какие зубры порой водятся в кремлевских кабинетах.

— Нет, Лаврентий Палыч, — прямо сказал я. — Не понял. Не понял, почему ко мне в номер врываются сумасшедшие бабы, которые целят в меня из шпалера, за ними лезут какие-то фотографы, а в завершении — брат белоэмигранта, которому почему-то подчиняются ваши сотрудники, товарищ нарком.

Когда я закончил, он хмыкнул:

— Не сердись, дорогой!.. Считай, что это была итоговая проверка. Нам с тобой предстоят большие дела, одобренные, кстати, самим Хозяином.

Я вынул из кармана визитку Зворыкина, выложил ее на стол.

— Выходит, это все липа?.. Включая — предложение связаться с американским промышленниками?

— Нет, товарищ Жуков, — ответил Берия. — Зворыкин не кукла, а кукловод… Не спрашивай, как это стало возможно… О таких вещах лучше не знать… Обещаю, больше никаких проверок. Работай свободно… Мне важно знать, какие у тебя имеются мысли, по поводу предложения этого Зворыкина?

— Мои мысли просты, — сказал я, кивнув на визитку. — Если все это не липа, то этот канал — единственный шанс в обозримом будущем получить некоторые реальные, а не бумажные технологии и материалы. Станки, чертежи, документацию… Но это также идеальная ловушка. Я солдат, а не разведчик. Влезу в это дело вслепую — закопаю и себя, и все начинания. — Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Поэтому, как человек военный, я предлагаю провести операцию. Я вступаю в контакт с Зворыкиным, веду переговоры, получаю образцы. Вы контролируете каждый мой шаг, фильтруете всю информацию, вскрываете его настоящих хозяев и обезвреживаете все угрозы. В случае провала — отвечать будем вместе. В случае успеха — все награды тоже будем получать вместе. Тем более, что главной наградой станет победа Советского Союза в войне, которая уже не за горами. Я получаю нужные мне для дела ресурсы, вы, возможно, разгром иностранной агентурной сети и усиление своего влияния. — Я откинулся на спинку кресла. — Мой единственный вопрос: готовы ли вы, Лаврентий Павлович, взять на себя эту работу? Или влияние Зворыкина простирается так далеко, что даже вам оно не по зубам?

Стеклышки его пенсне совсем «ослепли». Я понимал, что реакция Берии на мои слова может оказаться какой угодно. Ведь в них прозвучал прямой вызов могущественному наркому, а заодно и — проверка его решимости и возможностей.

И одновременно я продемонстрировал ему свою полную лояльность. Не только ничего не скрыв от него, но и предложив все свои действия поставить под его контроль. Берия холодно улыбнулся и проговорил:

— Вы быстро учитесь, товарищ Жуков. Очень быстро. И на фронте орел и здесь не оплошал ни разу… Мне бы такого человека в наркомат… — Он помолчал, словно взвешивая свои дальнейшие слова. — Надо признать, что ваша логика безупречна. Будем работать. Вы получите моего лучшего оперативника для связи. Все, что вам передадут, будет проходить через нашу экспертизу. Каждое ваше слово со Зворыкиным будет записано. Мы выясним, кто стоит за этим «посредником» — американские дельцы, японская разведка или… — он многозначительно посмотрел на меня, — наши доморощенные оппортунисты.

Он поднялся, давая понять, что чаепитие окончено.

— Звоните ему. Начинайте игру. А мы, — он сделал паузу, — посмотрим, кто в итоге окажется в роли дичи.

Выйдя из кабинета, я почувствовал одновременно и облегчение, и тяжесть новой ноши, которую взвалил на себя добровольно. Теперь я был не просто солдатом на фронте или реформатором в кабинетах.

Я стал ведущим игроком в самой темной и опасной игре, но у меня появилось то, чего не было раньше — могущественный и лукавый союзник, а также — официальный мандат на риск. Любопытно, а как бы моей ситуации повел себя Жуков?

Вернувшись в гостиницу, я подошел к столу, где стоял телефон. Визитку вынимать из кармана не стал, хотя этот белый прямоугольник был теперь официально утвержденным инструментом операции. Набрал номер по памяти. Трубку сняли почти мгновенно.

— Слушаю вас, — голос Зворыкина был нервным, будто он целые сутки дежурил у аппарата и уже не чаял дождаться.

— Это Жуков, — отчеканил я, без приветствий и лишних слов. — Ваше предложение я обдумал. Готов обсудить детали. Лично.

— Я весь внимание, Георгий Константинович, — в его голосе послышалось удовлетворение. — Где и когда?

— Сегодня. В двадцать ноль-ноль. Парк Горького, у главного фонтана, — бросил я и положил трубку, не дав ему возможности выдвинуть другое предложение.

Ровно в двадцать часов я подходил к фонтану. В кармане моей гражданской тужурки лежал ТТ. В полусотни метрах, за киоском с газированной водой, маялся какой-то тип. Я увидел Зворыкина. Он сидел на скамейке, якобы читая газету. Я сел рядом, глядя на воду.

— Прежде чем что-либо обсуждать, мои условия, — сказал я, не глядя на него. — Первое. Пока никаких документов и подписей. Сначала — конкретный список того, что вы можете предложить. Спецификации, технические параметры. Я передам его своим инженерам. Если они подтвердят ценность — продолжим. Второе. Никаких политических разговоров. Только техника и оборудование. Третье. Впредь никаких телефонных переговоров. О следующей встречи я вам сообщу. Согласны?

Короткая пауза. Я почти физически ощущал, как «серый кардинал» взвешивает каждый мое слово, видать, ищет скрытый смысл или ловушку.

— Вполне разумные условия, — наконец ответил он. — Согласен.

Не меняя позы, протянул мне сложенный листок. Я сунул его в карман.

— Это предварительный перечень, Георгий Константинович. Оборудование для точного машиностроения североамериканских фирм. Техдокументация по станкам для расточки стволов И… кое-что по радиолокации. Для начала.

Радары дальнего обнаружения в СССР уже выпускались серийно.

— Проверим, — я встал. — Ждите сигнала.

Я ушел, не оглядываясь, чувствуя его взгляд на своей спине. Мужик, что терся возле киоска, отлепился от него и побрел за мною. Интересно, кем приставлен этот соглядатай — Берией или Зворыкиным.

Оглядевшись, будто мне приспичило по нужде, я нырнул в ближайшие кусты. Притаился. Топтун застыл на месте, ожидая, покуда я вылезу. Я изобразил шум, сдавленно крикнул:

— Помогите!

Соглядатай рванул на крик. Едва он появился рядышком, я сделал ему подсечку, повалил на опавшую листву, приставил ко лбу ствол своего «ТТ». Мужик сразу смекнул, что дело худо, поэтому замер, тараща на меня зенки.

— Кто послал? — задал я единственный интересующий меня вопрос.

— Из шестого отдела второго управления я, — нехотя пробормотал он, — приказано вести наблюдение и вмешиваться только в случае непосредственной угрозы.

— Ладно, продолжай службу, — сказал я, отпуская его.

Я наконец вернулся в гостиницу после этого чертовски длинного дня. Завалился спать, а утром связной от Берии лейтенант НКВД Еремин принес мне пакет. Внутри — технические спецификации и коммерческое предложение от американской машиностроительной компании «Caterpillar». Все документы были на английском, с реальными печатями и подписями.

К пакету прилагалась краткая записка от Берии: «Канал проверен. Компании реальные, но Зворыкин действует через посреднические фирмы в Швеции, которые интересуются долгосрочным контрактами на поставки нами леса и марганцевой руды. Ваше решение?»

Я отправился в наркомат обороны, на новое место службы, где вызвал к себе начальника Главного автобронетанкового управления, товарища Павлова, передал ему предложения иностранных фирм. Вечером тот доложил:

— Машины и трактора, указанные в списке, нельзя сказать, что новейшие, но у нас и таких пока что нет. Если поставка состоится, то эта техника покроет некоторые наши потребности на тридцать процентов. Без нее нам не обойтись.

— Тридцать процентов мало, — сказал я, — надо довести до пятидесяти. Предпочтение тягачам, грузовикам высокой проходимости, технике для строительства укреплений… Вот что, Дмитрий Григорьевич, не будем идти на поводу у капиталистов… Составьте список, соответствующий нашим реальным потребностям.

— Хорошо, Георгий Константинович.

Получив от него список, я встретился со Зворыкиным в своем номере в «Москве». На этот раз он пришел один.

— Ваши специалисты подтвердили ценность предложения? — спросил он без предисловий.

— Подтвердили, — ответил я, — но есть ряд условий. Компании, которые хотели бы сотрудничать с нами, должны поставлять нам не хлам, который жалко выбросить, а самую современную технику. И не по своим, а по нашим спискам, отвечающим нашим потребностям. Это главное. Кроме того, все поставки должны идти только через наши внешнеторговые объединения. Официально. По государственным ценам. Комиссия тех, кто обеспечивает эти поставки — десять процентов от сделки, не больше.

Зворыкин усмехнулся:

— Прямолинейно. И невыгодно. Риски велики.

— Риски при серых схемах — выше, — парировал я. — Вы получаете легальный, долгосрочный канал. Я — нужные стране станки, технику, материалы. Все в выигрыше.

Он задумался, оценивая меня. Искал слабое место, но, видать, не нашел.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но десять процентов — мало. Пятнадцать. И гарантии, что канал не перекроют при первом же удобном случае.

— Гарантий нет, — отрезал я. — Только взаимный интерес. Пока он есть — канал работает. Ваш ответ?

Зворыкин медленно кивнул. Понимал — это максимум, что он может получить.

— Договорились. Первая партия оборудования придет в Одессу через шесть недель.

На том и ударили по рукам. Я понятия не имел, какую именно выгоду извлекает сам Зворыкин, но меня это и не интересовало. Главное — польза для дела. После его ухода, я позвонил Берии:

— Мы договорились, Лаврентий Павлович, — сказал я. — Будем работать на наших условиях, либо не будем работать совсем.

Берия одобрительно хмыкнул:

— Зворыкин не дурак, хотя и сукин сын. Он и без нас проворачивал дела, но за них он мог получить по всей строгости советских законов. Так что иметь дело с вами, товарищ Жуков ему гораздо спокойнее. Вы правильно рассчитали. Теперь у вас есть канал. Используйте его, но учтите, что с таким как он следует держать ухо востро…

Я положил трубку и только теперь заметил лежащий на ковре толстый объемистый пакет.

На следующий день, прежде, чем отправиться в наркомат обороны, я заехал в Центральный научно-исследовательский институт текстильной и легкой промышленности. В тамошних мастерских изготовили несколько комплектов нового пехотного обмундирования.

Меня провели в просторный кабинет, где на манекенах были выставлены эти прототипы. Ректор института Канарский и профессор Малахов встретили меня у входа. Оба явно волновались. Хотя в конечном счете не они отвечали за результат.

— Товарищ комкор, в соответствии с вашими указаниями, мы разработали опытные образцы, — заговорил Канарский, указав на первый манекен. — Новый общевойсковой костюм. Укороченная шинель, стеганая куртка, брюки-галифе. Все — из усовершенствованной ткани.

Я подошел ближе, потрогал материал. С виду и на ощупь прочный, но легкий. Камуфляжная окраска — крупные пятна бурого и зеленого цвета.

— Не будет ли солдат мерзнуть в такой куртке? — спросил я.

— Под низ — шерстяной свитер, товарищ Жуков, — ответил Малахов. — Куртка предназначена для активных действий. Шинель — для несения караульной службы и нахождения в окопах.

Он подвел меня ко второму манекену. На нем был надет довольно причудливый по меркам нынешнего времени жилет с множеством карманов.

— Это разгрузочный жилет. В карманах — шесть винтовочных магазинов, четыре гранаты, сухой паек, аптечка. Разумеется, все это весовые и габаритные муляжи. Мы провели испытания на наших студентах. Их отзывы — руки свободны, спина не устает.

Я снял жилет с манекена, примерил. Вес распределялся довольно равномерно. Действительно, удобно. Карманы закрывались на пуговицы.

— А это — основной образец, — Малахов указал на третий манекен. Товарищи из института стали предоставили нам металлические пластины.

Я похлопал по груди манекена, на котором был еще один жилет, но со стальными прямоугольниками на груди, вшитыми в прочную ткань. Снял бронежилет. Тяжелый, килограммов десять.

— Проверяли? — спросил я.

— Да. Мы попросили командиров… Итог, пластины выдержали на дистанции свыше ста метров не прямое попадание винтовочной пули, — кивнул Малахов. — Пистолетную — с расстояния пятидесяти метров. К конструкции добавлена противоосколочная стеганая подкладка. Конечно, против винтовочной пули в упор жилет не спасет, но от осколков и шрапнели — надежная защита.

Он протянул мне новый стальной шлем, отдаленно напоминающий немецкий, но с лучшим подтулейным устройством.

— Каска СШ-39. Вес — 1250 граммов. Защищает от осколков и пистолетных пуль.

Я надел каску, затем бронежилет, поверх — разгрузочный жилет. Общий вес — около пятнадцати килограммов. Тяжело, но терпимо для штурмовых групп.

— Неплохо, — сказал я, снимая бронежилет, — но требует доработки.

Я повернул жилет в руках, показал на плечевые швы.

— Здесь — слабое место. При постоянной носке порвется. Нужно усилить прострочку.

Профессор Малахов тут же сделал пометку в блокноте. Я надел каску, резко повертел головой.

— Сидит плотно, но подтулейник должен быть кожаным, с войлочной прокладкой. Нынешний натрет кожу до крови за полчаса.

— Понятно, Георгий Константинович, — кивнул Канарский. — Доработаем.

Я ткнул пальцем в стальную пластину бронежилета.

— Главный недостаток — вес. Пятнадцать килограммов для пехотинца — много. Поработайте над облегчением. Посоветуйтесь с институтом стали. Пусть подберут сплавы полегче. И сделайте съемные пластины, чтобы боец мог регулировать нагрузку.

Подошел к манекену с разгрузочным жилетом.

— Карманы для гранат — неудачные. Граната может выпасть при беге. Нужны глухие клапаны на пуговицах или кнопках. И добавьте снаружи петли для саперной лопатки.

Я отошел, окинул взглядом все образцы.

— Цвет. Ваш камуфляж хорош для леса. А для степи — летней, осенней и зимней? Для городских развалин? Нужно как минимум четыре варианта расцветки.

Малахов снова заносил правки.

— Срок на доработку — две недели, — объявил я. — После этого — повторные испытания в учебной дивизии. Если мои замечания устранят — выделим средства для разработки промышленных образцов. И представим наверх.

Они кивали, записывали. Я попрощался с товарищами учеными и направился к выходу из кабинета. Работа была проделана большая, но до совершенства еще далеко. Война не прощает мелочей. И я не собирался их прощать.

— Кстати, вы прикидывали, во что может обойтись один такой комплект при серийном производстве? — спросил я, оборачиваясь у двери.

— В серии, при массовом производстве… Мы посчитали, примерно, конечно, — Канарский замялся. — Около двухсот рублей. Бронежилет — самая дорогая часть.

— Ладно… В конце концов, жизнь красноармейца дороже, — отрезал я. — Подготовьте отчет для комиссии по реорганизации оборонной промышленности. С указанием примерной стоимости и сроков внедрения.

На следующее утро, перед самым совещанием у Хозяина, меня неожиданно вызвал к себе Георгий Максимилианович Маленков, начальник Управления кадров ЦК и секретарь ЦК, член Оргбюро.

Его кабинет в ЦК на Старой площади был просторным, но аскетичным. Он сидел за большим столом, заваленным бумагами, и на его лице играла привычная, ничего не выражающая улыбка.

— Георгий Константинович, садитесь, — пригласил он, жестом указывая на стул. — Хочу поздравить вас с первыми успехами. До нас дошли сведения о поставках иностранного оборудования. Это впечатляет.

Я молча сел, ожидая продолжения. Комплименты от Маленкова могли оказаться прелюдией отнюдь не к дружеским объятиям.

— Однако, — он сложил руки на столе, — некоторые товарищи выражают озабоченность. Вы действуете несколько непривычным путем. Через лиц, чья благонадежность… вызывает вопросы.

— Оборудование проходит все положенные процедуры оформления в наркомате внешней торговли, — парировал я. — Оно необходимо для выполнения решений, одобренных Политбюро.

— Решения — да, — кивнул Маленков. — Но методы… Вы понимаете, в нашем государстве идеологическая чистота не менее важна, чем производственные показатели. Мы строим социализм, а вы пользуетесь услугами людей, связанных с эмигрантскими кругами. Это создает опасный прецедент.

Он смотрел на меня, и в его глазах читался холодный расчет. Маленков видел в моих успехах угрозу своему растущему влиянию. Он не мог открыто выступить против реформ, одобренных Сталиным, но мог попытаться дискредитировать меня лично, обвинив в связях с «ненадежными элементами».

— Моя задача — укреплять оборону страны, — ответил я, не повышая голоса. — Вы не хуже меня, Георгий Максимилианович, знаете. что в Европе идет война и она приближается к нашим границам… Так, что эти каналы позволяют получать то, что наша промышленность не может дать сейчас. Качество техники подтверждено специалистами ГАБТУ. Что касается благонадежности… — я сделал небольшую паузу, — я действую в рамках, согласованных с товарищем Берией. Все поставки находятся под контролем компетентных органов.

Упоминание Берии заставило Маленкова чуть поменяться в лице, которое делало его похожим на великовозрастного младенца. Он понял, что я не один в этой игре и что за моей спиной стоит могущественный союзник.

— Контроль — это хорошо, — сказал он, меняя тактику. — Но и бдительность никогда не бывает лишней. Я просто выражаю озабоченность, которую высказывают многие партийные товарищи. Уверен, вы понимаете, о чем я.

— Понимаю, — кивнул я, поднимаясь. — И я уверен, что товарищи оценят результаты, когда новые тягачи начнут буксировать орудия на учениях. Прагматизм в вопросах обороны — тоже партийный принцип.

Выйдя от Маленкова, я отправился в Кремль, где было назначено совещание, с участием товарища Сталина. До начала совещания оставалось минут пятнадцать. Я сел в служебную «эмку».

Пока автомобиль, столь памятный по Халхин-Голу, катил по утренним московским улицам, я оценивал ситуацию. Маленков явно зондировал почву. Вряд ли этот младенчик не знал о том, что за мною стоит Берия, скорее всего — сам нарком НКВД ведет двойную игру.

Поневоле вспомнилось содержимое конверта, найденного мною еще в гостиничном номере. Внутри него оказалось несколько фотографий и листок с машинописным текстом. На снимках — мой связной, лейтенант Еремин, беседующий с неизвестным.

К фотографии приложена расшифровка беседы, из которой следовало, что эти двое обсуждали мою «излишнюю инициативность» в контактах с Зворыкиным, связанным с белогвардейскими разведцентрами.

Кем является собеседник Еремина, я пока не знал, но сам пакет, в котором были и другие любопытные материалы, свидетельствовал, что за моей спиной ведется какая-то возня. Если ее затеял Берия, то парировать нужно аккуратно.

Я вышел из машины, показал пропуск часовому и направился в зал заседаний. Члены Политбюро и наркомы уже собирались. Берия, оживленно беседуя с Микояном, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

Заняв свое место, я дождался, когда Сталин войдет и займет председательское место. Обсуждение началось с отчетов по квартальным планам. Я ждал своего момента, еще раз пересмотрев свои записи.

Когда мне дали слово для доклада о ходе реформ, я четко и лаконично изложил данные, о том, что было достигнуто за прошедшее время, упомянув и о первых поставках американского оборудования, через каналы Внешторга.

— Вопрос контроля за такими поставками крайне важен, — сказал я, переводя взгляд на наркома внутренних дел. — Требуются оперативники, которые понимают разницу между надзором и несанкционированной инициативой. Некомпетентность или самоуправство на этом участке могут сорвать все начинания.

Я говорил ровным голосом, глядя прямо на Берию. В зале повисла тишина. Все поняли, что за формальными словами стоит конкретный сигнал. Нарком дернул уголком рта, будто хотел улыбнуться, но передумал, кивнул, делая пометку в блокноте.

— Вопрос понятен, Георгий Константинович. Кадровые решения будут приняты. Обеспечим надежный контроль.

Больше к этой теме мы не возвращались. Контрудар был нанесен и понят. Берия осознал, что его игра раскрыта, и отступил. Пока. Когда первая часть совещания завершилась, и Сталин удалился в свой кабинет, Берия нагнал меня в коридоре.

— Насчет того оперативника, — тихо сказал он, подходя вплотную. — Завтра же будет переведен на другую работу. Назначим более… сговорчивого.

— Надеюсь, — я кивнул и пошел дальше, не оборачиваясь.

Очередной раунд был выигран. Теперь можно было сосредоточиться на главном — подготовке к войне, которая шла не в коридорах власти, а за пределами наших границ. Пока за пределами наших границ.

Через два часа совещание продолжилось, но в более узком составе. За длинным столом, накрытом малиновым сукном, сидели Сталин, Берия, Ворошилов. Дым от папиросы вождя медленно поднимался к потолку. На столе передо мной лежала моя докладная записка.

Сталин прошелся вдоль стола, остановился за моим стулом. Я хотел было встать, но он положил руку на мое плечо. Любую другую я бы стряхнул, но это была рука Хозяина, поссориться с которым означает погубить все дело.

— Товарищ Жуков предлагает нам заняться фантастикой, — произнес он, и в кабинете стало тихо. — Реактивные самолеты. Ракеты, пролетающие сотни километров. Атомная бомба… Жюль Верн, Герберт Уэллс и наш Беляев… Обоснуйте, товарищ Жуков. Зачем нам это нужно, когда у нас не хватает обычных винтовок и танков?

Все взгляды устремились на меня. Я положил ладони на стол. Поднялся. Заговорил, взвешивая каждое слово:

— Товарищ Сталин, вопрос не в фантастике, а в отставании. Если мы сегодня не начнем работы по этим направлениям, через три-четыре года столкнемся с противником, у которого все это уже будет. Нам придется отвечать штыками на управляемые ракеты.

Ворошилов скептически хмыкнул:

— Георгий Константинович, вы предлагаете тратить народные деньги на непроверенные теории! Нам бы с производством «Т-34» разобраться!

— С производством «Т-34» мы как раз и разберемся, — парировал я, — если получим станки для точной расточки стволов, но пока мы будем «разбираться», немцы могут создать танк, против которого наш «Т-34» окажется беспомощным. То же самое — в авиации.

Берия, до этого молча наблюдавший, вмешался:

— Мои источники подтверждают — в Германии действительно ведутся работы в области ракетной техники. И не только там. Американские физики обсуждают урановую проблему в открытой печати. Если закроют — это будет верным признаком, что перешли к военным разработкам.

Вождь медленно прошелся по кабинету, остановился у карты мира.

— Допустим. Но где взять специалистов? Где взять ресурсы?

— Специалисты есть, — сказал я. — Туполев, Королев, Ландау, Курчатов. Их нужно собрать и поставить перед ними конкретные задачи. Что касается ресурсов… — я посмотрел на Берию, — некоторые каналы уже работают. Мы можем получать необходимое оборудование и документацию.

Сталин повернулся, его взгляд стал пристальным.

— Вы уверены в сроках? Через сколько лет мы получим результат?

— На разработку опытных образцов потребуется от двух до трех лет, — ответил я. — На развертывание серийного производства — еще год-два. Но начинать нужно сейчас. Пока еще не поздно.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Хозяин смотрел на меня, оценивая. Я выдержал его взгляд. От этого решения зависело слишком многое. Сталин медленно вернулся на свое место, постучал трубкой о пепельницу, вытряхивая пепел.

— Товарищ Берия, — произнес он, не глядя на наркома. — Что вы можете сказать о названных гражданах? Королев, Ильюшин…

Берия поправил пенсне, его лицо оставалось невозмутимым.

— Товарищ Ильюшин освобожден и работает в своем КБ. Показывает хорошие результаты. Что касается Королева… — он сделал небольшую паузу, — материалы по его делу требуют дополнительной проверки.

— Проверки затягиваются, — вмешался я, не давая Берии уйти от прямого ответа. — А время уходит. Я прошу рассмотреть вопрос о полном освобождении и реабилитации не только Королева, но и других специалистов, чьи знания критически важны для обороны. Мы не можем позволить себе держать лучшие умы страны за колючей проволокой по сфабрикованным обвинениям.

Ворошилов резко поднял голову.

— Товарищ Жуков, вы ставите под сомнение работу наших органов?

— Я ставлю под сомнение целесообразность, — холодно парировал я. — Враг у ворот не будет разбираться, кто сидит по делу, а кто — по ошибке. Он будет использовать против нас любые средства, включая науку. И мы должны ответить ему тем же. Для этого нам нужны все, без исключения, способные работать на оборону.

Сталин снова набил трубку, чиркнул спичкой, затянулся, выпустил струйку дыма.

— Вы предлагаете амнистию для вредителей?

— Я предлагаю мобилизацию научно-технического потенциала страны, — поправил я. — Создать специальные конструкторские бюро, «шарашки», если угодно, но с одним условием — снятие судимости и полная реабилитация после успешного выполнения заданий. Люди должны работать не из-под палки, а с пониманием своей ответственности и с верой в будущее.

Берия внимательно смотрел на меня, оценивая.

— Это рискованно, Георгий Константинович. Мы выпустим на свободу потенциально неблагонадежные элементы.

— А кто у нас благонадежен? — резко спросил я. — Те, кто засекречивает провалы и раздувает мнимые успехи? Или те, кто может дать стране новое оружие? Я готов лично поручиться за работу таких специалистов и нести ответственность за их лояльность.

В кабинете снова наступила тишина. Вождь тихо попыхивал трубкой.

— Этот вопрос требует изучения. Товарищ Берия, подготовьте список. Отдельно — тех, кого можно освободить сразу. Отдельно — тех, чьи дела требуют пересмотра. Начнем с авиаторов и ракетчиков.

Мой заместитель, полковник Новиков, вошел с папкой в руках. Выглядел он озабоченным.

— Георгий Константинович, по вашим указаниям подобрано здание для будущего КБ. Здание бывшего доходного дома на Ленинградском шоссе, но там требуется капитальный ремонт для приведение в соответствие с задачами учреждения. Отдел капитального строительства отказывается выделять ресурсы. Говорят, нет плана, нет финансирования.

Я отложил доклад по танковым испытаниям.

— Кто начальник отдела?

— Полковник Грибов.

— Пригласите его.

Через пятнадцать минут в кабинет вошел полковник Грибов, плотный, уверенный в себе офицер.

— Товарищ комкор, по какому вопросу?

— По вопросу здания на Ленинградском шоссе. Требуется срочный ремонт. Ваш отдел отказывается.

— Так точно, товарищ комкор. Нет утвержденного плана и сметы. Мы работаем по регламенту.

Я посмотрел на него прямо.

— Регламент не предусматривает войну. А она уже идет. У вас есть двое суток, чтобы предоставить мне план и начать работы. Используйте все резервы. Если не хватит людей — составьте заявку на рабочую силу. Я ее подпишу.

Грибов замер, оценивая серьезность намерений. Он привык к бюрократическим процедурам, а не к ультиматумам.

— Товарищ комкор, я… я не уверен, что смогу…

— Если не сможете, напишите рапорт об отставке, — отрезал я. — Я найду того, кто сможет. Вопросов больше нет?

Грибов выпрямился, лицо его стало каменным.

— Вопросов нет, товарищ комкор. Будет исполнено.

После его ухода я повернулся к Новикову.

— Подготовьте проект директивы о создании Специального технического комитета. Внесите туда всех специалистов из списка НКВД. Я представлю его товарищу Сталину.

— Есть.

Система сопротивлялась на каждом шагу, но я не собирался ломать ее лобовой атакой. Я использовал ее же правила, просто требуя их выполнения в сжатые сроки и под личную ответственность.

Новиков вернулся с двумя толстыми папками.

— Георгий Константинович, проект директивы по Спецтехкомитету готов. И поступили списки от НКВД.

Я открыл первую папку. Проект директивы был составлен корректно, но в нем не было главного — имен. Вторая папка содержала те самые списки. Я пробежался по ним глазами. Королев, Курчатов, Туполев, Ландау… И так далее.

Перед многими фамилиями значилось: «Заключенный», «Под следствием», «административный надзор». Я взял красный карандаш и на чистом листе написал три строчки:

'1. Полное освобождение.

2. Реабилитация.

3. Включение в состав Спецтехкомитета с предоставлением жилья и спецпайка.'

— Новиков, — я протянул ему листок. — Внесите эти формулировки в директиву напротив каждого имени из списка. Без исключений.

— Георгий Константинович, — Новиков немного замялся. — В наркомате юстиции могут не согласовать… Реабилитация — это длительная процедура.

— Согласовывать будем потом, — отрезал я. — Сначала — подпись товарища Сталина. После этого пусть юристы разбираются.

Новиков взял листок и вышел. Я понимал, что действую на грани фола, но иного пути не было. Эти люди были стратегическим ресурсом, важнее любого склада с оружием. Жаль, что пока не все вожди это понимали.

В 14:00 мне доложили, что полковник Грибов из отдела капитального строительства запросил заявку на двести рабочих для ремонта здания на Ленинградском шоссе. Я подписал ее не глядя. Система начинала шевелиться. Медленно, со скрипом, но шевелиться.

Через два часа в кабинет опять вошел Новиков. Лицо его было напряженным.

— Георгий Константинович, из управления делами СНК звонят. Товарищ Поскрёбышев просит немедленно представить обоснование по спискам для Спецтехкомитета. Говорит, формулировки о реабилитации неприемлемы.

Я отложил доклад о состоянии авиационных моторов.

— Что именно неприемлемо?

— Говорит, это создает опасный прецедент. Ставить под сомнение решения судебных органов.

Я взял чистый бланк и быстро написал:

«В целях обеспечения обороноспособности страны и выполнения специальных заданий Правительства прошу утвердить прилагаемый список специалистов с предоставлением полной свободы и условий для работы. Ответственность за их лояльность беру на себя. Жуков.»

— Отправьте это Поскрёбышеву, — я протянул листок Новикову.

— Слушаюсь.

В 17:30 Новиков снова вернулся с папкой.

— Ответ из управления делами, Георгий Константинович. «Внести в установленном порядке.»

Я открыл папку. Мой запрос был приложен к делу без отметки о согласовании. Рядом — короткая резолюция Поскрёбышева: «Тов. Сталину на подпись.»

Система не сдавалась. Она просто переводила решение на высший уровень. Теперь все зависело от одной подписи.

Еще через два с половиной часа, когда я закончил знакомится с вечерней почтой, в кабинет вошел дежурный офицер.

— Товарищ комкор, вас к телефону. Из управления делами.

Я взял трубку. Голос Поскрёбышева был сухим и официальным.

— Георгий Константинович, по вашему представлению. Будьте завтра в девять ноль-ноль. С документами.

— Будет сделано.

Я положил трубку и посмотрел на лежавшую на столе папку со списками. Завтра станет ясно, насколько далеко я могу продвинуть свои полномочия. Система проверяла меня на прочность, и завтрашний разговор покажет, смогу ли я заставить ее работать на свои цели.

Утром в Кремле, в кабинете, помимо Сталина, находились Маленков и Берия. На столе лежала моя папка со списками. Хозяин медленно прошелся по кабинету, остановившись передо мной.

— Товарищ Жуков, вы требуете освобождения большого количества людей, осужденных за вредительство. Вы понимаете степень ответственности?

— Понимаю, товарищ Сталин. Эти люди нужны для создания нового оружия. Без них мы отстанем навсегда.

Маленков резко поднялся.

— Но это же прямая амнистия для врагов народа! Георгий Константинович предлагает ставить под сомнение решения наших судов!

Берия, наблюдавший до этого молча, мягко встрял:

— Однако многие из этих специалистов действительно уникальны. В условиях строгого режима они уже дали ценные разработки.

Я почувствовал, что Берия ведет свою игру. Он не поддерживал меня прямо, но оставлял возможность для маневра.

— Речь не об амнистии, — сказал я, глядя на вождя. — Речь о мобилизации всех ресурсов для обороны. Я готов лично отвечать за каждого из этих людей.

Сталин повернулся к окну. В кабинете повисла тяжелая пауза. Наконец он обернулся. Пристально на меня посмотрел.

— Политбюро одобряет ваше предложение, но… — он сделал паузу, — за каждого освобожденного вы отвечаете головой. При малейшем сомнении в лояльности советской власти — возвращение в лагерь. Ну и вы будьте готовы держать ответ.

— Отвечу, товарищ Сталин, — коротко ответил я.

Маленков брезгливо поморщился, но промолчал. Берия сохранял невозмутимое выражение лица. Выйдя из кабинета, я почувствовал тяжесть нового груза. Теперь на кону была не только судьба реформ, но и моя собственная жизнь.

Машина притормозила у ограждения. За ним высился мрачный силуэт здания, из разбитых окон которого все еще валила пыль. У входа стояла пожарная машина и карета «скорой помощи». Ко мне сразу же подошел кряжистый мужик в ватнике, скинул кепарь.

— Бригадир Коркин, товарищ командир, — проворчал он.

— Что тут у вас произошло?

— Да вот… Обвалились перекрытия третьего этажа, мать их… Накрыло шестерых… Разбираем завалы… Четверых уже достали… Двое еще там. Среди них должон быть и прораб Семенов…

Я молча прошел мимо него, направляясь к провалу в стене. Воздух здесь был густым от клубящейся известковой пыли. Внутри царил хаос из деревянных балок и обломков кровли. Слышались стоны и мат, санитары волокли носилки.

— Как это произошло? — спросил я у Коркина, который топал за мною.

— Ну дык, прораб Семенов лично проверял балки. Все было крепко. И вдруг… фуяк. Как по команде.

В этот момент из пыльного облака вышли двое. Один в милицейской шинели и фуражке, второй — в штатском. Милиционер, увидев мои знаки отличия, вытянулся по стойке смирно. Штатский смотрел с любопытством.

— Кто такие?

— Участковый уполномоченный Степанов, товарищ комкор! — отчеканил милиционер.

— Главный инженер стройтреста Поляков, — ответил второй.

— Ну и какие выводы, товарищ главный инженер?

— Пока только предварительные… Здания 1902 года постройки… Возможно, балки не выдержали нагрузки при перепланировке…

— Ладно. Вытаскивайте людей, а потом разбирайтесь…

— Во, уже вытащили! — опять подал голос бригадир.

Из завала и впрямь выволокли два тела. Потащили, за руки за ноги, подальше от здания. Я направился к ним. Участковый, инженер и бригадир поспешили следом. Похоже, бедолагам рабочим уже нельзя было помочь, но лица у них выглядели целыми.

— У вас есть фонарик, старшина? — спросил я.

— Есть, товарищ комкор!

Милиционер вынул из кармана плоский прямоугольный фонарик.

— Осветите лица пострадавших.

Он направил луч фонарика на работяг.

— Коркин, кто эти люди?

Бугор наклонился, всматриваясь.

— Васька Корнеев, плотник, — пробормотал он. — Тимоха Фокин, разнорабочий… Бля… что я бабам их скажу…

— Где прораб?

— Тута должон быть… — развел руками бригадир.

— Командира пожарного расчета ко мне.

Степанов кинулся исполнять. Вскоре ко мне подбежал совсем еще молоденький парень в робе пожарного и в каске.

— Командир отделения Иванов по вашему приказанию явился!

Я отвел его в сторонку, спросил:

— Все завалы разобрали, Иванов?

— Все, товарищ комкор. Обрушение произошло на одном участке, метров тридцать квадратных.

— И вытащили тоже всех?

— Всех, товарищ комкор.

— Ваше мнение, отделенный, почему рухнули балки?

Он помялся, наконец, проговорил, понизив голос:

— Похоже, взрывчатку заложили, товарищ комкор…

— Ясно. Доложите следователю.

Он взял под козырек.

— Разрешите идти, товарищ комкор?

— Идите.

Пожарный вернулся к своим. И в это время подъехала «эмка», из которой вышел какой-то чин в кожаном пальто и шапке «финке». За легковушкой подкатил грузовик, из кузова которого посыпались красноармейцы. Чин направился ко мне.

— Старший майор государственной безопасности Дерюгин, — представился он.

— Комкор Жуков, — ответил я, хотя он наверняка знал, с кем имеет дело. — Поздновато приехали, товарищ старший майор государственной безопасности. Я уже сделал за вас часть работы.

Дерюгин молчал. Видать, не хотел оправдываться перед армейским начальником.

— Пропал прораб Семенов, — смилостивился я. — Среди оказавшихся под завалами он не обнаружен. Пожарные подозревают, что балки не просто так рухнули. Работайте дальше, товарищ старший майор государственной безопасности.

Он хмуро козырнул. Прибывшие красноармейцы внутренних войск НКВД взяли район в оцепление, а я вернулся к своей машине. Ночь на дворе, надо хоть немного поспать. Через пятнадцать минут я уже входил в свой подъезд.

За множеством дел, связанных с укреплением обороноспособности страны и военно-технической модернизацией промышленности, я не забывал о приближающейся Зимней войне. Порой так и подмывало, как в плохих попаданческих романах обратиться к вождю.

«Товарищ Сталин, 26 ноября этого года белофинны обстреляют из артиллерийских орудий советскую деревню Майнила. Прорыв линии Маннергейма обернется серьезными потерями для Красной Армии…» и так далее.

Скорее всего, вождь мне не поверит, но и пассивно ожидать, когда наши бойцы начнут замерзать в финских снегах и гибнуть от «кукушек» я тоже не мог. Понятно, что за оставшиеся недели я не успею добиться поставок нового вооружения в армию.

Мне бы к началу 1941 поспеть. Однако, если что-то не можешь предотвратить, возглавь. Я должен принять командование хотя бы одной из армий. Причем опять же, не сидеть на заднице ровно и не ждать назначения, а действовать.

В политические аспекты я лезть не собирался. Хотя хорошо помню, что писали о советско-финской войне 1939–1940 годов в перестройку да и после тоже. Дескать, Сталин должен был проявить политическую гибкость.

И заключалась она, по мнению некоторых умников, в том, чтобы предложить Финляндии более выгодные условия обмена территориями, типа увеличить размер компенсационных земель в Карелии или предложить дополнительные экономические преференции… Как же, разогнался Хозяин…

Находились умники, которые утверждали, что Майнильский инцидент, который стал формальным поводом для начала войны, мог быть предотвращен, если бы СССР вел более осторожную политику в отношении Финляндии.

Например, отказался бы от создания «Териокского правительства» во главе с Отто Куусиненом, которое наши либерасты называли не иначе, как марионеточным. Вот тогда бы точняк снизилась напряженность и не было бы международного осуждения.

И уж конечно, СССР следовало более внимательно отнестись к возможному вмешательству западных стран, включая Великобританию, Францию и тем более такую мирную страну, как гитлеровская Германия.

Падлы… Если что и следовало бы сделать, это полностью разгромить финскую армию, свергнуть Маннергейма и его фашистскую клику и создать Финскую Народную Республику, в главе с коммунистом Куусиненом.

Однако для этого необходима более тщательная подготовка к войне. Даже после инцидента в Майниле не следовало спешить с началом военных действий, пока не собраны разведданные о местности и финских укреплениях, особенно — о линии Маннергейма.

Провести более раннюю мобилизацию и развертывание войск. Создать численное превосходство. Ведь на начальном этапе войны соотношение сил было примерно равным. Если я правильно помню, у нас было около 185 батальонов, у финнов — 170.

С таким запасом трудно было рассчитывать на успешное наступление. Лишь значительное увеличение численности войск до начала боевых действий могло обеспечить нам решающее преимущество.

Что еще… Следовало адаптировать тактику к условиям театра боевых действий. Лесисто-болотистая местность и, мягко говоря, суровые зимние условия севера требуют особого подхода.

Необходимо активнее использовать лыжные отряды, как это делали финны, и заранее обучить войска действиям в зимних условиях. Также важно улучшить координацию между пехотой, артиллерией и танками. То есть — обеспечить все подразделения радиосвязью.

Заранее решить проблемы с доставкой горючего, продовольствия и боеприпасов. Когда дороги засыпаны снегом, а в лесах бурелом, даже вполне обученные дивизии могут оказаться в оперативном окружении, что чревато разгромом.

Опять же — финские «кукушки» и их лыжные отряды способны нанести значительный урон. Если не обучить заранее красноармейцев и командиров способам борьбы с ними. И обязательно надо использовать маскировочные халаты и улучшить разведку.

Недооценили тогда применение авиации и тяжелой артиллерии. По крайней мере — с начала войны. А зря. Надо было вбомбить укрепления линии Маннергейма еще глубже, смешав финнов с их собственным дерьмом.

Еще надо было более оперативно реагировать и устранять ошибки. И никаких буденовок и шинелей в финских лесах. Полушубки, ватники, шапки-ушанки, валенки — без такой экипировки не выпускать на линию фронта ни одного подразделения.

Я и сам не заметил, как анализируя ошибки прошлого перешел к наброскам плана того, как не допустить их в будущем. Это для меня Зимняя война была горьким прологом к Великой Отечественной. Для других, она еще скрывалась в тумане грядущего.

Показательные выступления на нашем полигоне и даже одобрение вождя сами по себе не решали множества проблем, которые возникали на каждом шагу. Нехватка сырья, энергии, материалов, производственных мощностей.

Большая часть промышленных предприятий в СССР работали еще с дореволюционных времен. Станочный парк безнадежно устарел, не хватало квалифицированных рабочих и инженерно-технических работников.

Кроме того, наиболее промышленно развитые районы находились на территории европейской части России. И никто, кроме меня не знал, что в начале Великой Отечественной войны именно эти регионы окажутся в зоне оккупации.

Конечно, благодаря напряженным усилим многие предприятия удастся эвакуировать и в кратчайшие сроки наладить военное производство за Уралом, но опять же — какой ценой? По хорошему, эту нужно делать уже сейчас в конце 1939 года. Да кто же на это пойдет.

Понимая, что не все, что следовало бы сделать, можно будет осуществить в ближайшее время, я сосредоточился на задачах, которое мог решить. После обрушения перекрытий в здании на Ленинградском шоссе, Берия распорядился взять его под усиленную охрану.

Даже мне, чтобы попасть туда, приходилось предъявлять пропуск. Правда и ремонт удалось сделать в кратчайшие сроки. Уже через неделю завезли оборудование и начали работать некоторые КБ, хотя в соседних отделах еще штукатурили стены и белили потолки.

В одном из уже отремонтированных помещений я назначил совещание с учеными. Ровно в 12.00 я вошел в просторный, но еще пахнущий свежей краской зал, где за длинными столами были разложены чертежи и схемы.

Прошел к столу, где сидели пять человек. Некоторые лишь недавно вернулись из лагерей и спецтюрем. Эти смотрели на меня с опаской, другие с холодным, почти научным. любопытством, а некоторые — со скрытой надеждой.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом собравшихся. — Я — Жуков, Георгий Константинович. По военному званию — комкор. В настоящее время возглавляю комиссию по реорганизации оборонной промышленности. Я собрал вас здесь, потому что стране нужны не просто ваши знания. Нужны новые технологии, причем — в областях, которые многие считают фантастикой.

Я положил на стол перед ними три папки.

— Первое. Реактивные двигатели и летательные аппараты, способные летать быстрее и выше любого современного истребителя.

Мои глаза встретились с взглядом Королева, который сидел, сцепив на столе натруженные отнюдь не за чертежным столом руки. Будущий Главный конструктор молчал, но по глазам было видно, что именно этого он от меня и ждал.

— Второе, — продолжал я. — Новый вид энергии, основанный на цепной реакции деления ядер урана. Энергия, способная уничтожить город одним ударом, но также и освещать и отапливать этот город в течении весьма длительного времени.

Эти слова предназначались Курчатову. Не отрастившему еще свою знаменитую бороду. Крупный, с умными, пронзительными глазами, он тяжело вздохнул и наклонился, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Третье. Системы управления и наведения для ракет дальнего радиуса действия. Для того, чтобы наносить точные удары на расстоянии в сотни, а в перспективе и в тысячи километров. Последнее также потребует создания вычислительных машин.

При упоминании последних, Ландау, худой и нервный, заерзал на стуле, его пальцы пробарабанили по столу. Капица, с невозмутимым видом патриарха, внимательно изучал мое лицо, словно пытаясь разгадать скрытый смысл сказанного мною.

— Вам будут предоставлены все необходимые ресурсы, — решил я подогреть в них энтузиазм. — Люди, оборудование, финансирование. От вас требуется результат. Не через десятилетия. Через год-два нам понадобятся расчеты, опытные образцы, работающие модели…

В зале повисла тягостная пауза. Первым нарушил ее Ландау, его голос прозвучал резко и чуть насмешливо.

— Вы требуете почти невозможного, товарищ Жуков. — сказал он. — Нарушаете все законы развития науки. Год-два?.. Это абсурд!

— Законы… — хмыкнул Королев. — Законы пишутся теми, кто действует. Если ресурсы действительно будут… можно попытаться. Но цена ошибки…

— Цена бездействия будет неизмеримо выше, — прервал я его. — Мы находимся на пороге войны, в которой выживет тот, кто первым овладеет этими технологиями. Ваши теоретические изыскания теперь имеют конкретное, прикладное значение. Более того — насущно необходимые для безопасности нашего социалистического отечества.

Я обвел взглядом их лица. Скепсис, азарт, страх… Весь спектр эмоций. И все же возможность удовлетворить свое любопытство за государственный счет, принеся при этом существенную пользу народу явно преобладала.

— Никто не собирается принуждать вас к работе, если вы решите для себя, что не готовы совершить этот прыжок. Понимаю, что гарантировать успех вы не можете, потому что вам придется заниматься вещами, которых никто еще не делал, но без уверенности в своих силах вперед нам не продвинуться… Теперь прошу высказываться, товарищи. По возможности — конструктивно.

Курчатов тяжело оперся локтями о стол, нависая над ним.

— Вы говорите об уране… Чтобы начать работать над делением ядер и прочим, его надо иметь. И не в следовых количествах, а — в промышленных. Следовательно — изыскания, добыча, обогащение. И начать это надо было лет десять назад. И чтобы создать то, о чем вы нас просите, нам нужны не просто ресурсы. Нужны заводы, которых нет. Технологии, которые еще не созданы… Коротко говоря, мы только в начале пути. А вы говорите — год-два…

— На самом деле, Игорь Васильевич, у нас нет и года, — холодно прервал его я. — У нас есть ровно столько времени, сколько потребуется противнику, чтобы создать это оружие первым. А он над этим работает. И если он преуспеет — никакие танки и самолеты нас не спасут. Даже — самые новейшие.

Капица, до этого молча наблюдавший, медленно произнес:

— Георгий Константинович, вы требуете от нас перепрыгнуть через пропасть в два прыжка, что невозможно даже при неограниченных ресурсах…

— Тогда не прыгайте, — отрезал я. — Ползите. Перебегайте. Переходите по веревочному мосту, но будьте по ту сторону пропасти, раньше, чем противник окажется здесь. Ваши теории — это карта неведомой страны, которую предстоит пройти под артиллерийским огнем.

Ландау нервно вскочил.

— Это безумие! — воскликнул он. — Без фундаментальных исследований, без…

— Фундаментальные исследования, не имеющие прикладного значения, закончились в тот день, когда первый немецкий ученый получил задание на создание урановой бомбы, — сказал Королев и его голос прозвучал неожиданно твердо. — Вопрос не в том, возможно ли это. Вопрос в том, как это сделать. И кто будет первым. Мы или они?

Я кивнул ему, чувствуя, как в воздухе повисает нечто новое — не просто страх или сопротивление, а рождающаяся решимость этих людей довести дело до конца. Наверняка они и сами думали об этом, но порой такие мысли трудно произнести вслух.

— Завтра, — сказал я, поднимаясь, — вы получите первые конкретные предписания и доступ к архивам разведки по этим направлениям. Разумеется, под подписку о неразглашении. Один из вас возьмет на себя координацию работ по ракетной тематике, другой — по ядерной. Третий — по системам управления. Решите между собой, кто именно. Мои помощники обеспечат вас всем необходимым. И составьте списки специалистов, которые вам нужны. С именами, научными званиями и краткими биографическими данными.

— Любых специалистов, без ограничений? — осторожно осведомился Ландау.

— Любых. Даже если они находятся в местах заключения, — уточнил я. — Только настоятельно прошу, не пытайтесь спасти тех, кому вы лично сочувствуете, но для дела непригодных… Хотя… — я выдержал паузу, — этих людей тоже внесите в список. Отдельный. До свидания, товарищи!

Я направился к выходу, оставляя их в наступившем гробовом молчании. Сейчас там у них пойдут интересные разговоры, но мне, к сожалению, пора идти. Главное сделано. Задача перед корифеями науки поставлена. Дело за малым — выполнить все, что я пообещал им.

Я вошел в прихожую, чемодан уже стоял у двери. Александра Диевна вышла из гостиной, дочери — из своей комнаты. Они понимали, что я уезжаю. Младшая уже куксилась. Вот-вот заплачет.

— До свидания, девочки, уезжаю, — сказал я, снимая с вешалки шинель. — В командировку, На строительство.

— Надолго? — спросила жена.

Слишком спокойно спросила. Насколько я успел ее узнать — это означало крайнюю степень встревоженности.

— Настолько, насколько потребуется, — проворчал я, надевая шинель и фуражку. — Не беспокойтесь. Все будет в порядке.

— Береги себя.

Элла подбежала и обняла меня, прижавшись щекой к грубому сукну шинели.

— Папка, привези мне что-нибудь!

Я положил руку на ее голову.

— Учись хорошо. Тогда привезу.

Эра стояла поодаль, смотря на меня серьезным, взрослым взглядом.

— Ты едешь на север? Там сейчас холодно.

— Не замерзну, — с улыбкой сказал я ей. — Присматривай за сестрой.

Я поцеловал Шуру, взял чемодан и вышел в подъезд, не оглядываясь. Жена, конечно, все понимала, хотя и не произносила вслух, а девочки пусть думают, что я еду на стройку. Так им будет спокойнее.

За окном «эмки» замелькали вечерние огни Москвы. Я смотрел на них, но видел другое — заснеженные леса и гранитные глыбы Карельского перешейка. Мысли невольно возвращались к вчерашнему разговору в кремлевском кабинете.

Когда я вошел, вождь был один. Он пригласил меня садиться, а сам по своему обыкновению остался на ногах. Медленно раскуривая любимую трубку, Сталин посматривал на меня изучающим взглядом.

— Товарищ Жуков, — наконец заговорил он. — Финское правительство отвергло наши предложения по обмену территориями, хотя мы готовы были передать им в два раза больше земли, нежели требовали от них. В вопросе создания безопасной зоны на севере Ленинградской области компромиссов быть не может. Поэтому мы приняли решение отодвинуть границы с Финляндией военным путем. Вы хорошо показали себя во время боевых действий на Халхин-Голе. Поэтому предлагаю вам возглавить ударную группировку советских войск, задачей которых будет прорыв укреплений противника на Карельском перешейке.

Я ответил не сразу.

— Принимаю это предложение, товарищ Сталин, но при соблюдении определенных условий.

Хозяин приподнял бровь, из его трубки поднялась струйка дыма.

— Каких еще условий?

— Первое. Вверенные мне соединения не должны участвовать в боевых действиях без предварительной подготовки. Красноармейцы, тем более мобилизованные, не готовы к войне в лесу, зимой. Нужно время на их обучение.

Сталин кивнул.

— Второе, — продолжал я. — Параллельно с подготовкой бойцов необходимо провести глубокую разведку в тылу противника, с целью уточнения глубины эшелонирования его обороны. В идеале, мы должны знать каждый ДОТ, каждую амбразуру, как свои пять пальцев.

Снова кивок.

— Третье, — сказал я. — Прорыв должен быть поддержан массированным применением тяжелой артиллерии и авиации. Без этого лобовой штурм — это самоубийство… И четвертое — экипировка. На Севере поздняя осень уже зима, а в декабре метеорологи предсказывают сорокаградусные морозы. В сапогах, шинелях, буденовках мы поморозим красноармейцев. Да они попросту утратят боеспособность. Обязательно — полушубки, на худой конец — ватники. Шапки-ушанки. Валенки. Хорошие рукавицы, шерстяные носки, шарфы.

Вождь молчал, прохаживаясь по кабинету. Потом резко остановился.

— Сколько времени вам нужно на подготовку красноармейцев? — спросил он, словно не услышав четвертого условия.

— Месяц. Не меньше.

— Три недели, не больше, — отрезал вождь. — Что касается остального… Артиллерия, авиация, валенки — все будет. Только должен быть результат. Вам понятно, товарищ Жуков?

Я встал. Вытянулся по стойке смирно.

— Понятно, товарищ Сталин.

Машина резко затормозила у Ленинградского вокзала. Я вышел, поправил портупею. Шофер вынул из багажника чемодан. Хотел проводить. Я не позволил. Взял у него свою поклажу и поднялся по ступеням. Вскоре уже сидел в вагоне «Красной стрелы».

За окном проплывали темные силуэты подмосковных лесов. Я ехал в купе, отведенном для высшего комначсостава, и смотрел в заиндевевшее стекло. Собственное отражение накладывалось на мелькающие огоньки станций.

Впереди была Финляндия. Не та, что я помнил из единственной турпоездки в детстве, а та, что ждала нас за линией Маннергейма — с метелями, сорокаградусными морозами, гранитом дотов и снайперами-«кукушками».

Я мысленно прокручивал карту Карельского перешейка, которую изучил накануне. Лесисто-болотистая местность, узкие дороги, десятки озер. Идеальные условия для обороны и убийственные для наступления большой армии.

Именно здесь наша военная машина, которую я только начал перестраивать, должна была пройти первое настоящее испытание. Мои условия Сталину были не просто разумными требованиями любого командарма, желавшего выиграть сражение.

Это был минимальный набор, без которого операция была обречена. Меньше месяца на подготовку — чтобы научить бойцов не замерзать в снегу, не паниковать при артобстреле, отличать финскую белую масккуртку от сугроба.

Артиллерия — чтобы крушить доты, а не разбрасывать снаряды по площадям. Авиация — чтобы видеть, что творится за линией фронта и чтобы разрушать те же доты, перерезать линии снабжения и пресекать ротацию боевых частей врага.

Я понимал, что меня ждет на месте. Уверенные в себе командиры, особенно из высшего комначсостава. Красноармейцы уже мерзнущие в своих шинелках. Шапкозакидательский угар и замалчивание реальных проблем.

И главное — невидимая, но прочная стена непонимания и сопротивления, но я ехал не для того, чтобы повторять чужие ошибки. Я ехал, чтобы сделать так, как должно быть сделано, хотя бы в зоне моей ответственности.

Война в Монголии прямо не была связана с интересами СССР, чего не скажешь о Финской или, как ее еще называли, Зимней войне. И понимая, что далеко не все от меня зависит, все же надеялся, что нужные уроки будут из этого конфликта извлечены.

Пусть ценой собственной карьеры, но я не позволю бездарно положить красноармейцев в снега Карельского перешейка по глупости и самоуверенности военачальников. Поезд набирал скорость, увозя меня к этой новой войне.

Утром «Красная стрела» плавно подошла к перрону. Я вышел из вагона. Дохнул в лицо холодный и влажный питерский воздух. На перроне меня ждали трое военных — начальник штаба Ленинградского округа Чибисов и двое сопровождающих.

— Товарищ комкор, добро пожаловать в Ленинград! — откозырял начштаба.

Что-то он не слишком весел. Я коротко ответил на приветствие и направился к выходу, не тратя времени на формальности. Мы сели в черный «ЗИС-101». Машина тронулась по уже заснеженным улицам города на Неве.

— Как идет подготовка войск, товарищ Чибисов? — спросил я, глядя на мелькавшие за окном дома.

Начштаба нервно кашлянул.

— Части приводятся в боевую готовность, товарищ Жуков. Сосредоточение вдоль линии границы практически завершено. Бойцы горят желанием проучить белофиннов!

— Желание — это хорошо, — сухо заметил я. — А как с подготовкой к боевым действиям в зимних условиях? Проводились ли учения по прорыву районов, укрепленных по типу линии Маннергейма?

В машине повисла напряженная тишина. Формально Чибисов не должен был отчитываться передо мною. Я вообще подозреваю, что он приехал меня встречать не просто из вежливости. Скорее всего, в штаб звонили из Кремля по моему поводу.

— Учения… запланированы, товарищ комкор, но в связи с сосредоточением частей… не успели. Да и морозы еще не настоящие.

— А разведка? Имеются ли подробные данные по инженерным сооружениям линии Маннергейма?

— Разведотдел работает, — еще более неуверенно произнес Чибисов. — Финны хорошо маскируют свои объекты, но в целом… мы представляем общую картину.

Я молча смотрел на него, пока тот ерзал на сиденье. Картина вырисовывалась предельно ясная. Гигантская военная машина была сосредоточена у границы, но совершенно не готова к той войне, которую ей предстояло вести.

Красноармейцы в шинелях и буденовках против сорокаградусных морозов. Танки, не способные пробивать железобетонные ДОТы. Артиллерия без данных для ведения прицельного огня. Отсутствие в составе частей лыжных батальонов.

— По прибытии в штаб представьте мне все имеющиеся разведданные, — распорядился я. — И готовьте приказ о начале интенсивной программы боевой подготовки. Учиться будем на ходу.

Машина свернула на площадь у Смольного. Преодолевая сопротивление высшего комначсостава в лице Мерецкова, мне предстояло за несколько недель превратить эту неорганизованную массу войск в настоящую ударную силу. Время на раскачку кончилось.

Через десять минут я уже входил в кабинет командующего Ленинградским военным округом командарма 2-го ранга Мерецкова. За окнами мела ранняя метель, смеркалось, хотя день только начался. Под потолком сияли плафоны электрических ламп.

— Товарищ командарм 2-го ранга, комкор Жуков в ваше распоряжение явился! — доложил я.

Он кивнул, поднялся из-за стола мне навстречу, протянул руку. Хватка у него была крепкой. Я пожал ее, хотя по глазам видел, что беседа наша легкой не будет. Да я и не ждал легкости. Главное, чтобы он был откровенным.

Судя по тому, что большой стол для совещаний завален картами, а стулья выдвинуты из-под него, здесь только что кипели нешуточные страсти. Табачный дым еще не выветрился. Вон и окурки не успели вычистить из пепельниц.

Сам командарм 2-го ранга выглядел усталым, глаза запали — не спал, видать, ночь. Мерецков пытался держаться уверенно, но в его взгляде читалась тревога. Выходит, из Кремля не просто звонили, чтобы известить о прибытии. Разговор был куда жестче.

— Георгий Константинович, рад вас видеть, — произнес он. — Спасибо, что приехали. Боюсь, ваш опыт Халхин-Гола сейчас нам будет крайне необходим.

— Опыт — вещь полезная, Кирилл Афанасьевич, если им правильно распорядиться, — проговорил я, оглядывая карты на стенах. На них были нанесены условные обозначения наших частей, но почти не было данных о противнике. — Мне бы хотелось представить общую обстановку. Меня интересует не расположение наших дивизий, а что именно им предстоит прорывать.

Мерецков тяжело вздохнул и подошел к одной из карт Карельского перешейка.

— Линия Маннергейма. Мощный укрепрайон. Доты, надолбы, минные поля. Финны подготовились основательно.

— Конкретнее, — потребовал я. — Количество долговременных огневых точек на основном рубеже? Их вооружение? Система огня? Глубина эшелонирования?

Мерецков замялся.

— Точных данных… пока нет. Финны хорошо маскируются. Но наше превосходство в живой силе и технике…

— Превосходство в живой силе на узком участке фронта теряет смысл, когда эта сила гибнет под перекрестным огнем из дотов, точное расположения которых нам неизвестно, — прервал я его. — Ваши части готовы к наступлению в этих условиях?

— Части сосредоточены и ждут приказа! — отчеканил командующий с нотками обидчивой уверенности в голосе. — По сообщению политкомиссаров, бойцы рвутся в бой!

— Рвутся в бой… — я повернулся от карты к нему. — А вы их учили, как штурмовать дот? Как передвигаться по глубокому снегу? Как не замерзнуть в сорокаградусный мороз?

В кабинете повисла тяжелая пауза. Мерецков опустил глаза.

— Времени… не хватило. Получили приказ сосредоточиться…

— Время пока есть, — сказал я твердо. — Мое требование, никаких лобовых атак до завершения подготовки. С сегодняшнего дня начинаем интенсивные учения. Создаем учебный полигон, имитирующий укрепрайон противника, где будем отрабатывать тактику штурма. И в первую очередь — налаживаем разведку. Мне нужны языки, чертежи, схемы, любые разведданные, которые помогут нам правильно спланировать прорыв.

Я видел, как меняется лицо командующего ЛенВО. Он понимал мою правоту, но привычка подчиняться приказам свыше и давление обстоятельств сковали его. К тому же, несмотря на то, что я явно нарушаю субординацию, он вынужден был выслушивать мои нотации.

— Хочу, чтобы вы правильно меня поняли, Кирилл Афанасьевич, — немного смягчил я тон. — Я говорю все это, не для того, чтобы обидеть вас. Тем более, что вы мой начальник, а не я ваш. Я говорю все это для того, чтобы совместными усилиями мы могли выполнить поставленную перед нами товарищем Сталиным задачу. И выполним мы ее только с подготовленными войсками, а не с дезорганизованной толпой, брошенной на убой.

Мерецков молча покачал головой. Видно было, что с одной стороны он испытывает облегчение от того, что ответственность теперь делится почти пополам, а с другой стороны чувствует неприятие к человеку, которого фактически навязали сверху.

— План кампании согласован на самом верху, Георгий Константинович, — сухо произнес он. — С другой стороны, вчера был звонок от самого товарища Сталина. Вождь сообщил о вашем прибытии и настоятельно просил всячески содействовать вам.

— Хорошо, в таком случае, давайте обсудим сухопутную часть вашего плана, Кирилл Афанасьевич, — сказал я.

— Разумеется, товарищ Жуков, — кивнул он.

— Вот вы планируете наступать на всех направлениях сразу, — сказал я, пододвигая к себе копию плана. — От Баренцева моря до Ладоги. Рассредоточить силы на гигантском ТВД. Это первая ошибка.

— Но таким образом мы свяжем силы противника по всему периметру! — возразил командующий.

— Свяжем? — я ткнул пальцем в карту. — Его силы рассредоточены. Зачем нам дробить свои? Какой толк будет от горно-стрелковых дивизий на северных возвышенностях, если там засядут финны, прекрасно знающие местность? Для чего нам отдельный корпус на кемьском направлении, если он будет вязнуть в снегах, пытаясь перерезать железную дорогу на Оулу. И главное — ваш «главный удар»… — я перевел палец на Карельский перешеек, — он распылен между Видлицей и перешейком.

Я встал и подошел к карте.

— Вы предлагаете 7-й армии на перешейке лбом пробивать линию Маннергейма, а группе с Видлицкого направления — прорываться через леса и озера им в тыл. Спросите любого штабного — какое расстояние между этими группировками? И как они будут взаимодействовать, когда между ними окажутся десятки километров лесов, озер и финских засад?

Мерецков молчал, губы его были плотно сжаты.

— Финны не станут ждать, пока мы их обойдем, — продолжал я. — Они будут сдерживать нас на перешейке и по частям разгромят растянутые колонны на Видлице. Ваш план игнорирует два ключевых фактора: местность и мобильность противника.

— У нас подавляющее превосходство в силах! — настаивал командарм 2-го ранга.

— Превосходство, которое мы не сможем использовать на узких дорогах в лесу, — отрезал я. — Красноармеец, бредущий по колено в снегу, вместо того, чтобы стремительно передвигаться на лыжах, для засевшего на дереве снайпера, — это живая мишень.

Я вернулся к столу.

— План требует кардинального пересмотра. Отказываемся от второстепенных ударов на севере. Сосредотачиваем силы на Карельском перешейке. Создаем не семь дивизий на Видлице, а одну мощную ударную группировку для прорыва линии обороны противника. Только так мы сможем использовать наше превосходство в артиллерии и танках.

Мерецков смотрел на меня с недоумением и обидой.

— Ставка утвердила этот план…

— Ставка утвердит и другой, если он будет работать, — жестко сказал я. — Или вы хотите повторить август 1914-го, когда русские армии полезли в Восточную Пруссию по разным направлениям?

Он промолчал. М-да, предстояла не просто дискуссия, а ломка уже утвержденного плана, но иного пути не было. Предстояло крушить не только оборону противника, но и укоренившуюся в командовании уверенность, что численное превосходство решает все.

Художник-оформитель Тойво Лахти, он же «Вяйнемёйнен», отодвинул от себя тарелку с недоеденной селедкой. Из окна его маленькой квартиры был виден заснеженный двор. Связной передал: «В Ленинград прибыл комкор Жуков. Тот самый. Зачем и насколько?».

Выяснить это можно было через интенданта 2-го ранга штаба ЛенВО, оперативный псевдоним «Жаворонок». Конечно, он был мелкой сошкой — обеспечивал тыловое снабжение, но и то мог оказаться полезен. Все равно другого у Лахти не было.

«Вяйнемёйнен» достал из тайника под половицей пачку советских рублей и два золотых царских червонца. «Жаворонок» любил деньги, но и трусом был изрядным. Поэтому золото могло стать решающим аргументом — его легче спрятать и вывезти.

Встреча была назначена через час, в переполненной бане на Кронверкском. Надо было дать ему понять, что вопрос с Жуковым — жизненно важен, но не вызвать у информатора паники. «Жаворонок» и так походил на затравленного зайца.

Лахти подошел к окну, поправил штору. Погасил свет. Пора было ехать. Он вышел из дому. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что где-то решается судьба будущей войны. И целого государства.

Пар в бане висел густым маревом, скрывая лица. Тойво Лахти сидел на деревянной лавке в предбаннике, завернувшись в простыню. Рядом, тяжело дыша, расположился упитанный «Жаворонок». Между ними лежало свернутое в трубочку полотенце.

— Нельзя ли как-то побыстрее? — нервно пробормотал интендант 2-го ранга, косясь на здоровенного парня, выходящего из парилки. — Я не могу торчать здесь подолгу…

— Это займет минуту, — тихо, но отчетливо сказал «Вяйнемёйнен». — В город прибыл человек. Очень важный. Комкор Жуков. Мне нужно знать, зачем он здесь и как долго собирается пробыть?

«Жаворонок» побледнел так, что его бордовые щеки приобрели бурый оттенок, который хорошо различался даже в густом пару.

— Жуков?.. Но я… я занимаюсь обмундированием! Я ничего не знаю о таких чинах!

— Ты служишь при штабе, — отрезал Лахти. — Ты слышишь разговоры. Наблюдаешь за перемещениями транспорта. У тебя есть доступ к документам о размещении высшего комначсостава. Узнай. Это не просьба.

Он легонько подтолкнул к информатору сверток с деньгами.

— Это — за оперативность. И за молчание. Пойми, от этого зависит слишком многое. В том числе и твоя собственная безопасность. Если начнутся серьезные события, зная их причину, мы все сможем подготовиться. В том числе и ты.

«Жаворонок» сглотнул, его глазки бегали. Он был в ловушке, и они с «Вяйнемёйненом» оба это понимали.

— Я… я попробую, — сипло прошептал интендант 2-го ранга. — Но ничего не обещаю. Он только вчера прибыл…

— Этого пока достаточно, — Лахти медленно поднялся, взяв шайку. — Через два дня. Здесь же. В это же время. Если не придешь… — он не стал договаривать, лишь многозначительно посмотрел на информатора, прежде чем раствориться в клубах пара.

«Жаворонок» остался сидеть, сжимая в потных пальцах злополучный сверток. Он понимал, что только что подписал себе если не смертный приговор, то пожизненную кабалу. Вот только отступать было поздно.

В просторном зале стоял дым коромыслом. За длинным столом, заваленным картами, сидели командующий округом командарм 2-го ранга Мерецков, член военного совета Жданов, начальник штаба округа Чибисов, начальник оперативного отдела комбриг Трифоненко и другие старшие командиры. Я занял место рядом с командующим.

— Товарищи, — начал Мерецков, его голос прозвучал напряженно, — товарищ Жуков, откомандированный к нам Ставкой, ознакомился с нашим планом операции и имеет ряд предложений по его корректировке. Георгий Константинович, вам слово.

Я встал и подошел к большой карте, висевшей на стене.

— Товарищи командиры, представленный план имеет фундаментальный изъян. Он распыляет наши силы на несколько, по сути, самостоятельных операционных направлений.

В зале наступила тишина. Комбриг Трифоненко, приподнялся, словно хотел возразить, но промолчал.

— Рассмотрим север, — я указал на Кандалакшское и Кемьское направления. — Две дивизии, растянутые на сотни километров лесов и болот, с задачей выйти к Оулу. В зимних условиях, без нормальных дорог. Даже если они прорвутся, как мы будем их снабжать? Как обеспечим взаимодействие? Мы просто впустую потеряем красноармейцев.

Комдив Чибисов попытался возразить:

— Но этими ударами мы свяжем силы белофиннов, не дадим им перебросить резервы на перешеек!

— Свяжем? — я посмотрел на него. — Они и так будут связаны необходимостью обороны. А перебросить резервы они смогут по шоссе и железным дорогам, которые мы не перерезаем, пока наши дивизии бредут по сугробам. Противник мобилен, а мы — нет.

Я перевел указку на Карельский перешеек.

— Главная группировка противника — здесь. Его главные укрепления — здесь. Значит, и наш главный удар должен быть здесь. Все остальное — отвлекающие и сковывающие действия. Предлагаю сосредоточить усилия на прорыве линии Маннергейма. Создать единую, мощную ударную группировку, сконцентрировать всю артиллерию, танки и авиацию РГК для подавления узлов обороны.

В зале поднялся ропот. Комкор Грендаль, командовавший артиллерией округа, с интересом наклонился к карте, лежащей на столе.

— Это меняет систему артиллерийского обеспечения. Вместо поддержки разрозненных ударов — один мощный огневой вал. Это разумно.

— Но это требует времени! — вмешался начальник тыла округа. — Переброска сил с северных направлений, перегруппировка…

— У нас есть время, — жестко прервал я его. — Три недели на подготовку. Это лучше, чем бросать неподготовленные части в лобовую атаку завтра. Вопрос не в том, успеваем мы или нет. Вопрос в том, хотим ли мы победить с минимальными потерями или утонуть в крови на второстепенных направлениях.

Я обвел взглядом зал, встречаясь глазами с командирами.

— Я требую пересмотреть план. Отказаться от глубоких рейдов на север. Усилить группировку на перешейке. И начать немедленную и интенсивную подготовку войск к прорыву укрепрайона. Других вариантов у нас нет.

В воздухе повисло тяжелое молчание. Ломать утвержденный Ставкой план — рискованно, но продолжать действовать по заведомо провальному сценарию — стало бы настоящим самоубийством.

Комкор Грендаль первым нарушил молчание, подойдя к карте.

— Если концентрируем артиллерию на узком участке, нужна точная разведка целей, — сказал он. — Создам группы артиллерийских наблюдателей на переднем крае. Каждому ДОТу — свой паспорт с координатами.

Начальник инженерных войск округа полковник Петров мрачно хмыкнул:

— Танки в лесу — мишени. Нужны команды саперов для каждого танкового подразделения. Разминирование проходов, подрыв надолб под огнем. Потери среди саперов будут высокие.

— Лучше потерять взвод саперов, чем танковую бригаду, — жестко парировал я. — Нужно сформировать штурмовые инженерно-саперные батальоны. Вооружить их ранцевыми огнеметами и дистанционными подрывными зарядами.

Комдив Чибисов, до этого молчавший, негромко сказал:

— При прорыве на глубину, управление частями нарушится. Нужны подвижные радиоузлы в боевых порядках пехоты.

— И резервные средства связи, — добавил я. — Проводную связь финны быстро перережут. Все командиры полков и выше должны иметь дублирующие радиостанции.

Начальник разведотдела комбриг Рогов поднял голову от своих бумаг:

— Разведданные по ДОТам устарели. Предлагаю провести серию ночных поисковых операций. Взять языка из каждого опорного пункта первой линии.

— Верно, — кивнул я. — С одним условием, что каждую группу возглавит сотрудник вашего отдела, товарищ комбриг. Он будет лично визировать данные, полученные дивизионными разведчиками.

В зале установилась тишина. Командиры переваривали новые задачи. Мерецков, до этого сидевший с ничего не выражающим лицом, наконец, заговорил.

— Перегруппировка займет три недели, — произнес он. — И то если тыловики не подведут.

— У них не будет выбора, — я отодвинул от себя карту. — С сегодняшнего дня начинаем работать по новому плану. Все возражения — только в письменном виде с обоснованием. Вопросы есть?

Техник-интендант 2 ранга, нервно шел по коридору штаба, стараясь не выдать охватившее его волнение. Задание, полученное в бане, не выходило у него из головы. «Разузнать о Жукове». Легко сказать.

«Жаворонок» не имел доступа к оперативным сводкам, но он ведал учетом и распределением вещевого и продовольственного довольствия для высшего комсостава. И это давало ему шанс. Потому и направлялся сейчас в отдел обозно-вещевого снабжения.

Дежурный по отделу, тоже техник-интендант 2-го ранга, посмотрел на него с плохо скрытой неприязнью. Приветствовать не стал. С утра виделись на совещании у начальника отдела интенданта 1-го ранга Серегина.

— Что нужно, Алексей Иванович? — осведомился дежурный.

— Поступление нового начальства, — сухо сказал тот, делая вид, что сверяется с блокнотом. — Комкор Жуков… Нужно оформить вещевой аттестат. Уточните, куда доставить…

Дежурный покопался в журнале регистрации.

— Все уже готово, товарищ Воронов, — сказал он. — Странно, что вы не знаете.

— Тогда продовольственный паек, — не отступал «Жаворонок». — Нужно знать сроки командировки для расчета нормы.

Дежурный пожал плечами.

— В документах срок не указан, но паек отгрузили по норме № 1, на месяц.

Месяц. Первая зацепка. Воронов кивнул и покинул помещение отдела. Теперь ему было, что сообщить «Вяйнемёйнену». И на какое-то время у техника-интенданта 2-го ранга отлегло от сердца, хотя страх не покинул его.

— Товарищ Воронов! — окликнули его в коридоре.

«Жаворонок» вздрогнул. Обернулся. Вытянулся по стойке смирно. А потом чеканя шаг подошел к начальнику отдела обозно-вещевого снабжения интенданту 1-го ранга Валерию Семеновичу Серегину.

— Собирайтесь в дорогу, Алексей Иванович, — сказал тот. — Вы направляетесь в распоряжение начальника ОВС седьмой армии. эшелон отправляется завтра, в семь утра с Финляндского вокзала.

— Есть, товарищ интендант 1-го ранга, — упавшим голосом отозвался Воронов.

— Можете идти.

«Жаворонок» деревянными шагами зашагал к выходу. Мысли его метались. «Вяйнемёйнен» назначил встречу в бане только на послезавтра. Может, слинять по-тихому? Ищи свищи его на линии фронта.

Воронов понимал, что не все так просто. Разозленный его исчезновением Лахти может отомстить. Вряд ли он его заложит советской госбезопасности. Этому ему дороже станет. А вот ликвидировать физически — может.

Наверняка у финской разведки хватает агентов в прифронтовой полосе. Придется воспользоваться запасным каналом связи. И «Жаворонок» едва дождался окончания служебного дня. Не заезжая к себе, сразу поехал на явочную квартиру.

Хозяйку звали Маней. Она работала закройщицей в пошивочном ателье. Симпатичная вертихвостка. Воронов пытался однажды за ней приударить. Маня его отшила, а «Вяйнемёйнен», во время одной из встреч намекнул, что площадка занята.

С того времени «Жаворонок» не испытывал радости, посещая закройщицу. Тем более, что это случалось редко. Вот и теперь он сошел с трамвая, пересек Лиговку, углубился во двор-колодец бывшего доходного дома. Вошел в подъезд. Поднялся на второй этаж. Позвонил.

Дверь открылась сразу. Странно, обычно Маня тянула кота за хвост, словно жила в графский апартаментах, а не в коммуналке. Техник-интендант 2-го ранга снял фуражку, отряхивая с нее мокрый снег. Переступил порог, оказавшись в темном коридоре.

— А ну, тихо! — сказал грубый мужской голос и под лопатку Воронову уткнулось что-то твердое.

Штабной вагон, прицепленный к составу с техникой и личным составом 123-й стрелковой дивизии, с виду отличался от других лишь зашторенными окнами и усиленной охраной. Внутри пахло хорошим табаком, одеколоном и кожей дивана.

Я сидел у стола, разложив карты Карельского перешейка. Напротив устроился комдив Чибисов. Свет плафонов отблескивал в его залысине. Лязг буферов и мерный стук колес служили звуковым фоном нашему разговору.

— Георгий Константинович, разрешите доложить обстановку в полосе предстоящих действий 7-й армии, — начал Чибисов, раскладывая перед собой оперативную сводку.

Я кивнул, продолжая изучать схему финских укреплений. Карта пестрела условными обозначениями долговременных огневых точек, но большинство из них были отмечены вопросительными знаками.

— Противник занимает главную полосу обороны по линии… — Чибисов зачитал стандартные, оторванные от реальности формулировки, основанные на довоенных разведданных.

— Остановитесь, — прервал я его. — Эти данные устарели. Меня интересует не то, что было месяц назад, а то, что есть сейчас. Финны могли успеть создать новые укрепрайоны. Где расположены огневые точки на участке, к примеру, 50-й стрелкового корпуса? Какая система огня в районе высоты 65,5?

Чибисов растерянно замолчал, его пальцы беспомощно забегали по карте.

— Точных данных… пока нет. Финны ведут себя пассивно, активной разведки не ведут…

— А мы? — холодно спросил я. — Наши разведгруппы проявляют активность? Или тоже ведут себя «пассивно»?

Вагон резко качнулся, заставляя Чибисова ухватиться за край стола. За окном поплыли покрытые снегом леса. И чем ближе мы были к линии будущего фронта, тем очевиднее становилась пропасть между штабными отчетами и суровой реальностью, которая ждала нас за этими лесами.

— Да, Никандр Евлампиевич, много нам еще предстоит работы, — сказал я. — А пока давайте отдыхать.

— Спокойной ночи, товарищ комкор! — сказал он, вставая.

— Спокойной ночи!

Чибисов ушел в свое купе, а я отправился в ванную. В суматохе напряженных суток, проведенных мною в Ленинграде, я не успел толком помыться. Благо в штабном вагоне имелась полноценная ванная комната.

Лично мне всегда легче думается, лежа в горячей воде. И пока состав погромыхивал на стрелках, я попытался осмыслить все, что произошло со мною и благодаря мне с момента моего появления в прошлом.

Стук колес укачивал, но мысли не успокаивались. Подводил итоги — не для отчета, для себя. Вспоминал все, с момента того провала в темноту и пробуждения в теле Жукова на Халхин-Голе. Не сильно ли напортачил?

Первые дни. Недоумение быстро прошло. Ни паники, ни смятения. Скорее — холодная ясность. Первый приказ, отданный еще чужим голосом. Не сразу осознал, что это навсегда. Хотя и не думал, что это случайность, которая скоро закончится.

Халхин-Гол. Не столько победа, сколько урок. Понял, что знание будущего — не ключ к победе, а лишь подсказка. Да и то не всегда надежная. Реализовать ее должны люди. Те самые командиры и красноармейцы, которые смотрят на меня с надеждой.

Отдавать приказы мне было не впервой, но вот уровень ответственности, конечно, несравнимый. Тем более зная, что они означают чью-то смерть. Научился посылать людей на верную гибель, чтобы спасти сотни других. Это до сих пор тяжелым камнем лежит на душе.

Операция с Танакой. Рискованный ход, но он сработал. Хотя не только благодаря мне. Понял — судьбы людей влияют на ход войны. Японец, который должен был погибнуть или остаться врагом, теперь работает на нас. Значит, ничто не предопределено окончательно.

Возвращение в Москву. Звезда Героя, внимание Сталина. Казалось бы, триумф, но именно тогда началась настоящая война — с инерцией, косностью, неповоротливостью не только системы — самой истории.

Попытки реформ. Танки, авиация, связь, форма… Каждый шаг — сопротивление. Не злой умысел, а болото бюрократии. «Не по плану». «Нет ресурсов». «Не утверждено». Понял, чтобы изменить армию, нужно было менять всю страну. Неподъемная задача.

Берия. Союзник-соперник. Отношения, построенные на взаимной выгоде и опасности. Использовать его, зная, что он использует тебя. Опасаться его, но делать вид, что доверяешь. Не самая чистая игра, но по другому нельзя.

Семья. Александра Диевна, Эра, Элла. Сначала — чужие люди. Постепенно стали своими. Их безопасность — теперь моя забота. Их привязанность — слабость, которую могут использовать враги, но без них — я одинокий волк.

И вот теперь — Финляндия. Новый вызов. Здесь сходятся все нити. Моя репутация. Доверие Хозяина. Все та же инерция событий. И жизни десятков тысяч людей, которые пойдут в бой по моим планам.

Что в итоге? Не изменил ход истории кардинально. Не смог предотвратить войну, которая уже на пороге, но спас одних людей на Халхин-Голе и погубил других. Заставил машину военной промышленности чуть повернуться в нужную сторону.

Создал задел, который, возможно, спасет многих в будущем. Вопрос только — заставил ли? Создал ли? Будущее покажет. Главное — перестал быть посторонним наблюдателем. Стал частью этой эпохи. Принял ее правила, ее жестокость, ее надежды.

Георгий Жуков постепенно растворяется в Алексее Волкове. И это, наверное, самое странное и неизбежное изменение. Вагон резко дернулся, сбрасывая скорость. Мы приближались к Белоострову. Время размышлений закончилось. Впереди была работа.

Штабной «ГАЗ-64», пробиваясь сквозь хлопья мокрого снега, резко затормозил у разбитой дороги, ведущей к переднему краю. Я вышел, вдохнув воздух, густой от запаха влажной хвои, махорки и далекой гари.

Впереди, за редкой цепью берез, угадывались линии окопов и блиндажей в расположении 50-го стрелкового корпуса. На первый взгляд — все чинно, благородно, но обманываться не стоило.

Меня встретил комдив Гореленко, немолодой уже служака с усталыми глазами и обветренным лицом. Он вытянулся в струнку, но в его глазах я видел недоумение и тревогу. Что комкор, да еще из самой Москвы, делает в его расположении в такую погоду?

— Товарищ комкор, 50-й стрелковый корпус в полной боевой готовности! — отрапортовал он, стараясь вложить в голос бодрость.

Я молча прошел мимо него, направляясь к окопам. Первое, что бросилось в глаза — красноармейцы в шинелях и буденовках, промокшие насквозь. Снег набивался за отвороты, сапоги вязли в жидкой каше из снега и грязи. Никаких полушубков или ватников.

— Покажите мне пулеметное гнездо, — приказал я, не глядя на комдива.

Комдив провел меня к расчету одного из «Максимов». Красноармейцы, завидев начальство, вытянулись по стойке смирно. Затвор пулемета и кожух ствола были прикрыты плащ-палаткой. На дне окопа стояла вода. Память Жукова тут же выдала невеселое сравнение с февралем 1917-го.

— Каковы условия для стрельбы, боец? — спросил я у пулеметчика, молодого парня с посиневшими от холода губами.

— Да почитай, что никаких, товарищ командир! — не слишком бойко доложил тот. — Вода, сырость… Лента заедает, патроны отсыревают…

Я кивнул, повернулся к Гореленко.

— Где ваши утепленные огневые точки? Где хотя бы накаты из бревен, чтобы бойцы не сидели по колено в воде?

— Лесоматериал подвезли, товарищ комкор, но саперы не успели обустроить.

— Мне не нужны оправдания, товарищ Гореленко. Помните, небось, окопы империалистической?

— Помню, товарищ Жуков.

— Так вот, мы с вами не царские генералы, чтобы гноить своих бойцов.

И я пошел дальше, к артиллерийским позициям. Батарея 76-мм полковых пушек стояла открыто, лишь слегка замаскированная ветками. Командир батареи, молодой лейтенант, доложил, но в его глазах читалась растерянность.

— Пристрелянные рубежи есть? — спросил я.

— Есть, товарищ комкор!

— А если ударят из глубины обороны противника. Чем ответите?

Лейтенант засуетился, но быстро выяснилось, что сведений о возможных позициях дальнобойной артиллерии противника нет. Корректировщики для ведения прицельного огня — не подготовлены. Стреляли бы по площадям, наугад.

Тылы тоже не радовали. Полевая кухня дымила, но горячая пища до переднего края доходила с опозданием на несколько часов, успевая остыть. Санитарный взвод располагался в палатках, обогревали печками-буржуйками, качались на веревках хрусткие простыни.

Я остановился, повернувшись к бледному, как эти простыни, комдиву. Вокруг столпились командиры подразделений, застыв в ожидании разноса.

— Это вы называете «полной боеготовностью»? — спросил я тихо, но так, что слова мои прозвучали на всю поляну. — Ваши бойцы замерзнут и простынут через неделю. Ваши пулеметы откажут в первом же бою. Ваша артиллерия будет стрелять по воробьям. Вы готовитесь к параду, а не к войне.

Гореленко пытался что-то сказать, оправдаться, но я резко прервал его:

— С сегодняшнего дня начинаете служить по-новому. Первое. Немедленно начать рыть утепленные землянки и блиндажи. Использовать все доступные лесоматериалы. Второе. Организовать регулярную доставку горячей пищи на передовую в термосах. Третье. Провести занятия по тактике штурма укреплений в зимних условиях. Создать штурмовые группы, отработать взаимодействие с артиллерией.

Я обвел взглядом командиров, застывших в напряжении.

— Через три дня я вернусь и проверю лично. Если не будет изменений — отдам под трибунал за вредительство. Вопросы есть?

Вопросы были. К счастью, военные народ крепкий. Обидки быстро выветрились на морозце, как те простыни. Сходу началось не объявленное заранее совещание. Быстро выяснилось, что Гореленко и его подчиненные мужики толковые, лишь задавленные директивами. В армии, как ни где, рыба гниет с головы. И подтверждение этому было получено буквально через час.

Мне пора было возвращаться в Белоостров. Я попрощался с руководством 50-го стрелкового корпуса, сел в «ГАЗик», рядом с одним из охранников. Шофер переключил передачу и собирался было тронуться с места, как дорогу перегородила «эмка».

Все дверцы ее распахнулись и наружу полезли люди в полушубках и шапках-финках. Двое из них были с ППД. Третий оружия в руках не держал. Он сразу направился ко мне, осведомился неприязненно:

— Бывший комкор Жуков?

— Я комкор Жуков, — откликнулся я, — но не бывший, а действующий.

— Там разберемся, — буркнул он. — Прошу сдать личное оружие!

Я не двинулся с места, только оценил ситуацию. Двое с ППД — молодые, сильные, жесткие, пальцы на спусковых крючках. Третий, тот что открыл пасть — постарше, в расстегнутом вороте полушубка видны петлицы старшего лейтенанта госбезопасности.

Выходит — это не особисты. На фронте те обычно щеголяют в форме политработников. Эти явно из города. Вот только — из какого? Из Ленинграда? Петрозаводска? Местные, из Белоострова? Для местных что-то слишком борзые.

— Предъявите ваши документы, — потребовал я, глядя старлею прямо в светлые, почти выцветшие глаза.

Он усмехнулся, доставая из-за пазухи корочки. Развернул, но в руки мне не дал. Я только успел разглядеть печати, надпись «стар. лейтенант гос. без». И еще что-то, что бросилось мне в глаза, но не сразу дошло до сознания.

— Старший лейтенант госбезопасности Юрлов, — представился тот, пряча удостоверение: — Вы задержаны, гражданин Жуков. Вам придется последовать с нами. У нас к вам есть вопросы. Настоятельно прошу сдать оружие!

Уже — гражданин, но при этом — задержан, а не арестован. Впрочем, сказать можно, что угодно. Мои шофер и охранники замерли, глядя на меня. Стоит мне приказать и начнется пальба. С не предрешенным исходом.

— У меня нет при себе оружия, — ответил я.

И это было правда. Я не захватил с собой свой ТТ. Один из чекистов — белобрысый верзила — шагнул было ко мне, но старлей покачал головой. Не хочет обыскивать меня в присутствии моей охраны? Осторожен, гнида.

— Что касается вопросов, можете задать их на месте, — холодно парировал я. — Я выполняю задание Ставки, санкционированное лично товарищем Сталиным. Каждая минута моей работы здесь стоит дороже всех ваших подозрений.

Юрлов покачал головой, его улыбка стала еще шире.

— При всем уважении, Георгий Константинович, но ваше задание, похоже, завершено. А наши подозрения — перешли в стадию доказательств. Не усложняйте. Сами сядете, или помочь?..

Я видел, как из штабной землянки высыпали Гореленко с другими командирами. Их лица вытянулись. Арест комкора на глазах у всей дивизии — удар по дисциплине хуже любого артобстрела. Этого я допустить не мог.

— Хорошо, — сказал я спокойно, делая шаг вперед. — Но сначала я должен отдать последний перед отбытием приказ командиру корпуса. Все-таки мы на передовой.

Старлей ГБ кивнул со снисходительным пониманием. «Какой же ты наивный», — читалось в его взгляде. Видать, не впервой хватать высокопоставленных военных. Я повернулся к Гореленко, который стоял, не двигаясь.

— Товарищ комдив, — сказал я громко и четко, чтобы слышали все окружающие. — Помните мои указания. Строить утепленные землянки. Организовать горячее питание для бойцов. Готовить штурмовые группы. Работать так, словно я вернусь завтра. Никаких отступлений от плана. За исполнением приказа будет следить лично товарищ Сталин.

Я вложил в последние слова всю возможную уверенность, понимая, что каждое слово чекисты могут использовать против меня. Гореленко, старый служака, похоже, понял все и без слов. Вытянулся в струнку и отдал честь так, будто все еще провожал меня в тыл.

— Есть, товарищ комкор! Будет исполнено!

Я развернулся и, не дожидаясь «помощи» чекистов, сам прошел к «эмке». Старлей, слегка раздосадованный моей покорностью, жестом приказал своим людям следовать за мной. Я сел в салон. Дверца захлопнулась.

Машина резко тронулась, оставляя позади ошеломленных командиров и красноармейцев 50-го стрелкового корпуса. Я смотрел в запотевшее стекло на мелькающие стволы сосен. В голове с бешеной скоростью прокручивались варианты.

«Бывший комкор». Формулировка говорящая. Неужто, что-то стряслось в Москве?.. Маленков?.. Берия, решивший перестраховаться?.. Или же Зворыкин подвел, и канал вскрыли? Неважно. Сейчас главное — не дать им сорвать все начинания здесь, на перешейке.

Кто? За что? В чем меня обвиняют и на чем это обвинение строится? Если оно вообще существует. И главное — как теперь донести правду до Сталина, оказавшись в подвалах Большого дома на Литейном?

Юрлов, сидевший рядом, достал портсигар.

— Курите, Георгий Константинович? — спросил он с фальшивой вежливостью.

Я молча покачал головой, продолжая смотреть в окно. Навстречу двигались грузовики и шеренги красноармейцев в шинелях и буденовках. Они шагали к передовой, еще не зная, что их ждет.

Если я все-таки арестован, мои изменения в план оперативного развертывания сухопутных войск, могут быть похерены. Вот что самое паскудное. Не исключено, что внутренние враги решили нанести решающий удар именно в этом момент.

Момент, когда новые директивы еще не приведены в действие и их могут сравнительно легко отменить. А мне — предъявить вредительство, паникерство и попытку сорвать кампанию по освобождению братского пролетариата от белофинского гнета.

— Paska! — выкрикнул вдруг шофер по-фински и резко ударил по тормозам.

Я успел упереться ногами, а вот старлея бросило вперед. Вдруг что-то резко стукнуло меня по пальцам правой руки. Я машинально схватил это. Рукоять пистолета! Видать, выскользнул из кармана Юрлова. И тут меня осенило!

Слишком новенькие у этого «старлея» корочки, слишком четкие оттиски печатей, слишком качественные чернила… «Эмка» встала, потому что поперек узкой дороги торчал грузовик, который, видать, занесло. Возле него топтались двое красноармейцев.

Счет пошел на секунды, я нажал на ручку дверцы со своей стороны, выкатился на укатанное колесами и танковыми гусеницами дорожное полотно. Перекатившись, пальнул из пистолета — это оказался «Вальтер» — поверх головы высунувшегося было следом Юрлова.

— Бойцы, ко мне! — крикнул я.

Я не видел, отреагировали ли они, потому что выкрикнувший по-фински «Дерьмо!», водила успел открыть свою дверцу и направил на меня ствол пистолета-пулемета Дегтярева. Я не дал ему выпустить по мне очередь. Выстрелил. ППД вывалился из рук шофера.

Вскочил. Красноармейцы с «Мосинками» наперевес были уже рядом. Вряд ли они поняли, что творится, но на мне была комкоровская фуражка и шинель. А эти «гэбисты» были упакованы в полушубки и шапки без знаков различия.

— Арестовать! — рявкнул я.

Бойцы направили на Юрлова, или кто он там, и его охранника стволы винтовок. Водила лежал ничком, из-под него уже натекла лужица крови, впитываясь в снег. «Ст. лейтенант. гос. без» стоял с поднятыми руками, но пытался еще переиграть ситуацию.

— Напрасно вы оказали сопротивление, товарищ Жуков, — процедил он. — И втянули в это ни в чем не повинных солдат…

— Красноармейцев, Юрлов или как там тебя, — усмехнулся я. — В РККА нет солдат… И корочки у тебя слишком красивые для чекиста… Боец, обыщи! — обратился я к здоровенному парню.

Он подошел к «чекисту» и довольно ловко принялся обшаривать его, извлекая на свет удостоверение, наручники, пачку папирос «Казбек», бумажник. Все это он передавал мне. Правда, наручники я ему вернул обратно.

Парень оказался сообразительным. Быстро заломил Юрлову руки за спину и защелкнул наручники у него на запястьях. Потом подошел черед охранника. Тот попытался оказать сопротивление, но был сбит с ног и получил пинок под ребра.

— Молодец, боец! — похвалил я его. — В органах не служил?

— Бригадмильцем был, товарищ комкор!

— Как фамилия?

— Трофимов, товарищ комкор!

— Пойдешь ко мне в ординарцы, Трофимов?

— Есть, товарищ комкор!

— Договорились. Затаскивай этих двоих в кузов, повезем в Белоостров.

— Товарищ комкор, разрешите обратиться! — подал голос второй красноармеец, щуплый паренек, лет двадцати трех.

— Обращайтесь!

— Красноармеец Терещенко! У меня приказ доставить обмундирование в расположение части.

— Что везете, Терещенко?

— Полушубки и валенки, товарищ комкор!

— Продолжайте следовать. Прибудете в часть, доложите командиру о том, что комкор Жуков задержал группу диверсантов. Красноармейца Трофимова взял к себе в качестве ординарца. Как поняли, Терещенко?

— Следовать в часть. По прибытию доложить, что комкор Жуков задержал диверсантов и взял к себе красноармейца Трофимова в ординарцы.

— Выполняйте!

— Есть!

— Так, Трофимов, план меняется, — сказал я. — Сажай этих в «эмку» на заднее сиденье. Держи их на мушке, а я за руль.

Здоровяк-ординарец перетащил диверсантов, как кули с дерьмом, в салон. Уселся напротив, с ППД. Я сел за руль. Грузовик освободил проезд. И мы двинулись к Белоострову. Юрлов всю дорогу угрюмо сопел, а его охранник шепотом ругался по-фински.

На месте мы с Трофимовым сдали диверсантов в особый отдел армии. А также, все их имущество, кроме оружия. Потом быстро покончили с формальностями, связанными с переменой место службы моего ординарца.

Отдохнув и пообедав, я приказал собрать сотрудников штаба 7-й армии на совещание.

Машина была темной и тесной. Воронов сидел, вжавшись в сиденье, чувствуя, как его сердце готово выпрыгнуть из груди. Молодой человек в штатском, который никак не назвался, курил у окна, не глядя на него. Они ехали не на Литейный, а в сторону Смольного.

«Зачем? — лихорадочно соображал Воронов. — Почему не сразу в Большой дом?»

Машина свернула в один из дворов и остановилась у подъезда неприметного здания. Незнакомец провел его по пустынным коридорам в кабинет, где за простым столом сидел человек в штатском с умными, уставшими глазами.

— Садитесь, Алексей Иванович, — сказал он, указав на стул. — Нам известно о ваших, скажем, неслужебных контактах. Вас завербовал художник-оформитель Тойво Туурович Лахти, он же «Вяйнемёйнен», агент финской военной разведки.

Техник-интендант 2-го ранга онемел от ужаса. Здесь знали все. Абсолютно все. Что-либо скрывать не имело смысла. Надо было признаваться. Может, на трибунале зачтут чистосердечное признание и не поставят к стенке?

— Не тряситесь, — усмехнулся его собеседник, поглаживая ладонью коленкор пухлой папки, что лежала перед ним. — Нам ваши признания не нужны. Вам они пригодятся потом, когда придется держать ответ перед законом за свои делишки.

Он отодвинул от себя папку, которую так и не раскрыл.

— Вот ваше положение. Финны считают вас своим агентом. Мы знаем, что вы их агент. Вы же сами… — он развел руками, — вы просто запутавшийся человек, который хочет выжить. Мы даем вам этот шанс.

— Какой шанс? — прошептал Воронов.

— Шанс искупить вину. Вы поедете на фронт. Вы будете делать то, что вам приказали финны. Однако всю собранную информацию вы будете передавать нам. Мы решим, что можно показать финнам, а что — нет. Таким образом, вы поможете нам водить финскую разведку за нос. А заодно… — незнакомец прищурился, — присмотрите за одним человеком в штабе армии. За комкором Жуковым. Нас интересует, с кем он контактирует, какие отдает приказы. Обо всем необычном — немедленно доклад через вашего связного.

«Жаворонок» сглотнул. Его не просто завербовали. Его сделали двойным агентом, марионеткой в чужой игре, где малейшая ошибка означала смерть. Причем — пуля или нож могут прилететь с любой стороны.

— А… а если я откажусь? — спросил он, уже зная ответ.

— Тогда мы либо передадим вас органам следствия, либо сообщим финнам, через свои каналы, что вы — законспирированный агент НКВД, который их предал. Думаю, вам не пережить эту ночь.

— Нет-нет, я согласен! — поспешил заверить собеседника Воронов.

— Я и не сомневался, что вы согласитесь, — усмехнулся тот. — Когда вы прибудете к новому месту службы, к вам подойдет человек, который представится как лейтенант Егоров. Это и ваш связной и ваш руководитель.

На следующий день «Жаворонок», прибыл с эшелоном на станцию Белоостров. Его оформили в отдел обозно-вещевого снабжения штаба 7-й армии. Началась привычная рутина интендантской службы.

Разбирая ведомости, Воронов услышал возбужденные голоса. Сотрудники штаба обсуждали совещание, которое провел только что прибывший комкор Жуков.

— … ломает все планы, весь график передвижения! — возмущался кто-то. — Теперь все перекраивать! Все грузы перенацеливать на один участок!

— Зато толково, — парировал другой. — А то мы так по всему фронту распылимся… Говорят, Яковлев аж посерел, но согласился.

«Жаворонок» замер, прислушиваясь. Значит, тот самый Жуков, за которым он должен следить, уже здесь и уже вносит сумбур. Он почувствовал интерес своих новых «хозяев». Этот Жуков был кем-то важным, раз за ним установили такой негласный контроль.

Поздно ночью, выйдя на крыльцо дома, где был расквартирован, подышать, он увидел как к штабу подъехал «ГАЗ-64», из которого вышел тот самый коренастый высший командир с решительным лицом, чью фотографию он видел в газетах.

Жуков. Он шагал быстро, о чем-то разговаривая на ходу с начальником штаба Гордовым. Техник-интендант 2-го ранга сбежал с крыльца. Вытянулся по стойке смирно и навострил уши. Их диалог долетел до его слуха лишь обрывками:

— … саперов к утру! — говорил комкор. — И чтобы каждый командир батальона знал свою задачу… Гордов что-то буркнул в ответ, но Жуков резко оборвал его: — Меня не интересуют объективные трудности. Они сплошь и рядом являются оправданием лени, расхлябанности, если не хуже…

Воронов стоял, затаив дыхание, чувствуя, как его маленькая, никому не нужная жизнь снова оказалась на перекрестке больших событий. Он был винтиком, но от его положения теперь зависело слишком многое.

Он должен был теперь подслушивать, подглядывать, совать нос в чужие дела, докладывая НКВД и при этом как-то выкручиваться, когда придется иметь дело с финской военной разведкой. И еще это связной куда-то запропастился.

Приходилось иметь дело со множеством людей, но никто из них не был лейтенантом Егоровым. Лишь третий день, когда «Жаворонок» возвращался с продовольственного склада, к нему подошел молодой лейтенант в форме внутренних войск НКВД.

— Техник-интендант Воронов? — спросил он со знакомой веселостью в голосе. — Лейтенант Егоров. Ваш связной. Прошу впредь все вопросы решать через меня.

«Жаворонок» узнал того, кто задержал его на Фонтанке, но лишь кивнул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Теперь он знал своего надзирателя в лицо. Новая роль двойного агента обрела конкретные, и оттого еще более пугающие, очертания.

Оказалось, что звонила Александра Диевна. Ничего особенного. Девочки здоровы. Скучают. Ждут папку домой. Я о своих делах, понятно, не распространялся. Сказал, что со мною все в порядке. Жив, здоров. Скоро быть не обещаю, как «стройка» пойдет. Положил трубку. Мне надо было отдохнуть. Утром я опять намеревался посетить 50-й стрелковый корпус.

Рассвет на Карельском перешейке был серым и мглистым. Колючий влажный ветер гнал над промерзшей землей рваные клочья тумана. «ГАЗ-64» с затемненными фарами резко свернул с разбитой дороги и остановился на опушке леса, где среди заснеженных елей угадывались тщательно замаскированные бревенчатые накаты орудийных позиций.

Я вышел из машины, не дожидаясь, пока она окончательно остановится. Воздух пах хвоей, мерзлой землей и соляркой. Навстречу, проваливаясь в снегу, уже бежали двое. Полковник, командир 407-го артполка РГК, и его комиссар. Видать, не ждали. Визит комкора на огневую позицию на рассвете первого дня подготовки не сулил ничего хорошего.

— Товарищ комкор, 407-й артполк на позициях! — выдохнул полковник, запыхавшись.

Вдоль позиций замерли по стойке «смирно» артиллеристы. Не отвечая их командиру, я прошел мимо него к ближайшей 203-мм гаубице Б4. Знаменитой «Сталинской кувалде».

Все пятнадцать человек ее расчета затаили дыхание. Я похлопал ладонью в кожаной перчатке по покрытому изморозью орудийному замку, затем заглянул в панорамный прицел в морозное марево сопредельной территории.

— Командир орудия, — бросил я, не отрываясь от прицела.

— Я! — отозовался тот, делая шаг вперед. — Отделенный командир Иванцов.

— Как будете действовать, уничтожая ДОТ противника, товарищ Иванцов?

— Первое — пристрелка и вскрытие цели для уточнения координат ДОТа и его уязвимых точек. Второе — разбивка «подушки» ДОТа осколочно-фугасными снарядами, для разрушения грунта и бетона вокруг укрепления, чтобы обнажить его основные конструкции. Третье — применение бетонобойных снарядов, для пробития стен и уничтожения внутренних конструкций ДОТа.

— Правильно, — одобрил я. — Я бы только внес небольшую поправку. Координаты цели лучше уточнить с помощью разведки. — Я ткнул пальцем в конкретную точку на схеме ДОТа, которую достал из планшета. — И сразу бить по амбразурам для ведения фланкирующего огня. Неплохо бы завалить их после третьего— шестого залпа, старлей. Прямой наводкой. С дистанции восемьсот метров.

— Есть завалить с дистанции восемьсот метров, товарищ комкор! — откликнулся командир расчета.

А вот его начальство, похоже, энтузиазма отделенного не разделяло. И я их понимал. Перевод орудия такой мощности на прямую наводку — это почти всегда верная гибель расчета от ответного огня, который финны обязательно откроют.

— Товарищ комкор, но… это же… — начал было полковник.

— Это необходимо, — отрезал я. — Тратить снаряды без пользы нам не по карману. А чем быстрее будут разбиты укрепления противника, тем больше мы сэкономим не только снарядов, но и крови нашим бойцам.

Полковник только взял под козырек.

— Есть, товарищ комкор.

Я прошел по всем четырем орудиям батареи, задавая каждому командиру один и тот же вопрос: «Какую конкретно цель вы уничтожаете первым выстрелом?» Ответы были порой расплывчатыми: «участок обороны», «опорный пункт». Никто не говорил: 'амбразура № 2 ДОТа такого-то.

У третьего орудия я остановился и, обернувшись к комиссару, сказал громко, чтобы слышали все артиллеристы:

— Товарищ комиссар, заведите «Журнал учета уничтоженных целей». После боя командир орудия будет лично докладывать вам, сколько амбразур он разрушил, а не сколько снарядов выпустил. Боеприпасы делаются на народные деньги, и потому я потребую за них отчета. Кто не сможет дать отчет, тот будет отвечать за вредительство.

— Будет исполнено, товарищ комкор, — отозвался тот.

Артиллеристы по-прежнему стояли навытяжку, но о чем они думают, понять было нетрудно. Не они пишут уставы и не ими установлена привычная тактика. А теперь им придется отвечать за конкретный результат. Я отозвал полковника в сторону, к своей машине.

— Связь с пехотой есть?

— Разумеется, товарищ комкор.

— Необходимо обеспечить каждый дивизион дополнительным корректировщиком от пехоты с полевой рацией. Лишние глаза вам не помешают. Ваша задача — вскрыть оборону противника, так чтобы могли пройти танки и пехота для углубления полосы прорыва. И постарайтесь зря снаряды не расходовать.

— Вас понял, товарищ комкор!

— У вас есть еще восемнадцать дней на то, чтобы совместно с товарищами из разведотдела уточнить расположение долговременных огневых точек противника, с учетом того, что многие из них могут быть замаскированы под естественные складки местности, — сказал я.

— Все будет сделано, товарищ комкор!

В голосе полковника звучало облегчение. Видать, думал, что Жуков прибыл учинять разнос. А я лишь хотел им всем дать понять, что привычная служба для них закончилась. Начиналась другая — беспощадная к нерадивым и требующая предельной точности.

— Выполняйте, — кивнул я и, развернувшись, сел в машину.

Приходилось тратить время на то, чтобы переломить хребет главной проблеме — шаблонному мышлению. Я видел в глазах артиллеристов, что они и сами не слишком довольны тем, что им предстояло бы. Каждый из них предпочтет бить по цели, а не по площадям.

«ГАЗ-64», отбрасывая из-под колес комья грязного снега, рванул от артпозиций вглубь леса. Через несколько десятков минут мы выехали на заснеженную поляну, где царила тишина глубокого тыла, нарушаемая лишь резкими окриками и сухими щелчками затворов.

Здесь, в полукилометре от передовой, располагался учебный полигон 50-го стрелкового корпуса. Десятки бойцов в новеньких, еще не обтрепанных камуфляжных халатах отрабатывали приемы штурма на макетах финских ДОТов, сколоченных из бревен и обшитых листами фанеры.

Комдив Гореленко, увидев мою машину, направился навстречу. Похоже, он не ожидал меня здесь увидеть. Ну еще бы. Ведь меня «арестовали» на его глазах. Впрочем и радости он по поводу моего «освобождения» не испытывал.

Я вышел, молча ответил на приветствие, и прошел к группе бойцов, которые с криками «Ура!» бежали к макету, чтобы в очередной раз швырнуть в условную амбразуру условные гранаты — мешочки с песком.

— Отставить это цирковое представление! — рявкнул я так, что командир роты, руководивший учением, вздрогнул и вытянулся в струнку.

Бойцы замерли в нерешительности. Я подошел к макету и с силой стукнул ладонью по листу фанеры, в котором была прорезана имитация амбразуры.

— Вы что, с ума сошли? Финский пулеметчик из настоящего ДОТа будет сидеть и ждать, пока вы красиво пробежите эти пятьдесят метров по чистому полю?.. Да он скосит вас, как траву, еще на подходе!

Я повернулся к бойцам, которые застыли по стойке смирно.

— Запомните! К ДОТу не бегут. К ДОТу подползают. Перебежками, от укрытия к укрытию, используя каждую складку местности. А те, кто бежит — те до него не добегают. Понятно?

— Вас понял, товарищ комкор! — рявкнул ротный.

— Комдив Гореленко, построить штурмовые группы!

Засуетились ротные, взводные и отделенные командиры. Когда бойцы выстроились, я прошелся вдоль строя, внимательно глядя в лица. Сплошь молодые парни. Видать в большинстве своем необстрелянные.

— Командиры групп, ко мне! — скомандовал я.

Ко мне подошли трое лейтенантов и отделенный. Я развернул перед ними схему ДОТа «Поппиус».

— Сейчас вы покажете мне, как будете его брать. Не общими словами. По шагам. Первая группа, с чего начнете?

Лейтенант, белобрысый парень, замялся.

— Товарищ комкор… Под прикрытием огня артиллерии… займем исходный рубеж…

— Неправильно! — оборвал я его. — Пока артиллерия бьет, вы уже должны ползти к ДОТу. Как только огонь будет перенесен вглубь — вы уже должны быть у основания ДОТа. Ваша задача — не дать ему снова открыть огонь. Саперы — ко входу. Огнеметчики — к амбразурам. Гранатометчики — на крышу, для стрельбы по амбразурам верхнего яруса. Каждая группа знает свой маневр? Каждый боец знает, что делать после остановки огня?

В ответ — растерянные молчание. Они учились наступать цепью, а не действовать как диверсанты. Ладно, придется, видать, показывать на себе. По приставной лестнице я забрался на крышу бревенчатого макета.

— Смотрите и учитесь! — крикнул я им сверху. — Вы не пехота, вы — хирурги! Вам нужно не прогнать противника, а вырезать опухоль! — Я ткнул веткой в условную амбразуру. — Вот здесь бьет пулемет. Пулеметчика нужно ослепить дымовой шашкой или забросать гранатами. А тем временем, — я перевел импровизированную указку на макет стальной двери, — сюда подбираются саперы с подрывным зарядом. Взрыв — и ваша группа врывается внутрь. Не ждите команды! Действуете по отработанной схеме!

Я слез вниз, подошел к группе саперов с ранцевыми огнеметами.

— Ваша работа — самая грязная. Ворвались внутрь — и не ждете, пока финн высунет голову из-за угла. Поливаете коридор огнем. Поняли? Жалости к ним быть не должно. Иначе они убьют вас и ваших товарищей.

Обвел взглядом замерших бойцов. Видел, что сказанное нарушает впитываемые годами учебы и подготовки стереотипы. По себе знаю, насколько это мучительный, но необходимый процесс. Да вот только куда деваться.

— Поставьте в макет ДОТа пулеметный расчет, пусть во время тренировочного штурма даст очередь— другую поверх голов. И дымовые шашки подожгите. Чем ближе обстановка учения будет к боевой, тем лучше, — сказал я, уже обращаясь к Гореленко, но так, чтобы слышали все. — Я хочу видеть не просто подготовленные роты, а слаженные механизмы. Каждый должен знать свое место и свою задачу в этой машине. Если кто-то не поймет — завтра он убьет не только себя, но и тех, кто на него рассчитывает. Продолжайте занятия. Действовать по-новому!

Я развернулся и пошел к машине, оставляя их в тяжелом молчании, нарушаемом лишь свистом пронизывающего ветра. Погода становилась хуже день ото дня. Декабрь уже дышал в лицо и думать не хотелось о том, что будет в январе.

Снова в путь. «ГАЗ-64» подъехал к длинному, низкому бревенчатому бараку, у которого скопились повозки и несколько грузовиков. Это был дивизионный обозно-вещевой склад 50-го стрелкового корпуса.

Вокруг царила нездоровая суета. Навстречу, запыхавшись, выбежал начальник вещевого снабжения корпуса интендант 3-го ранга. Похоже, знал, что прибудет комкор Жуков, который ко всему придирается. Неплохо у них разведка поставлена, там где не надо.

— Товарищ комкор! Занимаемся погрузкой вещевого довольства! Интендант 3-го ранга Найденов.

Я кивнул, но прошел мимо него, прямо внутрь склада. В полумраке, в облаках пара от дыхания, красноармейцы ворочали тюки. Я подошел к одному из них, разорвал мешковину и вытащил стандартную шинель рядового. Суконная, тонковатая, для здешней зимы.

— Где полушубки? Где ватники? — спросил я, оборачиваясь к Найденову.

— Товарищ комкор, по табелю рядовым красноармейцам положены шинели… — растерянно проговорил тот. — Валенки и полушубки в первую очередь идут в лыжные батальоны…

— То, что они идут в лыжные батальоны — это хорошо, — откликнулся я. — Вот только в морозы наша старая добрая шинелка не подруга. Немедленно поднять все наличные запасы утепленного обмундирования. Все, что есть в корпусе. Все валенки, все полушубки, все стеганые брюки и фуфайки. Сформировать бригады и начать выдачу. В первую очередь — штурмовым группам.

Интендант 3-го ранга, однако, не торопился воспылать служебным рвением.

— Но, товарищ комкор, без приказа из округа…

Я подошел к нему вплотную.

— Товарищ Найденов, когда бойцы пойдут в атаку, встанут морозы под сорок. В этих шинелях они замерзнут насмерть за час, не добежав до врага. Если к вечеру я не увижу штурмовиков в валенках и полушубках, отдам вас под трибунал за срыв боевой операции. Как поняли, товарищ интендант 3-го ранга?

Тот вытянулся.

— Есть, товарищ комкор! Будет выполнено!

Я покинул склад и направился к полевой кухне. Кашевары в засаленных халатах мешали в котлах густую пшенную кашу. Я пощупал котел — тот была чуть теплым. А каша, надо думать, и того холоднее. Хорошо хоть ледком не тронулась.

— Когда готовили? — спросил я у старшего повара.

— С четырех утра, товарищ командир! — доложил тот.

— А на передовую когда доставите?

— К девяти, товарищ командир! Как положено!

— К девяти она у вас льдом покроется, — сказал я. — И бойцы будут есть не кашу, а — мороженое. Позаботьтесь о термосах. Если нет или не хватает штатных, используйте подручные емкости Фляги, бидоны, придумайте, как их утеплить. Проявите смекалку. Горячая пища должна доставляться на передовую каждые четыре часа. И быть горячей. Не «теплой». Горячей. Если я увижу, что бойцы едят холодное, пеняйте на себя.

Ко мне подбежал связной.

— Товарищ комкор, разрешите доложить?

— Докладывайте!

— Комбриг Гордов просит срочно связаться. Говорит, вопрос не терпит отлагательств.

Я кивнул. Первая же инспекция выявила, что армия была готова воевать по уставу, а не побеждать. И винить-то в этом некого. План, утвержденный Ставкой, обещал серьезный, если не немедленный успех. Откуда им было знать, чем это обернется?

— Едем на КП, — бросил я Трофимову, садясь в машину. — Послушаем, какие еще «не терпящие отлагательств» вопросы у них нашлись.

Дежурный по штабу корпуса проводил меня к полевому телефонному аппарату, установленному в отдельной, отгороженной фанерной стенкой кабине для секретных переговоров. Я взял трубку.

— У аппарата.

В трубке трещало и выло, словно по проводам мчались не электроны, а зимняя вьюга.

— Здравствуйте, — донесся из трубки ровный, без лишних эмоций голос, который я сразу узнал. — Связь плохая, поэтому буду краток. Интересует ход подготовки к строительству.

«Строительство» — это для посторонних ушей.

— Работы ведутся в соответствии с поставленными задачами, — ответил я, разумеется, опуская детали. — Провожу осмотр объектов, уточняю данные по размещению рабочих и строительной техники. Есть вопросы по снабжению участков строительства стройматериалами и спецодеждой.

— Это мне известно, — откликнулся собеседник. — Меня интересуют другие аспекты. Ваши распоряжения вызывают… оживленную переписку в стройтресте. Поступают сигналы о нарушении утвержденных планов.

Я мысленно оценил скорость, с которой информация достигла Москвы. Значит, Гордов и Яковлев, а скорее всего — сам Мерецков жалуются на меня. Что ж, это вполне понятно. Я вырвал их из рутинного болота, заставил пересматривать уже утвержденные планы.

— Планы не нарушаются, — сказал я твердо. — Они корректируются с учетом рельефа местности и возможностей доставки материалов. Проведение работ без учета этого приведет к срыву запланированных сроков, текучки кадров и, в конечном, счете к неудовлетворительному выполнению государственного плана. Я действую так, как считаю нужным для выполнения поставленной задачи с минимальными расходами.

В трубке послышался негромкое покашливание.

— Забота о снижении расходов делает вам честь, товарищ прораб, но не забывайте, госкомиссия будет принимать объект, руководствуясь конечным результатом, а не методами, использованными при его возведении. Некоторые товарищи выражают озабоченность вашей… излишней самостоятельностью.

— Моя самостоятельность оправдана опытом сдачи предыдущих объектов, — парировал я. — И если эти товарищи хотят сменить меня до начала строительства, пусть дадут официальную директиву. А пока я здесь — я отвечаю за итог.

Помолчав, мой собеседник ответил, уже более раздраженно.

— Никто не собирается вас менять. Просто советую быть… осмотрительнее. Докладывайте о своих решениях руководству треста. Ради соблюдения необходимых формальностей. А то у нас тут один… инженер проявляет повышенный интерес к вашей персоне. Считает, что вы отвлекаете ресурсы от других строек.

Стало ясно, что собеседник не столько предупреждает, сколько зондирует почву, проверяя мою устойчивость и определяя, стоит ли ему и дальше держать мою сторону.

— Ресурсы сосредотачиваются на главном стройучастке, — ответил я. — Это азбука строительной науки. Передайте товарищу инженеру, что при необходимости я лично доложу ему о целесообразности такого решения. Что касается формальностей — обязуюсь регулярно информировать Главк.

— Это разумно, — заключили с того конца провода. — И еще один момент. Организация, поставками которой вы пользовались… испытывает временные трудности. Будьте осторожны с новыми контактами.

Фраза прозвучала как отдаленный, но четкий удар гонга. Зворыкин. Значит, его либо арестовали, либо он попал под подозрение. Канал поставок из США мог быть перекрыт.

— Понял. Благодарю за информацию.

— Удачи, товарищ прораб. Ждем новостей. И помните — здесь, в Главке, любят быстрые и убедительные результаты.

Связь прервалась. Я положил трубку. Разговор был краток, но исключительно содержателен. Мне дали понять, что я на тонком льду, но пока меня прикрывают. И что единственное, что может укрепить мое положение — это безоговорочная победа.

Штаб 50-го стрелкового корпуса располагался в капитальном блиндаже, врытом в склон высоты. Внутри пахло сырой землей, махоркой и свежей хвоей. Комдив Гореленко, войдя следом за мной, сразу развернул на столе оперативную карту.

— Георгий Константинович, по вашим указаниям начата перегруппировка, — он провел указкой по участку предстоящего прорыва. — Но есть вопросы по взаимодействию с соседями. 19-й корпус продолжает готовиться к наступлению на своем участке по старой схеме. Без единого плана артподготовки возможны проблемы.

Я кивнул, изучая карту. Проблема была очевидной. Удар должен быть массированным, единым по всей линии прорыва, а не набором разрозненных атак.

— Хорошо, я сам навещу штаб 19-го корпуса. Думаю предложить им начать активные демонстрационные действия на своем участке на час раньше основной атаки, чтобы сковать резервы противника. Причем — именно демонстрационные, без лобового штурма. Нам нужно будет оттянуть их силы, а не увязнуть во второстепенной атаке.

Гореленко кивнул, делая пометку в блокноте. Было видно, что он мысленно примеряет на свое подразделение эту задачу и находит ее разумной.

— Понял. Главное, согласованность действий, — пробормотал он.

— Да, но покуда это лишь мысли вслух. Форму приказа они обретут, когда предложение будет согласовано с командованием фронта, — сказал я.

В блиндаж вошел начальник разведки корпуса, подполковник, с папкой в руках.

— Товарищ комкор, свежие данные от наших разведгрупп. — Он разложил на столе несколько увеличенных аэрофотоснимков и схем. — Подтвердились сведения о новом ДЗОТе здесь, на левом фланге нашего участка. И уточнена система траншей между ДОТами «Поппиус» и «Миллионер».

Я внимательно изучил схемы. Это была ценная информация.

— Хорошая работа. Немедленно передайте эти данные командирам артполков и штурмовых батальонов. Каждый командир должен знать не только свою основную цель, но и расположение этих новых огневых точек. Организуйте для командиров совещание, где все эти сведения будут изучены в деталях. Пусть они своими глазами увидят то, что им предстоит атаковать.

— Есть! — подполковник собрал снимки. — Разрешите организовать еще один ночной поиск? Хотим взять «языка» из состава финского гарнизона.

— Поиск разрешаю, — кивнул я. — А вот брать языка пока рано. Нам нельзя насторожить противника раньше времени.

Оставив Гореленко и начальник разведки уточнять данные, я вышел из блиндажа. Нужно было проверить, как идет выдача обмундирования. Вдали, у складов суетились красноармейцы. Подойдя ближе, я увидел, что бойцы из роты обеспечения как раз загружали в грузовик тюки с полушубками. Работа кипела. Интендант 3-ранга, заметив меня, бросился докладывать, но я жестом остановил его — пусть лучше работает.

Возвращаясь к машине, я видел, как по дороге к передовой двигалась колонна бойцов с лыжами, в новом камуфляже, с разгрузочными жилетами поверх маскхалатов. Это были те, кого я видел на полигоне два часа назад. В их движениях уже появилась собранность, исчезла доля той неуверенности, что сквозила во время показных учений.

Уже четвертый час я был на ногах. Первые, самые неотложные распоряжения были отданы. Система, скрипя и сопротивляясь, начинала поворачиваться в нужном направлении. Самое сложное — ломка шаблонов в головах командиров — было еще впереди. Теперь предстояло убедить в правильности этого курса штаб армии, откуда уже поступали первые тревожные сигналы.

«ГАЗ-64» вырулил на заснеженную поляну, где было расположено хозяйство саперной роты 90-й стрелковой дивизии 50-го стрелкового корпуса. Командир саперного взвода старший лейтенант, увидев машину, кинулся к ней.

— Товарищ комкор, саперная рота готовится к выполнению боевой задачи! — доложил он, когда я вышел из машины. — Старший лейтенант Ефименко.

Я вышел и прошел к инженерному имуществу, сложенному под брезентом. Поднял край брезента. Под ним лежали стандартный шанцевый и другой инструмент, колючка, колья. Ничего из того, что было необходимо для штурма вражеских укреплений.

— Покажите мне подрывные заряды для амбразур, старший лейтенант, — велел я. — Укомплектована ли рота дымовыми шашками, специальными штурмовыми мостками для преодоления рвов?

Командир саперной роты смотрел на меня с отчаянием. Я понимал, что его вины в недостатке снаряжения, необходимого для штурма долговременных огневых точек, нет и распекать его не собирался, но старлей-то этого не знал.

— Товарищ комкор, — принялся докладывать он, — спецзаряды выдаются только по разнарядке командования. У нас стандартный набор…

— Стандартный набор для рытья окопов, а не для штурма, — прервал я его, но без упрека, констатируя факт. — Товарищ старший лейтенант, ваши саперы — ключ к успеху. Без них пехота будет безуспешно атаковать ДОТы в лоб. Я свяжусь с вашим начальством и потребую выделить вам все необходимое. А ваша задача — сформировать из лучших бойцов штурмовые саперные группы. И отработать с ними штурмовые действия. Они должны будут действовать в теснейшем контакте с пехотой.

Старший лейтенант вытянулся по стойке смирно. Без всякого сомнения, он не хуже меня осознавал проблему, но не имел ресурсов для ее решения.

— Будет сделано, товарищ комкор! — откликнулся он. — Но без специального снаряжения эффективность будет низкой.

— Снаряжение будет, — твердо сказал я. — Готовьте людей.

Следующей точкой стал импровизированный лагерь связистов. Под навесами стояли катушки с намотанными на них километрами кабеля, красноармейцы выгружали ящики с полевыми телефонами и рациями. Все этим руководил командир с петлицами майора.

— Товарищ майор! — окликнул я его.

Обернувшись, он бросился ко мне со всех ног.

— Товарищ комкор, осуществляю развертывание батальона связи! Майор Сиропин.

— И как будет организована связь с передовыми наблюдательными пунктами артиллерии и командирами штурмовых групп?

— У меня приказ наладить проводную связь до переднего края, товарищ комкор! — отрапортовал тот.

— А что будет во время атаки, когда ваши провода перебьют в первые пять минут? — спросил я.

Майор не растерялся.

— Как и положено, будем восстанавливать.

— Постарайтесь обеспечить каждый штурмовой батальон, каждый пункт артнаблюдения не только телефоном, но и радистом с рацией. Выделите все имеющиеся радиостанции, включая те, что на складе. Организуйте сеть. Отработайте позывные и порядок передачи данных. Связь — это нерв атаки. Если он будет прерван, мы ослепнем. Задача понятна?

Лицо майора не выглядело особенно радостным.

— Вас понял, товарищ комкор! Сделаю все возможное. В зоне своей ответственности.

Алексей Иванович Воронов, техник-интендант 2-го ранга, сидел за столом в тесной землянке, отведенной под отдел обозно-вещевого снабжения штаба 90-й стрелковой дивизии 50-го стрелкового корпуса.

Перед ним лежали кипы ведомостей и требований на обмундирование. Его пальцы, привыкшие к перьевым ручкам и счетам, слегка подрагивали. А вместо параграфов ведомости, перед его глазами стояло лицо лейтенанта Егорова.

У «Жаворонка» сложилось впечатление, что требование следить за комкором Жуковым было лишь ширмой для чего-то другого. Вот только — чего именно, если он, Алексей Воронов, мог предоставить лишь сводки по выданным валенкам и полушубкам.

Понятно, что даже эти сведения представляли немалый интерес. Ведь по ним можно было оценить численность войск, развертываемых на советской-финской границе, но — для вражеской разведки. А зачем они госбезопасности?

В землянку вошел Сизарев — интендант 2-го ранга, начальник отдела обозно-вещевого снабжения. Алексей Иванович вскочил.

— Воронов, срочно подготовь сводку по наличию утепленного обмундирования по корпусу. Комкор Жуков поднял всех на уши, требует отчет к четырнадцати ноль ноль.

Сердце Воронова екнуло. Комкор Жуков. Кажется, он теперь до конца дней своих будет слышать эту фамилию. Причем — с самых неожиданных сторон. Причем — конец этот похоже не за горами.

— Сейчас подготовлю, — сипло пробормотал он. — А… товарищ интендант 2-го ранга, не знаете, какие именно части комкор проверял?

Интендант 2-го ранга, уже повернувшись было к выходу, бросил через плечо:

— Да все, кажется, объехал. И артиллеристов, и саперов, и связистов проверил. Склад наш — тоже. Спасибо, кстати, тебе — успел-таки валенки к его приезду на передовую отгрузить, а то бы нам влетело…

Это было хоть что-то. Жуков лично объезжал части. Интересовался, артиллерией, утепленным обмундированием и связью. Воронов судорожно начал составлять сводку, параллельно мысленно отмечая для себя:

«Жуков. Личная рекогносцировка. Контролирует поставку утепленного обмундирования, связь и артиллерийские позиции. Особенно интересуется штурмовыми батальонами». Информация вроде бы ни о чем, но это пока все, что он имеет.

«Жаворонок» вышел из землянки, чтобы отнести утвержденные ведомости дежурному. У проходной он столкнулся с молодым лейтенантом в форме НКВД, смолящего папиросу. Их взгляды встретились на секунду. Лейтенант, не меняя выражения лица, чуть заметно кивнул и отошел в сторону. Это был Егоров.

Воронов почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он прошел мимо, не останавливаясь, повторяя на все лады свое первое донесение. Теперь нужно было найти способ сообщить о ней этому самому лейтенанту, не привлекая постороннего внимания.

Возвращаясь, «Жаворонок» увидел, как к штабной землянке подъехал знакомый «ГАЗ-64». Из него вышел Жуков. Быстро прошел внутрь, его лицо было сосредоточенным. Мимо Воронова пробежал делегат связи с папкой, на ходу бросив дежурному:

— Срочно к комкору! Карты по участку прорыва!

Участок прорыва. Еще одно ключевое понятие. Значит, Жуков не просто укрепляет оборону, он готовит наступление. И на узком участке. «Жаворонок» спустился в землянку, сел за стол и мысленно добавил к своему донесению: «готовит наступление на узком участке фронта. Затребовал карты участка прорыва».

Он сидел, уставившись в одну точку, перебирая в памяти, все что ему удалось нарыть. И с каждой минутой у него крепло убеждение, что все эти обрывки не стоят и гроша. Вот только за их передачу он может заплатить жизнью.

Единственное, что могло бы, если не спасти, то продлить ему существование, так это предельная осторожность и наблюдение за рутинными, никому не интересными документами, в которых иногда проскальзывали крупицы нужной информации.

Вместо того чтобы ехать на следующий КП, я приказал шоферу свернуть к переднему краю. Никакие доклады не могли заменить личного осмотра. Мы оставили машину в лощине и пешком поднялись на НП 123-й стрелковой дивизии.

Комдива на месте не оказалось — он был в батальонах. НП представлял собой простой, но грамотно оборудованный окоп в полный профиль, с блиндажом для связистов. Комбат, капитан Тихонов, доложившись, с недоверием смотрел на мои комкоровские знаки различия.

— Покажите мне вашу полосу обороны, — сказал я, подходя к стереотрубе.

Капитан принялся заученно докладывать о расположении рот. Я слушал вполуха, изучая в окуляр нейтральную полосу. Лес, заснеженные кочки, колючая проволока заграждений с сопредельной стороны. Ничего интересного видно не было.

— Ваши наблюдатели где? — спросил я, не отрываясь от трубы.

— На передовых постах, товарищ комкор! Вон там, у одинокой ели, и левее…

— А финские позиции? Что видите?

Капитан замялся.

— Противник активно маскируется… Данные уточняются…

Я отошел от трубы. Это была та самая болезнь — позиционная близорукость. Командиры знали расположение своих взводов, но не видели противника.

— Немедленно выдвинуть вперед, за свой КПП, группы снайперов и наблюдателей с задачей засекать каждую вспышку, каждый дымок, каждое движение. Фиксировать на карту-километровку. Я хочу видеть у вас не пустую бумажку, а схему с нанесенными целями для артиллерии. Понятно?

— Есть! — капитан бросился исполнять.

Обратно к машине мы с Трофимовым шли молча. Я видел, как по дороге на передовую движется рота бойцов. Шли не в колонне, а едва ли не толпой. Нога за ногу. Я шагнул вперед, нос к носу с лейтенантом. Тот вытаращился. Рука медленно потянулась к козырьку буденовки.

— Это что за бардак, лейтенант, — осведомился я ледяным тоном. — У тебя бойцы, или бабы беременные? Что за строй? Где интервалы?

Лейтенант, растерянный, так и не донеся руку до козырька, начал что-то мямлить об усталости личного состава после долгого марша.

— Что ты там бубнишь? Немедля построить роту и вперед бегом! Рассредоточиться цепью! Короткими перебежками, используя складки местности, арш! — приказал я. — Вы же на линии фронта, черт вас побери!.. Снайпер или минометчик могут работать по вам как по учебной мишени!

Последние слова уже произнес сам для себя. Потому что молоденький лейтенантик, видать, недавно только после училища, забегал, как ошпаренный. Рота почти мгновенно рассыпалась по лесу, по обеим сторонам дороги. Пошла, вернее — побежала цепью.

Да, похоже нужно довести до автоматизма не только штурм ДОТов, но и простейшее передвижение по лесу, под возможным огнем противника. Я записал это в записную книжку, куда вносил необходимые данные и мысли по поводу.

Вернувшись на КП корпуса, я застал Гореленко за разговором по ВЧ-связи. По его лицу было видно — разговор непростой. Он положил трубку и тяжело вздохнул:

— Георгий Константинович, звонил Гордов. Вежливо поинтересовался, на каком основании мы затребовали все ранцевые огнеметы из армейского резерва. Говорит, это нарушает план распределения.

— Что ответили?

— Сказал, что действуем по вашему приказу в рамках подготовки к прорыву.

— И чего добился?

— Гордов пообещал «рассмотреть вопрос». Но тон его был… не очень.

Я кивнул. Система буксовала. Гордов не отказывал прямо, но создавал искусственные препятствия. Требовались более весомые аргументы.

— Дайте мне связь со штабом армии. С Яковлевым. Шифрованную.

Пока соединяли, я продумывал аргументацию. Жаловаться Берии было глупо — это показало бы мою слабость. Нужно было решать на месте.

— Всеволод Федорович, — начал я, услышав в трубке голос командарма. — Говорит Жуков. Работаю на вашем левом фланге. Для гарантированного прорыва мне критически не хватает технических средств штурма — ранцевых огнеметов, спецзарядов. Прошу вашего распоряжения об их первоочередной передаче в 50-й корпус. Успех всей операции на направлении главного удара зависит от этого.

Я сделал паузу, дав Яковлеву осознать последнюю фразу. «Направление главного удара». Это была апелляция к его ответственности перед Ставкой.

— Георгий Константинович, я понимаю, но ресурсы ограничены… — начал он.

— Всеволод Федорович, — мягко, но настойчиво перебил я. — Мы либо давим тараном, либо продолжаем долбить лбом. Я выбираю таран, но для него нужна сталь. Дайте мне двадцать четыре часа с этими огнеметами, и вы получите прорыв. Без них — лишь доклад о высоком моральном духе бойцов, которые полягут у финских ДОТов.

В трубке послышался тяжелый вздох. Яковлев был не глуп и понимал, на чью сторону может встать Сталин в случае успеха или провала.

— Ладно, — сдался он. — Распоряжусь. Но, Георгий Константинович, отчетность! Чтоб все было по форме!

— Будет сделано, — ответил я и положил трубку.

Одна битва была выиграна, но этот долгий день еще не закончился. Я велел ординарцу сообразить насчет обеда или уже ужина, потому что снаружи смеркалось, как вдруг земля вздрогнула и в блиндаж ворвался ком грязи от близкого разрыва.

Я выскочил вместе с другими командирами из блиндажа. Ветки, комья снега и обломки ящиков падали вокруг, оседая после взрыва. Красноармейцы и младшие командиры метались, но эта суета мало походила на занятие обороны.

— Лейтенант! — окликнул я одного из мечущихся. — Что, черт вас побери, происходит!

— Сдетонировал ящик с минами, товарищ командир! — выкрикнул тот, не разобрав в сгущающемся вечернем мраке знаки различия на моих петлицах.

— Разберитесь, — бросил я Гореленко. — А я — в разведотдел.

Войдя в тесное помещение разведотдела, я застал подполковника и двух его помощников за столом, заваленным аэрофотоснимками и кальками. Воздух был густым от табачного дыма. На стене висела карта, испещренная десятками условных знаков, но многие участки оставались чистыми.

— Товарищ комкор, — подполковник встал, его лицо выглядело усталым, но в глазах светился азарт профессионала. — Работаем. Снимков много, а рук не хватает.

Я взял один из снимков. Четкие тени от деревьев, расплывчатые пятна возможных укреплений. Каждая минута расшифровки стоила крови будущих штурмовых групп.

— Бросьте все второстепенные задачи, — приказал я. — Создайте сводную группу из всех, кто способен читать снимки, из топографов, саперов, лучших командиров-артиллеристов. Ваша задача — к шести часам утра положить мне на стол командиров сводную карту. Не схему, а карту с координатами всех выявленных целей. Каждый ДЗОТ, каждое препятствие, каждая тропа.

Подполковник, не теряя времени, отдал распоряжения. В землянку начали собирать людей. Скоро за столами собралось человек десять. Я наблюдал, как они, склонившись над снимками и кальками, спорят, сверяются, наносят условные знаки. Работа закипела с новой силой. И это был уже не разрозненный труд, а конвейер.

— Используйте метод триангуляции по известным объектам, — посоветовал один из топографов молодому командиру-артиллеристу. — Вот церковь в Кивиниеми, ее координаты известны. От нее и пляшем.

Я видел, как на чистой карте начинают появляться новые, еще незнакомые квадраты с пометками: «предполагаемый ДЗОТ», «противотанковые надолбы», «минные поля».

Подполковник подошел ко мне с первыми результатами.

— Георгий Константинович, вот участок перед ДОТом «Поппиус». Видите эти затемнения? С большой долей вероятности — сеть траншей и ходов сообщения. Их не было на старых картах.

Это уже меняло расстановку сил. Штурмовикам пришлось бы прорываться не только через ДОТ, но и через систему окопов.

— Немедленно передайте эти данные командиру 90-й дивизии и командиру артполка. Пусть штурмовые группы знают, что их ждет. И чтобы артиллерия подготовила огонь по этим траншеям.

Я посмотрел на работающих командиров. Они, уставшие, замерзшие, делали то, что должно было спасти сотни жизней. Карта, которую они создавали, становилась главным документом предстоящего прорыва. Без нее мы были бы слепы. С ней — получали шанс на успех.

Сумерки сгущались быстро, превращаясь в полярную ночь. Я вызвал к себе начальника разведки корпуса и командира отдельного разведбата.

— Тихоходность самолетов, с которых проводилась аэрофотосъемка, нас не устраивает, — начал я без предисловий, указывая на свежую карту. — Здесь, здесь и здесь — «белые пятна». Финны могли оборудовать огневые точки, которые с воздуха не видны. Нужны глаза на земле.

Командир разведбата, капитан, коренастый и молчаливый, кивнул:

— Пошлем группы, товарищ комкор. На лыжах, с заходом в тыл.

— Не просто группы, — уточнил я. — Группы с рациями. Их задача — не брать «языков». Их задача — засесть на сутки в нейтралке или у них в тылу и работать как живые наблюдательные пункты. Фиксировать все: расписание смены гарнизонов в ДОТах, маршруты патрулей, координаты замаскированных огневых. Каждые два часа — обязательный сеанс связи. Малейшее перемещение — доклад на КП артиллерии. Понятна задача?

Капитан усмехнулся в усы:

— Понятна. Тихая охота.

— Именно. Подберите самых надежных, самых хладнокровных. От их работы зависит, сколько наших бойцов останутся живы завтра.

Через полчаса капитан доложил о готовности трех групп. Я вышел посмотреть на них. Восемь человек в белых маскхалатах, с карабинами и рациями за спиной. Лица серьезные, без тени бравады.

— Задача ясна? — спросил я старшего группы, старшего сержанта.

— Так точно, товарищ комкор. Сидеть смотреть, по рации докладывать.

— Главное — скрытность. Никакого боя без крайней нужды. Вы нам ценнее любого «языка». Удачи.

Группы бесшумно растворились в темноте. Теперь нужно было ждать. Эти люди стали своего рода нервными окончаниями корпуса, протянутыми в сторону противника.

Вернувшись на КП, я связался с начальником артиллерии корпуса.

— С завтрашнего утра ваши командиры дивизионов и начальник артразведки дежурят здесь, у карты, — поставил я задачу. — Все данные от разведгрупп немедленно наносятся на карту и передаются для обработки. Готовьте уточненные данные для стрельбы. Когда начнется наступление — если разведка подтвердит цели, — пристрелка по вновь выявленным объектам. Огонь на подавление.

В землянке связи ВЧ загудел аппарат. Дежурный передал трубку: «Товарищ комкор, вас командующий ВВС армии». В трубке послышался знакомый голос.

— Георгий Константинович, мне хотелось бы узнать, какие еще срочные задачи вы поставите авиации? Штабные уже стонут от ваших заявок.

Я откинул край плащ-палатки, закрывавшей карту на стене.

— Задачи прежние, товарищ командующий, но с одним уточнением. Направьте на участок Сумма-Ляхде круглосуточное авиационное наблюдение. Сменными экипажами. Днем — Р-5, ночью — У-2.

В трубке воцарилась тишина. Потом командующий проговорил:

— Георгий Константинович, вы понимаете, что ночные полеты на У-2 в прифронтовой полосе — это почти самоубийство? Противник может открыть огонь.

— Понимаю, — перебил я. — Но иначе мы воюем вслепую. Мне не нужны бомбовые удары. Мне нужны глаза. Пусть летают высоко, за пределами эффективного огня МЗА, но фиксируют все: движение обозов, любой луч света в расположении гарнизонов. Каждые два часа — сводка в мой штаб и в штаб артиллерии. Без этого артподготовка будет стрельбой по площадям.

Командующий ВВС тяжело вздохнул. Слышно было, как он что-то бормочет своему начальнику штаба.

— Ладно, — наконец сказал он. — Попробуем. Выделю две пары У-2 из 68-й авиабригады. Но за потери не корите.

— Благодарю, — я положил трубку.

Это был риск, но риск оправданный. Без постоянного наблюдения любая, даже самая лучшая карта, устаревала за несколько часов. Я вызвал к себе начальника оперативного отдела. Отдал приказ:

— С завтрашнего утра организуйте на КП круглосуточное дежурство сводной группы. В ее состав должен войти ваш сотрудник, артиллерист и представитель от разведки. Их задача — немедленно наносить на общую карту все данные от наземных разведгрупп и авианаблюдателей. Создаем единую, постоянно обновляемую картину поля предстоящего боя. Она должна быть актуальной на каждый момент времени.

Покончив с этой частью работы, я направился в блиндаж командного пункта 50-го стрелкового корпуса. Там склонился над разложенной на ящиках из-под снарядов картой, рядом застыли комдив Гореленко и начальник артиллерии корпуса. Мороз сквозь бревенчатые стены пробирался внутрь, но нам было не до того.

— Всеволод Федорович, — обратился я к начарту, — ваше мнение, где находятся ключевые точки, куда должен бить наш «тяжелый кулак»? Какие укрпеления забетонированы так, что их не проймешь гаубицей?

Он ткнул заточенным карандашом в два квадрата на карте.

— ДОТ «Миллионер» и «Поппиус», товарищ комкор. Лобовая плита — до двух метров железобетона. Б-4, конечно, не пробивает насквозь, но близкий разрыв 100-килограммового снаряда… Контузия гарнизона, разрушение амбразур, трещины в бетоне. Эффект будет.

— Согласен, — кивнул я. — Отдавайте приказ на скрытную передислокацию дивизиона 203-мм гаубиц сюда, — я показал на лесной массив в трех километрах от передка. — И батареи 280-мм мортир — сюда. Только ночью, с затемнением. К утру они должны быть на позициях, замаскированы и иметь подготовленные данные для стрельбы.

Начарт тяжело вздохнул. Переброска таких гигантов по зимним дорогам была адской работой.

— Будет сделано, товарищ комкор, но для тягачей типа «Ворошиловец» нужны усиленные мосты через овраг у Разбегаево…

— Используйте саперный батальон. Усильте настилом. Все, что нужно, — предоставят. Я беру это на себя.

Пока начарт уточнял детали с командирами дивизионов по телефону, я вышел из блиндажа. Ночь была черной, беззвездной. Где-то в этой темноте уже ползли к новым позиции мои «тяжеловесы».

Каждый такой переход — это риск быть обнаруженными, это титанический труд красноармейцев и командиров, но без этого калибра проломить линию Маннергейма было бы невозможно.

Эти орудия должны были не просто стрелять, а методично, как кузнечные молоты, долбить по самым крепким узлам финской обороны, деморализуя гарнизоны и разрушая их веру в неприступность своих укреплений.

Вернувшись на КП, я застал Гореленко, изучающего донесение от наземной разведки.

— Что нового?

— Подтвердили расположение артпогреба в районе высоты 65.5, — он указал на карту. — Как раз на пути нашего предполагаемого прорыва.

— Хорошо, — сказал я и повернулся к начарту. — Внесите в план артподготовки. Вторая фаза — удар по тыловым объектам. Пусть ваши «чемоданы» поработают и там. Лишим их боеприпасов, пока они в укрытиях пережидают обстрел.

— Все цели распределены, товарищ комкор, — заговорил начальник артиллерии. — Дивизионы Б-4 и Бр-5 выходят на позиции. Вот только есть проблема — точность. Стрельба с закрытых позиций по точечным целям… даже для таких калибров — лотерея. Боеприпасы дорогие, а промахнуться — значит предупредить противника и не добиться результата.

— Значит, нужно менять тактику, — сказал я. — Отменяем классическую пристрелку по целям. Вместо нее вводим «пристрелочные пары». Для каждой важной цели — ДОТа или артпогреба — назначается два орудия. Одно, ведущее, ведет пристрелку одним-двумя снарядами. Второе, основное, ведет огонь на поражение по готовым установкам, которые расчеты подготовят на основе данных пристрелки. Сократим время на поражение цели втрое и сбережем снаряды.

Полковник задумался, мысленно примеряя новшество.

— Рискованно… Если ведущее орудие собьют, второе будет бесполезно.

— Значит, маскируем их лучше. И меняем пары от цели к цели. Главное — скорость и эффективность. Разработайте схему к утру.

Пока начарт с другими командирами набрасывал первые варианты распределения орудийных пар, я продумывал детали. Это была тактика снайперов, перенесенная на уровень артиллерийских систем. Она требовала высочайшей слаженности расчетов и связистов, но давала неоспоримое преимущество — первый же залп по цели мог стать убийственным.

— Убедитесь, что командиры батарей понимают, что это не просто стрельба, это дуэль, — сказал я, обращаясь к начарту. — Они должны бить быстро, точно и немедленно менять позицию после выполнения задачи. Финны не станут ждать, пока их накроют.

Выйдя из землянки, я увидел, как в ночи мелькают огоньки — это тягачи с орудиями ползли на свои позиции. Глухой рокот моторов, скрип снега под гусеницами. Каждое из этих орудий теперь становилось не просто номером в ведомости, а хирургическим инструментом в предстоящей операции.

От того, насколько точно и быстро они смогут работать в новых для них условиях, зависел успех всего прорыва. Завтра предстояло отработать эту схему на практике. Без стрельбы, конечно. Незачем заранее нервировать противника.

Я вызвал к себе начальника связи и командира отдельного аэростатного отряда наблюдения. Последний, молодой капитан явно нервничал, получив вызов к комкору. Еще бы! Его можно понять.

— Товарищ капитан, каково состояние вашего отряда? — спросил я без предисловий.

— Два аэростата на ходу, товарищ комкор! — отчеканил он. — Но… противник может начать охотиться за ними. Собьют зенитным огнем.

— Сейчас и не нужно, — сказал я. — А вот когда начнем, придется висеть с рассвета до темноты. Будете смещайть позиции после каждого подъема. Ваша задача — не висеть сутками, а давать артиллерии «высокую точку» для корректировки. Связь с артдивизионами по проводу и радио обеспечить. Понятно?

Капитан, бледнея, вытянулся по стойке смирно. Особой радости на его лице я не заметил. Да, задача была смертельно опасной, но иной «высотки» у нас не было. Следующим я вызвал начальника разведки корпуса.

— Ваши передовые наблюдатели, — сказал я, — должны будут выдвинуты на самые передовые НП, вплотную к нейтралке. Каждому — рация и прямой канал на батарею. Их задача — не просто докладывать о целях, а немедленно корректировать огонь. Без их «поправок» артиллерия не стреляет. Свяжем их работу с аэростатчиками. Наземный наблюдатель видит всплеск, аэростат — точное падение. Вместе они дадут нам точность.

— Товарищ комкор, потери среди наблюдателей будут высокие, — тихо сказал начальник разведки.

— Значит, подготовьте смены и обеспечьте их лучшими биноклями и стереотрубами, что есть в корпусе, — ответил я. — Их жизнь и работа сберегут сотни других жизней в штурмовых группах.

Оставшись один, я вышел из блиндажа. Ночь была по-прежнему черной, лишь на востоке слабо угадывалось зарождение луны. Где-то в этой темноте готовились к работе аэростатчики и разведчики-наблюдатели.

Когда начнем, они станут глазами артиллерии. Без их четкой, самоотверженной работы все мои приказы о «пристрелочных парах» и «тяжелом кулаке» превратятся в пустой звук. После Халхин-Гола я понимал это отчетливо.

Рассвет на Карельском перешейке встретил нас ледяным ветром и густым снежным зарядом. Я прибыл на командный пункт 90-й стрелковой дивизии, где в блиндаже уже собрались командиры саперных батальонов дивизий 50-го стрелкового корпуса.

— Товарищи командиры, — начал я сходу, раскладывая на столе схему ДОТа «Поппиус». — Стандартная тактика «пехота наступает, саперы подходят по необходимости» нас больше не устраивает. С сегодняшнего дня в каждой дивизии первого эшелона формируются штурмовые инженерно-саперные группы. Они будут действовать в голове атаки.

В блиндаже наступила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи.

— Состав группы? — спросил седой майор, командир сапбата 123-й дивизии.

— Взвод саперов, усиленный отделением химиков с ранцевыми огнеметами и отделением станковых пулеметов, — ответил я. — Плюс два-три снайпера. Каждой группе придается радиостанция для связи с артиллерией. Ваша задача — не следовать за пехотой, а вести ее за собой. Под прикрытием артподготовки выдвигаетесь к ДОТу. Саперы проделывают проходы в заграждениях и подрывают амбразуры. Огнеметчики выжигают гарнизон. Пулеметчики подавляют фланкирующие огневые точки. Снайперы обезглавливают командование. Группа действует как единый организм. Вопросы есть?

Молодой капитан из 90-й дивизии неуверенно спросил:

— Товарищ комкор, а если пехота не успеет за нами?

— Значит, вы сделали свою работу недостаточно быстро или не обеспечили прикрытие, — жестко парировал я. — Отработка взаимодействия — ваша главная задача на сегодня. Создайте учебные городки и гоняйте пехотинцев до отработки полного автоматизма.

Когда командиры разошлись, я вышел из блиндажа. Снег бил в лицо колючими иглами. Где-то на передовой уже начинались занятия штурмовых групп. Я понимал, что создаю не просто новые подразделения — я ломаю устоявшуюся структуру ведения боя.

Снова начнутся разговоры о том, что комкор Жуков нарушает Уставы. Плевать! Без этих мобильных, хорошо вооруженных групп любой прорыв укрепленной полосы превратится в бойню.

Оставшиеся на подготовку дни предстояло отработать их действия до совершенства. А когда дойдет до настоящего дела, эти группы должны будут стать острием стального клина, который расколет линию Маннергейма.

Учебный полигон 123-й стрелковой дивизии представлял собой лишь подобие финских укреплений, но даже на этих бревенчатых макетах было что отрабатывать. Я наблюдал, как саперы 50-го корпуса тренируются подрывать «надолбы» — вмороженные в землю бревна.

— Отставить! — скомандовал я, подходя к группе. — Кто старший?

— Я, товарищ комкор! — отозвался командир отделения, весь напрягшись.

— Покажите, как закладываете заряд.

Отделенный продемонстрировал. Действовал он, конечно, по уставу, но медленно.

— Вам не на учебном полигоне придется это делать, а под огнем противника, — сказал я. — Сократите время на подготовку подрыва втрое. Заряды готовить заранее, носить в специальных сумках. Подбежал — заложил — взорвал. На все про все — не больше минуты. Как понял?

— Есть сократиь время на подготовку подрыва! — ответил отделенный и засуетился, показывая своим бойцам новый, ускоренный способ.

Рядом другая группа саперов тренировалась в проделывании проходов в «минных полях» — условных участках, отмеченных вешками. Бойцы старательно водили миноискателями, но слишком торопливо.

— Не спешить! — крикнул я им. — Лучше медленно, но чисто, чем быстро, рискуя подорваться на обнаруженной мине. Проверили участок — отмечайте флажкам. Пехота пойдет за вами, и вы отвечаете за каждую жизнь.

Это уже было лишним. Спаеры и без меня знали, что делать, но меня снедало нетерпение. Хотелось, чтобы все прошло без сучка, без задоринки. Подошедший комдив Гореленко мрачно заметил:

— Миноискателей не хватает на всех, Георгий Константинович.

— Значит, используйте щупы, — ответил я. — И готовьте саперов так, чтобы они могли работать и тем, и другим. Это вопрос их собственного выживания.

На другом конце полигона шла отработка взаимодействия с танками. Два «Т-26» и один трехбашенный «Т-28» подошли к «траншее» — глубокому рву. Пехота залегла, не решаясь двигаться под прикрытием брони. Саперы с лестницами и штурмовыми мостиками топтались позади.

— Что за цирк? — грозно спросил я командира танковой роты. — Танки должны прикрывать саперов, а саперы — обеспечивать танкам проходы! Пехота — зачищает траншеи после прорыва! Сейчас же перестроиться!

После нескольких неудачных попыток, наконец, родилась слаженная картина. Танки встали в линию, ведя огонь по «переднему краю», саперы под их прикрытием перебросили мостки через ров, пехота рванула за ними. Это было далеко от идеала, но уже напоминало единый механизм.

— Так и работать, — сказал я командирам, собрав их вокруг себя. — Помните: сапер, танк и пехотинец — это не три разных рода войск. Это один кулак. И этот кулак должен бить точно и быстро. Продолжайте занятия.

Я повернулся, чтобы проследовать к своему «ГАЗику», к которому уже привык. Замети это, Трофимов кинулся заводить мотор. Как вдруг в расположение роты въехала черная «эмка», водила которой громко и требовательно просигналил.

День клонился к закату, солнце садилось рано, окрашивая снег в кровавые тона. Воздух, был холодный и колкий, как стекло. Граница между СССР и Финляндией была не просто линией на карте — это был рубеж между войной и миром, натянутый, как струна. И струна эта вот-вот должна была лопнуть.

Советские пограничники, затаившись в промерзлых заслонах, всматривались в серую пелену леса. Последние дни были тревожными. То там, то здесь вспыхивали короткие, с виду бесцельные перестрелки, а эхо одиночных выстрелов катилось по лесистым холмам.

Группа финских лыжников в маскхалатах, белых, как окружающий снег, бесшумно скользила между замшелыми валунами. Под халатами у них была форма пограничников. тщательно продуманная легенда на случай задержания: «сбились с пути».

Вот только в кармане у командира лежала не карта приграничной территории, а схема диверсионных действий. Они возвращались «после выполнения задания», как сухо констатировали позже финские архивные документы.

Войны, как таковой, еще не было, на календаре значилось всего лишь 28 ноября, а диверсионно-разведывательные группы уже действовали на советской территории, как кроты, роя подкопы под хрупкий мир.

Внезапно тишину разрезала очередь из ППД. Завязалась короткая, жестокая схватка. Финны, отстреливаясь, начали отход. И тогда, чтобы прикрыть их отступление, с финской стороны заговорила артиллерия.

Снаряды с воем легли на советской территории, поднимая фонтаны снега и земли. Это был не случайный выстрел; это был спланированный акт обеспечения отхода своей группы. Мирную тишину разорвали взрывы.

Советские пограничники, среди которых были и срочники, и опытные командиры, залегли. Над их головами с противным воем проносились снаряды.

— С миномета бьют! — крикнул кто-то, прижимаясь к земле. — Слышишь, между выстрелом и разрывом секунд двадцать проходит!

Боец был прав. Дистанция, с которой был произведен выстрел и траектория снарядов разрушали версию, которую позже предложит Финляндия, будто русские сами себя обстреляли, причем, из пушек, а они, финны, дескать, отвели свою артиллерию от границы.

Логика и физика возражали. Огневая позиция находилась южнее, на финской территории. Да и воронки от разрывов мало походили на снарядные, но идеально подходили для мины, выпущенной с короткой дистанции.

Время для инцидента было выбрано с циничным расчетом — слишком поздно, чтобы до наступления сумерек успеть провести полноценное расследование и зафиксировать все улики. А к утру выпадет снег и поди собери осколки.

Это была идеальная провокация, рассчитанная на мгновенный пропагандистский эффект и невозможность быстрой объективной проверки. В ставке финского командования царило нервное ожидание. Они бросали кость, зная, что это может привести к войне.

И они были уверены в своей безнаказанности. Щедрые посулы и обещания поддержки от Запада грели душу. Лондон и Париж намекали, что в случае конфликта с «восточным колоссом» помощь придет незамедлительно.

Финляндию готовили в качестве тарана, а ее руководство, ослепленное националистическими идеями «Великой Финляндии», мечтавшее о финно-угорской империи от Балтики и до Урала, с готовностью шло на поводу.

Об инциденте в Майниле я узнал из донесения, доставленном из штаба 7-й армии на связной «эмке». Выводы сделал сам. Это была не случайность, а финальный акт целенаправленной политики обострения.

Финские ДРГ, артобстрелы, постоянные нарушения границы — все это начнется буквально на следующий день. И события начнут нарастать, как снежный ком, выстраиваясь звеньями одной цепи.

Цели белофиннов были ясны, как день, выставить СССР агрессором, дать Западу формальный повод для вмешательства и в суматохе большой войны урвать свой кусок, но они просчитались. «Быстрая и решительная поддержка» Запада оказалась миражом.

Армии и флоты Англии и Франции не были готовы, а их планы высадки в Скандинавии оказались нереалистичными и запоздалыми. Финляндия осталась один на один с разбуженным русским медведем.

Я знал, что на всем протяжении границы вскоре загремят выстрелы. Война, которая фактически уже шла, вот-вот перейдет в открытую фазу. И то что СССР начнет ее, не станет «вероломным нападением на мирную страну», как брехали западные газеты.

Это будет эскалация уже шедшего низкоинтенсивного конфликта, спровоцированного и разогретого извне. Финляндия, сама пошла на то, чтобы стать разменной монетой в большой геополитической игре, и заплатила за свои иллюзии сполна. Вернее — заплатит.

И лишь горькое поражение заставит ее правительство пересмотреть химерические идеи «племенной войны» и осознать, что единственный путь к процветанию — не вражда с великим соседом, а строительство прагматичных и мирных отношений.

Ладно. Это все дело будущего. Моя забота о том, чтобы боевые действия не начались раньше времени. Иначе повторится ситуация декабря 1939 года из прошлой версии истории, а следовательно — все мои усилия пойдут насмарку. Нужно срочно связаться со Ставкой.

Я откинулся на стенку блиндажа, пытаясь прогнать тяжесть с век. На столе передо мной лежали сводки, поступающие одна за другой, все тревожнее и тревожнее. Финские провокации на границе участились до неприличия.

Стрельба, диверсанты, обстрелы… Мелкие уколы, но какие наглые! Они будто проверяли нас на прочность, зондировали оборону, зная, что мы связаны приказом не поддаваться на провокации.

И самое страшное — это работало. В войсках зрело глухое брожение. Командиры, теряющие людей в мелких стычках, рвались в бой. Я читал это в их донесениях, слышал в их голосах по телефону, но приказа начать из Москвы пока не поступало.

Мой план прорыва укрепрайона Маннергейма был готов. Вот только для его осуществления требовались выдержка, точность часового механизма и внезапность. С внезапностью дело обстояло все хуже и хуже.

Все катилось к тому, что нас втянут в генеральное сражение на невыгодных для нас условиях, по чужому сценарию. Дивизии ринутся вперед без должной артподготовки и разведки, напоровшись на неподавленные доты. Начнет бойня. Бессмысленная бойня.

Я посмотрел на часы. 22:45. Медлить было нельзя. Каждый час увеличивал риск того, что какой-нибудь горячий командир полка, не выдержав очередной провокации, откроет ураганный огонь и даст им желанный повод обвинить нас в агрессии.

Звонить по прямому проводу и докладывать в Ставку? Слишком рискованно. В прифронтовой зоне, любая, даже самая засекреченная линия может оказаться на прослушке. Перехват такого разговора финнами стал бы для них подарком.

— Трофимов! — крикнул я ординарцу, которому сам же разрешил поспать. — Подъем!

— Есть, товарищ командующий? Едем?

— Едем!

— Ночью? — в его голосе прозвучало удивление.

— Ночью, — отрезал я. — Во вспомогательный авиаполк. Готовь машину?

— Есть!

Пока он хлопотал, я набросал на листке основные тезисы. Цифры, расчеты, названия населенных пунктов — очаги будущих боев. Мне нужно было не просто просить отсрочки. Мне нужно было доказать Верховному, что единственный шанс на быструю и победоносную кампанию — это выдержать паузу.

Две недели. Четырнадцать дней на то, чтобы подтянуть тяжелую артиллерию, перегруппировать войска, направить разведку на выявление точных карт финских укреплений. Две недели, чтобы превратить наш гнев в отточенный клинок, а не в дубину, которую мы сейчас рискуем обрушить на гранитные скалы.

Трофимов доложил, что машина готова. Я позвонил в авиаполк и велел приготовить мне самолет, потом мгновенно оделся, выскочил наружу. «ГАЗ-64», собранный вручную на автозаводе, и уже не раз показавший свои превосходные качества, тарахтел прогреваемым движком.

Ординарец, оказавшийся превосходным водителем, бодро гнал машины по ночной дороге. Вскоре, мы ворвались в расположение авиаполка. Здесь пришлось оставить Трофимова. Я летел налегке на борту «У-2». Сначала до Белоострова, а оттуда уже до Ленинграда на транспортном «Ли-2».

Ночной полет в ноябре — предприятие не для слабонервных. Самолет трясло в промозглой тьме, но мои мысли были ясны и холодны. Я продумывал каждый аргумент, предвосхищая возможные возражения.

«Почему не сейчас? Войска рвутся в бой!» — «Потому что сейчас они лягут костьми, не прорвав и первой линии». «Политическая обстановка не терпит!» — «Бессмысленное кровопролитие обойдется политикам дороже».

С Комендантского аэродрома я сразу направился в Смольный, откуда можно было позвонить прямиком в Кремль по «вертушке». Меня провели в узел спецсвязи и спустя несколько минут, соединили с Поскребышевым.

Было раннее утро и я опасался, что помощник вождя не пожелает соединить меня с Хозяином, но «люди в Кремле никогда не спят» и я убедился в этом, когда услышал в трубке глуховатый голос Сталина и сразу же выложил ему суть проблемы.

— Товарищ Сталин, прошу санкционировать отвод передовых частей на пять-десять километров от границы и официально объявить о начале учений, — сказал я в заключение доклада. — Это охладит пыл наших командиров и собьет спесь с финнов. Они ждут нашей реакции на каждую их выходку. Мы не дадим им ее. Мы сделаем вид, что не замечаем их провокаций, готовясь к настоящему удару. Мне нужны эти две недели. Без них операция по прорыву обречена на затяжной характер и неоправданные потери.

Верховный долго молчал и, судя по сипению, раскуривал трубку. Мысленно я видел его взгляд, как всегда — проницательный и тяжелый. В комнате спецсвязи повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье настенных часов.

Я стоял по стойке «смирно», понимая, что от этого молчания зависит судьба тысяч красноармейцев и командиров. Хозяин никогда не торопился с принятием важных решений и в этом заключалась его сила.

— Хорошо, Жуков, наконец произнес он. — Действуйте по вашему плану, но помните — отсрочка не отменяет достижения конечной цели. Финский вопрос должен быть решен.

— Вас понял, товарищ Сталин. Разрешите продолжать службу?

— Продолжайте. До свидания, товарищ Жуков!

— До свидания, товарищ Сталин!

Аккуратно положив трубку на рычажки телефонного аппарата, я покинул узел спецсвязи, чувствуя, что с плеч свалилась тяжелая ноша. Я выиграл эти две недели. Теперь все зависело от меня. От моего умения превратить эту передышку в победу.

Алексей Иванович Воронов, техник-интендант 2-го ранга, сидел над сводками по списанному обмундированию. Лейтенант внутренних войск Егоров изредка показывался ему на глаза, но не назначал встреч.

Это одновременно и радовало и тревожило «Жаворонка». Не смея записывать то, что узнал и подслушал, он хранил будущие донесения в единственном хранилище, которому доверял, в собственной голове.

Воронов по-прежнему был уверен, что его главная задача — следить за Жуковым, и отчитывался в этом в своих мысленных докладах, но кому докладывать, если его связной не проявляет к нему интереса?

«Жаворонка» вызвали в обозно-вещевой отдел штаба корпуса для переоформления каких-то документов. Пока он маялся в коридоре, к нему подошел невысокий, щуплый красноармеец в чистой, но поношенной форме.

— Товарищ техник-интендант 2-го ранга, — тихо сказал красноармеец, протягивая сложенный листок. — Вы обронили.

Воронов машинально взял бумажку. Когда он развернул ее, кровь отхлынула от его лица. На листке было написано карандашом: «Завтра. 04:30. Развалины мельницы в 2 км восточнее Белоострова. Приходи один. Интерес к ГК растет. 'В.».

«В» значит «Вяйнемёйнен». Финны не отказались от своего подручного. Более того, они знали его новое место службы. И их интересовал Жуков. Теперь он, «Жаворонок» нужен обеим сторонам, и обе могли его уничтожить.

«Жаворонок» пытался составить в голове отчет о расходе тротила для саперных батальонов. Слова плясали перед глазами. Он понимал, ему нужны хоть какие-то данные для финнов. А что у него есть, кроме сведений о выданных подштанниках?

Что он мог знать? Только то, что видел и слышал вокруг. Он начал записывать в своем мысленном отчете: «Участилась выдача тротила и динамита саперам 50-го ск. Создаются спецгруппы. Идут активные тренировки штурма укреплений на полигоне 123-й сд. Комкор Жуков лично инспектирует подготовку».

Звучало солидно, но на деле это было ничто. Какое точное количество выдано взрывчатки саперам? Сколько спецгрупп было создано? Состав? Численность? Ничего этого Воронов не знал, но, по крайней мере, покажет финнам, что он работает.

«Жаворонок» вышел из штабного здания, чтобы отнести утвержденные ведомости. У проходной, как и давеча, стоял лейтенант Егоров. На этот раз он курил, непринужденно опираясь на косяк.

Их взгляды снова встретились. Воронов вынул из кармана листок с вызовом на явку. Связной прочел, кивнул, принимая к сведению, вернул записку технику-интенданту 2-го ранга. И опять не сказал ни слова. Лишь к ночи он нашел его и вручил ему «донесение для 'Вяйнемёйнена».

Вернувшись на КП 50-го стрелкового корпуса, я немедленно вызвал к себе начальника инженерной службы и командиров саперных батальонов дивизий. Когда они собрались, я поставил перед ними задачу.

— С сегодняшнего дня в каждой стрелковой дивизии первого эшелона формируются штурмовые инженерно-саперные группы. Они будут действовать в авангарде атаки. Основная задача — проделать проходы для пехоты и танков через инженерные заграждения противника.

Командир саперного батальона 90-й дивизии, бывалый капитан, сказал:

— Есть, товарищ комкор! Вот только со снаряжением проблемы…

— Снаряжение будет, — пообещал я. — Вы даете список, я обеспечиваю. Первое — это подрывные заряды. Тротил, аммонал в брикетах. Не менее пятнадцати килограммов на группу. Готовьте шнуры и капсюли-детонаторы заранее. Второе, — продолжал я, глядя в глаза собравшимся командирам. — Миноискатели и щупы. Каждой группе — не менее двух миноискателей и комплект щупов. Отработайте до автоматизма технику проверки грунта. Ваша ошибка — это смерть десятков бойцов. Третье. Штурмовые лестницы и разборные мостики для преодоления рвов и траншей. Конструкции должны быть легкими, но прочными. Изготовьте и испытайте в условиях максимально приближенных к боевым!

Начальник инженерной службы корпуса что-то быстро записывал в блокнот, его лицо было серьезным.

— Будет выполнено, товарищ комкор, но с миноискателями напряженка по всему фронту…

— Берем из резервов армии, — парировал я. — Я решу этот вопрос. Ваша задача — к вечеру предоставить мне списки сформированных групп и их командиров.

Покинув землянку, я направился на танковый полигон, где шла отработка взаимодействия. От увиденного кулаки мои поневоле сжались. Танки «Т-26» и «Т-28» двигались рывками, пехота отставала, а саперы и вовсе бултыхались где-то сзади.

— Отставить! — скомандовал я, подходя к группе командиров. — Кто старший?

— Я, товарищ комкор! — отозвался майор, командир танкового батальона.

— Объясните, что происходит.

— Отрабатываем прорыв, товарищ комкор…

— Какой прорыв? — удивился я. — Я вижу танки без пехотного прикрытия, пехоту без поддержки танков и саперов, которые не знают, куда им бежать. Сейчас же перестроиться!

После нескольких неудачных попыток начала вырисовываться более отрадная картина. Танки прикрывали саперов огнем, те под их прикрытием проделывали проходы, а пехота шла за ними, занимая траншеи. Это было далеко от идеала, но уже напоминало единый организм.

— Так и работайте, — сказал я, обращаясь к командирам. — Завтра эти группы станут острием нашего удара. От их слаженности зависит успех прорыва. Продолжайте занятия.

Я поднялся на крышу штабного блиндажа, где была оборудована основная радиостанция. Начальник связи корпуса, майор доложил о развертывании резервных сетей.

— Товарищ комкор, основные частоты забиты помехами. Финны активно глушат.

— Вводите дублирующие каналы на запасных частотах, — приказал я. — Меняйте их каждые два часа по заранее утвержденному графику. Каждая штурмовая группа, каждый артдивизион должны иметь две работающие радиостанции.

Майор кивнул, но в его взгляде читалась неуверенность.

— С рациями напряженка, Георгий Константинович. Не хватает даже на основные нужды.

— Снимите с тыловых частей и штабов, — жестко сказал я. — Приоритет — передний край. Если связи не будет, мы ослепнем в первый же час атаки.

Спустившись вниз, я собрал командиров связистов и начальников штабов полков.

— Проводная связь будет рваться в первые минуты боя, — начал я без предисловий. — С сегодняшнего дня вводится система световых и звуковых сигналов. Разработайте к 14:00 единые сигналы для всех частей корпуса: ракеты разных цветов для переноса огня, прекращения атаки, ввода резерва. Свистки — для ближнего взаимодействия в цепи.

Командир батальона связи уточнил:

— А если дым или туман? Свистков в грохоте боя не услышать…

— Значит, дублируйте сигналы всеми способами, — парировал я. — Связь — это не только провода, это любая возможность передать приказ. Отработайте эту систему сегодня же.

Следующим моим распоряжением стало назначение делегатов связи.

— При каждом стрелковом батальоне и артдивизионе назначается ответственный делегат связи, — объявил я начальнику штаба корпуса. — Его задача — не просто передавать приказы, а контролировать их исполнение и немедленно докладывать о любых отклонениях от плана.

Комбриг, начальник штаба, озадаченно поднял бровь.

— Георгий Константинович, это потребует отвлечения боевых командиров… — проговорил он.

— Это обеспечит выполнение приказов, — уточнил я. — Мы не можем позволить себе ситуации, когда рота не пошла в атаку потому, что командира убило, а заменить его некому. Делегаты связи — это нервная система корпуса. Подберите инициативных младших командиров, способных взять на себя ответственность.

Выйдя из штаба, я видел, как по всему корпусу начиналась лихорадочная работа: связисты тянули дополнительные провода, пехотинцы тренировались в распознавании сигнальных ракет. Система управления, неповоротливая и закостенелая, начинала обретать гибкость, необходимую для предстоящего прорыва.

— Товарищ комкор, разрешите обратиться? — подскочил запыхавшийся ординарец.

— Обращайтесь.

— Там вас… спрашивают…

— Кто именно? — спросил я.

— Девушка, товарищ комкор.

— В расположении воинской части просто девушек не бывает, Трофимов! Говори толком.

— Санинструктор Бобырева!

— Вот так-то лучше. Пусть подойдет.

Он рванул к палатке с красным крестом и скоро вернулся в сопровождении девушки в буденовке и красноармейской шинели. На рукаве у нее была белая повязка с таким же как на палатке обозначением.

— Санинструктор Бобырева по вашему приказанию явилась, товарищ комкор! — чуть хриплым от мороза тонким голоском доложила она.

Я всмотрелся в румяное лицо и сразу вспомнились пыльные степи Халхин-Гола, баночка с самодельной заживляющей мазью, пожилой красноармеец, осваивающий азбуку, сохнущие на ветру бинты.

— Зина!

— Она самая, товарищ комкор.

— Какими судьбами?

— Служба.

— Да, верно.

— Разрешите обратиться, товарищ комкор?

— Обращайтесь, товарищ санинструктор.

— С вами тогда лейтенант был, где он сейчас?

— Воротников? Мой адъютант?

— Да, он…

— Служит там же, на Дальнем Востоке. Он же танкист.

— Понятно…

— Хотите, узнаю номер его полевой почты, напишите ему, Зина?

— Буду благодарна.

— Сделаю.

— Разрешите идти?

— Ступайте. Рад был повидать.

— Есть, товарищ комкор! — медсестра откозыряла, немного помешкала и добавила: — Я тоже была рада повидаться, Георгий Константинович…

И она убежала, совсем по-женски, хоть и была в шинели и сапогах. Зина… Та самая, что под огнем вытаскивала раненых на Халхин-Голе и своим упрямым спокойствием возвращала бойцам волю к жизни.

Ее появление здесь, на этом заснеженном Карельском перешейке, можно было счесть знаком свыше, а может просто — напоминанием о той, другой войне, где все казалось проще и яснее. Хотелось бы верить, что знак этот добрый.

Ординарец тоже смотрел ей вслед, одобрительно качая головой. Он прав, девчонка хорошая. Только бы не забыть выяснить, где теперь служит мой верный адъютант, которого мне так не хватает сейчас.

Мысль о Воротникове, его надежности и прямоте, заставила меня острее почувствовать свое нынешнее одиночество. Здесь, в штабах и на передовой, меня окружали умные и способные люди, но свои, проверенные в деле, были сейчас за тысячи верст.

Трофимов, словно угадав мое настроение, тихо спросил:

— Товарищ комкор, может, чаю? Пока не началось…

Я покачал головой. «Пока не началось» — эти слова висели в морозном воздухе, сгущая напряжение. Я подошел к стереотрубе. Внизу, в серой рассветной мгле, лежала та самая полоса — Сумма-Хотинен. Линия Маннергейма.

Вот только теперь она была не просто схемой на карте. Теперь перед ней, вжимаясь в промерзлую землю, стояла вся мощь, которую мне удалось собрать и выстроить за эти несколько суток.

Я мысленно перебрал список подразделений. Двадцать шесть стрелковых дивизий, растянувшихся по всему перешейку. Семь танковых бригад, чьи экипажи ждали команды. Целая стрелково-пулеметная бригада — тот самый резервный кулак.

И главная наша сила — артиллерия «боги войны», где на каждое финское орудие приходилось десять наших, включая четыре дивизиона орудий большой мощности, нацеленных на железобетонные сердцевины ДОТов.

«Стальной клин» был собран, отточен и занесен для удара. Концентрация сил завершена. Оставалось только нанести удар. Я отвел взгляд от стереотрубы. Рано. Надо, чтобы пехота, саперы завершили подготовку, а разведчики пополнили данные.

Я взял пакет. Вскрыл его. В нем оказалось две радиограммы. Первая была краткой: «Поздравляю первым успехом. Действуйте том же направлении. Сталин». Что ж, это лучшее подтверждение правильности избранного курса. Я повернулся к Гореленко.

— Вождь поздравляет нас, — сказал он. — Требует действовать в том же направлении.

Комдив вытянулся в струнку.

— Это целиком ваша заслуга, Георгий Константинович.

— Нет. Это заслуга наших бойцов и командиров, Филипп Данилович.

— Согласен, товарищ комкор.

Я вскрыл вторую радиограмму. Это было сообщение из Ставки, которую в связи с началом активных боевых действий перенесли в город на Неве. Ставка предписывала мне явится на совещание.

— Возвращаемся, товарищ комдив. Меня вызывают в главный штаб.

Мы покинули бывший вражеский НП и сели в машину, чтобы вернуться в расположение штаба 50-го стрелкового корпуса. А оттуда я сразу отправился на аэродром. На этот раз взяв с собою ординарца.

Теперь я вылетел в Ленинград сразу на «Ли-2», а на Комендантском меня встречала «эмка», выделенная штабом ЛенВО. Ее водитель вручил мне еще один пакет. Я вскрыл его уже по пути в центр города. Это было письмо от Тимошенко. Вернее — приказ.

«Тов. комкору Жукову Г. К. Настоящим вам предписывается взять на себя координацию взаимодействия всех сухопутных, военно-морских и авиационных частей, действующих на фронте советско-финской войны. Приказ согласован с наркомом ВМФ СССР Кузнецовым Н. Г и начальником управления ВВС РККА Смушкевичем Я. В.»

Фамилия Смушкевича в приказе меня порадовала. У нас с Яковом Владимировичем установились прекрасные отношения на Халхин-Голе. Хотелось бы и дальше вместе служить Родине.

Я попросил встретившего нас с Трофимовым водителя, высадить моего ординарца у «Астории», где нам был забронирован номер, а меня отвезти в штаб ВВС Ленинградского военного округа.

Стук был негромкий, но настойчивый. Мы были не где-нибудь, а в колыбели Великой Октябрьской Социалистической Революции, но Трофимов, дремавший в кресле у двери, мгновенно вскочил и расстегнул кобуру своего нагана.

— Кто там? — спросил я, не двигаясь с места.

— К вам, Георгий Константинович, — донесся из-за двери знакомый, чуть картавый голос. — По чрезвычайно важному делу.

Зворыкин? В Ленинграде! В моем номере… Мысли пронеслись со скоростью пули… Провал, провокация, арест? Не знаю, по крайней мере, в голосе незваного гостя не слышно было ни торжества, ни угрозы. Была сдержанная, почти деловая напряженность.

— Открой, — приказал я Трофимову.

Ординарец отпер дверь, пропустив пришедшего. Зворыкин вошел, бегло окинул взглядом номер, кивнул Трофимову, и только когда дверь закрылась, снял каракулевую шапку. Сейчас он выглядел не как «серый кардинал», а как человек, не спавший несколько суток.

— Простите за вторжение, Георгий Константинович, — начал гость, опускаясь на предложенный стул, нервно теребя шапку. — Обстоятельства… вынуждают к крайним мерам. Сказанное по телефону ныне имеет свойство долетать до нежелательных ушей.

— Говорите прямо, — сказал я, оставаясь стоять. — Что с поставками?

— Поставки… — он горько усмехнулся. — Первая партия станков задержана в Гётеборге. Шведские посредники внезапно заволновались. Началась война, говорят, риски возросли. Требуют новых гарантий. Не денежных. Политических. Им нужны сигналы, что канал… что их партнер на этой стороне остается надежным и, главное, влиятельным. Ваши успехи на перешейке — лучший аргумент, но его недостаточно. Нужны встречные шаги. Быстрые.

Это была плохая, но рабочая новость. Проблему можно было решить через Берию, надавив на внешнеторговые каналы, но в глазах Зворыкина читалось что-то еще. Его явно волновали не только задержки с поставками, но и что-то личное.

— И вы из-за этого примчались из Москвы? — уточнил я.

— Не только, — он опустил глаза, и его голос стал тише, потеряв деловитость. — Война, Георгий Константинович, как трактор. Она перепахивает не только поля. Моя… легальность в определенных кругах всегда висела на волоске. Связи с заграницей, родственник в Штатах… Это было терпимо, пока я был полезен. Теперь, — он сделал паузу, — теперь ко мне проявляют повышенный, я бы сказал, карательный интерес. Не те, с кем мы работаем, — он кивнул в мою сторону, видимо, имея в виду Берию, — а другие. Те, кто считает любую связь с внешним миром изменой. Ко мне уже приходили. Для беседы…

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни просьбы, ни угрозы, лишь констатация факта, обреченная откровенность.

— Увы, я сейчас слабое звено в цепи, Георгий Константинович. Если это звено вырвут, оно может потянуть за собой многие другие… Я приехал не только по делу. Я приехал, потому что мне не к кому больше обратиться. У меня в Выборге живет сестра с детьми. Если город возьмут… — он не договорил.

В комнате повисло молчание. Зворыкин не был шантажистом. Он был человеком, который чувствовал, как земля уходит из-под ног, и в отчаянии цеплялся за единственную твердую опору — за меня.

Канал поставок продукции американской промышленности был важен для модернизации, а следовательно и для укрепления обороноспособности страны, но теперь Зворыкин привез с собой и собственную обреченность и просьбу о помощи.

— Что касается данных по задержанному грузу… Оставьте их мне, — наконец сказал я. — Я решу этот вопрос. Что касается вашей… ситуации, — я выбрал слово тщательно, — продолжайте работать. Ваша полезность — лучшая страховка. На остальное не отвлекайтесь.

Я не дал ему прямого обещания того, что окажу содействие семье его сестры. Не мог, потому что до Выборга мы пока не добрались, но Зворыкин все понял. Выдохнул и благодарно покивал головой.

— Благодарю вас, — сказал он, поднялся и протянул сложенный вчетверо листок. — Здесь все данные по нашим заокеанским поставщикам и шведским посредникам. Жду добрых известий… И… будьте осторожны, Георгий Константинович. Ваши успехи делают вас мишенью не только для финнов. Некоторым товарищам ваша самостоятельность нравится куда меньше, чем мои связи.

Он вышел так же тихо, как и появился. Ординарец запер дверь номера. Посмотрел на меня вопросительно. Я покачал головой, давая понять, что сейчас мне ничего не нужно. Мне и в самом деле надо было остаться одному и все обдумать.

Вторая Мировая война уже в самом разгаре. Немцы подмяли по себя всю Европу — Западную, Восточную, Южную и Северную. Все эти хваленые «демократии» либо прямо оккупированы фашистами, либо заключили с ними союз, либо делают вид, что нейтральны.

Гитлер ведет войну с Англией, убеждая руководство СССР, что именно Британская империя его основной враг. Вот только это ложь. Все они, независимо от политической болтовни, ненавидят Россию и мечтают добраться до ее природных богатств.

Потому так важны победы в якобы локальных конфликтах с Японией и Финляндией. Одержав их, мы покажем своим геополитическим врагам, что способны решать вопросы не только дипломатическим, но и военным путем.

Понятно, что Гитлера и его союзников это не остановит. Понятно, что никакая модернизация промышленности и вооруженных сил не даст нам сейчас решающего преимущества, но они могут уменьшить потери и облегчить борьбу.

Именно ради этого нам нужна не просто победа в нынешнем конфликте, нам нужна победа очевидная, не допускающая иных толкований. И в то же время, мы не должны впасть по этому поводу в эйфорию, самоуспокоиться и почивать на лаврах.

Так что, как ни крути, а поставки продукции американских промышленников нам сейчас необходимы до зарезу. А следовательно придется как-то уладить дела со шведскими посредниками. И здесь без помощи Берии не обойтись. А значит отдыхать мне пока рано.

«Эмка» бесшумно въехала во внутренний двор здания на Литейном, 4. Даже ночью «Большой дом» не спал — в нескольких окнах горел желтый свет. Меня встретил вежливый молодой человек в штатском и без лишних слов проводил по пустынным, выложенным кафелем коридорам в маленькую комнату с одним столом, телефонным аппаратом ВЧ-связи и стулом. Больше ничего. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком.

Я сел, снял трубку. Через несколько секунд в наушнике раздался ровный голос.

— Слушаю вас, Георгий Константинович. Здравствуйте!

— Добрый вечер, товарищ Берия! Мне нужно срочно с вами поговорить.

— Докладывайте. Как ваши успехи на перешейке?

— Первая полоса линии Маннергейма прорвана. Войска вышли ко второй, но я звоню не по этому поводу. Возникли проблемы с поставками американского оборудования. Первая партия застряла в Швеции. Посредники нервничают из-за начала войны, требуют дополнительных гарантий.

С другой стороны провода послышался тихий, сухой смешок.

— Гарантий… И наш посредник, наверное, тоже занервничал? Дал понять, что его собственное положение пошатнулось?

Нарком внутренних дел был в курсе. И, конечно, знал больше меня.

— Да. Он здесь. Просил… обратить внимание на его положение.

— Его положение, Георгий Константинович, зависит от одного — его полезности для нас. И от ваших успехов. Каждая взятая вами высота — лучшая гарантия для него и для его шведских дружков. Передайте ему это, если он снова объявится. Что касается оборудования, мы нажмем на свои рычаги во Внешторге. Груз на месте не останется.

Тон Лаврентия Павловича был отстранено деловым, но в нем сквозило напоминание о том, что Зворыкин — инструмент, не более.

— Вас понял, — коротко сказал я. — Но если инструмент сломают те, кто не в курсе его предназначения, все поставки встанут.

— За инструментом присмотрят, — парировал Берия, и в его голосе впервые за время этого разговора прозвучала сталь. — Ваша задача — бить финнов. Сильно и быстро. Чем быстрее вы возьмете Выборг, тем меньше вопросов возникнет у иных товарищей ко всем нам. Покажите результат — и все нестыковки, все «сомнительные связи» будут списаны на военную необходимость. Не покажете… — он сделал многозначительную паузу, — тогда придется искать крайних. И они найдутся. И на перешейке, и здесь.

Он говорил предельно ясно. Мне давали карт-бланш на победу, но он был выписан кровью наших бойцов и командиров, и под мою личную ответственность. В случае провала Зворыкин станет первой жертвой, а я — второй.

— Результат будет, — отчеканил я.

— Ждем. Связь прерву я.

Щелчок в трубке прозвучал как приговор. Разговор закончился. Я положил трубку. Тишина в комнате спецсвязи стала давящей. Берия не просто дал указания. Он четко обозначил расклад, по которому я и Зворыкин были теперь в одной лодке.

Его безопасность и моя репутация зависели от одного — скорости и мощи нашего наступления. Война на перешейке стала не только военной операцией, но и заложницей большой политической игры.

Теперь от каждого моего приказа зависели не одни лишь жизни бойцов, но и судьба человека, сидевшего сейчас, наверное, в такой же казенной комнате, только в Москве. И моя собственная судьба.

Я оглянулся — это была та самая медсестра — Зина. Лицо ее было не просто усталым, а испуганным, землистым. Она не стала отдавать честь, а схватила меня за рукав шинели — жест немыслимый по уставу, но полный отчаяния.

— Товарищ комкор… Георгий Константинович… — выдохнула она. — Надо срочно… Отойдемте.

Я кивнул Трофимову, и мы отошли в сторону, к стене бревенчатого сарая, подальше от чужих ушей.

— Что случилось? Тебя кто-то обидел?

— Нет… — она оглянулась, понизив голос до шепота. — Я шла за перевязочным материалом и услышала голоса…

— Какие голоса? Где?

— Там, в овраге, сарай… В нем раньше шпалы хранились, а потом их наши саперы разобрали на постройку блиндажей… Так вот в сарае двое… Техник-интендант 2-го ранга Воронов. И с ним лейтенант внутренних войск НКВД Егоров… Я их по голосам узнала…

— И что? — спросил я тише.

— Они говорили о вас! — выдохнула она с широко раскрытыми глазами. — Лейтенант сказал: «…доклад должен быть конкретным. Не» Жуков инспектирует', а с кем он встречался, какие приказы отдавал, особенно — необычные…«. А Воронов говорил, что доступа к таким сведениям у него нет… А потом лейтенант сказал… — Она замялась, явно стараясь вспомнить дословно. — Сказал: 'Не забывай, твоя шея уже в петле. Либо ты даешь то, что нам нужно, либо мы тебя выбросим на свалку. И не просто выбросим, а сдадим ИМ. Понял?..»… Я испугалась, что они обнаружат меня и убьют, и никто ничего не узнает. Вот и убежала… Они, кажется, все еще там…

Ни кто такой техник-интендант 2-го ранга Воронов, ни кто такой лейтенант внутренних войск НКВД Егоров я понятия не имел, но, если верить Зине, они толковали обо мне. Причем один явно шантажировал другого.

«Выбросим на свалку… И не просто выбросим, а сдадим ИМ» — кому это ИМ? Финской военной разведке или, наоборот, нашей контрразведке? И то и другое означало, что в расположении 50-го стрелкового корпуса есть как минимум один враг…

— Ты правильно сделала, Зина, что сказала мне об этом, — сказал я.

— Я ведь понимаю, — кивнула она, и в ее взгляде читалась не детская решимость. — И еще, Георгий Константинович, этот Воронов вчера помог нашему санитару Мишкиной доставить раненных бойцов. Так вот, Мишкина сказала, что появился он со стороны финских позиций…

— Спасибо! — отрезал я. — Ступай! И никому ни слова.

Она кивнула еще раз и, оглянувшись, быстро зашагала обратно к санчасти. Я повернулся к Трофимову. По лицу его было видно, что он не только все слышал, но и понял, о чем речь не хуже меня.

— Старый склад шпал… Это где?

— Неподалеку, товарищ комкор. В двухстах метрах, в овраге… Здесь раньше узкоколейку тянули…

— Давай туда! Бегом, но тихо!

Мы двинулись быстрым шагом, не бегом, чтобы не привлекать внимания, но и не теряя ни секунды. Трофимов вел короткими тропками, в обход постов. На ходу я продолжал обдумывать ситуацию…

Техник-интендант 2-го ранга Воронов… Лейтенант внутренних войск НКВД Егоров… Интересный у них разговор, если один грозится сдать второго неведомым ИМ…

И все это — под боком у штаба 50-го стрелкового корпуса, в разгар наступления. Один шантажирует другого, требуя сведений обо мне… А значит, я не могу просто так взять их обоих и сдать в особый отдел. Ведь в этом случае я останусь слеп…

Воронов, по словам Зиночки, «появился со стороны финских позиций». Это могло означать что угодно — заблудился или ходил на контакт со связным. Однако в сочетании с угрозами лейтенанта картина становилась мутной и опасной.

Трофимов жестом указал вниз, в засыпанный снегом овраг. Там, среди зарослей молодого ельника, виднелось почерневшее от времени дощатое строение — тот самый старый склад. Мы залегли на краю оврага. Метрах в трех щелястой стенки сарая.

Сначала было тихо, но потом до нас донеслись приглушенные, но отчетливо слышные в морозном воздухе голоса.

— … я не могу дать того, чего не знаю! — произнес первый, почти плачущий мужской голос. — Я же говорю, я вижу только ведомости!

— Ведомости — тоже информация, — с оттенком презрения ответил другой тоже мужской, но молодой и жесткий. — Кто, куда, сколько. Сопоставь. Думай, если умеешь. Или ты хочешь, чтобы уже завтра финская разведка получила о тебе весточку? С пометкой «предатель, готов к перевербовке»?

Молчание. Потом первый голос, сдавленно произнес:

— Я… я попробую…

— Я тебе помогу. Нам нужны карты, которые он привез из Ленинграда. И не завтра, сегодня. До рассвета. Через два часа здесь же. Принесешь — свободен. Нет. Не жалуйся. И помни — за тобой следят. Не только я.

Послышались шаги, скрип снега. Один из них уходил. Я подождал, пока он удалится и кивнул Трофимову. Тот, как тень, бесшумно соскользнул в овраг и скрылся, присев в зарослях молодняка. Осталось только ждать. Через минуту из склада показался второй.

Шагал неуверенно, постоянно оглядываясь. Толстый, неуклюжий. Вряд ли это лейтенант ВВ НКВД. Не прошел он и десяти шагов, как из-за сосны вышел Трофимов, преградив путь. Коренастая фигура ординарца выглядела несокрушимой.

Толстяк остолбенел. Попытался было сдать назад, но тут я, не спеша, скользнул по краю оврага и спустился к ним. Оглянувшись и увидев меня, толстяк словно окаменел. Из горла его вырвался бессвязный вопль.

— Техник-интендант 2-го ранга Воронов? — спросил я тихо, но так, чтобы каждое слово пробрало до печенок.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— С кем вы только что разговаривали?

Воронов затрясся. Слезы выступили на глазах.

— Товарищ комкор… я… я не хотел… они меня завербовали… и те, и другие…

И захлебываясь словами, он выложил всю историю своего падения. Фигурировали карточные долги, продажа казенного имущества, какая-то Маня, художник Вяйнямёйнен, баня на Кронверкском, финские марки, золото…

Я слушал, не перебивая. Картина вырисовывалась довольно малопристойная. Мелкая сошка, втянутая в игру разведок и теперь мечущаяся между молотом и наковальней. Он был не столько врагом, сколько трусливым подонком.

— Заткнись и слушай, — оборвал я поток его слов. — Твое положение понятно. Сейчас у тебя есть один шанс выжить и не оказаться расстрелянным в качестве шпиона. Ты будешь делать то, что я прикажу. И ровно так, как я прикажу. Как понял?

Сработали рефлексы военного человека. Воронов, как мог, вытянулся по стойке смирно. Приложил дрожащую ладонь к шапке.

— Есть делать то, что вы прикажете, товарищ комкор!

— Через два час ты должен принести сюда карту. Как ты собираешься ее добыть?

— Я… я не знаю, товарищ комкор…

— Допустим, — сказал я. — Трофимов, проводи гражданина в сарай. Глаз с него не спускай.

Мне этот предатель был не нужен. Пусть им занимаются особисты. А вот выяснить, что за фрукт этот лейтенант ВВ НКВД Егоров, кто именно за ним стоит и какую цель на самом деле преследует слежка за мной — не мешало бы.

Я вернулся в расположение штаба и через полтора часа вернулся в бывший склад для шпал. На мне был полушубок и шапка, без знаков различий. В руке я держал рулон бумаги. Разумеется, это была не новая карта вражеских укреплений, а просто имитация.

Она нужна была мне, чтобы не насторожить Егорова, или кто он там на самом деле — в первую минуту. Предупредив вполголоса ординарца о своем присутствии, я на мгновение включил фонарик. Воронов стоял в углу и все еще трясся.

— Ни звука! — сказал я.

И вовремя. Снаружи послушался хруст снега под ногами. Ждать долго не пришлось. Вскоре в проеме ворот показалась темная фигура. Я вынул ТТ из кармана. Пришедший засопел и как-то странно, почти по-детски окликнул:

— Товарищ техник-интендант 2-го ранга! Вы здесь?

Это был нарастающий, нестройный гул десятков авиамоторов. С востока, едва различимые на фоне серого неба, шли эскадрильи. Первыми, на бреющем полете, пронеслись истребители «И-16» из 59-й истребительной авиабригады.

Их задачей было очистить небо от вражеской авиации и прижать к земле финские зенитные точки. Следом, чуть выше, шли «Чайки» — «И-153» 7-го истребительного авиаполка, но сегодня они были вооружены не только пулеметами.

Под их крыльями висели мелкие осколочные бомбы АО-10 и выливные авиаприборы ВАП-500 с ослабленной химической смесью. Ею «опрыскивали» деревья в глубине финской обороны, с целью выкуривания «кукушек».

Однако главный сюрприз ожидал противника в третьей волне. В воздухе показались совершенно непривычные для этого времени силуэты. Это были прототипы бронированного штурмовика «ЦКБ-55», еще не получившего впоследствии знаменитое название «Ил-2».

Ширококрылые с угловатыми кабинами «летающие танки». Это была опытная партия из шести машин, срочно переброшенная с испытательного полигона под Москвой, по личному распоряжению Сталина. Видимо, после моего доклада.

Пилоты «ЦКБ-55», он же «БШ-2», были лучшими из лучших, прошедшими ускоренный курс. По радио с КП авианаводчика, находившегося на переднем НП рядом с командиром штурмового батальона, пошел сигнал:

— «Ястребы», цель — траншеи перед квадратом 38–50. Прямо перед вами. Вперед.

«И-153» первыми ушли в пике. С характерным воем они проносились над самыми верхушками елей, почти цепляя их, и в упор, с высоты 50–100 метров, расстреливали из пулеметов видимые огневые точки и сбрасывали бомбы.

За ними, чуть медленнее, но неотвратимее, пикировали прототипы «Ил-2». Отбомбившись, они заходили на второй круг, строча из пулеметов и пушек, от сплошного огня которых не спасали укрытия.

Ну что ж, одни изменения, внесенные благодаря моей настойчивости, автоматом повлекли за собой другие. Фоторазведка дала подробную карту укреплений. Артиллерия, по координатам на этой карте, разрушила долговременные укрепления и подавила артиллерию.

Теперь авиация, пользуясь теми же данными, а также — сведениями, полученными от наземных наблюдателей, точечно вычищала то, что осталось — живую силу врага в траншеях. Точнее — едва живую.

Финны, пережившие артобстрел и только-только начавшие выползать из укрытий, чтобы занять позиции, попали под новый, неотвратимый удар с воздуха. Против штурмовиков, летящих над самыми кронами, не было спасения в открытых траншеях.

С наблюдательного пункта я видел в стереотрубу, как целые участки финских траншей на нашем участке превращаются в развороченные полосы земли. Вряд ли там было теперь кому и из чего отстреливаться.

И все-таки, только пехота могла окончательно выбить противника с занимаемых позиций. Ровно в семь ноль ноль, когда последние «Илы» выбирались из пике и уходили на аэродром, по всем каналам связи прозвучала команда:

— Пехота, вперед!

Цепь красноармейцев в белых маскхалатах поднялась из укрытий. Их движение уже не напоминало первые учебные атаки. Они шли быстро, используя воронки, но почти не залегали под ответным огнем — его почти не было.

Поддерживаемые огнем легких «БТ», штурмовые группы бежали к развороченным укреплениями второй линии. Деморализованные финские солдаты вяло сопротивлялись. Донесения командиров подразделений подтверждали достигнутый успех.

Само по себе это не означало, что дальше нам будет легче, но история советско-финской войны уже пошла по иному пути, нежели та, что была мне известна. Жаль только, что некому об этом рассказать.

Через сорок минут над нами с ревом пронеслись два «Р-5», едва не цепляя верхушки сосен. Еще через два часа мокрые, пахнущие химикатами аэрофотоснимки лежали на столе. Результат был тревожным.

На фотографиях четко читались не только новые траншеи и ДЗОТы, но и колонны пехоты, двигавшиеся по лесным дорогам к фронту. И — самое главное — свежие, темные прямоугольники у дорог. Это были замаскированные артиллерийские позиции.

— Передайте координаты этих батарей начарту, — приказал я. — Немедленный огневой налет. А затем — запрос в штаб армейской артиллерии. Прошу выделить дивизион гаубиц большой мощности для разрушения этих ДЗОТов. Координаты целей прилагаются.

Пока штабисты работали, я вышел на крыльцо. Начинало смеркаться. На востоке, над только что захваченной территорией, стояло зарево пожаров. С запада, со стороны второй полосы, доносился отдаленный, но частый стук — это финские минометы начали методично обстреливать наши передовые позиции, мешая закреплению.

Внезапно со стороны леса раздалась короткая, яростная перестрелка — очереди ППД, одиночные винтовочные выстрелы, взрывы гранат. Потом стихло. Минут через двадцать к КП подошла группа наших разведчиков, волоча за собой окровавленного пленного.

Командир группы, отделенный с перевязанной рукой, отрапортовал:

— Товарищ комкор, разрешите доложить!

— Докладывайте!

— Взяли в засаде у ручья. Офицер, лейтенант. Командовал минерами. Они минировали подступы к ДЗОТу. Отстреливался. Пришлось малость успокоить.

Это была удача. Большая удача. Язык с переднего края второй полосы мог дать то, что не видела аэрофотосъемка. Рассказать о моральном состоянии, точной численности гарнизонов, расположении командных пунктов.

— Молодцы, — сказал я. — Отведите в медсанбат, пусть обработают раны, потом — в распоряжение разведотдела.

Пока финского лейтенанта уносили, меня вызвали на КП. Звонили из штаба 7-й армии.

— Жуков у аппарата, — ответил я.

— Георгий Константинович, это Яковлев, — прозвучал в трубке голос командующего 7-й армии. — Только что говорил с Мерецковым. Он недоволен. Говорит, ты игнорируешь приказы о взаимовыручке, гоняешься за личной славой, в то время как соседи несут неоправданные потери. Сказал, что доложит в Ставку о «несогласованности действий». И… прислал комиссию.

— Какую комиссию?

— Из политуправления фронта. Во главе с бригадным комиссаром Уваровым. Для «оказания помощи в налаживании партийно-политической работы в наступающих частях и расследования сигналов о нарушениях». Они уже выехали. Будут у тебя через пару часов.

Комиссия. В разгар наступления. Под предлогом «политработы». Идеальный инструмент для саботажа. Уваров, если память мне не изменяла, был креатурой Маленкова, человеком из аппарата ЦК.

— Понял, Всеволод Федорович, — сказал я. — Пусть приезжают. Окажем им всемерное содействие. А насчет соседей… — я сделал паузу, — предлагаю вам самому посмотреть на карту. Глубина нашего прорыва создает угрозу окружения всей группировки противника на перешейке. Если мы сейчас остановимся и начнем растекаться по фронту, эта угроза исчезнет. Финны получат передышку. Кто, по-вашему, тогда будет отвечать за срыв операции перед Ставкой? Я, который прорвал оборону, или те, кто не смог этого сделать и теперь тянет нас назад?

В трубке повисло долгое, тяжелое молчание. Яковлев не был ни трусом, ни карьеристом, но сейчас он явно взвешивал, чью сторону принять. Его колебания были вполне понятны.

Жаль, что я не мог ему сказать, что в первой версии истории он не сможет прорвать линию Маннергейма, его армия понесет огромные потери, а сам он будет смещен с поста командующего и заменен на Мерецкова.

— Я… передам твою позицию, — наконец сказал он, не обещая ничего.

— Передавайте. А комиссию я встречу лично.

Я положил трубку. Тьма сгущалась. На передовой снова застучали минометы. Где-то в глубине леса финны готовились к ночной вылазке. А с востока, по разбитой дороге, вероятно, уже мчалась черная «эмка» с бригадным комиссаром Уваровым, который вез в своем портфеле не помощь, а приговор моему наступлению.

Нужно было готовиться к встрече. И к бою на два фронта — видимому и невидимому — который решит судьбу не только Карельского перешейка, но и всей Финской кампании, а в недалеком будущем скажется на том, как мы начнем Великую Отечественную.

— Связист, — сказал я. — Немедленно свяжись со штабом корпуса. Передай Гореленко, что ночь на передовой провожу здесь, на КП 90-й дивизии. Пусть держит ухо востро и докладывает о любых перемещениях противника.

— Товарищ комкор! Срочная шифровка по ВЧ из штаба армии! Лично вам! — доложил связист.

Я взял листок: «Комкору Жукову Г. К. Немедленно прибыть на совещание в штаб армии (Белоостров) для координации дальнейших действий с представителями Ставки. Выезд незамедлительно. Ворошилов».

Это меняло дело, но ненамного. «Представители Ставки» означало, что сам Ворошилов или Шапошников уже здесь, на фронте. И они вызывали меня с передовой в разгар боя. Это был явный признак того, что интриги Маленкова и его ставленников в штабе фронта достигли цели — высшее командование начало нервничать.

— Машину! — скомандовал я. — Трофимов, со мной.

— Есть, товарищ комкор!

«ГАЗ-64» нырнул в темноту, петляя между воронками и заснеженными елями. Дорога до Белоострова по разбитым фронтовым трассам заняла больше часа. Все это время я прокручивал в голове возможные сценарии. Мне нужны были не оправдания, а железные факты.

— Трофимов, — сказал я, когда впереди показались огни станции, — как только прибудем, найди связного из нашего разведотдела. Нужно срочно доставить сюда, в штаб армии, трофейные документы из финского штаба полка и первую выжимку из показаний пленного лейтенанта. Пусть мчатся на чем попало. Скажи — вопрос стоит о всей операции.

— Есть!

Я взял трубку полевого телефона. И сразу, сквозь треск помех, до меня долетел далекий голос Шапошникова, сухой, официальный, но, судя по интонации, ничего хорошего мне не предвещающий.

— Жуков, вам немедленно надлежит прибыть в Главный штаб фронта, — сказал он. — Самолет на аэродроме «Горы» ждет. Обстановка требует вашего личного присутствия для доклада по плану развития прорыва и… по некоторым вопросам снабжения.

— Товарищ начальник Генштаба, операция по штурму второй полосы началась шесть часов назад. Мое…

— Операцию не отменяем, — перебил меня Шапошников. — Все ваши приказы остаются в силе. Ваше присутствие здесь важнее. Вопрос стоит о выделении вам дополнительных ресурсов. Или об их перенаправлении. Решать будем на месте. Все.

Щелчок в наушнике. Я медленно опустил трубку. Приказ есть приказ. Придется выполнять. Я отдал Гореленко указания продолжать подготовку к наступлению, сел в «ГАЗик» и через час добрался до аэродрома «Горы».

Он назывался так, чтобы сбить разведку противника с панталыку, потому что располагался на дне промерзшего лесного озера. «ПС-84» уже стоял наготове с вращающимися винтами. Мне оставалось лишь подняться в кабину.

Всю дорогу до Ленинграда я ломал голову о причине срочного вызова. Он вполне мог обернуться арестом. Разумеется, проведенный с одобрения высшего командования. А может быть — самого Сталина.

Я похлопал по кобуре с верным ТТ. Может, лучше сразу застрелиться? В лагере я смогу крепить оборону страны разве что кайлом. При условии, если вообще доживу до лагеря. Ладно, пока торопиться не следует. Посмотрим, что будет дальше.

В «эмке», встретившей меня на Комендантском, был только шофер. Откозырял. Открыл дверцу. Мы покатили по ленинградским улицам. Поначалу казалось, что повернем на Невский в сторону Литейного, но машина все же проследовала до Главного штаба ЛенВО.

Встретивший меня штабной, сразу проводил в кабинет, который сейчас занимал начальник Генштаба, с которым мы виделись буквально на днях в Белоострове. Само по себе это ничего не значило. Взять под арест меня могли и здесь.

Шапошников был не один. Кроме него, за столом восседал член Военного совета фронта, корпусной комиссар Клементьев, фигура, близкая к Ворошилову, представляющая политаппарат. Самого Ворошилова не было. Видать, он на другом участке.

— Садитесь, Георгий Константинович, — Шапошников указал на стул. — Прорыв первой полосы финской обороны — это факт. Однако факт и то, что вы сформировали свою «армию внутри армии», оттянув лучшие силы. А 19-й стрелковый корпус топчется на месте, неся потери. Командующий фронтом товарищ Мерецков настаивает на выравнивании линии фронта и перераспределении артиллерии РВГК.

Клементьев, не глядя на меня, добавил:

— Поступают сигналы о вашем своеволии. Игнорируете указания политотдела. Проводите странные эксперименты с обмундированием и питанием… Бригадный комиссар Уваров докладывает о недостатках в партработе на острие удара.

Я едва сдержал улыбку. Это была классическая атака с двух сторон. С военной точки зрения я виновен в неудачах соседей, а с политической — в том, что допустил самоуправство. Шапошников смотрел на меня без всяких эмоций, ожидая ответа.

Разложив на столе привезенные трофейные карты и фотоснимки, я принялся отвечать:

— Товарищ начальник Генштаба, товарищ корпусной комиссар. Линия фронта выравнивается не переброской пушек с участка прорыва на участок застоя, а развитием успеха. Вот данные разведки. Финны снимают батальон с фронта 19-го корпуса и двигают его в тыл 50-го корпуса, угрожая флангу. Прорыв первой линии обороны противника уже теперь облегчает положение соседей. Остановись мы сейчас — этот батальон вернется, и 19-й корпус не продвинется ни на метр. Нам нужны не пушки 19-го корпуса, а резервы фронта — чтобы ввести их в прорыв здесь, — я ткнул пальцем в карту за второй полосой, — и к утру третьего дня быть на подступах к Выборгу. Тогда вся финская группировка дрогнет.

— Вы уверены в сроках? — холодно спросил Шапошников.

— Да. При условии получения 85-й стрелковой дивизии из резерва Ставки и полка «Т-28».

— Это фантастика, — хмыкнул Клементьев.

— Это план, основанный на знании слабостей противника и возможностей наших войск, — парировал я. — А «сигналы» о питании… Бойцы в маскхалатах и с шоколадом в вещмешке не обмораживаются и штурмуют лучше, чем бойцы в шинелях с пустым животом и политбеседой вместо артподготовки.

Клементьев выпучил глаза, но не успел сказать ни слова. Вдруг тихо открылась дверь, ведущая во внутреннее помещение. Вошел Берия. Его появление было как удар тока. Все встали. Клементьев злорадно усмехнулся, Шапошников остался спокоен.

— Прошу прощения за вторжение, — вежливо произнес наркомвнудел. — Товарищ Сталин интересуется ходом прорыва на Карельском перешейке. И… некоторыми вопросами, выходящими за оперативные рамки. Прошу товарища Жукова, если к нему больше нет вопросов, уделить мне несколько минут.

Это была не просьба, а приказ. Я посмотрел на своих собеседников. Клементьев растерялся. Шапошников, совершенно не удивленный ни появлением Берии, ни его словами, сдержанно кивнул.

— Мы как раз закончили, Лаврентий Павлович, — сказал он. — Георгий Константинович, ваши доводы по резервам мною услышаны. Решение будет принято в течение двух часов. А пока… пройдите с товарищем Берией.

Я тоже кивнул и проследовал за Берией в маленькую смежную комнату, без окон. В ней тоже был стол и стулья, но нарком остался стоять, заложив руки за спину. Значит, разговор будет недолгим. И выйти я могу из этой комнатки в наручниках, либо вперед ногами.

— С вашим другом, Георгий Константинович, Зворыкиным, возникли сложности.

Я молчал, понимая, что лучше не издавать восклицаний и не переспрашивать. Собеседник сам все скажет, что сочтет нужным. Он выдержал паузу и продолжил:

— Вернее — не с ним. С его человеком в Турку. Попал в облаву финской контрразведки по другому делу. По глупости — пытался скупить медикаменты сверх квоты. Однако при обыске нашли… нестыковки в документах на оборудование. Финны — педанты. Они начали копать. Пока до нас, видимо, не докопались, но тенденция опасная.

— Что вы предлагаете, Лаврентий Павлович? — спросил я.

— Я уже кое-что сделал. Человек «покончил с собой» в камере, не выдержав допросов. Цепочка оборвана на нем. Для Зворыкина это сигнал — быть осторожнее. Поставки замедлятся, но не остановятся. Вам же, — он посмотрел на меня через пенсне, — нужно срочно стать слишком заметным, чтобы вас можно было тронуть из-за таких мелочей. Шапошников даст вам резервы. Не все, что вы просите, но даст. Вы должны взять Выборг. Быстро. И тогда все эти разговоры о «самоуправстве» превратятся в «инициативу дальновидного полководца». А инициаторов разговоров… — он чуть усмехнулся, — отправят проводить партсобрания в отдаленных гарнизонах. Уваров, кстати, получит срочный вызов в Москву. У товарища Маленкова возникнут свои проблемы с учетом партийных кадров.

Нарком говорил то, о чем я уже думал, но сформулировал все это, как план действий.

— А если не смогу взять быстро?

— Тогда провал снабжения и ваши «новации» станут удобным объяснением неудачи. Виноваты будете вы, а не Мерецков или Ворошилов. Вывод прост, товарищ Жуков: побеждайте. Ярче и громче всех. И тогда к следующим вашим «проектам» в Генштабе будут прислушиваться внимательнее. А я… я постараюсь, чтобы вам не мешали те, кто мыслит категориями вчерашнего дня.

Он кивнул и вышел. Все было сказано. Ничего личного и лишнего. Чистая реалполитик. Наркомвнудел видел во мне инструмент для ослабления своих врагов, вроде Маленкова и старой военной верхушки. И хотел заполучить козырь в лице успешного, обязанного ему военачальника.

Через два часа Шапошников, уже один, сообщил мне решение:

— 85-я дивизия будет передана вам после прорыва второй полосы. Полк «Т-28» — получите завтра. Тяжелый артполк РВГК — тоже. Но, Георгий Константинович, — он посмотрел на меня усталыми, все понимающими глазами, — это последнее усиление. И срок — десять дней. К Новому году флаг над Выборгом. Иначе все, включая мое расположение, кончится. Удачи.

Что ж. Удачи так удачи. Из Главного штаба я сразу направился в штаб ВВС. Для обеспечении победы мне мало было слаженных действий сухопутных сил. Пусть товарищи авиаторы тоже пошевелятся.

Глухой, леденящий душу вой прорезал морозный воздух Кронштадта. Я вернулся в штаб ВМБ, не для того, чтобы спрятаться от налета, а для того, чтобы получить объяснения. Помощник начальника штаба КБФ Пантелеев сказал в ответ на мой не заданный вопрос:

— Похоже, финны решили нанести нам визит вежливости.

— А точнее?

— Наблюдатели докладывают. Эскадрилья из шести «Бленхеймов» и трех «Фоккеров» прикрытия движется со стороны Финского залива. В общем, ситуация штатная.

Я кивнул, хотя для меня это был не досадный эпизод, а лишнее подтверждение той простой истины, что война — единый организм. Удар в одном месте может отозваться болью в другом. Причем, желательно — не у нас.

Наш прорыв под Суммой уже заставил финнов метаться, и их авиация, пытаясь найти ответ, лезла на рожон, атакуя главную базу Краснознаменного Балтийского флота. И теперь мы должны не просто отбиться, но и сделать «бо-бо» финнам.

— Штатная? — переспросил я, подходя к узкому оконцу, укрепленному стальными рамами. — Это не штатная ситуация, товарищ помощник начальника штаба. Это доказательство, что они боятся не столько ваших линкоров, сколько того, что эти линкоры начнут работать в унисон с сухопутными силами. Они пытаются связать нас по рукам и ногам Значит, мы на правильном пути.

Снаружи загрохотали первые залпы зенитных батарей. Черные разрывы расцвели в свинцовом небе. Послышался нарастающий гул моторов.

— На КП, — коротко бросил Пантелеев, и мы спустились вниз по узкой лестнице в бетонированный бункер командного пункта ПВО.

Картина, по докладам операторов РЛС, была ясной. Группа из девяти самолетов на малой высоте прорывалась с запада, со стороны залива, целясь явно в стоящие на рейде линкоры. Наши истребители «И-16» уже ввязывались в бой на дальних подступах.

— Приказ зенитчикам. Сосредоточить огонь на ведущих, — отчеканил Пантелеев. — Не дать им прицельно отбомбиться.

Я наблюдал не как посторонний. Мой мозг, напичканный знанием будущих войн, анализировал. Низкая облачность, плохая видимость, смелая, почти самоубийственная атака финнов. Это говорило об отчаянии или о четком расчете на внезапность.

— Товарищ Пантелеев, — сказал я тихо, чтобы не отвлекать операторов. — Эта атака — лучший аргумент Москве, если там возникнут возражения. Она показывает, что финны еще способны наносить удары по нашим ключевым объектам. Значит, наше предложение о морской блокаде — не фантазия, а насущная необходимость. Нужно не отбиваться, а уничтожать их аэродромы, порты и весь флот. Чтобы в следующий раз у них не было ни самолетов, ни топлива, ни смелости для таких вылазок.

Внезапно один из «Бленхеймов», объятый пламенем от очереди «ишачка», клюнул носом, сорвался в пике и рухнул на лед залива далеко от кораблей, взорвавшись ярким огненным шаром.

Остальные, беспорядочно сбросив боезапас — белые всплески поднялись далеко в стороне от линкоров — дали полный газ и начали удирать, петляя между столбами разрывов от собственных бомб.

— Молодцы ястребки! Отгоняют, — не удержался помощник начальника штаба КБФ.

— Не просто отгоняют, — поправил я. — Они подтвердили мою мысль. Финны смотрят на залив не как на задний двор, а как на потенциальную линию фронта. Они боятся нашего флота. Значит, нужно заставить их бояться еще сильнее. Я сегодня же вылетаю обратно. Ожидаю ваш детальный план операции по захвату островов и ударам по береговым целям в моем штабе самое позднее через двадцать четыре часа. Координацию по целям для корабельной артиллерии начнем, как только мои разведчики дадут точные координаты узлов финской обороны Выборга.

Пантелеев, глядя на меня, медленно кивнул. Воздушная тревога, эта неожиданная демонстрация угрозы, сломала последние сомнения, если они и были, в необходимости активных действий.

— План будет. И корабли будут готовы. Ждем целеуказания.

В кабине «ПС-84», который вез меня обратно на перешеек, я набрасывал в блокноте контуры будущего сражения, которое уже не укладывалось в привычные рамки. Действия на суше — это одна сторона. Корабли в заливе, десант на острова — другая.

Нужно было совместить их в единый кулак. Мой «ГАЗик» мчался от аэродрома к передовой уже в сумерках. Трофимов, привыкший мотаться по фронтовым дорогам, крутил баранку. Надо было спешить. Времени катастрофически не хватало.

Уваров, хоть и отозванный, не мог не оставить следа в партийных документах. Маленков, который сам был поборником реформ, не отступит. Мерецков будет давить. Нужно действовать так, чтобы их аргументы рассыпались в прах перед очевидностью успеха.

На КП 90-й дивизии царила сосредоточенная тишина подготовки. Гореленко доложил, что все готово, люди в штурмовых группах проинструктированы, танкисты «Т-38» ждут приказа. И добавил, стараясь не улыбаться:

— Бригадный комиссар Уваров срочно выехал в Ленинград для получения дополнительных указаний… Говорит, что — по личному распоряжению товарища Маленкова. Видимо, и там работа кипит.

— Отлично, — сказал я, скидывая шинель. — Однако планы наши меняются. Незначительно, но меняются.

Когда Гореленко собрал командиров, я изложил им новую схему.

— Прорыв второй полосы остается главной задачей на завтра, но с одним дополнением. Как только мы срежем этот выступ и выйдем на оперативный простор к берегу залива у Койвисто, мы не просто должны закрепиться, а сразу сформировать передовой отряд — усиленный батальон на автомашинах и снятых с других участков фронта танках «БТ». Задача батальона — на плечах отступающих финнов ворваться в Койвисто и захватить портовые сооружения. Цель — не дать противнику разрушить причалы и создать плацдарм для приема кораблей.

Комдив удивленно поднял бровь:

— Кораблей, товарищ комкор? Лед стоит.

— Лед ломают ледоколы, а у флота они есть, — отрезал я. — Койвисто станет нашей передовой базой. Оттуда начнется высадка на острова. И оттуда же начнут работу корректировщики огня для корабельной артиллерии. Мы превратим Койвисто в капкан. Финны ждут, что мы пойдем лбом на Выборг через леса. А мы подвезем к его стенам пушки линкоров.

— Авиация флота и КБФ начнут обработку островов завтра же, — продолжал я. — Нам нужно обеспечить их разведданными. Выделите лучших наблюдателей с оптикой и к утру доставьте их на самый крайний фланг, к берегу. Их задача — засекать вспышки выстрелов с финских батарей на материке и передавать координаты по радио на флот.

Работа закипела с новой силой. Теперь каждый понимал, что участвует не в локальном прорыве, а в части огромной, комбинированной операции. Что ж, таков и должен быть настрой командиров — осознание масштаба происходящего на линии фронта.

Поздно вечером, когда все приказы были отданы, а связисты налаживали новую, секретную линию связи с флотом, я вышел из блиндажа. Подышать свежим воздухом. Ночь была темной, беззвездной.

Где-то далеко, на западе, над Финским заливом, иногда вспыхивало зарево — то ли от авианалета, то ли от работы корабельных орудий, уже начавших пробные удары по разведанным целям.

С моря дул колючий, соленый ветер. Он приносил с собой не холод, а ощущение простора и той страшной силы, которую я только что призвал в союзники. Ведь военно-морской флот с Петровских времен был грозным орудием войны.

Финны, которые сейчас мерзли в своих бетонных коробках на перешейке, готовые к смерти в лесной глуши, еще не знали, что земля под ними скоро содрогнется и не от взрывов снарядов полевой артиллерии, к которой они уже привыкли.

Нет, теперь им дадут прикурить пушки главного калибра линкоров, бьющих с той стороны, где, казалось, могла быть лишь ледяная пустошь. А это поддержка повесомее сухопутной артиллерии.

Фронт действительно приходил оттуда, откуда его не ждали. И это было только начало. В эту ночь над Финским заливом разразилась настоящая буря из металла и огня, не имевшая ничего общего со снежными метелями Карельского перешейка.

Пока штурмовые группы занимали исходные позиции для броска, дальнобойные орудия линкоров «Октябрьская революция» и «Марат», пользуясь данными воздушной разведки и расчетами баллистиков, начали работать.

Они били не по передовой, а по узловым точкам в тылу. Первые 305-мм снаряды, пролетев более двадцати километров, обрушились на железнодорожную станцию Тали. Для финнов, привыкших к разрывам гаубичных снарядов, это было явление иного порядка.

Грохот был таким, что его слышали в моем штабе, за тридцать километров. По донесениям разведки, в Тали были уничтожены два эшелона с боеприпасами, разрушены пути и депо. Дорога, снабжающая всю выборгскую группировку, была парализована.

Огонь перенесли на шоссейный мост через Вуоксу у деревни Кивиниеми. Третий залп накрыл цель. Мост рухнул в ледяную воду, отрезав путь для резервов, которые финское командование спешно перебрасывало с северного участка на угрожаемый южный фланг.

Эти удары с моря стали лучшей артподготовкой в ходе этой войны. Они посеяли хаос и панику в глубине финской обороны задолго до того, как наши первые красноармейцы покинули траншеи.

Ровно в шесть, под прикрытием еще не стихшего огня с моря и короткого, но яростного огневого налета всей нашей корпусной и приданной артиллерии по переднему краю второй полосы, началось наступление, но не то, которого ждали финны.

Основные силы двух дивизий демонстративно атаковали лобовые укрепления, сковав гарнизоны ДОТов. А в это время, через просеку, которую финны считали непроходимой из-за болота и завалов, двинулись десять «Т-38».

Их, улучшенные по сравнению с прежними, гусеницы, позволяли не так глубоко вязнуть в снегу, танки, похожие на плоских стальных жуков, ползли почти бесшумно, с выключенными фарами.

Впереди танков двигались саперы, перекусывая ножницами колючки, позади — автоматчики из штурмовых батальонов — отборные ребята в белых маскхалатах, с ППД, гранатами и ранцевыми огнеметами. Это была не атака. Это был хирургическое вскрытие.

Финны обнаружили прорыв лишь тогда, когда с тыла по их траншеям и амбразурам ДЗОТов ударили автоматные очереди и липкие струи огня. Паника передалась на соседние узлы обороны. В эфире пошли отчаянные крики:

— Они у нас в тылу! Нас обошли!

Вторая полоса обороны на участке прорыва перестала существовать как единое целое. Отдельные ДОТы, окруженные, еще отстреливались, но путь был открыт. И тут вступила в дело главная ударная сила — свежий полк «Т-28», только что прибывший ночным маршем.

Тяжелые, трехбашенные монстры, неподходящие для леса, но идеальные для выхода на оперативный простор, вырвались вперед по расчищенным саперами дорогам, давя отступающие разрозненные группы финнов.

Я перенес свой КП вперед, на только что захваченный финский командный пункт. Отсюда уже был виден плоский, заснеженный ландшафт, ведущий к сереющей полосе залива. До Койвисто — меньше пятнадцати километров.

И тут пришло донесение, которое изменило все планы, сделав их еще более дерзкими. Связист, бледный от напряжения, протянул мне листок:

— Срочное из Кронштадта, товарищ комкор! Лично вам!

«Тчк 09:45 авиаразведка обнаружила крупную колонну противника тчк До батальона пехоты с артиллерией и обозами тчк Движется по прибрежному шоссе от Ваммельсуу в направлении Койвисто тчк Вероятно резервы для контрудара тчк Координаты прилагаются тчк Ждем целеуказания тчк Святов».

Это была не просто колонна. Это был подарок судьбы. Финны, оглушенные ударом с суши и с моря, пытались заткнуть дыру, бросая в бой последние оперативные резервы. И они шли по открытой дороге вдоль берега, прекрасной цели для корабельной артиллерии.

Я схватил карандаш, быстро сверил координаты с картой.

— Связь с флотом! Немедленно! — приказал я. — Передайте: «Капитану 1 ранга Святову. Цель — колонна на шоссе. Координаты квадрат 78−41. Уничтожить. Повторяю, уничтожить. Жуков».

Прошло двадцать минут томительного ожидания. Потом мы услышали его. Сначала — далекий, низкий гул, похожий на протяжный вздох гиганта. Затем — свист, перерастающий в вой, проносящийся где-то высоко, слева.

И, наконец, на горизонте, у самой кромки залива, встали гигантские столбы огня, дыма и снежной пыли. Земля донесла до нас глухой, многотонный удар. Еще один залп. И еще. По радиосвязи от передового отряда поступило донесение:

— Колонна противника уничтожена. Производим зачистку.

Морской фронт работал. Он не просто поддерживал — он решал задачи, которые были не под силу наземным войскам. Он превращал подходы к полю боя в смертельную ловушку для врага. Я отдал новый приказ:

— Всем частям! Максимальное давление! Противник деморализован, его резервы перемалываются огнем с моря! Цель — Койвисто. Надо взять до наступления темноты! Передовому отряду на «БТ» — обходить очаги сопротивления, не ввязываться в бой, задача — скорость!

Теперь это было не просто наступление. Это было преследование. Финны, зажатые между молотом наших дивизий и наковальней флота, откатывались, и этот отход грозил превратиться в паническое бегство.

К полудню первые дозоры моторизованного передового отряда доложили, что видят окраины Койвисто. Город, вернее, поселок при целлюлозном заводе и порте, почти не оборонялся. Основные силы финнов были сосредоточены на подступах к Выборгу.

В 14:30 поступило историческое, лаконичное донесение:

— Койвисто в оперативном окружении, но гарнизон огрызается.

Я выдохнул. Первая часть плана выполнена. Мы вышли к морю. Теперь мы могли двигаться к Выборгу вдоль побережья, которое прикрывали корабли КБФ. Это заметно облегчало задачу сухопутным силам.

Однако праздновать пока рано. Я взял трубку полевого телефона, вызвал штаб флота:

— Передайте своему командованию. Задача выполнена. Койвисто — под нашим огневым контролем. Начинайте операцию «Острова». И приготовьте корабли поддержки. Завтра мы поставим новую задачу для ваших орудий.

С моря, словно в ответ, донесся еще один отдаленный, мощный гул главного калибра. Линкоры переносили огонь на новые цели. В следующем акте драмы, главной сценой становился уже не лес, а залив, усеянный островами, которые должны были стать нашими.

Мужчина в штатском, которого Горбатов назвал Грибником, внимательно изучил записи особиста, изредка дела пометки на полях. Младший политрук был толковым малым, умел схватить суть.

Воронов оказался мелкой, запутавшейся рыбешкой, случайно угодившей в сети рыбаловов. Вот только с какой стати «Вяйнемёйнен» — явно кадровый сотрудник финской военной разведки — так долго и аккуратно возился с заурядным воришкой-интендантом?

Видимо потому, что «Жаворонок» был не просто источником сведений о вещевом довольствии высших командиров ЛенВО. Он был пробным шаром, «линейкой», опущенной в воду, чтобы измерить возможности глубокого проникновения.

И, вероятно, «линейка» сработала — она сразу же привлекла внимание другого удильщика, куда более профессионального. Вопрос только — откуда сей рыболов? Ми-6, СД, Абвер? Все они могут быть заинтересованы в получении сведений о состоянии дел в РККА.

«Лейтенант ВВ НКВД Егоров». Не санитар в ПМП, не рядовой на передке, не связист. Сразу — в дамки. А ведь сотрудники органов госбезопасности все на виду. И наверняка документы у него в порядке. И даже может аккуратно числиться среди пропавших без вести.

Ладно, это все второстепенно. Любопытен объект разработки. Комкор Жуков. Не командарм 7-й армии Яковлев, не командующий округом Мерецков. А этот, свалившийся как снег на голову скандально известный герой Халхин-Гола.

Жуков, который формально даже не числится среди командования Северо-Западным фронтом, распоряжается и на передовой и в штабах, как какой-нибудь Наполеон. Почему? Потому что у него есть санкция на то от Самого! Да и Берия явно ему благоволит.

Грибник почувствовал, что нащупал ниточку. Столь необычная в военной номенклатуре фигура не могла не привлечь внимания вражеских разведок. Это ясно. Человек с неясными, но при том обширными полномочиями не может их не заинтересовать.

Хорошо. В качестве главного объекта этого интереса Жуков годится. Что о нем известно?.. Пережил несколько покушений и в Монголии и в глубоком советском тылу. Довольно странная акция была совершена в Москве.

Скорее всего — к иностранным разведкам она отношения не имеет, ибо в ее финале появился Зворыкин — личность, мягко говоря, темная. Опять же, пользующаяся покровительством кого-то наверху.

Теперь здесь, на Карельском перешейке, была предпринята попытка похищения сотрудниками финской военной разведки. Мягко говоря — попытка дерзкая, но странность опять же не в этом. А в том, что ее так легко удалось сорвать. Почему?

Будучи человеком опытным, Грибник понимал, что дело здесь не только в личной ловкости комкора. Такого рода операции разрабатываются так, чтобы исключить разного рода случайности.

Опять же тот же «Егоров» разыграл нелепый спектакль с разговором в сарае, который «совершенно случайно» подслушала медсестра Зиночка, а потом и сам главный фигурант. После подслушанного разговора он берет Воронова и спокойно дает уйти «Егорову».

Грибник почувствовал невольный холодок под ложечкой. А что если Жуков вовсе не объект охоты иностранных разведок, а — главный охотник? Нет-нет, мысль нелепая. Он же имел контакты и с Берией и с Самим?.. Нет, здесь что-то другое. Гораздо более заковыристое.

Грибник сунул блокнот в портфель. Его собственная задача, спущенная сверху через два звена, была проста: «Разобраться с происходящим вокруг комкора Жукова. Обеспечить оперативное прикрытие. Обнаружить источник угрозы».

Вышел из землянки. Ночь была черной, от холода перехватывало дыхание. Где-то далеко, на западе, гулко бухнуло — то ли наш тяжелый снаряд, то ли ответ финнов. Война. А здесь, в тылу, шла своя, тихая и не менее опасная.

Грибник направился к утепленному, снабженному буржуйкой, сараю, где под охраной двух бойцов из комендантского взвода содержался Воронов. Дверь затворена неплотно. Охрана внутри.

Часовой, увидев его пропуск с особыми отметками, молча откинул щеколду. Воронов сидел на ящике из-под снарядов, закутанный в шинель. Увидев вошедшего, он вздрогнул, попытался вскочить, но только съежился еще больше.

— Не спишь? — спокойно спросил Грибник, закуривая.

— Товарищ… я… — Воронов пробормотал что-то невнятное.

— Сиди, сиди. Я не за тем пришел, чтобы тебя стращать. Поговорим по-человечески.

Он присел на другой ящик напротив, выпустил струйку дыма.

— Ты, Алексей Иванович, попал в серьезную переделку. Думаю, ты и сам это понимаешь… Шпионаж, да еще во время войны…

Воронов молчал, широко раскрыв глаза.

— Мне не нужны твои признания. Они у меня уже есть. Мне нужна твоя помощь. И в обмен на нее… — Грибник сделал паузу, — я могу сделать так, что наказан ты будешь только за мелкую служебную халатность. Разжалование, не расстрел. Возможно, даже вернут звание. Если все сделаешь правильно.

— Я все сделаю — выдохнул Воронов, с робкой надеждой в голосе.

— Во-первых, будешь молчать, если на тебя вновь выйдут. Вернее — говорить, что наказан за халатность и больше ничего лишнего.

— А если… Если они догадаются? — спросил «Жаворонок». — Они меня убьют…

— Они не догадаются, если ты не будешь трястись перед каждым, кто тебе угрожает… Во-вторых, ты будешь передавать вполне надежные и достоверные сведения, которыми тебя буду снабжать я. В-третьих, и это самое главное, если к тебе обратится Жуков, будь с ним откровенным.

— До какой степени, товарищ…

— Можешь, называть меня Грибником… А что касается откровенности… Она должна быть полной. Ты можешь даже рассказать комкору об этом нашем разговоре, но только — ему.

— Я… согласен, товарищ Грибник.

— Отлично, — Грибник встал. — Завтра ты начнешь служить в хозвзводе в качестве рядового красноармейца. Спокойной ночи!

Он вышел из сарая, оставив Воронова наедине с его страхами и надеждами. Было ли ему жалко этого предателя? Да нисколько. Он сам вступил на этот скользкий путь, когда начал подворовывать казенное имущество.

Собственно он-то и нужен был Грибнику лишь для того, чтобы силы, ведущие игру вокруг Жукова, снова начали себя проявлять. Начнут ли они с того, что дадут «Жаворонку» новое задание или сразу пристрелят, значения не имело.

Не успел Грибник сделать и несколько шагов, как позади него, в сарае, раздался выстрел.

За первым выстрелом прозвучал второй. Грибник не вздрогнул и не присел. Его реакция была иной. Он шагнул в сторону от сарая, в более глубокую тень между двумя землянками, одновременно скидывая с руки толстую перчатку.

Вынул из внутреннего кармана пиджака плоский «Вальтер» PPK. Глянул на дверь сарая — не распахнута, но это ничего не значит. Сейчас должен показаться стрелявший или… раздастся третий выстрел.

Есть. Снова сухой негромкий щелчок, на расстоянии заглушенный гулом канонады. Мозг, отточенный годами оперативной работы, выдал анализ. Внутри трое. Три выстрела могли означать, что стрелявший, убивший двоих, застрелился сам.

Вряд ли это Воронов. У того не было оружия. Выходит, кто-то из часовых. Глубоко внедренный агент-самоубийца. Ликвидировал одного из охранников, потом «Жаворонка», а затем и себя, чтобы замкнуть цепь и нее выдать тех, кто его заслал.

Вопрос, почему именно сейчас, после того, как Воронова посетил он, Грибник?.. Как бы то ни было, лезть в сарай, проверять версию не стоит. Он не следователь на месте преступления, а оперативником в поле.

Грибник бесшумно двинулся к землянке спецсвязи. Надо доложить Кречету обстановку. Получить нагоняй и новые ценные указания. По пути он встретил патруль. Его начальник, понятно, поднял руку, останавливая гражданского, шастающего в расположении.

— Товарищ командир! — обратился к нему Грибник, когда документы были возвращены. — Немедленно окружить сарай позади склада № 3. Внутрь не входить. Никого не пускать и не выпускать. Доложить дежурному по особому отделу.

— Есть! — откликнулся караульный начальник и патруль кинулся выполнять приказ.

Грибник вошел в землянку связи. Дежурный телефонист с недоумением взглянул на штатского, которого почему-то пропустил часовой.

— Спецсвязь. Москва, личный номер «07–14». Немедленно!

Грибник предъявил не документы, а особый жетон, который телефонист обязан опознать. Опознал. Кивнул и бешено закрутил ручку аппарата. Услышав ответ, передал трубку предъявителю жетона и выскочил из землянки.

— Это «Грибник». Код подтверждения «Зенит-сорок-три». Произошло ЧП. Объект «Жаворонок» ликвидирован сразу после вербовки мною. Исполнитель, предположительно, был внедрен в особый отдел. Застрелил не только «Жаворонка», но и напарника. После чего самоликвидировался. Не исключено, что я раскрыт. Прошу санкцию на экстренную изоляцию и проверку всего личного состава комендантского взвода и особого отдела корпуса за последние семьдесят два часа. А также на подключение к делу оперативной группы «А» из резерва. Цель — захват живого исполнителя и выход на «Егорова». Время — критично. Жду инструкций в течение десяти минут на этом же номере.

Он положил трубку. Его действия были не порывом, а холодным расчетом. Он не полез в сарай героем, потому что один живой оперативник, сохранивший свободу маневра, ценнее десятка трупов диверсантов.

Он мгновенно переложил груз реагирования на всю машину контрразведки, задействовав ее ресурсы. Пока местные особисты вникают в суть произошедшего, Москва даст санкцию на жесткие зачистки. А группа «А» — это группа «А».

Пока ждал ответа, «Грибник» мысленно реконструировал сцену. Убийца знал о его визите к Воронову. Значит, те, кто послал его, следили за ним, Грибником. Или имели информатора в самом сердце комендатуры. «Егоров»… или кто-то выше.

Заквакал аппарат. Голос Кречета как всегда звучал твердо:

— «Грибнику». Санкция дана. Группа «А» вылетает из Пушкина, будет через час. До их прибытия — формальный контроль на месте передать младшему политруку Горбатову. Вам — исчезнуть из поля зрения на двадцать четыре часа. Используйте «укрытие номер два». О дальнейших действиях свяжемся через запасной канал. Ваша оценка ситуации принята. Работа по выявлению источника угрозы продолжается на нашем уровне. Берегите себя.

Грибник коротко кивнул, хотя его никто не видел.

— Вас понял.

Он вышел из землянки. Сарай был уже окружен. Появился младший политрук Горбатов, расторопно отдавая приказы. Грибник поймал его взгляд, едва заметно мотнул головой. Особист подошел к нему через минуту.

— Товарищ младший политрук, вам поручено формальное расследование на месте до прибытия специальной группы, — тихо сказал ему Грибник. — Осмотр, опрос, протокол. Никаких выводов. Никаких арестов без согласования. Главное — не дать расползтись слухам. Своему начальству доложите о попытке диверсии или дезертирстве. Как поняли?

— Вас понял!

— Где моя машина и водитель? — спросил Грибник.

— У штаба корпуса. Водитель на месте.

— Хорошо. Передайте ему, что я уехал с другой машиной. И чтобы он помалкивал.

Грибник двинулся пешком в сторону передовых позиций, туда, где шел бой, в хаосе которого легко затеряться. «Укрытие номер два» — это была одна из конспиративных квартир, «запасных выходов», которые готовили для таких случаев.

По дороге он анализировал. Удар был точным и быстрым. Противник показал, что обладает оперативными возможностями прямо в прифронтовой полосе. Вряд ли это уровень финской военной разведки. Скорее всего — немцы. Их почерк.

Убийство Воронова было не просто «зачисткой». Это был вызов советской контрразведке и лично ему, Грибнику. А значит, он близко подобрался к чему-то очень важному. К той самой «источнику угрозы», ради обнаружения которого его и прислали.

Теперь он был вынужден уйти в тень, но это давало и преимущество. Противник, думающий, что нейтрализовал угрозу со стороны Воронова и спугнул оперативника, мог совершить ошибку.

А у самого Грибника было двадцать четыре часа, чтобы, оставаясь «невидимкой», проанализировать все, что он знал, и сделать следующий шаг. Не через обычную схему, а поверх нее. Не исключено, что придется пойти на очень рискованный, прямой контакт.

С тем, кто в центре этого урагана, но чья позиция от этого только укреплялась. С комкором Жуковым. Вот только для этого нужен был безупречный повод и абсолютная гарантия результативности этой встречи. Это было следующей задачей.

А пока он шел в сторону моря, туда, откуда доносился грохот тяжелой артиллерии, где на фоне общей мясорубки смерть одного перепуганного техника-интенданта терялась, как всплеск от маленькой капли в бушующем океане.

Машина встала немного боком. Охрана высыпала, нацелив ППД на человека, перегородившего дорогу. Это не произвело на него не малейшего впечатления. Он опустил поднятые руки и крикнул:

— Георгий Константинович, извините. Я — Грибник.

— Ага, грибник, — хмыкнул Трофимов. — В декабре… Диверсант это…

— Погоди, — сказал я ему и вышел из машины.

Автоматчики внимательно всматривалась в лес, хотя было темно, хоть глаз выколи. Ну так в прифронтовой полосе можно ожидать чего угодно — вражеских диверсантов, дезертиров и прочей шушеры, так что предосторожность не была излишней.

Вот только вряд ли случайный человек мог назвать себя «Грибником». Так себя именовал человек, который последним, не считая охраны, видел Воронова живым. Непонятно лишь, зачем он вышел на контакт со мною?

Я выбрался из машины. В свете фар, пробивавшихся сквозь метельную круговерть, стоял человек в длинной, не по росту, солдатской шинели и шапке-ушанке. Лица почти не было видно, но поза — спокойная, уверенная. Охранники держали его на прицеле.

— Георгий Константинович, извините за столь театральный выход, — повторил он и голос его звучал ровно, без напряжения. — Обстоятельства вынудили пойти на прямой контакт с вами. Поэтому хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз. Без лишних ушей.

Трофимов мотнул головой в сторону леса, мол, там могут быть чужие.

— Прочешите опушку, — приказал я ему, не спуская глаз с незнакомца. — В радиусе пятидесяти метров. И держите ухо востро.

Когда автоматчики растворились в темноте, я сделал шаг вперед. До Грибника оставалось три шага. Достаточно не только для того, чтобы успеть среагировать, но и для того, чтобы поговорить спокойно.

— Я сотрудник 5-го управления ГУГБ, товарищ комкор, — заговорил он. — Ни имени, ни звания я вам не назову, не обессудьте. Могу показать вам документы, но они вас скорее удивят, чем вызовут доверие.

— Не нужно, я вам верю, — отрезал я. — Скажу больше. Вас подозревают в смерти «Жаворонка». И ваш «Егоров», как мне сообщили, тоже больше не проблема. Думаю, вы и сами это знаете. Не пойму только, зачем вам рисковать, выходя на личный контакт?

Он кивнул, и в этом движении была какая-то усталая удовлетворенность.

— Чтобы поставить точку. И чтобы предупредить. «Егоров» — это был исполнитель. Среднее звено. Его взяли, он дает показания, но они ведут в тупик. На того, кто стоит за ним, они указать не могут. Только на абстрактные «указания из центра». А центр — понятие растяжимое.

— И что вы хотите сказать мне этим? Что угроза не ликвидирована?

— Я хочу сказать, что ликвидирована конкретная сеть, но причина интереса к вам — осталась. Вы — фактор, который кого-то очень беспокоит. Не только и не столько финнов. Конкретной информации у меня нет, но возможны варианты… Главное, что этот «кто-то» имеет доступ к рычагам, о которых я, с моим уровнем допуска, могу только догадываться. — Он сделал паузу, давая мне осознать. — Меня отзывают. Дело передают другой группе, но прежде чем уйти, я считаю своим долгом доложить вам. Будьте осторожны не только на передовой. Осторожнее с новыми людьми, которые будут к вам направлены «для помощи». С документами, которые будут требовать подписать. Со «случайными» инцидентами. Ваша защита — ваша слава победителя, но слава — вещь шаткая. Ее можно подмочить одной умело составленной бумагой.

— Вы рискуете, предупреждая меня, — заметил я. — Ваше начальство это не оценит.

— Мое начальство, — он чуть скривился, — уже оценило мою работу по-своему. Меня ждет… длительная командировка. Куда — не знаю. Возможно, мы больше не встретимся. Поэтому я и вышел на контакт с вами.

Он вытащил из глубокого кармана шинели плоскую, потертую фляжку.

— За победу, — сказал тихо.

Отпил глоток и протянул мне. Я, после некоторого колебания, принял ее.

— За победу, — ответил я, глотнул — жидкость оказалась ледяной и обжигающей горло одновременно.

Самогон. И где только Грибник раздобыл его? Неужто у местных?.. Я вернул фляжку. Он сунул ее обратно в карман, кивнул.

— Удачи вам, Георгий Константинович. Вы делаете великое дело. Просто… не забывайте смотреть по сторонам.

Развернулся и шагнул в темноту, в сторону от дороги, в глухой лес. Через несколько секунд его силуэт растворился в снежной мгле и зарослях молодого сосняка. В этот момент вернулись Трофимов с охраной.

— Никого, товарищ комкор. Следов тоже. Как он только здесь оказался?

— Работа у него такая — не оставлять следов, — пробормотал я, садясь в машину. — Поехали. Быстрее.

«ГАЗик» рванул с места. Я сидел, глядя в лобовое стекло, в ушах у меня по-прежнему звучали слова «Грибника». «Причина интереса осталась». «Доступ к рычагам». «Длительная командировка» — это вполне может быть мягким синонимом ареста.

В лучшем случае, его сошлют в отдаленный гарнизон особистом. И понимая это, Грибник пошел на риск, чтобы передать мне предупреждение. Значит, считает угрозу реальной и близкой.

Выходит, мои успехи на фронте не отменяли войны в тылу. Они лишь поднимали ставки. И моим врагом был не конкретный «Егоров», а те, кто его послал. И еще не факт, что это финны, немцы или англичане. Вполне возможно, что и «свои».

Машина выехала на открытое пространство. Впереди, на западе, небо полыхало заревом — горел Выборг или его предместья. Где-то там, в эту самую минуту, наши артиллеристы переправляли по льду залива орудия на острова.

А у меня в ушах звучал спокойный голос из темноты: «Не забывайте смотреть по сторонам». Хороший совет. Правильный. Каждая война ведется на два фронта — видимом и невидимом — и помнить об этом так же необходимо, как разбираться в тактике.

Машина мчалась по разбитой дороге, подскакивая на колдобинах. Я молчал, переваривая данные. Трофимов, сидевший за рулем, украдкой поглядывал на меня в зеркало, ни о чем не спрашивая. Привык, что я порой встречаюсь с самыми неожиданными людьми.

Мысли в голове крутились, как шестерни в часовом механизме. Грибник не просто предупредил. Он показал мне изнанку ситуации, в которой я оказался главной фигурой и главной же мишенью. То, что его отозвали, было красноречивее любых слов.

Только в книжках и фильмах — враг всегда на той стороне. В жизни все сложнее. И не потому, что в стране «проклятый сталинский режым», с которым так любили бороться, оставаясь в полной безопасности, наши либерасты.

Враг всегда стремится внедрить своих агентов в структуру безопасности противостоящего ему государства и с этим фактом ничего не может поделать, даже могущественный наркомвнудел товарищ Берия.

Другой вопрос, что при хорошей организации службы такие внедренцы выявляются и уничтожаются. О чем свидетельствует ликвидация группы «Егорова», но кто сказал, что в нашем тылу действует одна такая группа или что сейчас не готовят следующую.

А у врага всегда находятся пособники — вольные или невольные. И если я допущу прокол, если под Выборгом мы вдруг упремся в неожиданно крепкую оборону, если потери окажутся слишком велики, тут же поползут змеиные шепотки:

«Авантюрист… Гнал людей на убой ради личной славы… Игнорировал указания…»

Так что мне нужна не просто победа. Нужен полный разгром основных сил противника. Блестящий, сокрушительный, в стиле русского блицкрига, который ошеломит всех — и врагов, и друзей. Чтобы даже у самых ядовитых языков не осталось аргументов.

— Трофимов, — сказал я ординарцу, который у меня по совместительству исполнял обязанности адъютанта. — Как только приедем на НП, найди комдива, начальника штаба и начарта. Передай, что я вызываю их через пятнадцать минут. А также — пусть связисты отправят шифровку на КП флотских корректировщиков: «Целеуказание по квадратам утверждаю. Огонь на поражение — по команде. Жду доклада о готовности к операции „Острова“».

— Есть, товарищ комкор!

«ГАЗ-64» рванул с места. И вовремя. То справа, то слева стали вставать разрывы. Видать — финны пытались отыграться. Нас с ординарцем спасло лишь то, что били они, видать, не прицельно. Как бы то ни было — проскочили.

В Выборге меня, понятно, никто не встречал хлебом солью. На временном КПП бойцы внутренних войск НКВД скрупулезно проверили документы. И не только у меня, но и у Трофимова и бойцов охраны.

Понятно. Обстановка была все еще весьма серьезная. Шла зачистка. То и дело раздавались одиночные и пулеметные выстрелы. Красноармейцы выкуривали последних фанатиков, засевших в развалинах.

И все же город пал не в ходе уличных боев. Его гарнизону не хватило ни людей, ни огневой мощи. Когда западное шоссе было перекрыто нашими танками, пришедшими по льду, а восточные укрепления прорваны общим натиском, воля к сопротивлению лопнула.

Остатки гарнизона попытались прорваться на север, в леса, но были накрыты огнем с островов и рассеяны. Теперь предстояло вылавливать их, не давая сбиться в банды, наподобие «лесных братьев». Это задача ВВ НКВД и Народной армии Новой Финляндии.

«ГАЗик» медленно пробирался по улицам, усеянным битым кирпичом, остатками сгоревшей техники, брошенным в поспешном бегстве скарбом и телами убитых. Вонь гари, пороха и смерти висела в морозном воздухе, не рассеиваясь.

Я приказал Трофимову ехать к зданию городской ратуши — массивному, темно-красному строению с высокой башней. На ней уже трепыхалось на пронизывающем ветру большое красное знамя. Надо отдать приказ о награждении тех, кто сумел его водрузить.

У парадного подъезда ратуши меня ждала группа командиров — командир 50-го корпуса, комдив 123-й, который провел механизированную группу по льду, и несколько других. Лица у всех были серые от усталости, но глаза сияли от удовольствия. Они победили.

— Товарищ комкор… — начал Гореленко, но я его остановил.

— Потери?

Комдив сглотнул.

— Уточняются. В общем, нам тоже досталось. Особенно 90-й дивизии, что шла в лобовую на восточные укрепления. И при высадке на лед… артобстрел береговых батарей дорого нам стоил. Но город наш.

«Досталось». Что это означало? Тысячи? Десятки тысяч? Это предстояло узнать. В первой версии истории потери были чудовищные. Особенно — во время первого штурма линии Маннергейма. Будем надеяться, что сейчас все-таки меньше.

— Хорошо, — сказал я. — Организуйте учет потерь, сбор раненых, похороны убитых. Немедленно начать разминирование основных улиц и объектов. И найти финский госпиталь, если он еще работает. Наши врачи должны помочь и нашим, и пленным, и гражданским, которые остались.

— Есть.

Я вошел в ратушу. Внутри царил тот же хаос — сломанная мебель, разбросанные бумаги с непонятными финскими словами, на полу осколки стекла и темные пятна. На втором этаже, в большом зале с высокими окнами, уже расположился наш полевой штаб.

Связисты тянули провода. Тыловики раскладывали свои бумаги на огромном дубовом столе, который, наверное, предназначался для заседаний городского совета. Правильно. Армия осваивается на захваченном плацдарме.

Я подошел к окну. Отсюда был виден почти весь центр города. Дымящиеся руины, замерзший канал, остроконечные крыши. Выборг. Ключ к Финляндии, который мы русские штурмовали не впервые.

Он снова был в наших руках. Операция, начавшаяся прорывом у Суммы-Хотинен и закончившаяся марш-броском по льду Финского залива, была завершена. Тактический шедевр. Стратегическая победа.

Почему же на душе было пусто и тяжело? Дверь открылась, и в зал вошел делегат связи с полевой сумкой через плечо. Он что-то доложил простуженным голосом дежурному, и тот, встрепенувшись, подошел ко мне.

— Товарищ комкор, срочная шифровка из Москвы. Лично вам.

Я взял пакет. Вскрыл. Пробежал глазами.

«Комкору Жукову Г. К. Поздравляю с блестящим взятием Выборга. Ваши действия заслуживают высшей оценки. Ожидайте соответствующего поощрения. В связи с успешным завершением операции на Карельском перешейке, Ставкой принято решение о вашем новом назначении. В течение трех дней передайте командование корпусом и возвращайтесь в Москву для получения дальнейших указаний. Ш.»

Ш — значит Шапошников. И все же я понимал, что за этими строчками стояла воля куда более высокого начальства. Как минимум — Берии, который обеспечил мне тыл. И тех, кто, скрепя сердце, вынуждены были признать успех. А главное — самого Хозяина.

Новое назначение. В предыдущей версии истории, Жукову поручили командование одним из самых важных и самых больших Военных округов — Киевским особым. Там, где через полтора года начнется одна из самых тяжелых битв 1941.

Что ж. Я бы не стал возражать. Все-таки пробивать военно-технические новшества — не моя задача. Во всяком случае — не главная. Так что туда-то мне и надо. Там мой опыт будет нужнее всего. Там я смогу попытаться изменить самую страшную страницу истории.

И все-таки сначала — Москва. Будут торжества, награды, рукопожатия. И, куда деваться, кабинетные интриги, зависть и пристальные взгляды тех, для кого наша победа могла обернуться личным поражением.

Я сложил шифровку и сунул ее в карман. Повернулся к штабистам, которые смотрели на меня в ожидании, стоя навытяжку.

— Продолжайте работу, товарищи. Надо налаживать жизнь в городе.

Я снова посмотрел в окно ратуши, на башне которой алым лепестком полоскалось знамя Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Победа. Она пахла не лавровым венком, а гарью, кровью и ледяным ветром с Финского залива.

И она была куплена дорогой ценой. И не потому, что «нам досталось», а потому что жизнь каждого красноармейца, санитарки, вытаскивающей раненых из-под огня — стоит так дорого, что не оценить в цифрах.

В конце концов, это единственный платежный документ, который принимает в расчет будущее. И теперь, с этим документом в руках, я должен был идти дальше. К новым, еще более жестоким боям.

К сожалению, переломить ход истории, даже зная, что произойдет дальше, нельзя, не пролив ни капли крови. И каждый следующий мой шаг может стоить еще больше. И что за спиной, кроме врага, всегда будут стоять тени тех, кто ждет твоей ошибки.

— Трофимов! — крикнул я, выходя из зала. — Готовь машину.

— На аэродром, товарищ комкор?

— С чего ты взял?

— Да так… слухи…

— Отставить бабкины сплетни!

Я видел мутный круг пропеллера, отблеск далекой вспышки на остеклении кабины. Сейчас застрочат пулеметы и тот, кто хотел переиграть ход грядущей войны, продырявленным мешком рухнет на обледенелые камни.

— Свой! — радостно выдохнул Трофимов.

Правда, я уже сам видел, что это «ишачок». И тот с воем вышел из пике, заложил мертвую петлю, сверкнув красными звездами на голубоватой изнанке крыльев, и ушел в высоту.

— Лихач! — хмыкнул я. — Узнаю — кто, губой не отделается.

Капитан госбезопасности, что привез меня, щелкнул каблуками.

— Товарищ народный комиссар внутренних дел, комкор Жуков по вашему приказанию доставлен.

— Ожидайте за дверью, — прозвучал знакомый, маслянисто-спокойный голос.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Берия наконец отложил папку, снял пенсне и протер его платком. Его взгляд, за стеклами казавшийся рассеянным, теперь был тяжелым и пристальным.

— Садись, Георгий Константинович. Прости за столь поздний вызов. Понимаю, Новый год, семья… Однако обстоятельства не позволяют нам тратить драгоценное время.

Я опустился в жесткое кожаное кресло напротив. Облегчения не было. Было лишь понимание, что попал из огня в полымя, но полымя это, возможно, было единственным шансом не сгореть дотла.

— Вы произвели на меня впечатление человека дела, — перешел Берия на «вы», закуривая папиросу в длинном мундштуке. — И ваши успехи на Карельском перешейке подтвердили это впечатление, но сейчас, Георгий Константинович, страна стоит перед вызовом, по сравнению с которым прорыв линии Маннергейма — возня в детской песочнице.

Он откинулся на спинку кресла.

— Война с Германией не просто возможна. Она неизбежна. Вопрос — когда. Наши «друзья» на Западе уже проиграли свою игру. Теперь наша очередь. Или, вернее, очередь вермахта. Они готовятся. Активно.

Наркомвнудел выдвинул ящик стола и достал оттуда не карту, а несколько фотографий, местами размытых, но в основном четких. Результат аэрофотосъемки. Колонны техники у границ Польши. Строительство аэродромов.

— Это не из донесений разведки Генштаба. Это из моих источников. Более… оперативных. У нас есть также информация, что в высшем командовании РККА окопались те, кто либо слепо верит в наш договор с Германией, либо… сознательно готовит почву для нашего поражения.

Он посмотрел на меня прямо. Я спокойно выдержал взгляд всесильного наркома. Не мое это дело выискивать вредителей в комначсоставе.

— Вы были правы насчет Зворыкина, — продолжал Берия. — Канал доставки промышленной продукции из США под контролем. И не только нашим. Немцы знают о поставках. Они используют этот факт как козырь в своей игре, чтобы дискредитировать саму идею технического перевооружения РККА, представить ее как «заговор генералов, связанных с Западом». Ваше имя фигурирует в этих донесениях. Для некоторых в ЦК и в самом НКО это — готовый компрометирующий материал.

Вот оно. Удар пришел оттуда, откуда ждали, но в более изощренной форме.

— Что вы предлагаете, Лаврентий Павлович? — спросил я тихо.

— Я предлагаю вам не защищаться, — ответил Берия. — А наступать. Вы получили новое назначение, и не просто назначение, а одно из ключевых. И на этом посту вы должны будете делать не только то, что от вас ждут по уставу. Вы должны будете готовить армию к войне, которая уже идет, просто еще не объявлена. Сметать с пути дураков и предателей. А я… — он усмехнулся, — я обеспечу вам режим наибольшего благоприятствования. Уберу тех, кто будет слишком громко возмущаться вашими «новациями». Только помните, что вы работаете на страну. И на меня. Это единое целое. Провалитесь вы — провалюсь и я. И наоборот. Мы в одной лодке, Георгий Константинович. В штормовом море… «Спецтехника» ваша начала работу, но нужно пересмотреть некоторые ваши прежние предложения, с учетом опыта советско-финской войны. Так что просьба, перед завтрашним отъездом составьте на имя Тимошенко докладную записку, копию которой передадите мне.

— О чем, по вашему, товарищ нарком, должна быть эта записка?

— Пройдитесь по наиболее уязвимым моментам в вооружении и экипировке Красной Армии, оцените существующие и перспективные разработки, с точки зрения их практической реализации. Что можно и нужно внедрить немедленно, а что отложить до лучших времен.

— Вас понял, товарищ Берия.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— С удовольствием бы посидел с вами, отметили бы наступление Нового года, но времени мало для праздных посиделок. До свидания, товарищ комкор! Вас доставят домой. Завтра вам будет предоставлен штабной вагон. Передайте супруге мои поздравления с Новым годом.

Меня так же молча проводили до «Бьюика» и отвезли домой. Возвращаясь в ту же самую квартиру, под тот же тусклый свет подъездной лампочки, я был уже другим человеком. Меня не арестовали. Меня сделали прямым орудием самого наркомвнудела.

Ну что ж, разговор был нелишним. Берия прав, ради грядущих побед Красной Армии, нужно не прожектерством заниматься, не гоняться за химерами, а рассуждать максимально трезво. Поэтому я сейчас засяду в своем кабинете и составлю эту самую записку.

Я открыл дверь своим ключом. Александра Диевна, не раздеваясь, сидела в темноте в прихожей. Увидев меня, она беззвучно зарыдала. А потом кинулась обнимать. Я лишь похлопал успокоительно ее по спине.

— Все в порядке, Шура, — сказал я. — Иди спать. А мне еще нужно поработать.

И мягко отстранив супругу, я снял шинель и фуражку и прошел в кабинет. Сел за письменный стол, включил лампу. Желтый свет пал на чистый лист бумаги, что всегда лежал наготове. Я занес над ним вечное перо. Задумался.

Итак, у меня новая должность. Передо мною — необъятный объем работы, знание о грядущей войне и понимание того, что именно сейчас, в эти дни и месяцы, закладывается фундамент либо будущей катастрофы первых ее месяцев, либо будущей же великой победы.

Я далеко не единственный человек, который может претворить в жизнь необходимые изменения, но нужно донести свои идеи до тех, от кого зависит их реализация — до Сталина, до Тимошенко, до наркомов.

И сделать это так, чтобы не быть принятым за фантазера или паникера. Нужен документ — жесткий, конкретный, основанный не на догадках, а на анализе финской кампании и последних данных разведки о вермахте. И я начал:

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

Он усмехнулся. И помедлив, все-таки сунул руку в карман твидового костюма. Думал, наверное, что испугаюсь, заору «Охрана», начну хвататься за пистолет. А может, ни о чем таком и не помышлял, просто полез за папиросами. Оружия у него в кармане явно не было.

— Как и вы, товарищ комкор, еду в Киев, — ответил Суслов и впрямь вынимая коробку «Казбека».

— Почему — в штатском?

— Служба.

Ну служба, так служба. Я докурил папиросу. Выбросил окурок в урну и вернулся в купе. Майор государственной безопасности — если он все еще носил это звание — Суслов пропустил меня, провожая насмешливым взглядом.

Зачем он едет в Киев, да еще одновременно со мною? Охраняет или шпионит? Впрочем, одно другому не мешает. Вопрос только в том, кто его послал — сам Берия или кто-то из его ведомства, кто представляет интересы других вождей?

Я вернулся в купе, оставив позади Суслова, наблюдающего за мною. Дверь закрылась, отсекая его взгляд, но не само ощущение. Ощущение, что за мной не просто присматривают — за мной следят. И не просто так.

Александра Диевна встревоженно посмотрела на меня.

— С кем ты там разговаривал?

— Со старым знакомым, — буркнул я, снимая китель и вешая его на крючок. — Из особого отдела. Едет по делам.

«По делам». Отличная, всеобъемлющая формулировка. Под нее подходило все, от сопровождения важного лица до его ареста в пункте назначения. Я прилег на нижнюю полку, закрыв глаза, но не для того чтобы поспать. Чтобы подумать.

Суслов. Майор ГБ, а возможно, уже и старший майор. Мы встречались в прошлом году на Халхин-Голе. Он пытался ставить мне палки в колеса. Разумеется — не из-за личной антипатии, а исключительно — по долгу службы.

Следует отдать ему должное, он не лез в дела, которые его не касались. Да, ему не по нутру была моя операция с капитаном Танаки. Настолько, что он даже попытался от меня скрыть информацию о дяде японца, генерал-майоре Катаяме.

Потом Суслов устраивал в вверенных мне частях инспекцию. Сделал вид, что доволен ее результатами, а там, кто знает, к каким выводам он пришел и что на самом деле доложил тем, кто направил его.

И вот он здесь. В штатском. «Еду в Киев». В вагоне, предназначенном для комначсостава? Совпадение? Случайности в работе органов не бывает. Это либо указание свыше, либо его личная инициатива, что могло быть еще опаснее.

Какие еще могут быть варианты?.. Вариант первый. Он руководит моей охраной. Берия мог дать команду обеспечить мою безопасность в пути, особенно после истории с «Егоровым» и намеков на внутренних врагов.

Однако для этого хватило бы сотрудников соответствующего управления и не в столь больших чинах. Суслов — слишком крупная фигура для роли телохранителя. Если только Берия считает, что угроза исходит не от внешних врагов, а от кого-то внутри самого НКВД.

Вариант второй. Наблюдение. Классическая «наружка». Берия, при всем своем прагматизме и покровительстве, не был бы собой, если бы не вел досье и не держал на крючке тех, кого использует. Опять же — не по чину Суслову этим заниматься.

Берия дал мне карт-бланш на широкие полномочия во время службы в Киеве, но он же и мог приставить человека, который будет фиксировать каждый мой шаг, каждый контакт. Чтобы в случае чего — иметь полное досье для любого развития событий.

Вариант третий, самый мерзкий. Интрига. А что если Суслов работает не на Берию? Маленков не дремлет?.. Его люди в аппарате ЦК и в самом НКВД еще не все вычищены. Что, если это их ход?..

Подослать человека, который будет рядом со мной, фиксировать мои «самовольные действия», «связи с ненадежными элементами», а потом, в нужный момент, предъявить Берии или даже прямо Сталину как доказательство моей «неблагонадежности»?

Ведь Суслов — профессионал. Он сможет составить такой отчет, что любое мое распоряжение будет выглядеть как вредительство. И это еще в самом лучшем случае, а в худшем — государственная измена.

Вариант четвертый, самый параноидальный. Суслов ликвидатор. Нет, не в поезде. Слишком шумно. Где-нибудь в Киеве… «Случайный» инцидент на стрельбах, «драма на охоте», «самоубийство» из-за нервного срыва после тяжелой войны…

Мастерская провокация — лучший способ устранить ставшего неудобным героя, не запятнав его репутацию посмертно. Напечатают в газетах некролог, торжественно захоронят под артиллерийский салют, может быть даже у кремлевских стен. И порядок.

Поезд глухо стучал на стыках. Этот ритмичный перестук попадал в такт с моими мыслями. Я чувствовал присутствие соглядатая или убийцы за тонкой перегородкой. Он, наверное, тоже не спал. Курил. Думал. Обо мне.

Нужно было действовать. Не как затравленный зверь, а как командир, оказавшийся в тылу врага. Первое правило — не показывать беспокойства. Второе — изучить противника. Третье — использовать его присутствие в своих целях.

Утром, когда проводник принес чай в стаканах с подстаканниками, я вышел из купе, чтобы умыться. Суслов уже стоял в очереди с бритвенным прибором в руках. Мы переглянулись.

— Как спали, товарищ комкор? — спросил он.

— Отлично, — отрезал я. — Это на фронте не до сна. А вы, майор, к поездкам на поездах не отвыкли? Вроде как ваш транспорт — «воронок».

Он не дрогнул, только провел ладонью по щеке, словно я его по ней отхлестал.

— Всякое бывает. Иногда нужно просто понаблюдать, как живет страна. Из окна вагона, например. Интересные открываются виды.

Тебе лишь бы «понаблюдать».

— Страна большая, — сказал я. — Особенно хорошо это видно из окна купе… А что касается деталей, мелких подробностей… Много чего не увидишь. Чтобы понять, что к чему, нужно в гущу. В войска. На полигоны. Там вся правда… Кстати, раз уж едете в Киев, не хотите составить компанию? В округе как раз на днях хочу устроить проверку готовности 1-й моторизованной пулеметно-стрелковой бригады. Покажу вам, как «живет страна», вернее — ее армия на самом деле. Можете… понаблюдать.

Это был рискованный ход. Пригласить его в свою оперативную кухню, но в этом был и расчет. Во-первых, взять под контроль. Лучше иметь соглядатая перед глазами, чем за спиной. Во-вторых, показать ему реальную работу, тяжесть, масштаб проблем.

Профессионал, даже из органов, должен это оценить. И в-третьих… если он откажется, это будет сигналом. Сигналом, что его задача — не наблюдение за моей службой, а что-то иное. Суслов молчал. Взвешивал. Наконец, сказал:

— Почему бы и нет. Интересно будет посмотреть на это соединение. Благодарю за приглашение, товарищ комкор.

Майор госбезопасности принял вызов. Значит, вариант с немедленной ликвидацией маловероятен. Он будет рядом. Станет наблюдать. И я буду наблюдать за ним. Поиграем, так сказать, в кошки-мышки и не в купе поезда, мчащегося в сторону Киева.

Моим ходом в этой игре будет служба, а его — его молчаливое, всевидящее присутствие. Теперь у меня был не просто незваный спутник. Можно сказать, что я обзавелся ходячим барометром.

По тому, как будет вести себя майор ГБ Суслов, я смогу понять, откуда дует ветер в высших кабинетах власти. А это знание в предстоящей работе в Киевском Особом округе могло оказаться важнее целой дивизии.

— Командующий Киевским Особым Военным округом комкор Жуков у аппарата, — произнес я формальное начало разговора.

— Здравствуй, Георгий Константинович, Берия у аппарата.

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович!

— Как добрались, как устроились?

— Спасибо! Все благополучно. Семья обживается в квартире, а я на службе… В пути встретил старого знакомого…

— Любопытно, — откликнулся наркомвнудел. — А я его знаю?

— Наверняка. Он служит по вашему ведомству. И летом даже приезжал меня инспектировать.

— А-а, вот ты о ком… Ну можешь насчет него не беспокоится. Он там нужен для нашего общего дела.

— Я так и думал. Даже пригласил его посетить вместе со мною одну воинскую часть.

— Это правильно. Ну, если возникнет нужда, звони, Георгий Константинович.

— Обязательно, Лаврентий Павлович.

Положив трубку, я повернулся к сослуживцам.

— Можете быть свободны, товарищи командиры, — сказал я.

Они попрощались и разошлись. Я тоже отбыл домой, в Липки, где Александра Диевна и девочки действительно обживались на новом месте. Интендантская служба расстаралась. В доме была не только мебель, но и продукты.

Вечером, когда дочки уснули, а супруга принялась рукодельничать, я сел за письменный стол и начал быстро писать. Не отчеты в Москву. Свой, личный план. План усиления войск округа. Я разбил его на пункты, как диспозицию к бою:

— Пригнитесь, товарищ комкор! — крикнул водитель.

Схватив свой ППД, он вывалился из кабины и залег за правым колесом. Через миг я оказался рядом. Вовремя. Несколько пуль выбили фонтанчики снега все-то в паре шагов от моей правой ноги.

Мы с водилой открыли ответный огонь. Одна из фигурок, появившаяся на опушке, дернулась и завалилась в дренажную канаву. Остальные продолжали строчить из автоматов, идя на пролом.

Откуда-то сверху раздался тяжелый ритмичный грохот. Похоже, пулеметчик засел на крыше цеха. Несколько очередей скосили нападавших. И больше они не поднялись.

Когда стрельба стихла и люди Грибника прочесали район, выяснилось, что нападавшие были из местных. Банда националистов, которые пронюхали, что в бывшем сахарном заводе оказались высокопоставленные «красноперые».

Об этом рассказа единственный нападавший, которого удалось взять живым. Это был немолодой уже мужик, в глазах которого застыла застарелая ненависть.

— Везите его в Киев, — приказал я. — Там он расскажет и остальное.

— Ничого, — прохрипел тот. — Бандэра придэ парадок навидэ…

— Бандера? — удивился один из молодых бойцов Грибника. — Это что еще за хрен с горы?

Семнадцатое января, когда я вернулся в украинскую столицу, выдалось серым и мокрым. Снег в Киеве подтаял, обнажив бурый асфальт и почерневшие от сырости гранитные бордюры Крещатика.

Из окон моего кабинета на втором этаже штаба округа был виден сквер, где голые ветви каштанов, похожие на скрюченные пальцы, тянулись к низкому, свинцовому небу.

Докладная записка Тимошенко ушла в Москву с особым курьером неделю назад. Копия — в руки Берии, как и было обещано. Ответа пока не было, но это и к лучшему.

Молчание могло означать, что документ не был отправлен в корзину, а изучается. Или, что более вероятно, вызывает яростные споры в тиши кабинетов на Старой площади и в наркоматах.

Мне же нужно было действовать, не дожидаясь резолюций. Право на эксперимент, выторгованное в ночном разговоре с наркомвнуделом, было моим главным козырем. Его нельзя было тратить впустую.

План, спрятанный в несгораемом шкафу, начинал обретать плоть. Я уже провел ряд совещаний, разогнав несколько особо ретивых снабженцев, привыкших работать по старинке.

В войска пошли первые приказы, ломающие шаблон мирного времени. В частности — об усилении ночных занятий, о приоритете полевой выучки над строевой, о создании в каждой дивизии учебных групп истребителей танков.

Дверь в кабинет открылась без стука.

— Товарищ командующий, — доложил адъютант, — архитектор Семенова.

Я поднял взгляд от карты Бессарабии. В дверях стояла женщина. Невысокая, в строгом синем костюме. Несмотря на несколько мужиковатый прикид, старательно причесана и ярко накрашена.

В руках у нее был объемистый планшет, папка, и свернутые в трубку большие листы ватмана. Лицо выглядело сосредоточенным, без тени усталости или неуверенности.

Она осмотрела кабинет быстрым, профессиональным взглядом архитектора. Надо полагать — оценивая помещение, его освещенность, расположение мебели и так далее.

— Проходите, товарищ Семенова. Садитесь.

Она кивнула, прошла к столу, но не села. Поставила планшет, развязала тесемки папки. Сказала:

— Благодарю вас, товарищ комкор. Я предпочитаю работать стоя, когда показываю чертежи. Если можно.

— Можно. Что у нас по Коростеньскому УРу?

«Коростеньский УР» — это было кодовое обозначение для строительства новой линии укреплений, которая проходила ближе к новой границе Союза. Она достала первый лист ватмана и развернула его на столе, прижав углы тяжелыми пресс-папье в виде пушек. Это был детальный план узла обороны. Чертеж был испещрен красными и синими пометками, стрелками, цифрами.

— Стандартный проект ДОТа типа «М» образца 1938 года, — заговорила Семенова. — Толщина лобовой стенки — полтора метра железобетона. Расчет — пятнадцать человек. Вооружение — три пулемета «Максим» в амбразурах и одна 45-мм пушка в каземате. — Она ткнула карандашом в один из объектов. — Теперь недостатки, выявленные по финскому опыту. Амбразуры слишком велики, дают опасную зону поражения. Система вентиляции примитивна — гарнизон задыхается от пороховых газов в первом же часу боя. Нет фильтро-вентиляционной установки на случай химической атаки. Ниша для боеприпасов расположена вплотную к очагу возможного пожара. Входной тамбур не имеет коленчатого скоса, прямой обстрел из пулемета может выкосить весь гарнизон при попытке входа или выхода.

Я слушал и кивал. это было то, что я хотел услышать от архитектора. Эта женщина, хоть и гражданский специалист, но, похоже, неплохо разбирается в специфике сооружения фортификационных объектов.

— Вот мои предложения, разработанные на основе ваших требований, — продолжала Семенова, накладывая сверху кальку с новыми чертежами. — Амбразуры сужены, усилены стальными коробами. Здесь, видите, скошенные «щеки» для уменьшения мертвого пространства. Вентиляция — два независимых ручных вентилятора с выводом через фильтры. Ниша для боеприпасов вынесена в отдельную, изолированную камеру с бронедверью. Тамбур — Г-образный, с поворотом на девяносто градусов. Добавлена ниша для отдыха дежурной смены. И самое главное — система подземных ходов сообщения между тремя ДОТами. Не открытая траншея, а тоннель на глубине двух метров, с вентиляцией и освещением. Это превращает узел из трех отдельных точек в единый оборонительный комплекс.

Да, я в ней не ошибся. Это было именно то, что нужно. Не революция, которую бы сразу зарубили, а грамотная, продуманная эволюция. Учитывались и возможности промышленности — никаких завышенных требований к маркам стали или бетона. Только иная, более умная организация пространства и защиты.

— Смета? — спросил я.

— Увеличивает стоимость одного объекта на восемнадцать процентов, — ответила она, не заглядывая в бумаги. Видать, помнила цифры наизусть. — Однако повышает живучесть гарнизона, по моим расчетам, в три-четыре раза. И увеличивает время удержания позиции при том же количестве людей и вооружения. Таким образом, мы экономим не в рублях, товарищ командующий, а — в жизнях.

Последнюю фразу она произнесла так же сухо, как и все предыдущие, но в ней прозвучала искренняя убежденность.

— Проект утверждаю, — сказал я. — Приступайте к разработке полного пакета технической документации для всего «Коростеньского УРа». Срок?

— Месяц. При условии, что мне дадут трех опытных чертежников из инженерного управления и полный доступ к архивным планам местности.

— Будет сделано сегодня же. Начните с наиболее угрожаемых направлений. И, Галина Ермолаевна… — я посмотрел ей прямо в глаза. — Ваша работа выходит за рамки простого проектирования. В старом споре между мечом и щитом, ваша забота — именно щит. И от того, насколько он будет прочен, зависит, сколько людей за этим щитом останутся живы. Я не терплю халтуры.

— Я не умею работать спустя рукава, товарищ командующий, — спокойно ответила она. — Если возьмусь — сделаю.

— В этом я не сомневался. Есть вопросы?

— Один. Не по проекту. По транспортному снабжению, — сказала Семенова, складывая чертежи. — Бетон, арматура, стальные листы, цемент. Все это нужно доставлять на места строительства. Я видела дороги в вашем округе. После весенней распутицы по ним не проедет и полуторка с полным кузовом. Нужно параллельно с проектированием инициировать ремонт и укрепление грунтовых дорог к будущим стройплощадкам. Иначе все эти чертежи останутся бумагой, а бетон будет схватываться на заводе в Житомире.

Она была права. Этот вопрос я уже поднимал на совещании у начштаба Ватутина, но услышал его из уст гражданского специалиста, который смотрел на проблему не с точки зрения графика наступления, а с точки зрения физической реализации.

— Занимайтесь укреплениями. Дорогами займутся другие специалисты. Это наша головная боль.

Семенова кивнула, собрала свои пожитки. Уже в дверях обернулась.

— Товарищ командующий. Я слышала, вы требуете от красноармейцев рыть окопы в полный профиль и обучаете их ночным атакам. Это несколько необычно для мирного времени.

Вообще-то это не ее дело, но женщина она, видать, умная и потому я счел нужным ответить.

— Самое мирное время то, что перед войной, товарищ Семенова. Я готовлю войска округа не к параду, а к бою. Чтобы, если придется, красноармейцы рыли эти окопы не под огнем, а заранее.

Она молча кивнула, как будто получила подтверждение какой-то своей, внутренней догадке, и вышла. После ее ухода в кабинете остался легкий запах чернил, бумаги и чего-то химического — может, фиксатива для чертежей.

Я подошел к окну. Внизу, со стороны служебного выхода, увидел, как Семенова, плотно застегнув пальто, быстро, почти по-мужски размашисто, зашагала в сторону инженерного управления, не оглядываясь и не замедляя шаг.

Деловито, целеустремленно. Ее бы в армию, в инженерные войска. Хотя может как раз и не надо. В этот момент в кабинет вошел Ватутин с папкой в руках. Его умное, полнеющее лицо выглядело озабоченным.

— Георгий Константинович, из штаба 8-й танковой дивизии. Донесение о проведении ночных учений в районе Ровно. Командир корпуса, товарищ Фотченко, жалуется, что… Зачитываю… «Подрывается основа боевой подготовки, личный состав не высыпается, падает дисциплина». Просит отменить ваше распоряжение для его соединения.

Я взял папку, пробежался глазами по тексту. Не старый еще, но уже опытный командир, привыкший к порядку, когда днем идут занятия, а вечером бойцы заслушивают политическую информацию.

Затем следуют ужин, личное время и отбой. А тут — марш-броски ночью, рытье окопов в темноте, стрельба по неизвестным целям. Понятно, что все это вызывает раздражение.

— Ответьте товарищу Фотченко, — сказал я, не отрываясь от текста. — Что я ценю его заботу о личном составе. Что высыпаться красноармейцы смогут на том свете, если не научатся воевать ночью. Что дисциплина падает не от учений, а от безделья и рутины. Что мой приказ остается в силе. И что если он не в состоянии организовать ночную подготовку без ущерба для дисциплины, то, может, ему стоит подумать о соответствии с занимаемой должностью. Пусть подумает.

Ватутин уточнил:

— Так и передать, товарищ командующий?

— Дословно. И добавьте, что через две недели я лично приеду в его корпус на ночные стрельбы. А может и раньше… Хочу видеть результаты.

— Есть, товарищ командующий.

Ватутин повернулся было уходить, но задержался.

— Георгий Константинович, насчет архитектора Семеновой… В инженерном управлении ворчат. Говорят, женщина, гражданская, лезет не в свое дело, все перечерчивает, требует архивные планы, которые и так на учете…

— Передайте ворчунам, — перебил я его, — что если они такие умные, то почему сами не додумались до коленчатого тамбура и раздельной ниши для боеприпасов до финской войны? А если не додумались, то пусть помогают и учатся. И чтобы ответ на ее запросы не задерживалось больше чем на сутки. Это приказ.

— Есть, товарищ командующий.

Когда Ватутин вышел, я снова остался один. Вечер медленно опускался на город. В окнах противоположных домов зажигались желтые, уютные огни. Где-то там, в Липках, в нашей квартире, Александра Диевна, наверное, укладывала девочек.

Эра и Элла, похоже, уже начали привыкать к новому дому, к новой обстановке. Жизнь, казалось, входила в спокойную, размеренную колею, жаль только, что это лишь передышка.

Я посмотрел на карту Бессарабии. Туда, где будет разворачиваться летняя кампания. Операция должна быть быстрой, а в случае нужды — сокрушительной для противника.

Для этого нужен не просто замах. Нужна отточенная сталь, твердая рука и безупречная подготовка. И пока архитектор Семенова чертила щит, мне предстояло выковать меч.

Меч, который должен будет рассечь не только бессарабский узел, но и, в недалеком будущем, всю европейскую паутину, сплетенную со свастикой. Я сел за стол, достал чистый лист бумаги.

Пора было начинать разработку плана учений на весну. Учений масштаба не батальона, а войск целого округа. С привлечением танков, авиации, артиллерии. Здесь было над чем подумать.

Восемнадцатого января, в семь утра, в моем кабинете уже стоял термос с крепким чаем и лежали свежие оперативные сводки. Ночь я провел не в постели, а над картами Полесья и Волыни.

— Товарищ командующий, — доложил адъютант. — Прибыли член Военного Совета 6-й армии комкор Голиков и полковник Катуков.

— Пусть войдут.

Это были последние командиры из вызванных на совещание. Филипп Иванович Голиков, сверкая своей знаменитой лысиной, и подтянутый, молодцеватый Михаил Ефимович Катуков, командир 5-й легкотанковой бригады.

— Садитесь, товарищи, — сказал я, отодвинув чашку. — Товарищи командиры, речь на данном совещании пойдет о весенних учениях. Сейчас я изложу вам основную идею. Товарищ Ватутин, записывайте.

Он открыл блокнот, приготовил карандаш.

— Учения получают кодовое название «Меч». Цель — отработка прорыва укрепленной обороны противника с форсированием водной преграды, развитием успеха в оперативной глубине и отражением контрудара механизированных соединений. Район — условно, северное крыло округа, от Ковеля до Луцка. Реки Стоход и Стырь будут имитировать основные водные преграды. Сроки — конец марта, начало апреля, до начала полевых работ, во время распутицы.

По большей части вызванные командиры выслушали меня бесстрастно. Лишь Голиков слегка приподнял бровь. Катуков внимательно слушал, его пальцы непроизвольно сжимались, будто перебирая рычаги управления.

— Силы. С одной стороны — «синие». Две стрелковые дивизии 5-й армии, усиленные артиллерией и моторизованными дивизиями. Их задача — организовать оборону по заранее подготовленному рубежу, имитирующему линию польских или румынских укреплений. С другой стороны — «красные». Основная ударная группировка, включающая 10-ю тяжелую танковую бригаду Иванова и 5-ю легкотанковую бригаду Катукова, усиленные мотострелковым полком, двумя артполками РГК и саперным батальоном. Авиационная поддержка — полк СБ и эскадрилья истребителей для условного прикрытия с воздуха.

Я помолчал, чтобы сказанное было осмыслено присутствующими командирами. Затем продолжил:

— Особые условия. Первое. «Синие» занимают оборону за трое суток до начала учений и имеют право создать инженерные заграждения, включая противотанковые рвы и минные поля. Второе. «Красные» не получают подробных карт местности — только общие схемы. Разведка должна вестись в ходе учений. Третье. Все передвижения — только в светлое время суток. Ночью — организация обороны, скрытая перегруппировка, действия разведгрупп. Четвертое, и главное. Применение холостых выстрелов и условных обозначений сведено к минимуму. Артиллерия ведет огонь по реальным, заранее обозначенным целям на пустом месте, но с полной процедурой подготовки данных. Танки — атакуют на реальной местности, с преодолением препятствий. Пехота — идет в атаку в полной выкладке, с рытьем окопов на каждом рубеже. Задача понятна?

Голиков первым нарушил молчание.

— Задача понятна, товарищ командующий округом, — сказал он. — Учения в условиях максимально приближенных к боевой обстановке. Однако — не слишком ли приближенных? Покалечим технику, да и бойцы выбьются из сил.

— В бою они будут выбиваться из сил в первые часы, — жестко парировал я. — А техника — не просто ломаться, но и гореть. Лучше пусть сломаются на учениях, и мы узнаем, где слабое звено — в технике, в подготовке экипажей или в снабжении. Пусть учатся чинить в поле, а не в теплых парках. Выбьются из сил — узнают предел своих возможностей. И мы узнаем его. У нас нет времени на тепличные условия, Филипп Иванович.

— Резонно, — заметил Катуков. — Мои «БТ» вроде многократно проверены в деле, но мы их, если придется, на базе чиним, в крайнем случае — на полигоне. И там и там условия благоприятные… А вот если, скажем, под угрозой танкового прорыва противника, практически под огнем…

— Совершенно верно, Михаил Ефимович, — согласился я. — В случае большой войны, в условиях стремительного развертывания войск наступающего противника, нам такой поблажки никто не предоставит… Так что если принципиальных возражений нет, товарищи командиры, приказываю вам готовиться. И не так, как готовятся к учениям, а как — к войне.

Я обратился к Ватутину.

— Николай Федорович, ваша задача — разработать детальный план учений с учетом всех родов войск. Отдельный пункт — организация связи. Я хочу видеть, как работает полевая телефония под нагрузкой, как справляются радисты в условиях помех. И еще, следует привлечь инженерные войска не только для наведения переправ, но и для устройства ложных позиций, маскировки. Пусть «синие» учатся распознавать маскировку, а «красные» — ее создавать.

— Есть, товарищ командующий, — коротко откликнулся Ватутин, делая пометки.

— Срок представления предварительного плана — пять дней. Начало подготовки частей начать немедленно. Учебные центры округа переориентировать на задачи, вытекающие из задач учений. Все остальное — второстепенно. Вы свободны, товарищи!

Командиры поднялись, прощаясь со мною и покидая кабинет.

— И последнее, — остановил я их уже у двери. — Помните, товарищи, что это не игра. Это, в лучшем случае, репетиция. Отнеситесь соответственно. Свободны.

Когда они вышли, в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и далеким гулом города. Я подошел к карте, мысленно прокладывая маршруты через Ковель, Луцк, Ровно.

Именно здесь, через эти поля и леса, через год и пять месяцев хлынет лавина 1-й танковой группы Клейста. И мои дивизии должны будут не столько обороняться, сколько контратаковать.

Раздался телефонный звонок. Я взял трубку.

— Командующий КОВО Жуков.

— Георгий Константинович, это Болховитинов из Москвы, — послышался голос авиаконструктора, одним из тех, кто работал сейчас в НИИ «Спецтехника». — По вашему запросу насчет…

Он замялся.

— Можете говорить свободно, — подбодрил его я. — Линия защищена.

— Работы по вашему техническому заданию ведутся. «Изделие» показывает на стенде хорошие результаты, но есть сложности с системой подачи топлива. И с материалами для сопла. Нужны особые сплавы, которых у нас… в недостатке.

— Списки необходимого и препятствия пришлите с курьером. Я постараюсь решить вопрос через Наркомат. Сроки срывать нельзя.

— Постараемся. Еще вопрос… Вы упоминали о необходимости разработки простого пикировщика, с упором на живучесть и точность…

— Вот об этом давайте не по аппарату. Ждите моего человека. Он привезет конкретные пожелания.

— Понял. До связи.

Положил трубку. Виктор Федорович Болховитинов был одним из тех, кто мыслил нестандартно. Его КБ работало над истребителем «И», но мое заинтересованное, хотя и осторожное, внимание к его работам, подкрепленное определенными рычагами через Берию, давало плоды.

Я не мог требовать скорейшего создания реактивных самолетов, но настаивать на улучшении аэродинамики, бронирования и вооружения существующих моделей — был должен.

Вечером того же дня я покинул штаб поздно. Машина ждала у подъезда. Водитель, присланный из окружного гаража, молча открыл дверь. Он вообще был немногословен, что меня устраивало.

— В Липки, — сказал я, откидываясь на сиденье.

Улицы были пустынны. Январский ветер гнал по асфальту блестки снежной крупы. Фары выхватывали из темноты стены домов, редких прохожих, спешащих по своим делам. Мирная, зимняя картина.

Вот только покоя не было. В голове продолжала крутиться логистика учений «Меч», проблемы с поставками запчастей для бронетехники, упрямство артиллеристов, не желавших расставаться с привычными нормами.

И еще почему-то вспомнился оценивающий взгляд архитектора Семеновой. Женщина с характером — это сразу видно. Из тех, которые не ждут когда за ними начнут ухаживать, предпочитая выбирать мужиков самостоятельно.

Квартира в Доме командиров встретила меня тишиной и запахом лака от новой мебели. В прихожей горел тусклый свет. Александра Диевна вышла из гостиной. На ней был домашний халат, лицо казалось уставшим, но спокойным.

— Ужин на плите. Девочки спят.

— Спасибо, Шура! — сказал я, снимая шинель и вешая ее на крючок.

— Тебе звонили. Из Москвы.

— Из Москвы? — удивился я. — На квартиру? Кто же?..

— Товарищ Кулик, — ответила жена.

Я хмыкнул. Григорий Иванович Кулик, заместитель наркома обороны. Человек, известный своей неприязнью к техническим новшествам и слепой верой в «чудо-оружие» вроде самозарядной винтовки Токарева. Его звонок ничего хорошего мне не сулил.

— Что он сказал?

— Что перезвонит завтра утром. Голос у него был… недовольный.

— Понятно. Не жди меня, ложись.

Я прошел в кабинет — небольшую комнату, где стоял письменный стол, этажерка с книгами и тяжелый сейф. Не включая верхнего света, зажег настольную лампу. Желтый круг света упал на столешницу.

Кулик звонил… Выходит, моя докладная записка дошла до наркомата. И вызвала там раздражение. Особенно пункты о ненужности массового перевооружения на СВТ и о приоритете пистолетов-пулеметов и нового ручного пулемета.

Замнаркома обороны Григорий Иванович Кулик был ярым сторонником СВТ. Так что наше с ним столкновение было неизбежно. Не то что бы я был принципиально против самозарядной винтовки Токарева, но в преддверии будущей воны надо было выбирать.

Я открыл сейф, достал тетрадь, куда заносил не служебные планы, а свои мысли о слабых местах в немецкой тактике, отмечал моменты перелома в будущих сражениях, имена командиров, проявивших себя, и тех, кто подведет.

Сегодня я записал. «Учения „Меч“. Ключевые точки: переправа у села Крымно, высота 197 у Луцка. Контрудар „синих“ должен имитировать действия 13-й и 14-й танковых дивизий немцев. Проверить взаимодействие танков с артиллерией при отражении атаки. Обратить особое внимание на организацию ПВО на марше. У немцев будет превосходство в воздухе. Научить прятаться и маскироваться.»

Я закрыл тетрадь, спрятал ее. Затем начал обдумывать тезисы для разговора с Куликом. Нужно было стоять на своем, но не бросать вызова в открытую. Апеллировать не к своим догадкам, а к халхин-гольскому и финскому опыту, к данным разведки о вермахте.

Главное, не идти на прямую конфронтацию. Подчеркнуть, что мои предложения — это не критика существующей системы разработки и внедрения новых образцов вооружения, а попытка оптимизировать ресурсы перед лицом очевидной угрозы.

Работал я до тех пор, пока за окном не начал сереть зимний рассвет. Только тогда, погасив лампу, прошел в спальню. Александра Диевна спала, повернувшись к стене. Я лег, стараясь не шуметь, но сон не шел.

В ушах стоял гул мотора, а перед глазами — бесконечная лента дороги, убегающей на запад. Туда, где уже сейчас, в ставках и штабах, рождались планы, которым суждено было столкнуться с моими. И от того, кто окажется быстрее, умнее, жестче, зависело все.

Утро началось с телефонного звонка. Я взял трубку, уже зная, кто звонит.

— Жуков у аппарата.

— Георгий Константинович, здравствуй! — раздался густой, с хрипотцой голос. — Кулик говорит. Как поживаешь на украинских хлебах? Обживаешься?

— Здравствуйте, Григорий Иванович. Обживаюсь. Работаю.

— Работать — это хорошо! Только вот работа работой, а устав — уставом. Получил я твою записку. Прямо скажу — некоторые мысли здравые, но есть и такие, от которых волосы дыбом встают! — Его тон резко изменился, стал жестким. — Ты что, совсем с ума сошел, предлагая свернуть производство СВТ? На каком основании? Из-за финнов? Да они в лесах дрались, как дикари! А мы готовимся к большой войне моторов, где огневая мощь пехоты решает все!

Я вдохнул, сохраняя спокойствие.

— Основание — практика, Григорий Иванович. СВТ — оружие сложное, требует высококвалифицированного ухода. В окопной грязи, при недостатке смазки, дает отказы. А пистолет-пулемет Дегтярева — прост, дешев, эффективен на короткой дистанции, которая и будет основной в наступлении и в городских боях. Ресурсы же ограничены. Нужно выбирать, что изготавливать в первую очередь.

— Это определяем не мы с тобой, а Наркомат и Политбюро! — рявкнул Кулик. — И еще про танки. Ты предлагаешь начать поставку в войска «сырой Т-34», вместо того чтобы добиваться его доводки на производстве? Да он же на первом марше рассыпется! И про броню… Откуда такие цифры? С потолка взял?

— Цифры получены в результате анализа немецких противотанковых средств. Их 50-мм пушка уже сейчас представляет угрозу. А через два года угроза станет критической. Что касается доводки — ее нужно вести параллельно с выпуском. Ждать идеального танка — значит остаться без танков вообще.

На другом конце провода наступила тишина. Я слышал тяжелое дыхание собеседника.

— Слушай, Жуков, — заговорил Кулик уже тише, но с явственной угрозой. — Ты герой, тебе многое прощается. Только не зарывайся. Не строй из себя пророка. Армия держится на уставе, на проверенном оружии и на дисциплине. А не на фантазиях выскочек, даже если они и на Халхин-Голе выиграли и Выборг взяли. Твои предложения будут рассмотрены. Однако имей в виду, что ежели из-за твоих «новин» в округе начнется разлад, отвечать будешь по всей строгости. Понятно?

— Понятно, Григорий Иванович. Со своей стороны хочу напомнить, что долг службы заставляет меня докладывать наверх обо всем, что я считаю угрозами. А угрозы эти — очевидны.

Он снова помолчал, видать, переваривая информацию. Потом проворчал:

— Ладно. Работай, но без лишней самодеятельности. Пока.

Он бросил трубку. Я медленно положил свою. Разговор прошел так, как и ожидалось. Кулик не просто сомневается в рациональности моих доводов, он категорически с ними не согласен. И его звонок служит доказательством, что высшие круги зашевелились.

Моя записка действует. Теперь важно было, чтобы она попала на стол к тому, чье мнение перевесит мнение Кулика и любого другого. К товарищу Сталину. Позавтракав, я отправился в штаб округа. Не успел, как говорится, и шапку снять, как в кабинет вошел адъютант с папкой.

— Товарищ командующий, донесение из 12-й армии. О завершении инспекции оборонительных рубежей у старой границы.

— Оставьте. И передайте Ватутину, чтобы через час был в кабинете с картами района Луцка. И пусть захватит начальника инженерных войск округа.

— Есть, товарищ командующий.

Двадцать третьего января я выехал в 12-ю армию. Поездка была запланированной — нужно было лично оценить состояние частей после осеннего похода и готовность к предстоящим учениям.

Правда, был и второй, не названный вслух повод, а именно — проверить, как идет реализация моих первых приказов на местах, вдали от штабной суеты Киева. Всегда, знаете ли, полезно взглянуть своими глазами.

Дорога на Винницу, где располагался штаб армии, заняла весь день. «Эмка» бодро бежала по шоссе, но уже за Житомиром асфальт сменился разбитой брусчаткой, а потом и просто укатанной колесами грунтовкой.

По обе стороны дороги мелькали села с покосившимися хатами, стайки воронья на обледеневших полях, редкие колонны полуторок, везущих то ли зерно, то ли уголь. В общем — обыкновенная картина провинциальной дороги.

Я молчал, глядя в окно. Водитель, сержант НКВД Григорьев, тоже не разговаривал. С первого дня усвоил, что я этого не люблю. В машине, кроме нас с ним, был только майор госбезопасности Суслов.

После попытки взять меня под арест на сахарном заводе, он стал моим постоянным спутником в инспекционных поездках. Так они разделили функции с Грибником. Тот занялся безопасностью и контрразведкой.

Суслов же формально значился представителем особого отдела НКВД при штабе округа. Фактически же осуществлял мое прикрытие от возможной самодеятельности органов. Вслух майор об этом не говорил, но я знал, что он звонил в Москву, советовался.

И то ли ему дали добро на проявление инициативы, то ли он получил соответствующие указания. Майор ГБ, нахохлившись, сидел на переднем пассажирском сиденье, изредка поглядывая на дорогу и делая короткие пометки в блокноте.

Что он там записывает, я не спрашивал. Все равно не скажет. Для меня куда важнее было то, что Лаврентий Павлович сдержал слово. Суслов вроде как оставался соглядатаем и все-таки находился здесь для «общего дела».

К вечеру добрались до Винницы. Штаб армии размещался в одном из каменных зданий в центре города. Командующий, командарм 2-го ранга Иван Владимирович Тюленев, встретил меня на крыльце.

— Товарищ командующий округом, — обратился он ко мне, когда мы обменялись рукопожатиями. — 12-я армия проходит плановую подготовку к весенним учениям.

— Здравствуйте, Иван Владимирович. Вот, приехал взглянуть, как у вас обстоят с этим дела.

Он провел меня в оперативный отдел. Карты на стенах, столы, покрытые клеенкой, телефонистки у коммутатора. Все чинно, аккуратно. Чувствовалась основательность службы мирного времени.

— Доложите о состоянии дивизий, — потребовал я, не садясь.

Тюленев взял указку.

— На линии старой границы, на участке армии, дислоцированы 13-й и 17-й стрелковые корпуса. Всего шесть дивизий. Укомплектованность личным составом — восемьдесят-восемьдесят пять процентов от штатов военного времени. Основная нехватка — младшие командиры и специалисты. В основном — связисты и артиллерийские техники. Касательно матчасти. Винтовками укомплектованы полностью, пулеметами на — семьдесят процентов, минометами — на шестьдесят. Автотранспорт — изношен на сорок процентов, тягачей остро не хватает. Танковый батальон при армии имеет на ходу одиннадцать «Т-26» из тридцати положенных. Авиационная поддержка — один смешанный полк на аэродроме под Хмельником. Истребители «И-15», бомбардировщики «СБ».

— Как идет боевая подготовка?

— По плану, утвержденному штабом округа. Стрельбы, тактические занятия. Политинформация…

— Ночные учения проводятся?

Тюленев слегка замялся.

— Проводятся, товарищ командующий, но лишь с отдельными подразделениями. Не хватает осветительных ракет, средств связи. Серьезная нагрузка на личный состав без достаточных на то оснований. Падает дисциплина, случаются травмы.

— В бою травмы будут серьезнее, — сказал я. — Завтра с утра выезжаем в 17-й стрелковый корпус. Хочу увидеть роту на ночном марш-броске. И проверку готовности артполка к быстрой смене огневых позиций.

— Слушаюсь.

На следующий день, едва рассвело, мы уже были на полигоне близ Бердичева, где располагался один из полков 17-го ск. Погода стояла мерзкая. Падал мокрый снег пополам с дождем, дул пронизывающий ветер.

Красноармейцы, в шинелях и буденовках, построились на плацу. Командир полка, подполковник с орденом Красного Знамени, полученным за Хасан, доложил бодро, но в его глазах читалось недоумение.

Я прошел вдоль строя, всматриваясь в лица. Молодые, по большей части. Призваны весной тридцать девятого, некоторые, видать, сразу после окончания средней школы. Впрочем выглядели бойцы бодро.

— По плану у нас десятикилометровый ночной марш-бросок с полной выкладкой, — пояснил подполковник. — Затем занятие обороны на новом рубеже.

— Ну что ж, подождем наступления темноты, — кивнул я.

И вот, когда едва стемнело, рота тронулась в темноту. Фонари не зажигали, ориентировались по слабым силуэтам впереди идущих. Кто-то споткнулся о кочку и упал, кто-то уронил винтовку. Слышались сдавленные голоса, кроющие матерком. Командиры тоже нервничали, срываясь на крик.

Мы с Тюленевым и Сусловым, двинулись позади. Майор что-то записывая при свете фонарика. Да и так было заметно, что темп марш-броска заметно упал. Бойцы шагали, согнувшись под тяжестью ранцев, оружия и амуниции, оступаясь в промерзшей пахоте.

На назначенном рубеже — поле, окаймленное редким лесом — командир третьей роты приказал окапываться. Лопаты застучали о мерзлую землю. Работа шла медленно, хотя было видно, что бойцы стараются.

Через сорок минут вместо полноценных окопов получились разве что разрозненные и не слишком глубокие ячейки. Я подозвал командира роты, молодого лейтенанта.

— Почему не организовали работу посменно? — спросил я. — Одни копают, другие отдыхают, третьи — несут боевое охранение?

— Виноват, товарищ комкор… — потупился паренек. — Не додумался.

— В следующий раз думайте. И окоп не яма. Нужен бруствер, место для стрельбы лежа и с колена, ступенька для отдыха. Учите. Продолжайте.

Пока рота мучилась с мерзлой землей, мы поехали в расположение артполка. Здесь картина была еще печальнее. 122-мм гаубицы стояли на открытых позициях, замаскированные лишь сетками со стеблями сухого бурьяна.

Тягачами в полку служили старые «Коминтерны». Два из трех не могли завестись с первого раза. Здесь мат стоял громче, чем во время марш-броска. Командир полка, седой майор, вынужден был оправдываться:

— Топливо не того качества, свечи заливает…

— В бою вам никто свечи чистить не будет, — откликнулся я. — Учитесь работать с тем, что есть. Через час приказываю сменить огневую позицию, перенеся ее на расстояние три километра. Необходимо видеть, за какое время полк сможет свернуться, переместиться и развернуться.

Началась суета. Расчеты сами впрягались в станины орудий, пытались сдвинуть их с места вручную. Тягачи дымили, но не двигались. Прошло сорок минут, и только две гаубицы были готовы к буксировке. Остальные стояли на месте.

Я повернулся к Тюленеву.

— Какие выводы, Иван Владимирович?

— Выводы очевидны, товарищ командующий. Подготовка неудовлетворительная. Дисциплина слабая. Матчасть в плачевном состоянии.

— Не только, — сказал я, указав на артиллеристов. — Нет слаженности. Каждый расчет сам по себе. Нет единого управления. Нет подготовки водителей тягачей. Нет запаса запчастей и инструмента под рукой. Это не полк. Это собрание орудий с приписанными к ним людьми. Исправляйте. У вас есть месяц. Потом приеду снова. И если ничего не изменится, буду менять командиров.

Возвращаясь в Винницу, я молчал. Суслов, сидевший рядом, наконец, произнес, глядя в окно:

— Сырье. Необстрелянное сырье. И командиры, которые забыли, что такое война.

— Не забыли, — поправил его я. — Многие ее и не знали. Гражданская — это одно. А война с регулярной армией, с артналетами, танковыми клиньями, господством авиации — это другое. Научить красноармейцев и младших командиров надо как можно скорее.

В штабе армии меня ждал очередной сюрприз. В кабинете Тюленева сидел человек в форме с петлицами капитана НКВД. Когда мы с командармом вошли, он поднялся, щелкнув каблуками.

— Товарищ командующий округом, начальник Особого отдела армии капитан государственной безопасности Сибирцев. Мне приказано донести до вас важную информацию.

Командарм 2-го ранга Тюленев переглянулся со мною, словно спрашивая, разрешено ли ему присутствовать. Я не возражал.

— Докладывайте, товарищ Сибирцев, — сказал я особисту.

— В ходе оперативных мероприятий в приграничной полосе задержана группа лиц. Местные жители, все бывшие петлюровцы. При обыске у них были обнаружены карты с нанесенными местами дислокаций наших частей, схемы дорог и мостов. А также… — он помолчал, — переписка с адресатом, живущем в Румынии. Точнее — в Бухаресте.

Я взял фотографии, которые Сибирцев предоставил мне. Карты действительно были детальными, с пометками на украинском. Дислокация указана по устаревшим данным, полугодовой давности, но общая картина ясна.

— Что показывают задержанные?

— Показывают, что работали по заданию румынской разведки, «Сигуранцы». Собирали информацию о передвижениях войск, состоянии дорог, настроениях населения. Передавали через курьеров на границе.

— Где содержится группа?

— В тюрьме НКВД в Виннице. Ждем дальнейших указаний.

Я посмотрел на Тюленева.

— Вы были в курсе, товарищ командарм 2-го ранга?

— До сего момента — нет.

— Прекрасно, — проговорил я. — Значит, полгода у нас под носом работает шпионская сеть, а особый отдел просыпается только сейчас… Кто еще видел эти карты? Кому они могли быть переданы?

— Расследование продолжается, товарищ командующий. Есть подозрение, что информация могла уйти за кордон.

— Значит, считайте, что румынский генштаб знает о вашей дислокации все, что было актуально полгода назад. И строит свои планы. Меняйте расположение частей, особенно артполков и складов. Немедленно. И вот что, капитан государственной безопасности, — я пристально посмотрел на Сибирцева, — если в течение месяца не выявите всю сеть и не доложите о результатах, пеняйте на себя. Ясно?

— Есть, товарищ командующий.

Особист вышел.

— Иван Владимирович, — сказал я, глядя на карту. — Ваша армия стоит на направлении вероятного удара, если румыны решат действовать в случае нашего похода в Бессарабию. Сейчас она как решето. Исправляйте. Я дам вам дополнительные ресурсы на укрепление границы, но главное — работать нужно с командирами. Чтобы они думали, а не просто выполняли приказы. И чтобы каждый красноармеец знал не только устав, но и почему он окапывается именно здесь, а не на десять метров левее.

Перед отъездом в Киев, я подписал ряд распоряжений. Во-первых, о смене дислокации двух дивизий. Во-вторых, о выделении дополнительных средств на ремонт тягачей. В-третьих, о проведении внеплановых учений по отработке противодиверсионных действий в приграничной полосе.

Тюленев визировал мои приказы молча, но по глазам его я видел, что в душе командующий 12-й армией разделяет мое мнение. Он был неплохой командир, просто у него глаз замылился в рутине мирного времени.

Обратная дорога в столицу советской Украины прошла в темноте. В машине, не считая завываний мотора, стояла тишина. Суслов дремал, прислонившись к стеклу. Я смотрел на мелькающие огоньки деревень.

Каждая такая точка на карте — потенциальный источник шпионажа, диверсии, паники. А за границей ждут своего часа сосредоточенные, готовые к прыжку дивизии. И между ними — моя армия, которую нужно не просто переместить и вооружить. Ей нужно придать жесткость, гибкость и скорость. Сделать из сырья закаленную сталь.

В Киев мы вернулись под утро. Я поспал по дороге и потому направился прямиком в штаб, несмотря на ранний час.

В кабинете уже ждала новая стопка документов. Сводки из Генштаба, отчеты из Москвы по моим запросам на технику, предварительный план учений «Меч» от Ватутина. На самом верху папки лежала телеграмма. Шифрованная.

Я вскрыл ее. Короткий текст: «По вашей докладной принято решение. Работа по ППШ и новому ручному пулемету ускорена. Вопрос по СВТ остается на рассмотрении. Ждите директив. Подпись: Т.»

Значит, не все мои предложения были отвергнуты. Маховик начал поворачиваться. Медленно, со скрипом, но поворачиваться. Я сел в кресло, провел рукой по лицу. Усталость давила тяжелым грузом, но останавливаться было нельзя.

Впереди была разработка деталей учений под кодовым названием «Меч», борьба с бюрократами снабженцами, давление со стороны Кулика, шпионы. И еще двусмысленное положение майора Суслова, который то ли присматривает за мною, то ли оберегает…

За окном начало светать. Сквозь стекло просачивался холодный, серый свет нового зимнего дня. Я взял план учений, начал читать. Работа продолжалась. И поднимая трубку телефона, я думал о чем угодно, только не о том, что услышал.

— Как пропали? — переспросил я. — Когда⁈

— Эра повела Эллочку в детский сад, — принялась рассказывать Шура. Я слышал в трубке, как она глотает слезы. — А потом пришла Фима и сказала, что какой-то военный посадил их в машину и увез. Она уверяет, что встретивший их командир сослался на тебя. Дескать, это ты велел покатать их, а потом мне стало тревожно и я позвонила к тебе на службу, а там сказали, что ты еще не возвращался в город… Я не знаю, что делать, Георгий…

— Прежде всего — перестать плакать! — произнес я. — Второе… Если Фима запомнила номер машины…

— Да ничего она не запомнила! — истерично выкрикнула жена. — Ты же знаешь нашу домработницу!.. Она фантастическая дура…

— Ладно. Держи себя в руках. Я сам займусь их поиском.

Положив трубку, я приказал адъютанту вызвать ко мне Грибника, где бы тот ни был. Адъютант молча вышел. Он не знал в чем дело, но видел по моим глазам, что случилось что-то серьезное. Я остался стоять у аппарата, рука еще лежала на трубке.

Несмотря на чувства, которые я испытывал в тот момент, голова работала холодно и четко, отсекая эмоции. Две девочки. Эра, двенадцати лет, и Элла, четырех. Дорога в детский сад через тихие улицы Липок. Утренний час. Удобнее места для похищения не придумать.

Я вернулся к столу, сел. Время было десять утра. Девочек выкрали не больше часа назад. К девяти тридцати старшая ходит в школу, а младшая — в детсад. Значит, у похитителей фора в сорок— пятьдесят минут. Достаточно, чтобы покинуть город на машине.

В неизвестном направлении. Если за рулем военный, то и ОРУД ее, без особых на то оснований, не остановит. Мысли мои прервал Грибник, который вошел через пятнадцать минут. Он был в штатском, как обычно, но это ничего не значило.

— Георгий Константинович, здравствуйте, что случилось?

— Моих дочерей похитили сегодня утром в Киеве, в районе Липок. Рядом была домработница Фима. Других свидетелей, по всей видимости, нет. Увезли на машине, номер неизвестен. Нужно найти. Тихо, быстро и до того, как о происшествии станет широко известно.

Грибник кивнул, словно я попросил его принести очередную сводку по шпионско-диверсионной активности в районе новой границы. Так и надо. В сущности, какая разница, похищение или подготовка к диверсии? Все это преступления одного порядка.

— Вас понял, товарищ командующий. Круг лиц, которым известно случившееся?

— В настоящий момент — я, моя жена, домработница, вы. Милицию пока не трогаем. Действуйте силами своей группы. Начните с района. Опросите всех, кто мог видеть машину или незнакомых военных утром на улицах Липок, Шелковичной, Институтской. А также постовых на выездах из города, не вдаваясь в подробности. Легенда — особый отдел ищет автомобиль, за рулем военный, в кабине — две девочки. Особое внимание на машины служебного парка КОВО или НКВД. Те, кто это сделал, могли использовать служебный транспорт для маскировки.

— Есть.

— И еще, — остановил я его, когда он уже повернулся к двери. — Этот инцидент в Житомире. Так называемая операция «Верфь», может иметь отношение?

Грибник кивнул.

— Рассматриваю как рабочую версию. Если это они, то цель — не девочки. Цель — вы. Давление. Или провокация. Буду информировать о ходе поиска.

Он вышел. Я подошел к окну. За окном Киев жил своей обычной жизнью. Трамваи звенели на Крещатике, люди спешили по делам. Какой же мрази понадобилось похищать ни в чем не повинных малышек?..

Я набрал номер нашей квартиры. Трубку взяла Шура.

— Успокойся, — сказал я. — Мои люди уже работают. Никуда не уходи из дому, никому не открывай, не говори ни с кем по телефону, кроме меня. Фиму задержи дома. Поняла?

— Да… Георгий, они вернутся?..

— Вернутся. Сиди и жди.

Положил трубку. Нужно было сохранять видимость нормального рабочего дня. Любой сбой в графике, любая паника в штабе — станет сигналом для тех, кто это устроил. Я вызвал адъютанта.

— Все запланированные встречи на сегодня — отменить или перенести. Скажете, что у командующего срочные оперативные вопросы. Никаких подробностей. И найдите мне майора госбезопасности Суслова. Пусть явится немедленно.

Майор пришел через десять минут. По лицу было видно — он уже что-то знает или догадывается.

— Сядьте, — указал я на стул. — Моих дочерей сегодня утром похитили в Липках.

Суслов не стал делать вид, что ошеломлен известием.

— Понимаю, товарищ командующий, — откликнулся он. — Какие рассматриваете версии?

— Версий пока нет. Работает Грибник и его люди. Прошу вас, задействовать возможности особого отдела. Проверить все сообщения о подозрительных лицах в городе за последние сутки. Особенно о тех, кто прибыл в Киев недавно и здесь не прописан. Всех, кто мог быть связан с повседневной жизнью моей семьи. Изучите списки неблагонадежных, бывших белогвардейцев, националистов, которые могут быть в городе или его окрестностях. Это может быть месть или акция устрашения.

— Могла быть и немецкая разведка, — тихо сказал он. — Или румынская. Чтобы вывести из строя лично вас.

— Не исключаю. Действуйте. Координируйте ваши действия с группой Грибника. Докладывайте мне лично каждый час.

Майор госбезопасности встал, кивнул и вышел. В кабинете снова воцарилась тишина. Я открыл папку с текущими документами, попытался сосредоточиться на плане учений «Меч». Не получалось.

Цифры и стрелки на карте расплывались перед глазами. Я с силой сжал перо, пока костяшки пальцев не побелели. Нужно было держать себя в руках. Любая эмоция — слабость. Слабость, которую могут использовать враги.

Прошел час. Никаких вестей не поступило. Я прошелся по кабинету, остановился у карты Киева. Липки. Тихий городской район. Наверняка, кроме обычных хулиганов, других нарушителей порядка там днем с огнем не сыщешь.

Обычные постовые милиционеры вражеской разведке или другим профессионалам не страшны. А в том, что похищение дело рук профессионалов, можно было не сомневаться. Все рассчитано точно.

Дочки привыкли доверять военным. А похитители выбрали момент, когда девочки были наиболее уязвимы — по пути в детсад, без сопровождения, не считая полуслепой и глуповатой домработницы.

Раздался резкий звонок внутреннего телефона. Я схватил трубку.

— У аппарата Жуков.

— Это Грибник. Нашли машину. «Эмка», служебная, закреплена за отделом кадров Приволжского военного округа. Номерные знаки с нее сорваны, но описание, данное двумя свидетелями, совпадает. Машину бросили на пустыре за Куреневкой, в районе частной застройки. Внутри чисто. Ни следов, ни вещей. Осмотр проводят наши специалисты.

— И дальше?

— Один из дворников на улице Шелковичной видел, как двух девочек в школьной форме и женщину средних лет уговаривал сесть в машину мужчина в форме капитана бронетанковых войск. Дворник не придал значения — подумал, родственник. Запомнил только, что у капитана были рыжие усы и шрам на левой щеке.

— Шрам, — повторил я. — Это хорошо. Ищите по этому признаку. Проверьте всех военнослужащих Киевского гарнизона с подобными приметами. А также — прибывших в командировку из других частей. Хотя этот капитан может оказаться и не капитаном вовсе.

— Уже начали, товарищ командующий. То, что машина из ПриВО может оказаться подставой, попыткой запутать следы, намеком на то, что к этому происшествию могут быть причастны люди оттуда. У вас есть недоброжелатели в этом округе?

— Даже если и есть, вряд ли эти недоброжелатели опустятся до похищения девочек, — сказал я. — Ищите детей. Все остальное — потом.

— Понял. Как только будет информация — доложу.

Я повесил трубку. Рыжие усы, шрам. Слишком театрально. Я бы сказал — навязчиво театрально. Мы будем гоняться за рыжеусым командиром со шрамом, а он их отклеит, грим смоет, переоденется в штатское и привет.

Профессионал на такую маскировку не пойдет, даже при желании сбить сыщиков со следа. Профессионал постарается остаться неприметным. Значит, это какая-то хитрая игра. Дверь приоткрылась, вошел Суслов.

— Предварительные данные, товарищ командующий, — начал он. — За последние трое суток в Киев прибыли и официально не выехали семнадцать человек, род занятий которых вызывает сомнения. Шестеро из них — мужчины призывного возраста. Ведутся проверки. Также установлено, что за вашей квартирой в течение последней недели велось наблюдение. Сообщил дворник соседнего дома. Он заметил мужчину, который несколько дней подряд сидел на лавочке с газетой, но не столько читал ее, сколько поглядывал на дверь подъезда. По описанию — средних лет, в кепке и темном пальто. Дворник не придал значения его пребыванию, вспомнил только сейчас, когда начали опрашивать.

— Передайте это описание Грибнику. Скоординируйте ваши действия.

— Уже передал. И еще один момент. Вчера вечером на квартиру к вашему соседу, командиру 4-го кавалерийского корпуса комкору Рябышеву, приходил неизвестный, представился курьером из штаба. Однако в штабе корпуса таких поручений не давали. Человека задержали, он оказался мелким воришкой, искал, что стащить. Однако совпадение странное.

— Не совпадение, — сказал я. — Разведка. Смотрели на режим охраны, на распорядок. Рябышев живет этажом ниже. Могли перепутать или проверяли обстановку в целом. Допросите этого воришку еще раз. Кто его нанял, если нанял.

Майор сделал пометку и вышел. Я остался один. И хотя органы работали, девочек они пока не нашли, но я не собирался нервно заламывать руки по этому поводу и носиться по кабинету. Я предпочел рассуждать как противник.

Зачем похищать детей командующего округом? Первое — попытка шантажа. Чтобы заставить меня что-то сделать или, наоборот, не сделать. Второе — попытка устранения. Не физического, конечно, а чтобы вывести меня из строя как командира, спровоцировав на неадекватные действия. Не самый глупый вариант, между прочим. В такой ситуации любой мужик может сорваться.

Третье — дискредитация. Чтобы показать, что я не могу обеспечить безопасность даже собственной семьи, а значит, не справляюсь с обязанностями командующего округом. Четвертое — провокация. Чтобы заставить меня использовать служебные ресурсы для личных целей, а затем обвинить в злоупотреблении властью.

Каждый вариант требовал своей тактики. Если шантаж — значит, скоро будет контакт, послание с условиями. Если устранение или дискредитация — дети уже могли быть мертвы… Эту мысль я отсек сразу.

Нет, вряд ли… Кто бы они ни были, им нужен рычаг давления на меня. А давление это будет продолжаться, пока дочки живы или… пока не освобожу их, а я это обязательно сделаю. Телефон звонил снова. Взяв трубку, я услышал голос дежурного по штабу.

— Товарищ командующий, к вам просится гражданка. Говорит, что у нее срочная информация по вашему личному делу. По документам — Клавдия Семеновна Полторацкая, ваша соседка по дому.

— Проводите.

Через минуту в кабинет вошла пожилая женщина в скромном темном платье и платке. Ее руки дрожали, но глаза смотрели прямо и удивительно спокойно. Кажется, я ее встречал в подъезде или во дворе.

— Товарищ Жуков, простите за беспокойство… Я живу в семнадцатой квартире. Муж мой, Михаил Петрович Полторацкий, сверхсрочник, шофер в гараже округа… Так вот, сегодня утром, когда ваши девочки вышли, я смотрела в окно. Видела, как к ним подъехала машина. Из нее вышел мужчина. Он что-то сказал Эрочке. Она, умница… Я видела, сначала покачала головой, потом посмотрела на домработницу, и та что-то ей сказала… И девочки обе сели в машину. А мужчина… у него лицо странное. Плоское, знаете, как маска. И улыбка нехорошая.

— Плоское? Бледное?

— Нет… Ровное. Как будто краской намазано или пудрой. А глаза — очень живые. И усы… усы были ненастоящие, я теперь это понимаю. Они были криво приклеены.

Что ж, если соседке не привиделось со страху, то на лице похитителя действительно была маска. Вернее — актерский грим. И шрам и усы в самом деле могли быть накладными.

— Вы больше ничего не заметили? Номер машины? Какие знаки различия были на форме у мужчины?

— Номера я не разглядела, солнышко слепило. Знаков — тоже. А форма… обычная, как у всех. Фуражка, гимнастерка… А вот сапоги точно были не красноармейские, а хромовые, командирские, очень новые, даже блестели. И он, когда сел за руль, рывком двинулся с места, как будто не привык еще к машине.

— Спасибо вам, Клавдия Семеновна, — сказал я. — Вы очень помогли.

— Найдите девочек, товарищ Жуков… — едва ли не выкрикнула Полторацкая. — Их у меня на глазах…

— Найдем. Вас проводит адъютант.

Когда она вышла, я соединился с Грибником, передал новую информацию.

— Хромовые сапоги, новенькие. Грим. Ищете не капитана, а человека, который играет капитана. Возможно, из артистической среды или из кругов, где умеют гримироваться. Проверьте все театры, киностудию, даже кружки самодеятельности. И все, кто связан с бутафорией, гримом.

— Понял. Сужаем круг.

Прошло еще два часа. Солнце уже клонилось к западу. Я отказался от обеда. Попросил только чаю. Опять же не потому, что не мог взять себя в руки. Не хотел расслабляться, покуда дочки не окажутся дома.

Наконец, ближе к шести вечера, раздался звонок от Грибника.

— Нашли место. Дача под Бояркой. Участок числится за артистом Киевского театра драмы Ферапонтовым, который уже две недели находится на гастролях в Харькове. Это установлено точно. Соседи видели, как сегодня утром к участку подъехала машина, из нее вышли две девочки, приблизительно — четырех и двенадцати лет и женщина. Больше из дому они не выходили. Объект взят в неявное оцепление. Ждем ваших указаний.

— Что за женщина? — спросил я, стараясь не выдать эмоций.

— Имени мы пока не знаем. По показаниям соседей, хорошо одета, красива и держится независимо.

— Штурмовать не нужно. Держите дом под наблюдением. Задерживайте тех, кто попытается покинуть дачу или проникнуть в нее. Я выезжаю.

— Товарищ командующий, — без нажима, но твердо произнес он. — Я бы рекомендовал вам остаться в штабе. Ситуация может быть…

— Я выезжаю, — повторил я. — Назовите точный адрес.

Он нехотя подчинился. Я вызвал машину. Приказал Григорьеву везти меня в Боярку. Машина рванула с места, пронзая светом фар вечерние сумерки.

Боярка. Дачный поселок. Тишина, сугробы, темные силуэты деревьев. Машина остановилась в двухстах метрах от указанного участка. Из темноты вышел Грибник. Понятно, предпочел встретить лично, во избежание.

— Все тихо. В доме горит свет. Выход из него только один. По нашим данным, внутри четверо. Две девочки, женщина и мужчина. Если и были другие, они ушли до нашего появления. Штурмовая группа ждет приказа.

— Идем, — сказал я коротко.

Мы бесшумно подошли к забору. Деревянный дом, с виду мало пригодный для зимнего проживания, подслеповатые окна. Похоже, электричества нет, освещают керосинками. Из трубы на крыше валит дым. Ни звука.

Грибник подал знак. Трое в гражданке бесшумно скользнули к двери. Один — с ломиком. Двое — с пистолетами наготове. Тот, кто с ломиком, поддел замок. Что-то хрустнуло. Раздался крик. Не детский, а мужской. Затем голос Эры радостно произнес:

— Папа!

Я вошел внутрь, отстранив бойца. В слабом свете лампы я увидел Эру и Эллу, сидящих на диване, с широко раскрытыми глазами. Рядом — совершенно невозмутимая незнакомка. А перед ними, прижатый к стене дулом пистолета одного из бойцов, стоял мужик.

На нем была расстегнутая у ворота гимнастерка, а на полу валялись рыжие усы и кусок искусственной кожи со шрамом. Лицо было бледным и без грима. М-да, на профессионала он не похож.

— Живы? — спросил я, не отводя глаз от мужика.

— Папа, мы… мы не испугались, — сказала Эра, но голос ее дрожал.

Элла молча кивала, прижимая к себе куклу. Обе не стали бросаться ко мне. Умницы, понимали, что время для объятий пока не пришло.

— Отведите детей в машину, — приказал я.

Бойцы осторожно увели девочек. В доме остались я, Грибник, мужик, лишившийся усов и шрама. И еще — неизвестная мадам, которая рассматривала меня с откровенным женским интересом.

— Кто вы? — спросил я. — Назовитесь!

Потерявший усы молчал, тяжело дыша. красотка вынула из сумочки папиросы, вставила одну в мундштук, задымила.

— Отвечай, — тихо сказал Грибник мужику. — Тебе же лучше.

— Меня… зовут Юрий Васильевич Левченко, — начал тот. — Я актер. Служу в театре музкомедии.

— Кто вас нанял?

— Не знаю… Ко мне подошел человек, дал денег. Сказал, нужно разыграть сценку, подвезти детей. Что это розыгрыш для их отца военного. Я думал, правда…

— Где этот человек?

— Он… он ушел сразу, как мы приехали сюда. Сказал ждать до вечера, потом отпустить детей с этой женщиной и возвращаться в город. Больше я его не видел.

Я посмотрел на Грибника. Тот молча кивнул: «Верю. Пешка».

— Вы? — спросил я мадам.

— Я знакомая товарища Феропонтова, хозяина дачи, — глубоким грудным голосом произнесла она и добавила дерзко. — Точнее — его любовница.

В домик вошли еще двое бойцов из группы Грибника.

— Понятно. Обыщите их, обыщите дом. Все, что найдете — документы, записки, подозрительные вещи — покажите мне.

Пока бойцы проводили обыск, я вышел наружу. Девочки сидели в теплой машине, закутанные в просторную красноармейскую шинель. Эра обнимала младшую сестру. Держались они, с учетом обстоятельств, прекрасно.

— Все хорошо, милые, — сказал я, садясь рядом. — Скоро поедете домой.

— Папа, а тот дядя… он сказал, что ты попросил нас покатать, — пролепетала Элла.

— Он соврал. Больше никогда не садитесь в машину к незнакомым, даже если они в военной форме. Поняли меня?

Дочки кивнули, хотя по глазам их было видно, что они все еще подозревают меня в хитроумном розыгрыше. Грибник подошел к машине, протянул в щель приоткрытой дверцы клочок бумаги, похоже, найденный при обыске.

— Записка. Видимо, инструкция.

Я развернул. Кривой, неровный почерк: «Держать до 18:00. Ничего не говорить. Потом оставить с Мимозой и возвращаться. Сделаешь — получишь вторую половину у памятника Шевченко в 19:00.»

— Превосходно. Обоих берем с собой, — сказал я. — Посмотрим, какую половину этот лицедей получит у Шевченко.

— Хорошая идея, товарищ командующий, — оценил Грибник.

— Теперь. Выделите, двух бойцов для охраны девочек. Пусть сопроводят их домой, к матери.

— Есть!

Я обратился к девочкам.

— Сейчас вас хорошие дяди отвезут домой, к маме. Я приеду позже.

Поцеловав обеих, я покинул салон. Машина тронулась в сторону Киева. Едва она скрылась за поворотом, как в доме раздался выстрел. А следом истошный женский визг.

— Черт! — выкрикнул Грибник, выхватывая «Вальтер».

И мы оба бросились к дому.

Ворвавшись, застали такую картину. Актер валялся на полу, зажимая рану на груди, чуть правее и выше сердца. А один из людей Грибника заламывал руки дамочке, которую, судя по записке, найденной в кармане Левченко, называли Мимозой.

Лицо ее побледнело, но в глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная ярость. На полу рядом в двух шагах от нее валялся маленький никелированный револьвер «Бульдог». Дамский, но при выстреле на небольшом расстоянии — смертоносный.

— Что произошло? — спросил я.

— У этой… ствол оказался, — потупившись, объяснил один из бойцов.

— Какого черта! — рявкнул Грибник. — Вы же ее обыскивали…

— Она за подвязку чулка его засунула, а мы не решились обыскивать так… тщательно.

— Все с вами ясно! К этому — врача. Ее увезти.

— Не торопитесь. Я хочу с нею потолковать, — сказал я.

Один из бойцов бросился к двери. Я подошел к раненому, отнял его руку от раны. Пуля могла задеть легкое. Левченко смотрел на меня остекленевшими глазами, губы шептали что-то неразборчивое.

— Кто тебя нанял? — спросил я, наклонясь к его лицу.

— Я его не знаю… Красивый… в очках… Денег дал… Мне за такие полгода на подмостках кривляться, — проговорил актер и на губах у него выступила кровь.

— Где вы с ним встречались?

— В кафе… «Театральное»… на Крещатике…

Левченко закашлялся, тело его содрогнулось в судороге. В дом вошел врач с саквояжем. Видать, Грибник его заранее привез. Я отошел, освобождая ему пространство для работы. Обернулся к Мимозе. Она поглядела на меня с вызовом.

— Отведите ее в машину, — приказал я Грибнику. — Я с ней там поговорю. И обыщите ее сейчас так, как положено, чтобы ничего, даже булавки, не осталось незамеченной.

Грибник кивнул, его люди увели женщину. Я вышел на крыльцо. Ночь была теперь абсолютно черной, лишь далекие огни Киева отсвечивали на низких облаках. В воздухе пахло хвоей и снегом.

Через десять минут Грибник доложил:

— Обыскали. Кроме одежды и сумочки с косметикой — ничего. Паспорт на имя Мирры Исааковны Шторм, 1912 года рождения, место рождения местечко Броды. Прописана в Киеве на улице Горького, 15. Работает копировальщицей на авиазаводе № 43.

— Хорошо. Поехали в УНКВД.

Мы сели в «эмку». Я — на переднее пассажирское сиденье рядом с водителем. Грибник и один из его людей — сзади. Задержанная между ними. Машина тронулась. Первые минуты мы ехали молча.

Я смотрел в темное стекло, размышляя. Шторм, Мирра Исааковна… Еврейка из Бродов. Что могло заставить ее участвовать в таком деле? Деньги? Политические убеждения или какие-то личные мотивы?

— Мирра Исааковна, — начал я, не оборачиваясь. — Вы понимаете во что вы ввязались?

Она ответила не сразу:

— Я ни во что такое не ввязывалась… Просто была на даче у знакомого. А этот привез сюда девочек…

— И пистолет у вас в чулке оказался случайно? — спросил Грибник.

— Для самозащиты. Я одна живу… А некоторые мужчины слишком падки на женские прелести…

— От кого защищались? От двух девочек? — спросил я.

Она промолчала. Тогда я спросил напрямую.

— Кто ваш куратор?

— Не понимаю, о чем вы.

— Понимаете. И отлично понимаете. Кому вы должны были передать девочек?..

Она снова молчала. Стало понятно, что так просто Мимоза не расколется. Машина ехала по пустынным ночным улицам, постепенно приближаясь к зданию Республиканского НКВД, где ее точно расколят, но я хотел знать мотивы и потому решил сменить тактику.

— У вас в Бродах родственники остались? Родители? Братья, сестры?

Она судорожно вздохнула. Затем выдавила:

— Они здесь ни при чем…

— Пока ни при чем, — уточнил я, — но если вы будете молчать, их жизнь может сильно осложниться.

Это был расчет на ее происхождение. Местечковые евреи — тесная община. Связи сильны. Угроза семье могла сработать.

— Вы не имеете права… — начала было она, но голос ее дрогнул.

— Имею, — перебил я. — Вы похитили детей командующего военным округом. Это государственное преступление. Пойдете по 58-й статье. Измена Родине… Вы понимаете, что это значит? Для вас и для всех, кто с вами связан.

Она задышала часто и прерывисто.

— Я… я не хотела… Меня заставили.

— Кто? — спросил я, наконец, повернувшись к ней.

Она закусила губу, смотрела в темное окно.

— Если скажу… они убьют меня. И их.

— Если не скажете — мы найдем их сами. А вас расстреляют как шпионку. И ваших близких отправят в лагерь, как родственников изменницы Родине. Выбор за вами, Мирра Исааковна. Только выбирать нужно быстро.

Машина свернула на Липкинскую, приближаясь к дому 15. Величественное здание НКВД, сияло редко освещенными окнами.

— Остановитесь, — вдруг сказала она тихо.

Водитель посмотрел на меня. Я кивнул. Машина остановилась в ста метрах от ворот.

— Ну? — спросил Грибник.

— Его зовут… Эрлих. Эрлих Вирхов. Он немец, но по-русски говорит почти без акцента. Очень хорошо одевается. Работает в немецкой фирме, которая сотрудничает с нашим Внешторгом, но я знаю, что это прикрытие.

— Как вы с ним связались?

— Он… подошел ко мне в библиотеке. Заговорил. Я тогда только приехала из Бродов, на работу устроиться не успела… Он предложил помощь. Деньги. Потом… стали встречаться. Он был… внимательный. — Она говорила с трудом, будто слова из нее тянули клещами. — А потом сказал, что нужно выполнить одно поручение. Иначе… он пошлет в НКВД письмо, что я связана с финской разведкой. Мою семью сразу же арестуют. Мне некуда было деваться.

— И это поручение — похищение моих детей?

— Нет! Сначала просто… наблюдать. За вашим домом, за распорядком. Потом — найти человека, который мог бы сыграть военного. Я вспомнила про Левченко… он вечно в долгах, брал у меня деньги взаймы. А потом… да, нужно было помочь ему, побыть рядом, на даче. И если что… — она замолчала.

— Ликвидировать его… — завершил за нее я. — Это понятно. А где сейчас этот Вирхов?

— Не знаю. Он говорил, что улетит из Киева сегодня вечером. После… после того как операция завершится. У его фирмы свой самолет и дипломатический иммунитет. Он хвастался большими связями как в верхах Рейха, так и в Москве.

— Опишите его подробнее.

— Высокий, светлые волосы, серые глаза. Нос с горбинкой. Тонкий шрам над правой бровью. Носит пенсне. Руки ухоженные, с длинными пальцами. Курит сигары. На улице всегда в перчатках.

— Где он живет в Киеве?

— В гостинице «Континенталь». Номер сорок семь, но он сказал, что выедет сегодня.

Я посмотрел на Грибника. Он уже достал блокнот, делал записи.

— Нужно проверить гостиницу. Сейчас же. И аэродром. Все вылеты иностранных самолетов за сегодняшний день.

— Вас понял, — сказал Грибник и, открыв дверь, вышел, чтобы отдать приказания своим людям, которые ехали в машине сзади.

— Вы… вы действительно пошлете мою семью в лагерь? — спросила Мимоза шепотом.

— Это зависит от вас, Мирра Исааковна. Если вы будете сотрудничать, если ваши показания помогут задержать Вирхова и других, то можно будет ходатайствовать о смягчении. И о вашей семье позаботиться. Если нет… — я не стал договаривать.

Она закрыла глаза, кивнула.

— Мне непонятно одно, гражданка Шторм, — проговорил я. — Как вы, советская женщина, еврейка по национальности, могли связаться с немцем, который наверняка сотрудничает с фашисткой разведкой? Вы не знаете, как власти Рейха относятся к евреям?..

На это отвечать она не стала. Уставилась на свои гладкие коленки. Открылась дверца, в салон заглянул Грибник.

— Отправил за Вирховым своих людей. Что будем делать с ней?

— Пока в УГБ сдавать не станем. Отвезите ее в надежное место. Тщательно охраняйте. Обеспечьте условия… И свяжитесь с Бродами, негласно проверьте есть ли там такая семья и принадлежит ли к ней эта гражданка.

Я вышел из машины. Грибник окликнул еще одного из своих бойцов, отдал ему приказ и Мимозу увезли.

— Георгий Константинович, — сказал Грибник, когда мы остались одни. — Если Вирхов уже улетел…

— Вряд ли, — отмахнулся я. — Если не ошибаюсь, ее немецкий любовник будет ждать, покуда Мимоза не привезет ему моих девочек. В любом случае, нужно выявить всех, кто связан с этим немчиком. Вряд ли такая операция могла быть проведена силами одного иностранца и пары завербованных глупцов. У него должны быть помощники здесь, в Киеве. Возможно, в том же авиазаводе, где она работает или числится. Ищите связи. И еще… Проверьте все сообщения о самолетах, принадлежащих частным компаниям, и прилетевших в Киев за последний месяц. Особенно из нейтральных стран — Швеции, Турции.

— Будет сделано.

Мы сели в другую машину, поехали в штаб КОВО. Там меня уже ждал Суслов.

— Товарищ командующий, рад, что ваши дочери уже дома. Есть данные по наблюдению за вашей квартирой. Человека в кепке и темном пальто видели также у здания штаба округа. Он фотографировал вход, подъезжающие машины. Задержать его тогда не удалось.

— А сейчас нашли его?

— Пока нет, но есть сведения, что он появлялся в районе Киево-Печерской лавры. Там некоторые сдают приезжим комнаты и углы. Обыскиваем.

— Хорошо. Координируйтесь с Грибником. Он ведет поиск немецкого гражданина по имени Эрлих Вирхов. Возможно, тот является сотрудником одной из немецких фирм, связанных с Внешторгом. Особая примета — шрам над правой бровью. До недавнего времени жил в «Континентале». Мог улететь сегодня вечером на самолете немецкой фирме. Разумеется, все эти данные нуждаются в проверке.

Суслов кивнул, сделал пометку.

— И еще, — добавил я. — Проверьте всех, кто имел доступ к моему служебному расписанию, к маршрутам поездок. Утечка информации могла быть оттуда.

Он вышел. Я остался один. Было уже за полночь. Я позвонил домой. Трубку взяла Шура.

— Все хорошо, — сказал я. — Девочки спят?

— Да… Они рассказали… Георгий, что происходит?

— Происходит война, Шура. Только не на фронте. Она уже здесь. Будь осторожна. Никого не впускай без моего звонка. И завтра девочки никуда не идут. Пусть остаются дома.

— Хорошо… Ты скоро приедешь?

— Как закончу дела.

Я положил трубку и закурил папиросу. Не исключено, что немецкая разведка, СД или Абвер, решила прощупать почву. Узнать, как новый командующий важнейшим округом реагирует на нештатные ситуации.

Или того хуже, они решили взять моих дочек в заложницы, в надежде, что через них меня удастся превратить в послушное орудие. Во всяком случае, они могли пойти на шантаж, угрожая мне тем, что скомпрометируют меня перед руководством.

Раздался звонок.

— Говорит Грибник. Гостиницу «Континенталь» проверили. Номер сорок семь пуст. Постоялец выехал еще днем, на такси. На аэродроме в Броварах сообщили, что в семь тридцать вечера взлетел «Юнкерс», принадлежащий немецкой фирме. Пункт назначения — Бухарест.

— Бухарест… Значит, румынский след тоже есть. Или просто транзит. Понятно. Если есть возможность, проверьте, через нашу резидентуру Румынии, совершал ли в Бухаресте посадку такой борт.

Неужели, не дождавшись своей связной, Эрлих Вирхов свалил?.. Если это так, то теперь его ищи свищи… Как бы там ни было, теперь мы знаем, что немецкая разведка действует в Киеве. И что интересуются лично мной…

Я открыл сейф, достал тетрадь. Записал: «25.01.40. Попытка похищения дочерей. Гражданин Рейха, вероятно, немецкий резидент, по имени, Эрлих Вирхов. Псевдоним? Приметы. Шрам над правой бровью. Возможно, улетел в Бухарест. Сеть в Киеве. Завербованные местные (М. И. Шторм, актер Левченко, неизвестный с газетой), возможные сообщники на авиазаводе № 43. Цель. Кроме обычного шпионажа, попытка оказать на меня давление. Проверка моей реакции на внештатную ситуацию. Принять меры по усилению контрразведки в округе и проверке личного состава штаба.»

В семь утра, я уже был в своем кабинете в штабе КОВО. Как всегда — спал мало. Девочки были дома, под усиленной, но не явной охраной людей Грибника. Шура, бледная, но собранная, держалась. Я же вернулся к повседневной службе.

Первым делом я вызвал к себе начальника особого отдела КОВО, майора госбезопасности Михеева. Вид у него был озабоченный. Ну понятно, что события прошлой ночи ему были известны, хотя Грибник и Суслов работали по моему прямому приказу.

— Садитесь. Вам доложили о вчерашнем инциденте?

— В общих чертах, товарищ командующий. Задержана гражданка Шторм, ранен актер Левченко. Немецкий гражданин, предположительно — резидент одной из разведок, скрылся.

— Сами понимаете, товарищ майор государственной безопасности, что этот инцидент — верхушка айсберга. На территории округа действует резидентура противника. Ее задача — сбор информации о дислокации и перемещении войск, о моральном состоянии, о командном составе. И, как выяснилось, проведение специальных операций по давлению на руководство.

Михеев кивнул.

— Понимаю. Какие будут указания?

— Первое. В течение трех дней представить мне план комплексных мероприятий по выявлению и нейтрализации агентурных сетей на территории округа. Акцент — на Киев, Львов, Винницу, Одессу. Особое внимание — к сотрудникам оборонных предприятий, штабов, связистов, водительскому составу. Второе. Начать тотальную проверку личного состава штаба КОВО, включая гражданских служащих и технический персонал. Особый интерес — к тем, кто имеет доступ к моему расписанию, планам перевозок, секретным документам. Третье. Установить плотное наблюдение за всеми иностранными гражданами, находящимися в Киеве под видом туристов, дипломатов, корреспондентов. Координируйтесь с республиканским НКВД, но работу ведите самостоятельно. Я не хочу, чтобы кто-то предупредил тех, кого мы ищем.

— Слушаюсь. План будет готов к вечеру завтрашнего дня. Правда, товарищ командующий, для такой масштабной операции потребуется санкция…

— Санкцию вы получите. Я беру ответственность на себя. Начинайте работу немедленно. Докладывать лично мне каждый вечер.

— Есть.

Когда начальник ОО округа вышел, я вызвал Ватутина.

— Николай Федорович, внесите изменения в график моих поездок по округу. Отныне все перемещения планируются вами лично, за сутки до выезда. Маршруты меняются в последний момент. Никакой информации в части — до момента моего там появления.

— Есть, товарищ командующий, — ответил Ватутин, не задавая лишних вопросов. Он был умным человеком и понимал, что причины такого решения серьезны. — А как быть с плановыми совещаниями в частях?

— Совещания — проводить, но мое участие в них будет оглашаться только в день проведения. И охрану маршрутов усилить. Без лишнего шума.

— Будет исполнено.

Потом раздался звонок из Москвы. От наркомвнудела. Я доложил ему ситуацию.

— Значит, прощупывают, — произнес он на другом конце провода. — И не только тебя. Это системная работа. У нас есть данные об активизации немецкой агентурной сети на всей западной границе. Твой случай — частный, но показательный. Действуй жестко. Очищай тыл. По Шторм — допроси ее еще раз, детально. Она может знать больше, чем сказала. А по поводу проверки штаба — поддерживаю. Если нужны дополнительные ресурсы, скажи.

— Пока справляемся, но если предполагаемый резидент улетел в Бухарест, не исключено, что у местной сети есть действующий канал связи с Румынией. Нужно перекрыть.

— Этим займемся мы. Ты занимайся войсками. И, Георгий Константинович… — пауза. — Семью свою побереги. Такие методы им применять не впервой. Могут повторить.

— Принял к сведению.

К полудню в кабинете появился Грибник, доложил:

— Левченко жив. Пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Сейчас он в госпитале НКВД под охраной. Говорит, что готов сотрудничать. Дал более детальное описание человека, который его нанял. Совпадает с описанием Шторм. Добавил одну деталь — у того на мизинце левой руки был перстень с темным камнем, возможно, ониксом.

— Хорошо. А что насчет наблюдавшего за моим домом?

— Задержали на квартире в Печерске. Гражданин Польский, Иван Сидорович. Беспартийный, работает фотографом в ателье. При обыске найдены фотографии вашего дома, штаба, нескольких других объектов. А также пленка, уже проявленная. Связей пока не признает, говорит, что снимал для себя, из интереса, но в его комнате нашли коротковолновый радиоприемник «Телефункен» и шифроблокнот. Сейчас Польского обрабатывают.

— Значит, фотограф был на подхвате. Фиксировал режим, лица, машины. Классическая разведка. Кто его вербовал?

— Пока молчит. Но мы найдем.

Я взглянул на часы. Меня ждали в Инженерном управлении округа. Пора было отправляться на совещание по оборонительному строительству. Инженерное управление округа ждало. События личного характера не должны были срывать рабочий график.

Совещание проходило в большом зале, заставленными стендами с чертежами. Присутствовали начальник инженерных войск округа, его заместители, представители от УРов и, конечно, архитектор Галина Ермолаевна Семенова.

Она сидела чуть в стороне, ее блокнот лежал раскрытым, на столе — стопка свежих чертежей. Мне она сдержанно кивнула, как старому знакомому. Я ответил тем же, уловив в ее взгляде легкое разочарование.

Докладывали о темпах строительства. Цифры были неутешительными. Нехватка цемента, дефицит арматурной стали, низкая производительность труда на объектах, замерзание бетона в зимних условиях. Начальник инженерных войск Киевского УР, Прусс, оправдывался:

— Ресурсы выделяют по остаточному принципу. Все лучшее — на новые объекты в Западной Украине, а на старые УРы идет что попало. Да и рабочие руки — в основном местные колхозники, без навыков.

— Значит, нужно менять принцип, — сказал я, прерывая его. — Укрепрайоны — это не второстепенные объекты. Это основа обороны. С сегодняшнего дня приоритет в снабжении — УРам. Составьте детальную заявку на все необходимое, я ее лично протолкну. Что касается рабочих — организуйте на местах обучение простейшим операциям. И привлекайте военных строителей из саперных батальонов. Они должны не только сами строить, но и обучать гражданских.

Прусс закивал, но обрадованным не выглядел.

— А как быть с проектами товарища Семеновой? Они требуют дополнительных материалов, более сложных работ…

Галина Ермолаевна подняла голову.

— Требования не являются избыточными, — сказала она. — Они являются необходимыми для повышения живучести объектов на триста процентов. Экономия на арматуре или качестве бетона приведет к тому, что при первом же прямом попадании снаряда каземат сложится как карточный домик. Я могу предоставить расчеты.

— Предоставьте, — кивнул я. — И включите их в общую заявку. Товарищ Прусс, ваша задача — обеспечить выполнение этих проектов. Не нравится сложность — учитесь. Война не спросит, нравится вам или нет.

После совещания я задержал Семенову. Спросил:

— Как продвигается работа по новым чертежам для всего «Коростеньского УРа», товарищ Семенова?

— Готовы на сорок процентов. Упираемся в недостаток картографического материала по новым участкам границы. Нужны свежие аэрофотоснимки.

— Я затребую их в разведотделе округа. Сколько вам понадобится времени?

— Еще две недели на завершение чертежей. При условии, что будут снимки.

— Хорошо. И еще, Галина Ермолаевна… — я понизил голос. — Помните, что безопасность имеет первостепенное значение. Не обсуждайте детали своей работы ни с кем, кто не принимает в ней непосредственное участие. И будьте внимательны к своему окружению.

Она внимательно посмотрела на меня, в ее глазах мелькнуло понимание.

— Понимаю вас, товарищ командующий.

— Спасибо, а то меня редко сейчас понимают…

Она вдруг облизнула губы и затеребила пальчиками пуговички на блузке.

— А можно задать вам… личный вопрос?

— Если вы по поводу того, свободен ли я, Галина Ермолаевна, то вынужден вас разочаровать. Я женат. У меня две дочки.

Он покраснела и тут же застегнула верхние пуговички на блузке. Вскочила.

— И чтобы не осталось между нами никаких недомолвок, — продолжал я, — скажу вам следующее. Возможно другие мужчины относятся к этому иначе, но я считаю, что легких ни к чем не обязывающих связей не бывает. А маленькие умолчания порождают большую ложь, которая делает человека, особенно мужчину, на которого возложена огромная ответственность, более уязвимым для врагов. Я себе не могу позволить такую слабость.

— Простите, товарищ командующий!

— Не за что. Всегда буду рад видеть вас… с чертежами.

Она кивнула и быстрыми шагами покинула место совещания. Интересно, на что она рассчитывала? И уж конечно знала, что я женат. Решила прощупать слабину?.. Не слишком ли часто меня взялись проверять?

После этого разговора, я выехал в 4-ю танковую бригаду Михаила Ефимовича Катукова, дислоцированную в районе Бердичева. Повод был веским — бригада одной из первых в округе начала получать танки «Т-34». Вернее — опытную партию этих машин.

Мне надо было на месте понять, как пойдет освоение новой техники в бронетанковых частях, где слабые места, и не придется ли снова бить кулаком по столу в Москве, чтобы исправить сложившееся положение.

Доехали быстро. В машине, кроме меня и адъютанта, сидел начальник автобронетанкового управления округа, комдив Федоренко. На подъезде к полигону нас остановили на КПП. Я вышел из машины прислушиваясь к гулу моторов и лязгу гусениц.

Через пятнадцать минут мы подъехали к командному пункту, замаскированному камуфлирующей сетью. Нас встретил сам Катуков, в засаленном танкистском комбинезоне. От него пахло соляркой и машинным маслом.

— Товарищ командующий, 4-я танковая бригада проводит занятия по вождению и стрельбе из танков «Т-34». К занятиям привлечены экипажи первого батальона.

— Продолжайте занятия. Я посмотрю.

Мы поднялись на небольшой пригорок, откуда открывался вид на полигон. Впереди было поле, изрытое гусеницами, с полосой препятствий, которая состояла из противотанкового рва с эскарпом, ежей, надолбов и даже — участка имитирующего болото.

Дальше виднелись мишени для стрельбы, представляющие собой щиты с силуэтами танков и дзотов. Сейчас к старту подходили три «тридцатьчетверки». Машины в наклонной броне выглядели необычно и грозно для этого времени.

Правда, эти выглядели уже потрепанными. У одного танка отсутствовала фара, у другого на башне были видны следы свежей сварки. Похоже, устраняли заводской брак. На третьем прямо сейчас меняли траки. Видать, танкисты сами доводили опытные образцы до ума.

Прозвучала команда. Двигатели взревели, из выхлопных труб, направленных вниз, повалил густой, сизый дым. Первая машина рванула с места, уверенно набрала скорость, но на подходе к противотанковому рву вдруг замедлила ход, потом остановилась.

Люк башни открылся, показалась голова командира танка. Он что-то прокричал, разводя руками.

— Что там стряслось? — спросил я Катукова.

— Не знаю, товарищ командующий, — ответил тот. — Комвзвода, на КП!

Лейтенант, перемазанный в масле, подбежал к нам, приложил пальцы к шлему.

— Товарищ комкор, разрешите обратиться к товарищу комдиву!

— Обращайтесь, — разрешил я.

— У танка номер «два-ноль-семь» заглох двигатель! Механик-водитель доложил — не тянет, глохнет при нагрузке!

— Причина? — спросил я.

— Не знаю, товарищ командующий округом! — отчеканил танкист и замялся: — Вчера вроде ходил нормально…

Я спустился с пригорка и направился к заглохшей машине. Уже весь экипаж вылез наружу, построился возле. Отделенный командир, краснощекий парень, едва ли двадцати лет, смотрел на меня испуганными глазами.

— Докладывай, — сказал я ему.

— Товарищ комкор! Танк шел нормально, но как только на ров вышел — начал дергаться, потом заглох. Механик-водитель повторно завести его не смог.

— А ну-ка боец, открой моторный отсек, — приказал комдив Федоренко.

Мехвод кинулся выполнять приказ. Вскоре из открытого моторного отсека дохнуло горячим металлом, маслом и соляркой. Начальник АВБТУ округа заглянул в него. Мазнул пальцем, понюхал.

— Топливный фильтр, — мрачно произнес он. — Забивается грязью. А промыть его в полевых условиях — та еще задача. Конструктивный недостаток.

— Сколько таких случаев было? — спросил я Катукова.

— За неделю — четыре. К тому же наблюдался перегрев двигателя у трех машин после часа работы. И это при температуре минус пять, товарищ командующий. Что летом будет?

Я отошел от танка. Вторая «тридцатьчетверка» тем временем успешно преодолела ров и эскарп, но на участке «болота» гусеница соскочила с направляющего катка. Танк встал как вкопанный. Экипаж снова вылез, начал орудовать ломом.

Третья машина прошла полосу, но стрельбу вести не стала — командир доложил, что отказал механизм поворота башни. Заклинило. Я повернулся к Федоренко. Его лицо было землистым.

— Товарищ комдив, вы направляли доклад о недостатках «Т-34» в ГАБТУ?

— Отправляли, товарищ командующий! Еще в декабре! Отвечают — «доводите в войсках, устраняйте силами экипажей».

— Силами экипажей? — я посмотрел на молодого механика-водителя, который стоял навытяжку рядом с железным колоссом. — Он должен в бою под огнем чинить ненадежный фильтр? Или на марше каждые тридцать километров чинить гусеницы? Это не доводка, товарищи командиры. Это саботаж, граничащий с вредительством.

Я прошел к палатке командного пункта, сел на складной стул.

— Товарищ Катуков, соберите командиров батальонов, рот, механиков-водителей.

Через десять минут вокруг палатки собрались человек двадцать пять командиров и мехводы. Лица у всех были усталые, закопченные. Бойцы знали, что показать возможности новых машин им не удалось.

— Вольно, — сказал я. — Рассказывайте, что не так с танком? Без оглядки на начальство. Начальство здесь я.

Первым заговорил помощник командира бригады по технической части, военный инженер 3-го ранга.

— Товарищ командующий, главная проблема — двигатель В-2. Мощный, но капризный. Воздухоочистители, как правильно сказали, не годятся для наших дорог. Забиваются за два-три часа движения по грунту. Чистка — возня на час, нужен бензин, для промывки, которого не хватает. Сальники коленвала текут, масло уходит. Система охлаждения — слабовата для долгой работы. И главное — запчастей нет. Если что-то ломается, танк стоит, пока не пришлют с завода или не снимем с другой машины, которая тоже скоро встанет.

Командир взвода, лейтенант, добавил:

— Теснота в башне. Обзор через смотровые щели. У немцев, по слухам, уже есть командирские башенки с панорамами. А мы слепые.

— Пушка Л-11, — вставил замковый из экипажа, старшина с орденом «Знак Почета». — Точная, броню берет. Вот только механизм отката ненадежный. Бывает, после выстрела затвор не закрывается до конца. И снаряды… бронебойные есть, а осколочно-фугасных — кот наплакал. По пехоте почти нечем стрелять.

Они говорили еще минут двадцать. Проблемы сыпались как из рога изобилия. Упоминались ненадежная трансмиссия, теснота в отделении управления, плохая связь. Рации были, в лучшем случае, лишь на каждом пятом танке, да и те часто выходили из строя от тряски. Слабое крепление инструмента и ЗИПа, которое отваливалось на ходу.

Я слушал, не перебивая, делая пометки в блокноте. Это был не ворчание. Это был грамотный, профессиональный анализ от тех, кто каждый день лезет в железные внутренности и рискует жизнью даже в мирное время.

— Хорошо, — сказал я, когда они закончили. — Ваши замечания приняты. Теперь второй вопрос. Как вы с этими проблемами боретесь? Что сделали сами?

Катуков обвел взглядом своих подчиненных, кивнул.

— Боремся, товарищ командующий, как можем. Придумали полевой способ чистки топливных фильтров — промываем в ведре с соляркой. Не по инструкции, но работает. Сделали из обрезков резины дополнительные прокладки для сальников — хуже не стало. Для улучшения обзора командиры сами прилаживают какую-то оптику — хоть что-то. А помпотех, товарищ Зайцев, — он указал на военинженера 3-го ранга, — разработал и внедрил простейший способ для замены катков силами экипажа. И не в реммастерских, а в поле.

— Покажите, — потребовал я.

И бойцы довольно ловко разъединили и сняли гусеницу, наехав опорным катком на яму так, что снимаемый каток повис. Вывернули болты, сняли крышку с уплотнительной прокладкой. Срубили зубилом и вынули шплинт. Специальным ключом отвернули гайку.

Перед установкой нового катка шарикоподшипник и роликоподшипники смазали, а уплотнительные прокладки и резьба болтов покрыли белилами. Поверхности лабиринта опорного катка обильно смазали, и этой же смазкой заполнили полости манжет.

В сборе каток надели на ось, отрегулировали колею, укрепили катки на оси гайкой и застопорили гайку шплинтом. После чего привернули к торцу ступицы катка броневой колпак. Движения экипажа были отработаны, так что весь процесс не занял много времени.

— Любой полезный опыт нужно тиражировать на все части, — сказал я Федоренко. — И немедленно. И доложить в ГАБТУ как рацпредложение.

— Есть, товарищ командующий! — откликнулся комдив.

Затем я приказал провести показную стрельбу из тех машин, что были на ходу. Стреляли по щитам с восьмисот метров. Результаты были неплохими — из пяти выстрелов четыре попадания. Вот только у одного из танков после третьего выстрела заело затвор, экипаж возился с ним десять минут.

К вечеру, когда занятия закончились, я снова собрал командиров.

— Выводы следующие, — сказал я четко. — Танк «Т-34» — машина выдающаяся по потенциалу. Однако потенциал этот не реализован из-за массы «детских болезней». Наша задача — за год эти болезни либо вылечить, либо научиться с ними жить и воевать. Товарищ Катуков, вы составите подробный отчет по каждому пункту, отметив конструктивные недостатки, предложения по устранению, необходимые запчасти и инструмент. Срок — три дня. Комдив Федоренко, на основании этого отчета вы подготовите экстренную заявку в Москву. Я ее подпишу и лично прослежу, чтобы ее рассмотрели не как очередную бумажку, а как требование.

Я помолчал, обведя взглядом собравшихся.

— И помните. В ближайшем будущем, эти машины — станут основными средними танками РККА. Вы должны знать их как свои пять пальцев. Уметь чинить с завязанными глазами. Водить по любой местности. Стрелять без промаха. Потому что когда придет время, от этого будет зависеть не только ваша жизнь, но и исход боя. Вопросы есть?

Вопросов не было.

На обратном пути в Киев в «эмке» царило молчание. Федоренко изучал записи в своем блокноте. Адъютант смотрел в окно. Я обдумывал услышанное. Проблемы с использованием перспективного среднего танка оказались серьезнее, чем я предполагал.

И одним требованием немедленной модернизации воздухоочистителей, ускоренного выпуска запчастей, разработки новой, трехместной башни — не обойдешься. Советская промышленность и так работала на пределе.

В тоже время, без исправных танков все планы по отражению удара вермахта в момент нападения могли оказаться лишь прожектами. Нужно было заставить тыл работать для фронта, который уже дышал ему в затылок.

Вечером того же дня ко мне явился с докладом майор госбезопасности Суслов.

— Результаты предварительной проверки сотрудников штаба, товарищ командующий, — сказал он, положив папку на стол. — Выявили трех человек, вызывающих вопросы. Один из них техник-интендант 3-го ранга, делопроизводитель, имеет родственников на недавно присоединенных территориях, получает от них письма. Второй — водитель из автопарка штаба, по малолетству был судим за хулиганство, возможно, имеет связи в блатной среде. Третий. Вернее… третья телефонистка, сестра которой замужем за немецким коммунистом, эмигрировавшим в СССР в 33-м году. Все трое имели доступ к информации о ваших перемещениях.

— Что предприняли?

— Делопроизводитель и водитель уже задержаны для допроса. Телефонистку пока оставили под наблюдением для выявления возможных связей, чтобы не спугнуть.

— Правильно. Допрашивайте. Аккуратно. Нужно выявить всю цепочку, если она есть.

Он кивнул и вышел. Я остался один, размышляя. Немецкая разведка работала тоньше, чем хотелось бы. Они не только внедряли своих агентов, но и искали уязвимых людей среди наших же — с компрометирующими связями, с темным прошлым, с родственниками в приграничье.

Поздно ночью, уже дома, я проверил, как несут службу люди Грибника, замаскированные под дворников и жильцов соседних домов. Все было тихо. В квартире пахло ужином, дочки спали. Шура молча сидела в гостиной, вязала.

— Как девочки? — спросил я тихо.

— Спрашивали про того дядю… Почему он врал. Объяснила, как могла.

— Хорошо. Завтра поговорим с ними еще раз. Надо, чтобы они понимали, что нужно быть осторожными.

— Они и так теперь боятся каждого шороха, — сказала она, и в ее голосе прозвучала горечь.

— Страх — плохой советчик. Нужна не боязнь, а внимательность. Научатся.

Утром я вызвал к себе начальника связи округа, бригинженера Ефимова, и командующего ВВС КОВО, комкора Птухина. Вопросы у меня к ним назрели серьезные. Главный связист появился первым.

— Товарищ командующий, бригиженер Ефимов явился по вашему приказанию.

— Садитесь. Докладывайте о состоянии радиосвязи в танковых частях. Цифры.

Он вздохнул, открыл папку.

— По штату военного времени, танковому батальону положено восемнадцать танковых радиостанций 71-ТК-3. Фактически в частях округа — в среднем три- четыре на батальон. В лучшем случае — шесть. Остальные — только приемники. Командирские танки имеют передатчики, линейные — нет. Качество связи — неудовлетворительное. Дальность уверенной связи на ходу — не более пяти километров. Помехоустойчивость — низкая. Ремонтная база слабая, специалистов не хватает.

— Что делается?

— Делается, товарищ командующий, следующее. Мы организовали ускоренные курсы для радистов-танкистов на базе окружных мастерских. Требуем от промышленности поставок новых, более надежных станций, но они пока что в разработке. Однако… — он развел руками, — приоритеты у Генштаба другие. Первыми получают авиация, флот, затем общевойсковые штабы. Танкисты — в конце списка.

— С сегодняшнего дня они в начале списка, — отрезал я. — Составьте заявку на немедленную поставку ста пятидесяти радиостанций 71-ТК-3 для обеспечения хотя бы командирских машин. А также — необходимый инструмент и запасные лампы. Я отправлю ее лично наркому связи. И еще, товарищ Ефимов, сформируйте из ваших лучших специалистов две полевые ремонтные бригады. Их задача — курсировать по танковым частям, чинить, обучать. Начинайте сегодня.

Начальник связи КОВО кивнул, делая быстрые пометки. В его глазах затеплилась надежда. Потому, видимо, что наконец-то на проблемы его ведомства обратили внимание.

— Будет сделано, товарищ командующий.

— Вы свободны, товарищ Ефимов. Пусть войдет комкор Птухин, если он уже прибыл.

Командующий ВВС КОВО вошел бодрым шагом, но под глазами у него были, я заметил, темные круги. ВВС округа, как и везде, были в состоянии перманентного кризиса — переходного периода со старых типов машин на новые.

— Доложите, Евгений Саввич, о готовности авиации округа к взаимодействию с другими родами войск, например, частями автобронетанковых войск, — сказал я.

Птухин сел, положил перед собой планшет.

— Состояние, товарищ командующий, сложное. Для поддержки наземных войск у нас имеются два полка «СБ» и один полк скоростных бомбардировщиков «Ар-2». Истребительное прикрытие — полк «И-16» и полк «И-153». Проблема в том, что бомбардировщики не приспособлены к действиям по подвижным целям на поле боя. Нет ни соответствующего прицельного оборудования, ни разработанной тактики. Летчики обучены бомбить стационарные объекты с горизонтального полета. Для удара по танковым колоннам нужны пикировщики. У нас их нет.

— А что есть?

— Есть энтузиазм, товарищ командующий. Мы пытаемся отрабатывать методику атаки с малых высот на «И-16» с подвешенными РС-82. Результаты на полигоне — обнадеживающие, но это не окончательное решение. И координация с наземными войсками хромает. Радиосвязь воздух-земля — только у командиров эскадрилий. И те аппараты ненадежны.

— Значит, нужно учить тому, что есть, — сказал я. — И немедленно начать совместные учения с танкистами. Пусть ваши летчики учатся опознавать свои танки с воздуха, наносить удары по переднему краю условного противника в непосредственной близости от своих войск. Отработайте способы сигнализации. Хоть ракетами, хоть дымом, хоть семафором. Главное, чтобы к началу учений «Меч» вы могли обеспечить хоть какое-то подобие авиаподдержки.

— Понимаю. Организую. Есть еще одна проблема — аэродромы. Сеть полевых аэродромов в приграничной зоне развита слабо. А те, что есть, не оборудованы для быстрого рассредоточения и маскировки. Немцы в Польше показали, как они умеют бить по таким аэродромам в первые же часы войны.

— Составьте план развития сети полевых аэродромов. С привязкой к районам сосредоточения танковых соединений. Запрос на необходимые ресурсы — горючее, средства маскировки, строительные материалы — подайте мне через два дня. Постараюсь обеспечить.

— Будет исполнено, товарищ командующий!

Комкор Птухин поднялся. Щелкнул каблуками и покинул кабинет. Едва за ним закрылась дверь, как тут же раздался звонок по телефону. Я взял трубку.

— Жуков у аппарата!

— Товарищ командующий, это Грибник. Польский… Ну тот самый фотограф, что следил за вашим домом, рассказал кое-что любопытное… Думаю, вас это заинтересует.

— Что именно? — спросил я.

— Не хотелось бы по телефону.

— Хорошо, жду вас у себя через полчаса.

Я взял с полки подробную карту Киевского Особого военного округа. Пометил синим карандашом районы вероятного сосредоточения моторизованных бригад. Теперь дело за малым — определить, как обеспечить поддержку с воздуха.

Каждый танковый корпус, каждый моторизованный полк должен иметь в радиусе 50–70 километров не менее двух- трех полевых площадок, способных принять эскадрилью истребителей для прикрытия и группу штурмовиков или легких бомбардировщиков.

Не бетонированные «аэродромы мирного времени» с капитальными ангарами и казармами, складами ГСМ, которые будут уничтожаться врагом в первую очередь, а ровные участки пахотных земель или лугов, минимально выровненные и обустроенные.

Да, с КПП, да с оборудованными укрытиями для самолетов и заправочными пунктами. Также необходимо создать сеть ложных аэродромов, для чего требуются макеты самолетов, грузовиков и прочей техники аэродромного обслуживания.

В районе Луцка я обозначил три площадки. Возле Ровно — две, у Брод — три, у Тернополя — две, у Каменец-Подольского — одну резервную. Всего по первой линии — одиннадцать объектов. И по одному ложному аэродрому на каждом направлении.

Вторая линия, в глубине, на удалении 100–150 км от границы, Бердичев, Житомир, Винница, Проскуров. Еще восемь площадок, уже с более развитой инфраструктурой, способных принять тяжелые бомбардировщики и быть ремонтными базами.

Потребности вырисовывались сами собой. Для каждой площадки первой линии порядка двадцати тысяч квадратных метров брезента и маскировочных сетей для укрытия самолетов и техники. Сотни бочек для горюче-смазочных материалов, закопанных и замаскированных.

Два- три трактора или тягача для буксировки самолетов. Полевая радиостанция. Полевая кухня и запас продовольствия на десять суток для гарнизона из пятидесяти человек. Инженерный инструмент, колючая проволока для периметра.

И главное — люди. Нестроевые команды из местных жителей и саперные подразделения для строительства и обслуживания. Гражданских еще следует обучить, например, в рамках общей подготовки к ГО.

Я сделал пометку на полях: «Каждую площадку рассматривать как временную. Срок развертывания — не более 48 часов. Срок функционирования — до двух недель, после чего — перебазирование на другую площадку по заранее отработанному плану. Ключевое: рассредоточение, маскировка, подвижность.»

Проблема была в ресурсах. Тот же брезент требовался и для танковых чехлов, и для полевых госпиталей. Тракторы — дефицит, их не хватало даже для артиллерии. ГСМ… Я откинулся на спинку стула, мысленно прикидывая цифры.

Запрос будет колоссальным. Его отклонят или урежут в десять раз, сославшись на «невозможность исполнения требований в условиях мирного времени». Придется настаивать. В крайнем случае — обращаться на самый верх.

Без сети запасных и ложных аэродромов, которые позволят нашей авиации действовать более оперативно, наши танковые клинья окажутся слепыми и беззащитными под ударами с воздуха. Немцы в Польше показали это с пугающей наглядностью.

Я взял чистый лист бумаги, начал набрасывать структуру документа. «План-заявка на создание сети оперативных аэродромов первой и второй линии для обеспечения действий авиации КОВО на период 1940–1941 годов»

Слова звучали сухо, казенно, но за каждым из них были тысячи тонн цемента, километры проволоки, рулоны маскировочной сети. И тысячи людей, которые должны будут все это построить, часто под покровом темноты, в срочном порядке, без лишних вопросов.

Я дописывал последний пункт: «Для обеспечения скрытности строительства, работы на площадках первой линии предлагается вести силами военно-строительных батальонов под видом проведения мелиоративных работ и строительства зернохранилищ…»

Это была тонкая грань между подготовкой к обороне и нарушением международных договоров, но та же грань проходила сейчас по всей западной границе, где с одной стороны рыли траншеи, а с другой — строили планы нападения на нас.

Я поставил дату — 2 февраля 1940 года. И подпись. Документ был готов к отправке в Москву. Зазвонил внутренний телефон. Голос адъютанта в трубке произнес: «Товарищ командующий, к вам начальник особого оперативного отдела».

— Пусть войдет.

Это был Грибник. «Начальник особого оперативного отдела», так он обозначался в документах штаба. Разумеется, у него были фамилия, имя, отчество и они мне известны, но по соображениям секретности, вслух я их не произносил, тем более — не фиксировал на бумаге.

— Садитесь, — сказал я, отложив подготовленный для отправки в Москву документ. — Что там сообщил этот Польский?

Он опустился в кресло, положил на колени потрепанный кожаный планшет, но не открывал его. Сказал:

— Много всего и не только о своей деятельности и связях с Левченко.

— А именно?

— Он дал детальное описание своих встреч с Эрлихом. Протокол допроса тут. — Грибник слегка коснулся планшета. — Однако есть один момент, который он вставил как бы между прочим, якобы не придавая этому значения… Во время третьей встречи, в том же кафе «Театральное», Эрлих, расспросив его о вашем распорядке, машине, маршрутах, вдруг перевел разговор на другую тему. Спросил, нет ли в городе слухов о крупных инженерных работах на старой границе, особенно в районе Коростеня. Употребил термин «Grosser Schild». «Большой щит».

— Та-ак, продолжайте…

— Польский, по его словам, ответил, что ничего не слышал. На что Эрлих улыбнулся и сказал, что, возможно, работы ведутся под другим названием, может, «укрепрайон» или «особое строительство». И поинтересовался, не известно ли ему, кто из инженеров или архитекторов в Киеве имеет репутацию специалиста по таким объектам. Особенно — кто приезжий из Москвы, с опытом работы на «ответственных участках».

Имя было не названо., но мы оба понимали, что речь о Галине Ермолаевне Семеновой, архитектором с опытом работы на важнейших стройках, в том числе и связанных с наркоматом обороны. Правда, на этот раз ее командировка была оформлена через другое ведомство.

— Что еще?

— Польский сказал, что ответил отрицательно, но Эрлих, прощаясь, вложил ему в карман пачку денег сверх оговоренной суммы и сказал: «Особое внимание — к гражданским, из тех, кто посещает военные ведомства». Это дословно.

Я поднялся из-за стола, прошелся к окну. За стеклом был обычный киевский день — серый, зимний. По Крещатику двигались трамваи, люди. И где-то среди них могли оказаться те, что работали против страны, целенаправленно ища слабое место в ее обороне.

И не только в обороне, в моей работе лично. «Большой щит». Это не метафора. Шпионам стало известно кодовое название проекта, которое использовалось только в закрытой переписке между штабом округа и Генштабом.

— Значит, утечка, — сказал я, не оборачиваясь. — Или из нашего штаба или из других ведомств. Эрлих не мог взять это название с потолка.

— Согласен, — тихо отозвался Грибник. — И его интерес к руководителю работ… это не просто любопытство. Если они выйдут на Семенову…

Он не договорил. Договаривать не нужно было. Вариантов было несколько, шантаж, вербовка, похищение или ликвидация. Чтобы задержать или вообще сорвать модернизацию УРов в самом начале.

— Что предприняли? — спросил я.

— За гражданкой Семеновой установлено наружное наблюдение с момента ее приезда. После показаний Польского, оно усилено втрое. Два наших человека под видом чертежников работают с ней в инженерном управлении. Проверяем всех, с кем она контактирует. Однако, Георгий Константинович… Лучшая защита в такой ситуации — изменить правила игры.

Я обернулся.

— Каким образом?

— Дать им то, что они ищут, но не настоящее… Создать контролируемую утечку. Если они охотятся за архитектором «Большого щита» — дадим им фигуру. Подставную. А саму Семенову и реальные чертежи — уберем подальше от Киева.

— Рискованно.

— Менее рискованно, чем ждать, когда они найдут ее сами и вырвут клещами все, что знает. Или просто устранят. У нее уже был «несчастный случай» на строительстве Волго-Дона. Могла быть не случайность.

Он был прав. И предлагал то, что было обычной тактикой контрразведки. Вот только для этого нужно было убедить саму Семенову, вырвать ее из работы в самый разгар, когда каждый день на счету. И найти подходящую кандидатуру для «роли». И обеспечить безупречную легенду.

— Кого вы видите в качестве подставной фигуры?

— Есть один человек. Инженер-строитель, бывший белогвардеец, завербованный нами еще в тридцатом году. Работает в «Киевпроекте». Подходит по многим параметрам, имеет нужную легенду об опыте, достаточно честолюбив, чтобы повестись на внимание «иностранных коллег», и достаточно контролируем нами, чтобы не сорваться. Мы можем через свои каналы ненавязчиво подвести к нему возможных вербовщиков.

— А Семенова?

— Ее нужно отправить в длительную командировку на один из удаленных участков строительства. Скажем, в район Львова. Там есть небольшой гарнизонный поселок, можно обеспечить полную изоляцию и охрану. Она сможет продолжать работу над чертежами, но связь с Киевом будет осуществляться только через наших курьеров.

Я вернулся к столу, сел. Все обдумал, взвешивая риски.

— Не в район Львова, — сказал я. — Слишком очевидно. Если они провалят вербовку подставного, начнут искать, куда исчез реальный специалист. Нужно место, где ее присутствие будет логичным, но не привлекающим внимания.

— В таком случае, жду ваших предложений, товарищ командующий.

— Одесса. Портовый город, всегда много приезжих, в том числе инженеров. Можно легендировать ее командировкой для консультации по строительству береговых укреплений. Это в рамках ее специальности. И у нас там есть надежные кадры в Особом отделе.

Грибник одобрительно кивнул.

— Логично. Тогда начинаем операцию «Лекарь». Подставного инженера будем «лечить» от излишнего внимания немцев, а реального — прятать подальше. Ваше согласие?

— Согласен, но с условиями. Первое. Саму Семенову в курс дела не посвящать. Сказать только, что в связи с угрозой вредительства на объектах Коростеня, ее временно переводят на другую задачу для сохранения секретности. Она умная женщина, поймет. Второе. Все перемещения и охрана — ваши люди. Никакого участия местных органов, кроме заранее проверенных. Третье. Если при попытке вербовки нашей «приманки» немцы проявят чрезмерную агрессию или возникнет угроза провала — ликвидировать контакт немедленно, без попыток вести дальше. Наша цель — защитить строительство УРов, а не поиграть в шпионов.

— Будет исполнено, — Грибник поднялся. — Начну сегодня же.

— И еще, — сказал я ему. — Проверьте еще раз всех, кто в Киеве имел доступ к документам с грифом «Большой щит». От нашего штаба до курьеров Генштаба. Эта утечка опаснее прямой измены.

После обеда мне на стол легли три документа. Подробнейший отчет Катукова о недостатках «Т-34», на пятнадцати страницах, с чертежами и конкретными предложениями. Второй — заявка Ефимова на радиостанции и оборудование.

Третий — план развития аэродромной сети от Птухина. Я вызвал машинистку и продиктовал сопроводительные письма к каждому документу. Формулировки я применял намеренно краткие, жесткие, не разводя дипломатии.

— Начальнику ГАБТУ РККА комкору тов. Павлову Д. Г. Направляю акт о конструктивных и эксплуатационных недостатках опытных образцов танка «Т-34» по результатам инспекции 4-й тбр КОВО. Требую немедленного создания комиссии с участием представителей завода № 183 и войск для устранения указанных недостатков в кратчайшие сроки. Особое внимание — воздухоочистителям двигателя В-2, топливным фильтрам, трансмиссии, конструкции башни. До устранения — обеспечить войска удвоенным количеством запасных частей… Наркому связи СССР тов. Пересыпкину И. Т. Радиосвязь в танковых частях КОВО находится в неудовлетворительном состоянии, что сводит на нет их боеспособность. Прошу в срочном порядке удовлетворить прилагаемую заявку на поставку радиостанций 71-ТК-3, а также средств ремонта. Рассмотреть вопрос об увеличении квот для КОВО как приграничного округа… Начальнику инженерного управления РККА тов. Хренову А. Ф. Для обеспечения действий авиации в приграничной полосе требуется срочное развитие сети полевых аэродромов. Направляю план-заявку. Прошу выделить необходимые ресурсы и дать указание саперным частям округа о начале работ не позднее 1 марта.

Каждое письмо я подписал, поставил резолюцию «Срочно. Лично в руки». И вызвал специального курьера для доставки в Москву. Пусть там возмущаются моей настойчивостью. У них — кабинеты и планы. У меня — забитые грязью фильтры танков и немые радиостанции.

После этого я направился в инженерное управление. Меня интересовал прогресс по укрепрайонам. В кабинете начальника управления, среди столов, заваленных чертежами, я застал Галину Семенову.

Что она здесь делает? Ведь ее должны были уже откомандировать в Одессу. Так нет же, вот же она, склонилась, понимаешь ли, над картой, и что-то втолковывает начальнику инженерного управления округа Пруссу, водя карандашом по извилистой линии, обозначающей укрепрайоны.

— … следовательно, здесь, на стыке 15-го и 16-го батальонных районов, нужно создать дополнительный узел сопротивления. Иначе получается прогал в два километра, который противник может использовать для просачивания.

Прусс нахмурился.

— Это не по проекту. Нет средств, нет людей…

— Товарищ командующий, — обернулась ко мне Семенова, заметив мое присутствие. — Обнаружен тактически слабый участок на Коростеньском УРе. Проект тридцать восьмого года его не учитывает, но по вашим требованиям к глубине обороны, его необходимо закрыть.

Я подошел, взглянул на карту. Она была права. Классический просчет штабных картографов, которые не учли характер складок местности.

— Что вы предлагаете, Галина Ермолаевна?

— Два дополнительных ДОТа типа «М» в модернизированном варианте, плюс система траншей и противотанковых надолб. Это займет месяц работы и увеличит смету на пять процентов.

— Делайте, — сказал я Пруссу. — Средства найдем. Людей — привлечь из саперного батальона 5-й армии. Начните с завтрашнего дня.

Начальник инженерного управления вытянулся.

— Есть, товарищ командующий!

— Товарищ Семенова, можно вас на пару слов? — отозвал я архитектора в сторонку.

Когда мы остались с ней с глазу на глаз, она тут же спросила:

— Товарищ командующий, а можно вопрос не по теме?

— Задавайте, — вздохнул я.

— На совещаниях все чаще звучит: «когда начнется», «в случае войны». Это… что, общие слова, так сказать, для взбадривания комначсостава? Ведь у нас договор с Германией.

— Нет, Галина Ермолаевна. Это не общие слова. Мы не ждем нападения. Мы к нему готовимся. Чтобы когда это случится — не оказаться застигнутыми врасплох. Ваши укрепления — часть этой подготовки. Чем прочнее щит, тем больше у нас возможности воспользоваться мечом.

— Спасибо, я вас поняла, товарищ командующий.

— Теперь у меня вопрос к вам, товарищ Семенова.

— Слушаю вас, Георгий Константинович.

— Почему вы все еще здесь, в Киеве?

— А где же я по-вашему, должна быть?

— Уже ехать в сторону Одессы.

— Вы об этом вздорном предложении, отбыть в распоряжение инженерного отделения Одесской военно-морской базы?

— Что значит — вздорном, товарищ архитектор! Вас направляют туда, где вы сможете принести наибольшую пользу.

— Вы просто хотите избавиться от меня! Опасаетесь, что я разрушу вашу семью!

Я набрал побольше воздуха, медленно выдохнул, чтобы не наговорить этой самонадеянной дамочке грубостей, которых женские уши не слишком переносят. Во всяком случае уши тех женщин, которые воспитаны в интеллигентных семьях.

— Галина Ермолаевна, — произнес я. — Немедленно отправляйтесь в Одессу! Вас никто не отстраняет от прежних обязанностей, но обстановка требует, чтобы вы продолжили исполнение их подальше от Киева.

Она обиженно поджала губы, развернулась на каблуках и отчалила. Вернувшись в штаб, я застал ожидавшего меня в приемной Суслова. Он вручил мне пакет.

— Из Москвы. Ответ на донесение о попытке похищения ваших детей.

Я развернул листок. Текст был лаконичным: «Принято к сведению. Меры по немецкому резиденту „Вирхов“ принимаются. Рекомендуем усилить охрану семьи. В связи с инцидентом, вам предоставляется право самостоятельного решения кадровых вопросов вплоть до Особого отдела КОВО, включая предложения по смене руководства. Б.»

— Ваше мнение о текущем составе Особого отдела округа?

Он подумал, выбирая слова.

— И майор Михеев и его заместители хорошие, знающие работники. Среди нижестоящих есть толковые оперативники, но есть и балласт. Разведсеть немецкую они проморгали. Значит, не все отделы работают одинаково хорошо.

— Значит, нужно менять систему. Вы, как представитель центрального аппарата, проработайте этот вопрос с руководством ОО. Выявите наиболее перспективных сотрудников, из числа тех, кто показал себя в последних событиях. И набросайте план реорганизации отдела с упором на агентурную работу в войсках и среди гражданского населения приграничной полосы.

— Есть, товарищ командующий, — кивнул Суслов. — И еще один момент. По линии Шторм. Ее брат в Бродах — бывший мелкий торговец. За ним установлено наблюдение. Сама она на допросе дала еще одну деталь о том, что Вирхов интересовался не только вами, но и строительством «новых оборонительных линий». Задавал вопросы о бетоне, о поставках металла.

— Выявляйте связи сотрудников инженерного управления или рабочих на объектах, кто из них мог быть завербован или подкуплен. Утечка информации об УРах — это прямая дорога к их бесполезности.

После ухода Суслова я еще час проработал с документами. На столе лежала разведсводка по немецким частям в Польше. По данным нашей агентуры, отмечалась перегруппировка. Моторизованные дивизии выдвигались ближе к границам Восточной Пруссии и Генерал-губернаторства. Учения? Или подготовка к чему-то большему?

Я отложил сводку, взял чистый лист. Пора было начинать детальную проработку плана на лето. Хотя решения о вводе войск в Бессарабию пока нет, но в голове моей уже выстраивались контуры другого, более масштабного замысла.

Не просто войти и занять. Ударить так, чтобы продемонстрировать новую тактику, слаженность родов войск, мощь модернизированной техники. Чтобы это увидели не только в Бухаресте, но и в Берлине. И чтобы поняли — мы готовы. Ну или будем готовы.

Я дописал последнюю строчку, отложил перо. За окном давно стемнело. Время было за полночь. Завтра предстоял выезд в одну из стрелковых дивизий — проверка новой программы подготовки снайперов и расчетов противотанковых ружей.

Вдруг в кабинет без стука ворвалась Семенова. Глаза у нее были по пять копеек. В руках два бумажных рулона.

— Товарищ командующий! — с порога завопила она. — Вы должны это видеть!

— Что у вас? — спросил я. — Показывайте.

Она развернула первый лист на моем столе, прижав углы тяжелыми пресс-папье. Это был свежий аэрофотоснимок, сделанный воздушной разведкой округа неделю назад. Четкая черно-белая картинка, с изображением перелеска, извилины небольшой речушки и поля.

Красным карандашом на нем был обведен квадрат — место под один из ключевых ДОТов узла обороны севернее намеченной линии оборонительных сооружений, которые должны были остановить наступающие части вермахта в районе новой границы.

— Участок номер семь по плану, — сказала Семенова. — По всем тактическим соображениям — идеален. Высота, хороший обзор, твердая почва по данным геологоразведки тридцать девятого года. Здесь мы планировали соорудить двухэтажный артиллерийский каземат.

Сверху она положила второй лист. Это была калька, с переснятой частью старинного геодезического плана. Рядом лег оригинал на желтоватой бумаге. Выцветшими чернилами на нем была выведена витиеватая подпись: «Съемка выполнена полковником Корпуса военных топографов Вершининым А. Ф. 1898 год».

На изображении той же местности был аккуратно выведен условный знак. Это было не привычное обозначение болота или оврага, а странная пиктограмма, напоминающая три вложенных друг в друга квадрата, пересеченных волнистой линией. Рядом стояла пометка: «глуб. зал.».

— Я запросила эти планы в архиве Киевского военного округа еще царских времен для уточнения гидрологии, — объяснила архитектор, ткнув пальцем в пиктограмму. — Этот знак мне незнаком. Он не соответствует ни одному стандартному топографическому условному обозначению того периода. Однако я просмотрела аналогичные планы по другим участкам границы. Такой знак встречается еще четыре раза, и всегда — на возвышенностях, где, казалось бы, не должно быть никаких проблем с грунтом.

— «Глубокое заложение», — расшифровал я вслух пометку. — Или «залегание»… Может, старые шахты? Руду тут не добывали?

— Я звонила в геологический институт Академии наук УССР. По их данным, полезных ископаемых в этом районе нет, но один старый специалист, который работал еще до революции, сказал мне по телефону нечто интересное. Он вспомнил, что в конце прошлого века Инженерное управление КиевВО проводило изыскания на предмет… скрытых карстовых пустот. Известняковые породы залегают здесь глубоко, но теоретически возможны провалы… Этот знак, по его предположению, может означать «потенциально нестабильный грунт на значительной глубине». То есть, сверху — метр-два твердой породы, а под ней — пустота или размытые водой пласты. Провал может случиться через год, а может — через десять лет. Или в момент, когда на поверхности окажется двухэтажное бетонное сооружение весом в несколько сотен тонн.

В кабинете стало тихо. Я представил себе этот ДОТ, на возведение которого угроханы тонны цемента, стальная арматура, месяцы труда. И под ним — пустота. Первый же тяжелый артобстрел или даже вибрация от собственных орудий могли бы запустить обрушение.

— На других участках, где стоит этот знак, что построено сейчас? — спросил я.

— На трех — ничего, это лесные массивы. На четвертом — казарма 34-го стрелкового полка, одноэтажное деревянное здание, стоит с тридцатых годов, проблем не было. Вот только наш узел обороны — первый случай, когда на такое место планируется тяжелое капитальное сооружение.

Галина Ермолаевна говорила спокойно, по-деловому, но в ее голосе слышалась тревога профессионала, столкнувшегося с фундаментальной, в буквальном смысле этого слова, проблемой в самом начале своей работы.

— Ваши предложения?

— Два варианта. Первый — перенести объект на триста метров восточнее. Там грунт, согласно всем данным, включая старые планы, стабилен. Однако это ухудшит обзор и сектор обстрела. Второй вариант — провести срочные инженерно-геологические изыскания на месте. Бурение, зондирование. Это займет время, но даст точный ответ.

— Сколько времени?

— При наличии техники и специалистов — неделю, не меньше. К сожалению, такие работы в приграничной полосе…

Она не договорила, но я и так ее понял. Любые активные изыскания, особенно с привлечением буровой техники, не останутся незамеченными. Агентура противника наверняка доложит своему начальству о внезапном интересе к данному клочку земли.

— Сделайте так, — сказал я, подумав. — Подготовьте приказ о проведении «гидромелиоративных работ по осушению заболоченного участка» в этом квадрате. Официальная причина — подготовка земли под будущие колхозные посевы. Привлеките саперный батальон, они имеют соответствующую технику. И под их прикрытием пусть работают геологи. Все данные они должны передавать лично вам, а вы — мне.

— Понимаю, Георгий Константинович. А пока — приостановить работы на участке семь?

— Приостановить. И начинайте проработку альтернативного варианта размещения на востоке. На всякий случай.

Она кивнула, свернула карты и схемы.

— Есть еще один момент, товарищ командующий. — Галина Ермолаевна немного замялась, что для нее было нехарактерно. — Эти старые планы… они хранились в открытом доступе в окружном архиве. Теоретически, с ними мог ознакомиться кто угодно за последние сорок лет. В том числе и те, кто составлял в тридцать девятом году сводки геологоразведки. Они либо проигнорировали эти знаки, либо… не сочли нужным их учитывать.

Вслух она этого не сказала, но слово «халатность, если не хуже» напрашивались сами собой. Сознательное сокрытие данных о нестабильности грунта под будущим укрепрайоном — могло быть диверсией.

— Займитесь грунтом, Галина Ермолаевна, — сказал я. — Остальное — моя забота.

Я подошел к карте так называемого «Коростеньского УРа». Участок номер семь был отмечен скромным флажком. Маленькая точка на огромной карте. Спасибо Семеновой, что вовремя обратила внимание на странные обозначения на старом плане.

Хороши бы мы были, если бы вбухали десятки тысяч если не сотни тысяч народных рублей, а вместо ДОТа получили бы дыру, в прямом и переносном смысле, способную поглотить труд, ресурсы и — в будущем — жизни наших военнослужащих.

Я вызвал Грибника и приказал осуществить негласную проверку, на предмет того, кто конкретно проводил изыскания в тридцать девятом, кто подписывал отчеты, и не было ли среди этих людей имеющих сомнительные связи.

Однако, прежде чем отдать это распоряжение, я сказал ему.

— И еще одно, — сказал я ему. — План операции «Лекарь» меняется.

Он промолчал, ожидая, что я скажу дальше.

— Архитектора Семенову в Одессу не отправляем. Она остается здесь, но с сегодняшнего дня не появляется в инженерном управлении. Все чертежи, расчеты, контакты с объектами — только через проверенных курьеров, ваших людей. Ей предоставляется изолированное рабочее помещение, о котором знаете только вы и я. Охрана — круглосуточная. Причина — прямая угроза со стороны немецкой агентуры, которая охотится за специалистами, участвующими в проекте «Большой Щит».

Грибник кивнул, и тут же спросил:

— А как быть с подставной фигурой?

— В этой части план не меняется. Только усложняется задача. Он должен не только отвлекать внимание, но и стать источником контролируемой утечки. Мы дадим немцам через него «исправленные» чертежи участка номер семь. С переносом объекта на триста метров восточнее. Пусть думают, что это и есть реальный план. К полному комплекту настоящих чертежей доступ будет только у Семеновой.

— Вас понял. Они получат то, что ищут, и успокоятся, а мы выиграем время и сохраним специалиста. Риск в том, что они могут проверить информацию.

— Пусть проверяют. На востоке грунт и правда стабилен. Там можно даже начать какие-то подготовительные работы для виду. А наше настоящее строительство пойдет по тому плану, который определит геология. И об этом не будет знать никто, кроме самого узкого круга.

— А как быть с геологами на месте? Они могут проболтаться.

— Геологов вы обеспечите своей охраной. И они будут знать ровно столько, сколько нужно для работы. Пусть думают, что проверяют грунт под будущую «мелиорацию». Никаких лишних деталей.

Грибник ушел выполнять распоряжения. Я остался один, глядя на свернутые планы, которые оставила Семенова. Эта женщина только что уберегла нас от колоссальной ошибки, возможно, спасла будущий гарнизон.

И теперь, сама того не ведая, стала центральной фигурой в сложной двойной игре. Ее профессиональная дотошность помогла обнаружить данные, спрятанные в архивах. И эти данные, как оказалось, могли всерьез повлиять на эффективность нашей обороны.

Пора было составить докладную в Москву, для того, чтобы запросить дополнительные ресурсы на «внеплановые инженерные изыскания» и обозначить необходимость ужесточения режима секретности вокруг всего проекта «Большой Щит». Берия должен был понять намек.

— Зачем тебе, Георгий Константинович, — начал он, растягивая слова, — такие… сложные маневры устраивать? Взаимодействие двух армий, форсирование, контрудары… Это же целая операция! Не пора ли прекратить сбивать с толку командиров этакой громоздкой махиной и заняться настоящей боевой подготовкой? По уставу. На уровне отделения, взвода, роты, батальона… Вот где основа. А это… — Он ткнул пальцем в схему, — это прожектерство. Отрывает войска от плановой учебы, создает ненужную нервотрепку и, чего греха таить, чревато авариями и разными чрезвычайными происшествиями.

В зале по-прежнему стояла мертвая тишина. Все смотрели на меня. Понимали, что представитель Наркомата не просто высказывает свое мнение. Он, наверняка, согласовал его на самом верху. И это была не критика, а отрицание самой сути моей работы здесь.

Я медленно поднялся с места. Подошел к карте округа, висевшей на стене. Взял указку.

— Товарищ Кулик. Вы абсолютно правы. Основа — отделение, взвод, рота, батальон. — Я указал на район Луцка. — Здесь, на этих полях, взводы и роты будут учиться рыть окопы полного профиля не на полигоне, а на незнакомой местности. Здесь батальоны будут отрабатывать ночные марши с полной выкладкой. — Переместил указку к обозначению реки. — Здесь ротные минометчики будут учиться ставить дымовую завесу для переправы с поправкой на ветер и рельеф. А вот здесь, — Я ткнул указкой в район сосредоточения «синих», — полковая артиллерия будет учиться менять огневые позиции под условным воздействием авиации противника.

Я обернулся к столу. Заместитель народного комиссара обороны смотрел на меня, и лицо его оставалось непроницаемым, но по глазам я видел, что мое видимое смирение его не обмануло.

— Учения «Меч» — не громоздкая махина, Григорий Иванович, — продолжал я тем же тоном. — Это отработка действий танков, артиллерии, пехоты, авиации, всех вспомогательных служб в условиях максимально приближенных к боевым. Решая общую задачу, каждое отделение, каждый взвод, каждая рота, каждый батальон будут отрабатывать прописанные в боевом уставе действия, учитывая действия своих соседей. Каждый командир полка должен думать не только о своем участке, но и о том, что происходит в соседних подразделениях. Саперы должны наводить переправу не для галочки, а для реальных танков, которые потом по ней пойдут. Связь должна будет рваться, как она рвется на реальной войне, и ее нужно будет восстанавливать под огнем, а не ждать, пока доставят новый провод.

В зале зароптали командиры, которым, видать, почудилось, что я им втолковываю прописные истины, но я продолжал:

— Финская кампания показала, товарищ командарм 2-го ранга, что умение действовать по уставу в тепличных условиях — не равно умению воевать. Мы могли потерять там тысячи красноармейцев, если бы не научили их ходить на лыжах, организовывать разведку в заснеженном лесу, не отработали взаимодействовие между пехотой, саперами, артиллерией, моторизованными частями, авиацией и флотом. Запланированные весенние учения — это попытка научить красноармейцев и командиров воевать до начала следующей войны, а не во время нее. Да, это сложно. Да, будут погрешности. Да, могут случаться аварии. Однако на учениях сломанная техника, это всего лишь железо, которое можно починить. А вот неумение рядового и комначсостава выполнить задачу в реальном бою, может обернуться настоящей гибелью наших бойцов. Причем, гибелью бессмысленной. Так что выбор, как мне кажется, очевиден.

Я вернулся на свое место. Ватутин одобрительно кивнул, остальные застыли в напряженном молчании. Ждали, как отреагирует на мою тираду Кулик. Тот тоже не торопился высказаться, видать, подбирая контраргументы.

— Ты говоришь о финской войне так, будто мы ее проиграли, — наконец проворчал он. — А вместе с тем сами финны признают превосходство нашей армии.

— Эту войну мы выиграли, — согласился я. — Только ценой, которая заставила задуматься любого, кто умеет считать. И если мы не сделаем выводов, следующая война, с куда более серьезным противником, может оказаться для нас поучительной в худшем смысле слова. Учения «Меч» — один из этих выводов.

Мы смотрели друг на друга через стол. Это был не столько спор двух командиров, сколько столкновение двух подходов, двух мировоззрений. Старое, основано на вере в силу устава и превосходящую численность. Новое делает ставку на гибкость, взаимодействие и подготовку в условиях, приближенных к боевым.

— План учения уже одобрен Наркоматом? — резко спросил Кулик, пытаясь найти административную лазейку в моей логике.

— Он одобрен Военным советом округа и мною, как его командующим, в рамках моих полномочий по боевой подготовке войск, — ответил я. — О ходе и результатах будет доложено Наркому обороны, товарищу Тимошенко, лично.

Кулик медленно откинулся на спинку стула. Он проиграл этот раунд, и понимал это. Открытый конфликт с героем Халхин-Гола и Выборга на ровном месте был ему невыгоден. Это не значило, что он отказался от своих взглядов.

— Что ж… — замнаркома тяжело вздохнул. — Раз уж ты так уверен в необходимости этих учений, проводи. Только я предупреждаю, Георгий Константинович. Если в ходе этих игр случится что-то серьезное… разбор полетов будет жестким. И отвечать будешь ты.

— Я всегда отвечаю за свои решения, Григорий Иванович, — сказал я, возвращаясь на свое место. — Продолжайте, Николай Федорович.

Ватутин, слегка побледневший, но собранный, снова взял слово. Кулик больше не перебивал. Он сидел, мрачно глядя на схему учений, изредка что-то записывая в блокнот. Первый штурм нашего подхода к подготовке войск был мною отбит.

И все-таки я отлично понимал, что сегодняшний разговор ляжет в основу доклада замнаркома, который он непременно отправит в Москву. И наверняка в нем будут слова о «самодеятельности» и «авантюризме» нового командующего КОВО.

Кулик провел в Киеве три дня. Он посетил артиллерийский полк под Житомиром, бронетанковую бригаду Катукова, заглянул в стрелковую дивизию. Везде задавал один и тот же вопрос: «Не отрывают ли вас крупные учения от плановой подготовки?»

Ответы, судя по его хмурому виду, его не удовлетворили. Командиры, уже прошедшие через мою школу, отвечали примерно так: «Учения помогают отработать взаимодействие, товарищ замнаркома. Это сложно, но необходимо».

Вечером третьего дня он снова появился в моем кабинете, на этот раз без свиты.

— Ну что ж, Георгий Константинович, провожай гостя. Завтра утром выезжаю.

Я кивнул, предложив ему папиросу. Он взял, закурил, тяжело выпуская дым.

— Видел я твои новые танки. «Тридцатьчетверки». Машины, не спорю, перспективные, но явно сырые. И вижу я, что ты здесь затеял… не просто укрепление границы. Ты армию перестраиваешь. По кирпичику.

Я молчал, ожидая когда он скажет, к чему ведет.

— Не все в Москве это одобряют, — продолжил он, глядя на тлеющий кончик папиросы. — Есть мнение, что ты слишком многого хочешь, и слишком быстро действуешь. И что ресурсы, которые ты требуешь, можно было бы использовать с большей пользой в других местах.

— Ресурсы идут на укрепление самого уязвимого участка будущего фронта, — ответил я спокойно. — Польза измеряется прочностью обороны.

— Возможно, — кивнул командарм 2-го ранга, — но запомни. У тебя есть покровители. Однако есть и те, кто ждет твоей первой серьезной ошибки. Ошибки, которая даст им повод сказать: «Вот видите, его методы не работают. Надо возвращаться к проверенным». Твои учения — идеальный повод. Сорвутся они, будет хоть одна крупная авария, провал… — Он не договорил, сделав глубокую затяжку. — Короче, ты сам влез на самый верхний сук. Будь осторожен, чтобы не рухнуть вместе с ним. И семью свою побереги. Слухи дошли, что у тебя тут не все спокойно.

— Благодарю за заботу и предупреждение, Григорий Иванович.

Он встал, отряхнул пепел с кителя.

— На том и порешим. Успехов тебе, Жуков. Искренне желаю… Но знай меру.

После его отъезда я вызвал Грибника. Осведомился:

— Как все прошло?

— Все чисто, — кивнул он. — Сопровождавшие замнаркома полковники пытались вступить в контакт с несколькими нашими «обиженными» личностями из штаба, которых мы тщательно проинструктировали. Гости предлагали им «поделиться мнением» об общей обстановке в округе. Наши люди отработали как положено, жаловались на нагрузки, но хвалили строгую дисциплину и ясность задач. Ничего компрометирующего.

— Значит, ищут материалы для доноса. Обычное дело. Продолжайте наблюдение за этими полковниками, даже после их отъезда. Через них можно выйти на их московских кураторов.

— Уже работаем.

На следующее утро пришла телеграмма из Генштаба. Официальная, за подписью Шапошникова. Краткое подтверждение полномочий на проведение учений в масштабе округа с припиской:

«Обяжитесь обеспечить меры по недопущению чрезвычайных происшествий и сохранности матчасти. О результатах доложить». Это была не столько поддержка, сколько нейтральная санкция, перекладывавшая всю ответственность на меня. Как и ожидалось.

Я отдал приказ Ватутину о проведении активной фазы подготовки к учениям по кодовому названию «Меч» уже через неделю. Все отговорки о нехватке того или иного ресурса более не принимались. Нужно было работать с тем, что есть.

А через два дня, ранним утром, когда я уже садился в машину, чтобы ехать на совещание по аэродромам, ко мне подошел дежурный по штабу.

— Товарищ командующий, срочное донесение.

Он вручил мне пакет. Я выскрыл его уже автомобиле. Это было донесение из района, который обозначался в документах, как «Коростеньский УР». Он не был подписан Семеновой. Это был источник из ведомства Грибника, служивший в саперном батальоне, ведущем «мелиоративные работы».

«При буровых работах на участке номер семь, на глубине восьми метров, буровая штанга провалилась. Образовалась скважина диаметром в десять сантиметров. Геолог, который был на месте, опустил в нее лампу на тросе. Сообщил, что видит большую полость. Предварительно, карстовую естественного происхождения. Грунт над ней действительно неустойчив. Начали расширение шурфа для детального обследования»

Выходит, старая карта не врала. И Семенова была права на все сто. Под самым перспективным местом для ДОТа зияла пустота. Хочешь не хочешь придется перенести строительство.

Пока же следует продолжать работы в режиме полной секретности. Все найденные образцы породы, все данные — немедленно передать Семеновой. А вот подробные отчеты геологи пусть пишут в одном экземпляре, предназначенном мне.

И еще надо подумать, не открывает ли эта полость новые возможности для усиления обороны? Особенно, если такая полость окажется не единственной. В таком случае может стоит пересмотреть саму концепцию возведения укрепрайона на этом участке?

Случайная мысль стала обрастать подробностями. Карстовая полость… Естественная пещера или система пустот в известняке. Если не строить тупо сверху ДОТ, а перенести его на более стабильный участок и подумать, как обратить этот недостаток в достоинство…

Надо передать Семеновой, пусть геологи, помимо стабильности грунта, оценят примерные размеры полости. Высоту, протяженность, конфигурацию. И есть ли признаки других подобных образований поблизости… Ну якобы для планирования дренажной системы.

ДОТ, врезанный в склон холма, к примеру, мог бы получить подземное продолжение. Не просто укрытие для гарнизона, а скрытый ход сообщения, тайный склад боеприпасов, запасной командный пункт, наконец. То, что невозможно разрушить прямым попаданием.

Только это была палка о двух концах. Такая же полость могла быть и у противника, если он обнаружит ее. Она становилась идеальной миной для подземного подрыва. Нужно было не просто констатировать факт, а сразу закладывать в проект контрмеры.

Не просто перенести ДОТ на триста метров. А создать глубинный, многослойный узел обороны, где часть огневых точек открытая, а часть — скрытая, связанная подземными ходами с естественными или искусственными пещерами.

Это резко повышало живучесть и непредсказуемость обороны. Немцы, научившиеся зачищать классические ДОТы огнемемными танками и штурмовыми группами, могли столкнуться с неприятным сюрпризом.

Тут одной Семеновой мало. Нужны специалисты по военной геологии, саперы-подземщики, дополнительные ресурсы. И, что важнее, еще более жесткий режим секретности. О таком строительстве не должен был узнать вообще никто.

Я сел за стол, набросал несколько строк в блокнот… «Запрос в Москву. Специалисты по подземным сооружениям и военные геологи… Семеновой — задачу на проработку варианта узла обороны с использованием естественной полости. Акцент на скрытность и внезапность. Саперному батальону на месте — подготовить полость к детальному обследованию и возможным работам по укреплению сводов… Грибнику — обеспечить двойное кольцо охраны района, под легендой о запретной зоне из-за 'обнаруженного старого арсенала».

Эта находка, эта «земляная тайна», могла стать не проблемой, а козырем, но чтобы разыграть его, нужно было действовать быстро, тихо и с абсолютной уверенностью. Придется звонить Берии.

Только его аппарат мог обеспечить нужных специалистов и нужный уровень секретности, минуя все обычные инстанции, которые уже, возможно, были наводнены людьми Кулика. Это нормально посвятить наркома внутренних дел в детали оборонительного строительства.

Совещание по строительству аэродромной сети началось в три часа дня. Присутствовали командующий ВВС КОВО комкор Евгений Саввич Птухин, начальник инженерных войск округа комбриг Прусс и, по моему особому указанию, майор Суслов. Его присутствие означало, что вопрос безопасности будет рассматриваться с самого начала.

Птухин, летчик, прошедший Испанию, развернул на столе схему. Синие кружки обозначали существующие стационарные аэродромы и ряд полевых площадок у границы. Красными крестами были отмечены планируемые площадки первой и второй линии, те самые, намеченные мною девятнадцать объектов.

— Товарищ командующий, — начал командующий ВВС округа, — согласно вашему указанию, мы сосредоточились на двух аспектах — оперативная готовность и живучесть. По первому пункту. Каждая площадка первой линии должна быть способна принять и обеспечить эскадрилью истребителей или звено штурмовиков в течение 48 часов с момента поступления приказа. Для этого требуется минимум. Выровненный грунтовый участок длиной восемьсот метров, оборудованные укрытия-капониры для самолетов, замаскированные склады ГСМ на 3–5 заправок, полевой командный пункт и связь. Работы по созданию таких площадок силами саперных батальонов и местного населения уже начаты в трех районах, — он указал на кресты под Луцком, Бродами и Дубно. — Однако есть проблема. Даже тщательная маскировка не скроет факта активных земляных работ. Агенты противника их обязательно заметят.

— Значит, работу нужно не скрывать, а объяснять, — сказал я. — И вести ее не только там, где нужно нам, но и там, где мы хотим, чтобы противник ее увидел. Товарищ Прусс, ваш доклад.

Комбриг раскрыл свою папку.

— Товарищ командующий, по вашему устному указанию, мы с товарищем Птухиным разработали параллельный план создания ложных аэродромов.

Он положил на схему еще один лист кальки. На нем зелеными квадратами были отмечены новые точки, в среднем в 10–15 километрах от реальных планируемых площадок, а иногда и в совершенно других, с тактической точки зрения, бесполезных местах — в открытых полях, у хорошо заметных ориентиров.

— Мы руководствовались следующими соображениями. Мы создаем объекты, которые с воздуха будут неотличимы от настоящих аэродромов подготовительной стадии. Для этого мы используем минимальные ресурсы. Силами колхозников или того же саперного батальона быстро выравнивается площадка примерно нужных размеров. На ней в определенном порядке раставляются макеты самолетов, изготовленные из подручных материалов — деревянные каркасы, обтянутые брезентом. Рядом строятся бутафорские ангары из жердей и маскировочных сетей, имитируются заправочные пункты — бочки, расставленные по определенной схеме. Даже намечаются «взлетно-посадочные полосы» путем снятия дерна или, наоборот, подсыпки светлого песка, хорошо заметного с воздуха.

Птухин добавил:

— Главное — активность. На ложных аэродромах должно постоянно что-то «происходить». Раз в несколько дней туда должен приезжать грузовик, имитирующий доставку горючего. Люди должны перемещаться. Вечером можно иногда зажигать несколько огней, как при приеме самолета. Мы хотим, чтобы немецкая разведка их обнаружила, зафиксировала и внесла в свои карты как реальные объекты. Тогда при начале конфликта удар их бомбардировочной авиации будет рассеян между десятками целей, из которых лишь часть будет настоящей. Это увеличит шансы сохранения нашей реальной авиагруппировки.

Я кивнул. Идея была не нова, но ее системное применение в масштабах всего округа могло дать эффект.

— А защита реальных площадок? — спросил я. — Маскировка от наземной и воздушной разведки?

— Здесь сложнее, — признал командующий ВВС округа. — Идеальная маскировка — это когда аэродрома нет. Поэтому упор делается на рассредоточение и быстрое развертывание. Самолеты базируются на основных аэродромах, но при получении сигнала тревоги должны рассредоточиваться по полевым площадкам. Сами площадки в мирное время выглядят как участки пашни или луга. Укрытия-капониры строятся в виде полуземлянок, их крыши засеваются травой или маскируются под стога сена. Подъездные пути — обычные грунтовые дороги, не привлекающие внимания. Никакого бетона, никаких отчетливых ориентиров.

Суслов, до сих пор молчавший, тихо спросил:

— А персонал? Для обслуживания ложных аэродромов нужны люди. Люди, которые знают, что это обман. Риск утечки информации огромен.

— Персонал будет минимальным и полностью контролируемым, — ответил Прусс, бросив взгляд на Суслова. — Мы предлагаем использовать для этого небольшие подразделения из тех же саперных батальонов. Люди будут изолированы, проинструктированы под легендой о выполнении особого задания по дезинформации вероятного противника. Им можно даже сказать, что они охраняют «запасные аэродромы», чтобы поддержать легенду в их же среде. Но прямой правды не сообщать.

— Этого недостаточно, — покачал головой Суслов. — Нужна постоянная оперативная игра. Если к такому «аэродрому» проявит интерес местная агентура противника — а она проявит, — то наши «саперы» должны сыграть свою роль. Жаловаться на тяготы службы, но случайно обронить пару деталей о «скоростных истребителях», которые вот-вот прибудут. Имитировать секретность, но так, чтобы ее можно было преодолеть за пачку махорки. Мы должны не просто построить бутафорию. Мы должны вдохнуть в нее жизнь, убедительную для разведки противника. Это задача для моих людей.

— Согласен, — сказал я. — Товарищ майор государственной безопасности, вы возьмете этот вопрос под личный контроль. Разработайте схему оперативного сопровождения каждого ложного объекта. Только помните, что цель — отвлечь внимание и ресурсы противника, а не завязнуть в сложной агентурной игре. Если почувствуете, что объект «раскрыли» или он себя исчерпал — ликвидируйте его без сожаления. Переходите к следующему.

— Вас понял, товарищ командующий округом, — кивнул Суслов, делая пометку.

Я снова обратился к Птухину и Пруссу.

— Сроки. Когда сеть реальных площадок первой линии будет готова к приему самолетов?

— При текущих темпах и выделенных ресурсах… к началу мая, — ответил Птухин. — Если не помешает распутица.

— Срок неприемлем. К середине апреля. Пересмотрите график, задействуйте дополнительные силы. Ложные аэродромы должны быть готовы еще раньше — к концу марта. Пусть противник видит их первыми и успевает внести в свои планы. И еще один момент. Все перемещения техники, стройматериалов к реальным площадкам — только ночью. Днем дороги должны быть пусты.

— Будет сделано, — отчеканил Прусс.

Когда совещание закончилось и мы с Сусловым покинули штаб ВВС, чтобы вернуться каждый к своим делам, майор госбезопасности вдруг тихо произнес, словно прочитав мои мысли:

— Самое сложное — заставить поверить в легенду. И самое опасное — начать верить в нее самому.

— Поэтому ваша задача — следить за теми, кто создает легенды. Чтобы они не забыли, где заканчивается игра и начинается реальность.

В штабе округа я снова остался один на один, с картой, на которой будущие воздушные базы были уже не точками, а целой системой — видимой и невидимой, реальной и призрачной. Системой, которая должна была обмануть врага, чтобы спасти своих.

Звонок телефона вывел меня из задумчивости. На несколько мгновений я подержал руку на трубке, прежде, чем поднять ее. Такие звонки, как правило, ничего хорошего не предвещали. И я не ошибся.

— Это Грибник, товарищ командующий! В 17-м стрелковом корпусе ЧП.

— Что еще стряслось? — спросил я.

— Пропал отделенный командир Тимофеев, Семен Павлович, 1917 года рождения, беспартийный.

— Что значит — пропал? Если дезертировал, пусть этим тамошний Особый отдел занимается.

— Я бы не стал вас этим беспокоить, Георгий Константинович, если бы не одно обстоятельство.

— Тогда давайте не по телефону. Приходите ко мне.

— Иду.

Я попросил адъютанта принести чаю. И когда тот внес поднос с двумя стаканами в подстаканниках и тарелочку с моими любимыми «Гусиными лапками», вслед за ним в кабинет вошел Грибник. Он молчал, покуда адъютант не вышел.

— О каком обстоятельстве речь? — уточнил я, отхлебнув чаю.

— Пропавший знаком с гражданкой Шторм, она же Мимоза.

— Это уже интереснее. А подробнее?..

— И Тимофеев и Шторм происходят из местечка Броды. Дед Тимофеева, был прасолом, скупщиком продовольствия и прочей продукции, производимой окрестными крестьянами, владеющими землей в приграничных районах. А перепродавал он ее в основном деду Шторм.

— То есть, они были компаньонами, — подытожил я. — А пропавший отделенный и наша красавица Мимоза, надо полагать, были знакомы с детства.

— Совершенно верно, Георгий Константинович.

— И какие у вас есть версии?

— Возможно, что Тимофеев входил в шпионскую сеть Эрлиха. Он мог быть завербован как своей старой знакомой, так и германской разведкой перед тем, как был призван в прошлом году в РККА.

— Возможно, — согласился я. — Вопрос, куда он делся сейчас?

— Мог бежать, узнав об аресте Мимозы. А значит, может попытаться выйти на других агентов сети или даже на связного, который осуществит его переброску за кордон, — продолжил Грибник. — Особый отдел 45-й дивизии, в которой служил Тимофеев, уже прочесал ближайшие лесные массивы и хутора. Пока безрезультатно. Человек словно в воду канул, но есть одна деталь, которую особисты сочли незначительной и едва не упустили. Перед исчезновением Тимофеев получил письмо. Не по почте, его передал через одного из местных мальчишек неизвестный мужчина. Со слов мальчишки, конверт был обычным, такие его мамка на почте покупает. Письмо, с его же слов, было коротким. Тимофеев, прочитал его за несколько мгновений.

Я брякнул донцем подстаканника о столешницу.

— Если судите со слов пацана, выходит, само письмо нашли.

— Нет. Тимофеев либо сжег его, либо забрал с собой. Правда, мальчишка, хоть и неграмотный, запомнил, что на конверте было что-то изображено. Не печать, а нарисовано чернилами. Он сказал, что там были намалеваны три палочки и кружок поверх них.

— Похоже на стрелы, направленные в круг, — заметил я. — Что это? Стилизованное изображение мишени?.. Возможно, его не просто предупредили об опасности. Ему дали команду. На что? На бегство? Или на встречу с тем же связником?

— Вероятнее всего именно на встречу. Для бегства не нужен такой знак. Достаточно было бы пары слов: «Провал. Уходи». А палочки эти, скорее всего, опознавательный знак. Скажем, для обозначения места встречи. Если Тимофеев шпион, то его выводили из-под удара, чтобы сохранить ячейку.

— Нужно проверить все возможные трактовки знака, — сказал я. — И через наши каналы, и через те, что есть у Суслова. И найти этого мальчишку, пусть с помощью художника воспроизведет знак точнее. Самое главное перекрыть возможные пути отхода. Все дороги, все лесные тропы в районе дислокации дивизии и в направлении границы. Пограничников тоже следует предупредить. Не поднимая шума. Официальная причина — поиск дезертира. Передайте информацию об этом Михееву. Пусть организует поиск и задержание «дезертира». Ну а если удастся взять живым, пусть доставят сюда, в Киев.

— Уже отданы распоряжения. Вот только, Георгий Константинович, есть еще один момент. Если Тимофеев это звено в сети Эрлиха, то его исчезновение сейчас, после провала Мимозы, может быть не бегством, а… ликвидацией. Немцы отрубают хвосты.

— Возможно. Тогда искать надо не живого, а тело. Осмотреть все ближайшие овраги, речушки, заброшенные строения. И поговорите с местными, не видели ли они подозрительных «охотников» или «рыбаков» в те дни.

Грибник кивнул.

— Будет сделано. И последнее, что делать с Шторм? Она все еще под нашей охраной в безопасном месте. Допрашиваем, но новых существенных данных пока не дает. Только твердит о своем страхе за родных в Бродах.

— Пока держите. Она сейчас единственная зацепка которая ведет к сети Эрлиха в самом Киеве. И потенциальная приманка. Если Тимофеев жив и попытается выйти на связь с кем-то из старой компании, он может начать искать именно ее. Усильте наружное наблюдение вокруг места ее содержания. Не явное. И подготовьте вариант с ее «побегом» под нашим контролем, если понадобится активизировать поиск.

— Вас понял, товарищ командующий.

Когда Грибник ушел, я еще некоторое время сидел, глядя на потухшую папиросу в пепельнице. Пропажа отделенного командира Тимофеева, казалось бы, мелкий эпизод, но он вполне укладывался в общую картину активизации противника.

На территории КОВО действовала немецкая разведка и украинские националистические группы. Не исключено, что были задействованы ячейки польской разведки, которая предоставила своих услуги британским спецслужбам. М-да, клубочек…

Я вызвал адъютанта.

— Свяжитесь с начальником инженеров Пруссом. Уточните, поступили ли образцы породы с участка номер семь. И если поступили, прикажите, чтобы их доставили не в инженерное управление, а сюда, ко мне.

Утром, когда я прибыл в штаб округа, адъютант доложил мне:

— Товарищ командующий, образцы породы с участка номер семь. Только что доставил делегат связи от начальника инженеров округа Прусса.

Я открыл крышку ящичка, который принес мой помощник. Внутри на упаковочных стружках лежали несколько кусков камня разного цвета и плотности, и мешочек. Один камень был твердым и серым.

Второй выглядел пористым, словно пемза. Я взял его в руку. Он был легким, почти невесомым. Это и была порода из полости или из ее свода. В мешочке обнаружился рыхлый грунт, похожий на песок.

Через час я был на конспиративной квартире, где теперь жила и работала архитектор Семенова. В квартире оказалось прохладно и Галина Ермолаевна поверх знакомого мне практичного темно-синего костюма, набросила драповое пальто.

— Товарищ командующий, не хотите ли чаю? — попыталась проявить она гостеприимство.

— Спасибо, некогда. Лучше взгляните на это.

Я поставил перед ней на стол ящик с образцами. Она открыла его и с профессиональным интересом, без суеты осмотрела содержимое, не трогая его руками. Затем, взяла в руки тот самый пористый камень.

— Известковый туф, — сказала она, поворачивая образец к свету. — Образуется в карстовых полостях при испарении минерализованных вод. Это прямое подтверждение, что пустота естественного происхождения, и довольно старая в геологическом смысле.

Она отложила первый образец, взяла мешочек, высыпала его содержимое на ладонь.

— А это мергель. Неустойчивая порода. Она могла образовывать «подушку» между слоями. Отсюда и риск обрушения под нагрузкой.

— С материалом пород вопрос ясен, — отмахнулся я. — Вот что мне скажите, Галина Ермолаевна, вы изучали в институте или на практике использование естественных подземных полостей в военных целях?

Семенова подняла на меня взгляд, и в ее глазах мелькнуло понимание. Похоже, она уже думала об этом.

— Теоретически, да. Есть немецкие и французские работы по использованию катакомб и естественных пещер для размещения складов, убежищ, даже небольших заводов, но у нас, в Союзе, упор всегда был на строительство искусственных сооружений. Это надежнее с инженерной точки зрения.

— Только дольше и дороже, — сказал я. — А природа уже проделала часть работы за нас. Я хочу знать ваше мнение, как специалиста, можно ли эту полость, и подобные ей, если мы их найдем, интегрировать в структуру УРа? Не просто обойти стороной, а сделать частью оборонительных сооружений.

Она задумалась. Потом медленно заговорила:

— Можно, но с серьезными оговорками… Во-первых, необходимо провести тщательное обследование полости на предмет устойчивости сводов. Во-вторых, потребуются работы по укреплению с помощью бетонных или каменных арок и применению анкерных креплений. В-третьих нужны инженерные решения по вентиляции, водоотведению, связи, электропитанию. И все это должно быть сделано с максимальной скрытностью, что сильно усложняет задачу.

— То есть, это возможно, но сложнее, чем построить новый ДОТ с нуля на устойчивом грунте.

— Не совсем так, — поправила она меня. — Сложность заключается в проведении скрытых, нестандартных работ, требующих опытных и редких специалистов, но если все сделать правильно, то преимущество будет огромным. Скрытый командный пункт или склад в естественной полости практически невозможно обнаружить воздушной разведкой. И уж точно не мне вам говорить, что значит внезапность выхода гарнизона по подземным ходам во фланги атакующих подразделений противника.

Именно это я и хотел услышать. Не просто «можно» или «нельзя», а профессиональную оценку потенциала укреплений с использованием естественных подземных полостей.

— Хорошо. Вот ваша новая задача. Помимо текущих проектов по УРам, вы начинаете секретную работу под кодовым названием «Фундамент». Вы разрабатываете типовые проекты укрепления и оборудования естественных карстовых полостей под военные нужды, включая командные пункты, склады боеприпасов, защищенные казармы, госпитали. Минимум три варианта, в зависимости от размеров полости. Все расчеты должны быть сделаны с учетом устойчивости к близким разрывам авиабомб и артиллерийских снарядов. Также нужны проекты скрытых входов и систем маскировки.

Она слушала внимательно, не делая записей, запоминая.

— Сроки?

— Предварительные наброски представьте через две недели. Детальные чертежи должны быть у меня через месяц. Прежний режим секретности не только сохраняется, но и усиливается, в виду особой важности проекта. Все материалы, консультации геологов будут вам предоставлены. Куратором проекта назначается майор госбезопасности Суслов. Через него и будете решать все вопросы. Никаких контактов с инженерным управлением округа без его разрешения.

— Поняла вас, — проговорила Семенова. — Мне потребуются справочники по подземному строительству и, возможно, консультация минералогов.

— Все будет предоставлено. Завтра товарищ Суслов предоставит вам помещение и все необходимое.

Когда я вернулся в штаб округа, меня ждала записка от Грибника: «Георгий Константинович, только что передали из штаба 5-й армии. На участке 45-й стрелковой дивизии, той самой, где пропал Тимофеев, в пяти километрах от его воинской части, найдено тело мужчины. Первичный осмотр показал, что найденный убит выстрелом в затылок. Личность убитого пока не установлена».

Вот тебе и кружок с тремя палочками. Я вызвал Грибника по внутренней линии. Он явился быстро.

— Похоже, ваш прогноз оправдывается. Вражеская разведка отрубает хвосты.

— Тело уже опознали, это не Тимофеев, — заключил Грибник. — Скорее всего его связной. Можно предположить, что операция по изъятию Тимофеева из части была спланирована заранее и включала этап ликвидации контактов. Теперь искать его по старым следам бесполезно. Не исключено, что у него новые документы, новая легенда, возможно, он уже далеко по ту сторону границы.

— Или возле нее, — сказал я. — В ожидании возможности перехода. Немцы не стали бы его вывозить вглубь нашей территории. Их цель — информация или живой агент по нашу сторону границы. Значит, искать нужно не беглого красноармейца, а канал его переброски. Всех, кто мог за последние дни проявить интерес к этому участку границы с той стороны. Нарушения воздушного пространства, подозрительные сигналы, активизация националистических банд, которые могут служить проводниками.

— Работа уже начата. И есть еще один момент. Убийство совершено профессионально — выстрел в затылок, гильза подобрана стрелявшим, но оружие, судя по предварительным данным, не немецкое. Наш наган или ТТ. Это могло быть сделано для имитации внутреннего конфликта или для того, чтобы сбить нас с толку, если тело найдут.

— Или оружие просто было под рукой у убийцы, который работает здесь, на нашей территории. Подключите специалистов из милиции. Может, этот ствол уже где-то засветился по линии угро.

— Будет сделано.

Когда Грибник вернулся в свой отдел, я остался с ощущением, что сеть, которую мы начали распутывать, оказалась сложнее. Мимоза, актер, фотограф, теперь вот отделенный, были не просто разрозненными ниточками в шпионской сети.

Это была прочная ткань, сплетенная с таким расчетом, что если одна нить оборвалась, то другие держат. Мы выдернули несколько из них, а полотно все еще не распалось. И где-то в нее вплетен отделенный командир Тимофеев, то ли уже съеденная пешка, то ли спрятанный ферзь.

Ладно, с этими хитросплетениями пусть контрразведка разбирается. У меня своих дел по горло. Я набрал номер Прусса.

— Как продвигается подготовка к «гидромелиоративным работам» на участке семь, Илья Ефимович?

— Все по графику, товарищ командующий. Завтра с утра начинаем бурение контрольных скважин по периметру предполагаемой полости. Геологи на месте.

— Хорошо. И еще одно. Выделите дополнительную группу саперов. Их задача — провести разведку местности на предмет других возможных провалов или пещер в радиусе пяти километров, под видом поиска природного материала для строительства дорог. Все найденные объекты наносите на карту и немедленно показывайте ее мне.

Вечером того же дня я провел короткое, чисто техническое совещание с Ватутиным и начальником оперативного отдела. На столе лежали уточненные схемы проведения учений «Меч». Все лишнее было отброшено. Разговор шел только о практических деталях.

— Маршруты колонн «красных» окончательно утверждены? — спросил я, глядя на карту.

— Утверждены, — ответил Ватутин, водя карандашом по нанесенным линиям. — Три основных и два запасных, с учетом пропускной способности мостов через Стоход, но есть проблема с 81-й моторизованной дивизией. Он дислоцирован южнее, его переброска к исходным рубежам займет двое суток. Это создает риск срыва графика.

— Значит, нужно начать их выдвижение на сутки раньше. Под предлогом планового перемещения в летние лагеря. Координацию с местным властями на маршруте обеспечьте заранее. Никаких заторов и недоразумений с гражданским транспортом.

— Будет сделано.

Начальник оперативного отдела, полковник Рубцов, поднял вопрос снабжения.

— По нормативу на учения такого масштаба требуется двойной запас ГСМ для танковых частей. Склады в районе Ровно заполнены только на шестьдесят процентов. Не успеем подвезти к началу.

— Возьмите из неприкосновенного запаса 5-й армии, — отрезал я. — Все оформите как учебную проверку системы снабжения. После учений, будьте любезны вернуть долг. Свяжитесь с начальником тыла округа, он знает, как это делается.

— Есть, товарищ командующий.

Мы обсудили еще несколько пунктов. Организацию подвижных ремонтных бригад для танков, схему эвакуации условно подбитой техники, порядок учета «потерь» по итогам каждого этапа. Никаких общих слов о важности запланированных учений мы не произносили, звучали только четкие, конкретные данные, обозначались задачи и сроки, назначались ответственные за их выполнение лица.

Когда совещание закончилось, Ватутин задержался.

— Георгий Константинович, насчет представителей из Москвы… — сказал он. — После визита Кулика, наверняка пришлют наблюдателей от Генштаба. Как быть с ними?

— Пусть наблюдают. Выделите им штабной автобус, обеспечьте связь и покажите все, что запросят. В любом случае, все решения в ходе учений будут приниматься Военным советом округа, непосредственно мною и командованием «синих» и «красных». Мнение гостей будет вежливо приниматься к сведению. Никакого стороннего вмешательства в управление войсками я не потерплю. Это оговорите сразу и жестко.

— Вас понял, товарищ командующий.

Оставшись один, я снова просмотрел график. До начала активной фазы учений оставалось меньше трех недель. Нужно было успеть все. Провести командно-штабные учения, развести по районам тыловые службы, проверить связь на всех уровнях. Каждый день был расписан по часам.

Поздно вечером, уже собираясь покинуть кабинет, я получил записку от Грибника, переданную через адъютанта. Она гласила: «Экспертиза пули, извлеченной из тела убитого не дала совпадений по известным делам. Оружие „чистое“. Тело связного опознано местным фельдшером. По его словам это Павлюченко Михаил Опанасович, бывший лесник, известный своими связями с контрабандистами. Расследование продолжается».

Значит, канал переброски использовал местный криминал. Это усложняло поиск, но и сужало круг. Контрабандисты это чаще всего люди привычки, они ходят одними и теми же тропами. Значит, и отделенного, если он жив, могли вывести по накатанному маршруту.

Я написал на той же записке резолюцию: «Возьмите под наблюдение всех известных вам контрабандистов и их связи в приграничье. Не задерживать, следить. Жду предложений по разработке канала для контролируемой переброски нашей агентуры».

Проблемы приходилось решать по мере их поступления. Каждую своим методом. Учения организовывались путем жесткого планирования и распределения ресурсов. Борьба со шпионами осуществлялась оперативной работой.

Я понимал, что наступление врага, пусть пока тайное, на невидимом фронте, будет расти день ото дня, и следовало быть готовым к любому повороту событий. И уже начал подумывать о том, чтобы вновь переправить семью подальше от места своей службы.

Надо было исключить любую возможность для противника оказывать на меня давление. Отправить бы Шуру с девочками куда-нибудь за Волгу… Привычка мыслить масштабно тут же перевела эту идею с семейного уровня на государственный.

А почему только мою семью нужно отправлять в районы, которых грядущая война с Третьим Рейхом, достигнет не скоро, а если я смогу выполнить задуманное, то возможно, что и никогда… Если уж и заботиться о семьях, то в государственном масштабе…

Идея не успела сформироваться в моей голове. Потому что адъютант ворвался в мой кабинет, хотя я его не вызывал.

— Товарищ командующий! — выкрикнул он. — Включите радио!

Я протянул руку и повернул выключатель «Телефункена», что стоял рядом с моим рабочим столом. Из динамика тут же начали раздаваться слова, произносимые товарищем Левитаном:

— … навстречу пожеланиям трудящихся Карельской Автономной Советской Социалистической Республики и руководствуясь принципом свободного развития национальностей, Верховный Совет Союза Советских Социалистических Республик постановляет:

Первое. Территорию, отошедшую от Финляндии к СССР, на основании мирного договора между СССР и Финляндией от первого февраля одна тысяча девятьсот сорокового года, за исключением небольшой полосы, примыкающей непосредственно к Ленинграду, передать в состав Карельской Автономной Советской Социалистической Республики, в том числе передать города: Выборг, Антреа, Кексгольм, Сортавала, Суоярви, Куолаярви.

Второе. Преобразовать Карельскую Автономную Советскую Социалистическую Республику в Союзную Карело-Финскую Советскую Социалистическую Республику.

Третье. Передать в распоряжение Карело-Финской Советской Социалистической Республики промышленные предприятия, расположенные на территории, включаемой в состав Карелии, согласно пункта первого настоящего Закона, за исключением небольшого количества предприятий, имеющих общесоюзное значение.

Четвертое. Просить Верховный Совет Российской Советской Федеративной Социалистической Республики и Верховный Совет Карело-Финской Советской Социалистической Республики представить на рассмотрение Верховного Совета СССР проект установления точной границы между РСФСР и Карело-Финской ССР.

Пятое. Провести в соответствии со статьями тридцать четвертая и тридцать пятая Конституции (Основного Закона) СССР выборы депутатов в Верховный Совет СССР от Карело-Финской Советской Социалистической Республики.

Шестое. Поручить Президиуму Верховного Совета СССР назначить день выборов…

Я выключил приемник. Что ж. Зимняя война была завершена созданием новой советской республики и я чувствовал моральное удовлетворение. Насколько это поможет нам выиграть большую войну с европейским нацизмом, будущее покажет.

Закон принят. Дело сделано. Граница отодвинута, Ленинград в большей безопасности, чем был еще в прошлом году. Это был факт, который следовало принять к сведению и двигаться дальше.

Надеюсь, территория нового государственного образования не ограничится перечисленными в официальном сообщении городами. В идеале, вся Финляндия должна стать социалистической и советской.

У меня же впереди весенние учения, а это репетиция совсем иной войны. Утром у меня на столе лежало очередное донесение от Прусса по геологической разведке на участке номер семь. Пока все подтверждалось.

Обширная карстовая полость, своды в целом устойчивы, но требуют точечного укрепления. К завтрашнему утру должны были поступить схематические зарисовки. Их нужно будет передать Семеновой для первого наброска проекта «Фундамент».

Раздался телефонный звонок.

— Товарищ командующий, по вашему поручению, — доложил дежурный по особому отделу. — За контрабандистом Ковалем, действующим в районе Сарн, установлено наблюдение. Сегодня вечером он не вышел на связь со своей обычной группой. Его видели в компании неизвестного, похожего по описанию на отделенного командира Тимофеева. Они продвигались в сторону заброшенного хутора Мельники, в трех километрах от границы. Дальше проследить не удалось — наступили сумерки, оперативная группа опасалась раскрыть себя.

— За хутором следят?

— Взяли под наблюдение, но рядом граница. Может случится всякое. Просят разрешения на задержание.

Я посмотрел на часы. Без двадцати десять.

— Разрешения не даю. Пусть наблюдают. Если попытаются пересечь границу, тогда пусть берут. Если останутся на хуторе, постараться проследить, с кем вступят в контакт. В любом случае, взять нужны живыми. Особенно Тимофеева.

— Вас понял, товарищ командующий. Немедленно передам.

Я положил трубку. Тимофеев, выходит, жив. И его ведут к границе. Это подтверждало версию о его ценности для немецкой разведки. Вывезти живым источник информации вполне логичное решение.

Правда, это также означало, что его могли использовать втемную. Возможно, он и не шпион вовсе, а просто земляк Мимозы, втянутый в историю и теперь бегущий от всего. В любом случае, живым он был нужнее.

Я вызвал дежурного адъютанта.

— Свяжитесь с комендантом участка погранвойск НКВД в Сарнах. Передайте от меня просьбу усилить ночное патрулирование на участке, прилегающем к хутору Мельники. Без шума. Формальная причина следующая. Были получены данные о возможной попытке провоза контрабанды. О нашей причастности к этой операции, ни слова.

— Есть, товарищ командующий.

Теперь оставалось ждать. Оперативная работа шла своим чередом, ее нельзя было торопить. Я вернулся к плану учений. Нужно было составить окончательный перечень привлекаемых частей и представить его в Генштаб для формального утверждения.

Заполняя графы, я отметил про себя, что 8-я танковая дивизия Фотченкова готова к маршу на семьдесят процентов, проблемы с тягачами решены за счет перераспределения с других соединений.

5-я легкотанковая бригада Катукова получила первые партии улучшенных воздухоочистителей для «Т-34», испытания показывают снижение отказов на тридцать процентов. Мелкий, но конкретный результат.

В целом подоготовка к учениям под кодовым названием «Меч» шла по графику, что не могло не радовать. Да и зима пошла на убыль. Надоело сидеть в кабинете. Хотелось уже в поля, руководить пусть пока учебными, но все не бумажными действиями войск.

Штабная оперативно-тактическая игра началась ранним утром в большом зале штаба округа. Столы были сдвинуты, образовав два «фронта». На стенах висели подробные карты района будущих учений.

Я возглавил командование «красных», ударную группировку, которой предстояло прорывать оборону. Ватутин командовал «синими» то есть обороняющейся группировкой, усиленной частью механизированного корпуса.

Состав «штабов» был минимальным. По три командира от оперативного управления, разведки, связи и тыла с каждой стороны. Остальные командиры округа наблюдали. Правила были приближены к полевым уставным нормативам, но с поправкой на условность.

Все фиксировалось на картах карандашом, ходы объявлялись письменно, время учитывалось реальное. Игра началась с вводной. «Синие», по данным «разведки», заняли заранее подготовленный оборонительный рубеж по реке Стоход.

У них также были три стрелковые дивизии в первом эшелоне, одна — во втором и танковая бригада в резерве. Инженерное оборудование преполагалось по нормативам мирного времени, а именно траншеи полного профиля, проволочные заграждения, частично минные поля.

Мой первый ход, как командующего «красными», был предсказуем. Я провел разведку боем на двух участках для вскрытия системы огня и точного расположения опорных пунктов. Потом приказал передовым батальонам при поддержке дивизионной артиллерии имитировать атаку.

По нормативам, «синие» были обязаны частью сил вскрыть себя ответным огнем. Ватутин, однако, действовал не по шаблону. Он приказал основной массе артиллерии и резервам сохранять молчание, отвечая лишь пулеметным и минометным огнем с переднего края.

Разведка боем дала лишь частичную картину. Я потерял условные два часа и не получил ясности. Это была первая ошибка, зафиксированная на карте красным крестиком. Пришлось менять план.

Я отдал приказ о начале артиллерийской подготовки по всему фронту, исходя из предполагаемых, а не точных целей. Это вело к перерасходу боекомплекта, но другого выхода не было.

Пока артиллеристы «вели огонь», я ввел в действие основные силы трех стрелковых дивизий на узком, пятикилометровом участке, создавая четырехкратное превосходство. Танковая дивизия Фотченко и бригада Катукова находились в моем резерве, ожидая момента для ввода в прорыв.

Ватутин, видя концентрацию сил «красных», начал маневрировать резервами. Его танковая бригада и стрелковый полк выдвигались к угрожаемому участку, но он допустил задержку, следуя уставному порядку согласования.

Этого времени хватило, чтобы моя пехота, понеся условные потери, вклинилась в первую линию обороны на двух участках. Здесь я совершил вторую ошибку, о которой пожалел практически мгновенно.

Вместо того чтобы немедленно ввести танки в образовавшиеся бреши, я приказал пехоте расширять прорывы, опасаясь контратак с флангов. Это дало «синим» еще почти час на организацию второго рубежа обороны силами подошедших резервов.

Когда я все же ввел танки Фотченкова, они уперлись не в деморализованную пехоту, а в организованную противотанковую оборону. «Синие» успели подтянуть свою артиллерию и заминировать наиболее танкоопасные направления. На карте начали множиться условные потери «красных» танков.

К полудню игра зашла в тупик. Прорыв был осуществлен, но не развит. «Красные» понесли значительные потери, «синие» — тоже, но сохранили целостность фронта. Мост через Стоход, ключевая цель, оставался в их руках.

Я остановил игру. В зале наступила тишина.

— Подведем итоги, — сказал я, подходя к карте. — Первое. Разведка была проведена плохо. Недооценена способность противника к маскировке и дисциплине ведения огня. Второе. Артподготовка по предполагаемым целям это пустая трата снарядов. Нужны точные данные. Третье. Промедление с вводом подвижной группы в прорыв. Каждый час дает противнику время опомниться и подтянуть резервы. Товарищ Ватутин, ваши замечания?

Он встал, подошел к карте со своей стороны.

— «Синие» тоже допустили ошибки. Задержка с маневром резервов из-за излишней оглядки на уставные процедуры согласования. Слабая активность разведки, которая не вскрыла истинное направление главного удара до начала артподготовки. И главное — пассивность. Мы оборонялись, но не контратаковали во фланг вклинившимся группам, что дало «красным» время закрепиться.

Командиры молча слушали. Это был не столько разбор штабной оперативно-тактической игры, сколько анализ ошибок, которые в реальном бою были бы оплачены кровью.

— Выводы, — резюмировал я. — В ходе учений «Меч» отработать, во-первых, действия разведки в условиях активного противодействия, во-вторых, организацию артиллерийского наступления по реальным, а не предполагаемым целям, в-третьих, выстроить четкую последовательность ввода в прорыв вторых эшелонов и танковых групп без задержек с нашей стороны и действия резервов обороны на угрожаемых направлениях, в условиях получения неполной информации. Все замечания внести в итоговый документ, который будет доведен до командиров дивизий и полков.

Мимоза медленно брела по ночному Киеву. Теперь на ней было пальто с чужого плеча, но на ногах были все те же туфли, в которых она обычно ходила по дому, где провела несколько недель. Не по своей воле.

Ноги беглянки превратились в две ледышки, которыми она едва передвигала, переходя из одного темного переулка в другой, избегая основных магистралей. Дрожь в коленях не проходила, но возбуждение заставляло идти вперед.

Само нападение на прохожего ее не волновало. По сравнению со шпионажем, это было лишь мелкое хулиганство. Правда, в потрепанном, но некогда дорогом пальто, обнаружился плотно набитый кожаный бумажник.

Внутри оказалась довольно внушительная пачка денег, паспорт, профсоюзный билет и пропуск в Одесский торговый порт. И билет на поезд по маршруту Киев — Одесса. По документам ограбленный числился инженером Павловым.

Билет и деньги, Мирра Исааковна из чужого бумажника изъяла, а само вместилище документов выбросила в урну для мусора. Поезд отправлялся в 23:50 с Южного вокзала. Она посмотрела на уличные часы. Циферблат показывал без четверти одиннадцать. Едва успевала.

На Южном вокзале было людно, несмотря на поздний час. Она прошла в зал, стараясь не смотреть по сторонам, купила в киоске газету. В буфете выпила чаю, съела пару бутербродов. Согрелась немного.

Наконец, простуженный голос дежурного, раздавшийся из громкоговорителей, объявил посадку на поезд до Одессы. Мимоза двинулась к выходу на перрон. У своего вагона предъявила билет проводнику, стараясь не встречаться взглядом с дежурным милиционером.

Она почти поверила, что проскочила. Когда вошла в вагон, нашла свое купе и заперла дверь изнутри, ее накрыла слабостью. Села, прижавшись спиной к стене, слушая, как за окном стучат колеса, и думала о том, что сейчас сможет перевести дух.

К отходу поезда мы опоздали. Когда машина, в которой, кроме шофера, находились лишь я и Грибник, прибыла к Южному вокзалу, оказалось, что поезд на Одессу отправился семь минут назад. Когда мы выяснили это, Грибник спросил:

— Остановить его на ближайшей станции?

— Да. Свяжитесь с дежурным по дороге, пусть тормознут в Глевахе.

«Эмка» вырвалась на загородное шоссе. Водитель выжал скорость до предела. Я смотрел в темноту за окном, мысленно рассчитывая время. Поезд был товарно-пассажирский, ходил небыстро. Мы могли обогнать его на автомобиле и успеть на промежуточную станцию.

Так и вышло. На платформе «Глеваха» мы оказались раньше, чем состав, в котором ехала беглянка. Поезд должен был прибыть лишь через пятнадцать минут. На полустанке царила ночная тишина, нарушаемая лишь перекличкой паровозов.

Я вышел из машины. Грибник сгонял шофера за дежурным по станции. Тот был предупрежден по телефону, что состав придется остановить в Глевахе. Вдалеке послышался свист и показался луч паровозного прожектора.

Дежурный поднял фонарь с красным стеклом. Локомотив, тяжело пыхтя, начал замедляться, приближаясь к платформе.

— Вагон № 7, купе 9, — тихо напомнил Грибник. — Билет в него был продан лишь один. Так что там должна быть только она.

Поезд остановился. Я подошел к указанному вагону. Проводник, увидев мои комкоровские регалии, молча взял под козырек и открыл дверь. Мы вошли в темный, пахнущий углем и табаком коридор. Грибник указал на дверь. Я постучал. Сначала тихо, потом громче.

— Проверка документов.

Молчание.

— Откройте. Или мы сами откроем.

Ни звука. Я кивнул проводнику и тот отворил замок купе своим ключом. В тусклом свете коридорного плафона я увидел Мимозу. Она сидела на нижней полке, вжавшись в угол, бледная, как смерть.

— Мирра Исааковна Шторм, — произнес я. — Ваша прогулка окончена.

Она не зарыдала, не закричала. Даже не попыталась вскочить. Бежать ей было некуда. За окном маячил шофер в форме сержанта НКВД, смоля папироску. За мною топтался Грибник Мимоза понурила голову, уставившись в столешницу.

— На что же вы рассчитывали, Мирра Исааковна? — спросил я. — На нашу не расторопность?

Шварц молчала. Я расстегнул шинель, сел напротив.

— До сих пор с вами обращались мягко, — продолжал я. — А ведь вы, в лучшем случае, пособница врага. И ваша попытка побега служит лишним доказательством того, что вы вовсе не несчастная жертва шантажа, какой до сих пор пытались себя выставить. Я с вами разговариваю сейчас только по одной причине, мне нужно знать все, что известно о деятельности Абвера в вверенном мне округе. Известно лично вам. И на этот раз вам придется рассказать все. И как только вы это расскажите, я передам вас органам правосудия, сопроводив официальным рапортом, в котором будет сказано, что вы совершенно добровольно дали показания. В противном случае вас ждет арест и наказание по всей строгости советских законов.

— Я расскажу все, что знаю, — ответила она.

— Тогда вставайте и выходите. Спокойно, без эксцессов.

Она вышла в коридор, пошатываясь. Грибник накинул ей на плечи ее собственное пальто, которое захватил из Киева. Мы отконвоировали ее к выходу. Никто из пассажиров не проснулся, и не высунулся из купе. Все произошло быстро и без шума.

Оказавшись на перроне, под холодным ночным небом, Шторм впервые подняла на меня взгляд. Прошептала:

— Мой брат…

— С ним все в порядке. Пока, — ответил я. — Дальнейшая его судьба зависит исключительно от вас. Пойдемте.

Мы сели в машину, что стояла возле платформы. Дежурный дал зеленый свет. Паровоз засвистел, состав дернулся и медленно пополз в темноту. Мы покатили назад, в Киев. Побег Мимозы длился менее четырех часов.

Теперь предстояло выяснить, насколько искренне она согласилась сотрудничать. Мне нужны были сведения о деятельности немецкой разведки в округе. Больше того, мне нужен был свой человек в резидентуре Абвера.

Обратно мы ехали в полном молчании. Мимоза сидела рядом с Грибником на заднем сиденье. Чувствовалось, что она уже успокоилась и в голове ее идет напряженная работа мысли. Видать, взвешивала варианты, искала хоть какую-то лазейку.

Машина миновала окраины и въехала в спящий город.

— Вы сказали, что расскажете все, — напомнил я. — Начните с самого начала. Как вас завербовали. Не упускайте ни одной детали.

— Я уже говорила… — произнесла Шторм, — в библиотеке.

— Этого недостаточно. Название библиотеки, дата, время суток. Как он подошел, первые фразы. Что было на вас надето. Все.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить монотонно, как заученный урок:

— Библиотека имени Короленко. Шестнадцатое сентября, около шести вечера. Я была в синем платье в белый горошек. Искала книгу по черчению. Он стоял у соседнего стеллажа, потом подошел и спросил, не работаю ли я на авиазаводе, потому что видел похожий значок у другой девушки. Я ответила, что работаю. Он сказал, что его зовут Виктор, он инженер из Харькова, руководит пуско-наладочными работами. Предложил мне помочь найти литературу.

— Стоп! — перебил ее я. — Вернемся к значку. Что за значок? Вы его носили постоянно?

— Нет. Только на работе. А значок «Отличник социалистического труда». В тот день я зашла в библиотеку прямо с завода, не заходя домой.

— И вас ничего не насторожило?

— А что меня должно насторожить?..

— А вы подумайте. Только не лгите.

Мирра Исааковна долго молчала, наконец, нехотя произнесла:

— Ну мне показалось странным, что он знает, что я работаю на авиазаводе. Ведь значки «Отличников соцтруда» у всех одинаковые…

— Выходит, он наблюдал за вами раньше. Знал ваш маршрут и график передвижения. Или кто-то ему указал на вас, как на потенциальный объект вербовки. Кто мог это сделать из ваших знакомых?

— Не знаю. Нас, копировальщиц в КБ, человек двадцать. Я ни с кем не дружила близко.

— Допустим. Продолжайте.

Она описала несколько случайных встреч, постепенное сближение, мелкие подарки, деньги, которые «Виктор» давал «взаймы», когда она жаловалась на трудности с поступлением брата в институт.

Далее последовала первая просьба. «Инженер их Харькова» попросил просто ответить, кто часто в КБ появляются люди в военной форме. Шутил, дескать, он ревнует ее к военным. Потом он показал фотографии, на которых она была запечатлена на фоне штаба округа.

Фотографии исподтишка сделал Польский. А оказалась там Шторм, потому что «Виктор» назначил ей в том месте свидание. Увидев снимки, Мирра Исааковна возмутилась было, но ухажер пригрозил, что донесет на нее и ее арестуют за «связи с украинским националистическим подпольем».

Испугавшись, она стала выполнять «просьбы» ЛжеВиктора одну за другой. И увязла по уши. Потом он познакомил ее с актером Левченко, который и привез однажды на явочную дачу двух ни о чем не подозревающих девочек. Их она должна была передать Эрлиху.

Рассказ гражданки Шторм звучал вполне логично и правдоподобно, но в нем не хватало главного — искренности. Причем, явно она не лгала. Я это чувствовал, но не договаривала. Причем, существенно так недоговаривала.

— Адреса, где вы встречались с Эрлихом после вербовки? — спросил Грибник, не отрываясь от своего блокнота, в котором фиксировал показания Мимозы.

Та назвала три места. Кафе «Театральное», сквер возле оперного театра, одна из квартир в районе Лукьяновки, которую Эрлих Вирхов снимал под именем «харьковского инженера Виктора Семенова».

— А сержант Тимофеев? Вы с ним действительно знакомы с детства?

— Да, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала искренняя усталость. — Сема…

И осеклась. Поняла, что проболталась. Ведь никто ей не сообщал о том, что нам известно о Тимофееве. Вот я и нащупал пределы ее искренности. А ведь я еще не спросил ее о том, как ей стало известно, что Виктор Семенов — это подданный Рейха Эрлих фон Вирхов?

— Ну, продолжайте, Мирра Исааковна! — подбодрил ее Грибник, прекрасно понимающий все тонкости игры, которую я вел.

— Мы росли с ним в одном дворе. Он на год меня старше. Его забрали в армию прошлой осенью. Больше я его не видела. Эрлих спрашивал о нем, узнав, что он служит в приграничной части. Говорил, что хочет передать ему весточку от родных. Я дала адрес части, ничего не подозревая… Потом, когда все началось, я поняла…

Шторм умолкла. Возможно, что часть сказанного было правдой, но на самом деле она просто попыталась увести разговор подальше от своего немецкого хозяина, но я решил не разочаровывать ее до поры до времени. Пусть пока пребывает в иллюзии.

Машина остановилась у здания в Липках, не у штаба, а возле дома, где находилась еще одна конспиративная квартира Грибника.

— Вы сказали, что будете сотрудничать с нами, — сказал я, прежде чем задержанную увели. — Докажите это. Напишите подробное, собственноручное признание. Не упустите ни одной детали. Потом мы сверим написанное с теми сведениями, что у нас уже есть. И тогда решим, что делать с вами и вашим братом дальше. Малейшая ложь, малейшее упущение и мы лишим вас этого шанса.

Шторм кивнула и ее увели.

— Что думаете обо всем этом, товарищ командующий? — спросил Грибник, когда мы снова тронулись в путь.

— Думаю, что она знает много больше, чем говорит. И не признается вовсе не потому, что боится за свою семью. Вернее, боится, но не нас, а своего хозяина. Потому, что на самом деле погрязла гораздо глубже. И в бега она кинулась не только для того, чтобы оторваться от нас. Она села в поезд, следующий до Одессы. А ведь у нее было полно денег, следовательно, она могла купить билет куда угодно. Почему именно туда? Может быть потому, что это резервный канал для эвакуации?

— Вы полагаете, Георгий Константинович, что она столь важная птица, что ее могут вывезти за границу?

— Не знаю. Тут могут быть варианты. Например, в Одессу она отправилась, не для того, чтобы бежать из страны, а для того, чтобы предупредить кого-нибудь. И, кстати, надо проверить этого инженера Павлова. А вдруг никакого нападения не было и он добровольно отдал свой бумажник Мимозе?

Может сложиться впечатление, что я только и делал, что подгонял военных строителей и гонялся за шпионами. Да нет, другой работы у меня было невпроворот. А свой короткий досуг я посвящал изучению различных документов.

Например, материалы закрытого совещания нашего Генштаба с военными атташе Англии и Франции в марте 1939 года. Сейчас даже странно представить это, на тогда наше правительство еще питало надежду на возможные совместные действия против Третьего Рейха.

Вот например, что говорил на этом совещании начальник ВВС РККА, командарм 2-го ранга Лактионов А. Д.: 'Начальник Генерального штаба Красной Армии командарм 1 ранга Шапошников в своем докладе здесь сказал, что на западноевропейском театре Красная Армия развернет 5 — 5,5 тысячи боевых самолетов. Это количество составляет авиацию первой линии, помимо резерва.

Из указанной цифры современная авиация составляет 80 процентов со следующими скоростями: истребители — от 465 до 575 км/час и больше, бомбардировщики — от 460 до 550 км/час. Дальность бомбардировочной авиации от 1800 до 4000 километров. Бомбовая нагрузка от 600 килограммов на самолетах старых типов и до 2500 килограммов…

…Соотношение бомбардировочной, истребительной и войсковой авиации составляет: бомбардировочная — 55 процентов, истребительная — 40 процентов и войсковая — 5 процентов.

Авиационные заводы Советского Союза в данное время работают в одну и только некоторые в две смены и выпускают для необходимой потребности в среднем 900 — 950 боевых самолетов в месяц, помимо гражданских и учебных.

В связи с ростом агрессии в Европе и на Востоке наша авиационная промышленность приняла необходимые меры для расширения своего производства до пределов, необходимых для покрытия нужд войны…

…Готовность основных соединений авиации по боевой тревоге исчисляется от 1 до 4 часов. Дежурные части находятся в постоянной боевой готовности.

В начальный период войны действия воздушных сил будут соответствовать разработанным планам Генерального штаба. Общий принцип действия воздушных сил определяется требованием сосредоточения усилий всех средств, как наземных, так и воздушных, в направлении главного удара. Отсюда действия авиации происходят в тесном взаимодействии с наземными войсками на поле боя и в глубину проводимой операции.

Целями бомбардировочной авиации будут являться: живая сила противника и ряд его важных военных объектов. Кроме того, бомбардировочная авиация будет получать задачи для действия по военным объектам и в более глубоком тылу противника. Советская авиация не ставит перед собой задачи бомбометания по мирному населению.

Истребительная авиация имеет своей задачей, помимо обороны ряда важных военных объектов, железных и шоссейных дорог, прикрытия сосредоточений наземных войск и авиации, защиты крупных городов в тесном взаимодействии с остальными средствами противовоздушной обороны — зенитной артиллерией и прочими средствами, — борьбу с авиацией противника и обеспечение боевых действий бомбардировочной и штурмовой авиации на поле боя в тесном взаимодействии с ними…'

Вот до какой степени откровенности доходили наши командующие в общении с англичанами и французами. А те сидели, кивали, поддакивали, но, наверняка, уже тогда понимали, что не станут выступать с нами, большевиками, единым фронтом против Гитлера.

И едва я подумал об этом, как адъютант принес мне телеграмму из Москвы, из Генштаба, которая гласила: «Утверждаю план учений „Меч“. Направляю для контроля группу командиров во главе с комбригом Ивановым Н. П. Прибытие 23 апреля».

Я отдал распоряжение Ватутину подготовить для комбрига Иванова и его группы полный пакет документов и обеспечить им возможность свободного перемещения по району учений. С одним условием, чтобы все их запросы и замечания должны фиксироваться и немедленно докладываться мне. Никаких прямых указаний войскам в обход командования учениями.

Потом я взял карту и еще раз прошелся по всему маршруту. От исходных рубежей до конечных целей. Каждый поворот дороги, каждый рубеж возможной обороны, каждое открытое поле, где может появиться условный противник с воздуха. В голове проигрывались варианты развития событий, возможные сбои, реакции подчиненных.

Учения «Меч» были не столько экзаменом для войск, сколько для меня. Для всей системы подготовки, которую я здесь выстраивал. От ее результата зависело, получит ли мой подход право на жизнь или будет похоронен под ворохом критических докладов наблюдателей из Москвы. Вот только думать об этом сейчас было некогда. Нужно было работать.

На моем столе лежал итоговый приказ по округу № 0147 о проведении общевойсковых учений КОВО с кодовым названием «Меч». За каждым его пунктом, выверенном и перепроверенном десятки раз, крылась бездна работы.

Основные силы «красных», а именно 8-я танковая дивизия Фотченкова, 5-я легкотанковая бригада Катукова, 17-я и 44-я стрелковые дивизии, два артиллерийских полка РГК, саперный батальон, полк СБ и истребительная авиаэскадрилья для условного прикрытия.

На стороне «синих» участвовали две стрелковые дивизии 5-й армии, усиленные артиллерией и отдельным танковым батальоном, а также 10-я танковая дивизия в качестве оперативного резерва. География проведения учений район Луцк, Ковель, Стоход.

Я вызвал начштаба и начальника связи. Последний положил передо мною широкий лист бумаги.

— Схема организации связи, товарищ командующий.

Я принялся рассматривать ее, а он стал пояснять. Для каждого уровня командования в столбцах были отмечены резервные частоты, позывные, таблицы смены шифра, расчерчены сети полевых телефонных линий для стационарных командных пунктов.

— Радиостанции получены для командиров танковых батальонов и выше, — доложил он. — Хватит не на все, но на ключевые направления — достаточно. Резервные батареи и запасные лампы выделены.

— Хорошо. Контроль за эфиром — усилить. Никаких открытых переговоров. Все доклады — только по утвержденным схемам.

Ватутин положил на стол последнюю версию графика перемещения колонн.

— Самое узкое место — переправы через реку Стоход. Мостов всего два, оба деревянные, грузоподъемность ограничена. Танкам «Т-28» и «Т-34» придется идти с большими интервалами. Это создает риск затора и уязвимости для условных воздушных атак.

— Значит, нужно предусмотреть рассредоточение и маскировку на подходах к переправам, — сказал я. — И отработать процедуру пропуска, чья колонна, в каком порядке, кто регулирует. Чтобы не было свалки. Назначьте ответственных командиров из штаба на каждый мост. Их слово — закон на время учений.

Потом были согласованы вопросы снабжения ГСМ, обозначения условно подбитой техники, работы полевых ремонтных бригад, эвакуации «раненых» и даже организация полевых кухонь.

Все, вплоть до количества хлеба на человека в сутки. Учения должны были проходить в условиях, максимально приближенных к боевым, а это означало и полевой быт. Причем, в отличие от стрельбы холостыми, кашей снабжать войска придется по-настоящему.

После совещания я выехал на один из сборных пунктов, где сосредотачивалась 8-я танковая. Фотченков встретил меня у КП, развернутого в палатке. Его дивизия уже была на марше с предыдущего дня.

— Как идут дела? — спросил я, глядя на колонны танков и грузовиков, растянувшиеся по проселку.

— Идут, товарищ командующий. Новые воздухоочистители топливные фильтры работают. Поломок пока меньше, чем обычно. Правда, есть другая проблема — взаимодействие с приданной пехотой. Мотострелковый полк отстает на марше. У них старые грузовики, ломаются. А без пехоты танки на поле боя уязвимы.

— Значит, нужно учиться двигаться в их темпе, а не рваться вперед. И отрабатывать связь экипажа танка и десанта на броне в движении. Это одна из целей учений. Если не научитесь сейчас, в бою будет поздно.

Я обошел несколько танков, поговорил с экипажами. Люди чувствовали себя отлично. Видать, чесались руки побывать в деле, пусть и в условно-настоящем. Главное, что они видели, что к их подготовке относятся серьезно, а не как к очередной показухе.

Ну что ж, сейчас посмотрим, насколько серьезно. Я поглядел на часы на своей руке, потом на пасмурное небо.

Сквозь рокот моторов и лязганье гусениц, не было слышно гула, доносящегося с высоты и потом неожиданно для всех прозвучала команда:

— Воздух!

Понятно, что это был «дружественный налет», хотя он и не входил в план учений, утвержденный Военным советом Киевского Особого военного округа. Так, небольшой сюрприз от меня и ВВС. Однако кое-что оказалось сюрпризом даже для меня.

«Ишачки» и «Чайки» непросто заходили на танковые и автомобильные колонны «синих», щекоча нервы холостыми выстрелами, но и принялись что-то сбрасывать сверху. Я собственными глазами видел как на капот полуторки шлепнулось что-то, расплываясь красным.

Такие же красные пятна стали появляться то тут, то там — на броне танков, на дорожной грязи, на касках красноармейцев. Оказалось, что небольшие мешочки с сухой краской, а когда самолеты пошли на второй заход, в небе стали рассыпаться белые бумажки.

Адъютант подхватил одну из них, пробежал глазами, хмыкнул и протянул мне. Я взял. Это была листовка, в ней было написано: «Дорогие товарищи, мы лишь показали вам, что будет, если налет совершит авиация врага, а вместо мешочков с краской на вас упадут бомбы».

— Выделите бойцов, Сергей Яковлевич, — обратился я к командиру 10-й танковой дивизии Огурцову, который угрюмо разглядывал результаты воздушного нападения. — Пусть зафиксируют все условные попадания в технику вашего соединения и сделайте соответствующие выводы.

— Есть, товарищ командующий округом!

Небольшая сумятица в колоннах «синих» быстро сменилась деловитой суетой. Командиры, уже оправившись от неожиданности, отдавали приказы:

— «Красные пятна» на технике отмечать мелом, поврежденные условным попаданием машины — отводить в сторону, имитируя подрыв или выход из строя.

Вымазанные краской, поступали в распоряжение санинструкторов бойцы, которые считались условно ранеными или убитыми. Сидя на пригорке, «убитые» с ворчанием стирали ветошью краску, понимая, что после реального налета оттирать было им ничего не пришлось.

Я наблюдал за этим с этого же пригорка, потому что именно на нем был развернут мой подвижный КП. Адъютант принес еще несколько листовок.

— По всему маршруту, товарищ командующий. Самолеты рассыпали их на втором заходе.

Я пробежал глазами по тексту. Помимо основного предупреждения, там был краткий перечень типичных ошибок при противовоздушной обороне на марше, скученность машин, отсутствие зенитных средств на передовых позициях, плохая маскировка.

— Птухин перестарался, но попал в точку, — отметил я про себя.

Этот «дружественный налет» был дерзким нарушением утвержденного сценария учения, но его учебный эффект перевешивал формальные нарушения. Он наглядно показал, что планы — это одно, а война — другое.

Я снова обратился к комдиву Огурцову.

— Ваши действия после налета?

— Дал указание рассредоточить колонны, увеличить интервалы, выдвинуть вперед зенитные расчеты, пусть и условные. Организовал сбор «поврежденной» техники в условные ремонтные пункты, — доложил он и добавил: — Однако, товарищ командующий, на такой… творческий подход авиации мы не рассчитывали… Этот спектакль срывает график движения.

— График движения в реальном бою срывает гибель техники и людей, товарищ Огурцов, — парировал я. — Авиация противника не станет сверяться с вашим графиком. Приспосабливайтесь. Доложите, через час, как изменили порядок движения на марше.

И в этот момент с неба опять раздался гул. На сей раз это были не истребители, а пара скоростных бомбардировщиков «СБ». Они прошлись над условным расположением штаба «синих», сбросив несколько дымовых шашек.

Фиолетовый дым потянулся над полем, обозначая зону «заражения» или «постановки дымовой завесы противником». Штабистам пришлось в спешке собирать карты и аппаратуру для имитации переезда КП.

Я позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. Птухин, видимо, решил отыграться за все предыдущие упреки в шаблонности. И делал это с пониманием дела. Налет истребителей на колонны, затем бомбардировщиков по штабу — классическая схема подавления управления.

Через час ко мне на КП прибыл сам Птухин на легком «У-2», который приземлился на ближайшей ровной полосе. Он вылез из кабины, в кожаном реглане и шлеме. На лице комкора читалось удовлетворение пополам с готовностью к разносу.

— Разрешите доложить, товарищ командующий! Задание по внеплановому воздействию на наземные силы «синих» выполнено!

— Выполнено с нарушением плана учений, — сказал я, глядя на него прямо. — Кто вам дал право?

— Вы, товарищ командующий, — ответил он без тени смущения. — Когда говорили, что учения должны быть максимально приближены к боевой обстановке. В бою противник не станет присылать нам расписание своих атак. Мы создали нештатную ситуацию. Для проверки реакции.

— Реакция была слабой, — констатировал я, нарочито громко. — Колонны скучились, зенитное прикрытие не было организовано заранее, штаб не был готов к быстрому перемещению. Ваш налет выявил эти недостатки. В этом его польза, но в следующий раз согласовывайте подобные «сюрпризы» лично со мной. Понятно?

— Так точно, товарищ командующий! — в его глазах блеснуло понимание, что проверку он прошел.

— А теперь садитесь на связь. Координируйте действия вашей авиации по реальным заявкам от «красных». Они вышли к реке и начали разведку переправ. Им нужна воздушная разведка и прикрытие с воздуха. Покажите, чему научились за эти месяцы.

— Есть, товарищ командующий округом!

Птухин убыл к своему командному пункту. Я снова обратился к карте. «Красные», преодолев первоначальный хаос, теперь действовали четче. Разведка доложила о двух потенциально неподготовленных к обороне участках на противоположном берегу Стохода. Артиллерия «красных» начала пристрелку. Пора было вводить в действие саперов для наведения переправ.

Учения вступали в ключевую фазу. И первый же неожиданный удар с воздуха показал, насколько хрупкой может быть кажущаяся стройность любых, даже самых подробных планов. Это был урок, который следовало усвоить всем — от рядового бойца до командующего. И, судя по сосредоточенным лицам командиров на моем КП, они его усваивали.

Указанная на «карте» позиция находилась в глубоком тылу «красных», за линией их второй полосы обороны, там, где по плану учений не должно было быть не только тяжелой артиллерии, но и вообще крупных скоплений войск.

Это была нейтральная зона, где располагались лишь вспомогательные службы — полевые кухни, медпункты, ремонтные летучки, склад ГСМ. Я быстро перебрал варианты, отсекая заведомо нереалистичные.

Диверсионная группа вероятного противника, заброшенная для дезорганизации тыла? Возможно, но глупо. Ради одного артналета по одному из пунктов временной дислокации рисковать людьми и выдавать свою активность на нашей территории.

Маловероятно. Сами «синие» по ошибке? Исключено. Уж что-что, а цели для учебных артобстрелов определены были четко до начала учений. Значит, стрелять должны были по-настоящему. Вот только кто и из чего?

Свои?.. Типа, проверка бдительности… Без согласования с командованием это провокация. А цель? Скомпрометировать сами учения или меня лично? В таком случае, понятно, почему они имеют доступ к шифрам и аппаратуре штаба «синих».

Чужие? Те самые, с которыми мы уже сталкивались — остатки сети Эрлиха или новая агентура. Их цель — не нанести реальный ущерб, а посеять панику, сорвать учения, доказать, что в округе небезопасно. Опять же остает вопрос — кто и из чего?

Выстрелы в глубоком тылу, даже холостыми, могли быть восприняты как начало реальной атаки, привести к неразберихе, а то и к ответному огню. Однако самый трезвый и потому самый тревожный вариант был третий.

Ошибка, но не случайная. Кто-то подставил под удар конкретную цель в тыловом районе. Я быстро пролистал дислокацию тыловых служб на этом участке. Полевой склад ГСМ для 8-й танковой дивизии Фотченкова.

Пункт сбора условно «подбитой» техники. И… штабная автоколонна с наблюдателями из Москвы, которая должна была прибыть туда как раз к утру, чтобы переместиться на следующий командный пункт.

Если бы артиллерия «синих» отработала по этим координатам, даже «условными» болванками, это могло привести к жертвам среди высшего командного состава и представителей Генштаба. Скандал был бы оглушительным. Учения сорваны, я — отстранен, а может, и отдан под суд.

Я приказал адъютанту:

— Немедленно связаться с командующим артиллерией «синих». Отменить любые огневые задачи по любым координатам без моего личного подтверждения. И найти того, кто эту задачу поставил. Второе. Штабной автоколонне наблюдателей изменить маршрут. Вести их в обход этого квадрата. По причине размытой дороги.

— Есть, товарищ командующий, — откликнулся адъютант и закрутил ручку полевого телефона.

Я повернулся к командиру 10-й танковой Огурцову, который стоял рядом, пытаясь понять, что происходит.

— Товарищ комдив, кем охраняется ваш склад ГСМ в квадрате 78−34?

— Стрелковым взводом, по штату мирного времени. Никакой артиллерии, только стрелковое оружие.

— Усильте охрану вдвое. Немедленно. И прикажите быть готовым к возможной диверсии.

— Есть!

Пока отдавались приказы, я смотрел на карту. Казалось бы, ничем не примечательный квадрат в тылу. Идеальная мишень для провокации. Кто-то очень хотел, чтобы учения «Меч» закончились катастрофой.

И этот кто-то имел доступ к нашим оперативным планам и системам связи. Значит, угроза была не внешней. Она исходила изнутри, скрываясь в самой системе управления войсками. И сейчас, под шумок маневров, скрытые враги решили нанести удар.

Мой приказ не открывать никакого огня по указанным координатам, был передан немедленно и подтвержден обратной проверкой. Одновременно я приказал начальнику связи через шифровальщиков выяснить, откуда поступила исходная команда на артподготовку указанному квадрату.

Пока ждал ответа, вызвал к себе начальника разведки учений, подполковника Егорова.

— Что, по данным воздушной и наземной разведки, происходило в квадрате 78−34 за последние сутки? Меня интересует любая активность.

Егоров, человек педантичный, тут же раскрыл журнал.

— Данные на 06:00 сегодняшнего утра. В квадрате расположены тыловые подразделения 8-й тд, склад ГСМ № 12, полевой медпункт, передвижная ремонтная база. Воздушная разведка вчера вечером ничего подозрительного не отметила. Наземные дозоры — тоже. Все спокойно.

— А что насчет неучтенных лиц? Местные жители, лесники, рыбаки?

— Район малонаселенный. Ближайшая деревня — Гута, в пяти километрах северо-западнее. Местных в квадрат не пускаем по условиям учений. Периметр охраняет стрелковый взвод из состава дивизии Фотченкова.

Значит, если это диверсия, то исполнитель либо уже на месте, замаскированный под нашего, либо должен был проникнуть недавно. А для этого нужна информация о режиме охраны и паролях.

Вернулся начсвязи.

— Товарищ командующий, разобрались. Запрос на огневую задачу по квадрату 78−34 поступил сегодня в 05:15 по радио, с позывными штаба «красных». Шифр — верный. Пароль совпадает с таблицей смены на сегодня. Отправитель указан как «ОП-2» — оперативный пункт номер два, который находится на удалении, у переправы через Стоход.

— Кто на ОП-2 имеет право ставить задачи артиллерии?

— Только начальник пункта, майор Карпов, или его заместитель.

— Свяжитесь с ОП-2. Запросите подтверждение их запроса. И проверьте, где сейчас майор Карпов и его заместитель.

Начальник связи вернулся быстро.

— С ОП-2 связались. Майор Карпов на месте. Он категорически отрицает, что отдавал какой-либо приказ на артподготовку по тыловому квадрату. Его заместитель, капитан Сидоров, с вечера в отъезде — сопровождает колонну с боеприпасами. Карпов также подтверждает, что их передатчик в 05:15 не работал, связисты как раз в это время меняли аккумуляторы.

— Значит, позывные и шифр украли или скопировали. А передавали с другого места. Где находится ближайший к ОП-2 узел связи, который мог бы перехватить их волну?

— Повторительная станция «Рубин», в семи километрах. Она ретранслирует сигналы для удаленных пунктов.

— Подполковник Егоров, немедленно направьте группу туда. И проверьте всех, кто имел доступ к аппаратуре сегодня утром. И найдите эту самую рацию, с которой шла передача. Ее не могли увезти далеко.

Ситуация прояснялась, но не становилась проще. Кто-то внутри системы управления, имея доступ к кодам, попытался спровоцировать огонь по нашему тылу. С целью либо сорвать учения, либо уничтожить членов комиссии.

И этот кто-то явно знал о маршруте ее перемещения. Значит, информация утекла из нашего штаба. А ведь звоночек о том, что у нас завелась крыса, уже далеко не первый. Вот только мы ее до сих пор не поймали.

Я отдал еще один приказ Егорову:

— Немедленно усилить контрразведывательные мероприятия в районе всех штабов и узлов связи, задействованных в учениях. Проверять всех, даже тех, кто прежде не вызывал подозрений. Особое внимание к связистам и шифровальщикам. И выясните, кто из высшего комначсостава знал точный маршрут группы из Москвы.

— Тимофеев, — хмыкнул я. — Недалеко же ты убежал.

Он дернулся было, но конвой был начеку. Его схватили, заломили назад руки, повалили на пол. Я подошел к нему, остановился, глядя на него сверху вниз. Приятель детства Мирры Исааковны задрал голову, посмотрел на меня с ненавистью.

— Ничего, — процедил он.— Настанет час… Всех вас, жидов, красноперых… Под нож…

— Это мы еще посмотрим, кто кого, Тимофеев, — сказал я. — Говори, кто твои сообщники здесь, в расположении войск!

— Перебьешься, Жуков…

— Доставить в Киев, в распоряжение начальника особого оперативного отдела товарища Грибника, — распорядился я. — Вызов его группы отменить.

Дезертира, а вернее агента немецкого резидента Эрлиха фона Вирхова увели. Теперь понятно чьих рук дело и внезапная передача открытым текстом, а вернее провокация, и заложенная взрывчатка. Пусть теперь им и его подружкой Шторм Грибник занимается.

Информация о сообщниках пришла уже под утро, когда на востоке только начинала сереть полоса горизонта. Егоров доложил, что его группа захватила двух человек в лесном массиве, в пятнадцати километрах от станции «Рубин».

— Не немцы, конечно, и не румыны, — сказал начразведки, раскрывая полевую сумку. — Наши. Один — бывший связист из той же части, что обслуживает «Рубин», уволен в запас год назад по состоянию здоровья. Второй — его родственник, без определенных занятий, ранее судим за кражи. При них была переносная рация иностранного производства. И вот это.

Он положил на стол блокнот в кожаной обложке. Похожий на шифровальный, но внутри оказались не шифры, а список имен, должностей и проставленные суммы в рублях. Я пробежался глазами. Командиры взводов, начальник штаба полка, делегат связи из управления тыла округа. Суммы от пятисот до трех тысяч рублей. Немалые по этим временам деньги.

— Взяли с поличным? — спросил я.

— С поличным. Они как раз пытались передать по рации новые координаты. Как выяснилось, для минирования моста. Бывший связист Петренко отрицает свою связь с иностранными разведками. Заказчик вышел на него через шурина, который связан с киевскими барыгами. Платили за конкретную информацию. За схемы связи, пароли, графики перемещения штабов. А задача на срыв учений была уже отдельным, особо оплачиваемым заказом. Петренко утверждает, что не знает, кто конечный заказчик. Деньги передавали через третьи руки.

Все эти показания и список сами по себе ничего не значили. Это могла быть попытка дискредитировать военнослужащих РККА, с целью погрузить округ в атмосферу подозрительности и доносов.

Кому это выгодно? Вариантов было несколько. Конкурентам внутри армейской верхушки, связанных с Куликом. Националистическому подполью, намеревающемуся дискредитировать советскую власть в приграничье.

Или дельцам теневого рынка, чей бизнес был завязан на контрабанде, незаконном обороте наркотиков, оружия, ну и сведений для тех же разведок. Усиление пограничного контроля и увеличение присутствия войск в регионе нарушило тщательно выстроенные деловые связи.

Впрочем, последнее маловероятно. Зачем барыгам ввязываться в шпионаж, а тем более в диверсионную деятельность, рискуя попасть под статьи куда более суровые, нежели положенные за спекуляцию, торговлю краденным и прочую подпольную коммерцию.

— Передайте их особистам, — приказал я Егорову. — И желательно, не армейским. Здесь дела посерьезнее.

Итак, угроза локализована. Рация изъята, каналы передачи информации перекрыты, все упомянутые в списке командиры будут под разными предлогами отозваны с учений для «проверки» или взяты под незаметный контроль.

Главное, что сами учения не прерывались ни на минуту. Для большинства участников инцидент остался незамеченным. Что глубоко верно. Армия должна готовиться к военным действиям, а не ловить агентов и пособников врага.

Я вышел из палатки КП на утренний воздух. Внизу, в долине, гремела атака. Это шли в наступление танки Фотченкова. «Синие» отбивались от них артиллерийским огнем. Все шло по заранее намеченному плану.

Вот только не покидало меня горькое ощущение. Пробоина нашлась не в броне противника, а в нашей собственной. Армия, при всех своих жестких, прописанных в Уставах, законах, лишь часть общества.

И если в обществе есть какая-то гниль, она может заразить и армию. Я такое уже видел. В 90-е армейские интенданты, а то и просто военнослужащие в звании от старшины и выше растаскивали войсковое имущество, продавая его кому придется.

Ватутин доложил об успешном форсировании водной преграды передовыми частями «красных». Выслушав его, я сказал:

— Николай Федорович, по окончании учений подготовьте приказ о всеобщей негласной проверке личного состава, всех узлов связи и штабных служб округа на предмет выявления нежелательных связей с гражданскими лицами и фактов хищения имущества или использования его не по назначению. А также — об ужесточении процедур допуска к секретным документам и средствам связи.

— Вас понял, товарищ командующий, — откликнулся он, и в его глазах я увидел понимание всей серьезности произошедшего.

На конверте было написано: «Папе». Понятно, дочери написали. Вернее, написала старшая. Ей все-таки двенадцать, но, наверняка, не забыла и вставить пару строк от имени младшей. Я вытряхнул небольшой тетрадный листок. Так и есть, почерк Эры.

«Здравствуй, папа! Как поживаешь? У нас все хорошо, только Эрка хлюпает носом, поэтому в садик не ходит. У меня появилась новая подружка. Ее папа тоже военный. Он командует танками…»

И дальше в таком же духе. Жаль, что некогда с дочерьми проводить больше времени, хотя я давно уже считаю их своими. А может это во мне все еще живет настоящий Жуков? Я отнял у него его дело, но, видать, оставил душевные привязанности. Ладно, хватит об этом.

Я отложил листок, посмотрев на карту, висевшую на брезентовой стенке палатки. Красные флажки, обозначавшие районы сосредоточения войск на учениях, еще не были убраны. Они почти точно совпадали с упомянутыми в директиве районами.

Владимир-Волынский, Ковель… Именно там, если верить знанию, доставшемуся из другой версии истории, и обрушится первый, самый страшный удар. Другое дело, что стремительный разгром Финляндии, вполне мог повлиять на планы врага, изменив их.

Главное, директива, присланная из центра, означала, что в Москве наконец-то серьезно задумались над реальными, а не пропагандистскими угрозами. И поручили это тому, кто уже начал эту работу на месте. Это было и доверие, и гигантская ответственность.

План прикрытия границы это ведь не просто схема размещения дивизий. Скорее сложнейший механизм, в котором должны быть отлажены тысячи процессов. Начиная от мобилизации запасников до организации работы железных дорог, от маскировки аэродромов до эвакуации мирного населения.

До десятого мая оставалось меньше двух недель. Нужно было немедленно возвращаться в Киев и погружаться в работу с головой. Учения «Меч» я проводил как репетицию наступления. И это правильно. Войска должны учиться наступать.

Теперь же предстояло разработать план обороны на самых уязвимых направлениях. Тем более, что часть этих направлений еще предстояло занять. Я не сомневался, что в Кремле уже строят планы летней кампании, просто пока не считают нужным об этом сообщать.

Я вышел из палатки. Вечерело. По пыльной дороге мимо КП тянулась колонна грузовиков, увозящих бойцов 44-й дивизии. Они пели, уставшие, но довольные завершением трудной работы.

Понятно, что красноармейцы еще не знали, что их командирам уже поставлена новая, несравненно более сложная задача. И что от того, как она будет решена, зависит, вернутся ли эти ребята когда-нибудь с другой, настоящей войны живыми.

Я сел в машину. Водитель завел мотор и «эмка» покатила вслед за колонной грузовиков. Вдоль дороги тянулись колхозные поля, уже засеянные и позеленевшие. Урожай 1940 года удастся снять без проблем, а вот в следующем 1941 году возникнут сложности.

А чтобы избежать этого, нужно не дать врагу продвигаться глубже старой границы, хотя бы до начала октября, чтобы колхозники успели убрать урожай и вывезти его вглубь страны. И еще надо эвакуировать заводы и не в спешке, а планомерно.

Машина нагнала колонну, обогнала ее и пошла на подъем, оставляя позади пыль и затихающую солдатскую песню. Я смотрел в окно на мелькающие поля. Мысли, оторвавшиеся от учений и шпионских игр, теперь цеплялись за эти гектары чернозема.

Каждый — это тонны зерна, которые осенью станут хлебом для армии и городов. Немцы это тоже понимали. Их тактика «котлов» была не только военной. Она была экономической. Захватить землю до уборки, лишить противника ресурсов.

Каркас плана прикрытия границы у меня уже был. Дивизии, корпуса, УРы. Вот только теперь нужно было нарастить на этот каркас графики мобилизации запасников не за тридцать дней, как по довоенному плану, а за десять.

Составить схемы переброски мобилизованных на фронт, под возможными авиаударами, а также план эвакуации оборудования ключевых заводов Киева, Харькова, Днепропетровска, осуществляемой не тогда уже, когда грянет гром, а до объявления первой тревоги.

И главное набросать план использования войск для нанесения контрударов, для сковывания и изматывания противника, а не в условиях пассивной обороны. Чтобы выиграть те самые недели, которые отделят посев от жатвы.

В Киев мы вернулись поздно. В кабинете горел свет. На столе лежала стопка бумаг, поступивших за день. Это были отчеты с учений, сводки от Суслова по делу Шторм. Рутина, которая не ждала.

Я снял китель, сел. Первым делом направил в Генштаб краткий итоговый отчет по «Мечу». Дескать, задачи выполнены, недостатки выявлены, меры приняты. Без лишних подробностей. Потом вызвал дежурного и продиктовал три срочных распоряжения.

— Первое. Начальнику штаба округа Ватутину. Вам следует к утру подготовить список наиболее уязвимых участков границы по линии КОВО, с приложением карт и расчетом сил, необходимых для их усиления сверх штата. Второе. Начальнику оперативного отдела. Немедленно запросить у НКВД и пограничных войск все данные о пропускной способности дорог и мостов в приграничной полосе, а также о возможности оперативно заминировать мосты и дороги на ключевых направлениях. Третье. Начальнику инженерных войск комбригу Пруссу. Прошу представить ваши соображения по ускоренному строительству полевых аэродромов с использованием труда местного населения. Возможно, с привлечением военнопленных, но с осторожностью.

Это был первый, черновой набор задач. Завтра начнется детальная работа. Буду проводить совещания, добиваться согласования и вести борьбу за ресурсы. А сегодня нужно было определить основные векторы.

Раздался тихий стук. Вошел адъютант с подносом, на котором был стакан чаю и блюдце с любимыми «Гусиными лапками». Невольно вспомнился Воротников, который по-прежнему служил на Дальнем Востоке.

А следом я вспомнил и о Трофимове. Ординарец пошел в школу младших командиров. Скоро будет сержантом, когда, наконец, введут новый Устав. Надо подумать о том, куда его направить служить?

— Товарищ командующий, вам еще звонили из дома, — сказал адъютант, поставив поднос на стол. — Супруга просила передать, что дочки ждут.

— Передайте, что вернусь поздно. Пусть не ждут.

Он вышел. Я отпил чаю, слишком горячего и крепкого. Воротников не так заваривал. Невольно зацепил взглядом письмо от Эры. «Ее папа тоже военный. Он командует танками…». Просто детская фраза, но и она вызывала тревогу.

«Командир танков», дочка которого дружит с дочерью командующего округом. Возможно, это ничего не значит. А возможно — еще один канал, через который могут попытаться выйти на меня, чтобы вызнать что-нибудь, оказать влияние, завербовать. Чушь, конечно, но в условиях усиливающегося противостояния мировых держав приходилось учитывать даже детские привязанности. Нужно будет осторожно выяснить, кто этот командир, не привлекая внимания.

Я отложил письмо, взял чистый лист. Пора было начинать набрасывать свои, личные соображения по плану прикрытия. Не официальный документ, а набор тезисов, который потом ляжет в основу приказов.

«Основная угроза это не столько прорыв войск противника на всю глубину нашей обороны, сколько сковывание наших сил в приграничных 'котлах» с одновременным глубоким танковым рейдом по направлениям: Луцк — Ровно — Житомир, Владимир-Волынский — Дубно — Броды. Целью противника будет не взять Киев сразу, а отрезать основные группировки от тылов, захватить переправы через Днепр в среднем течении.

Следующее. Наша задача заключается в том, чтобы не допустить окружения. Для этого следует, первое — создать в приграничной полосе не сплошную линию, а очаги сопротивления в УРах, рассчитанные на автономную оборону в течение 5–7 суток. Второе. Основные подвижные резервы (танковые и механизированные корпуса) держать не у границы, а в 50–100 км от нее, для нанесения контрударов по флангам вклинившихся группировок. Третье. С первого дня конфликта начать планомерный отвод тыловых учреждений и запасов из приграничной зоны по заранее подготовленным графикам.

Далее. Уборка урожая в колхозах должна быть завершена к 1 сентября 1941. Эвакуацию оборудования заводов категории «А» следует начать не позднее чем через 48 часов после начала боевых действий. А в идеале, на месяц раньше.

Обязательно! Заранее озаботиться организацией пионерских и оздоровительных лагерей для младших школьников в глубоком тылу (Поволжье), куда эвакуировать как можно больше детей не только военнослужащих и сотрудников военных заводов, но и вообще…'

Закончил, перечитал. Текст был пока сырым, но основы в нем были заложены. Завтра нужно будет обсудить его с Ватутиным, а затем и с представителями Генштаба, когда они приедут. Будет борьба, будут возражения.

Особенно по пункту об отводе резервов от границы. Ведь это шло вразрез с господствующей доктриной. Ну и по поводу детских лагерей. Сразу скажут, что это не наше дело, этим пусть товарищи педагоги и комсомольские работники занимаются. Идиоты.

Бергхоф, Оберзальцберг

Вокруг широкого массивного стола в большом кабинете Адольфа Гитлера сгрудились начальник штаба Объединенного командования Вермахта Кейтель, начальник оперативного управления Йодль, главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и начальник Генштаба сухопутных войск Гальдер.