Осеннее солнце смотрело весело. Оно одобряло то, что происходило на буграх. А ветер суетился, заглядывал в полуразрушенные дома, в комнаты без крыш, со следами снятых ковров и фотографий, замирал, прислушиваясь к погибельным звукам.

Гвозди и доски жалко взвизгивали, разрываемые петлей стального троса, подгнившее дерево, облепленное снаружи штукатуркой для удержания тепла печей, рассыпалось в труху.

Ветер беспокойно вспархивал, принимался отчаянно трепать верхушки сорных трав, силясь разнести их семена как можно дальше от пагубного места, но семена падали неподалеку, и ветер утихал, а растения вновь делались недвижными и отчужденными: весной им уже не выбросить к солнцу стеблей, почву покроет панцирь асфальта.

Высокий одеревеневший бурьян был мрачно утешен тем, что погибнет не один, а вместе с беспородным кустарником, который всегда был выше его, всегда затенял его стебли и рос от одного корня большим нахальным островом, все более и более разрастаясь вширь и заполняя собою склон. Его тоже срежет безжалостный нож бульдозера, и ветки с оборванными корнями скатятся вниз по склону. Только животные и птицы рассчитывали и в дальнейшем продолжить свое существование. Собаки и кошки, брошенные хозяевами за ненадобностью, готовились вернуться к своему природному естеству — стать вольными и бродячими.

Встревоженные воробьи и голуби не улетали, все еще надеясь на то, что прежняя сносная жизнь вернется.

Здесь им было удобно. Человек на буграх, особенно старый и немощный, не всегда вовремя сносил вниз к машине треста очистки питательный мусор, птицы со всякое время находили здесь корм. Почти не было тут беспокойных детей. Их молодые родители отделялись от стариков и переселялись в удобные дома в микрорайонах. Даже школу здесь закрыли: ребят набралось всего на один первый класс, и они ходили по утрам со своими портфелями и мешочками для обуви в большую школу на главную улицу.

Николай Портнов, торопясь на дежурство в районный отдел милиции, где он четвертый год работал следователем, не мог не взглянуть на то, что происходило здесь.

Хилые домишки на буграх были перемешаны с добротными строениями, заматерелыми в своей прочности. В укромных местах дворов был прикоплен запасец: толстенные доски, купленные незадорого, а может, и вовсе не купленные, аккуратные штабельки кирпичика или шифера и всякая другая нужная в хозяйстве вещь.

У Портнова не было жалости к обреченным домам с гаражиками и без гаражиков, с моторными лодками на подставках и без лодок, с теплицами для рыночной редиски и без теплиц, с пристройками для кур и квартирантов и без пристроек.

Бульдозеры с ревом спихивали под бугор собственность, скрепленную известкой и цементом, гвоздями и болтами, обнесенную заборами и загородками, чтобы освободить место для многоэтажных махин с магазинами, ателье и детсадами.

Николай отыскал глазами у подошвы одного из далеких бугров ненавистный ему полутораэтажный дом с большим садом.

Вряд ли доберется до него бульдозер, позиция почти неприступная. В особнячке жил Павел Петрович Шелковников, дело которого грозило стать для Николая Портнова последним.

Было бы обидно, если бы этот человек одержал над ним верх; обидно не потому, что он навсегда бы унизил Портнова. Лейтенант не считал себя великим следователем.

Стыдно было бы перед своими в гараже.

Четыре года назад в автохозяйство пришел капитан Кирюшатов, с которым теперь Николай сидел в одном кабинете. Он сказал, что милиции нужны прочные, надежные ребята. Фамилию Портнова назвали механик, диспетчер и сменщик Николая по машине.

— Ничего, Портнов, — сказал кадровик, недавно обещавший ему, студенту четвертого курса заочного отделения юрфака, место юрисконсульта. — Придется тебе послужить в рабоче-крестьянской. Конечно, не курорт и штаты в обрез, но ты парень самостоятельный.

Подхваливал он Портнова небескорыстно, был доволен тем, что выполнил нестандартное поручение начальства.

— Не тушуйся, — кричали с мест. — Если дороги не будет видно, жми вдоль столбов. Да смотри, дуром не коли талонов.

Грубоватыми шутками хотели сгладить чрезвычайно крутой и, по мнению некоторых, рискованный поворот парня с обжитой шоферской колеи на кочковатый милицейский грунт, из рядовых «во власть», но «власть» очень уж странную, с жалованьем ниже шоферского. Кто-то в шутку спросил гостя, почему ставка тесновата. Кирюшатов мрачно отрезал: чтобы ненадежные люди не лезли за рублем.

Идя после собрания домой, Николай обдумывал, что скажет жене. Новость ее не обрадовала. Семейный воз и без того натирал ей плечи. Доводили до дела трех братьев и сестренку Николая: не семья, а целая копна. Только утром, когда Николай собрался идти в милицейское управление заполнять анкету, жена окликнула его у самой двери, придирчиво оценила внешний вид: костюм был новый, а туфли староваты, поправила галстук и, ничего не сказав, пошла в большую комнату доглаживать платье.

Первый год он работал участковым, а когда получил диплом, Кирюшатов перетащил его в следователи.

Не придется ли теперь заново обживать продуктовый фургон?.. Как бы ни ныла спина, ни саднили ладони, он в прежние времена не уходил из гаража до тех пор, пока не заправлял машину, не подтягивал, не подмасливал, не выслушивал ее, чтобы утром только вставить ключ зажигания — и за ворота. На весовую хлебозавода он приезжал одним из первых; трудно взять план в городе: на каждом перекрестке то светофор, то другая препона.

«Ты хоть на новом-то месте не лезь в тесные щели», — сказала жена.

Он, в сущности, никогда не был ни дерзким, ни воинственным, любил посидеть с книгой, глядя с высоченного бугра в небесную синеву. Но что можно изменить, если тебе на роду написано быть корявым? Таким и останешься.

Семен (так звали за глаза начальника райотдела подполковника Семена Семеновича Окаемова) посоветовал Николаю выпустить Шелковникова. Улик против него было маловато, а жалобы Шелковникова изнуряли Семена хуже болезни. Портнов уже решил выпустить, по крайней мере, несколько дней ходил на работу с этим решением, глядя на тяжелые папки как на близкую добычу архива, и уже собирался поскорее убрать их подальше с глаз, чтобы не раздражали. Вечером сел сброшюровать тома, заменить обложки, составить опись бумаг. Укладывая в переплетный станок лист за листом, иные снова перечитывал. И снова потекли перед глазами месяцы горьких поисков, оживали в памяти отзвучавшие допросы, вспоминались планы, преданные теперь осмеянию. Перешил документы в чистые несмятые корки и незаметно для себя стал делать заметки.

Наутро Сергей Павлович Кирюшатов полюбопытствовал:

— Уж не приготовил ли ты папочки в суд?

— Посмотрим, — ответил Портнов.

А после того как из подмосковного городка пришел пакет с показаниями врача Прозорова, Николаю навсегда было суждено остаться человеком неуживчивым и занозистым.

Прекращать дело теперь, когда явилась желанная возможность убедить и себя, и других в том, что филигрань следствия доступна не только потомственному юристу Кирюшатову, но и ему, Портнову; что глаз Портнова устроен не хуже кирюшатовского; что и Портнов способен читать товарные отчеты, акты ревизий и ведомости контрольного сличения; что его деловой слог не уступит в ясности слогу коллеги. И, пожалуй, самое-самое, в чем не хотел бы уступить ему Портнов, — это в устойчивости горения, в драгоценном качестве, которое дается богом.

Случались дни, когда в Портнове было все: острота зрения, ирония, память, ясность мысли; не было одного — силы действовать. Все было на месте: бак полон горючим, запчасти в исправности, но не работало зажигание, не было веры в успех, иссякал запас эмоций.

У Кирюшатова хранились в душе воспоминания о прежних победах, железная уверенность в себе. У Портнова не было пока ни побед, ни воспоминаний о них. Если Портнов сорвется с делом Шелковникова, то навсегда останется оформителем мелких материалов. Если только останется вообще.

— Напрасно ты конфликтуешь со стариком, — сказал Костя Голубничий, любимец Семена. — Я бы на твоем месте…

— Константин Михайлович, я знаю, что ты искренне желаешь мне добра, — сказал Портнов.

Капитан Голубничий сверкнул красивыми черными глазами.

«Такие в отделе долго не живут», — сказал Портнову этот взгляд так же ясно, как если бы фраза была произнесена.

…Бульдозеры, угнув шеи, вгрызались в обреченные строения. Николай прикинул крутизну откоса, глубину промоин между буграми. Если бы он сам сел за руль, до особнячка Павла Ивановича он бы добрался.

Спустя четверть часа лейтенант вышел к широкой лестнице. Она вела снизу на главный городской проспект, в недра той самой жизни, где он все восемь часов дежурства должен был ждать событий, которые пока не произошли и о каких пока еще не подозревали и сами будущие участники их, но эти события неминуемо в каждое дежурство случались, словно были расписаны надолго вперед.

Если утром Елена выходила без двадцати восемь, то бежала к остановке переулком, втискиваясь в троллейбус пятого или второго маршрута, и стойко сносила давку, зная, что через остановку, в центре города, троллейбус разгрузится и при удаче она сможет занять освободившееся место и даже перелистать тетрадь лекций, испещренных вставками и пометками: в конспект приходилось постоянно вливать свежие мысли.

Если она выходила на пять минут позднее, то бежала проходным двором на остановку автобуса или маршрутного такси. Этот путь был короче. Одолев проем в заборе (четыре доски были оторваны), она всего за минуту-две оказывалась на остановке. Вся штука заключалась в том, чтобы в узкой юбке перешагнуть нижнюю планку и не повредить при этом прическу о верхнюю. Автобус или маршрутное такси привозили ее к самым дверям экономического института без двух-трех минут восемь. Она еще успевала сдать гардеробщице тете Клаве пальто и шляпу и оправить перед зеркалом волосы.

Изредка выпадал наилучший вариант. Если муж бывал в хорошем настроении и сам убирал постель в диван, если он оказывался накормлен, как и предполагалось, к четверти восьмого и обещал вымыть посуду, Елена шла в институт пешком.

За день она уставала, как грузчик: не столько от работы, сколько от суеты и частых переключений с одного на другое. Особенно ее раздражала потеря тех минут, когда она чувствовала расположение к работе.

Стоило только разложить листки, как подходил какой-нибудь словоохотливый коллега, чаще всего Андрюша Крупкин или Мария Михайловна Любарская, и для начала спрашивал, что вынесено на заседание кафедры; узнав, не торопился удалиться, и приходилось выслушивать суждения об идиотском расписании, составленном заместителем декана, о несправедливом распределении нагрузки, о любимчиках и постылых.

Потом шла на лекцию. Два часа. Гляди в оба, чтобы тебя внимательно слушали. Как только потеряют нить доказательства, начнут зевать, писать записки, играть в «морской бой». То и дело шевели их, ни на миг не оборви контакт. Пускаешься на всякие хитрости, начиная от экскурсов в печальные события на недавних экзаменах, вплоть до рассказывания историй, чтобы удержать взгляд их на руке с мелом.

Кончилась лекция. В коридоре вдруг тебе говорят, что нужно дать заведующему кафедрой сведения о дипломных работах и продумать темы курсовых. Потом собрание кураторов групп, потом неожиданно являются представители завода, того самого, с которым у кафедры хоздоговор. И так каждый день…

Сегодня, придя домой, она не сразу взялась за карандаш. Сдвинув брови, сидела за столом у окна, глядя на поредевшую листву городского парка. Бумага перед нею была чистой, но мозг возбужденно работал.

Вернулась она к действительности, чтобы перевести дух. Доказательства росли одно из другого, множились, рождали новые и новые выводы, и не успевала Елена отмечать одни, как самосильно вспыхивали другие. Пропуская легко восстановимые звенья, она стала вновь покрывать лист малоразборчивыми крючками символов и прервала работу, когда узловые мысли были закреплены.

Упруго встав, Елена вышла из-за стола и мягко прошлась по комнате, потирая руки.

Перед нею на стене висел темный лик неизвестного святого. Когда закатное солнце освещало парк и комнату, взгляд его становился подозрительным и беспокойным. Супруг приобрел икону во время летнего путешествия по Архангельской области, она оказалась поддельной, но Аркадий не захотел ее выбрасывать, уверяя, что по манере письма икона мало отличается от подлинной. Елена подошла к святому. Сейчас он был осуждающе строг. Она повернула иконку лицом к стене.

В тот раз вместе с изображением святого Аркадий привез кустарную фигурку кота, стоявшего на коньке крыши рядом с красной, под цвет кирпича трубой. Елена, крадучись, словно кот был живой и мог убежать, приблизилась к шкафу, поднялась, не дыша, на цыпочки и, выпятив губы, стала дуть в деревянное ухо.

— Ага, не нравится, не нравится? — спрашивала она.

В селе их серый кот всегда отчаянно мотал головой, когда ему дули в ухо.

— Не нравится?

У двери послышался шорох. Елена обернулась. На пороге с газетой в руке стоял муж.

Она покраснела и, отвернувшись от мужа, пошла к столу.

На кафедре говорили, что она не стоит своего мужа, что она всем обязана ему с того дня, как он, тогда еще студент, приехал в деревню проводить математическую олимпиаду и увидел ее. Елена и сама знала, что это правда. Любила ли она мужа? Ее прошлое было окрашено каким-то радостным чувством, может быть, ожиданием любви и надеждой на нее, а может быть, и самой любовью. Пусть это чувство неожиданно скоро прошло, но кто знает, как долго оно должно было продолжаться.

Наука тоже дает немало радости. Может быть, больше, чем любовь.

Правда, первые шаги нечеловечески трудны. До кандидатской живешь в кредит. Вышла хорошая книга. Ладно, прочту потом, сейчас не до нее. Открылась выставка. Некогда. Соседи с рюкзаками за спиной пошли в лес за рыжиками и опятами. Не до грибов. Первый год на исходе, а у тебя набело ни страницы.

Приглашают в гости. Не могу, некогда. Живешь на частной квартире, а еще хуже — у свекрови. Ладно. Стерплю. Вышло из моды пальто, сшитое еще в студенческие годы. Вот защищусь…

Работаешь, как маньяк, одержимый психозом деятельности. Голова никогда не остывает от мыслей, даже ночью снятся формулы.

И вот свершилось. Защита позади!

Все отложенное навалилось на тебя. Ты делаешь его и обнаруживаешь в этом занятии огромное удовольствие. Оказывается, что то самое, в чем ты себе отказывала, и есть настоящая жизнь. И ты с радостью погружаешься в нее: в поездку за город, заготовку солений и варений, в завтраки, в новые платья, в хождение по гостям, в «пробивание» телефона, в расширение жилплощади.

Выбираются из трясины немногие. Не самые способные, а самые организованные.

Елена сидела за столом, не оборачиваясь, пока муж не ушел. Снова пробежала листки. Хотя прежнего восторга она уже не испытывала, решение и теперь казалось ей красивым. Аркадий на ее месте непременно стал бы переписывать черновик набело. Для продления удовольствия. Елена могла подавить эту слабость.

Звонок в прихожей прозвучал столь резко и неожиданно, что она не сразу поняла, что означает этот неуместный, пугающий звук. Осознав, продолжала сидеть за столом.

Аркадий встал из кресла и вышел в коридор. Скоро она услышала звук отворяемой двери и невнятный говор.

Через минуту муж позвал ее.

— У Столбовых с Владимиром что-то. Нам предлагают подняться.

В коридоре стоял милиционер.

Владимир был сын профессора Столбова, заведующего кафедрой математических методов анализа экономики, где она и Аркадий работали. Почему приглашают не только мужа, но и ее? Петр Иванович Столбов едва терпит Елену на кафедре, и если бы не Аркадий (он дружен с Владимиром), ей давно пришлось бы поискать иное место. Ее причисляли к союзникам доцента Густова, у которого с профессором тихая война.

Что могло с Владимиром случиться? Вчера Елена видела, как он шел по улице с Таней Шелковниковой, студенткой-первокурсницей. Татьяна одевается столь ярко, что об нее спотыкается взгляд каждого встречного.

Елена не сомневалась, что муж сейчас сгорает от желания узнать, что же стряслось с Владимиром.

Оглядев себя в зеркало и оправив волосы, Елена стала всовывать ноги в туфли. Вместе с раздражением Елена чувствовала и любопытство, и тревогу.

Лавровым открыл молодой мужчина в милицейском мундире. Елене бросилось в глаза его лицо — именно такое, какое должно быть у человека из милиции: отнюдь не тонкое, но и не грубоватое, а достаточно облагороженное службой и образованием. Беспокойно-красный околыш фуражки придавал его чертам выражение значительности. В руках у него Елена заметила папку.

В прихожей рядом с ним стоял представительный тучный мужчина в белом халате, по всей видимости врач.

Тут же в прихожей она увидела Столбова-старшего.

Елену поразил его вид. Густая грива торчала космами, крупная фигура согнулась, полы мятой пижамы были застегнуты криво, одна выше другой. К ее приглашению сюда он, видимо, не имел никакого отношения. Позвали тех, кто жил поближе.

Узнав, что Елена и Аркадий — супруги, лейтенант сказал вошедшему вместе с Лавровым рядовому, что надо еще одного пригласить, непременно постороннего, а Лавровы, коль уж вошли, должны остаться, таков порядок. Через несколько минут милиционер вернулся с лохматым, под битлза, мальчишкой лет девятнадцати.

— Ждите внизу у машины, — сказал старший, и милиционер ушел.

Лейтенант повернулся к ней и битлзу.

— Я следователь милиции, — сказал он. — Мною будет произведен осмотр.

— Вы, — он взглянул на Лаврову, — и вы, — он повернулся к лохматому, — приглашаетесь как понятые. Ходить по комнатам прошу только со мною. Вам разъясняются ваши права и обязанности. Вы можете… — Говорил он внятно, громко, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Начнем отсюда.

Он бегло обвел глазами коридор, стены, серый, давно не натиравшийся паркетный пол и, внимательно глядя себе под ноги, медленно стал передвигаться по коридору в сторону кухни.

Здесь ждали только прихода понятых. Остальным уже было что-то известно.

Следователь остановился у двери в кухню и, держа руки с папкой за спиной, для того, наверное, чтобы непроизвольно не потрогать пальцами вещи, стал осматривать дверь, медленно водя взглядом снизу вверх, хотя на ней осматривать было явно нечего; задержался взглядом на дверной ручке, хотя она была самой обыкновенной дверной ручкой, как в квартире Елены и в квартирах других жильцов. Оттого, что он все это осматривал, вещи начинали казаться Елене особенными.

Он медленно исследовал взглядом пластину внутреннего замка с отверстием для ригеля, осмотрел скважину для ключа и, не входя в кухню, от порога перевел взгляд на неподметенный пол, на гору грязной посуды в раковине, на замусоренный стол с корками черствого хлеба и стаканами с фруктовой массой и косточками от выпитого компота.

Жена профессора уехала к дочери на Урал, как она часто делала летом, и мужчины запустили жилье.

От кухни следователь двинулся к ванной, но не вошел туда, а начал опять с двери. Для него, по-видимому, одинаково важно было отметить, остались ли в квартире какие-то одному ему понятные следы или нет. Пожалуй, более важным для него было именно то, что он не обнаруживал этих следов.

С того момента, как он подошел к двери ванной, Елена уже перестала следить за его взглядом и за тем, что он находил важным. В том, что в ванной горел свет, в тишине, стоявшей там, а главное, в особенном, скорбном взгляде Столбова-старшего, с каким он приблизился к приоткрытой двери ванной, она увидела то самое, ради чего была сюда приглашена.

Следователь открыл дверь ванной и остановился, загородив собою почти весь узкий дверной проем, но и в оставшийся просвет между ним и притолокой было видно, что над порогом ванной комнаты белеют голые ноги, не достигавшие пола.

— Понятые, подойдите, — хрипло и, как показалось Елене, излишне громко сказал следователь.

Парнишка и Елена приблизились.

Труп висел лицом к ним на бельевом шнуре. Лицо с закрытыми глазами было фиолетовым. По переносице ползала муха. Елена, почувствовав дурноту, отступила в сторону, заставляя себя смотреть на белую крашеную дверь ванной.

Она старалась не видеть того, что делают следователь и врач, но помимо своей воли отмечала каждое их движение. Врач, стоя почти вплотную к трупу, разглядывал и даже время от времени для чего-то надавливал пальцем голой руки (резиновые перчатки он держал в другой) на фиолетовые пятна, которыми была покрыта тугая кожа отекших ног; следователь, уперев в грудь папку с листом бумаги, писал какие-то слова по форме, нужной для его службы, и был чем-то доволен, делая все не торопясь, вникая в каждую мелочь, которая казалась ему важной, и обмениваясь при этом понимающим взглядом с врачом.

— Узел над ухом слева.

Врач кивнул в знак того, что отлично все рассмотрел.

Следователь Портнов и в самом деле был доволен тем, что случай оказался простым, и тем, что не оправдалось опасение, испытанное им по дороге, что он едет расследовать, возможно, убийство, которое потребует от всего райотдела целого месяца беготни, и кто знает, успешной или нет.

Теперь же, когда он увидел типичный для самоубийства узел над левым ухом, отсутствие на трупе следов борьбы, увидел, что покойного в этой квартире некому убивать, что умерший был сыном профессора и что вид хозяина соответствует тому, каким должен быть вид у человека на его месте, Портнов сделался спокоен. Отложив папку, он попросил врача обрезать веревку, а сам стал рядом с трупом, ожидая момента, когда веревка перестанет держать тело. Потом с легкостью принял грузное тело и мягко опустил его на кафельный пол, стараясь не показать натуги на лице.

Когда тело уложили на пол, Елена увидела, что врач, став на колено (нагнуться ему не позволяла полнота), делает что-то с веревкой, захлестнувшей шею трупа.

— Сохраните узел.

— Да, да, непременно.

Через минуту врач тяжело поднялся с колена и, выпрямив свою грузную фигуру в белом халате, подал следователю кусок бельевого шнура с большим утолщением посередине. Следователь внимательно и долго, даже излишне долго, разглядывал узел и веревку, а затем спрятал ее в наружный карман папки.

Потом врач стал ровным голосом и, очевидно, в установленных выражениях диктовать следователю описание позы, в какой был труп, стал называть одежду на нем, количество и расположение трупных пятен и то, в каких мышцах и хорошо ли выражено трупное окоченение. Все это понятые должны были слышать и видеть, чтобы в нужном месте и в нужном случае подтвердить.

Елена заставляла себя не слушать его слов, но от этого усилия ее слух и память еще более обострялись.

— Хрящи и кости носа на ощупь целы, слуховые проходы свободны, повреждений кожи в волосистой части головы не обнаружено…

Следователь Портнов считал нужным иметь на лице такое же, как у всех, выражение, но в самом деле не чувствовал при виде трупа ничего, кроме желания полнее и скорее провести осмотр. Теперь, записывая то, что диктовал ему судебно-медицинский эксперт, и даже забегая при этом записывании вперед, Портнов думал о новом этапе работы: о том, чтобы непременно найти записку покойного и этим поставить точку на всем осмотре. Хотя осмотр далеко не был закончен и предстояло обследовать еще значительную часть квартиры, Портнов отметил в себе тревожную мысль. Обычно самоубийцы кладут записки в карманы одежды или оставляют где-нибудь на видном месте. У этого при себе записки не было. Ее и некуда было положить: вся одежда его состояла из трусов и майки.

Старик на вопрос о записке сказал, что ни в комнате сына, ни в своей никакого письма не нашел.

И все-таки записку надо было искать, иначе примитивное самоубийство могло обернуться для Портнова тяжкой работой.

Он накрыл труп халатом, снятым с вешалки, и объявил, что переходит к осмотру комнат.

Он мог бы сразу попросить хозяина показать одежду умершего или его стол, где вероятнее всего было искать записку, чтобы потом, в продолжение всего остального осмотра, не мучить себя сомнениями, есть записка или нет, но решил, что это малодушно и что осмотр надо производить как обычно.

Впрочем, теперь дело должно было пойти быстрее.

Портнов, а за ним и остальные вошли в ближнюю к ванной комнату, наполовину занятую двумя книжными шкафами и письменным столом. Открытое окно выходило в отдаленную часть городского сада. Сквозняк надувал гардины парусом, бил тугой струей в лицо, вырывая из руки страницы протокола.

Портнов выдвинул ящик стола и взял первое, что лежало сверху — клеенчатую тетрадь.

Страница… Две… Три. Строчки ровные, четкие.

«Наверное, конспекты», — уверил себя Портнов.

Он не хотел признаться себе в том, что уже догадался, что тетрадь эта — дневник, боялся несерьезной суетливой радости, которая всегда готова обернуться неудачей.

Записи были полные, четкие: небольшая награда за постоянное невезение. Все это он еще успеет прочесть в спокойной обстановке, не торопясь. Сейчас он мог только перелистывать тетрадь, выбирая из нее то, что представлялось наиболее нужным для продолжения осмотра.

«Татьяна Шелковникова, — прочитал Портнов в одном из листочков, вложенных в тетрадь в самом конце, — это звучит как музыка. Вид ее праздничен. Она порхает в яркой цветной одежде, подобно тропической птичке. Аркадий хмурится, говоря, что сердечные дела следует перенести на период, когда колибри будет зачислена в институт. Хо-хо, парниша, у тебя вся спина белая! Многого хочешь.

Ее папаньку Аркаша окрестил Кутузовым. У него умное благородное лицо, но один глаз. Ему трудно уследить за нравственностью дочери: колибри названное качество ставит невысоко».

Написано в марте, за месяц до ареста Шелковникова.

Портнов с неприязнью сунул дурацкий листок в тетрадь.

Самое гадкое люди кладут тебе прямо под нос. В то самое время, когда Портнов считал, что в деле Шелковникова наметился благоприятный перелом, ему подкладывают под ноги эту арбузную корку. Может быть, смерть Столбова совсем не связана с делом Шелковникова, и скорее всего, что не связана (одноглазый уже почти четыре месяца как сидит), но Портнов-то будет думать, что связана!

«Ему трудно уследить за нравственностью дочери».

Дебил! Да от единственного глаза Шелковникова не ускользнет и малая мошка.

Портнов не раз замечал: стоит ему хоть на минуту успокоиться, стоит лишь подумать о благоприятном исходе поисков, как жизнь подносит ему сюрприз. В новой рубашке и галстуке — и прямо носом в лужу, как сказал бы участковый Тягниряднов.

Хлестнула дверь, захлопнутая сквозняком.

— Закройте окошко, побьет стекла, — сердито сказал Портнов, не поворачивая головы.

Елена торопливо заперла створки окна на шпингалет. Другое окно оставалось открытым, из него тянуло сквозняком.

В черном конверте из светонепроницаемой бумаги Портнов обнаружил фотографию, по всей видимости изготовленную в ателье: при хорошем освещении, с точной выдержкой, с ретушью. Татьяна Шелковникова рядом с Владимиром Столбовым смотрела уверенно, с чувством заслуженной победы. Она овладела своим счастьем и будет им пользоваться. Зато у Владимира Петровича Столбова вид был удивленный и растерянный, точно он еще не понял, что с ним произошло, и все еще надеется на то, что девица выпустит из своей цепкой ручки его локоть.

Портнов долго разглядывал снимок.

Бумаги он теперь перебирал с удвоенной осторожностью.

С той минуты, как Лавров бросил взгляд на листок в клетку и увидел там фамилию знакомой студентки, он понял, что оправдались все его худшие предположения и что все, что здесь делается, имеет отношение к нему. Сколько раз он предупреждал Владимира не входить с клиентами, которых они готовили в вузы, ни в какие иные отношения, кроме деловых. Сколько раз он ему говорил!

Наверное, существует таинственная сила, которая уберегла Аркадия от того, чтобы принимать от родителей абитуриентов какие-либо подарки, помимо обычной платы за репетиторство. Не одна же природная брезгливость и отвращение к низким поступкам удержали его от несчастья. Должна быть такая сила!

Глядя, как молодой милиционер вчитывается в записи, Аркадий испытывал телесную, как при болезни, слабость. Можно было сойти с ума при одной мысли, что Владимир, изливая пьяную душу, мог написать и о том, что обычно не доверяют бумаге.

Угрызения совести, о которых Владимир, вероятно, распространялся в дневнике, были бы для следователя манной небесной.

Неприятно большие, ловкие руки милиционера листали все новые и новые страницы. Надеясь уловить еще хоть слово, хоть небольшой намек на смысл того, о чем говорилось в дневнике, Аркадий продолжал остро глядеть через плечо следователя.

Вдруг милиционер обернулся.

— Как вас там… Уважаемый… Вы дышите мне в самое ухо.

Елена покраснела от стыда за мужа. Толстяк-врач и лохматый юнец повернули головы в его сторону.

Аркадий продолжал стоять в той позе, в какой захватил его милиционер, чувствуя, как по лицу густо разливается краска.

Глупец гибнет по собственной вине, а не потому, что такой вот милиционер может что-нибудь открыть. Человека губит страх. Страх заставляет его делать глупости, как глухого его глухота заставляет кричать. Не огонь гонится за бабочкой, а бабочка летит на огонь. Лавров дерзко посмотрел следователю в глаза, обвел взглядом комнату и, увидев у стены, напротив книжного шкафа, свободный стул, медленно подошел к нему и с достоинством сел.

Следователь повернулся к Лаврову спиной и вновь погрузился в изучение бумаг. Любопытство понятых и публики было Портнову не в диковинку.

Аркадий скоро почувствовал, что слабость в ногах и непроизвольная дрожь, которую он в первую минуту не мог преодолеть, проходят: наверное, от злости. О ткань карманов он незаметно вытер потные ладони, с независимым видом стал рассматривать блеклые стены, запыленную люстру, книжный шкаф, тисненые корешки томов.

Потом перевел взгляд на пушистый ковер, пропущенный под ножки книжного шкафа почти до самого плинтуса.

Ветерок из окна подсушивал испарину на лице.

Вдруг одна из створок сначала качнулась наружу, а потом с силой захлопнулась. Прямо под ноги Аркадию сквозняком смахнуло со стола милицейский бланк.

Лавров торопливо нагнулся, чтобы поднять его. Под шкафом у стены он увидел узенький листок. Его, наверное, тоже снесло со стола сквозняком, но, пожалуй, до того, как они вошли сюда, иначе листок сразу бросился бы в глаза милиционеру, а еще раньше — профессору. Его можно было заметить, только низко нагнувшись.

Аркадий с поспешностью поднял милицейский бланк и, подав следователю, вернулся на место. Не зная, куда деть глаза, принялся рассматривать острые носки ботинок.

Хотелось, чтобы милиционер подольше шелестел страницами, подольше не замечал бумажку, если уж невозможно, чтобы она совсем не попалась ему на глаза.

Лавров переменил позу и исподволь окинул быстрым коротким взглядом лохматого парня, врача, профессора, Елену, чтобы удостовериться, не замечена ли бумажка кем-либо из них.

Первые двое изнемогали от неподвижности и ожидания конца процедуры, профессор едва держался на ногах, а Елена с беспокойством смотрела на профессора, уже забыв о неловком поступке мужа.

— Вам лучше сесть, — сказала она.

Столбов-старший с равнодушным выражением опустился на поданный ему стул. Он и сам напоминал одну из вещей, находившихся в комнате: безмолвный и безучастный.

Лохматый парень томился: процедура длилась около полутора часов, а его перехватили на улице у парка, сказав, что он потребуется минут на пятнадцать.

Врач вставал и садился, подходил к окну, нетерпеливо поглядывая на опаленные сентябрем верхушки деревьев, вытаскивал из кармана белого халата газету «Советский спорт». Но читать ее здесь, в то время, когда в ванной лежал труп, было невозможно, и он снова совал ее в карман.

Бумажку под шкафом никто из них не видел.

— Покажите мне его одежду, — сказал следователь.

Аркадий боялся верить тому, на что надеялся. Следователь еще мог увидеть неприметный листок.

Хозяин осмыслил просьбу следователя, потом с трудом встал и шаркающей походкой направился к двери спальни.

Портнов пошел за ним, кивком пригласив с собою всех остальных.

Когда Портнов вслед за профессором скрылся в спальне, а врач и парень остановились у двери ее, Аркадий, выходивший из комнаты последним, не торопясь и, к своему удивлению, спокойно поднял листок и сунул его в карман пиджака.

Впрочем, Аркадий успел заметить, что листок исписан. Он присоединился к тем, кто стоял у двери спальни (спальня была тесной, в ней едва помещались кровать и шифоньер).

Надежда на то, что осмотр для него кончится хорошо, вновь вернулась к Лаврову и уже не покидала его в продолжение остальной половины процедуры. Он не смел радоваться, видя обескураженное лицо милиционера, который ничего, кроме двух старых театральных билетов и программы, в карманах выходного костюма Столбова-младшего не нашел. Правда, в повседневном костюме Владимира милиционеру подвернулась записная книжка, но Аркадий теперь уже смел надеяться, что и там следователь не откопает клада. Расписание лекций и семинарских занятий, десяток телефонных номеров, наспех записанный перечень предстоящих мелочных дел — вот все, что можно было оттуда вычитать.

Лавров имел представление об этой книжке. Владимир как-то листал ее при нем, отыскивая телефон знакомой студентки.

Лаврова уже не пугало то, что следователь вернулся в комнату Владимира и с удвоенным рвением продолжал копаться в бумагах, а затем обшарил комнату профессора и все укромные уголки квартиры.

«Ищи, ищи, Пинкертон, — думал Аркадий. — Я трус и паникер, я способен делать глупейшие промахи, но я не дам твоему мозгу новой пищи. Нет, не надейся, не дам. И посмотрим, сколько часов тебе придется листать пожелтевшие газеты в туалетной комнате. Листай, листай».

Чтобы видеть недоумение на лице следователя, он готов был простоять здесь до ночи, пока и следователь, и неповоротливый, как бегемот, врач не очумеют от духоты.

И удивительно, с какой самоуверенностью этот милиционер орудовал в чужой квартире под взглядами стольких людей. Ни смущения, ни растерянности. Только от следов эволюции никуда, милейший, не деться. Руки-то великоваты… Такие руки интеллигенту не нужны. Ищи, ищи. Даже Елену, как видно, очаровал. Она любит мужественных парней, которые делают гимнастику, умеют строгать, прибивать, чинить, благоустраивать, не боятся пьяных, регулярно выбивают ковры. Ищи, ищи…

Осмотр всей просторной профессорской квартиры, обставленной в современном вкусе: со множеством полированных, покрытых пылью шкафов, столов, стеллажей для книг, журнальных столиков, эстампов в медных рамках, со связками пожелтевших рукописей, пачками писем ученых коллег, пригласительными билетами на конференции и симпозиумы, авторефератами диссертаций с дарственными надписями, журналами с подчеркнутыми в оглавлениях статьями, начинающимися фамилией «П. Столбов», портфелями, папками, значками с эмблемами разных конференций, поздравительными телеграммами и открытками по случаю присуждения степеней, юбилейными адресами в красных папках, — осмотр всего этого не дал следователю Портнову результатов.

Составленный в конце осмотра документ Лавров слушал с преувеличенно серьезным и скорбным видом. Ничего драматического в документе не было. Следователь, заметно расстроенный, скороговоркой читал слова о том, сколько в квартире комнат и дверей, какая стоит мебель, о том, что труп висел в петле и что на нем были пятна. А потом все подписывались.

Беда свалилась неожиданно, как в оттепель с карниза пятого этажа на голову прохожего падает ледяной припай.

— Не могли бы вы вспомнить, кто принадлежал к числу друзей вашего сына? — спросил вдруг профессора милиционер.

На лице хозяина появилось выражение, означавшее усилие вспомнить то, что от него требуют, но имена и фамилии, видимо, не шли ему, и он жалко и виновато смотрел то на следователя, то на присутствующих.

И вдруг его взгляд остановился на светлой, отутюженной фигуре Лаврова и стал подниматься к его лицу.

— Вы… вы, Аркадий Васильевич, всегда говорили, что вы лучший друг Володи…

Ничего опасного в этих словах не было. Лавров уже приготовился вежливо, но с достоинством ответить, что всегда считал себя другом покойного, но степень их близости профессор сильно преувеличивает, как следователь неторопливо повернулся к нему и вперил в него долгий, изучающий взгляд, словно в человека, пойманного с узлом чужих вещей на лестничной площадке.

— Так это вы… Аркадий? — сказал он.

Удивленные взгляды присутствующих снова, как полчаса назад, обратились к Лаврову, как будто в нем была разгадка и того, что здесь случилось, и их длительного сидения в этой квартире.

Аркадий ждал, что беда раздавит его сразу, здесь, сию минуту, скорее не ждал, а, словно сбитый с ног пешеход, видел, что через мгновение по нему проедут тяжкие грохочущие колеса и ничто уже не в силах отвратить их.

Но колеса неожиданно замерли, остановленные чудовищной механической силой, и голос милиционера объявил:

— Вы получите повестку на следующей неделе.

Можно было не сомневаться, что Владимир Столбов, прежде чем залезть в петлю, отвел в тетради не одну страницу той грязи, которую знал о себе.

Мертвой и бессмысленной хваткой он схватил и Аркадия.

Трудно было поверить, что всего три часа назад Аркадий мог читать газету, отвечать на глупые телефонные звонки, сердиться на жену за беспорядок в шкафу.

Сейчас квартира казалась ему западней, куда за ним в любой момент могли прийти. Ему казалось нелепым говорить о чем-нибудь с Еленой, слышать смех соседей Степичевых на балконе, доносившийся в открытое окно. Все окружающее потеряло смысл и цену, все переместилось с привычных мест. Телефонные звонки вызывали муку. Ему теперь никто не был нужен, ему никто не мог и не захотел бы помочь.

Если бы Елена спросила его сейчас о причине столь странного выражения лица и неподвижного сидения в комнате, он не счел бы нужным ей ответить. Но она осталась в квартире Столбовых.

Хорошо, что он не всегда посвящал ее в свои дела. Какой был бы у нее теперь повод для торжества! Как же! Она ведь предостерегала его от дружбы со Столбовым-младшим! Как будто он меньше ее понимал, что Владимира стоило обходить за версту.

Он не был столь близорук в выборе друзей, как ей казалось.

Разве он искал в дружбе с сыном завкафедрой удовольствий и развлечений? Да ему просто некуда было от Владимира деться. Не бросать же работу в городе, добытую с таким трудом и для Елены и для него самого, и не уезжать же учителем в деревню! Да он не уважал и папашу и сына уже за одно то, что они были людьми разговорной науки, а Владимир был неприятен ему вдвойне — своими наглостью и бесцеремонностью.

Но на узком пространстве приложения сил Столбовы занимали господствующее место, и Аркадий поминутно ударялся о них и, если бы не был осторожен, то мог бы разбиться вдребезги.

А в недалеком будущем ожидалось, что Столбов-старший сделается еще более объемным. Ректор Панкратов и проректор по учебной работе Сорокин были ветхи и вот-вот должны были сойти со сцены.

Аркадий всегда презирал нахалов и людей, способных на грошовую корысть.

Такие субъекты разрешают себе валяться в грязи. Извлекать их оттуда — значит, по уши выпачкаться самому. Но когда Владимир попытался затащить в лужу и Аркадия, то пришлось ударить его сапогом в самую хрюкалку.

Аркадий так резко оттолкнул его руку с кредитками, что красные десятки рассыпались по желтому паркету подобно осенним листьям. Повернулся к Столбову спиной и вышел вон. Поскорее на воздух.

На следующий день Аркадий взял больничный лист (помогла мать-врач).

— Ты где был? — спросил его Владимир, когда Лавров спустя наделю вышел на работу.

— Искал место.

— Нашел?

— Нашел.

— Хорошее?

— Плохое.

— Может, ты в органы ходил?

— В органы?.. Я еще хочу заниматься математикой.

— Ха-ха-ха-ха! Аркадий — математик!

Хриплый смех Столбова был гнусен.

Их отношения не прервались. Сразу бы все оборвать могла Елена с ее деревенским догматизмом. Да — да, нет — нет, третьего не дано.

Когда Лавров прочитал записку Столбова, он ужаснулся, словно Владимир укорял его в том, что Аркадий жив, и приглашал с собою, говоря, что это совсем не страшно и что ему, Аркадию, нужно непременно так поступить, потому что он тоже подлец и потому что иначе до него доберутся и посадят за решетку на виду у всех и будут судить, а в зал придут его знакомые и незнакомые и станут разглядывать его, удивляясь тому, что внешне он ничем не отличается от людей, и будут упрямо выискивать в нем черты, указывающие на его гнусные наклонности. У Аркадия начинали пробегать по спине мурашки. Ему казалось, что невидимый Владимир с синюшным лицом приближается к нему. Аркадий ощущал движение воздуха у лица и в ужасе думал, не запереться ли ему. И хотя никакого Владимира в комнате не было (то, что было Владимиром, вынесли на брезентовых носилках два милиционера и увезли на машине с полосой), и хотя движение воздуха у лица было дуновением ветерка в распахнутое окно, Лавров не мог избавиться от ощущения ужаса. Мысль снова и снова возвращалась к точке накала (в голове), туда, где вот-вот должно было все перегореть, почернеть, отключиться. Когда он поймал себя на том, что пытается примерить к себе тот способ избавиться от кошмара мыслей, каким воспользовался Владимир, он почувствовал непроизвольное двигательное возбуждение, вскочил с места и сделал несколько нервных шагов к двери, но остановился.

Страх, без сомнения, был от неподвижности.

На приемнике он увидел прочитанную и брошенную записку. Никакого Владимира в комнате быть не могло. Владимир жил только в этой записке, в клочке бумаги, который можно было смять, сжечь, уничтожить, и никакой милиционер об этом не узнал бы, как не узнал он о том, что записка выкрадена.

Лавров шагнул к радиоприемнику, стоявшему на ножках у стены, и медленно, с наслаждением смял записку в ладони.

Боль в суставах пальцев заставила его только расслабить, а не разжать кулак. Хотелось подольше ощущать в ладони этот комок бумаги, в котором воплощались все его беды.

Впрочем, не сама записка была ему ненавистна. Как было бы превосходно, если бы в этом клочке бумаги читалось: умер от неразделенной любви. Ведь с Владимиром случалось столько амурных историй! Как все обернулось бы романтично и благородно, как жалели бы профессора и как он возвысился бы во мнении знакомых! Несчастная любовь — как это красиво и необычно!

Аркадий вдруг замер от неожиданно пришедшей мысли.

А что, собственно, мешает ему представить дело именно таким образом? Разве хоть кому-нибудь в институте известна истинная причина смерти Владимира? Разве после Владимира осталась записка? И кому, собственно, как не Аркадию Лаврову, лучшему другу умершего, знать подлинную причину безвременной гибели приятеля?

Черты Аркадия оживились. Все еще сжимая в руке записку, он подошел к окну. Закатный свет пламенел на листве парка.

Если бы не дневник, если бы не проклятый дневник, в котором неизвестно что написано!

«А есть ли в дневнике то, чего я так боюсь?» — спросил он себя.

Откуда он взял, что там непременно написано то же самое, что и в этой страшной записке.

В самом деле, зачем бы Владимиру сочинять записку, если бы в дневнике все было сказано?

Там, у Столбовых, его напугала фамилия Татьяны Шелковниковой, мелькнувшая на одной из страниц. Но обязательно ли строки о ней должны быть дурными, обязательно ли при мысли об этих строках нужно запугивать себя до галлюцинаций? Почему, в конце концов, Владимир не мог размышлять в дневнике об интимных вещах? Разве помимо денежных расчетов с ее матерью Столбову не о чем было написать? Разве Татьяна не закатывала Владимиру сцены и не посылала ему такие письма, что, право, на рассказ об одном этом хватило бы тетради?

Лавров сам, без милиции, порвал с Владимиром, сам, без милиции, захотел сделаться порядочным и сделался им. И он не допустит, чтобы его пачкали теперь, когда он уже отмылся.

Механически сжимая записку, Лавров снова прошелся по комнате. Против зеркала остановился и ободряюще улыбнулся себе.

«И все-таки, неужели вот так жалко я буду выглядеть там, у следователя?» — с ужасом подумал он.

Аркадий понимал, что ему бояться нечего, понимал, что неизвестно еще, замышляет ли против него дурное милиционер или нет, а не мог совладать со страхом. Что же это такое?! Ведь так и погубить себя можно!

Он поморщился и отошел от зеркала, противный самому себе.

Просто ужас до чего можно себя запугать. Ну что он такое, этот следователь? Что он, если смотреть на него без эмоций? Милиционер с недисциплинированным умом и грубыми манерами, глаза с прищуром, плечи биндюжника.

Лавров разжал кулак и увидел на ладони комочек записки… И этим человеком, которого час назад он так примитивно провел за нос, Лавров запугивал себя!

И удивительно, как только в мыслях он освободился от бремени страха, в парке послышались бодрые звуки оркестра. Лавров стал прислушиваться к ним, словно звуки были физическим воплощением только что возвращенной ему жизни. Безудержно-веселый ритм окончательно сметал все его сомнения.

Лавров осторожно расправил сжатый бумажный комок.

Никакого страха записка уже не вызывала.

Если он решит уравнение с милиционером (а не решить его было нельзя, и, следовательно, он его решит), то смерть Владимира будет истолкована как результат несчастной любви. Зачем же в таком случае уничтожать записку? Разве Столбов-старший навсегда останется тем обмякшим ватным львом, каким его можно было видеть сегодня во время милицейского визита? Разве он перестанет быть громовержцем и разве записка эта при случае не пригодится Аркадию?.. А документ для громовержца весьма и весьма…

Лавров разгладил ладонью листок и, аккуратнейше перегнув, положил в записную книжку.

Игра еще не окончена. Лавров в седле. Все должно идти, как всегда. Никаких поводов для подозрений.

Он вышел в коридор, раскрыл телефонный справочник. Лицо его сделалось строгим и серьезным. Обдумав тон и первую фразу, он стал медленно набирать номер.

Секундная стрелка именных часов Владимира Столбова деловито обегала циферблат. Время не остановилось. Часы уже показывали семнадцать. Можно было что угодно думать о случившемся, но дело требовалось делать. Профессор не просил Елену остаться. Она осталась сама. Включила горячую воду и начала мыть посуду. Управлялась Елена с тарелками быстро, хотя и не любила этим заниматься. Руки у нее были сильные. В деревне приходилось работать и в поле, и дома.

Было заметно, что Петр Иванович чувствует облегчение оттого, что жилье покинули чужие люди и что его больше не разглядывают. Он даже пытался помогать Елене, но только мешал. Пошел в кладовую за пастой для чистки кастрюль, но забыл, зачем пошел, и, вернувшись, принялся расставлять на полке посуду, мешая грязную с чистой.

Он уже овладел своим обычным тоном и сказал Елене, что Аркадий Васильевич, наверно, ждет ее. У молодых какие заботы? На воздух, в парк.

Лаврова взглянула на Петра Ивановича с выражением, означавшим, что ее мужу не до парка после того, как следователь вычитал о нем в дневнике Владимира что-то, по всей видимости дурное, и обещал вызвать на допрос.

Профессор сделал вид, что не понял значения взгляда.

Честно говоря, у Елены уже созрела мысль спросить Петра Ивановича о том, не успел ли он перелистать дневник до прихода следователя. Если она теперь не спросит об этом, то другой возможности потом не представится.

И она спросила.

Петр Иванович встретил ее слова как человек, державший чувства на привязи. Он так ласково убеждал Елену Николаевну в том, что Володя не мог написать о своем лучшем друге ничего предосудительного, что вполне избежал ответа на вопрос, просматривал ли дневник сына или нет. Уверяя, что Володя питал к Аркадию Васильевичу самые искренние чувства, профессор отлично знал, что Аркадий нужен был его сыну для расхожих поручений; что Владимир ни во что не ставил своего «лучшего» друга, держался с ним высокомерно и помыкал им, как хотел, и что в самом деле он мог написать об Аркадии в дневнике любую гадость.

Профессор отыскал наконец для себя занятие: в комнате Владимира стал приводить в порядок бумаги, содержание которых вызвало у Аркадия столь неприличное любопытство. Вспомнив об этом, Елена покраснела. Муж вел себя так, словно его подозревали в том, что он засунул Владимира в петлю. Если такая мысль и не пришла следователю, то лишь потому, что Владимир никому не доверил это важное дело.

Дружба Аркадия с Владимиром началась на целине. Столбов-младший был командиром отряда, а Лаврова сделал своей правой рукой. Заработать в то лето Лавровым нужно было много. Собирались купить кооперативную квартиру и работали, как никогда в жизни. А в городе Аркадий снова понадобился Столбову. Вдвоем они занялись репетиторством.

Отказаться от этой халтуры Аркадий тогда не мог. Жена бывшего владельца их кооперативной квартиры согласилась дать им рассрочку и приняла на половину суммы расписку, но как только переехала в Ярославль, сразу прислала письмо, требуя долг.

Аркадий взял часы в вечерней школе, а Елена все свое свободное время отдавала хоздоговорной теме. Ей как ответственному исполнителю платили за это дополнительно к окладу сто двадцать рублей. Елена целый год, по существу, не занималась математикой, составляла примитивные программы для завода.

И все-таки средств расплатиться за кооператив недоставало. И тогда Аркадий влез в репетиторство.

Если теперь она станет выспрашивать Аркадия о том, не втянул ли его Столбов-младший во что-нибудь сомнительное, Аркадий решит, что она радуется тому, что оказалась права, предостерегая его от дружбы с Владимиром.

Когда Елена чистила плиту, профессор пришел на кухню.

— Как вы думаете, Елена Николаевна, не было ли у Володи неприятностей?

Петр Иванович не хуже Лавровой знал, что неприятности у сына были. Владимиру не дали самостоятельного курса. Ректор высказал сожаление, что у молодого человека совсем немного времени для разработки ответственного цикла, он перегружен репетиторством. Именно из-за этого Владимир сразу после защиты решил отбыть в Рязань, где, если верить Аркадию, его ждало в строительном управлении место с перспективой на выдвижение.

— Неприятности? Какие же? — сказала Елена. — Он всегда был весел.

— Да, да. Он всегда был весел… Даже излишне… А может, Аркадий Васильевич знает?

«Что он этим хочет сказать?»

— Надо спросить у Аркадия Васильевича, — ответила она, усиленно протирая пастой эмаль плиты.

Профессор не уходил из кухни.

— Вам не кажется, Елена Николаевна, что зал на моих лекциях теперь будет переполнен?

— Почему же? — Елена посмотрела на профессора не без удивления.

— Все захотят взглянуть на меня. Отец, у которого сын… Я вам не кажусь странным?

Нет, он ей не казался странным. Он становился самим собой.

Покончив с кухней, Лаврова вместе с Петром Ивановичем за чистым кухонным столом, покрытым свежей скатертью, составила телеграмму жене и дочери Столбова и собралась идти на почту.

В коридоре зазвонил телефон. Предвидя расспросы, Столбов не хотел подходить, морщась при каждом новом треске аппарата. Трубку все-таки пришлось взять.

И вдруг Елена поняла: говорит ректор.

— Да, это правда, Григорий Петрович… Если бы я сам знал, почему… Что, что? Он так говорит? Аркадий Васильевич?.. Но я о ней никогда не слышал… Не отвечала взаимностью? Невозможно поверить. Разве можно из-за этого? Володя никогда о ней не упоминал… Артистка?.. Но почему же Аркадий Васильевич мне ничего… Даже сегодня. Он же был у меня, когда милиция… Да, возможно… Я действительно не руковожу собой. Он, быть может, прав. Слишком ужасно. Все кажется, что кошмар кончится и все будет по-прежнему. Володя будет дома.

Елена поняла: Аркадий знал все. Это и было видно. Недаром старик тоже был уверен, что Аркадий что-то знает. Так вот оно что! Очередная юбка. И последняя. Это похоже на Владимира. Любопытно, хороша ли она собой? Если дурна, это даже интереснее, доказывает, что не в привлекательности дело. Все видные мужчины, каких Елена знала, почему-то женаты на некрасивых, даже совсем на дурнушках. За этот глупый случай женщины на факультете задним числом простят Столбову всю его заносчивость.

Звонок ректору Лавров считал первым из неотложных дел. Второе состояло в том, чтобы увидеть Шелковникову Таню. Никто не знает, что написал о ней Владимир в дневнике, но на авось полагаются только глупцы. Аркадий не раз просил Столбова-младшего ограничиваться при переговорах с клиентами деловой стороной. Владимир соглашался с ним, но стоило ему увидеть смазливую абитуриентку, как обещание вылетало из головы.

Таня стала строить Владимиру глазки чуть ли не с первого занятия. Чтобы она не завалила вступительные, Аркадий вынужден был взять репетиторство на себя, прошел с нею курс школьной математики и был доволен тем, что избавил ее от внимания Столбова, но всего за день до первого экзамена он неожиданно увидел ее и Столбова выходящими из кафе-кондитерской…

Теперь Таню следовало уведомить не только о том, что пирожные с кремом ей придется поедать в одиночестве, но и о том, что ее вызовут в милицию.

Чтобы не привлекать взгляды людей в переулке, Лавров попросил шофера такси остаться снизу, у подножия бугра, хотя знал, что к белому особняку Шелковниковых можно подняться соседним переулком и на машине. По крайней мере, отец Тани сноровисто взбирался туда на своих «Жигулях». Если бы облака представляли для него интерес, он затащил бы «Жигули» и туда.

Татьяну дома Лавров не застал.

Пока появилась хозяйка с миской крупных спелых яблок, Аркадий Васильевич успел в доверительном разговоре с домработницей узнать, что Татьяна в больнице. В женской. Неуклюжая длиннорукая женщина была Татьяне ближе матери.

При виде Аркадия Васильевича супруга Шелковникова стала сумрачна.

— Анна Сергеевна, сегодня умер сын профессора Столбова.

Молчание.

Лаврову было наплевать на гнев мамаши. Он не мог отвечать за глупости, которые допускал Столбов, ухаживая за Наташами и Светланами. Если мать рассчитывала, что Столбов женится на ее дочке, то Аркадий за это не в ответе.

— Он покончил жизнь самоубийством, — сказал Лавров.

— Очень хорошо. Ему нужно было это сделать раньше. Что требуется от меня?

— Абсолютно ничего. Ни денег на похороны, ни хлопот о венке. К нему на квартиру приходил следователь милиции и забрал дневник, где упоминается имя вашей дочери. Я хотел бы напомнить вам, что никаких просьб с вашей стороны о ее устройстве в институт не было. Ваша дочь в институт поступила самостоятельно, сама выполнила в аудитории письменную работу по математике. Никакой помощи при сдаче остальных экзаменов ей также не оказывалось.

— Что еще?

— Все, Анна Сергеевна. Впрочем, еще одна мелочь. Все ли тетради вы тогда сожгли? Я видел, что вы начали жечь, но все ли?

— Все.

Тетради — это было самое важное. Если они сгорели, то Аркадий Васильевич мог чихать с возвышенного места на любого следователя. Итак, все сгорели. «Я вам, дорогая, весьма обязан», — подумал ассистент.

Дело в том, что Владимир Петрович Столбов во всем любил размах. И если бы тетради сохранились, их набралась бы изрядная стопа. Володя в один месяц сделался другом более двух десятков ценных людей. Иному и жизни мало, чтобы завязать такие связи.

— Вполне можно жить! — восклицал он как-то, находясь в легком подпитии (в легком! Пьющих он презирал). — Только нужно иметь голову, много бегать и не сбавлять обороты. И всем ты станешь нужен, для всех будешь авторитетен и необходим, все будут искать твоей дружбы, все будут льстить тебе, твой телефон будет постоянно звонить, все в тебе будут нуждаться, и каждый готов будет оказать тебе ответную услугу! И жизнь будет каждую минуту интересной, и на душе всегда будет весело, и ты будешь улыбаться в самую хмурую погоду. И удачи будут идти к тебе одна за другой. Нужна только голова, дорогуша!

— А следует ли тратить голову, чтобы протаскивать Дунек в Европу? — спрашивал Аркадий. — Не лучше ли найти занятие понаучней?

— Дорогой мой, да кто же собирается постоянно заниматься этой гадостью? Ты просто шутник. Да я через пару месяцев укачу отсюда в Рязань, и память об этом приключении рассеется, как с белых яблонь дым. Просто неплохо увидеть, на что ты способен. Разумеется, брать презенты неэтично. Но здесь два резона. Первый — надбавка за вредность. Сорвешься — костей не соберешь. Второй — тугрики у них дармовые. Как посмотришь в самую глубину ока Павла Ивановича или в чистые глаза нашего приятеля из Белорыбицы, так и хочется сорвать с обоих двойной куш. Это как хмель. Гадость, но все хотят попробовать, чтобы почувствовать головокружение.

В день письменного экзамена всех Дунек, которые получили низкий балл, он усадил в просторном особняке Павла Петровича, и они списали работы с готового решения. Спустя час тетради лежали в делах приемной комиссии.

Помогла Степашкина.

Теперь, когда первые варианты работ сожжены, бояться Лаврову уже нечего. Пепел не заговорит. Просто счастье, что к рукам Аркадия не прилипло ни копейки. За это Лавров уважал себя.

Ему требовалось тогда одно: чтобы Владимир не мешал его движению вперед, а где мог — дружески подтолкнул бы. Только это!

Он раскланялся. Анна Сергеевна не ответила ни словом, ни жестом. Сын профессора, видимо, круто ей насолил. Но Аркадию до их отношений нет дела. Каждая Наташа имеет свою голову.

Такси он отпустил, за квартал не доезжая дома. Шоферу незачем знать, где живет клиент.

Он знал, что жена не спит, и был готов к вопросам.

Осенние листья ждали ветерка, чтобы отлететь в небытие: на камни набережной, под ноги прохожим, на крышу стоявших неподалеку «Жигулей», на сухое дно фонтана. Они осыпались каждую осень, а ствол дерева становился все толще и толще. Их короткий век откладывался на стволе новыми кольцами.

Та жизнь, письменный след которой Портнов нес в райотдел в потрепанной папке, пресеклась бесплодно, а с нею пресеклась бесконечно длинная линия в природе. Погибли жизни, которые могли бы зажечься от нее, но не зажглись.

Старик говорит, что не было никакой причины для безумного шага. Но что же совершается без причины?

Сам Портнов еще долго будет выслеживать цепочки причинности, фиксируя их пером на двойных листах протокола или с помощью фотоаппарата, кинокамеры и иных во множестве изобретенных средств. Сейчас он ощущал непривычную остроту взгляда и резкость очертаний вещей, улавливая звуки, которые прежде не выделял из городского шума; цвета казались ярче, даже струны проводов блестели над головой как-то ново и значительно, будто оголенные нервы тревожной городской жизни, а закатные лучи, врываясь в промежутки между домов, слепили и ласкали по-особенному, словно не было на свете той глубины безмолвия, куда Портнов заглянул полчаса назад.

Недавно Николай наведался вечером в гараж. Его окружили ребята и, не стесняясь, рассматривали.

— А ты какой-то не такой стал, — заключил бывший его сменщик по машине. — Уголок у тебя на губах появился: не то грусть, не то усмешка. Ты на нас не смотри так. А то обратно затребуем.

Но Портнов уже не мог вернуть взгляду прежнее выражение. Незнакомые абстрактные мысли уже вошли в него и тревожили сердце. Он угадывал детали скрытого механизма жизни, ему открывались не блеклые книжные тайны, а живые, во плоти и крови; каждый его шаг стерегли субъекты бытия с таким же теплым дыханием, как его собственное, они взвешивали каждое его слово, изучали его столь же сторожко, как и он их, а может, и глубже и тоньше его. И законы из этих стычек он извлекал не по чужим цитатам, а собственным разумением, и они садились в него крепко, на всю жизнь, непоколебимые, как первородные инстинкты.

Уж ничто не казалось Портнову, как прежде в гараже, простым и обыкновенным, самая заурядная история уводила в жизненные дебри. Вот и теперь он чувствовал беспокойство от догадки, что происшествие у Столбовых сцеплено с делом Шелковникова. В иные минуты Николай сознавал, что пронзительно далеко видит, тонко понимая сидящего перед ним, а порою терял эту ясность взгляда и становился в тупик перед обилием частностей. След Шелковникова в тетради — новая обременительная частность.

Лейтенант свернул в переулок, который еще в детстве для личного употребления окрестил Холодным. Дома здесь были старинные, с мансардами, витыми украшениями вокруг окон, с крылечками над самым тротуаром, с жестяными кокошниками на крышах — прямо-таки заповедник диковинных строений. Портнов еще захватил времена, когда здесь ходил трамвай. Остановка была у старинного грибка для наклейки афиш. Мальчишкой в сильный мороз Николай простоял из-за упрямства больше часа в ожидании трамвая: сначала ждал потому, что жалел потерянных десяти минут, потом явилась уверенность, что сцеп из двух вагонов вот-вот покажется из-за поворота, а потом он сказал себе, что все равно дождется трамвая, что бы ни случилось.

Когда наконец дребезжащий трамвай подошел, окоченевший Портнов едва влез в него. Он обморозил себе уши: по тогдашнему его убеждению, отвернуть наушники шапки было бы слабоволием.

Сегодня утром лейтенант, бодро шагая на дежурство по брусчатке этого переулка и взвесив улики, решил, что с делом Шелковникова он все-таки с подъема не сорвется, а уже в середине дня ему подкинули в кузов новый груз.

В Шелковникове притягивала взгляд идея, начертанная на всем его благородном облике. Чувствовалось, что Павел Петрович знал такое, что другим, было неведомо, непоколебимое, навсегда понятое и не всем открытое, и оттого лицо Шелковникова при всех передрягах выражало гордое самоуверенное чувство обладания истиной, недоступной для других, и тем более для таких мелких казенных людей, как Портнов. И эта его тайна уязвляла Портнова пуще тайны самого дела, которая в конечном счете поддавалась узнаванию и во многом уже была разгадана. Чувство обладания найденной истиной делало всех прочих, не владевших ею, посредственными и не заслуживающими внимания, даже если они, как Портнов, могли причинить их обладателю временные страдания. Портнову суеверно казалось, что его неудачи происходят оттого, что он не постиг именно идею, а не подробности событий.

Николай однажды сказал об этом Кирюшатову. Тот с улыбкой кивнул на толстую книжку кодекса и съехидничал:

— Поищи, может, здесь сказано об идее.

А дело в самом начале казалось очевидным и пустяковым.

Шелковников двадцать пять лет получал пенсию по фальшивой справке о фронтовом ранении. Глаза он лишился в лагере, где был ранен часовым с вышки при попытке запастись снедью в каптерке.

По этой же справке он выхлопотал себе орден и медаль.

В лагерь он попал за утечку из армейского склада подотчетного продовольствия. Таковое было позднее обнаружено, впрочем, в прискорбно малых количествах у местных спекулянтов. Ранение при обстоятельствах не вполне боевых он категорически отвергал, заявляя, что лишился глаза при бомбардировке складов незадолго до начала следствия по делу о недостаче продовольствия. Он даже уверял, что сама недостача, за которую он был осужден, возникла главным образом оттого, что продукты разворовали из поврежденного бомбежкой помещения: начальство несвоевременно выставило охрану.

Шелковников требовал запросить госпиталь, где будто бы лежал по поводу ранения глаза. По его версии, он был арестован за недостачу и осужден сразу после выписки из госпиталя и прибыл в лагерь уже с глазным протезом.

А в формуляре заключенного, найденном в архиве бывшего лагеря, значилось, что доставленный для отбытия наказания Павел Петрович Шелковников, двадцати лет, русский, со средним образованием, беспартийный, неженатый, рост один метр семьдесят пять сантиметров, цвет глаз черный, что этот самый Шелковников особых примет не имеет.

И, следовательно, у него два глаза. Это обстоятельство удостоверялось личной подписью Шелковникова.

Двадцать пять лет — эпоха. Рассеялись по стране люди, уничтожены за ненадобностью архивы.

Стоило Портнову отыскать какой-либо документ, изобличающий обвиняемого, как тот укоризненно говорил:

— Николай Иванович, была война. Вы же знаете, как тогда эти бумажки составлялись.

Но Портнов не знал и не мог знать, как они составлялись, и боялся ошибиться. Он стал искать людей.

Побывал во Владивостоке, Хабаровске, Комсомольске-на-Амуре, Биробиджане. В адресные столы этих городов он сдавал толстые пачки запросов, ответы же получал на один или два.

Вечерами в гостинице, тоскливо глядя в окно на дикие сопки, понимал, что успеха не будет и что бросить поиски ему мешает только стыд. «Крутил бы ты, дорогой, баранку, было бы лучше», — прочтет он кое у кого в глазах, когда вернется в райотдел, и в первую очередь у Кости Голубничего.

В Комсомольске от отыскал трех человек, в Хабаровске — двух, в Биробиджане — еще двух. Те, кого Портнов нашел, работали в свое время в лагере, где отсиживал Шелковников, но только один из них вспомнил, что в сорок четвертом с центральной вышки часовым из автомата действительно был ранен заключенный, которому хирург в санчасти удалил глаз.

Видеть этого заключенного свидетелю не приходилось.

Зато адвокат нашел человека, сказавшего о его подзащитном самое существенное.

— Уж если кто-то и был подстрелен часовым, то во всяком случае не Павел Петрович, — торжественно заявил адвокат, вручая Портнову документ. — Только не он. Я всегда это утверждал.

Документ был такой:

«Случайно познакомился» Магомедов с Шелковниковым, как выяснил Портнов, в лагере, где Магомедов отбывал наказание за дезертирство.

Представляя эту справку, адвокат и произнес свою напыщенную фразу о том, что дело Шелковникова войдет в юридические анналы как образец судебной ошибки.

Когда Павел Петрович говорил с Портновым, он сидел спокойно, не мельтешил, взирал на Портнова с высоты какой-то одному ему известной правды, и видел его всего вплоть до замятинки на воротнике рубахи. Под его спокойным взглядом Портнова охватывала неуверенность в себе.

Арестованные, с которыми он прежде имел дело, если даже не признавали своей вины, то никакой загадки не представляли. Один их вид говорил, что они виновны. В их словах, взглядах, жестах, тоне ответов не было ни искренности, ни убедительности. Они сами чувствовали это и отрицали факты не столько для того, чтобы убедить Портнова, сколько для того, чтобы их показания были занесены в протокол.

Шелковников был иной. Он не просто верил, он знал, что его освободят. Знал и терпеливо ждал этого дня. С такой же основательностью, выйдя на свободу и вернувшись в конторку заведующего секцией салона «Модница», он примется за Портнова, как медведь из крыловской басни за хозяина. Единственный глаз Шелковникова выражал при виде Портнова откровенную жалость.

— Смотри, Николай Иванович, как бы эта одноглазая камбала тебя не проглотила, — предостерег Портнова следователь Кирюшатов. — Семен тобою недоволен.

В тот же день Окаемов вызвал Портнова.

— Я не прокурор, санкций на арест не даю и за следствием не наблюдаю. Но этим делом ты измызгал физиономию всему райотделу. Адвокат и родственники повсюду склоняют милицию, того и гляди в газету с тобой попадешь. Так что я тебе не приказываю, учти, а советую: заканчивай ты все это…

Каким образом заканчивать, он не сказал, но было очевидно, что одним способом: следовало быстренько прекратить дело.

А Портнов не прекратил.

Капитан Кирюшатов нашел нужным сообщить Портнову, что делом Шелковникова интересовался Володя Столбов из экономического института, дружок Семена. Владимира Столбова Николай Иванович не раз видел в райотделе года два назад. Столбов тогда числился в активных дружинниках.

Вслед за периодом невезения Портнову пофартило.

На его запрос неожиданно пришел ответ, который он, прочитав, поцеловал. Местный милицейский следователь отыскал бывшего начальника санчасти лагеря, крепкого, с отличной памятью старика, а тот, в свою очередь, назвал фамилию и адрес хирурга, оперировавшего Шелковникова.

Когда следователю начинает везти, ему сам черт не брат. Приходят вдохновение, ловкость, уверенность в себе. Умнее тебя в райотделе уже никого нет.

В этом состоянии подъема Николай Иванович производил в доме одноглазого обыск. Белый полутораэтажный особнячок был самым видным в переулке, стекавшем вниз по склону горы. Дом стоял на темени бугра и, к удивлению лейтенанта, таил позади себя на выровненной насыпной площадке небольшой, но ухоженный сад. Земля была мягко взрыхлена, деревья побелены, набухшие почки готовы были распуститься. У самого обрыва на бетонных сваях уместился гаражик из красного кирпича. Влез на эту шишку, надо думать, Павел Петрович не по великой нужде. Не для того ли, чтобы не иметь по соседству соглядатаев? Не исключалось, что и для свободного обзора жизни: он не чуждался отвлеченных мыслей.

Рослая домашняя работница загородила Портнову вход из коридора в комнаты, но Портнов ее не то чтобы отстранил, а пошел прямо на нее, будто перед ним никто не стоял.

На полу в гостиной лежали такие ковры, что по ним жалко было ступать.

Во время обыска, стоило Портнову положить документ или вещь не на свое место, как домработница сверкала глазами и с досадой совала бумажку или вещь туда, где они лежали прежде.

Кончилось тем, что Николай Иванович удалил ее в другую комнату, но она не могла там долго усидеть и с бурчанием вошла вновь, пытаясь искать что-то в коричневом из натуральной кожи чемодане. Но тут уж прорвало Портнова. Он подошел к ней и так на нее взглянул, что она тотчас вымелась на кухню.

Анна Сергеевна Шелковникова держалась с достоинством. Полуприкрытые холодные глаза, улыбка, застывшая на губах, словно сжатая пружина, выдавали решительный характер. Женщина умела держать себя в руках.

Дочка смотрела на лейтенанта и понятых с откровенной неприязнью. Так и хотелось ей сказать: «Милочка, не смотри так люто, испортишь смазливую мордочку. Даже понятые, молодые парни, и те отводят от тебя глаза».

Адвокат и многочисленные знакомые, такие, как Владимир Столбов, уверяли их, что дело вот-вот закончится и Павел Петрович вернется домой, а какой-то милиционер как ни в чем не бывало перетряхивал их вещи, бумаги, нагло вошел в кабинет Павла Петровича, куда им самим не было доступа, и перебирал содержимое стола.

Две трети времени, затраченного на обыск, Портнов посвятил изучению складской книги и товарных отчетов Шелковникова по салону «Модница».

Аккуратные стопки вторых экземпляров отчета с приложением лишних экземпляров накладных лежали в левой тумбе стола.

Портнов взял один из них и сопоставил приходную часть с накладными. Он мог бы взять другой отчет, но попался этот. Случайность? Конечно. Но не та, которая сваливается тебе в рот, как галушка в сметане Солопию Черевику, а та случайность, которую ты искал и выстрадал.

К отчету были приложены две накладные, каковых в приходной части отчета, как говорится, не значилось.

«Левый товар, — подумал Портнов и почувствовал стеснение в груди. — Левый… Левый… Левенький товарчик».

Стал рассматривать накладные. Подписи того, кто принял партию, и того, кто отпустил. Спокойные, без вывертов и нетипичных вариантов. Любая экспертиза подтвердит, что подписи подлинные. Одна принадлежала Шелковниксву, другая кладовщику швейной фирмы. В складской книге обе накладные также не были записаны.

Портнов еще целый час осматривал жилье одноглазого, не рассчитывая найти что-либо важное. Улики не кладут тебе под ноги так, чтобы ты о них спотыкался.

Супруга одноглазого несколько сникла, и ее собственную комнату Портнов осмотрел, можно сказать, в тишине.

Книжный шкаф был забит отечественными и заграничными журналами мод за полтора десятка лет. В углу, накрытая чехлом, стояла универсальная швейная машина, а в комнате дочери он только что видел ручную.

Достаток в этом доме, возможно, и начался со старенькой машинки, стучавшей по ночам при занавешенном окне. Если такой период и был, то во времена весьма и весьма отдаленные. Большой, словно пульмановский вагон, шкаф вмещал такое множество платьев и костюмов, что вряд ли у Шелковниковых оставалось время, чтобы шить еще на сторону.

В чистейшей небесной вышине над домом Павла Петровича реяла стая голубей, живших теперь без хозяина, на попечении соседа. Они ходили величественными кругами, притягивая к себе долгие взгляды с земли.

Когда отошли от дома в переулок, один из понятых, каменщик строительного участка, общительный малый с налетом еще не изжитых сельских примет, сказал:

— На него пять колхозников работают.

— Шесть. Прибавь эту здоровенную, что ходила за нами по пятам. Ручки и ножки, как у Петра Первого.

После этого обыска Портнов стал думать, что Шелковникова он дожмет, и даже пытался рассчитать срок, в течение которого сможет окончить следствие. А сегодня сюрприз: погиб Владимир Столбов.

Семен, конечно, с нетерпением ожидает вестей. Посылая Портнова на место, он не преминул напутствовать его словами:

— Ты там поаккуратней, голубчик. Как-никак отец-то профессор. Да и сам Володька… Ты же помнишь его.

Портнов сразу сказал себе, что посвящать Семена во все тонкости событий не следует. Портнов взял за правило открывать начальству все карты только при крайней нужде: не потому, что Семен Окаемов не разбирался в деле. Судьба начальства в том и состоит, чтобы воспринимать жизнь в концентратах: у него нет ни времени, ни сил входить во все тонкости вопроса. Оно судит по докладу, и все твои скороспелые планы заставит тебя же и выполнять. Показывать Семену дневник Столбова было бы преждевременным. Изучить его по всех тонкостях, понять и прочувствовать его занятый Окаемов был лишен возможности, а выполнять распоряжения Окаемова, отданные после поверхностного знакомства с таким документом, было бы для Портнова и мукой, и бесплодном тратой времени.

В дежурной части, куда Портнов зашел, чтобы в журнал занесли подробности случая, он на время забыл о тем, что его волновало по дороге.

Вернулся из Львова ездивший туда в командировку участковый Петро Тягниряднов, и Портнов попал к самому разгару одной из сцен, без которых Тягниряднов и дня не обходился. О том, что происходила одна из таких сцен, Портнов догадался, едва взглянув но дежурного Семенихина.

Лейтенант Семенихин имел белесые брови и волосы, словно кто-то загрунтовал его под цвет соломы да так и оставил, забыв покрасить. Теперь же лицо Семенихина горело таким гневом, что казалось, солома волос вот-вот вспыхнет от пламени, разлившегося по щекам и лбу ответственного дежурного.

На столе перед Семенихиным лежала раскрытая картонная коробка.

— Я тебя что просил купить? — спрашивал он Тягниряднова пронзительным голосом. — А что ты привез?

— А это тоже обувь.

— Это обувь!

Семенихин, задыхаясь от ярости, выхватил из коробки раскрашенные лапти из лыка и потряс ими перед посола участкового.

— И сколько же ты заплатил?

— Тридцать два. Вот три рубля сдачи привез.

И Тягниряднов торопливо начал расстегивать нагрудный карман милицейской форменки.

— Идиот!

— Ты, Семенихин, ничего не понимаешь. Еще как будешь ходить. Весь город за тобой будет бегать. Цветные ведь.

— Ты что, еще и смеешься?

Лицо дежурного стало густо-малиновым.

Тягниряднов смотрел на него виноватым взглядом, но дежурный ни на секунду не верил этому простодушию, убежденный, что Тягниряднов израсходовал его деньги на смешной пустяк ради зубоскальства. Неизвестно, во что вылился бы гнев Семенихина, если бы участковый вдруг не посмотрел на него укоризненным взглядом и не сказал бы:

— Эх, Семенихин, Семенихин, за кого же ты Петро Тягниряднова принимаешь? Да этим лапоткам крашеным и цена-то рубль, а купил я их за свои гроши тебе, чудаку, в подарок, потому что ты хороший сыскник… чтобы ты легче бегал, а ты ж меня и облаял. А твои баретки вот они. Примеривай и носи.

Он достал из портфеля роскошные импортные туфли и поставил на стол.

— Смотри, аж телефон отражается.

Семенихин взял сначала один, внимательно разглядел, убедился, что номер тот самый, какой нужен, потом другой, и наконец его красное, с остатками гнева лицо расплылось в смущенной улыбке. Он хотел что-то сказать, но зазвонил телефон, и Семенихин торопливо снял трубку.

В дежурной части Семенихин работал всего неделю и с нетерпением ждал, когда из госпиталя выйдет штатный дежурный. Пока Семенихин сидел здесь, в его зоне зависала не одна кража. А раскрывать заставят его.

С участковым Тягнирядновым у него была дружба с того времени, как три года назад молодой специалист Виктор Семенихин прибыл по распределению в райотдел. Да и кто Тягниряднову не был друг! Два инспектора уголовного розыска, Васютин и Поливанов, приятели Семенихина из той же минской школы (все трое приехали одновременно) льнули к участковому, как дети.

Когда Портнов вошел к себе в кабинет и, швырнув папку на стол, сел, следователь Кирюшатов оторвался от бумаг и с минуту смотрел на него взглядом, в котором угадывалось желание узнать новости, привезенные Портновым. Портнов понял этот взгляд, но не повернул головы. Для болтовни не было настроения.

Гудели ноги. Чтобы не вставать, он неловко потянулся за папкой. Рыжую изношенную папку другой давно бы выбросил, но Портнов ценил ее, считал счастливой.

Когда он выложил на стол веревку, записную книжку, дневник, черные пакеты с фотографиями, листы протокола, Кирюшатов спросил:

— Любопытно, что же он пишет в записке?

— Записки нет.

Подвижные складки на лбу Кирюшатова поднялись вверх.

— Вот как… А ты его знал?

Портнову не хотелось втягиваться в разговор.

— Возможно, видел, — сказал он.

— Ну, уж это ты забыл. Не мог не знать, он года два в дружину студенческую входил. Его тут все знают. Семену нашему друг. Ты бы доложил.

— Вот собираюсь.

Кирюшатов ушел, Николай остался один.

Движение за окном воспринималось как телевизионное изображение с выключенным звуком. Порциями, отмеренными светофором, двигались автобусы, бортовые машины, плоские «Волги», чумазые самосвалы, медлительные троллейбусы.

Прежде чем раскрыть дневник, он принялся тщательно приводить в порядок стол: выровнял стопу кодексов, поправил под стеклом график дежурств, спрятал в ящик блокнот с планами, давая мысли замедлить бег и пойти спокойным шагом по неведомым проселкам чужой жизни.

«11 января. «У жу-ка лак-ки». «Ты помнишь?» — спросил меня сегодня отец. Я вспомнил. В первом классе в домашней по чистописанию я пять раз вырывал из тетради листочки и все переписывал и переписывал. Хотел, чтобы поставили пятерку. До слез хотел. Отец сидел рядом и показывал, в какую часть клетки нужно вести линию, чтобы буква выглядела как в прописи. Шел двенадцатый час. Не дня. Ночи.

Наконец пять строчек выписаны. Читаю по слогам:

«У жу-ка лак-ки». Пропустил букву «п».

Плакал я ручьисто. Теплые обильные слезы, которые бежали по моим щекам, до сих пор помню.

Отец обнял меня и гладил по голове.

— Это легко исправить. Никто не заметит.

— И учительница?

— И учительница.

Утром, я прямо из постели бросился к столу.

«У жу-ка лап-ки».

Нигде никакого исправления, никакой подчистки. Я смеялся от радости.

А сегодня в журнале «Плановое хозяйство» я нашел тетрадь в три косых. Свою тетрадь.

«У жу-ка лак-ки», — прочитал я.

Отец не исправил, а полностью переписал страницу. Но сначала ему пришлось изрисовать три листа с обеих сторон. Упражнялся.

— А ты, папа, хитренький, — сказал я ему сегодня и показал листки.

Он улыбнулся.

1 апреля. Сегодня Сын Средней Сестры, классный руководитель, вывел нас копать пришкольный участок. Мы начали играть в футбол. Подошел завуч. Сын говорит ему, что земля еще сыровата. Нужно дня на три отложить, липнет на лопату. Завуч: «Ничего, покопайте немного. Вокруг штамбов». На самом деле земля — в норме.

Подходит учитель по труду. Отошел с классным руководителем в сторону.

— Как твой сад?

— Какой?

— Не этот же, конечно. Там, за городом.

— Только половину вскопал, — говорит Сын, сокрушаясь.

— Поедем? Сегодня суббота.

— Подожди полчасика. Ты же видишь…

Через полчаса ровно Сын распустил нас. Слава его саду! А то бы три часа вкалывали. Прямо из школы пошел с Толиком Вагранкой и Мишкой Череповым в кино.

9 апреля. Раньше на уроках физкультуры ребята посмеивались надо мною. «Подумаешь, борец. Давай вот со мной попробуем. Я тебя и без твоих штучек на лопатки положу». А теперь даже верзила Сотников не хочет со мною бороться. Прошлый раз я его так швырнул через себя, что он еле поднялся. А сегодня приглашаю: давай, мол, еще попробуем, а он: «Да ну тебя, мне не хочется».

2 мая. Отец и старики из нашего дома ездили на Серебрянку ловить рыбу. Взяли нас с Наташкой. Река еще не вошла в берега, вода еще мутная, но рыба ловилась хорошо. Мы жгли костер и ходили по берегу. А Афанасию Петровичу так не везло, что хоть плачь: он потерял девять из десяти блесен. Когда последняя, десятая, надежно зацепилась за корягу, он был готов заплакать от досады. Стал без всякой охоты раздеваться. Но я опередил его, спустился с обрыва в речку и, держась за леску, добрался до коряги. Вода была такая холодная, что мне потом на берегу показалось жарко. Но я бегал и согрелся. Афанасий Петрович боялся, что я простужусь, и тут же рассказал о спасении блесны отцу. А отец посмотрел на меня значительно: «Ты поступил, как Столбов». Я был очень горд!

А вечером отец рассказал обо всем маме, но больше говорил не о моем поступке, а о том, что с Афанасием Петровичем этот курьез непременно должен был случиться, потому что Афанасий Петрович Густов — типичный неудачник. Те, кто вместе с ним начинал, давно доктора, деканы, заведуют кафедрами, а он пока никто. Потом они ушли о кабинет отца, и мне уже не было ничего слышно, по, выходя оттуда, отец говорил матери:

— Стр-р-рашно р-р-революционная диссертация! Лучше бы он сидел у себя на заводе. Пусть не «Уралмаш», но там он все-таки должность занимал. И оклад недурной. А здесь…

— Зато выиграл в жилье. Обменял три комнаты на окраине на три в центре. А палисадник посмотри какой. В три раза больше нашего. И балкон на юг.

— Чистая случайность, дорогая моя.

Очень грустно. У меня всегда так.

15 мая. Вчера была контрольная по биологии. Мишка Черепов нахально спросил учителя, Сына Средней Сестры, на какой странице тема.

— На седьмой. Уж не списывать ли собираетесь, Черепов? Списывать нельзя.

— Нет, нет, Иван Григорьевич, я уже давно не списываю.

Потом учитель вышел в коридор, и мы начали списывать.

Он долго не приходил. Мы стали беситься. Я взял из-за стекла череп кролика и положил Жанне Симаковой в карман. Она сунула руку в карман и тотчас завизжала.

Вошел учитель.

— Что с вами, Симакова?

— Мне кто-то гадость в карман положил. Череп кролика.

— Кролик не гадость, а млекопитающее.

Вытащил из кармана череп и водворил его на полку за стекло. Попутно извлек засунутую между зубов скелета «козью ножку» и бросил в корзину.

Сегодня выставлены оценки. У всех четверки и пятерки. Даже у Кусенева, которому ставят тройки за то, что его не видно и не слышно. Не знаешь, когда он был в классе, когда нет. Ничем не запоминается.

22 мая. Подошли с Вагранкой и Беном к вороху макулатуры на школьном дворе. Чего здесь только нет! Даже журналы «Нива» за 1912 год. Открыл один, стал читать. До чертиков интересно. Бен тоже один вытащил. Сели на ящик. А потом пошел дождь.

— Окладной, — сказал Бен.

Он хуторской, приехал жить к тетке и знает всякие такие слова.

— А ты помнишь, как Сын уговаривал нас таскать все это из дома? — спросил Бен.

— Помню.

— Ораторствовал. А теперь гниет все.

Мы пошли.

Бен всегда такой. Идейный.

2 июня. Толик Вагранка башковитый. Он ходит с отцом на завод, что-то взвешивает, записывает в журнал, говорит, что отец выплавляет какой-то чистый металл, а он ему помогает. Я его спрашиваю: «А вы скоро выплавите?» А он: «Да ты что, может, и совсем не выплавим!»

Толику вчера по физике выставлена тройка, хотя лучше физику в классе никто не знает. Цыпа сквитался с ним за стрельбу из трубки.

Если бы по литературе или иностранному, но по физике!

Толик говорит, что не знает, идти ли ему домой. Отец за эту тройку перестанет брать его на завод.

Я предложил Толику съесть для утешения пирожок с мясом, но он не взял. Потом я видел, что он пошел к физическому кабинету, хотя физику мы «отбороли».

А на уроке по английскому он рассказал мне, что прибил галоши Цыпы гвоздями к полу в то время, когда Цыпа относил в учительскую классный журнал. Учитель живет в микрорайоне, там у них непролазная грязь, и он ходит в галошах.

А сегодня, говорят, Цыпа, надевая галоши, забуксовал, едва не ткнувшись носом в стену.

Я сказал Толику, что возьму вину на себя. У меня все-таки «родитель». Он обрадовался.

Вызвали с отцом на педсовет. По дороге в школу отец спросил, зачем я это сделал.

— А я не делал.

Пучки его бровей полезли вверх.

— Это сделал мой друг, но у него такой отец, что может изувечить его или вышвырнуть вон из дому.

Папаша посмотрел на меня, с интересом. В школе он рассказал, обо всем директору, и педсовет не состоялся.

Бен и Гвоздев меня признали. Совсем неожиданно. Я даже не думал. Эти ребята не то что Вагранка с его шихтой в голове. Выпуклые!

А в общем, девятый класс позади.

Утешают успехи в спорте. Я занял второе место по вольной в полулегкой категории и на все лето еду в лагерь спортивной школы в Залужное. Там и река, и вышка для прыжков в воду, и беговая дорожка, и штанга, и, конечно, ковер. Будем жить в палатках. Гребцы, бегуны, баскетболисты, борцы — все вместе.

Отец с мамой и Наташа (она защищает диплом) едут в июле в Гагру, а потом Наташа — ту-ту! — покидает нас. Она получила назначение в вычислительный центр в Свердловск. Папаша хотел ее пристроить здесь, но она идейная: сказала, что ей будет стыдно перед товарищами. «Я же комсорг группы». С нею едет и Гриша Леонов, ее жених. Они поженятся, и я — хи-хи! — могу сделаться дядей.

2 июня. Обновили «Москвич» Лупандиных. Набились подзавяз и поехали на Серебрянку.

Толик Вагранка восседал рядом со своим отцом, который вел машину, а на заднем сиденье плотненько угнездились мой батя с Крупкиным и Афанасием Петровичем. Я же приютился за кожаной спиной Замахова на его мотоцикле. Хоть два колеса, а транспорт. Даже с кронштейнами для удочек.

Когда он выкатил его из гаража, то сначала долго возился. А я смотрел и спрашивал, как что называется. Открутил карбюратор. Маленький, как сердце, и в таких же толстых трубках.

Потом стал в зажигании копаться. Наконец все собрал, прогнал мотор, плюнул на горячие железки с шиком, аж зашипело.

— Поехали, Столбов. Берегись, красноперки, Замахов едет.

Он смешной и самоуверенный. Ходит, откинувши голову назад и засунув руки в карманы. Как Ноздрев на рисунке в учебнике литературы. Только баков нет. Но веселый.

Афанасий Петрович ловил на этот раз рыбу классно, не то что год назад. С надувной лодки воткнул на глубоком месте железную занозу, на нее повесил сетку с кусками разломанного хлеба, крошки отрывались и медленно плыли по течению. Рыбья столовая.

И Густов не сидел без дела, а знай потаскивал лещиков.

У остальных брала реже, и мой батя косил взглядом в сторону густовской привады.

Крючки и отцу и себе наживлял Крупкин. Короткими ловкими пальцами берет червя и — рраз — надевает как чулок. У папани получается хуже.

А что до Замахова, этот торопится дергать. Раза два срывалась хорошая. А Лупандиным лучше бы сидеть дома или коптиться в своей литейке: и леска не та, и не на ту глубину крючок, и поплавки дурацкие.

Толику стало скучно, и он пришел ко мне.

И вдруг слышу:

— Валяйте сюда.

Это Густов.

Мы, конечно, не стали ждать нового приглашения — и бегом. Ух, как ловилась весело. Ваграшка был в телячьем восторге. Возьмет окунька в ладошки и приговаривает:

— Ах ты, мой миленький.

Тукнутый, да и все.

— Твой отец сам гнал «Москвича»? — спрашиваю.

— Сам.

— А куда вы его будете ставить?

— В гараж Гвоздевых. Пока.

— А штаб?

— Подумаешь… Политическая карта и пять книжек.

Афанасий Петрович воткнул в берег удочку и стал что-то записывать в блокнот. Отец заметил и усмехнулся.

— Ну, как твой металл? — спрашиваю у Толика.

— Желтый и желтый, только один раз на фильтре был серебристый, какой надо, а почему, и сами не знаем.

— А книги в гараже какие?

— «Война в джунглях», «Топография» и еще три, какие — не успел рассмотреть.

— А ты бы пошел воевать в джунгли? — спрашиваю.

— Я? Нет… Придумать бы металл: тонкий-тонкий, как бумага, и шить одежду. Пуля дзынь — и вдребезги) а костюм цел.

Одна шихта в голове.

Толик со своим отцом спали в машине, остальные в палатках. Я — с отцом и Крупкиным, а Замахов — с Афанасием Петровичем.

После ужина посидели немного у копра, но отец и Густов, как всегда, поцапались и пришлось быстро ложиться.

— У нас тоже надо трубу сделать.

— Это как же? Чтобы в нее завод вылетал? Как на Западе?

— Чтобы дурные руководители вверх ногами вылетали… Чтобы за глупость отвечать собственным карманом. А то вон щука-то не берется. Нету. Штрафы-то платят казенными. Травят рыбку и платят, травят и платят. Не жалко. Не свои.

— Ты и министров хочешь без обеда оставить?

— Если сморозил, то любого. Тогда незавершенки-то поменьше будет.

— Ну, ты десять лет в замах тогда бы не проходил. А ты, как-никак, на заводике-то две пятилетки, прежде чем к нам пришел.

— Ты подменяешь предмет спора.

— Нет, и я как раз о том же. При твоей системе в управленцы никто не пойдет. Хаос будет. Месяц проработает — и вверх ногами в трубу. Ни узнать ничего не успеет, ни понять. Кадры разгонишь: А кадры, как ты знаешь, решают если не все, то половину всего.

Папанька его — чик-чик! — посек маненечко. Крупкин ухмылялся, а Замахов, дружок Густова, сидел надувшись, как мышь на крупу.

Потом был еще раунд, но там уже ни черта не понять, только слышно: критерий, критерий.

Густов говорит, что нужен один, а отец — что много.

Густов пенился, как краснодарская шипучка за рубль двадцать, а папанька с разбором: то с левой ему, то с правой.

Он у меня мудрый!

Хотел расспросить об этих критериях, когда в палатке лежали, а он:

— О них можно дома. Ты вот послушай.

В лозняке за палаткой щелкали соловьи.

В прошлом году, когда я впервые услышал их, то с усмешкой подумал: ничего особенного. Пощелкал, постучал и стих. Правда, было какое-то суеверие. Как-никак, щелкал-то соловей.

На этот раз тоже думаю: лабуда! Немного послушал, потом еще… И еще… И не мог оторваться. Высвистывали два соловья. Как будто разговаривали: щелканьем, присвистом, вздохами. А потом третий зачмокал. Тоже стал клясться по гроб своей соловьиной жизни…

Вроде смехота, а здорово!

Крупкин тоже подтягивал, выводил носом. Я его в бок так ширнул, что он сразу перестал.

2 сентября. Сегодня дождь льет как из ведра. «Моя погода»! Ушел с пятого урока, чтобы встретить рыжую Ольгу, и случайно встретил Лену. Дождь перестал. Мы ходили, дышали жабрами, а потом зашли в «мой» скверик, за общежитие. Я ее поцеловал, потом еще раз.

— А ты стал бойким. Мне не верится, что мы когда-то дружили.

Я набросил ей на плечи свой пиджак, было уже холодно. Постояли минуты три.

— Ну я пойду. Там меня Ольга ждет.

— Какая Ольга? — спросил я, чувствуя, что у меня краснеют не только лицо, но и шея.

— А та самая, какой ты сегодня свидание на шесть назначил… Возьми пиджак, он тебе еще пригодится: набросишь кому-нибудь на плечи. Адью, влюбленный антропос!

Другой на моем месте отравился бы крысином.

3 сентября. Стоит такая жара, словно в начале августа. Переглянулись с Мишкой Череповым и сбежали с урока на водохранилище. Он еще на перемене предложил. Выкупались. Полежали на песке. Мишка сказал, что все будет о’кей. Не усекут. Его папаша (он работает на базе) достал Сыну Средней Сестры холодильник «ЗИЛ».

Почему бы нам не пожариться на последнем солнца?

22 сентября. Скука в полоску. Тартарен снова принялся терзать трупы классиков, из которых мы должны готовить препараты — сочинения.

Домашнее сочинение Бен писал о Павке Корчагине. Тартарен читал сочинение в классе. Написано искренне, в духе Бена. Интересно было слушать. Я бы мог написать лучше. Слог у него с пятнами хуторизма. Поставили Бену, как всегда, четыре. Оценку снизили за ошибки. А вообще Бен — хороший малый. Жалко, что его не избрали комсоргом. В комитете, наверное, испугались его странностей.

Теперь у нас классный руководитель — химик. А Сын Средней Сестры остался в девятом «В».

Родитель, когда узнал о его прозвище, хохотал, как шофер.

— Так почему же Сын Средней Сестры? — допытывался он.

— Было три сестры. Так он сын средней.

— Откуда же вы это узнали?

— Он сам рассказывал, когда сопровождал нас на экскурсию в Ленинград.

— Значит, средний? Во всех отношениях?

И снова прыскал.

2 октября. Во мне происходит очередная реформа. Не знаю, как долго я сохраню решимость следовать строгим принципам, но уверен, что новый период будет более длительным, чем прежние. Мною овладела могучая тяга к учебе. Я вгрызаюсь в книжки, будто экскаватор в скальный грунт. Вместе с папанькой набросал план генеральной битвы, которая должна завершиться моим поступлением в институт. Математикой со мной будет заниматься Степичев, гуманитарными — отец.

Иду в экономический.

Пока отец не растолковал, что к чему, думал: муть, сальдо-бульдо, а попробовал на язык — вещь!

Как будто приподняли над землей и показали, что внизу. Люди копошатся в куче, им ни черта не видно, а сверху — картина; жизнью тонко и умно управляют, даже смерть по формуле рассчитывают. Человек только собрался родиться, а его уже усредняют и рассчитывают с его привычками и глупостями, начиная от соски и кончая сигаретами «Шипка» и «огнетушителями» за 1 рубль 37 копеек.

20 миллионов наименований товаров. Хо-хо, парниша!

Пересчитают тебя в потребительские единицы умные люди — и живи, козявка!

В этом институте в котелок человеку набивают много полезных вещей. При сообразительности с этим можно далеко двинуть.

Отец рассказывал о двенадцати принципах производительности Эммерсона, о Тейлоре и Файоле и разных прочих шведах, а я возносился в мечтах так высоко, что меня оттуда за хвост не стащишь. Выше облака ходячего!

Когда Бен и Гвоздев стали меня высмеивать за мой выбор, уж я им выдал! Они аж притихли.

Думают, что выпускники этого института сидят в конторе в сатиновых нарукавниках и пробивают на счетах цифирь.

Самокаты на подшипниках!

Там можно научиться и хозяйством заворачивать, и такими, как они, букашками. Выбирай, что хочешь. Можешь выбрать нарукавники, а можешь, если клепок хватит, и капитанский мостик.

Я иду в экономический! Хочу выбрать капитанский мостик.

2 октября. Старички сражаются исподтишка. С милым видом. Недолюбливали они друг друга еще в те времена, когда у них не было зубных протезов. Афанасий Петрович был стипендиат, а папанька даже в отличниках не ходил.

Шахматы у них как дуэль на пистолетах. Ходов назад не брать. Взялся за фигуру — ходи. Поправляешь — предупреждай.

Партию не доиграли, записывают ходы. Если отец одну-две партии проигрывает, я ухожу: проиграет и остальные. Иногда отец ставит его на место.

— Ты черт знаешь что говоришь. Ну, думай про себя что хочешь, даже говори, пожалуйста, мне и Крупкину, мы с удовольствием тебя послушаем, но с кафедры будь любезен говорить то, что всеми апробировано.

Когда Густов долго не приходит, папанька сам идет к нему.

Видел вчера, как Густов бреется. Опасной бритвой быстро водит по горлу. Страшно смотреть. Куски газеты, о которые он вытирает пену и сбритые волосы, вызывают отвращение.

У папаньки бритье — целая процедура. Электробритва, красивый пульверизатор, массаж. Семидесятые годы XX века. Типичный представитель.

Длинноногая Лидка Густова ходит в музыкальную. Когда спускаешься вниз, слышно, как она играет. Здорово. Иногда весело, иногда тоскливо. Я останавливаюсь и слушаю. Не то что транзисторная хрипучка. Сам Афанасий Петрович, играет редко. Если в настроении. «Пока он одним пальцем по клавишам бренькал, твой отец профессором стал», — буркнул мне сегодня папанька. А все-таки транзисторная музыка совсем не то. Неживая.

Кстати, завтра у нас сочинение. Первое в этой четверти.

5 октября. Степичев предупредил, что настоящая наука скучна, иначе это не наука, а балаган. Я подготовился к худшему, но ничего, терпеть можно. Говорит он нудно и все-таки здорово понятно. Школьная алгебра и геометрия Степичеву знакомы. Не один год мучил ребят в деревенской школе, и, по словам папаньки, его гремяченские невтоны неплохо выдерживали вступительные в институт.

Я начал сегодня общую тетрадь, увидел, какая она толстенная, и аж мороз по шкуре.

В перерывах играю с его ребятишками. Зверски боремся на ковре. Я им показываю приемы, а они на меня кидаются, как волчата. Старший, ему четырнадцать, решает мои задачки одной левой. Встаем с ковра красные и потные, приходится лезть под душ.

А младший, он во втором, — маменькин сынок. Так и ошивается около нее. То одно вкусненькое выпросит, то другое. Круглый и милый. Когда возвращаюсь из школы и вхожу во двор, он раскрывает руки и не пускает меня: давай играть!

7 октября. Отец положил передо мною развернутую книгу и отчеркнул абзац ногтем.

— Д. Кейнс. Ознакомься.

Читаю. «Экономист — это государственный деятель, математик, историк, он должен понимать символы, анализировать как абстрактное, так и конкретное, изучать прошлое и предвидеть будущее».

Завтра суну Бену и Гвоздеву под нос. Пусть понюхают. Ква-ква!

10 октября. Я еще ни разу не видел отца не сидящим за письменным столом. Он просто прикован к нему. Какая сила держит его над бумагами? Пять лет подряд он садится на один и тот же стул и открывает одну и ту же рукопись!

Чернила на ее первых листах уже начали выцветать, а бумага желтеть, а он все садится к столу и садится. Я просто дрейфлю, когда на секунду представлю себе такую судьбу.

Сегодня Замахов принес ему на просмотр статью, и пока отец читал ее с карандашом, Замахов заглянул ко мне в закуток.

— Грызем?

— Грызем.

Засунул руки в карманы, откинул голову назад.

— Правильно. Грызи. Бери пример с Алексея Замахова. Гений из троечников. В школе учили скверно. Потом армия. Половины не знал, половину забыл. Багаж — нуль. В институте не выходил из троек. И тройки считал вершиной. Зато, брат, я и грыз фундамент. Ух как грыз! И год от году челюсти крепли. Некоторым троешникам я бы памятник поставил. А на третьем у меня уже преобладали четверки. А ты, Володя, до академии быстрей меня дотопаешь.

Ужасть! И этот о том же: грызть и грызть.

Мурашки бегут по спине туда и обратно.

27 июня. Всю ночь мы пели до хрипоты и ходили по скверам и набережной. В голове шумело, как от вина в день рождения.

Мишка Черепов, кривляясь, говорит Бену:

— Когда будешь начальником, не забудь обо мне. Хорошие слесаря завсегда нужны.

— Это ты крыльцом ошибся. Начальником будет Столбов. Обращайся к нему, пока он тебя узнает.

Черепов ко мне:

— Разрешите обратиться?

— Эх ты, неотесанный! Через секретаршу надо. Вон через Симакову, — сказал Бен.

— Жанночка, разрешите к товарищу Столбову?

— А по какому делу? — прощебетала она.

— А мне бы насчет работенки. Слесаря мы.

— Слесаря? — гаркнул Бен. — Это не сюда. Это в отдел кадров… Ходют тут всякие…

Хохот.

— Нет, директором будет все-таки Бен. У него голос зычный.

— У меня порок, — говорит Бен. — Нехорошему человеку сразу хочется причинить телесные огорчения. А за это в милицию забирают. Даже на выпускном хотелось.

— На выпускном? Кому же?

— Сыну Средней Сестры.

— Това-а-рищ Постников, ай-ай-ай, как нехорошо! Вы хотели обидеть защитника Родины. Он же разведчиком был!

— Медведь тоже хищником был, а теперь куски в зоопарке выпрашивает.

Аплодисменты.

— Товарищ Столбов, назначьте Бена по части кадров. Он будет отбор делать.

— Он тебе наберет! Одних идейных и непьющих. От скуки загнешься!

— Но-но! — кричит Бен. — Паа-прашу!

Мы стояли на круче и смотрели на восход. Толик Вагранка с гитарой, Игорь Гвоздев за руку с Лидкой Густовой. Незаметный Кусенев и на этот раз как-то позади всех, вроде есть он и нет его. Все в черном, как Онегин на первом балу, а девушки — в белом, прямо бабочки!

И тут брызнуло солнце. Туман внизу сделался как молоко и стал клубиться. И город на том берегу, словно невесомый, стоял на этих облачных клубах. Нас отделяла от него дымка.

Я хотел сказать: «Нас ждет день длиною в жизнь», но взглянул на Бена и промолчал. При Бене я всегда скован.

Там, на круче, сами собой чеканились фразы, и хотелось разразиться каким-нибудь экспромтом.

День длиною в жизнь!

Бен тоже был взволнован. Он стал на плечи Гвоздева и нацарапал на стене, которая тянется вдоль спуска к реке: «Здесь были мы, 10 «Б»!»

Взгляд у него был торжественный, будто он от имени всех начертал какую-то клятву. Он умеет.

Вышло празднично и достаточно серьезно.

«Здесь были мы, 10 «Б»!

Вроде пообещали что-то».

Следующая запись сделана карандашом спустя полтора года. 26 января, наискось по листу:

«Андрюша Крупкин в перерыве между лекциями сразу бежит в туалет. Сегодня мы пожертвовали пирожками (не пошли в буфет), перехватили его у двери и стали по очереди расспрашивать о налоге с оборота. Расспрашивали до того, что он готов был нас убить. Надо было видеть, с какой быстротой он бежал за минуту до звонка в двери любимого заведения! Это единственная кара, какую мы могли придумать в отместку за его унылые лекции.

1 февраля.

— Серегин, какой завод работал лучше: небольшой, с прибылью в 998 тысяч рублей или крупный, с прибылью в 3 миллиона?

— Неизвестно.

Смешок.

— Кому неизвестно?

— Всем неизвестно.

— А вот Столбов говорит, что большой завод работал лучше.

— Неизвестна их рентабельность. Если, к примеру, на маленьком она была 71 процент, а на большом 16, то маленький работал лучше.

Никто не смеется. Серегину «5». А мне стыдливую точку в тетрадь.

На следующем семинаре история повторяется.

— Столбов, за год произведено 45 миллионов метров ткани. На одно платье требуется три метра. Сколько платьев, сшитых из этой ткани, смогут купить женщины в этом году?

— 15 миллионов.

— Серегин, как вы думаете?

— Меньше 15 миллионов.

— Почему?

— То, что сшили в последние дни года, остается на складах. Часть — а пути от фабрики к магазинам. Много на базах.

— Вы можете написать формулу для расчета?

Серегин выходит к доске и пишет.

— Правильно, Серегин. Садитесь.

Ему снова «5», мне снова точку.

Густов не дает мне пощады, хочет доказать, что я «без искры», примат. Просто мне следовало бы реже ходить в кино и меньше читать Ремарка. Вчера лежал в ванной с романом до двух ночи, пока не остыла вода и пока я не покрылся гусиной кожей, а мне следовало бы проштудировать эти паршивые задачки.

Что до Серегина, то он всю жизнь будет плановиком. Будет заменять счетно-клавишную машину.

3 февраля. Зверски занимаюсь. Кажется, только теперь я унюхал, какая это наука. Первый том «Капитала» читаю запоем. Многие фразы выписываю в тетрадь, как афоризмы. Иду из института домой и по дороге радостно думаю, с какого места начну чтение. Перо местами как бич. Вряд ли отцу понять мое восхищение. Он глух к слову. Не в прямом, конечно, смысле. Говорит он превосходно. Но восхищаться словесными красотами до спазмов в горле, до щипания в носу он не способен.

К семинарам Густова я теперь готовлюсь, как к зональным соревнованиям по вольной борьбе. Разбираю с отцом каждую задачу, шлифую доводы. А на семинаре после каждого вопроса тяну руку вверх. Гриша Серегин уже поблек. Такой тщательности формулировок ему не снилось. Он кулешник. Из ГПТУ.

— Исходные данные говорят о возможных финансовых затруднениях на заводе, а завод по-прежнему платит по всем счетам и выполняет все свои финансовые обязательства. Чем он платит?

Я тяну руку.

— Кто еще знает?

— Серегин, чем завод расплачивается? Где берет средства?

Серегин не знает, где завод берет средства.

— Как вы думаете, Столбов?

— Директор на заводе пройдоха. У него завышен норматив оборотных средств. Это обеспечивает ему устойчивость даже при срыве плановых заданий.

— А если завод работает хорошо, а оборотных средств ему дали мало?

— Директор будет пить валерьянку. Ему нечем будет платить по счетам.

— Правильно, Столбов. Садитесь.

Из Серегина будет отличный плановик. Таблицы будет составлять без единой ошибки».

Об этих звонках подполковник Окаемов никому из подчиненных не говорил. Было стыдно. Вот уже третий раз один и тот же голос с хамским подхихикиванием уведомлял его по телефону, что сегодня он снова угонит машину. Можно было не сомневаться, что обещание свое он выполнит, как выполнил два предыдущих.

Начались звонки сразу после выступления Семена Семеновича по телевидению. Речь свою подполковник прочитал по бумажке, спотыкаясь на незнакомых словах и делая неверные ударения. Он сознавал, что участвует в нелепом спектакле и читает непривычные, напыщенные слова, но произносить обычные, всем понятные ему казалось еще страшнее.

Может быть, этот тип слышал его и решил, что Окаемов постарел и уже ничего не стоит. А может быть, он, Окаемов, заболел мнительностью и звонки неизвестного молокососа, не отсидевшего на своем веку и пятнадцати суток, без всякой причины связывает со злосчастным телевизионным дебютом?..

За окном моросил дождь. Листья березы дрожали под ударами капель. Около гаража грустно мок чей-то мотоцикл.

Окаемов положил тяжелую старческую ладонь на трубку телефона, но на минуту задумался, уставившись на круглый, словно берет, зеленый абажур пятидесятых годов. Он был как пловец, которому долгое время удавалось обманывать обгонявшие его волны, увертываться от них, но вот они все-таки стали накрывать его, и он задыхается, стараясь вынырнуть и восстановить дыхание. Ему еще долго плыть, ему нельзя тратить без пользы ни йоты энергии, ибо силы уже на исходе.

Лучшая часть жизни прошла в изнурительной войне, в войне без роздыха и оглядки: кражи, группы, шайки, удачи, неудачи. Он знал в районе сотни, а может быть, и тысячи людей. Стоило назвать фамилию, как он спрашивал: «Это какой? Тот, что…» Ему был знаком в районе каждый дом, поворот, переулок, тупик. Он знал, когда и кто все это строил и перестраивал. Идя по улице, он знал, что киоск на углу Стрелецкой и Верхней обворовывали пять лет назад, что на перекрестке Кузнечной и Коломенской была автоавария. Преступники приходили и уходили, женились, умирали от водки или поножовщины, старели в колониях, заражали своим гниением других, а он оставался на своем месте. Он листал недели и месяцы жизни, как страницы огромного уголовного дела, зная, как необъятна действительность за пределами папки и как далеко она ушла вперед сравнительно с той, какую он когда-то знал.

В том, что она стала другой, был и его труд. Кто теперь вспомнит о ворах и проходимцах, когда-то гремевших? Это теперь история. Это он их сделал бывшими.

Преступники помнили и ненавидели его.

Теперь у него были люди, у которых глаз и сознание ответственности были столь же остры, как и у него самого. Эти люди закончили институты не сорокалетними, как он, и учились не заочно, со слезой, а изо дня в день. Они открывали книжку не в паузах между происшествиями и не за неделю до экзамена. Им не ставили троек в кредит. Они были грамотными и ловкими, но Окаемов по-прежнему вынуждал себя принимать участие и в осмотре, и в важных допросах, ибо отход от этой традиции сразу был бы истолкован как его закат. Когда он был рядом, инспектора и следователи испытывали не только чувство важности того, что они делали, но и суеверную убежденность в том, что дело в конце концов будет раскрыто. Не все понимали, что он не столько указывал им путь, сколько добавлял пылу.

Но он давно уже чувствовал, что силы его иссякают. Новые события, дела, задачи пугали его сильнее, чем прежде; он знал, что за ними будут другие, еще более тяжкие труды; знал, что новую волну тоже придется встречать грудью.

Им овладело чувство тоски и жалости к себе.

Прежде он никогда не стал бы раздумывать над тем, стоит ли ему ехать куда-то или предпринимать что-то, если бы у него оставалась хоть капля надежды на успех. Прежде он сразу бы помчался туда, где мог бы подтвердить или опровергнуть свои подозрения. Раньше он верил в себя, в свою интуицию.

Теперь же, вот сию минуту, решив, что нужно послать людей в райцентр, Окаемов с тоскою думал, что поездка будет пустой, и эта мысль погашала и радость от принятого решения, и уверенность в том, что оно правильно и необходимо.

Назойливо напомнил о себе телефон. Окаемов медленно снял трубку. Скоро на его сердитое лицо легло выражение брезгливого ожидания минуты, когда собеседник наконец сделает паузу в своей пространной речи. Конца фразы не дождался.

— Вы вот что, Аркадий Васильевич, вы эти звонки бросьте. Я вам не сват, чтобы всякие справки наводить и чужие дневники читать. Вы, верно, и сами лучше меня знаете, отчего это он… Володя, глядишь, еще ничего такого и делать не собирался, а вы уже догадывались.

— Слово чести, не подозревал. В последний день такой веселый был, шел с одной студенткой. Моя супруга видела. Такой веселый…

— С какой же студенткой?

— С Таней Шелковниковой.

Окаемов, готовый пожелать ассистенту личных и служебных успехов, задержал трубку возле уха, но Лавров опять соскользнул на тетрадь, в которой, «возможно, что-нибудь есть такое, знаете…»

— У вас ко мне все? — спросил Окаемов. — Вот и хорошо. Крепкого вам здоровья.

Уже запросто звонит, как приятелю. Подполковник будто предчувствовал, что ни к чему хорошему услуги таких людей не приведут. Но — слава. Прямо все уши прожужжали о том, что стоит Володе Столбову взяться, и дочь одолеет конкурс… А Портнов тетрадь утаил неспроста. Может, уже и подозревает что-нибудь несуразное. Возьми у него сейчас дневник и отругай — он и вовсе укрепится в глупости. Слушок по райотделу пустит, а там, глядишь, и дальше. А взгляд ясный. Окаемов пододвинул к себе папку с утренней почтой, но не раскрыл.

Несут бумаги охапками, никакого перерыва. Ушли годы, ушла молодость, закаты, весны — ни черта не видел. Одна служба. Пока бегал за жуликами, дочь беспризорной росла. В детсаду со сторожихой компот вечерами доедала и сказки дурацкие слушала, ни разу вовремя домой не взял. А в выходные больше на улице, с подругами. А теперь требуют, чтобы у нее пятерки были на вступительных. Люди своих в секции разные, на музыку, а у него вон какая музыка: звонят хлюсты. Единственное, что у него было, — чистый мундир, и тот могут забрызгать. Не нажил ни машин, ни дач, ни сбережений. А все жена. Точила, как ржа. «Неужели за тридцать лет не заслужил?» Заслужил. Теперь у него друзья — ученые. Может, они навар снимали… гнусь.

Грузно встал, подошел к распахнутому окну. Листья тронутой багрецом березы дрожали от частых капелек дождя. Один оторвался и тяжело ткнулся в подоконник. Окаемов взял его, долго разглядывал. Листок был в пятнах ржавчины и в одеревеневших прожилках.

Вернулся к столу, набрал номер. Долго никто не подходил. Уже хотел положить трубку, как послышался голос.

Семен Семенович, когда требовалось, умел быть обходительным. Соболезнование прозвучало самым душевным образом. Уже прощаясь, будто невзначай пришло, спросил Петра Ивановича о дневнике, но Столбов, казалось, не понимал, о чем речь, и продолжал благодарить Окаемова за искреннее участие.

— Дорогой Петр Иванович, — сказал подполковник. — Мы с вами люди занятые. Можно ли прикладывать дневник к делу или нет? Это нужно сказать сейчас же. Потом будет поздно.

Профессор, оказывается, давно осознавал проблему и не видит никаких оснований для беспокойства. Записи в дневнике не свежие, а свежие не сохранились.

— Значит, не сохранились? — переспросил подполковник.

— К сожалению, — сказал Петр Иванович.

Распрощались.

Окаемов с минуту смотрел в сероватую наволочь за окном. Потом решительно смахнул со стола забытый ржавый листок. Тетрадь тетрадью, а в деревню кого-то надо было посылать, хотя бы для того, чтобы не упрекать себя потом в безволии.

«Семенихина, Васютина, Поливанова? — перебирал он и неожиданно решил: — Портнова». Можно было не сомневаться, что этот бывший шофер ощетинится: мол, он не инспектор уголовного розыска, у него, мол, следственные дела и разные там экспертизы и фигли-мигли. Окаемов испытывал прямо-таки потребность поставить его в рамки, принудить его делать не то, что ему нравится, а то, что нужно. Да и требовалось потолковать.

Одиночество и беды — пособники истины. Человек в одиночестве, может быть впервые в жизни, исследует себя до самых глубинных слоев и способен увидеть то, что укрыто от глаз в суете жизни. Одиночество — увеличительное стекло, с помощью которого человек сантиметр за сантиметром исследует поверхность своей души и часто обретает способность дать себе правильную оценку.

Павел Петрович Шелковников был не такой. Одиночество не изменило его. Он владел не известной другим точкой опоры внутри себя, и, сколько Портнов ни пытался понять причину его мудрого спокойствия и уверенности в себе, задача оказалась ему не под силу.

Они сидели друг против друга в тесном кабинетике следственного изолятора в ожидании адвоката и смотрели в огражденную емкость двора.

Обильные листом и плодами, стояли арестованные рябины. Под тяжестью оранжевых гроздьев тонкая ветка одной из них сломалась и печально висела плетью, как перебитая рука. Листья на ней пожухли.

— Мне даже завидно, что вы, Николай Иванович, замечаете там нечто для меня недоступное, — сказал Шелковников. — Быть может, у меня во временной тесноте притупился взгляд?

— Вон на ту рябину смотрю. От неразумного избытка плодов погибла лучшая ветвь.

Швейник повернулся к лейтенанту внимательным оком и усмехнулся.

— А вы философ.

— Как и вы, Павел Петрович.

И вдруг швейник широко улыбнулся какой-то внезапно пришедшей мысли.

— А теперь заинтриговали меня вы, — проговорил Портнов.

— Что ж, откровенность на откровенность… Лично вам не грозит судьба этой несчастной ветви.

— Я никогда не погибну от обилия земных плодов?

Теперь уже лейтенант с любопытством взглянул на внушительную устойчивую фигуру Павла Петровича в добротном черном костюме, на его сытое, гладко выбритое лицо. Даже с излишним любопытством взглянул. Чувствуя на себе пристальный взгляд. Шелковников попросил разрешения заняться своими записями по акту ревизии и скоро зашелестел страницами ведомости.

Не обилие ли запасенных материальных ценностей сделало его таким самоуверенным? Не тайное ли чувство обладания ими?

Перед самым окном мужчина из обслуги подметал двор. Двигал он метлою осторожно, будто жалел звонкие листья. Услышав крик тепловоза, пробегавшего под мостом, остановился в неподвижности.

В главной жизни — грохот, спешка: даешь план, даешь достаток, даешь удобства, даешь квартиры, больницы, классы для малышни! Даешь!

Вещи обвалом рушатся на человека. Есть старый телевизор — сдавай, продадим новой марки; есть старая стиральная машина — сдавай, доставим новенькую, нет денег, дадим в кредит! Пользуйся, голуба душа! Толстей! Мебельный гарнитур? Доставим на дом, затянем на помочах на двенадцатый этаж. Расставляй себе сервизы, книги, а хочешь, держи пустой. Даешь план товарооборота! У соседа ярче и толще ковер? Становись нз очередь, будет у тебя такой же толстый и яркий, а может, и лучше.

Уже некуда ставить и вешать? Добивайся квартиры просторней.

Учитывать, распределять, следить, оберегать стало труднее, чем производить.

Какой планктон для шелковниковых!

После скудных лет войн и опустошений, когда они довольствовались жалким воровством снеди из каптерок, их очам блеснула вдруг заманчивая идея поживиться, прибарахлиться, а может, и кое-что скопить впрок. Им уже и этого мало. Они уже хотят, чтобы сама государыня рыбка была у них на посылках. Лезут в институты, к дипломам, к пульту управления жизнью. Татьяна Шелковникова будет экономистом.

Начала допроса Портнов ждал с нетерпением. Хотелось поскорее проверить одну беспокоившую его догадку, о которую он сегодня утром больно ушибся. Пошел на завод, где три года назад работал Шелковников, чтобы ознакомиться с его личным делом, и внезапно узнал, что Павел Петрович служил здесь не технологом, как значилось в его трудовой книжке, а самым заправским кладовщиком со всеми атрибутами: сейф, ключ, сигнализация.

— А сигнализация зачем? — спросил Портнов у кадровика.

— Ну как же? Редкие металлы.

— Редкие?

— Чему вы удивляетесь? Мы перерабатываем лом редких металлов, со всего Союза везут. Отделяем один от другого. Аффинаж.

Из отдела кадров Портнов пошел к главному бухгалтеру.

— Зачем ревизию? — спросил главбух. — Мы каждый месяц проводим в цехе инвентаризацию. Можете ознакомиться с ведомостями.

Портнов ознакомился.

— У вас два года инвентаризацию проводили одни и те же лица. Разве это порядок?

Главбух с досадой оторвался от бумаг.

— Видите ли, товарищ, при учете редких металлов и готовой продукции после электролиза нужен особый навык. Поручать это дело всякий раз новым и случайным людям я не могу.

— Зачем же случайным? Поручите проверенным.

Главбух резким движением снял очки.

— Бы думаете, у меня их десятки? Я и так не выхожу отсюда вторую неделю, сижу до девяти-десяти.

— Бывают ли расхождения между анализами поставщиков и анализами вашей лаборатории?

— Абсолютная точность невозможна.

— И по металлам с примесью золота?

— Разумеется.

— И какому же документу верите вы?

— Нашему, конечно. У меня есть справка технолога. Мы строго по инструкции.

— Технолог — лицо заинтересованное. Там потери, там угар. Он отвечает.

Договорились, что ревизия будет начата через день-два. Главбух обещал заключить трудовое соглашение с каким-то пенсионером и выделить ему в помощь цехового бухгалтера. Портнов обменялся с главбухом телефонами.

Если прокурор узнает о новой ревизии, то от взыскания не открутиться. Эту ревизию следовало назначить давно. Личность Шелковникова нужно было досконально изучить еще в первые недели работы. Портнову здорово повезет, если Павел Петрович не наследил и на заводе.

Не заезжая в райотдел, Портнов созвонился с адвокатом и сразу приехал к Шелковникову, чтобы неприметно затронуть больную тему. Официальный предмет беседы он уже тщательно продумал и только ждал адвоката, как всегда опаздывающего. Он должен был участвовать в допросе из-за физического недостатка своего подзащитного.

Торопливые шаги адвоката лейтенант узнал, едва они послышались в гулком коридоре. Он бы мог отличить их среди десятка других. Вытащил чистый бланк протокола и стал заполнять «шапку». Беседу решил вести в самом скучном и унылом тоне. Для протокола.

Павел Петрович Шелковников, хоть и не был подвержен перепадам настроения, был рад приходу адвоката, рад возможности узнать о новостях из дома. О допросе он не думал. Он уже бессчетное число раз взвесил все, что предстояло сказать.

Он не рассчитывал убедить следователя в своей невиновности. Это было невозможно. Все доводы Шелковникова родились на глазах у следователя, он помнил каждый взгляд Павла Петровича, каждую паузу, каждую заминку при ответе, он был причастен к рождению самих ответов своими ехидными вопросами и ловушками, он прослеживал, как доводы Павла Петровича постепенно очищались от противоречий и несуразностей, приобретая правдоподобный вид, которого первоначально не имели. Следователь часто напоминал Шелковникову неудачные варианты его прежних показаний, впрочем, не попавшие в протоколы, ибо ко времени составления документа Павел Петрович сам замечал противоречия и устранял их.

Если бы теперь дело попало в руки другого следователя, он с чистой совестью отпустил бы Павла Петровича домой. Каждому мало-мальски сведущему юристу было ясно, что доказательств в деле недостаточно.

И поэтому вчера Шелковников отправил прокурору жалобу, в которой заявил следователю отвод.

Почти за четыре месяца они слишком много думали друг о друге, чтобы между ними был возможен какой-либо контакт.

Что этот молокосос понимал в жизни? Какие страдания вынес? Выпала ли на его долю хоть сотая часть тех мук, которые свалились на Павла Петровича? А муки эти начались с младенчества. Отец у него был мотылек, бросивший мать еще до рождения сына. Он оставил им только звучную фамилию.

Сын не мог верить в справедливость людей, если с ним так мог поступить самый близкий человек. Мать любила сына и жалела. Но мать — другое дело. Он был частью ее самой, долго питался ее молоком, она отрывала от себя лучшую пищу и давала ему, пока не стала дурной и сухой. Мать — другое дело. Она то же самое, что и он. Одна жизнь в двух телах.

Когда он бедствовал, пробавляясь хлебом, картошкой и килькой, ходил в худых ботинках, мерз в пальто из старого, не державшего тепло байкового одеяла, он видел, что никакой справедливости нет, потому что нельзя ходить полураздетым по морозу, а он ходил, нельзя постоянно испытывать чувство голода, а он испытывал, его голова всегда была занята мыслью о еде.

Он видел, что мать его не приспособлена к трудной жизни, всем верит и надеется на перемены к лучшему, которых не может быть, и трудится, не оставляя здоровья в запас, дает последний рубль взаймы, а потом ходит и сама просит, довольствуется малым и готова считать, что живет лучше других. Но один взгляд на ее комнату в бараке вызывал у постороннего жалость. За этот взгляд сын готов был убить каждого, хотя по натуре был человек тихий и понимал, какой большой убыток для всех его гордых мыслей и надежд может принести необдуманный дебош. Он даст утешение злобе и не поможет в дальнейшей жизни. А парень считал, что чем скуднее он живет теперь, тем больше ему должно достаться в будущем. Каждый не съеденный теперь кусок, каждый рубль, не израсходованный теперь, должен перейди, как его законная доля, на остальную, взрослую жизнь, как это бывает перед праздником: все копят к нему пищу пожирнее и повкуснее и в большом изобилии, для чего приходится недоедать перед праздником.

Он знал, что нигде нет копилки, куда бы откладывали то, что не попало ему в дни начальной скудности, но это сознание нисколько его не тревожило. Он должен был сам отыскать эту копилку. Он имел на нее право. И если он не найдет ее, если окажется таким же нетвердым в поступках человеком, как его мать, то он навсегда останется в ничтожестве и люди будут бросать на него взгляды, чтобы почувствовать, что они сами не такие. Но он не собирался выглядеть жалким в глазах людей и в своих собственных, он презирал тех, кто не способен довести слово до дела.

Он обещал себе непременно найти то, что отрывалось от его голодных детских лет, и взять себе столько, сколько нужно, чтобы забыть эти годы; он мечтал пользоваться взятым не как воробей или синица, дергаясь от страха, от движения каждой сухой былинки, а с достоинством, не унижая себя перед людьми показной скромностью жизни.

Орден вместе с пенсией он взял за то, что у него взяли здоровье. Он не хотел идти ночью грабить каптерку. При одной мысли об этом у него холодело в груди, но из барака его увлекло человеческое стадо. Видя, что его нелепая фигура, попав в поле зрения часового, может всех погубить, его поставили поодаль от других — настороже. Он недостаточно проворно бежал, когда всех заметили, и часовой выстрелил в него, как в мишень. Солдат был из сибирских полесовщиков.

Эта несправедливость отняла у Шелковникова здоровье и хороший внешний вид, и он не чувствовал никакого угрызения совести, получая пенсию и прикалывая к пиджаку орденскую планку.

Справедливость Шелковникова выглядела в глазах милиционера несправедливостью, и обо всем этом ему бесполезно было бы теперь говорить. Он нашел бы в своей тонкой заношенной книжке статью, которая обращала бы эту справедливость в преступление, и поэтому Шелковников сидел перед следователем с чистым взглядом.

Милиционер искал казенное, как свое собственное, кровное, и взгляд его не обещал ни жалости, ни прощения.

— Теперь об излишках пальто, — сказал следователь, кладя перед собой чистую страницу.

Портнов не мог не заметить, что Павел Петрович сегодня более уверен в себе, чем обычно. Он, возможно, придумал что-нибудь новое.

— На швейной фабрике обнаружили недостачу именно тех пальто, которые у вас в излишке, — сказал Портнов, — артикул, сорт, размер и цена одинаковы. Чем вы объясните такое необычное совпадение?

Шелковников поднял на Портнова усмешливое око. «Ах, поймал! Там недостача, здесь излишек. Все дело в шляпе».

— Вы хотели бы услышать, что пальто с фабрики? — спросил Павел Петрович с улыбкой. — Они действительно с фабрики. По-видимому, в спешке потеряны все три экземпляра фактуры на вывоз. Не надо, Николай Иванович, напирать на слово «излишек». Допустим, что излишек. Что отсюда? Разве вам кто-то подтвердил, что я похитил эти пальто, а не вывез ошибочно? Они же целы. Я не собирался ими торговать. Разве я присвоил их? Разве вы нашли их у меня дома? Разве кто-то из кассиров или продавцов сказал вам, что я предлагал им продать эти пальто, минуя учет, а деньги собирался забрать себе?

Адвокат одобрительно улыбнулся.

— Больше того, Николай Иванович, я уверен, что кладовщик фабрики не без цели выбросил все три фактуры. Я его видел здесь. Он говорит, что по складу недостача. Ну, как тут не взвалить половину ее на другого? А если не удастся, то хоть завести дело в тупик, запутать? Лучшей возможности не найти. Просто благодать. У меня есть свидетели, с которыми он советовался в камере.

«Вот оно что. Вот оно то новое, что Павел Петрович придумал».

Портнов записал фамилии свидетелей.

— Складно, — сказал Портнов.

— Что вы хотите сказать? — сердито проговорил Павел Петрович.

— Складно придумал кладовщик швейной фабрики.

Портнов подал арестованному протокол, и пока тот проверял правильность записи показаний, лейтенант вглядывался в его благородное лицо, чувствуя себя лаборантом, который долго фильтровал культуру вируса и наконец выделил его в чистом виде.

Когда писались книги о будущей счастливой жизни, учли ли, что вирус способен к изменчивости и обилию форм?

Павел Петрович и адвокат подписали документ. Портнов неторопливо отодвинул его в сторону на край стола.

— И позвольте еще вопрос, — сказал он ровным, скучным голосом. — Знакомы ли вы с Владимиром Столбовым?

Швейник вонзил в него свое око.

— Какое отношение Столбов имеет к пенсии и пальто?

— Вы не хотите отвечать на вопрос?

И тут адвокат Порядин озвучил тесный кабинетик своим бархатным голосом:

— Вы гипнотизируете моего подзащитного не идущими к делу вопросами.

— Ошибаетесь. Это он сам себя гипнотизирует своими страхами.

Шелковников улыбнулся.

— Да, я знаком с ним.

— Вы не просили его помочь при поступлении вашей дочери в институт?

— Нет.

— Самостоятельно ли она готовилась к экзаменам или имела репетиторов?

— Готовилась самостоятельно.

— Вы, видимо, запамятовали, что у нее были репетиторы.

— Да, запамятовал. Ее готовили Столбов и еще один, фамилию не помню, Аркадий Васильевич.

Арестованный улыбался.

— Шутки в сторону, — вдруг сказал он. — Вы полагаете, что я им переплатил? Я не то чтобы лишнюю копейку дал бы ему, я охотно свернул бы этому негодяю шею… Знаете, вот так, под крыло. Если он сидит, это хорошо. На нем словно написано было, что ему надо сидеть. Можете тысячу раз проверять, ни единой копейки, помимо платы за репетиторство, ни копейки больше он не получил. Вы в этом убедитесь.

— Дорогой Николай Иванович, — вмешался адвокат Порядин. — Вы хватаетесь за каждую соломинку. Вот сегодня новая фамилия. При чем здесь Столбов? И зачем трепать имя дочери Павла Петровича? Вы, готовы подрезать всю семью. Старушка украла медный чайник. Теперь Россия безвозвратно погибнет.

— Плевако сказал об этом в другой ситуации. Там старушка действительно украла медный чайник…

— А Павел Петрович — никелированный? — захохотал Порядин.

— Возможно. Павел Петрович большой специалист по электролизу. Весьма и весьма. И по ценным металлам.

Шелковников снова впился в следователя глазом.

«Ага, запахло жареным. Поздно я пошел на завод. За давностью могут ни черта не найти», — подумал Портнов.

Адвокат с недоумением поглядывал то на своего подзащитного, пребывавшего в некоторой растерянности, то на следователя. Казалось, они знают что-то неведомое ему, и говорят об этом на своем, непонятном адвокату языке: паузами, намеками, взглядами.

— Вы гипнотизируете моего подзащитного, — сказал Порядин.

— Ошибаетесь. Это он сам себя гипнотизирует.

Шелковников вначале не питал личной обиды на Портнова. Он видел в нем неодушевленное орудие, отрабатывающее свой заработок, человека, режущего в цехе спинки платьев и не спрашивающего, кто их будет носить и будет ли при этом испытывать удовольствие или неудобство. Такой операционник целого платья не видит и не желает видеть. Следователь напоминал ему бесчувственный трамвай, на который невозможно обижаться за то, что он наехал на тебя. Оттого в первое время Шелковников и смотрел на Портнова свысока, с жалостью. Но горько раскаивался в этом. Это орудие было одушевленное и хотело уничтожить его сознательно и бесплатно, для себя лично, а не для службы.

Какой просчет!

В протокол ничего не добавили. Добавлять было нечего. Догадки — не улики.

Расставшись с адвокатом у ворот следственного изолятора, Портнов пошел в райотдел пешком.

Теплая грустная осень жила своими заботами, не обращая внимания на Портнова: отправляла птиц, чтобы не померзли, чтобы видели дорогу сверху, пока не выпал снег, чтобы детишек сохранили и откормили в теплых краях; упрятывала по щелям червячков, бабочек, личинок и всякую другую живность; напитывала влагой землю для осеннего прорастания трав и злаков. Ей не было дела до Портнова, который в своих делах не был столь же заботлив и предусмотрителен, как она.

Казалось, всем известно о неудачах следователя Портнова, и оттого даже его милицейский мундир не привлекал ничьего внимания.

Вечером Николай пожалел, что не прихватил с собою домой дневник Владимира Столбова. В субботу без помех можно было бы дочитать его. Портнов сказал жене, что с утра на полчаса заглянет в райотдел. Он не знал, что малолетний детектив Алешка именно из-за этой фразы проснулся в субботу раньше всех, боялся, что Николай уйдет в райотдел без него.

Алешка погладил через газету брюки (через тряпку было хуже, мокрая тряпка собиралась морщинами), густо замазал сбитые носки ботинок гуталином, начистил их щеткой и суконкой.

Придет ли на работу Кирюшатов? Если не придет, то все сорвется. Алексей не увидит тогда мину, которую сделал сумасшедший.

Если бы Алешка был взрослым и работал в райотделе, он вообще бы оттуда не уходил. Только уйдешь, как случится что-нибудь особенное.

Он был уже одет, а все спали. Осторожно, на цыпочках, он вошел в комнату Сергея и Михаила, где на подоконнике стояла клетка с попугаем. Снял тряпку.

Через минуту попугай заливался на весь дом.

В то, что видим, мы вносим себя.

Портнов отыскал в дневнике Столбова неподклеенный листок.

«Афанасий Петрович так шествует по институтскому коридору, как будто он в этом здании главный. И говорит со всеми именно таким тоном. Хотя кто он? Только доцент! И самое неприятное то, что пока ты с ним рядом, ты признаешь его превосходство, чувствуешь себя ниже его. Вот ведь гадость! А иногда, если ему скажут что-нибудь мелкое, он посмотрит на собеседника ласково-внимательно — хуже оскорбления. Скотина, да и только. А что он на собраниях говорит — ужас! Что думает, то и говорит. Совсем отца опозорил. Все похихикивают. Как посмотрит на тебя, так ты начинаешь чего-то стыдиться.

Я видел кинофильм: один тип, не имея сил одолеть врага, обнял его мертвой хваткой и вместе с ним бросился с отвесной скалы вниз, на острые камни. Не таков ли Афанасий Петрович? Отец ему и место нашел хлебное, и пост самостоятельный. Ан нет!

— Нельзя нам с вами, Петр Иванович, порознь. Доспорить нужно.

— Когда у волка бешенство, он сам бежит на выстрел, — сказал дома отец».

Запись была одной из последних в дневнике.

Портнов не нашел в Густове ничего похожего на то, что увидел в нем Владимир. Крупный. Серьезный. Смотрит оценивающе. Вот и все. Говорит неторопливо, подбирая наиболее точные слова, но скоро увлекается и тогда уже не озабочен тонкостями стилистики и кладет фразу такой, какой она первоначально вылилась.

Портнову он показался работником, к которому пришла та долгожданная преподавательская зрелость, когда и мысль, и чувства, и взгляд, и дикция, сливаясь в одно целое, дают то, что начинает волновать слушателей. Портнов представлял себе, как внимательно слушают его ребята.

А Замахов Алеша — в самом деле «петух индейский». Говорит, будто сильно разобижен, но вскоре видишь, что никакой обиды на тебя в нем нет, что нарочитая грубоватость — это его естественный, с детства усвоенный тон, который невозможно вывести никакими растворителями.

Невысокий, с откинутой назад головой, он вошел в кабинет, словно к себе в семинарскую: без смущения, без осторожности и опаски. А чего ему опасаться? Он с шести утра до двенадцати ночи на ногах, он читает два курса, ведет семинары, спецкурс, у него пять дипломников и дюжина курсовиков и, ко всему, нужно еще карабкаться на собственную научную горку, какой бы низенькой она другим ни казалась; без этого не проживешь. Он весь на виду, и нечего ему здесь, в этой милиции, бояться, нечего заискивать, не с чего быть повышенно любезным.

Ничего решающего ни Густов, ни Замахов не сообщили, но Портнов был доволен уже одним тем, что познакомился с ними. Оба не чувствуют себя погибшими, воюя с Володиным «папанькой». На них сыплются удары, но ведь и они бьют! И только так, и только в самую физиономию. Оба считали, что по доброй воле Владимир Столбов не мог решиться на трагический шаг. Может быть, физически Столбов и сам произвел действия, которые прекратили его жизнь, но о добровольности этого шага не могло быть и речи.

Сергей Павлович Кирюшатов бросил в этом месте на Портнова многозначительный взгляд.

По мнению Густова, аспирант Столбов еще совсем не жил, все, что он делал, еще не осознал и не прочувствовал; что все события его жизни еще не отлежались в его душе и не обросли ни чувствами, ни воспоминаниями; что он еще не успевал выделить в своих днях ни периодов, ни изменений, как на него наваливались новые события и поступки; он совершал их один за другим, пока его не занесло на повороте. Откуда такое обилие событий? Это надо было видеть. Занимался репетиторством вместе с Аркадием Васильевичем Лавровым. Десятка три парней и девушек. Раз! Бурное посредничество в оказании дружеских услуг. Два. Кто только к нему не шел за протекцией! Даже бывший проректор Сорокин, чтобы устроить внучку в музыкальную школу. Надо? Поможем.

Одному товарищу прописал в городе родственницу из деревни. Это ведь по вашей части? Сюда, в ваш райотдел обращался. Товарищ два раза ходил в управление внутренних дел и в горисполком. Отказали. Обратился к Владимиру Петровичу — вышло. Красную рыбу на защиту? Никто не может, он достанет. Машину вне очереди — тоже ему по силам. Путевку в санаторий? Нате вам! На операцию в больницу? И тут он поможет. Умел с людьми ладить. Смотришь, здоровается на улице, приятно говорит, просит того, с кем шел, минуту подождать. Как же, сама Анна Ивановна из гороно, ведает отделом детяслей и садов. Так мило ей улыбается. Почему? Как же, она при случае устроит вам сынишку в детсад в обмен на взаимную услугу, скажем, на мебельный гарнитур.

Задачи на семинарах решал отлично. За дипломную на ВДНХ премию получил. Написал дельную кандидатскую.

Брал ли приношения за услуги? От чужих — не знаю, от своих — ни в коем случае. Впрочем, не отказывался пропустить по рюмочке. Много ли пил? Нет и нет. Просто из честолюбия, чтобы отметить успех и принять поклонение. Даже для Сорокина и одного завкафедрой не сделал исключения из правил. Тут даже чем выше лицо, облагодетельствованное им, тем обязательнее интимная застольная беседа. Большой человек всегда нужнее маленького. Уже и мотороллера ему недостаточно, купил машину иностранной марки. Говорят, копил свои студенческие и аспирантские. Отец много получает, а их всего трое. Почему бы не купить? Такой деловой вид у него, сидящего за рулем, что никогда не подумаешь, что он всего-навсего аспирант. Барственный вид. Уверенность в себе. Жизненные планы? Местечко ему отец присмотрел в Рязани, с расчетом на ответственную должность. Защищался у нас товарищ, руководящий, а папаша Володи был официальным оппонентом. Тут, как говорится, и плохого бы взял, а такого, как Володя, да еще без пяти минут кандидата наук, — таких на хозяйственную работу, как говорится, с руками. Далеко бы пошел. Вездеход.

Портнов поинтересовался репетиторством. Густов усмехнулся.

— Каждый родитель лелеет мысль о «гарантии». Готов переплатить, лишь бы сын или дочь поступили. Умоляет, просит, хватает за полы, сулит золотые горы. А если репетитор ко всему работает в том же самом вузе, куда абитуриент поступает, тут уж и грани не видно между репетитором и толкачом. Там друга попросил повнимательнее послушать на экзамене застенчивую девочку, там поинтересовался вариантом задачи.

Владимир Петрович претендовал на чтение серьезного курса, но при распределении нагрузки на очередной семестр Замахов напомнил коллегам, что в течение года Владимира Петровича прискорбно редко видели на кафедре, его курсовики и дипломники изобрели целую систему поисков своего руководителя, занятого индивидуальным репетиторством.

По этой причине большинство преподавателей сочло нецелесообразным утруждать молодого человека ответственным курсом.

А сейчас Петр Иванович в узком кругу не прочь присоединиться к мысли Андрея Мартыновича Крупкина, что сын не пережил травли.

— Афанасий Петрович весьма осторожен в оценке денежных вариантов, но полностью я бы их не исключил. Нет, не исключил бы, — сказал Замахов и решительно ударил себя по колену газетой. — Еще на целине у Владимира Петровича проявлялись, знаете, такие замашки: смелость в обращении с валютой. Предлагает мне ставку мастера. Все равно, говорит, свободная. А в деньгах, дескать, нужда. На какие же, спрашиваю, расходы? Как, говорит, на какие? Прорабу надо дать «сухих», чтобы не придирался? Надо. Нормировщику на «мокрые», то есть на выпивку, нужно дать? Нужно. Спрашиваю: а вы уже давали? Понял, что, пожалуй, сболтнул лишка, и пошел на попятную. Нет, дескать, не давали, но и прораб и нормировщик требуют. При мне, говорю, не будут требовать. Будь уверен.

Кирюшатов снова искоса взглянул на Николая.

— Вам бы обо всем этом, — добавил Замахов, — следовало спросить Аркадия Лаврова. Он казначеем был, и вся документация лежала на нем. Платежные ведомости, счета и прочее. Но только осторожненько. Аркадий Васильевич — это ларчик, и надо знать, как его открывать.

Когда Рустов и Замахов ушли, Сергей Павлович Кирюшатов сказал:

— Я бы вызвал Лаврова сейчас. Не могу тебе объяснить, почему, но только сейчас. И только по одному этому пункту. А завтра допрос будет уже не тот.

Портнов позвонил сначала в институт, потом к Лаврову домой. Ни там, ни там его не было.

В Кирюшатове говорил, пожалуй, азарт.

Квартира Лавровых выходила окнами в отдаленную часть городского сада. Сначала это соседство доставляло Елене тягостное неудобство. Вечером, в часы напряженной работы над рукописями, из парка неслась легкомысленная музыка. Она мешала сосредоточиться, уводила мысли в сторону. Елена сердито убирала бумаги и уходила в библиотеку.

Но так было в первое время. Скоро она привыкла к необычному соседству. Порою она досадливо отмечала, что оркестр запаздывает с началом, и успокаивалась только тогда, когда в окно долетали наконец первые звуки знакомого вальса.

Сейчас Елена под эти ритмы разбирала в шкафу старые тряпки, а листки с задачкой были крепко завязаны в папку с тесемками и далеко спрятаны.

Аркадий, сидя за столом, время от времени поглядывал на нее боковым взглядом.

Нужно было погладить Аркадию рубашку, но Елена все оттягивала эту минуту. Рубашка была ей неприятна. В начале сентября в институт приезжал проверяющий. Все заботы по вывозу гостя на лоно природы Петр Иванович возложил на Аркадия. Гостя, в одежде со следами чернозема, мужу пришлось одному тащить в номер. При выгрузке из машины гость неделикатно касался ботинками галстука и рубашки Аркадия. А как утром накануне Елена гладила ее!

Вчера мужу пришла повестка из милиции. Не исключено, что Столбовы испачкали ему не одну только рубашку.

Впрочем, и Елена и Аркадий делали вид, что ничего в их доме не случилось и что их жизнь течет, как прежде.

Развязала сверток, вытащила стройотрядовский костюм, вылинявший, но еще крепкий. Натянула пиджак, подошла к зеркалу. Под мышками и в плечах жало. В этом костюме она работала на целине.

Пожалуй, на целине и начались их беды.

Нужны были деньги на кооператив.

Как она и Аркадий работали на целине! Каторжники так не работают. Это была война за освобождение. Елена пошла на самую трудную работу, в бригаду каменщиков месить и подтаскивать раствор. Здесь платили больше, чем в других бригадах.

Аркадий тоже не знал покоя с утра до ночи, работал и завхозом, и снабженцем, и кассиром, и грузчиком.

В семь, пока не палило солнце, Елена была уже на ногах. Сеяла с подругой песок, бросала на грохот лопату за лопатой, таскала ведрами воду, замешивала раствор — работа под силу не каждому парню. Одну коробку трудно замесить, а их нужно готовить каждый час, чтобы не было простоя у штукатуров.

Не успевали обеспечить штукатуров, как поднималась опалубка у каменщиков. Нужен был жидкий раствор.

Едкий пот разъедает глаза, солнце палит, кругом выгоревшая степь. Опорожнишь один короб с раствором и думаешь, что следующий уже ни за что не приготовишь.

К счастью, напарница попалась работящая, с четвертого курса, Ирина Сливкина. Она могла бы пойти в бригаду штукатуров, до института работала на стройке. Но Владимир Столбов уговорил ее поработать подсобницей на растворе.

Мечтою был полуторачасовой перерыв. О нем начинала думать уже после первого ящика раствора. Не существовало на свете ничего, что было бы желаннее этого перерыва. В двенадцать, когда солнце стояло в зените, раздавались удары в рельс.

Елена кое-как, не разбирая, вкусно или нет, поглощала из алюминиевой миски суп или щи, ела кашу с несуразно большой котлетой (из нее можно было приготовить две обычные), выпивала стакан холодного, из подвала, молока и через две-три минуты валилась на одеяло, разостланное у только что воздвигнутой стены будущего хлебоприемного пункта. Здесь была тень.

Днем обычно доходило до тридцати, дул какой-то нелепый ветер, не нагоняющий туч. Правда, от него немного легче, не так жарко, стоило ему утихнуть, как совсем нечем дышать, и сердце готово остановиться. А пейзаж: выгоревшие холмы, охапки перекати-поля, не то свежие, не то прошлогодние — Аравийская пустыня.

Чтобы заставить себя после перерыва подняться, нужно было время. Первая стадия — это голос бригадира Вениамина Постникова. Он будил каменщиков и подсобниц.

Минуты полторы-две можно было лежать, не раскрывая глаз и делая вид, что ты еще не проснулась. Потом Постников начинал будить персонально Ирину Сливкину:

— Вставай, Ирочка, вставай, ты умница, ты хорошо работала, ты еще не умерла. Хочешь, я тебя подниму?

Он подсовывал ей руку под голову и под коленные сгибы и, полусонную, ставил на ноги. Иногда пытался в шутку прислонить к стене.

Елена ждала, что он хоть раз и ее разбудит персонально, — этого никогда не случалось. Наступала вторая стадия — зависть.

Третья стадия — переворачивание с боку на бок, зевота и, наконец, осторожный подъем. Болели мышцы рук и спины, поясница…

За окном в парке наступила тишина. Аркадий поднялся из-за стола и, подойдя к полке с книгами, взял английский словарь. Вряд ли он был ему нужен. Мимоходом хотел взглянуть на то, чем Елена занята, уверенный, что растранжиривает время она с вызовом, напоказ, разыгрывая из себя жертву его дурных поступков. Через минуту он вернулся за стол, но было видно, что муж прислушивается к шуршанию ткани за спиной, догадываясь, что она стаскивает куртку.

Елена не хотела, чтобы Аркадий ездил с Владимиром на узловую станцию Ковыльная, куда прибывали грузы. Там было общежитие вербованных женщин, работниц мостопоезда. Общежитие осаждали местные и приезжие ребята.

Однажды Аркадий объявил ей, что Владимир зовет его домой к нормировщику.

— Будем вести дипломатические переговоры. Иначе, ребята ни черта не заработают.

Похвалился тем, что закупили в Ковыльной сумку водки и закуски.

— Ты никуда не пойдешь, — сказала она.

Аркадий не пошел.

Из-за этого едва не оборвалась его дружба со Столбовым. Жалко, что не оборвалась. Владимир в тот раз в отряде не ночевал, видимо, не хотел появляться среди своих нетрезвым. Ребята строго соблюдали сухой закон. Одного парня за выпивку судили судом чести и отстранили на три дня от работы. Он потерял шестьдесят рублей заработка.

Столбов работал вместе со всеми и даже больше других, но держался с видом того плотника на голландской верфи, который хоть и тесал топором бревна, но никому на позволял забывать, что он монарх из Московии. Взгляд Владимира словно говорил: «Если о вас не позаботиться, вы пропадете, как мухи. Заработка вам не видать». Кое на кого действовало.

Говорить стал отрывисто и всегда торопился куда-то.

Директор и местное начальство принимали его как равного, а Крупкина, приехавшего на три недели, считали почетным представителем. Впрочем, он и сам не стремился брать в руки бразды правления. «Снабженческие функции при посылке на меня не возлагались».

Игорь Гвоздев, который на этот раз был рядовым и работал каменщиком в паре с Вениамином Постниковым, все-таки принудил Крупкина расширить свои функции. Как рассказывал Елене муж, Игорь заявил на планерке:

— Я думаю, что Андрей Мартынович не будет возражать, если мы предложим ему выписывать наряды бригаде штукатуров. Не ограничится же он одним сочувствием отряду?

Все ждали, что будет скандал и что Крупкин призовет Гвоздева к порядку и за тон, и за предложение, но Крупкин неожиданно согласился.

Зато Столбов был с Крупкиным дружен.

— Как-нибудь и без помощи Гвоздева нашли бы, кому поручить эти наряды, — сказал он.

Заставили бы, конечно, Аркадия.

Крупкин был советчиком Столбова. Перед сдачей всех нарядов в бухгалтерию Крупкин снова просматривал их. Уже после целины муж признался, что Столбов выработал целую систему.

«На котлованах и кладке не приписывайте, сразу засекут и снимут объем с оплаты. Ничего не стоит проверить. Приписывайте на подноске воды, песка, цемента. Там, где расстояние двадцать метров, пишите сто пятьдесят. Пусть проверят. Пишите, что подносили воду. Кто видел, что вы набирали корыто шлангом?»

Когда Игорь Гвоздев отремонтировал наконец растворомешалку и для нее стали брать энергию от дизеля, работать стало легче. Каждые десять минут мешалка давала двадцать пять — тридцать литров раствора. А в нарядах продолжали указывать, что раствор приготавливают вручную. Она сама видела, как муж вечерами составлял эти наряды. Приписывали объемы, наверное, и на заготовке песка и камня.

Незадолго до отъезда Крупкина Игорь Гвоздев сказал на планерке:

— Много берем с пункта. Предлагаю поставить на голосование максимум.

— Какой же? — спросил Крупкин.

— Двадцать процентов. Я уже подсчитал. Каждый из нас заработает за два месяца по четыреста рублей. Разве этого мало?

Его поддержал Вениамин Постников.

Что мог дурного написать Столбов об Аркадии в дневнике? Может быть, она чего-то не знает? Возможно, Аркадий не все ей рассказал?

Был спор между мужем и Столбовым насчет «сухих». Прораб кроме выпивки («мокрого») требовал и наличных («сухих»). Столбов собирался дать.

— Жирно будет, — возражал Аркадий. — Мы теперь не примазываем к нарядам ни копейки, давать не за что. Раньше переполучали, теперь недополучаем. Квиты. Чтобы давать, придется кому-то урезать заработок. Скажи, кому?

Столбов заколебался.

— Может, послать его?.. Нужны, мол, деньги, сдавай бутылки.

Попросил совета у Крупкина.

— Это зачтется отряду со знаком минус. Это я неофициально. А там решайте.

Вечером ничего не решили, а наутро прораб предложил источник финансирования. Посоветовал оформить Крупкина на временную работу в хлебоприемный пункт строительным мастером. В пункте была не занята штатная единица.

Крупкин предупредил:

— Получайте деньги сами. Вам можно. Вы общественность. А я официальное лицо. Мне нельзя.

— А кто же будет расписываться за вас в платежной ведомости? — спросил Аркадий. — Я, например, не буду.

Столбов тоже отказался.

— Это попахивает подделкой документов, — сказал он.

«Сухих» прорабу решили не давать.

А может, Аркадий постеснялся признаться ей? Может, он по своей податливости стал подделывать подписи Крупкина и вместе со Столбовым подмазывал прораба?..

Резкие звуки нового танца вернули Елену к действительности. Муж неподвижно смотрел в полутьму парка, видимо, не слыша музыку. Елена встала. Он тотчас переменил позу и уткнулся в бумаги. Елена подошла к нему.

— Я хотела тебя спросить. Как вы их там называли… «сухие». Чем с ними кончилось?

Аркадий не обернулся к ней, а только поднял голову, глядя в окно перед собой.

— Ты хорошо помнишь мою позицию.

— Да, ты сказал, что расписываться за Крупкина не будешь.

— Вот этим все и кончилось.

Он не хотел поворачиваться к ней лицом, и голос его был легкий, точно ватный.

— Это хорошо, — сказала она и отошла к своим тряпкам.

Аркадию были противны и ее голос, и она сама.

Он склонился над книгой. Делая выписки, Аркадий даже не пытался отогнать предчувствие, что эта лекция — одна из последних. Работа казалась сладкой и радостной, как прибежище от напастей и бед.

В детстве Лавров не собирался быть ни Чапаевым, ни разведчиком Кузнецовым, а преподавателем — да! Он любил звук своего голоса, упражнялся в произнесении фраз, репетировал перед зеркалом целые куски лекций. Он достиг совершенства в преподавании — и вот финал. Скоро он может уже не войти в стеклянный вестибюль факультета, в тот самый, которого бы не было, если бы Аркадий в свое время не мотался по городам и весям, отыскивая лазейки к стеклу и алюминию, к болтам и уголку.

И эту подлую западню ему уготовил вихловатый Владимир.

В начале их дружбы — это было на целине — Аркадию казалось, что идти к вершинам жизни надежнее в связке с сильным. И Аркадий положился на Столбова, даже радовался тому, что Владимир лез напрямую, не разбирая дороги и срезая углы. Но потом Владимир стал пренебрегать элементарной осторожностью и потянул за собою в пропасть и Аркадия. Обрезал страховку Аркадий слишком поздно. Ее следовало обрезать уже в тот день, когда Столбов и Крупкин уступили негодяю прорабу и согласились выплачивать «сухие».

— В конце концов, что мы теряем на этом абиссинском налоге?! — воскликнул Столбов. — Ни копейки! Это же тугрики пункта. И черт с ними, пусть! Перед своими мы чисты. Зато братва заработает.

Аркадий сказал:

— Я могу съездить в райком.

— Пока до бога доберешься, ангелы шею ототрут. Ты эту пословицу не слышал? — Крупкин захохотал.

«Пока просутяжничаем, пока будем ездить жаловаться, уйдет время и нам вообще ни черта не заплатят. Скажут: не сдали в срок, не выполнили договора. Да еще убытки потребуют возместить», — подумал Аркадий. Он не мог вернуться домой без денег. Деньги нужны были на кооператив.

Первую подпись за Крупкина Аркадий изготовил так неумело и торопливо, что принять такой расходный ордер могла только главбух пункта Мария Ивановна, чью дочку Столбов обещал протащить в институт. Первое время Аркадий часто вспоминал об этой подписи, даже видел ее во сне, короткую, с росчерком-хвостиком. Позднее, когда он со Столбовым изготовил таких подписей не менее десятка и за Крупкина, и за студентов, о первой он уже перестал вспоминать. В начале августа уехал Крупкин и приехал Замахов. Столбов доложил ему об отрядных делах. Между прочим, упомянул о том, что пункт выделил представителю института ставку строительного мастера.

— Какому это представителю? — спросил Замахов.

— Ну, вам или другому, кто после вас приедет.

— Ты что, Столбов, перегрелся на солнышке? Я же получаю оклад старшего преподавателя и командировочные.

— Но прораб намекает…

Столбов потер большим и указательным пальцами друг о друга.

— При мне не будет намекать.

Алешка с директором пункта решили вначале выгнать прораба совсем, но передумали. Найти другого здесь было невозможно. Крылышки, однако, ему пообрезали.

И все пошло как по маслу. Стали получать прежние двадцать процентов, работали по двенадцать часов, терпели насмешки шабашников, но по доброй воле, без принудительных отчислений.

Замахов был спасителем Аркадия, сам того не ведая. Он сбил со Столбова спесь, взял в свои руки денежную отчетность, просматривал наряды, помнил каждую цифру. Уловив однажды от Владимира запах спиртного, запретил ему ездить в Ковыльную.

— Будет ездить Лавров, Сдай доверенность.

Столбов стал вкалывать, как все: ездил в карьер, заполнял наряды, утрясал и согласовывал текущие дела с прорабом, примитивно выслуживался перед Замаховым. Правда, совсем отстранить его от поездок в Ковыльную, в райцентр, в райком и обком комсомола Замахов не мог.

Однажды Столбов звонит из Ковыльной:

— Обломалась машина, ремонтируем.

— А почему она у тебя обломалась не в поле, а на узловой? — кричит ему в трубку Замахов.

Что ответил Столбов, Аркадий не слышал.

Положив трубку, Замахов сказал:

— Поезжай, проверь.

— Алексей Ильич, это же триста километров.

— Тем более. Повезешь прокладку блока. Может, они нигде ее не достанут. Ну, а если там… доложишь.

— Алексей Ильич, пошлите кого-нибудь другого.

— Зачем отрывать ребят? Зерно привезут, а ссыпать некуда будет. Посмотри, как палит. Директор за голову хватается, боится, что хлеба созреют раньше, чем будут готовы склады. Ни крыш, ни полов.

Поехал. Машину пункта отыскал на окраине станции, у домика, слитого из шлака и еще не побеленного. Шофер с хозяином обмывали конец стройки. Столбова там не было. Облапили Аркадия, требовали пить.

— Душа-человек, когда ты еще попадешь сюда от своих комсомольцев? — говорил пьяный хозяин. — А Володю… Володю ты не вы-та-щишь. Он з-занят.

Аркадий нашел Столбова в общежитии работниц мостопоезда. Он привел Владимира в гостиницу, положил на свою постель — другой не нашлось, — а сам спал в коридоре на продавленном диване. Пружины упирались в бока.

Наутро выехали. Чтобы не было запаха, Столбов по дороге жевал пшено. Привезли металлоконструкции, разгрузили.

— Ну что? — спросил Замахов, отводя Аркадия в сторону.

— Пробило прокладку, Алексей Ильич. При мне делали.

— Вот видишь, хорошо, что повез.

С этого времени Замахов подобрел к Столбову, но тот сам больше не рвался в Ковыльную, боялся попасть на глаза девчонке из мостопоезда.

По подсчетам Аркадия, Владимир перебрал у него рублей двести пятьдесят. Кроме того, мелкими суммами Столбова ссужала главбух Мария Ивановна, модница и сердцеедка. Ее муж, рабочий пункта, был постоянно пьян. Она же, разрядившись в пух и прах, уединялась вечерами в степь то с одним шабашником, то с другим. Дочь Марии Ивановны, конопатая и злая, успехом у ребят не пользовалась.

Столбов сдержал свое слово, устроил ее в институт. Тянет на тройки, уже на четвертом курсе, хотя Аркадий ожидал, что ее отчислят с первого.

Пусть он отдал Столбову эти двести пятьдесят. Но если честно подсчитать, это были те самые деньги, которые недоплачены ему, Аркадию. Он спал по пяти часов, а остальные девятнадцать был на ногах. Никто столько не работал, сколько он, а получил Аркадий одинаково с девчатами-штукатурами, которые работали по восьми-девяти часов, а потом обнимались с ребятами в степи. Аркадий мог отдать свои деньги кому хотел. Разумеется, он их не отдал кому-то, у него их отняли, но черт возьми, если коснется разбора, пусть ему все зачтут.

Порвать в то время со Столбовым значило погубить свое будущее. Злопамятный Владимир мог напакостить ему. Стоило Владимиру шепнуть отцу, что Аркадий дрянная личность, как из первого кандидата в ассистенты вновь организованной кафедры математических методов анализа экономики он стал бы последним. Кто захочет иметь на кафедре такого человека?

Владимир прилип к нему, как дурная болезнь. Вслед за целиной шло репетиторство. Оно было для Аркадия двойной мукой. Он страдал и от Владимира, и от косых взглядов жены, уверенной в том, что муж только и отыскивает предлог согласиться на что-нибудь гадкое. После звонков или визитов Столбова-младшего она по два дня не разговаривала с Аркадием, а при попытках объясниться говорила с раздражением:

— Что ты с ним все шушукаешься? Что это за намеки и недомолвки по телефону? Какие у вас дела?

Разве мог он ей сказать?

Закатывать сцены куда легче, чем делать для дома что-нибудь полезное. Он из кожи вон лез, чтобы пробиться в науку, и тянул за собой вверх и ее, а она с первородной деревенской наивностью долбила, что успех зависит от одного умения решать задачки и читать лекции. Как-то он не выдержал:

— Таких, кто все это умеет, и таких, кто может этому научиться, — тьма. Им не то что институтов, школ обычных и ГПТУ не хватит.

— По-твоему, в толпе чуть ли не каждый второй Понтрягин?

— Каждый второй — нет, а каждый десятый — да! Ты слышала что-нибудь о Елене Келлер? Или о Скороходовой? Они были слепые и глухие с первого детского крика, а стали учеными, владели языками. А Скороходова писала стихи о луне и звездах, которых никогда не видела. Очень хорошие стихи. Ее книжку похвалил сам Горький. Она за всю жизнь не слышала ни одного человеческого слова. Ну а для человека, имеющего глаза и уши, разве для него есть в чем-то пределы?

Он сбил с нее самодовольство, но вправить все ее вывихи было невозможно.

…С лестницы послышался звонкий лай и топот ног по порожкам. Ребятишки Степичева побежали вниз с рыжим Шариком.

Аркадий Васильевич осторожно взглянул на жену. Она заметила его движение по тени на ковре и подняла голову. Он смутился и отвел взгляд, но поворачиваться к жене спиною, как сидел, счел неловким.

— Разглядываешь реликвию? — усмехнулся он, видя у жены в руках папку, привезенную со съезда математиков. Самого Аркадия на съезд не послали. Математики — одиночные старатели. Жилу ищут все, а находят единицы. Кому повезет. Елене повезло, хотя он искал и усердней, и дольше ее. И ничего тут не попишешь.

«Что-то после этого взлета ты не резво крылышками машешь. Моря не зажгла», — прочитала Елена во взгляде мужа.

«Стираю твои парадные рубашки и принимаю ценных знакомых», — хотела она сказать, но удержалась.

Пусть моря Елена не зажгла, но у нее на платье был такой же, как у других, жетон с ее фамилией на английском, она говорила с коллегами о своей вычислительной вполне свободно, как равная с равными, она прочитала на немецком пятнадцатиминутное сообщение, видела знаменитостей и говорила с ними.

Лаврова извлекла из папки любительскую фотографию. В середине группы был запечатлен один из корифеев, француз, глубокий старик, а рядом с ним она.

Аркадий Васильевич привстал, с улыбкой глядя на фотографию.

— Старичок собирается умереть на посту?

Елена спрятала фотографию в папку.

— У него голова яснее, чем у некоторых молодых.

Под «некоторыми» она, без сомнения, разумела его, Аркадия, заедавшего ее жизнь.

«А собственно, чем бы ты занималась в деревне? — подумал он. — Преподавала бы арифметику в начальных классах и путалась бы между десятью колышками, на каждом из которых было бы привязано по голове мелкого и крупного рогатого скота».

В прихожей зазвонил телефон.

Лавров вышел. Разобрать его слов было нельзя, но голос звучал развязно и весело. Через минуту вернулся.

— Как ты, наверное, догадалась, опять Степашкина. Спрашивает, нет ли новостей.

— Она весьма любопытна.

— Любопытство, вопреки всеобщему мнению, считаю пороком, однако не уголовно наказуемым.

— Видимо, из чистого любопытства тебя и следователь вызывает?

— У тебя прокурорский тон.

— Это не ответ.

— Хорошо. Отвечу. Столбов, по-видимому, написал обо мне в дневнике что-то нехорошее. Что отсюда? Неприятно, разумеется, когда о нас говорят дурно, но что поделаешь? К счастью, это не смертельно. Решают факты. А факты таковы: когда он прилаживал себе на шею петлю, я был дома, и ты, надеюсь, это подтвердишь. Все остальное — рефлексия, личные оценки. Я даже не уверен, написаны ли страницы дневника в трезвом виде.

— А если там помимо оценок ссылки на события?

— На какие же?

— Мало ли? На твое казначейство в Казахстане, к примеру.

— Еще?

— Вы готовили школьников в институты.

— Еще?

— Ты доставал материалы, когда строили факультетский корпус. Вплоть до красного песчаника. Не всякому его дают.

— Почему же ты жила до сих пор с таким извергом? Объясни. Молчишь? Хорошо, я сам скажу. Дурные поступки отливаются в нечто вещественное: в дачи, машины, квартиры, мебель, облигации и тому подобное. Покажи, во что они отлились? Ты помнишь, как мы купили эту квартиру? Я полтора года не высыпался. Работал в институте, в вечерней школе да еще обучал недорослей. А ты? Может быть, из-за этих двух комнатушек ты и забросила науку в самый пик и занималась поиском алгоритма для оптимального раскроя железного листа. За этот лист нам платили, а мы тотчас вносили деньги в кооператив. А этот мебельный гарнитур? Сколько ему лет? Мы жили на твою зарплату, а мои аспирантские откладывали. А ковры, телевизор, книги? Посмотри хозяйственную тетрадь. Там и даты, и источники. Где же «сухой» остаток? Не будь домашним прокурором. Мне и так…

Он отвернулся к шкафу. Она подошла, прижалась щекой к его лицу.

— Ладно. Мелочи жизни, — сказала она и проглотила комок.

Тишину за окном терзал скачущий танцевальный ритм.

Лавров жадно и остро разглядывал в открытое окно троллейбуса жизнь, мимо которой ехал, стараясь не думать о предстоящем допросе. Владимир погиб из-за того, что дал волю страху, бессловесным видениям, которые в себе пробудил.

Хотелось дышать и дышать этим печальным воздухом, глядеть, не отрываясь, на осыпающиеся осенние скверы, на жидкое голубое небо, пользоваться тем, чем пользуются все: троллейбусом, садовой скамейкой, как вон тот старик пенсионер; усыпанной листьями дорожкой, как та бабка с коляской и внучкой; хотелось наслаждаться окружающим, пока у него все это не отобрали. Тогда всем, что он видит, будут пользоваться равнодушные к его страданиям люди: вот этот краснолицый маляр с кистью, обернутой вверху тряпкой, эта смазливая крашеная вертихвостка, этот длинноволосый хлыщ, которые почему-то оказались умнее и счастливей его. За что ему такое и почему им счастье?

Елена считает его не способным на решительный шаг. Он прямо-таки лелеял мысль пойти к милиционеру и признаться во всем добровольно, хотя его никто ни в чем не уличил.

Впрочем, он знал, что такой поступок был бы смешон.

В милицию Лавров пришел в половине девятого, за полчаса до назначенного времени.

Учреждение размещалось в старинном купеческом доме и в двух флигелях, расположенных во дворе. В одном был паспортный стол, в другом — автомобильная инспекция. У флигелей толпились люди. Они сидели на скамейке у дверей, ходили между канареечного цвета машинами и мотоциклами, один сидел на буфере смятых при аварии «Жигулей», похожих на гармошку.

У всех были свои заботы, все с нетерпением ожидали, когда наконец они смогут получить нужную им казенную бумажку. Ничего трагического или угрожающего в том, что увидел здесь Аркадий, не было.

В главном милицейском доме Лаврова неприятно поразило множество кабинетов с таблицами на дверях. Мерзкая специализация. Коридоры были запутаны, со множеством закоулков и тупиков.

Лестница на второй этаж была литой, кружевной, каких теперь не увидишь. Бывшим владельцам дома и во сне не снилось, чьи каблуки будут стучать по этой лестнице.

На первом этаже в закутке Лавров нашел дверь с табличкой «Голубничий К. М.».

Поправил галстук, пригладил волосы и вошел.

Время, оставшееся до конца рабочего дня, Портнов посвятил чтению дневника.

«15 октября. Я в больнице. В окно мне видны верхушки расцвеченных тополей. В начале октября лист падал только от порывов ветра, а вчера после ночного заморозка потек. И тополя стали раздеваться на глазах. По утрам на светлом фоне стаями летят темные вороны. Мне города не видно. О том, что происходит за окошком, я узнаю от знакомых, которые навещают меня. Я уже немножко герой. И пусть корреспондент в статье написал ерунду, пусть изобразил конфетную картинку, она, к моему удивлению, приятно щекочет самолюбие. Во вторник, в день свиданий, приходили с газетой ребята из нашей группы: Игорь Гвоздев, Бен, Гриша Серегин, а вчера — Елена с Аркадием, а почти вслед за ними — Людочка с Тоней.

Елене и Аркадию на двоих дали один халат, и они входили по очереди. В палате нас двое. Один тяжелый, громко и хрипло дышит, у меня вид тоже совсем не бравый: голова стрижена, лицо обрезавшееся. Елена, кажется, поняла, что здесь не герои, а больные, и посерьезнела. Я тоже говорил мало и чувствовал в эту минуту и душевный покой и умудренность опытом. О том, что со мной случилось, ни словом не обмолвился.

Потом зашла Людмила. Она с минуту смотрела на мою болезненную физиономию, потом все-таки заморгала затуманенными глазами и порывисто меня обняла. Посидела на постели.

— Все хорошо. Ты живой, — сказала она.

Еще раз поцеловала меня и пошла к двери.

— Подожди, — сказал я. — Слезы вытри.

Она промокнула глаза платочком и притворила за собою дверь.

Вошел Аркадий, ухитрившись даже халат надеть щеголевато. Сидел минуты три и был в восторге от моего вида. Слегка отросший ежик вместо пышной шевелюры и худоба делают меня, по его мнению, более одухотворенным. Он почти убедил меня в том, что в жизни мы часто не видим своих героев.

В больнице хорошо думается. Спрашиваю себя, не привело ли меня сюда честолюбие. И, кажется, впервые могу сказать себе, что поступил так, не задумываясь, будет ли мне хорошо или плохо. В субботу в штаб пришел мужчина и сказал, что с ним в одной квартире живет парень, который уже три месяца не работает — шатается по базару. А на этой неделе сосед дважды видел его у здания сберкассы. Он там с утра до вечера, видно, что-то замышляет. Мы вместе с Толиком Здоровцевым пришли к дому, где расположена сберкасса. Мужчина издали показал нам на него и тотчас смешался с людьми, проходившими мимо. Человек стоял перед витриной обувного магазина близ входа в кассу и разглядывал образцы дамских туфель.

Я не верю в теорию Ломброзо, но клянусь, что на нем лежала печать чего-то такого, что заставляло насторожиться. Наверно, постоянное раздражение и грубая брань как-то закрепляются в лицевых мускулах, — не знаю определенно, но при взгляде на него я почувствовал толчок в груди. Правда, я тут же сказал себе, что пока еще не ввязался ни в какую историю и мне лично ничто не угрожает. Эта мысль успокоила меня. Мы со Здоровцевым стояли напротив сберкассы, в тихом скверике оперного театра, и когда парень поворачивался лицом в нашу сторону, мы хорошо видели его. По губам его временами скользила какая-то нетерпеливая злобная усмешка. Раза два за время ожидания он, не доходя метров трех до урны, останавливался, прицеливался и метко бросал туда окурок. Я не заметил сразу, в какой момент и откуда появился второй парень, остановившийся около него, но догадался, что он вышел из дверей сберкассы. Если бы мы не наблюдали за первым, то не поняли бы, что они знакомы.

Второй прикурил у первого, что-то коротко сказал и пошел назад к двери. Взгляды, которыми они обменялись, заставили меня подумать о том, не лучше ли мне уйти, но опять я сказал себе, что уйти я, пожалуй, всегда успею и что любопытно все-таки узнать, что они замышляют, узнать хотя бы для того, чтобы сказать об этом охраннику, стоящему в операционной комнате сберкассы.

Женщина в белой куртке невдалеке от угла дома продавала горячие чебуреки, там толпились люди, они бросали кусочки чебуреков неповоротливым голубям, ходившим у самых ног. Один голубь расклевывал кусочек чебурека поодаль, у столба. Тот, за кем мы наблюдали, поравнялся с ним и неожиданно пнул в его сторону ногой. Голубь, испуганно взмахнув крыльями и выронив из тупого клюва закраину чебурека, метнулся в сторону и опасливо сел метрах в двух от столба на мостовую.

Здоровцев взглянул на меня. Мы походили минуты две по скверику, и тут я неожиданно для самого себя сказал:

— А что, пойти посмотреть, что он там делает?

«Может, ничего такого они и не замышляют?» — хотел я добавить, но удержался.

— Кому из нас лучше пойти? — спросил Здоровцев тоном, по которому я понял, что ему хотелось бы остаться здесь.

— Конечно, я пойду, — сказал я почти весело, как нечто само собой разумеющееся.

— Смотри, а то и я могу, — сказал Здоровцев.

Чтобы не выдать место, где мы стоим, я не стал пересекать улицу прямо, а дошел до угла и пересек ее вместе с толпой на переходе, а потом уже мимо витрины обувного магазина направился к дверям сберкассы. Я проходил мимо, стараясь не смотреть в его сторону, но чувствовал парня в полуметре от себя, как животное чувствует хищника, притаившегося близ дороги. Хотелось обернуться и взглянуть, но я ускорил шаг и вошел в дверь.

Я занял очередь у окошка, где людей было побольше, и стал осторожно искать его глазами.

Он стоял перед большой таблицей выигрышей, держа в руках список лотерейных номеров, и время от времени бросал взгляд в сторону крайнего окошка слева. Очередь там двигалась медленно.

Я стал ждать. Впрочем, совсем скоро, минут через десять, не более, он зашелестел списком, сложил его и скучающе, неторопливо двинулся к двери.

У кассы, куда он последний раз взглянул, стояла средних лет женщина с тусклым выражением на непримечательном лице. Ей долго отсчитывали кредитки.

«Мало ли что, — сказал я себе, — может, он и в самом деле пришел проверить лотерейные билеты. Может, они сейчас вообще уйдут отсюда, а я останусь здесь торчать».

Как только он ушел, я тоже вышел и присоединился к Здоровцеву. И тут я увидел, что оба по-прежнему у сберкассы и что время от времени то один, то другой поворачивают головы в сторону входа.

«Посмотрю все-таки, кого они ждут».

И в это самое время оба как-то уж очень скоро повернулись спиной ко входу и с медлительностью, которая показалась мне нарочитой после быстрого и энергичного поворота, пошли мимо витрины магазина к углу дома.

«Ну, вот, я так и думал, — сказал я себе, — они уходят», — нисколько, впрочем, не веря себе.

Бросив взгляд на двери сберкассы, я увидел, даже не столько увидел, сколько почувствовал, что оттуда выходит та самая женщина, которая получала деньги. Я хорошо разглядел ее только в следующие две-три минуты, пока она шла в том же направлении, что и двое, шаг за шагом нагоняя их. Скоро оба оказались позади нее и шли теперь уже вслед за нею один подле другого.

Пока и толпа, и женщина, и они двигались в одном направлении, я внушал себе, что парни ей всего-навсего случайные попутчики, но когда они последовали за женщиной сперва к троллейбусной остановке, потом к автобусной (в троллейбус она не села, заметив, что номер маршрута не тот), потом снова вернулись на троллейбусную остановку (нужный троллейбус подошел раньше автобуса), тут я словно проснулся.

— Уедут же! Бегом?

Увы, мы со Здоровцевым опоздали всего на мгновение. Троллейбус захлопнул двери и тронулся перед самым нашим носом.

Следующий троллейбус того же маршрута подошел минуты через две. Мы сели в него, проехали до конечной, надеясь увидеть женщину и парней на какой-нибудь из остановок, но ни кассира, ни ребят не видели.

— А может, они ничего такого и не думали, а мы как шпики… — сказал Здоровцев.

— Может быть, — сказал я, а у самого в голове: «Вот завтра придем в штаб, а нам новость: убита и ограблена».

Ночью почти не спал. Может, у нее дети, думаю. Встал с желтым лицом. На лекции не пошел, решил пропустить первую пару, а в восемь был уже в милиции. К самому начальнику провели.

Выслушал он меня, позвонил дежурному по области. Тот говорит, что никакого нападения на кассира не было.

— А попытки? — спрашивает полковник.

— Попытки тоже не было, — слышу в трубке.

Посмотрел подполковник на меня как-то уж очень внимательно.

Смотри, смотри, думаю. Я уже был уверен, что им что-то помешало довести замысел до конца.

Смотрю я на него твердо и даже с дерзостью. Не хочется тебе, думаю, жир свой растрясать, а придется.

— Они, — говорю, — наверное, опять у сберкассы.

Мешочки глаз его раскрылись, складки вокруг рта дрогнули, словно от беспокойства. Вызывает двух в штатском, молодых. Хорошо запомнил фамилии. Один — Семенихин, на вид выгоревший, беловолосый, но крепкий и быстроходный, а другой — Васютин. Этот сдержанный, медлительный, фигурой крупнее.

Вызвал этих. Смотрю, сам встает.

— Поедемте.

Сели в «Волгу». По пути заехал домой, переоделся в гражданское и стал похож на пенсионера. Только сумку ему базарную в руки. Правда, лицо не пенсионное, уж очень складки у губ твердые и глаза острые. Остановились в переулке, выбрали позицию у театра. Не больше четверти часа ждали, как увидел я их: идут рядом. Подполковник всмотрелся в одного, в того самого, которого нам мужчина вчера показал.

— Так это же Копченый.

На этот раз мы обложили их расчетливо. Подполковник зашел в обувной, я и один из молодых стали около продавщицы с чебуреками, болтали, словно год не виделись, другой молодой выбрал позицию за углом, у входа в «Галантерею», а машину подогнали к садику у театра, и шофер только ждал сигнала.

Сегодня Копченый и его приятель наметили другую жертву: красивую молодую женщину в ярко-голубом пальто джерси. Они тронулись вслед за нею минут через сорок после того, как появились у сберкассы. Пересекли перекресток и пошли по Садовой.

Мы потянулись за ними. Машина шла рывками от квартала к кварталу. И вдруг в тот момент, когда женщина собралась переходить на другую улицу, Копченый подал знак приятелю, и оба стали быстрым шагом приближаться к женщине.

Мы бросились к ним почти одновременно. Я оказался между нею и типом в плаще. А подполковник и двое инспекторов схватили в кольцо Копченого. Шофер, нарушая всякие правила, рванул на нашу сторону и, взвизгнув тормозами, осадил «Волгу» у поребрика.

По тому, как мой противник держал руку, я понял, что в ней что-то зажато. Я сделал обманное движение, и он взмахнул рукою. Я отклонился и проходом в ноги швырнул его на тротуар. Я не почувствовал никакого удара. Когда он упал, я увидел, что в руке у него нож. Я с такой силой наступил ему на руку, что он вскрикнул и разжал пальцы. Другой ногою я отбросил нож на мостовую. Шофер ударил его монтировкой и навалился на него, не давая подняться.

— Не лезь, я один, — прохрипел он. — Смотри, у тебя кровь.

Я бросился к ножу и вместо того, чтобы поднять его, почему-то отбросил ногою на самую середину проезжей части.

Нас уже окружала толпа. Подполковник прикрикнул на двух, требуя помочь нам. Один, тощий, в очках, бросился к нам и стал стягивать шарфом ноги тому, которого придавил шофер.

Только теперь я почувствовал жжение в бедре и провел рукою по плащу. Пальцы нащупали края разреза и коснулись чего-то липкого. Помню, что я успел еще поднять нож, он был складной, охотничий, успел сказать женщине в голубом джерси, в испуге стоявшей поодаль, что у нее хотели отобрать деньги. Тут я почувствовал слабость. Меня на «Волге» отвезли в дежурную больницу.

17 октября. Я смотрю на поредевшие верхушки тополей и извлекаю из них самые неожиданные мысли. И в первую очередь мысли о себе.

Чтобы я что-то делал, хорошо или плохо, мне обязательно нужно быть на людях. Людское одобрение — единственное, что меня радует. Ради похвалы я готов лезть на карниз крыши пятиэтажного дома, чтобы снять праздничный плакат, или броситься в воду, чтобы спасать какого-нибудь алкоголика, которого совсем не следует спасать, ибо он вреден, как насекомое.

18 октября. Я вспомнил, как весною напротив нашего дома переходила дорогу дымчатая кошка с котенком. Они шли друг за другом след в след. И вдруг перед самым носом у них промчалась машина. Они отпрянули. Кошка мигом взобралась на дерево, котенок прижался к урне, маленький, незаметный, смертельно испуганный. Потом кошка осторожно слезла вниз, подошла к своему перепуганному зеленоглазому чаду и вновь повела его через ужасную улицу… Нас тоже переводят через опасные дороги, но мы, в отличие от котят, вырываемся, стремясь перейти дорогу самостоятельно. Мне думается, что я перешел одну из таких дорог, хотя мог бы перейти ее с меньшим риском.

19 октября. Мой сосед по палате стал, кажется, выкарабкиваться оттуда, где, по словам поэта, навеки тишь и благодать, и я приобрел собеседника. Старик, надо сказать, идейный. Не любит лохматых и тех, кто дергается на танцплощадке. Меня одобряет. Говорит, что сам был такой. Спрашивает, не играю ли я в футбол и не болельщик ли я. Узнав, что не играю и не болельщик, обрадовался, словно отыскал потерянного родственника. Говорит, что на людей затмение нашло, ломятся на стадионы и глядят, как два десятка бездельников катают мяч или бьют его головой. Головы-то надо, говорит, по назначению использовать. Люди, говорит, работу бросают, на трамваях и троллейбусах виснут, орут, выпучив глаза. Вот ты, говорит, дружинник, а что же ты смотришь? Ведь там кое у кого и бутылки. Бутылки-то перед входом отбирать надо, тогда на этот футбол иной и не пойдет. Без водки он и смотреть на всю эту беготню не станет. Ему бы только поорать, а где тебе, кроме футбола, орать и свистеть разрешают? Нигде! А одному что ж кричать? Неинтересно. Вот они и ломятся туда, валом валят.

Старик, конечно, допотопный. Все спрашивает, о чем пишу. Сказал ему, что реферат экономический. Как-никак, я же студент. Одобряет. Когда выхожу в коридор (я стал уже ходить с костылями), листки кладу в карман халата, чтобы старик случайно не прочитал.

Начал меня расспрашивать о тех, кого поймали: какие они, как выглядят, что за люди? Сказал ему, что знал. А он: «Не пойму, — говорит, — что в жизни происходит. В мое-то время совсем не то было. Я сам кражей занимался. Но что я воровал? Снаряды у немцев. Захватили мы у немцев пушку, а снарядов к ней нет. Начальство приказывает: добыть. Ну, а я, значит, командир боепитания полка. Вот я с одним солдатом во вьюгу и ползу к немцам через лог на горку. У них в школьном саду склад снарядов был. Укутались в белые уплаты, салазки тянем за собою, ножи у нас, автоматы. Подползли с одной стороны штабеля, а часовой немецкий с другой стороны, в огромных соломенных чунях, на сапоги натянул. Давай, говорю, ножом его. А напарник шепчет: «Ты что, сдурел? А если не до смерти? Ведь не уйдем». Так и не тронули. Поставил я на салазки ящики, накрыл халатом, а напарник из-за дерева за веревку тянет. Я гружу, а он фрица на мушке держит. Еле убрались. А теперь?»

Что ему сказать? Что на одном энтузиазме не проживешь? Что одному футбол нужен, а другому стопка спиртного, а третьего не в дружину тянет кого-то вылавливать, а порыбачить. Сказать так — не поймет.

А впрочем, он тоже не аналитик. Непоследовательный. Не помню уж, с чего у нас завязался разговор, только он стал хвалиться, каким комсомольцем активным был: говорит, что обыски по сундучкам делал. Удивился я, стал расспрашивать, что за обыски. Оказывается, на строительстве нашей электростанции в тридцатом работали грабари, на собственных лошадях и повозках, грунт из котлована выбирали. Вручную, конечно. Такие дремучие дикари были, если послушать старика, то смешно: бороды, в лаптях. Пообедают в столовой, и после каждого обеда почти все ложки исчезают. Тянут — и в сундучки. Жили в бараках. Ну, комсомольцы, конечно, с ложек их воспитывать начали. Зоологический инстинкт частной собственности расшатывали. Рассказал он мне это, а я его спрашиваю: «Уважаемый папаша, выходит, нынешние люди, на которых вы так брюзжите, они же ангелы по сравнению с теми, неандертальцами? Вы только сравните».

Спохватился он, недовольно взглянул на меня и рассмеялся радостным лукавым смехом. А ведь верно: неандертальцы, питекантропы, говорит. В чертей, в домовых верили. Один климовский не хотел работать в паре с копыловским, твердил, что у копыловского дурной глаз и что он наведет на лошадь порчу.

И старик смеялся снова детским смехом.

Хороший старикан. Днепрогэс строил. На границе в горах служил. В Отечественную воевал. Взял у меня адрес. Говорит, внуку своему расскажу, какие ребята есть, а то он у меня, говорит, оболтус — только пластинки гоняет да на гитаре по ночам бренчит.

«Дорогой папаша, — произнес я мысленно. — Я не герой, а нечаянно пригретый славой». Но слов этих, конечно, вслух не произнес. У меня, как у сказочного змея, две головы, которые постоянно грызутся между собой, но грызутся не до смерти.

21 октября. Сегодня так спокойно и безмятежно прошел день, что в полдник, попив жиденького больничного киселя, я глядел на голые верхушки тополей и думал, что жизнь вошла в колею, что посещения гостей кончились и что пора бы мне открыть учебник (отец предусмотрительно принес его вместе с передачей). В то самое время, когда я размышлял, приняться ли мне за учебник сейчас или отложить на часик-другой, в палату вошел тот самый подполковник. Он был одет по всей форме, с орденскими планками в три ряда и выглядел чрезвычайно внушительно. На плечи был наброшен куцый белый халат.

Отрекомендовался смешно, словно допрос с самого себя снимал:

— Фамилия Окаемов, зовут Семен Семенович.

Когда сестра вышла, продолжил:

— Вот, браток, пришел посмотреть на тебя. Прошлый раз не удалось разглядеть. Торопились.

И стал бесцеремонно разглядывать меня, как будто я был одним из тех, кого к нему приводили. Глаза острые, в мешочках, губы твердые, насмешливые.

— Ну что ж, довольно. Парень ты и в самом деле крепкий. Не ошибся я. А то я все себя тиранил: как же, мол, так вышло, что ты его послал один на один с бандитом, у которого нож, а себе-то на подмогу двух оперов взял?

— А меня никто не посылал. Я сам.

— То-то, что сам… А я все эти дни оправдывался перед собою: парень, мол, рабочий, один троих стоит, а когда узнал, что ты профессорский сынок, покой потерял. Ну, думаю, непростительно старому пеньку. А теперь вижу: не было ошибки. Наука тебе не повредила. Вымахал ты слава богу. Принимай вот.

Он вытащил из кармана брюк коробочку.

— От нашего управления именные часы.

— Бери, Столбов, — неожиданно произнес с торжественностью в голосе мой сосед-пенсионер. — В гражданскую такими больших военачальников награждали. За личную храбрость. Так и писали. А теперь больше казенные слова пишут. Ну-ка прочти.

Я подал ему часы.

— Так и знал, — проговорил он. — «За активную помощь в охране общественного порядка».

— Ну, это вам не роман, — сказал Окаемов. — Это награда. Тут официальность нужна.

— Ладно, Столбов. Первая награда — самая дорогая. А надпись, что ж, разное время, разные песни.

Простился Окаемов со мною за руку. Старик, а лапа как клешня твердая. Приглашал заходить в райотдел.

10 ноября. Хожу на лекции с палочкой. Волосы как на щетке сапожной — совсем не отросли, но и маленькими не назовешь. Торчат ежиком.

Да, едва не забыл. В институте я причислен к лику героев. То-то. «Здесь были мы, 10 «Б»!»

25 декабря. Закончил практику и составил отчет. Делал в СМУ все, что заставят: выписывал наряды, получал строительные материалы, подписывал путевки шоферам, ездил как экспедитор за пиломатериалом и краской.

Чтобы отчитаться в институте за практику, набрал десятка два копий в плановом отделе. По программе работал не более половины срока. Инвентаризировал и обсчитывал незавершенку, заполнял бланки отчетов, оформил в трест материал по итогам квартала.

Прораб меня здорово хвалил, характеристику мне выдали отменную. Бронзовую, как путевой лист на мусор. Не подкопаешься. Каждый пункт соответствует программе практики, и каждый подтвержден копией делового документа.

Руководитель практики месье Крупкин не подточит носа. Не сомневаюсь, что страницы моего отчета он будет просматривать на свет, выискивая в нем изъяны. Злые языки нашептали ему обо мне и Людмиле такие страсти-мордасти, что он смотрит на меня теперь взглядом василиска.

Аллах не выдаст, свинья не съест.

26 декабря. Бен хвалится, что места у них редкостные. Лесная речка, птицы, зверье. Махнем, говорит, на каникулы поохотиться? Я сказал, что подумаю. О чем мы только с ним не толковали! Говорит, что мы небокоптители, как гоголевские Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Предлагает организовать строительный отряд и двинуть летом на целину. У него даже план есть, кого из ребят взять. Не хватает только плотников и одного каменщика. Прорабом намечает одного третьекурсника из строительного, своего дружка. Тот раньше работал строительным мастером в СУ. Сказал ему, что я дома стула починить не могу. Как расклеится, так выбрасываем.

— Ну и что? Так ведь то дома. И для себя. А для других знаешь как будешь стараться!

4 января. У меня сессия, а я пишу. Недавно увидел в старой «Комсомолке» заголовок: «Студент, любишь ли ты сессию?» И написал же какой-то болван! Все равно, что приговоренного спросить: «Любишь ли ты веревку?» Разорвал газету на мелкие клочки.

В последний день перед экзаменом — как натянутая струна, читаешь в длину, не на качество, а на количество. Строчки скачут, не цепляясь за сознание. А перед выходом слабость, даже дурнота. Поел бы, но аппетита нет, как при болезни. Пожуешь что-нибудь и оставляешь. Не хватает сил долго сидеть за столом, пугают убегающие минуты.

В другие дни сессии легче. Стараюсь быть с Беном. Его хуторская самоуверенность поддерживает меня. Правда, заниматься у него почти невозможно: на чужую постель не сядешь, а нос к носу за столом не могу сидеть. Кажется, что за тобой подсматривают. Привык быть в комнате один. Приходится ставить стул к подоконнику. Один раз дочитывал последнюю лекцию под столом. На пол постелили новую поролоновую дорожку. Мягкая — шик и длинная — от батареи до двери. Стол высокий и накрыт скатертью. С одного края я приподнял ее, чтобы падал свет. И Бен рядом, и не видно, как он разделывается с задачами (это на меня дурно действует).

Какое оказалось счастливое место! На экзамене дали всем один и тот же вопрос и одну и ту же задачу, но списать было нельзя и переговариваться тоже. Те, кто сдал работы до двенадцати, получили четыре и пять. Остальные тройки. Я был последним из первой половины и получил «5». Задачу решил, а вопрос попался из одиннадцатой лекции, которую я читал под столом. Когда читал эту 11-ю, к Бену зашла за утюгом Ира Сливкина. Увидела, что из-под стола торчат ноги, и приподняла скатерть.

— А-а, двухэтажный университет!

Я хотел вылезть, но она опустила угол скатерти.

— Сиди, сиди, Вовочка. Из-за пятерки я бы и в погреб залезла, да Крупкин мне все равно не поставит пятерки. Я же не ходила на его лекции.

— А кто ходил? — воскликнул я, глядя в то место скатерти, которое только что было приподнято.

Тут Бен сказал:

— Взяла утюг и уходи. Я суеверный. Женщины перед экзаменом — дурная примета. Особенно такие, как ты.

— Какие?

— Красивые. Непременно из-за них «трояк» схватишь. А мне без стипендии нельзя, у меня носки худые. Не заштопаешь?

— Пожалуйста! Если Крупкин будет придираться, скажу, что Постникову Вениамину штопала носки.

Но Бен не шутил, а достал из шкафа носки и подал ей. Тут уж я не удержался. Высунул голову из-под стола, сбросил туфлю.

— Посмотри, Ирочка, может, и мои нуждаются в женском внимании?

— Профессорских не штопаю, ты и новые купишь. Для тебя носки не теорема.

10 января. Иду по площади. Недалеко от здания областной библиотеки лежит расчлененный труп елки. Ствол металлический, окрашен в зеленый цвет. К нему приварены отростки, куда вставляют настоящие большие ветки. Ствол свинчивается из трех кусков. Пока елка нарядно сверкает огнями, она хороша. Теперь вид ее жалок. Все искусственные прелести на виду.

А какую радость и елка, и Новый год доставляли когда-то! Звонок. За дверью старческий голос Деда Мороза. Мать ведет с ним переговоры через дверь, докладывает, кто хорошо себя вел, кто плохо. Потом приоткрывается дверь, и она берет пакеты с яблоками и мандаринами. Конечно, пакеты подавал отец. Он звонил заранее по телефону, и она ждала. Наташа знала, что Деда Мороза нет. Она уже ходила в школу. Но докапываться до того, как выглядел заместитель Деда Мороза, не хотела. Выносить на улицу мандарины нам не разрешалось. Отец говорил:

— Надо же думать! У других хлеба нет. Зачем давать пищу для зависти?

Зависти нужна была пища. Это я понимал. Зависть была старуха, вроде бабы Яги. На улице она могла отобрать и яблоки, и мандарины. Думаю теперь, что отцу привозил их кто-то из аспирантов с юга. Гуляя, исколесил центр в самых неожиданных срезах и был удивлен обилием вывесок на зданиях. Некоторые просто залеплены ими. Управления, институты, конторы, фирмы, объединения, стройки — Млечный Путь вывесок. Управлять людьми и технологическими процессами — самая современная специальность.

И вдруг четко обозначилась мысль, которая гнала меня более часа по морозному воздуху.

Отец умен, я тоже не считаю себя глупым, но когда дело дойдет до соперничества в остроте ума и объеме способностей, всегда отыщется Густов или Бен, у которых площадь коры вспахана поглубже и изборождена извилинами почаще, чем у нас, и на поприще науки я, как и отец, никому ничего не сможем доказать.

В управлении же другое дело. Там все зависит от энергии и размеров честолюбия, от того, какое место ты занимаешь на плече рычага. Если ты на высокой должности, то и со скромным умом можешь вершить дела, были бы настойчивость, энергия и умение окружить себя умными людьми. Если же у тебя пост невелик, то будь у тебя необъятный ум, он разойдется по мелочам, на составление шефу пустых бумаг и на ремесленные хлопоты.

Но даже малый вес на длинном рычаге тянет вдесятеро тяжелее большого веса на коротком плече. Да здравствует длинный рычаг!

Недавно в институте была встреча с большим чином из бывших наших студентов. Громовержец. Все слушали его, разинув рот. Великие реки, нетронутая тайга, стада огромных машин, грызущих мерзлоту. Удлиненный перст чина — палочка-указка — бегал по карте. Звал людей на восток. Институт выпустил несколько тысяч студентов. Многие ли из них стали чинами? Представил себе, скольких конкурентов он поверг в прах.

Возможно, без всяких интриг. В честном соперничестве. В каких лекциях об этом говорят, в каких учебниках пишут?

Что до меня, то я слабо верю в честное соперничество. И я готов к штурму и не даю обещаний быть в единоборстве джентльменом.

Впрочем, в позицию выгоднее внедриться с тыла, чем с фасада. И здесь важно помнить: не имей сто рублей, а имей сто друзей, которым выгодно тебе помочь.

Явилась тщеславная мыслишка о том что уже и теперь у меня под рукой немало приятелей, по разным причинам зависимых от меня.

11 января. Перелистывая дневник, случайно остановился на разговоре со стариком в больнице. Где он? Здоров ли? Зимою, наверное, сидит дома, пережидает холода, а летом, пожалуй, ходит в парк и тоскливо слушает непонятные резкие звуки новых танцев и смотрит на голые выше колен ноги женщин. Мы кажемся ему пресными, не одолеваем по-пластунски горок, где сложены штабеля со снарядами. Милый папаша, теперь другое время, не время извержений, когда ходили по горячей лаве и думали только о том, чтобы сразить супостата, а самому остаться в живых — выжить не для того, чтобы наслаждаться жизнью, а для нового боя. Теперь дни, когда стремятся к успеху, когда при ярком солнце по золотому песочку каждая букашка стремится обогнать другую; теперь думают о комфорте, о том, чтобы занять в жизни место повиднее. Иное время, папаша! Годы великой тишины!

Сейчас все влюблены в пространство и время, мчатся на собственных «Жигулях», чтобы полежать на солнышке у теплого моря; одолевают для удовлетворения своей гордости вековые каменные вершины; пробуют свой мозг в науке; наслаждаются любовью красивых женщин; с боем пробиваются по ступенькам технологической иерархии. Годы тишины, папаша!»

Сегодня был особенный день. Он ждал его пять месяцев. Точнее, четыре месяца и двадцать дней. Сегодня между ним и Шелковниковым должен был состояться решительный разговор.

Пакет из далекого города был не просто документом. Он вернул Портнову уважение к себе. Портнов был тронут добросовестностью далекого следователя, который отыскал бывшего начальника санчасти лагеря, а тот в свою очередь назвал фамилию и адрес бывшего хирурга, производившего Шелковникову операцию.

Этим хирургом был Анатолий Анатольевич Прозоров, которого Портнов вызвал сегодня из Москвы для очной ставки с его бывшим пациентом.

Портнов решил провести очную ставку в помещении тюрьмы. Ни Шелковников, ни адвокат не подозревали о том, что отыскался хирург. Портнов давно бы мог уведомить об этом и арестованного и защитника, но приберегал эту минуту на самый конец следствия, чтобы «отоспаться на их шкуре» (как любил говорить Кирюшатов).

Вчера секретарь передал Портнову телеграмму врача Прозорова: «Выезжаю двадцать вторым вагон семь».

Портнов попросил Тягниряднова встретить свидетеля и отвезти в гостиницу — верх милицейской любезности, если учесть, какого стоит труда добыть номер в гостинице в день совещания животноводов. Врач, как условились, должен был прийти в 12.00.

Теперь, когда решительный момент был близок, Портнов почувствовал, что им исподволь овладевает возбуждение. Он уже начинал ждать, когда откроется дверь и войдет свидетель, представлял себе, как спустя десять — пятнадцать минут ввалится и опоздавший адвокат, нахватавший поручений и торопящийся повсюду поспеть. У адвоката в руках будет пузатый портфель, неизвестно чем набитый. Адвокат будет вытирать платком залысины лба, отдуваться и торопливо искать в кармане ордер на участие в деле. Портфель он почему-то никогда при Портнове не открывает. Николай Иванович подозревал, что он держит портфель не для бумаг, а для более прозаических вещей. Потом адвокат потребует постановление, где изложено то, в чем обвиняется его клиент. А потом все они: свидетель, Портнов, адвокат — пойдут пешком в тюрьму, и адвокат по дороге будет шутить, великодушно затрагивая только посторонние темы, и из вежливости не напомнит Портнову о легковесности собранных следствием улик. До поры до времени он умолчит о том, что уже заготовил письменное ходатайство прекратить дело.

А Портнов тоже будет шутить и смеяться, смеяться немного громче, чем обычно. А потом Портнов преподнесет им сюрприз…

Он встал, подошел к стеклянной дверце шкафа, стоявшего слева по входу (в нем хранились бланки протоколов), и посмотрел в стекло, как в зеркало, проверил, не сбился ли в сторону галстук, не торчат ли в беспорядке волосы.

Дело он не листал. Он знал в лицо каждую бумажку, помнил, когда и где составил ее, помнил, что думал когда-то по поводу этой бумажки, мог сказать, оправдал ли человек, стоявший за ней, его надежды или нет.

Посмотрел на часы. Из-за стола он поднялся, пожалуй, рановато. До прихода врача и адвоката оставалось десять минут. Не пойти ли к Голубничему?

Портнов взял со шкафа ключ (он всегда клал его туда), запер дверь кабинета и вошел к Голубничему — комната в закутке.

— Здравствуйте, Константин Михайлович. Не слышали ли, как там в прокуратуре с делом Горшкова? Не отказался ли он от первых показаний?

— Горшков? Фи! Труп на шелковом шнурочке. Вся его кодла призналась. Дрались все, а нож был только у Горшкова. И нож отыскали. Он его Суслику отдал. Ну, а как у тебя? Как Столбов? А то Семен спрашивал.

— А ты что? — ответил Портнов вопросом на вопрос.

— Сказал, что не знаю.

— А я недавно видел Семена с дочкой. На проспекте. Похожа на него. Чем она занимается? — спросил Портнов.

Голубничий внимательно посмотрел на Портнова. Очень внимательно.

— Ты странный. Откуда же я могу знать? Я и вообще не знаю, есть ли у него дочка.

— Да я к слову, Константин Михайлович. Ты сказал о Семене, а мне просто вспомнилось. Ну, пошел. Меня, собственно, Горшков…

Вставляя в замочную скважину ключ, он услышал из кабинета голос Кирюшатова.

«Ага, вернулся…»

Толкнул дверь.

Кирюшатов стоял возле своего стола, выкладывая из папки дело, бумагу, бланки и неизменный «Советский спорт» (газету он регулярно покупал в киоске у гостиницы).

Новости, наверное, были хорошими. Московский «Спартак», наверное, выиграл. Кирюшатов был весел.

— Как допросил?

— Хорошо. Спрашиваю: кто ломал замок? А он: «Скажу. Только не пиши. Ломал подельник гвоздодером. Он у него сейчас в сарае». — «А почему не писать?» Молчит. Не хочет, чтобы подельник знал, кто его выдал. Разве это вор?

Портнов достал из сейфа два тома дела Шелковникова.

Когда Портнов запихивал в портфель, похожий на дорожный чемодан, дело, в комнату вошел Тягниряднов.

— Николай Иванович, дай, пожалуйста, свой «Зенит». Я во дворе велосипеды предъявляю. Нужно сфотографировать.

Портнов никому в руки не давал своего «Зенита».

— Хорошо. Я сам пойду щелкну.

Паршивый погнутый велосипед был для Тягниряднова драгоценностью. Портнов знал, что участковый будет скрупулезно описывать его в протоколе осмотра. Для него важен был факт, а не велосипед. А факт был налицо. Те, за кем участковый долго и безнадежно гонялся, совершили групповую кражу. Когда они лезли в сарай, они не знали, что там найдут. Нашли бы мешок денежных знаков — взяли бы мешок. А нашли велосипед и старые вещи — взяли их. А потом, ведь кража-то была повторная, вслед за павильоном. А за это — особая статья. Побольше посидят, меньше бегать за ними придется.

— Велосипедом тоже не надо брезговать, — сказал Тягниряднов. — Их ведь как теперь? То условно, то по половине срока. Не успеешь отправить, как он пришел. Заявляется и этак нагло: «Здравствуй, Рядно. Это я. Не расстраивайся».

Велосипед стоял вместе с двумя другими велосипедами, прислоненный к стене райотдела. Потерпевший сразу указал на него, и Портнов зафиксировал на снимке этот момент. С человеком, указывающим на опознанную вещь, снимок всегда эффектней.

— Николай Иваныч, вас какой-то мужчина спрашивает, — сказал подошедший помощник дежурного.

«Ага, пришел, — отметил Портнов. — Все идет, как задумано».

Врач Прозоров, Анатолий Анатольевич, сухощавый мужчина лет пятидесяти пяти, выглядел типичным интеллигентом: вежливая улыбка, предупредительные манеры, ровный приятный голос.

— Уеду ли я сегодня? — спросил он, когда Портнов провел его к себе в комнату.

— Конечно, ваш поезд отходит в двадцать три, а вы потребуетесь не более чем на час.

— Очень признателен вам.

— Вы его хорошо себе зрительно представляете?

Врач минуту помолчал.

— Много времени прошло. Теперь, наверное, совсем другой, а такого, каким он был, я помню его. Он ведь долго в санчасти лежал.

— Как он вам тогда показался?

— Я считал, что до столь несуразного шага он дошел не своей головой. Наверно, втянули друзья. Он выглядел умнее, чем те, кто приходил его проведывать. Прошу учесть, что оценка моя… Я ведь и сам не вольнонаемным был. Удивлены? Главным врачом в Москве работал. Фонды на спирт… С их помощью пытался из всех трудностей выйти. Строил больницу…

— И достроились?

Собеседник, улыбаясь, кивнул.

— Сколько же вы там?..

— Полтора года. С тех пор у себя в амбулатории акт на покупку веника боюсь подписать.

Адвокат, как и предполагал Портнов, задержался. Он вошел раскрасневшийся, шумный, со своим неизменным толстым портфелем. Звучным театральным голосом, очень красивым, но неуместно громким в небольшой комнате, где находилось всего три человека, он принес множество извинений, взял приготовленную для него копию документа, не читая, сложил вчетверо и сунул, как и ожидал Портнов, не в портфель, а во внутренний карман пиджака, где у него, по-видимому, был склад бумаг. Оттуда же он извлек мятый ордер.

«У таких удобно производить личный обыск, — с усмешкой подумал Портнов, надевая форменную фуражку. — Там и жировка на квартиру, и письмо любовницы, и документ с грифом «для служебного пользования», и записная книжка толщиной с энциклопедию».

Как только Портнов надевал фуражку с огромной белой кокардой, витым ремешком и красным околышем, он выглядел по-новому. Он выпрямлялся, начинал строже контролировать свои слова и жесты. Увидев его одетым по всей форме, и адвокат, и врач тоже почувствовали нечто сходное с тем, что испытывал Портнов.

С портфелем, набитым томами дела Шелковникова, в сопровождении врача и адвоката, которых он умышленно не представил друг другу и которые исподволь окидывали один другого взглядами, Портнов вышел из райотдела. Тяжелый портфель он нес играючи, оставаясь прямым и стройным.

Вышли они вовремя. Собирался дождь. Одна половина неба была густо-синей от большой тучи, а другая продолжала оставаться ясной, на ней весело хозяйничало солнце.

Улица пестрела яркими осенними красками. Прорытая под кабель и уже засыпанная камнем и леском канава была по всей своей длине припорошена свежим желтым листом; она на целый квартал тянулась посередине тротуара.

Он сначала даст арестованному очную ставку, а потом предъявит обвинение.

«Нам надлежит разобраться, что представляет собой мой подзащитный: участник ли он Великой Отечественной войны, кавалер ордена Красной Звезды или преступник, отбывавший в лагере наказание и совершивший там преступление?»

Вот мы сегодня и разберемся.

Адвокат был необычайно оживлен. У него в горле был спрятан прекрасный раскатистый инструмент, и не извлекать из него звуки он считал невозможным. Он рассказывал смешные истории, а думал о том, что проведет сегодня одно из лучших своих дел.

На тот сорт адвокатов, которые под влиянием собственного красноречия начинают верить себе, Портнов смотрел с усмешкой.

Во вторник Портнов почти весь день провел на заводе, изучая вместе с ревизором документы. Утром женщина в нарукавниках с видимым удовольствием плюхнула перед гостями тома. Стол тотчас сделался серым от пыли. Ревизор тщательно помял лист бумаги и смахнул налет.

Главный бухгалтер, занятый обычной работой на бумажном конвейере, лишь изредка бросал на лейтенанта и ревизора снисходительные взгляды, показывая, что стойко снесет их визит, хотя мог бы противодействовать ненужной трате времени, но не считает необходимым: себе дороже.

Ревизор еще ничего не утверждал.

«Не исключены счетные ошибки. Все может быть».

Но почти в каждом отчетном периоде итоги шли с разрывом.

У Портнова заболело сердце.

«Впрочем, не все варианты исчерпаны, — думал он. — Контрольная выработка еще может показать повышенные потери металла в промывочных водах, растворах, шламмах. Разрывы еще могут закрыться».

В райотдел он вернулся в половине шестого и заметил в коридоре женщину с повесткой в руке. На Портнова она не обратила внимания, сосредоточенная на какой-то своей неподвижной мысли. Он быстро разделся и пригласил ее в комнату. Как он и предполагал, женщина оказалась той, кого Портнов сегодня вызывал, — матерью Владимира Столбова.

Заняв место напротив следователя, она старалась смотреть Портнову прямо в лицо и с напряжением вслушивалась в его слова, но, видимо, не все понимала. Лейтенант интересовался подробностями жизни Владимира в «последние месяцы.

— Впрочем, расскажите все, что считали бы для нас важным, — заключил он.

Рассказ о сыне оживил ее. Говорила она о рубашечках сына, о том, какой он подарил ей рисунок на день рождения в шестилетнем возрасте, какие у чего тогда были курчавые волосы.

— Что он вам рассказывал о своих отношениях с Людмилой Александровной? — спросил Портнов, отмечая про себя, что необдуманно-торопливо прибег к повестке.

— Да, да, она очень любит… любила Володю. Он был бы с нею счастлив. Она такая интеллигентная и отзывчивая. Когда иду с сумкой, всегда поднесет до самых дверей… Сходит в аптеку. Редактировала Володе рукопись…

— А зачем же он так поступил?

Столбова долго смотрела следователю в лицо. Опять ее возвращали к мучительному. Людям кажется, что сын сознательно причинил кому-то страдания.

— Поступил? Вы думаете, он сам поступил?.. Но с ним же это сделали…

Кирюшатов поднял голову, чтобы убедиться, слышит ли эти слова Портнов.

— Кто же? — спросил лейтенант.

Женщина укоризненно посмотрела на Портнова.

— Андрей Мартынович сделал.

— Каким же образом?

— Не знаю.

Сергей Павлович долго и пристально изучал ее черты.

— Вы, наверное, тоже думаете, что я нездорова? — спросила она, глядя то на Кирюшатова, то на Портнова. — Да, Петр Иванович одну меня не пускает. Я сама ушла… Но почему же Людмила Александровна говорит то же самое? Я расстроена, забываюсь и Володин голос слышу, но вы не сомневайтесь. Я несправедливо не скажу. Я сама учила Володю… Он ведь только на вид мужественный, а внутри ребенок.

— Значит, об Андрее Мартыновиче вы со слов Людмилы Александровны, а сами фактами не располагаете?

Ее взгляд снова сделался укоризненным. Хорошо, что она сюда пришла. Здесь ее сына считают способным жестоко поступить с родителями и с Людмилой.

— Но я же все видела. Андрей Мартынович у нас бывал. Украдкой он нехорошо смотрел на Володю, как будто подстерегал. Я боялась его и спрашивала Володю, в чем дело, но он только улыбался. А на женский праздник Володя мне все рассказал… о чувстве своем к Людмиле Александровне.

— Почему же сын не оставил письма?

Она с недоверием смотрела на Портнова.

— Как не оставил? Он не мог не написать. От меня его письмо скрывают.

— Кто же?

— Петр Иванович… А может, и вы… Все. Он непременно написал. Как же он мог не написать?

— Вы думаете, Андрей Мартынович один все сделал?

Наконец-то ей поверили.

— Людмила Александровна говорит, что он не один, а с какой-то женщиной. Володя ходил веселый и не знал, а они все подстроили… А он ничего не знал.

Домой женщину отвезли на машине.

Ровно в девять Николай Иванович выглянул в коридор, но Лаврова там не увидел. Не было его и в вестибюле, и в правом колене коридора, где за круглым столом у окна, выходящего во двор, свидетели обычно ожидают вызова.

И вдруг, возвращаясь к себе, он едва не столкнулся с ним. Отутюженный Лавров стоял у двери кабинета. Выйти он мог только из комнаты Голубничего, расположенной в закутке, иначе Портнов заметил бы его.

— Проходите, Аркадий Васильевич, — сказал лейтенант, стараясь не встречаться с ним взглядом, чтобы ассистент не догадался, что Портнов понял, откуда Лавров только что вышел.

На этот раз допрос ничем не напоминал первый. Следователь интересовался только мнением Лаврова о причине гибели Владимира. Никаких иных вопросов не задавал. Как и прежде, около хмурого капитана сидел лихой лейтенантик с соломенными волосами и шептался с ним о чем-то своем. Казалось, он с того дня, когда здесь был Аркадий Васильевич, так и не уходил из комнаты, оставаясь на том же месте и на том же стуле.

Версию о том, что причиной гибели аспиранта Столбова могла быть неразделенная любовь, Аркадий Васильевич высказал не прямо, а подбросил ее следователю ненароком, чтобы тот разрабатывал ее, как свою собственную. Лавров даже как будто отвергал ее, но в то же время, словно нехотя, приводил довод за доводом в ее пользу и с удивлением отмечал, как складно и логично развивается его мысль, как заинтересовался ею следователь, с каким вниманием он слушает рассказ и тотчас, не прерывая Лаврова, записывает в казенный линованный бланк.

Рассказ Лаврова прервал телефонный звонок. Следователь не сразу снял трубку, а только тогда, когда закончил фразу.

— Да, Портнов, — сказал он.

Аркадию Васильевичу был слышен мужской голос в трубке, но слов разобрать было нельзя. Милиционеру сообщали какие-то неприятные новости. Он покусывал губы.

— А где же вы были со всем этим раньше? — ледяным голосом спросил он. — Акт ревизии я жду в следующую пятницу. В два. Не будет документа — пеняйте на себя. Придется спросить вас, чем вы занимались, пока все это разворовывали.

Сердито положил трубку. Сказать, что этого звонка Николай Иванович не ожидал, было бы не совсем точно. Он допускал возможность того, что Шелковников и на заводе мог найти доступ к ручейку материальных ценностей, но до последней минуты Портнов надеялся, что эта возможность не превратится в действительность: все-таки драгоценный металл, все-таки повышенный контроль, все-таки сигнализация и охрана.

Портнов поймал взгляд Лаврова, который радовался его расстроенному виду. Потребуется еще полчаса, чтобы этот слизняк поглубже залез в мешок, где его можно завязать. Ассистент пытался выдать за причину гибели Столбова вымышленную связь Владимира с неизвестной артисткой разъездного театра, скорее всего с Тоней, которую Столбов видел всего один раз. Уводил в сторону от какого-то гнезда. Николай Иванович торопился зафиксировать его показания, чтобы потом досконально разобраться, почему все это ассистент выдумал, одинаковый ли вариант распространял и какую выгоду преследовал выдумкой.

В ту самую минуту, когда Портнов заканчивал протокол, собираясь подать его Лаврову для прочтения, дверь в комнату открылась, вошли Семен и Голубничий. Кирюшатов и Семенихин встали, Портнов тоже нехотя поднялся.

— Сидите, сидите, ребята, я ненадолго. Чем занимаетесь?

— Мы с Сергеем Павловичем толкуем о Безменове, — сказал Семенихин.

— А вы, Портнов?

— Допрашиваю свидетеля из института.

— Очень любопытно. Ну и что же?

— Только начали.

— Ты слышишь, Константин Михайлович? Ну-ка, сядь и мне дай стул. Вы кем же там работаете? — спросил он Лаврова.

— Ассистентом на кафедре математических методов анализа экономики.

— Математических, значит… А вот скажите мне, что же это с Владимиром-то вышло? Зачем же он так?

Окаемов пододвинул стул почти вплотную к свидетелю.

— Я уже объяснял, что замешана, по-видимому, любовь.

— Вы знали эту девушку?

— Нет… Впрочем, видел один раз. Но она ли это, не смею утверждать. Зато Столбов много рассказывал о своем увлечении.

— А стоящая?

— Чрезвычайно привлекательная. Можно сказать, красавица. Владимир Петрович возил ее на мотороллере за город, он мне сам об этом говорил.

— Э-э-э, любопытно. Где любовь, там, как говорят, и напасть. Что же, до этой артистки у него, значит, никаких таких… Ну, связей, что ли, не было? Первая любовь, значит?

— Да как вам сказать…

Портнов с едва уловимой усмешкой взглянул на Лаврова.

— Да знаете…

— Ну что вы будто палочкой меряете: глубоко ли, не утонешь ли? Значит, были у него связи и до этой артистки? Кто же эти девушки… или там женщины?

— Вопрос, извините, деликатный.

— Ну вот что… Если я спрашиваю, то отвечайте как следует, фигли-мигли свои бросьте. Я ведь вам не враг и не собираюсь бежать к этим девицам. Они и сами лучше меня знают обо всем.

Николай Иванович перехватил взгляды, которыми обменялись растерявшийся Лавров и стоявший рядом с подполковником Голубничий.

«Не бойтесь. Семен Семенович вам добра хочет», — означал взгляд Голубничего.

Ассистент понял.

— Да, у Владимира Петровича были и раньше связи, и довольно длительные. С женой одного из наших преподавателей и…

— И еще с кем?

Лавров тревожно взглянул на Голубничего. Тот успокаивающе кивнул.

— …И с одной девушкой. Студенткой.

— И что же эти связи, они были с последствиями? Ну там, может, беременность или что?

— Точно не утверждаю, но думаю, что с последствиями.

— И с женой преподавателя, и с девушкой?

Лаврова вдруг резанула мысль, что милиционер едва не захлопнул его в западню. Он ощутил, что лоб и руки сделались влажными.

Старик тычет его носом в причину гибели Столбова, а он, будто трехнедельный щенок, вырывается, визжит, разбрызгивает пойло. Старик тянет его назад от обрыва, а он делает нелепые круги, готовый вот-вот свалиться вниз.

Отчего же ему самому не пришло назвать истинную причину гибели Столбова? Откуда явилось это затмение, эта дурацкая выдумка о чистой любви? Ведь милиционер отыщет эту Дункан, и она сразу скажет, что речь о ней, и что с Володей на мотороллере она ездила всего раз, да и то в сад к Людмиле, и что гражданин Лавров неспроста выдумывает. Людмила не только Елене, но и этой подруге, наверное, нажаловалась, что Лавров разносит небылицы. Аркадий Васильевич с испугом взглянул на густо исписанный протокол.

— Да, с обеими, товарищ подполковник, — сказал он, чувствуя, что ему вернули жизнь. — С обеими одновременно. Девушка лежит в гинекологическом отделении роддома, а Людмила Александровна, насколько мне известно от самого Владимира Петровича, собиралась родить.

Аркадий Васильевич видел, каким хмурым стало лицо следователя Портнова.

«Ага, сорвалось», — отметил Лавров.

— Когда я без вас, товарищ подполковник, обменивался мнениями с лейтенантом, мне казалось, что роковую роль во всей этой истории могла сыграть артистка. Теперь я склонен к более прозаическим выводам.

— О чем же тут думать? — сказал Окаемов. — Одна родит, другая беременна. Прощай институт, прощай уважение. Позор отцу.

— Да и самого бы из аспирантуры… А на октябрь защита.

Окаемов грузно поднялся.

— И вот что еще, — сказал он. — Благородство свое вы бросьте. Ведь придумали вы насчет артистки?

— Придумал, товарищ подполковник. Не хотелось такую грязь о товарище… Да и отца жалко.

— А может, и побаивались?

— Петр Иванович не позволит себе мелочные ущемления. Я об этом не думал.

— Не думали, ну и хорошо. Пойдем, Константин Михайлович. Пусть они тут без нас пошушукаются. С глазу на глаз — оно лучше.

Портнов посмотрел Семену вслед.

Покатая спина подполковника была туго обтянута тесной форменкой. Ложбинки между лопаток не было.

Кирюшатов взглянул на Портнова.

Чтобы записать новый вариант показаний Лаврова, потребовалось еще пятнадцать минут. Портнов изложил их вслед за первыми в одном протоколе. Ассистент стал препираться с ним из-за того, чтобы первый вариант исключить из документа.

— Зачем же? Мы логично объясним ту причину, по какой вам хотелось представить события в более мягких тонах. Уничтожать следственные документы не позволяется.

Лаврову пришлось поставить подпись под каждой страницей.

— Насколько я понял, это все? Я могу быть свободен?

— Разумеется. Если вас не затруднит ответить еще на несколько мелких вопросов. Вы совсем ничего не сказали о том, что готовили Таню Шелковникову в вуз.

— Да, Владимир Петрович занимался с ней по русскому языку и литературе, я — по математике. Мать уплатила нам по шестьдесят рублей каждому из расчета два рубля за час. Татьяна сдала вступительные экзамены на круглые пятерки. Очень способная девушка.

— А какова была у нее оценка по математике в школе? Вы же готовили ее по этой дисциплине и, видимо, интересовались?

Скрывать не имело смысла. Милиционер мог снять трубку и позвонить в школу или в институт.

— Если не ошибаюсь, удовлетворительная.

— А по русскому языку и литературе?

— Насколько помню, тоже удовлетворительная.

— То есть по главным предметам у нее были тройки? А каким же образом она всего за месяц сумела получить знания, которых не смогла приобрести за десять лет?

— Готовилась. Да и мои усилия…

— Я восхищен вашими усилиями. Но ведь она половину времени проводила в прогулках с Владимиром Петровичем. Когда же она занималась? Не вы ли хватались за голову, видя, что она забросила учебники?

Следователь с желчным лицом, сидящий наискось, с любопытством уставил на него взгляд. Белесый лейтенант поднял голову и исподлобья посмотрел на Аркадия Васильевича.

Лавров закинул ногу за ногу.

— Если Владимир Петрович отвлекал ее от занятий, то он, по-видимому, предполагал каким-то путем компенсировать упущенное время.

— А может быть, и компенсировал?

— Меня сегодня только и вынуждают строить предположения!

— Хорошо. Конкретный вопрос: не просили ли вы сами кого-либо из экзаменаторов оказать Татьяне помощь?

— Не просил и не знаю, просил ли об этом Владимир Столбов.

— Ну что ж, давайте зафиксируем.

Портнов быстро сделал в протоколе приписку и подал ее Лаврову. Аркадий Васильевич, не читая, быстро поставил короткую, с росчерком подпись.

Портнов посмотрел на одну из его прежних подписей, разборчивую, как в тетради по чистописанию, потом на последнюю, на две беспокойные буквы с хвостиком, и взглянул на Аркадия Васильевича.

Хотелось швырнуть милиционеру протокол в лицо. Видя, что милиционер делает на повестке отметку о времени прибытия и убытия, Лавров не стал его прерывать. Пусть потрудится.

Когда следователь заверил отметку штампом и подал ему повестку, Лавров сказал:

— Оставьте ее себе. Я в ней не нуждаюсь. — И пошел к двери.

Проводив его взглядом, Семенихин заметил:

— Криминальный тип.

Николай Иванович вышел в коридор, чтобы помешать случайной встрече Лаврова с кем-либо из свидетелей, которые вот-вот должны были появиться. Миновав коридор, выглянул на улицу. Лаврова нигде не было. Портнов вернулся к себе, взял, как предлог для разговора, два отказных материала и быстро вышел к Голубничему.

Ассистент Лавров сидел напротив начальника уголовного розыска и возмущенно о чем-то повествовал.

На звук открытой двери ассистент обернулся и, увидев Портнова, осекся. Голубничий тоже смешался.

— Вы заняты? — сказал Портнов. — Не буду вам мешать.

Афанасий Петрович Густов сознавал, что теперь даже самые мелочные столкновения его со Столбовым высекают искру.

Конфликт из-за сына отставника произошел сразу после того, как проводили на пенсию проректора Сорокина, а на его место назначили одного из деканов.

События, как это часто бывает, после долгой спячки забили ключом. Ректору подсказали сверху (там у Столбова была рука), что на свободную должность декана Петр Иванович, без сомнения, наиболее достойный кандидат. Ректору удалось выговорить немалую уступку. Столбова оформили на эту роль временно.

«Не повредит, знаете. Посмотрим, как впишется, как покажет себя».

Впрочем, никто не сомневался, что воздвигнутый Панкратовым заслон Петр Иванович собирается взять штурмом.

Не успел Столбов сесть в новое кресло, как ушел из института заместитель декана. Ему предложили место с повышением.

К удивлению многих, Петр Иванович великодушно предложил Густову исполнять обязанности замдекана. Больше всего он удивил этим Густова. Сказать, что Столбов сделал это из соображений политики? Какой же? В конце концов Густов ведь мог и закрепиться на должности, и тогда они снова оказались бы в одном мешке.

Цель держать Густова всегда под рукой, на виду? Вряд ли. К не меньшему удивлению друзей и недругов, Афанасий Петрович отказался принять этот дар. После десяти лет такой же лямки на заводе начинать с зама было слишком поздно. Тому, кто собирался осмыслить то, что накопил, суета была противопоказана.

— Только временно, до подыскания человека, — сказал он Столбову.

Так они оба и пребывали в положении временных, а старик Панкратов выжидал, не без тайной надежды на естественный отбор.

Сын полковника, лоботряс и бездельник, разлагал Густову ребят, но еще больше пакостил другим преподавателям. У Лавровой как-то увел с семинара больше половины группы с самого ответственного занятия, бахвалился, что эта фифа трояк поставит, куда она денется.

Женщина лезла из кожи вон, чтобы успеваемость в группе была не хуже, чем у других, не хуже, чем у того же Крупкина, который как член приемной комиссии отобрал себе лучших ребят, ей же достались средненькие. И вот в то время, когда многие из них начали выбиваться из заурядности, хлыщ стал подтачивать ее труды.

На лекциях и семинарах Густова он вел себя не лучше.

Он не выполнил и трети заданий, не был на половине семинаров, а на лекциях играл в «морской бой».

Афанасий Петрович с наслаждением поставил ему «два».

Когда лентяю выставили на экзамене такие же оценки Лаврова и Козлов, наглость его не уменьшилась.

— Перетопчемся, — сказал он ребятам.

— Работа экономиста для него слишком трудна и кропотлива. Я буду готовить приказ об отчислении, — заявил Густов.

— Конечно, конечно, — согласился Столбов. — Когда подготовите, покажете мне.

Спустя четверть часа Густов принес приказ. Столбов прочитал.

— Неплохо бы показать ректору.

Показали.

— А вы, собственно, зачем пришли? — спросил многоопытный Панкратов. — Разве студент номенклатура ректора? Я соглашусь со всяким вашим решением, но принимайте его сами.

— Да мы… мы хотели сказать, Григорий Петрович, что он не так уж… что, пожалуй, можно было бы и оставить его. Выдать ему последний предупредительный звоночек. Как вы думаете?

Густов вытаращил глаза.

Когда вышли от ректора, Столбов сказал:

— Поверьте, дорогой Афанасий Петрович, так будет лучше. У меня опыт. А сын и отец пусть пока думают, что приказ мы подпишем. Придут к вам, разумеется, просить, и вы объявите, что последний раз прощаете.

Во время этого последнего «китайского» предупреждения сын полковника смотрел на Афанасия Петровича отмороженными глазами и говорил, что не мыслит своей жизни без экономической науки.

Папаша тоже явился, делая вид, что судьба сына в руках Густова, хотя преотлично знал, что приказ никогда подписан не будет.

Это случилось в январскую сессию. А в июньскую бездельника все-таки выставили из института. Он попал в вытрезвитель.

Другой сноп искр вызвала история с дипломницей.

Она училась на заочном отделении и попала в группу дипломников Столбова по просьбе бывшего проректора Сорокина. Когда же Виктор Викентьевич ушел на заслуженный отдых, Столбов сразу поставил вопрос о ней, как говорится, ребром.

— Среди присутствующих найдется не один педагог, более опытный, нежели я, но если никто из вас не даст согласие стать ее руководителем, я вынужден буду просить декана заочного факультета отчислить Беломытцеву из института. Она не умеет высчитывать даже проценты, а мне, представьте, заявила, что я не наблюдал уборки картофеля и потому не в состоянии понять ее таблицы.

Афанасий Петрович переглянулся с Алексеем Замаховым.

— Я возьму ее, — сказал Густов.

Проценты она действительно высчитывать не умела. В ее таблицах обнаружилась масса арифметических ошибок, но сами таблицы были не столь глупы, как показалось Столбову.

После десятилетки она работала бригадиром овощеводческой бригады, а потом переехала с мужем в город.

Ее рассуждения поражали порой здравостью анализа.

Лаврова взялась бегло пройти с нею школьную математику и скоро добилась того, что женщина высчитывала проценты в уме. Ошибки в таблицах тоже исчезли. Труднее удавалось приглаживать ее сельский выговор.

Поднимаясь по лестнице то к Густову домой, то к Лавровой, дипломница раза два сталкивалась с Петром Ивановичем.

— Ему бы хвост, он бы самого себя по бокам настегал, — говорила она Густову.

Афанасий Петрович взял ее с собою в Островки, чтобы на материалах колхоза пополнить вторую главу. В Островках еще в прошлом году начали механизировать сортировку и погрузку. Любопытно было сравнить затраты на один центнер при ручных и механизированных операциях.

Густов со студентами приехали в колхоз немного раньше с расчетом оборудовать несколько классов недостроенной школы под жилье: тянули электропроводку, стеклили окна, красили полы, рамы, двери, завозили раскладушки и постель.

Перед самым выездом ребят в поле пришли зампред Постников и директор школы, грузный мужчина на протезе. Они ни о чем не просили, только сказали, что если не уложить до начала дождей двести метров газовых труб, школа в этом году сдана не будет.

— А на сколько гектаров вы нам урежете площадь уборки свеклы? — спросил Замахов.

— Алексей Ильич, вы нечетко формулируете вопрос. Что значит урезать? Скажите прямо: сколько разрешается погубить свеклы? Она же уйдет под снег, — ответил Постников.

Решили бросить пятнадцать человек на изолировку труб и рытье траншеи, а рабочий день остальных удлинить на час.

Погода стояла сухая, солнышко еще пригревало, и работать было одно удовольствие. Только бы выхватить свеклу до дождей. Уж кому-кому, а Густову было известно, как убирать свеклу в осеннюю слякоть. Пока мать не дала ему образования, свекла кормила и его, и ее, за свеклу платили деньги, за нее выдавали сахар.

Десятиклассник-тракторист старательно подпахивал рядки, студенты вытаскивали корни за могучую ботву, обивали с них землю и сносили в кучи, где три колхозницы обрезали мясистую зелень ножами.

В колхозную столовую ездили на открытой машине, сидели в кузове на подстилке из новой соломы. На ухабах проселка нещадно подбрасывало. Крайние держались за борта, а те, кто был в середине, валились друг на друга, девчонки визжали, ребята обхватывали их и не отпускали, пока не получали по рукам.

Обедали с волчьим аппетитом, почти все просили добавки. Девчонки боялись, что располнеют на щах с курятиной и картошкой, и по утрам обмеривали талию поясами от платьев.

Вечером те, у кого оставались силы, шли в клуб и танцевали под радиолу или смотрели стародавние фильмы, которые привозил на своей пропыленной автомашине колхозный киномеханик, а те, кому колхозная работа была в новинку, валились на раскладушки и спали до утра без задних ног. В субботу и воскресенье за крайним порядком на выгоне слышалось бренчанье гитары и недружные хриплые голоса. Молодежь на выходные притекала из ГПТУ, со строек, с Батыя (так называли здесь расположенный в двадцати километрах металлургический завод; говорили, что он был построен на том месте, где стояли кибитки хана Батыя).

О тех, кто приезжал с Батыя на субботу и воскресенье, Замахов сказал, глядя с балкона вниз:

— Не жалей, Вениамин. Пустые люди. Легкая фракция.

Сидели в новом двухэтажном доме колхозных специалистов в просторной квартире Постникова, ожидая, когда Ирина Сливкина (она сохранила свою фамилию) накроет на стол.

Лаврова приглядывала за ее двухлетним мальцом, который настойчиво потчевал сибирскую кошку капустой.

— При чем здесь легкая фракция? — горячился Постников. — Ты же экономист, а рассуждаешь как дилетант.

Лаврова стала доказывать, что человек многому научится у машин.

— Скучная в том веке будет жизнь, Елена Николаевна.

— А в этом веселая? Много ли вы сегодня из траншеи земли выбросили? Мы вон с Ириной до сих пор помним, как месили раствор на целине. Припоминается, и вы там были.

— Ну он-то всего несчастных двадцать дней, — сказала Ирина, подавая жаркое.

— Двадцать пять.

— Пусть двадцать пять, но в роли наблюдателя. Опекал Столбова.

— Прошу точнее, не опекал, а держал на поводке, чтобы не резвился, не выплачивал «сухие» и т. д.

И тут беседа перекинулась на темный случай с Владимиром Столбовым. Ирина и Елена склонялись к мысли, что Владимир запутался в женских юбках. Вспомнили его связь с женой Крупкина.

— А вы знаете, ведь Крупкин недавно сидел вот за этим столом, — проговорил Постников, улыбаясь во всю свою добродушную физиономию. — Точнее сказать, я сам его сюда затащил, как только узнал, что он приехал с институтскими. Можно сказать, для формального примирения. Вы ведь все помните, что на четвертом я его оскорбил действием. Он неделю ходил с синяком. За бутылкой портвейна он признал, что любопытство его в прошлом было не совсем уместным. Подбил меня на эту гадость, говорит, Владимир Петрович. Ситуация была такая, не мог я отказаться. Кандидатскую писал, а папаша его — руководитель. Я знаю, говорит, меня тогда никто не жалел, а Владимир Петрович даже насмешничал. Он шутник был.

— Ходят слухи, что Петр Иванович уговаривает Людмилу Александровну перейти жить к ним. Хочет воспитывать будущего внука.

— Тогда Андрею Мартыновичу придется уезжать.

— Уезжать! — воскликнул Вениамин. — Тогда вы его не знаете. Он терпелив. Ох, как терпелив! Он еще возложит цветы и на могилу самого Петра Ивановича. По крайней мере, я ощутил в нем это желание.

Густов был рад уехать из города в дни милицейских опросов. Столбов уже косился на него за то, что следователь вызвал первыми именно Густова и его друзей.

От постоянных стычек угасали минуты рабочего настроения. Неприятнее всего было ожидать очередную занозу. Вонзить в Густова крупную смертельную шпильку Столбову не позволял из административных соображений старик Панкратов, но помешать Петру Ивановичу изводить Густова массой мелких заноз он не мог.

Круглый розовый паренек Петяша Столбов оказался злопамятным. В сорок шестом студенты из бывших фронтовиков месили раствор, чтобы поправить ступеньки входа в институтскую библиотеку. В свое время сюда упала мина и здорово их расковыряла. Будь снаряд потяжелее, ремонтировать порожки уже не пришлось бы.

Круглощекий Петя, у которого имелось врачебное освобождение от физических работ (Густов был убежден, что бумажка получена по знакомству), перепрыгнул через ступеньку, чтобы не повредить еще не затвердевшего бетона, и скрылся в читальном зале. Ребята вкалывали, а он загружал голову мудрыми мыслями. Он был усидчив и трудолюбив. Уже тогда он ходил куда-то на завод и помогал плановику составлять настоящие месячные и квартальные планы. Не из-за копейки. Он был обеспечен. Уже тогда он готовил себя в науку.

Спустя час-полтора изнуренные ребята, сняв пояса с гимнастерок, сидели на затвердевших порожках и раскуривали дешевую горькую «Волну», папиросы толщиной в спичку. Петяша выходил из библиотеки с тетрадью конспектов. Густов с трудом поднялся, чтобы пропустить его. Пайка была жалкой, к вечеру едва хватало сил держаться на ногах.

— Ты бы потерпел, амикус, мотаться туда и обратно, — сказал ему Густов. — Академики живут подолгу, места все замяты. Не надо торопиться.

— Здоровье у тебя плохое, Петя, грудь слабая, не долезешь, — добавил тощий парень с бухгалтерское факультета.

Столбов презрительно повернул к ним голову.

— А если долезу?

— Все равно свалишься вниз. Как кирпич с девятого этажа. Ты же без цемента. Голенький.

— А цемент — это ты?

— Да, я, — сказал Густов.

Петяша вряд ли забыл этот разговор. Густов не забыл.

Если бы не ректор, Афанасий Петрович не удержался бы на кафедре и года. Капитан Панкратов (до войны доцент) и лейтенант Густов были артиллеристами и служили в одной части. Они вернулись после демобилизации в разрушенный город в одном эшелоне.

— Работать все сумеют. Сила есть, ума не надо, — говорил капитан. — Нужны специалисты. Физической силой поднять эти руины нельзя. Надо с умом хозяйствовать. Пока одни будут расчищать руины и строить, вы должны набираться ума и знаний. Вы будете РГК. В прорыв войдете вы.

А командовать одним из отрядов РГК стал Петяша.

Жена просила Афанасия Петровича поберечь сердце и уйти от Столбова. «Не клином земля сошлась на этой кафедре. Ну что ты, в конце концов, держишься за нее?»

Но уйти — значило бросить позиции и орудие вместе с боезапасом. Забыть о холодной войне Густов не мог даже в колхозе. Вечерами долго не засыпал. Недавно приснился дурной сон: по проходу в минном поле он с батареей одолевал болотистую низину. Лошадей выпрягли — не пройти. Покатили пушки сами. А сверху немцы поливают простыми и трассирующими.

У Густова засосало сапог в трясину. Доставать некогда, сядет пушка — не вытянуть. Солдат рядом тоже с одной босой ногою. Кажется, сил давно уже нет, сейчас все упадут. Увидел между колесами мину, крикнул, чтобы осторожнее. А тут еще одна. Сжалось сердце. Уперлись плечами еще резвее. Пронесло.

Выбрались на сухое, а здесь еще труднее — на пригорок. Никакой мочи. А огонь все прицельнее — по щиту дробь выбивает. Хорошо, что «катюши» по немцам из-за реки ударили, а то бы посекли всю батарею. Только вылезли, все стихло: ни взрыва, ни выстрела. И вдруг из кустов выходит Петр Иванович Столбов в импортном костюме и говорит:

— Вы на кого, Густов, похожи? Гимнастерка разорвана, одна нога босая. Вы какой пример солдатам подаете?

Вытянулся Густов, докладывает, а Петр Иванович с ядовитой усмешкой в ответ:

— Нет, любезный, с таким видом теорией заниматься противопоказано. Науку делают люди в галстуках.

И толкнул пушку вниз.

— Там же мины! — крикнул Густов.

Афанасий Петрович проснулся от собственного хриплого возгласа и, даже поняв, что это сон, долго не мог прийти в себя… Вряд ли Столбов подозревал, какие Густову снятся сны.

А между тем события замешивались все круче и круче.

В воскресенье на «кукурузнике» в Островки прилетел среди корзин и бидонов, с которыми бабки возвращались из города, ассистент Лавров. Его, как рассказывали, вызвала по телефону жена и о чем-то разговаривала с ним тут же на выгоне, недалеко от самолета. С обратным рейсом он отбыл домой.

Три дня Лаврова ходила сама не своя, а на четвертый во время вечерней прогулки с Густовым вдоль узкого длинного пруда, запорошенного у берегов желтыми листьями, рассказала, что среди студенток-первокурсниц были двое, чье поступление в институт обошлось родителям по семьсот рублей.

— Как ты все это узнала? — спросил Афанасий Петрович.

Лаврова объяснила, что с этими девчонками она обмазывала окна. Снаружи к стене приставляли лестницы, раскатывали замазку «червяками» и залепливали зазоры. После двух рам слезали вниз и отдыхали, сидя на поваленных козлах.

На перекладину одной из лестниц во время такого перерыва залез рыжий котенок и нежился на теплом солнышке. И внезапно — катастрофа. Поставленная слишком отлого лестница поползла вниз и рухнула вместе с котенком на землю. Бедняга испуганно юркнул в кучу сваленного неподалеку горбыля. Одна из девчонок, Наташа Варгузина, подошла к вороху горбыля и строго сказала:

— Спрятался? Давай-ка вылезай и подымай лестницу.

Котенок лестницу подымать не собирался. Вылезать — тоже.

— Кто решит задачу? — неожиданно воскликнула Лаврова. — По какой линии падал котенок, когда сползала лестница? Он сидел точно на середине.

Наташа взяла прутик, разровняла площадку на желтом строительном песке и довольно быстро высчитала, по какой траектории падал пострадавший котенок. Лаврова похвалила ее за сообразительность.

Подошли ребята с мотком провода на палке и сказали, что Варгузину хвалить не за что; на заседании холосткома ее предупредили о возможном исключении из этой организации. Она сидела у пруда с деревенским парнем.

— Вы не смотрите, что она тихая и косы недавно отрезала. Она себе на уме.

Девушка покраснела. Ребята подняли скатку провода и потащили в вестибюль школы.

— Исключите и меня, только пусть и со мной кто-нибудь сидит у пруда, — крикнула им вслед ее подружка Ольга Секретарева.

Лаврова спросила, довольны ли они тем, что выдержали такой строгий экзамен.

— Без памяти, — сказала Варгузина.

Девочки насмешливо переглянулись.

В этот раз Лаврова так ничего и не узнала. Только спустя несколько дней, сойдясь с ними поближе, она услышала такое, от чего ее бросило а жар.

— Лучше бы я совсем не поступала сюда, — сказала Наташа Варгузина. — Теперь дома все пять лет будут напоминать, сколько я им стоила. У мамы платья хорошего нет.

— А сколько же?

— Семьсот рублей.

— И Ольга?

— И она. У них такса. Набили нас в одном доме десять человек, и все списывали с готового решения.

Наташа хотела уйти, но ей сказали, что поздно: деньги уже переданы тем, кто «делал гарантию».

Кому передал деньги отец Ольги Секретаревой, девочка не знала, а мать Наташи Варгузиной вручила их Владимиру Столбову в парке за помещением тира.

Лаврова не утаила от Густова, что вызывала мужа в колхоз, чтобы спросить, не замешан ли он в этом деле. Он занимался репетиторством вместе со Столбовым.

— Покажи меня девушкам, пусть они скажут, был ли я там, если мне самому не веришь.

— И вы показали? — спросил Густов, сворачивая от пруда в сторону лога, поросшего дубом, терновником, дикой яблоней.

— Показала. Я пошла к диспетчерской вместе с ними и, когда он спускался по трапу, спросила, не был ли этот мужчина там, где готовили работы.

Ни в этом доме, ни в другом каком-либо месте девушки с Лавровым не встречались.

— А если бы они узнали Аркадия Васильевича, вы бы обо всем этом рассказали?

— Не знаю, — ответила Лаврова.

Афанасий Петрович и Лаврова спустились в лог. Сверху донизу его пересекали тропинки. По одной из них стали подниматься по склону. Прошли мимо дикой яблони, земля под ней была усыпана опавшими ярко-желтыми плодами. Густов поднял один и, сморщившись, бросил.

— Володя за все расплатился, — сказала Лаврова.

— А те, кто «делал гарантию»?

Выбрались наверх, пошли по-над логом вдоль стены подсолнечника. Под ногами шуршали сухие листья.

— Куют кадры для двухтысячного года, — сказал Густов. — Готовят будущих командиров жизни. Через пять лет они получат дипломы, еще через пять — десять станут специалистами, примут от нас дела, а к девяностому войдут в силу. Они пока-а-ажут молодым пути…

— Как же поступить?

— Сделать вид, что нас это не касается. Так дольше проживешь. В этом году протолкнули десять человек, а может, и двадцать, кто знает? А в следующем сколько протащат? А за пять лет? Но нас это не должно трогать. Мы люди маленькие. Ведь так, Елена Николаевна?

В пятницу Лаврова сказала, чтобы девчонки написали заявления, и отдала их профоргу Крупкину.

Самому уговаривать девушек взять свои необдуманные слова обратно было опасно. Повлиять на них Лавров решил через родителей.

Отец Ольги Секретаревой занимал должность в рыбном тресте. Этому Аркадий Васильевич позвонил на работу сразу из аэропорта. Все телефонные будки были пусты и можно было без опаски поговорить. Объяснил обстановку и почувствовал, что напугал рыбника насмерть.

Не одному же Лаврову подло дрожать, пусть-ка и эта шельма потрепещет. Пусть подрожит мелкой дрожью. Секретарев был давний приятель Петра Ивановича.

«Сорвать с этого уркагана одну тысячу рэ — благородный поступок», — говорил Володя Столбов.

Именно по этой причине Лавров наотрез отказал Секретареву заниматься с его дочкой, сослался на то, что не располагает ни минутой свободного времени. Быть затычкой в бочке Столбова он больше не собирался.

Наташа Варгузина, по рассказам ее худой болезненной матери, была медалисткой и участвовала в математических олимпиадах. Проходить с нею, как со всеми, азы было бы стыдно, и Лавров отказался и от нее. Там же, в аэропорту, в киоске справочного бюро у густо накрашенной девицы с ужасными зелеными веками Аркадий Васильевич узнал адрес Варгузиной Наташи и на такси поспешил в Кривоколенный переулок, расположенный в той части города, которая издавна называлась Ямками.

Домик Варгузиных стоял на косогоре, засаженном вишневым садом. Под высоченной вишней был врыт грубо сколоченный стол. За ним и состоялась беседа Аркадия Васильевича с матерью Наташи, еще больше пожелтевшей с того времени, как он видел ее в последний раз. Тогда он не смог отговорить ее от поисков «гарантии». Убеждать женщину, что Наташа в состоянии сдать экзамен самостоятельно, было бесплодной тратой времени.

— А если четверка? — с тревогой спрашивала она. — Тогда ей придется сдавать все остальные экзамены. А вдруг не наберет балла?

В этом случае жизнь Варгузиных должна была оборваться.

«Дура, — хотелось сказать ей. — Столбов обдерет тебя как липку». Но Володя не простил бы ему этих слов, дойди они до него. Теперь хотелось напомнить ей этот разговор, но, видя испуганное лицо женщины, которая поняла, что он пришел с дурной вестью, Аркадий Васильевич как можно осторожнее растолковал ей ситуацию.

— Я знала, что добром все это не кончится, — причитала она. — Делала, а сердце предчувствовало… Это все я… Как Наташа меня уговаривала, как она меня упрашивала…

Сколько ни убеждал ее Аркадий Васильевич поговорить с дочерью, она твердила, что теперь все кончено, только будет еще хуже и что ей не следовало ввязываться в гадкое дело.

— Мы никогда в таких делах не были. Мы не были…

Но Лавров ударил в самое больное место: «Наташу исключат без права поступления».

Гофрированные губы женщины дрогнули.

— Они не позволят… У Наташи с первого класса одни пятерки. У нас целый сверток похвальных грамот. Как же так можно. Я приду и сама все расскажу. Покаюсь. Наташа тут ни при чем. Виновата одна я. Это я втянула ее. Пусть мне любое наказание дают, а ее не трогают. Запугали меня, говорят, что у вас там без подмазки… Говорят, срежут ее, места своим нужны.

Перед глазами Лаврова мельтешила поздняя бабочка-капустница. Оторвал от нее взгляд. Встал.

— До свиданья, — сказал он холодным тоном, не глядя на хозяйку, и пошел по тропинке в сторону калитки.

Женщина догнала его.

— Как же так? Застращали — и до свиданья? А мне что же делать? У меня же дочка. Я ее без отца воспитывала. Что же мне-то?..

Лавров ушел, не уверенный, сдержит ли она обещание поговорить с дочерью или нет. Он полчаса толковал ей, как лучше объяснить тому, кто будет проверять, причину отказа от поспешных слов: деньги заплачены за десять месяцев репетиторства, по семьдесят рублей в месяц. Разве это много? Кто же станет бесплатно работать? Кран починят и то три рубля требуют.

Бывает степень горя, после которой сердце костенеет и страх покидает человека. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. В таком состоянии находился и Лавров. Внешне он был спокоен, он давно для себя все решил, беды ему не миновать. Но сидеть сложа руки и ждать удара судьбы, как вол обуха, он не собирался. Он с остервенением будет бороться за жизнь со всяким, кто попытается отнять ее, будь то его собственная жена или следователь. Было бы гнусно погибнуть от рук собственной жены, но дело, кажется, идет именно к тому. Уйти от нее сейчас казалось ему грубым промахом, нужно остаться и быть рядом с нею, чтобы знать, что она замышляет, какую ловушку готовит ему и с кем состоит в союзе. Удастся ли повлиять на нее, Лавров не знает, но пока они будут жить под одной крышей, он не будет оставлять попыток образумить ее.

Он потерял жену с тех пор, как она стала якшаться с густовцами. Аркадий Васильевич не сомневался, что донос девушек — дело рук этих прямолинейщиков. Чтобы истребить копеечный грех, они готовы истребить все человечество. Тот, кто подпал под их влияние, уже неизлечим. Как раковый больной. Густов остается на факультете только от злобы к людям. Петр Иванович давно подыскал ему самостоятельное кресло, но он, как бульдог: вцепился в Столбова мертвой хваткой и будет держать до тех пор, пока кто-нибудь из них не погибнет. Камикадзе. Такие призывают жить для будущих людей, словно будущий Иван непременно лучше Лаврова. Ради Володи Столбова в начале сороковых, может, не один голову сложил, а разве Володя был лучше их? Да он и мизинца тех людей не стоил! Но тот, кто родился, должен, жить. Имеет право жить и Лавров. Прямолинейщики были ненавистны ему и прежде, но после того как отняли у него жену, стали ненавистны вдвойне. Сдаться им на милость? Да Лавров от одного отвращения к ним никогда этого не сделает, даже если его будут жечь на медленном огне. Никогда.

Обстановка на кафедре была накалена добела. Столбов решил вышвырнуть Лаврову из института немедленно.

К обсуждению работы по хоздоговорной теме Густов готовился, как к генеральному сражению: условился с главным инженером завода о том, что оттуда придет представитель, заинтересованный в теме; Козлов и Замахов на ватмане вычертили схемы и диаграммы, сама Лаврова отпечатала на машинке результаты второго этапа исследования и с замиранием сердца готовилась к докладу и возможным вопросам.

Ее отчет стоял третьим пунктом в повестке дня собрания профгруппы — трюк Столбова и Крупкина. Этим они убивали сразу двух зайцев: сводили на нет численное преобладание густовцев на кафедре и создавали видимость того, что обсуждается скучный рядовой вопрос. Если бы отчет Лавровой вынесли на заседание кафедры, то Столбов остался бы в меньшинстве. А на профгруппе сразу ли все разберутся в обстановке? Здесь подводных течений не видно.

По взглядам, которыми обменивался в коридоре Петр Иванович кое с кем из друзей со смежной кафедры, Густов понял, что Столбов заручился их поддержкой в предстоящей схватке.

Степашкина последнюю неделю тоже не сидела сложа руки: вовсю мутила воду среди лаборанток.

Люди собрались на пять минут раньше объявленного срока, но Крупкин строго выдерживал время: ждал, когда окончат семинарские занятия у заочников Любарская и Васяня Квашнин.

Два голоса, может быть решающие.

Васяня готов был за Столбова не только поднять руку, но и пойти врукопашную. Петр Иванович собственноручно воздвиг здание Васяниной диссертации: написал за него две основные главы, изготовил тезисы в сборник и три статьи в институтские «Записки».

Если Васяня не покажет себя на защите полным кретином, степень ему присудят. Работа, написанная Столбовым, вполне диссертабельна. Утруждал себя Петр Иванович не из пылкой любви к Васяне Квашнину. Просто некуда было отступать. За последние три года Васяня был у Столбова вторым по счету аспирантом-пустоцветом, и провал Васяни мог бы оказаться для Столбова роковым. Дерево, которое не приносит плоды, срубают.

Мужчины на площадке возле институтской кассы курили, болтали о пустяках. В коридоре было сумрачно. За окном собирался дождь.

Непутевый муж опять ушел от Степашкиной, хотя ради него и вечерами и в выходные она пропадала на кафедре, печатала для заработка статьи и диссертации.

Впрочем, деваться ему от Степашкиной было некуда. Антонина Ивановна обладала характером полководца и твердо шла к намеченной цели — жить, как люди. Из рабочих по двору благодаря энергии и старательности ее перевели в гардеробщицы, из гардеробщиц — в лаборанты, из лаборантов — в старшие лаборанты.

Она измором взяла горсовет, записываясь на прием к председателю каждую неделю, побывала и в горкоме, и в обкоме партии и наконец получила однокомнатную квартиру в микрорайоне. У людей были мужья и гарнитуры. Вскоре и она обзавелась и тем, и другим. У людей были связи в магазинах и на базах, вскоре факультетские женщины уже не могли достать без помощи Степашкиной ни импортную тряпку, ни модные, губительные для ног туфли.

Она знала все текущие новости и остро предвидела грядущие.

Если условно принять служебное положение лица за его атомный вес в жизненной таблице Менделеева, то она весила значительно тяжелее собственного атомного веса. Несколько лет подряд ее назначали техническим секретарем приемной комиссии. Люди заискивали перед ней: жизнь есть жизнь.

Она вершила делами стипендиальной комиссии и денежной документацией по хоздоговорам.

Если не было Столбова, шли к ней. Она могла отпустить студента на спортивные соревнования, могла пробить путевку в дом отдыха, экстренно отпечатать статью в журнал или в «Записки», сделать многое, что требует времени, сноровки, решительности.

В полутемный зал стали заходить лишь после того, как увидели в конце длинного коридора подвижную Любарскую и едва поспевавшего за нею увальня Васяню. В зале зажгли один ряд ламп.

Президиум формировался не стихийно. Поднялась ассистент Сулимчик и заученно назвала три кандидатуры: Столбова, Степичева и Крупкина. Они сели за столом, как трехзначное число: на месте сотни — Петр Иванович, на месте десятка — Сергей Анатольевич и на месте единицы — Андрей Мартынович.

Председательствовал последний. Несмотря на унылый сумрак за окном, он был оживлен.

Густову казалось, что первую атаку Лаврова отбила успешно.

Он видел, как вытянулось лицо Столбова, когда Елена Николаевна стала неторопливо прикалывать кнопками к доске графики, схемы и диаграммы, положила перед собою отпечатанный на машинке отчет по второму этапу работы. Он был переплетен в голубую папку и выглядел солидно. Лаврова начала с оптимального раскроя сортового металла, объяснила задачу поиска алгоритма, ввела обозначения и обосновала вывод о том, что коэффициент полезного использования металла при раскрое мерного проката может быть в среднем повышен с 0,89 до 0,99.

Кратко доложила и задачу о поиске математической модели оптимального режима печи, очертила цель исследования: по характеру сигналов, подаваемых на фотоэлемент, дать математическую модель процесса и выработать наилучший его режим с тем, чтобы процесс в печи шел ровнее, охарактеризовала две выдвинутые гипотезы и серию экспериментов, которые были проведены заводом для проверки гипотезы, без утайки призналась, что часть явлений не укладывалась в первую гипотезу и от нее пришлось отказаться. Она выдвинула вторую, для проверки которой потребуется тридцать два эксперимента.

— В какой же стадии они пребывают и каков их результат? — спросил Петр Иванович.

— Проведена только половина экспериментов, каждый из них пока не противоречит гипотезе.

— Но вы должны были завершить работу полгода назад. Как это все понимать, Елена Николаевна? У нас договор, у нас обусловлены сроки.

— Завод, к сожалению, не провел эксперименты в срок.

Взял слово представитель заказчика, худощавый мужчина с седым ежиком волос. Он высоко оценил усилия кафедры и личный вклад ассистента Лавровой в разработку темы, выразил убеждение, что эксперименты дадут положительный результат, и вину за нарушение срока отнес на счет завода. Цех был чрезвычайно загружен, эксперименты пришлось перенести на четвертый квартал.

Трехминутная речь инженера произвела на большинство институтских хорошее впечатление и расстроила планы Столбова.

Инженер, по существу, реабилитировал Лаврову.

Сославшись на занятость, он попросил разрешения уйти. Двигался по залу быстро, энергично, коротко размахивая свернутым плащом. На дворе собирался серьезный дождь.

Афанасию Петровичу казалось, что акция Столбова провалилась. Но Густов поторопился с выводами.

Взяла слово Степашкина. Чтоб не оттолкнуть от себя слушателей, она притушила и голос, и взгляд, но гневные разряды помимо ее воли прорывались наружу.

— Елена Николаевна привела защитника с завода. А я думаю, если бы она была заинтересована в теме, она бы не раз туда сходила и протолкнула бы эти самые эксперименты. Но ей было некогда. Она занялась кляузами. Написала докладную ректору, всех очернила, приложила к докладной две бумажки, которые сама же и продиктовала девчонкам. И вы знаете, что в этих бумажках? Что все мы в институте занимаемся поборами, стрижем с родителей абитуриентов шерсть, обеспечиваем «гарантии».

Я не думаю, чтобы до всего этого она дошла своим умом. Были у нее советчики. Они переносят личные отношения на служебные, от этого страдает и дело, и репутация людей на кафедре.

Просто счастье, что девчонки (им еще нет восемнадцати, по существу, несовершеннолетние) объяснили, что Лаврова исказила их слова, что они имели в виду совсем иное, не взятки, а плату за репетиторство. Их новые объяснения в папке у Андрея Мартыновича. А если бы они по молодости заупрямились бы? А если бы начали настаивать на своей ошибке?

Голос вышел из-под контроля Степашкиной и сделался крикливым. Казалось, она готова наброситься на Лаврову и вцепиться ей в прическу.

— Таких надо гнать в шею из института, — закончила Степашкина и пошла между рядами кресел на место.

Ее фигура была сухой, жилистой, на шее вздулась вена.

Сразу взял слово Андрей Мартынович Крупкин. Чувствовалось, что сценарий собрания тщательно разработан.

Профорг сказал, что Елена Николаевна без уважительных причин затянула выполнение ответственного задания, много драгоценного времени, следует согласиться с Антониной Ивановной, отдала изысканиям совсем иного рода, нежели научные, что ее докладная бросила тень на коллектив кафедры и ее руководителя, что все потрясены ее поступком, и т. д. и т. п.

Его кисленький голосок звучал твердо, фразы соскакивали с языка легко и ловко, а лицо сияло удовольствием. Не чувствовалось и тени того потрясения, о котором он говорил. Уже в первый день Андрей Мартынович, наверное, объявил супруге, чем занимался ее сердечный друг: ясак с граждан собирал!

— Я просто не вижу дальнейшей возможности для пребывания Елены Николаевны в нашем коллективе, — сказал в заключение Андрей Мартынович.

За огромным окном сгущались сумерки. Ветер гнул верхушки тополей, хлопал створками окон, доносил приближение дождя. По водохранилищу разгуливали чугунные волны.

В детстве Елену обижал брат. Он не завязывал ей коньки, когда она просила. Тогда она принималась ныть, не давала ему спокойно читать книжку, он не выдерживал, в сердцах давал ей трепку, но в конце концов смягчался и завязывал ей коньки. Радостная, она мчалась на озеро и носилась там дотемна. Брат колотил, но жалел.

У взрослых другие правила.

За Крупкиным выступила Любарская. Говорила она, глядя в проход между креслами, мимо людей.

По ее мнению, добросовестная работа и кляузничество несовместимы. Если человек честно работает, ему некогда заниматься склоками, а если кляузничает, ему не до работы.

— Приложи Лаврова только половину тех усилий, которые она затратила на собирание кляуз, договор давно был бы выполнен. К сожалению, она думала не о теме. На ее месте я подала бы заявление об уходе по собственному желанию.

— Как вы и поступили в свое время, — заметил Замахов.

В углу у окна хихикнули.

Любарская резко повернула голову к насмешникам. Граненые серьги в ее ушах гневно качнулись, но она подавила в себе негодование и твердым шагом направилась на свое место в третий ряд.

Потом говорил рыхлый Васяня. Он мямлил о том, что поступать так, как поступила Елена Николаевна, весьма дурно, неэтично и что он, Квашнин, в общем тоже присоединяется.

— К чему? — спросил Замахов.

— Ну, к выступавшим… Не к Лавровой.

За окном стало почти совсем темно. Ворвался сильный порыв ветра. Чтобы ветром не разбило стекол, закрыли створки окон. Зажгли второй ряд лампочек.

Неожиданно для Петра Ивановича попросил слова доцент Степичев. Его выступление сценарием не было предусмотрено.

— Признайтесь, Елена Николаевна, что писать такого рода бумажки, как ваша докладная, весьма необдуманно. Вы поторопились. Поверили детям, им и по восемнадцати нет, еще не отвечают за свои слова. Сказали они по легкомыслию. Им простительно. Как-никак понесли расходы за репетиторство, жалко средств. А вам, зрелому человеку, педагогу, члену педколлектива вуза, следовало думать и о чести кафедры, и о добром имени своих товарищей. Этим пигалицам легко. Сегодня сказали, завтра уточнили, а коллективу, а руководителю кафедры? Все ли теперь поверят в отказ этих девчонок? Кое у кого может и сомнение возникнуть. Злые языки могут говорить всякое, а как теперь поправить все это зло, как восстановить доброе имя умершего и его отца, отдавшего всю жизнь работе в нашем институте, воспитавшем сотни студентов, которые теперь с честью работают в народном хозяйстве?

Вы только подумайте, какой поступок совершен вами.

И можно понять тех, кто негодует здесь, можно понять тех, кто требует избавить коллектив от вашего присутствия.

И я должен бы разделить это мнение.

Но если взглянуть на дело с другой стороны, то ведь и сама Елена Николаевна была введена в заблуждение этими девицами. Разве она собиралась преднамеренно чернить умершего, его отца, коллектив института, где сама работает, в конце концов, очернить своего супруга, который был другом Владимира Петровича и вместе с ним восполнял у таких же девиц, как эти, пробелы школьного образования? Я думаю, что подобных намерений у нее и в мыслях не было. Вы слышали ее отчет по хоздоговорной теме. Она многое сделала. Приятно было слышать мнение представителя завода о нашей кафедре, лично о Елене Николаевне. Я считал бы правильным, если бы Елена Николаевна принесла Петру Ивановичу и кафедре свои извинения, объяснила бы, что она была грубо дезинформирована девицами и допустила ошибку, которую в дальнейшем никогда не повторит. При этих условиях, как мне представляется, можно было бы ограничиться объявлением ей выговора. Она еще молода и в состоянии сделать правильные выводы из этого заслуженного наказания.

Бедный Сергей Анатольевич, он хотел сделать как лучше, никому не нанести ущерба, сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Если простят, то пятно уже не отмыть. Стыдно будет смотреть людям в глаза. Ярлык склочницы останется. Все равно придется уходить из института. Густов и единомышленники ждали. Если Лаврова поторопилась, если речь в самом деле шла о репетиторстве, можно было только пожалеть, что Лаврова поддалась эмоциям и положила на бумагу домыслы, а не факты. Если же она правильно поняла девочек, то тем хуже для организаторов суда.

За окном полил тяжелый плотный дождь, он гулко стучал по железным крышам, карнизам подоконников, вдребезги разбивался об асфальт. Все ждали, что скажет Лаврова.

Аркадий Васильевич ждал вдвойне. Вариант Степичева представлялся ему идеальным. Он с надеждой взглянул на Елену.

Она медленно встала, обвела взглядом зал.

— Скажу с места… В докладной записке я ничего не выдумывала, никого порочить не собиралась. Я не написала там и половины того, что мне рассказали девушки.

Дождь хлестал по окнам аудитории.

— Их было не двое, а десять человек, и все они переписывали работу с готового решения.

Раздались негодующие возгласы приверженцев Петра Ивановича. Громче всех был пронзительный голос Степашкиной.

Петр Иванович вскочил.

— Возмутительно… Не нахожу слов… Мы не можем и минуты оставаться на одной кафедре.

Медленно поднялся Густов.

— Андрей Мартынович, прошу вести собрание в рамках устава. Не следует разрешать кое-кому недостаток доводов восполнять криком.

Столбов тяжело опустился на место.

Сел и Густов.

Крупкин охотно постучал карандашом по графину и заявил, что Елена Николаевна ведет себя непозволительно: допускает непроверенные заявления порочащего характера.

Густов усмехнулся. Радостный взгляд Андрея Мартыновича не оставлял сомнения в том, что профгрупорг доволен поворотом событий. Не он ли сам и подтолкнул Петра Ивановича к баталии?

— Продолжайте, Елена Николаевна, — сказал Крупкин. — Мы не зажимаем… Пожалуйста.

— А что же вам делать? Вы же не можете открыто отвернуться от правды. Вы же не можете сказать, что правда вам не нужна. Без нее спокойно и уютно, как было спокойно и уютно мне, пока я ее не узнала. Остается сказать, что я склочница.

Снова шум, снова карандашик Андрея Мартыновича позванивает о графин.

Потом один за другим выступили густовцы. Говорили коротко, по-деловому. По отчету Лавровой они предложили резолюцию, а вопрос о неправильном поведении Лавровой просили снять с повестки дня как неподготовленный и требующий глубокой проверки.

— А сколько можно проверять? — выкрикнула Степашкина. — Есть же их объяснения! Может, пытку им устроить?

Вступила в строй тяжелая артиллерия. Взял слово Столбов. Его глаза были обведены сталью оправы.

— Из речей Афанасия Петровича ну и всех его… — он сделал обобщающий жест рукою, — можно сделать вывод, что Елена Николаевна подала докладную по поводу непроверенных фактов. Только теперь эти факты просят проверить. Ей следовало думать, прежде чем подавать такие бумажки. А профгруппой вопрос проверен, есть официальные документы. А что у Лавровой и Густова? Ничего. Нас уводят в сторону. Я предлагаю голосовать оба предложения.

— Аргументов некруто, — съязвил Замахов.

— Я прошу оградить… — вспыхнул Петр Иванович.

Крупкин снова застучал по графину карандашом.

Голоса пересчитывали дважды. Шестнадцать человек подняли руки за то, чтобы просить ректора освободить Лаврову от работу на кафедре, и девять — против. Двое (Степичев и Лавров) воздержались.

Густовцы потерпели первое и, следовало признать, сокрушительное поражение. Афанасий Петрович боялся одного: ректор мог остановиться на проекте Степичева — и проверки не назначить и объявить Лаврову склочницей с удалением из института или без такового. Все формальные основания для этого решения у него имелись.

Не всегда хочется выносить сор из избы.

Дождь перестал. Вода шумными потоками стекала в колодцы. Асфальт блестел, отражая огни фонарей. Раздавленная и опозоренная, Лаврова брела, не обходя луж. Из мира творческой радости она попала в жестокий мир несправедливости и борьбы.

Аркадий Васильевич шел рядом, тщательно выбирая дорогу.

Когда поравнялись с яркими витринами универмага, Аркадий Васильевич, глядя на ее лиловое от лучей неона лицо, сказал:

— Добилась? Да разве в жизни что-нибудь достигается сердечными движениями? Кого ты пожалела? Кому посочувствовала? Кого хотела защитить? Они же подлецы! Они же первыми тебя и предали! И учебу не бросили, и не раскаялись. Да их маменьки, если правда то, что ты говоришь, наверное, сами и хватали Владимира за полы, умоляли помочь, пихали деньги в карман, лишь бы только он пристроил благородных девиц в институт. И ты поверила их слезам? А не лучше ли предоставить им всем быть счастливыми на тот манер, на какой они сами хотят? Не лучше ли тебе сказать ректору, что они ввели тебя в заблуждение и ты скорее жертва, чем кляузница?

Елена молчала.

В колодцы с шумом сливалась дождевая вода.