Крепостная система Российской империи на границах с Германией и Австро-Венгрией, невзирая на договоренности Священного союза по окончании Наполеоновских войн, стала укрепляться сразу после того, как Центральная Польша с Варшавой перешла во владение России в 1815г. Костяк этой обороны составляли старые крепости, существовавшие веками. Но теперь они должны были быть укреплены согласно новейшим подходам. Вдобавок получить современное вооружение. В-третьих, русские крепости в Польше должны были служить не только против «врага внешнего», то есть австро-германцев, но и против «врага внутреннего», то есть поляков, чья лояльность к российской короне постоянно подвергалась сомнениям.

Несмотря на всевозможные внешние реверансы со стороны России, нельзя было забыть, что поляки с 1789г. воевали на стороне Французской революции, а затем Наполеона, рассчитывая на восстановление Речи Посполитой в пределах до 1-го раздела Польши. Ясно, что никакие разумные доводы не могли успокоить многочисленную польскую шляхту в том, что Украина и Белоруссия – это не польские земли. Именно поэтому немцы и русские, разделившие Польшу в результате трех разделов, а впоследствии упрочившие этот факт после падения Наполеона, зорко следили за проявлениями польского сепаратизма.

Польское восстание 1830–1831гг., подавление которого обошлось России большими жертвами, укрепило нового императора Николая I в необходимости проведения репрессалий в отношении непокорной провинции. Конституция, дарованная императором Александром I, была отменена, а по самой Польше стали строиться новые укрепления старых крепостей, призванные задавить любой бунт в зародыше. Во многом этот подход оправдался в ходе подавления восстания 1863г. Таким образом, крепостная система на западных границах Российской империи в основе своей была заложена в 30–40-е гг. XIX столетия, с тех пор только совершенствуясь и наращивая «мускулы».

Спустя полвека эта система во многом устарела. Во-первых, сражения развертывались теперь в виде армейских, а то и фронтовых операций на пространстве в десятки верст по фронту и столько же в глубину. Во-вторых, скорострельная и тяжелая артиллерия предъявила к фортификационным сооружениям повышенные требования в смысле их боеспособности. Также, для того чтобы противостоять полевой артиллерии, крепости должны были располагать современными образцами артиллерии. Между тем тяжелых полевых батарей не хватало и для полевых армий.

В новых условиях ведения военных действий требовались новые крепости – в виде укрепленных районов (УРов). Первыми и единственными к июлю 1914г. новые требования осознали немцы, во многом интуитивно укрепившие Восточную Пруссию подобными крепостными районами. Русские же «крепости, стратегически распланированные при Николае I, как двойные тет-де-поны на важнейших реках Польши, утратили в XX веке значительную часть смысла своего существования… Переправы через реки могли осуществляться, при современных мостовых средствах, в любом месте и требовали гораздо большего фронта, чем им обеспечивали даже первоклассные крепости. Последние выполняли свою маневренную роль, когда фронт генерального сражения не превосходил десятка верст. Новые условия требовали долговременного укрепления не одного пункта на реке, а всего ее течения; укрепленный рубеж создавался переплетом огня тяжелой артиллерии по всей реке. Если бы на Немане, Бобре и Нареве мы имели такую стратегическую опору, наши операции в мировой войне были бы действительно облегчены крепостями»[3]. К тому же вооружить крепости современной эпохе тяжелой артиллерией для России образца начала XX века оказалось невозможным.

Поражение в Крымской войне 1853–1856 гг. резко ослабило Российскую империю. Стало ясно, что в современной войне никакая многочисленность войск при отсутствии техники и коммуникаций не спасет от разгрома. Начало Великих реформ эпохи императора Александра II, начавшееся 19 февраля 1861 г. с отмены крепостного права, сконцентрировало внимание и ресурсы страны на внутренних проблемах. Проведение военной реформы, во главе которой в семидесятых годах встал Д.А. Милютин, откладывалось в самую последнюю очередь, ввиду ее очевидно высокой стоимости. Между тем дело не стояло на месте.

Первыми, в 1861–1865 гг., принципы ведения современной войны, характеризующейся масштабными операциями, столкновениями больших масс войск, возросшей ролью артиллерии и скорострельного оружия вообще, продемонстрировали американцы в Гражданской войне. Затем, с развитием военной техники и принятием на вооружение новейших образцов стрелкового оружия и артиллерии, на арену мировой и европейской политики выступили немцы. Объединяя Германию вокруг Пруссии, О. фон Бисмарк не забывал ни о чем. Заложенные при нем выдающимися военными деятелями Мольтке-Старшим и Рооном принципы организации германских вооруженных сил позволили Германии стать самой мощной державой Европы в XIX веке, а в следующем столетии – вести мировые войны против чуть ли не всего остального мира вместе взятого.

Австро-прусская 1866 г. и франко-прусская 1870–1871 гг. войны вывели единую Германию в лидеры мирового милитаризма. На западной границе России выросла страшная сила, способная и в одиночку схватиться с ослабевшей Российской империей. Образование Тройственного союза в 1882 г. лишь укрепило эту опасность. В свою очередь, победа России над Турцией в войне 1877–1878 гг. оказалась вымученной и ознаменовалась большими потерями, первопричиной которых стало отвратительное качество высшего командования и отсталость в вооружении даже от турок. Сразу по окончании войны с Турцией и Берлинского конгресса, лишившего Россию большей части плодов военного успеха, военным министерством стали разрабатываться первые решительные планы предстоящей борьбы с Германией.

Позиция немцев, на Берлинском конгрессе поддержавших давних недругов России – Великобританию и Австро-Венгрию, показала, что в будущем Германия станет скорее противником, нежели союзником России. Следовало позаботиться не только о перевооружении армии, но и об укреплении западных границ. Одним из первых за составление планирования, которое в то время выражалось в виде специальных «Записок» на имя военного министра или лично императора, взялся главный герой русско-турецкой войны и наиболее выдающийся полководец России со времен Суворова и Кутузова – М.Д. Скобелев. В своих мыслях он опирался как на оценку возможностей противников, так и на состояние современной ему России, пока вынужденной брать на вооружение оборонительный образ действий. При этом, хотя в конце XIX века между Россией и Германией еще не существовало непреодолимых противоречий, убежденный франкофил Скобелев считал, что чем раньше начнется подготовка к войне с Германией и ее союзниками по Тройственному союзу, тем меньше жертв это будет стоить России в будущем.

Агрессивная политика Берлина, пока еще четко не намеченная Бисмарком в качестве рывка к европейской гегемонии, уже была просчитана в России. И первыми противниками империи могли считаться те великие державы, что соседствовали с Россией на западных границах. Поэтому, «заранее, в 80-х гг. XIX века, к будущей войне с Германией призывал готовиться Скобелев. Сразу же после посещения германских маневров 1879г. им был разработан план войны с учетом недостатков немецкой тактики и стратегии: рутины охватов, слепой веры в стремительное наступление, пренебрежении к инженерному оборудованию позиций. Вместо системы крепостей он полагал необходимым установить по западной нашей границе „Варшаво-Новогеоргиевско-Глубо-Наревский плацдарм наподобие Плевны“, противопоставить немецким молниеносным действиям стратегию затяжной войны на истребление и истощение, в расчете, что армию противника „доканает время“, а также „солдатская твердость и стойкость“. На случай быстро организованного вторжения противника М.Д. Скобелевым планировалось проведение глубокого кавалерийского рейда по немецким тылам силами великолепной среднеазиатской и кавказской конницы для нанесения материального ущерба, сеяния паники и страха. По окончании мобилизации и вступлении в войну главных сил предполагалось в первую очередь разбить и вывести из войны австрийцев, а затем уже развернуть наступление на Германию»[4]. Как видим, М.Д. Скобелев оценивал не только Германию, но и Австро-Венгрию в качестве наиболее вероятных врагов России в ближайшей перспективе. В своих записках Скобелев закладывал фундамент современной фортификации, заключающейся не в системе отдельных крепостей, а в сочетании их «плацдармом» в таком качестве, что после Первой мировой войны назвали бы укрепленным районом стратегического характера.

Можно видеть, что, принимая для первого этапа войны (впредь до окончания мобилизации, проводимой в России малыми темпами из-за неразветвленной сети железнодорожных коммуникаций) оборонительный способ действий, впоследствии русские предполагали вести наступательную войну. И, прежде всего – против Австро-Венгрии. Для того, чтобы выдержать первый этап войны, Польша и укреплялась фортификационными сооружениями. Затем сосредоточивавшаяся русская армия и должна была переходить в контрнаступление.

Эти взгляды разделялись всеми высшими руководителями русской военной машины. С 1880-х гг. Генеральный штаб считал, что в случае одновременной войны с Германией и Австро-Венгрией предстоит вести против одной из сторон наступательные, а против другой – оборонительные действия. Соответственно, для этой задачи подготовлялся укрепленный «Привислинский район» – русская Польша. Крепости Новогеоргиевск, Варшава и Ивангород давали русским возможность маневрировать по обоим берегам Вислы. Район Нарева и люблинское направление искусственно были превращены в бездорожье, усиленное крепостями. К концу века русская крепостная система была достроена: Ивангород был выстроен в 1837–1853 гг., 1842 г. – Брест-Литовск, Осовец – 1882–1887 гг., Ковно – 1889 г.

Крепости должны обеспечивать свободу маневрирования полевых армий на обоих берегах водных рубежей, при этом надежно закрывая свой берег от вражеских атак: «Крепостью или крепостным районом надо называть заблаговременную и гармоническую (согласованную во всех отношениях) подготовку всех средств борьбы, необходимых для прочного удержания за собой избранного пункта (или района)»[5]. Следовательно, контролируя правый (восточный) берег Вислы, до окончания на западных границах сосредоточения действующей армии, весь Польский выступ оставался бы вне неприятельского вторжения. Ведь в Польше были расположены громадные воинские склады, выстроены передовые коммуникации, подготовлены условия местности для вторжения во вражеские пределы.

Это все – не говоря уже о потере самого пространства, которое затем пришлось бы брать обратно кровью, не говоря о политическом престиже государства и работе оккупированной территории (люди, промышленность, сельское хозяйство и проч.) в пользу противника. Исходя из данных постулатов, руководители русского военного ведомства стремились усилить обороноспособность выдвинутого вперед и подверженного фланговым ударам Польского выступа крепостями. В конце века, когда острие российской внешней политики стало ощутимо смещаться на Дальний Восток, безопасность Западного театра стала еще более насущной задачей.

Новый военный министр А.Н. Куропаткин – бездарный полководец, но выдающийся администратор – делал все от него зависящее, чтобы даже увязшая в Азии Россия (здесь, конечно, предполагалось противостояние прежде всего не с Японией, которую до 1896 г. не рассматривали в качестве вероятного достойного противника, а с Великобританией) могла бы удержать Польшу в случае одновременного конфликта в Европе. Если учесть, что для перегруппировок значительных воинских масс с восточных границ Российской империи на запад требовались глобальные усилия транспорта, то очевидно, что ведение оборонительных действий в Польше могло затянуться на значительное время.

В период Русско-японской войны 1904–1905гг., невзирая на отсутствие очевидной угрозы с Запада в ближайшей перспективе, русское руководство не решилось на переброску в Маньчжурию большей части кадровой армии, невзирая и на неблагоприятный ход военных действий. Сам же военный министр, писавший о себе в третьем лице, так характеризовал собственные усилия по обороноспособности западной государственной границы в отношении крепостей: «Куропаткин имел в виду создать огромный, недоступный вторжению укрепленный район на нашем передовом театре: Новогеоргиевск, Варшава, Ивангород (по р. Висле)– Западный фронт; Ивангород, река Вепрж, Коцк-Влодавский озерно-болотистый район – Южный фронт и, наконец, Северный фронт – по Нареву с крепостями Новогеоргиевск, Зегрж, Пултуск, Рожаны, Остроленка, Ломжа, крепость Брест-Литовск…»[6].

Появление фугасных снарядов и дальнобойной артиллерии вынудили инженеров перестраивать крепостные системы. В России работы начались после Русско-японской войны. Стало ясно, что новые крепости должны укрепляться так, чтобы противостоять возросшей мощи орудий. Ведь вплоть до начала Первой мировой войны предполагалось, что крепость должна выдержать и полную осаду, дожидаясь деблокады со стороны временно отступившей полевой армии. Опыт покажет, что ни одна полностью блокированная крепость не может выдержать обстрела тяжелыми калибрами, до 420-мм включительно, что крепостной район может драться только в тесной «связке» с полевыми войсками. Но все это станет ясно лишь в 1914 г.

Пока же две основные идеи, вынесенные будущим героем обороны крепости Ивангород, военным инженером А.В. фон Шварцем, из опыта борьбы за Порт-Артур, заключались только в следующем: «1). Необходимость заблаговременной подготовки стрелковой позиции в промежутках между фортами и 2). Необходимость прочных закрытий для стрелков на фланках фортов от огня». Схема современной сухопутной крепости, по Шварцу: «В центре – защищаемый город, обнесенный оградой; по периферии – отдельные укрепления, форты, с батареями между ними. Форты, промежутки между фортами и батареи составляют позицию боя, ограда же является как бы запасной, последней позицией. Кроме того, по площади, ограниченной линией фортов и оградой города, разбросаны пороховые погреба и пути сообщения, связывающие линию боя с городом»[7].

После поражения в Русско-японской войне и потрясений Первой Русской революции русская военная мощь оказалась надломленной. Помимо падения боеспособности вооруженных сил в принципе (революционное движение в войсках), резко сократилось финансирование военного ведомства. И прежде получавшие кредиты чуть ли не в самую последнюю очередь, крепости должны были в полной мере испытать на себе последствия смутного периода. Генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) Ю.Н. Данилов, в течение всего межвоенного периода занимавшийся планированием войны против Центральных держав, указывает: «Все наши крепости, ко времени приступа к переоценке их значения, имели крайне устарелое начертание в плане, состояли из укреплений и построек несовременного типа и профилей, снабжены были артиллерией „музейных“ образцов и, обобранные в период японской войны, были почти лишены необходимых запасов… технически наши крепости являлись вполне немощными и в таком виде могли принести полевой армии лишь один вред. Они требовали наделения их многочисленными гарнизонами, тем большими, чем несовершеннее было техническое их устройство, и этим весьма существенно должны были ослаблять численно нашу живую силу в поле. Но даже широко снабженные гарнизонами, эти крепости не могли ни при какой обстановке явиться опорными пунктами для маневрирования полевой армии. Напротив, эта последняя вынуждалась постоянно считаться со слабой сопротивляемостью крепостей и необходимостью оказывать им поддержку во избежание возможного их падения»[8].

Между тем франко-русские соглашения требовали в случае большой европейской войны немедленного наступления русских армий на запад, так как к 1906 г. – отставке автора германского плана войны графа А. фон Шлиффена – было понятно, что отказываться от «Плана Шлиффена» – быстрого выигрыша войны на два фронта в результате блицкрига – немцы не намерены. Российская финансово-экономическая зависимость от союзника понуждала русских выполнять соглашение. Ведь французы дали деньги на подавление Первой революции, а потом предоставили кредиты на строительство стратегических железных дорог, которые строились в Польше и Литве и должны были ускорить русское сосредоточение во имя срыва «Плана Шлиффена», предполагавшего в качестве первоочередной цели германской агрессии сокрушение Франции.

Плачевное состояние русской крепостной системы требовало громадных денежных вливаний. Военный министр А.Ф. Редигер вспоминал, что после Русско-японской войны «все наши крепости были далеко не закончены, вооружены по большей части устарелыми орудиями, и не имели нужных запасов. На довершение постройки верков и на снабжение крепостей современной артиллерией нужно было около 800млн рублей. То есть, такая сумма, добыть которую нечего было и думать. На одни инженерные работы в крепостях требовалось около 300млн рублей, а ежегодно на это отпускалось всего около 6 миллионов! Таким образом, все эти работы могли бы быть выполнены в 50 лет»[9]. С 1909 г. ситуация все-таки стала более благоприятной. Чтобы сохранить в своих руках Передовой театр и не допустить срыва неприятельским ударом мобилизационных мероприятий, русские единовременно выделили значительные средства на реорганизацию крепостей, как только это позволило финансовое положение страны. Переданные в 1910 г. военному министерству 715 млн рублей подразделялись: 147 млн на пополнение материальной части, 81 млн на тяжелую артиллерию, 373 млн на крепости (!), 114 млн на строительство стратегических шоссе. Морское министерство получило 698 млн рублей на восстановление флота.

Как бы то ни было, денег не хватало. Поэтому новый военный министр (с 1909г.) В.А. Сухомлинов решил реорганизовать русскую крепостную оборону на западе страны. Было решено отнести развертывание полевых армий вглубь, на линию Белосток – Брест-Литовск, что подразумевало оставление без боя всего Польского выступа. Соответственно, существовавшие там крепости подлежали упразднению. В связи с нехваткой времени вышло так, что старое уничтожалось, а новое еще не успело вступить в строй. Поэтому, как справедливо считал А.М. Зайончковский, «мнение о том, что Россия вступила в мировую войну почти без инженерной подготовки театра предстоящей борьбы, не будет слишком преувеличено»[10].

Первоочередному упразднению подлежали крепости Варшава и Ивангород, удержать которые на начальном этапе войны генерал Сухомлинов не рассчитывал. Старые укрепления подлежали уничтожению, чтобы противник, заняв данные пункты, не смог ими воспользоваться в своих интересах. Это было логично в случае принятия на вооружение оборонительного плана войны, а иного в условиях разрушенной армии после революции 1905–1907 гг. не могло и быть. Вынесенной вперед оставалась только крепость Новогеоргиевск, которая поглотила слишком много средств, чтобы просто так отказаться от нее. Но теперь на Новогеоргиевск возлагалась задача ведения круговой осады в начале войны. При этом, правда, усиливались те крепости, которые было решено сохранить.

Основные положения «русской фортификационной школы» перед Первой мировой войной, высказанные русскими крепостными инженерами в ряде статей и трудов специального характера, заключались в следующем:

«1). Неприемлемость броневых установок орудий, как основного типа установки таковых в крепостях, а лишь использование их в некоторых частных случаях;

2). Неприемлемость для крепостей идей броневой фортификации…

3). Крепостная позиция должна быть организована из ряда сильных опорных пунктов, „фортов-редутов“, имеющих задачей оборону самой крепостной позиции и доступов к ней фланкирующим огнем легких орудий. Крепостная же артиллерия, предназначенная для артиллерийской борьбы, прикрытая с фронта пехотными позициями, должна быть расположена в промежутках между фортами, разбросанно и маскированно, и по возможности быть подвижною, для облегчения ей перемены позиций и сосредоточения – чему должна способствовать широко развитая сеть крепостных дорог, шоссе и железных;

4). Промежуточные позиции артиллерии и пехоты должны быть снабжены сильными долговременными и временными препятствиями, и безопасными от бомб убежищами и хранилищами огнестрельных припасов;

5). Крепостные форты, являясь, в сущности, в вышеуказанной схеме капонирами для крепостной позиции, должны фланкирующие орудия охранить от всяческих покушений противника, то есть, от разрушения огнем и взятия штурмом…

6). Как на фортах, так и на промежуточных позициях, должны быть устроены бронированные наблюдательные посты;

7). Каждый форт, если соответствовало тому его положение в ряду других опорных пунктов крепостной позиции, мог стать основным опорным пунктом укрепленной группы»[11].

Таким образом, возведенная еще многолетним начальником Главного штаба Н.Н. Обручевым и его последователями крепостная система в Польше незадолго перед войной была существенно разрушена, а нового не успели сделать, вследствие нехватки финансирования и господства наступательных тенденций в настроениях командного состава. Разрушение крепостной системы, выстроенной на принципах эпохи военного министерства фельдмаршала Д.А. Милютина, производилось, прежде чем позади, на линии предполагаемого развертывания новых крепостей, была возведена новая система.

До 1903 г. военное ведомство, выразителями идей которого стали Н.Н. Обручев и Д.А. Милютин, а затем и А.Н. Куропаткин, укрепляло речные линии Немана, Нарева и Средней Вислы мелкими укреплениями, разбросанными в ключевых точках этих линий. Руководители военного ведомства исходили из того представления, что искусственные преграды должны предоставить возможность удержания противника, преследующего наши войска в случае отступления. Армии, получившие передышку для отдыха, перегруппировки, усиления резервами под прикрытием укреплений, могут вновь перейти в наступление, пожертвовав при отходе возможно меньшей частью российской территории. Та же военно-фортификационная мощь обеспечивала прикрытие развертывания русских армий в период мобилизации, их сосредоточение в пограничных районах и изготовку к наступательным действиям.

Уже после окончания Русско-японской войны стали раздаваться первые смелые высказывания отдельных военных и государственных деятелей о необходимости упразднения крепостной системы государственной обороны Российской империи. Определяющим аргументом служил простой расчет соответствия между громадными материальными затратами на крепости и необходимостью полевой армии в технических средствах ведения боя. Действительно, Россия была связана с Францией взаимными обязательствами на случай войны, и к русско-германской границе протягивались стратегические железнодорожные линии, выдвигались кавалерийские дивизии прикрытия, а обязательства, данные союзникам по Антанте, предусматривали вторжение русских армий на территорию Германии, в Восточную Пруссию. Хорошо, конечно, иметь и крепости, и необходимое вооружение, и технику для полевых войск, но финансирования не хватало и следовало выбирать первоочередность вкладывания бюджетных средств. Как представляется, приоритет полевой армии несомненен: в современной войне крепость как самодовлеющее целое не оправдывала себя и, главное, тех затрат, что отпускались на ее строительство и дальнейшее содержание, в ущерб усилению полевой армии.

Еще в 1903г. император Николай II под давлением военного министра пришел к выводу об упразднении ряда второстепенных крепостей. Однако даже и в этом случае высвободившиеся средства было предположено пустить на развитие и совершенствование оставшихся и вновь строившихся первоклассных. Впрочем, приведение в исполнение и этого, половинчатого, решения растянулось на годы. Так, при составлении сметы военного министерства на 1908г. предполагалось отпустить 10,8млн рублей на перевооружение артиллерии скорострельными орудиями, а 4млн – на заготовление предметов крепостного вооружения[12]. Военное ведомство не торопилось отказываться от содержания «дорогостоящих игрушек».

Опыт Русско-японской войны был воспринят совершенно не так, как этого следовало бы ожидать. Героическая оборона Порт-Артура давала основания для вывода в пользу крупных крепостей, способных действовать как в сочетании с действиями полевых армий, так и совершенно самостоятельно. В итоге военное ведомство упразднило сложившуюся систему оборонительных линий на западных границах, заменяя их огромными ловушками для собственных войск. То есть – крепостями с круговой обороной, контролировавшими постоянные мостовые переправы на речных водоразделах, имевшими стратегическое значение. Казалось бы, что и волки сыты, и овцы целы: происходит сокращение крепостных сооружений, и в то же время армия получает прочный оперативный базис для развития операций.

Однако же, как всегда, благие по внешности намерения имели отрицательные последствия. Сомкнутые крепости, якобы прикрывающие железнодорожные узлы или речные переправы, становились архаизмом. Как раз не разрушаемая оборонительная система, а вновь укрепляемые крепости были бессильны против новейшей техники. Задолго до войны главный противник-стратег России граф А. фон Шлиффен указывал в своей работе «Полководец», что во всех войнах и сражениях, которые пришлось вести Германии в новое время (Кениггрец, Гравелот, Седан, Париж) неприятельские крепости только помогали немцам. Яростный проповедник молниеносного удара и непрерывного наступления, фельдмаршал Шлиффен писал о неприятельских крепостях: «Они непроизвольно привлекали противника, не решающегося атаковать, задерживали его и способствовали или облегчали его окружение». А один из крупнейших российских военных теоретиков называет крепости «колоссальным материальным призом»[13]. Вероятное упование противника на свои крепости побудило немцев к развитию тяжелой артиллерии, ставшей в Первой мировой войне основным средством устойчивости войск при обороне и главной силой во время наступления даже и в поле.

Тем самым в сознание русских военачальников вкладывалась та мысль, что не разгром войск противника, а удержание территории обеспечивает владение ей. В начале Первой мировой войны это скажется с очевидностью (1-я русская армия под Кенигсбергом или остановка трех армий Юго-Западного фронта перед крепостью Перемышль по окончании Галицийской битвы). Районы крепостей заставляли отвлекать значительные массы войск и боевой техники для второстепенных действий, ослабляя тем самым наступательную способность полевых армий. Хотя крепость, взаимодействующая с полевой армией, предопределяет фронтальное столкновение, заставляя противника, тем самым, отказаться от фланговых ударов. С одной стороны, крепости способны удержать резервы противника в самый решительный момент, выигрывая время для подрыва неприятельского маневра на выигрыш темпа. С другой – притягивая к себе собственные силы, оперативно связывают их в этом районе, побуждая подставляться под удары врага (Верден в 1916 г.).

Бесспорно, крепостные районы усиливают обороноспособность страны. Хорошо, если они есть, так как определенную позитивную роль крепости сыграют, по крайней мере, будут иметь такой шанс. Например, в августе 1914г. французские крепости Верден и Туль получили значение опорных пунктов полевых войск. Стремясь сохранить единство фронта, крепостные подразделения действовали во фланг и тыл обходящих германских войск, лишь бы избежать осады и неизбежной капитуляции. Крепость Туль послала на фронт тяжелую артиллерию и боеприпасы, ибо прочность общей обороны откатывавшейся к Парижу французской армии зависела в первую очередь от взаимосвязи полевых армий и крепостей: «В значительной степени благодаря крепостям французский фронт не был прорван как минимум в двух местах и тем обрушен»[14]. В то же время наиболее современная крепость Мобеж, вынесенная на границу с Бельгией, капитулировала всего через 10 дней после обложения, несмотря на 50-тысячный гарнизон при 350 орудиях. Конечно, крепость отвлекла на себя 7-й германский резервный корпус, но трофеи немцев оправдали себя, в то время как затраты французов на строительство крепости представляются во многом напрасными. Как бы то ни было, хорошо иметь крепости, но иметь сильную полевую армию еще лучше. И если денег на все не хватает, то следует выбирать.

Таким образом, с 1910г. воззрение руководителей военного ведомства Российской империи претерпело кардинальные изменения. Отказ от системы фельдмаршала Милютина стал достаточно неожиданным решением, вызвавшим оппозицию в среде высшего генералитета. Различия в подходах к крепостям, а значит, и к принципам развертывания и сосредоточения на западной границе, велики: «Центр тяжести Милютинской системы обороны лежал в удержании в своих руках в первый, самый трудный для русских, период войны, Польского мешка (Привислинский край), как отличного исходного пункта для дальнейших наступательных операций в наиболее выгодных направлениях. К этой идее и была приспособлена вся система крепостей. Центр тяжести Сухомлиновской идеи обороны лежал во фронтальном развертывании всех наших армий, примерно на линии Вильно – Белосток – Брест – Ровно – Каменец-Подольский, разделенных Полесьем. В зависимости от этого Сухомлиновым была намечена и соответствующая система крепостей, по крайней мере, для Северо-Западного фронта, по линии развертывания, то есть Ковно, Гродно, Осовец и Брест». При этом раскладе милютинская фортификация оставалась впереди на 250 верст и, следовательно, была подвержена ударам противника еще до того, как туда подоспеют отмобилизованные русские армии. А если вспомнить, что Сухомлинов уничтожал крепостные войска, полагаясь на наступательную мощь полевой армии, то эти крепости становились бы легкой добычей неприятеля. Но при этом сохранение Новогеоргиевска, от которого не смогли отказаться по внутриполитическим соображениям («русский форпост в Польше»), разрушало всю стройность новой системы. А.М. Зайончковский далее говорит: «Шатание крепостной мысли за последние пять лет перед войной привело к тому, что мы выступили на войну собственно совсем без крепостей, за исключением, может быть, одного Новогеоргиевска. Старых крепостей не поддерживали, а о сооружении новых и о переустройстве Ковно составляли проекты еще в 1912г. Было потеряно пять лет невознаградимого времени для подготовки к войне»[15].

Крепости должны не допустить переноса борьбы внутрь своей страны, и не нарушать внутренней работы государства. Ковно, Гродно и Брест-Литовск стали финансируемыми крепостями потому, что на эту линию относилось развертывание. В то же время мелкие фортификации вообще находились в заброшенном состоянии. Такие укрепления как «Олита, Меречь, Ломжа, Остроленка, Пултуск, Зегрж состояли из оборонительных сооружений полудолговременного типа, без постоянного артиллерийского вооружения; в районе Остроленка, Пултуск и Меречь возведение оборонительных сооружений было начато лишь после объявления войны»[16].

Речной барьер Вислы с крепостями – это операционный базис, в котором путем применения долговременной фортификации и железных дорог до возможного предела облегчалось маневрирование полевых армий. Русские оборонительные линии по Неману, Бобру и Нареву позволяли обороняться малыми силами от немцев, что давало возможность бросить все силы против Австро-Венгрии. Однако уточненные положения франко-русской конвенции вынуждали русских также наступать и против германцев. Это – разброс сил. Как пишет В. Меликов, «Сухомлиновский вариант стратегического развертывания требовал не эшелонирования на основных направлениях в глубину с наличием удобно расположенных резервов для маневрирования, а, напротив, фронтального развертывания всех армий царизма на линии Вильно – Белосток – Брест-Литовск – Ровно – Каменец-Подольский, разделенной почти на два равных участка благодаря огромному лесисто-болотистому району Полесья. И вместо крепостей Передового театра Сухомлинов строил и укреплял крепости в районах Ковно – Гродно – Осовец – Брест-Литовск»[17]. В итоге старые крепости забросили, а новые еще не успели построить.

Система больших маневренных крепостей на Передовом театре, предназначенная для обеспечения развертывания полевых армий на главных направлениях – Новогеоргиевск, Варшава, Ивангород, Ковно, Ломжа, Осовец, Брест-Литовск получила высокопарное наименование «Порт-Артур на Висле». При этом крепость Новогеоргиевск считалась «передовой крепостью в Европе» еще со времен Александра III, сохранив этот статус до капитуляции летом 1915г.[18] Между тем как бы дополнявшая Новогеоргиевск в обороне Польши Ковенская крепость находилась к моменту мировой войны «в совершенно незаконченном виде»[19].

В XVII столетии французский «король-солнце» Людовик XIV повелел выдающемуся инженеру Себастьяну Ле-Претр де Вобану возвести по восточной границе Франции сплошную линию укреплений – «железную границу», от Ла-Манша до Швейцарии. Это строительство потребовало столько средств, что опустошило казну, вынудив сократить объемы финансирования вооруженных сил. В итоге французская армия, ранее превосходившая противника в артиллерии, стала уступать австрийцам, испанцам и немцам. Масса солдат была задействована на гарнизонной службе, зато в полевых войсках людей всегда не хватало. То есть постройка первоклассных крепостей привела к пассивности в характере ведения войны, что в конечном счете не позволило имевшим для того шанс французам вырвать европейскую гегемонию.

Отступление полевой армии в крепостной район для создания угрозы флангу и коммуникациям противника было решительно отвергнуто уже после франко-прусской войны 1870–1871 гг. Гибель осажденной армии маршала Базена в Меце доказала, что при современном состоянии техники (тяжелая артиллерия больших калибров) и сети коммуникаций (возможность быстрой переброски подкреплений железнодорожным маневром) осаждающий может удержать блокаду сравнительно малыми силами, высвобождая главные силы для продолжения наступления вглубь территории противника. Хотя такие выводы были сделаны и с опозданием (тот же Мец все-таки приковал к себе германские армии; блокада Плевны в 1877 г. осуществлялась главными силами русской армии, хотя ситуация вовсе и не требовала этого), но к началу XX века положение вещей стало очевидным. Упорная осада японцами Порт-Артура в 1904 г., прежде всего, объясняется необходимостью для японцев уничтожить русский флот, чтобы обеспечить себе безусловное превосходство на море (являвшееся ключом к выигрышу войны).

Согласно планам В.А. Сухомлинова, перестройка крепостей должна была быть закончена в 1921г. Кто бы дал России такой срок в эпоху империализма? Соответственно, кредиты отпускались соразмерно – по 2–3 миллиона в год. Причина отсталости России в крепостном отношении заключается как раз в этой самой соразмерности – на все тратили постепенно. А следовало бы сначала бросить все имевшиеся в наличии деньги на тяжелую артиллерию, потом – еще куда-то и так далее. В зависимости от наиболее насущных нужд. А так не успели ничего.

Представляется, что приоритет тяжелой артиллерии перед крепостями в Польше очевиден: Россия имела активно-наступательное планирование, и тыловые крепости были особенно-то ни к чему, пока не была, как говорится, «пришита последняя пуговица» в полевых войсках. Даже те мероприятия, что все-таки были сделаны, не доводились до конца, вследствие сопротивления поклонников крепости: «Пожалуй, наиболее крупной ошибкой было ограничение реформы Сухомлинова уничтожением крепостной пехоты. Следовало уничтожить и артиллерию сухопутных крепостей, переформировав ее в запряженные тяжелые батареи и создав при них обширную систему скрытых кадров для формирования новых тяжелых батарей при мобилизации»[20]. Но произошло наборот. В 1910–1914 гг., когда армия жизненно нуждалась в тяжелой артиллерии и реформе по изменению числа орудий в полевых батареях, увеличиваются кредиты на устройство и усиление крепостей. Правда, теперь деньги отправлялись лишь на ключевые районы: Новогеоргиевск, Гродно, Брест, Ковно.

Если учесть сметы бюджетной комиссии Государственной Думы, где ассигнования рассрочивались на 5—10 лет, то каждая первоклассная крепость (Владивосток, Кронштадт, Севастополь, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Гродно) могла рассчитывать на ежегодный кредит в 2–5 млн рублей. Между тем один современный форт стоит три миллиона рублей. Русские крепости (где, по крайней мере, была крепостная артиллерия) перед Первой мировой войной: морские крепости Петроград, Выборг, Кронштадт, Свеаборг, Севастополь, Очаков, Керчь, Михайловское, Владивосток, Николаев. А также сухопутные крепости Ковно, Усть-Двинск, Варшава, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Ивангород, Осовец, Ломжа, Гродно, Карс, Александрополь, Кушка, Термез. Часть их была упразднена и заброшена.

В любом случае, артиллерийское вооружение русских крепостей не отвечало требованиям современной техники. Участник Первой мировой войны, чья батарея в самом начале была переброшена в крепость Брест, писал: «Крепость Брест-Литовск в настоящее время могла бы только сыграть некоторую роль в общей боевой линии, как укрепленный опорный пункт. Как крепость она уже устарела и характером своих фортов, и своим вооружением. И только в недавнее время было приступлено к постройке нескольких новых фортов, отвечающих современным требованиям. Что касается вооружения крепости, то таковое почти полностью состояло из орудий образца 1877г., в настоящее время мало пригодных. Из всего артиллерийского вооружения крепости только две или три 6-дюймовые гаубичные батареи новейшего типа представляли собой действительно серьезное вооружение, но и те были уже предназначены к отправке на фронт»[21]. К 26 августа 1914г. крепости Восточного фронта имели следующее количество орудий: Ковно – 356, Гродно – 145, Осовец – 107, Брест – 450, Новогеоргиевск – 547, Варшава – 30, Ивангород – 68: 44 пушки тяжелых образцов и 24 6-дм скорострельные гаубицы[22].

Морские крепости также не разоружались в пользу сухопутных. Лишь небольшое число морских орудий (больше всего из Владивостока, как только выяснилось, что Япония примкнула к Антанте) было отправлено в Польшу. К примеру, к началу войны в Кронштадте было до 300 орудий тяжелой артиллерии разнообразных систем. Но они так и не были поставлены в польские крепости. По табели вооружения русские крепости в 1913 г. должны были иметь 4884 орудия. Состояло на вооружении и заказано – 2813. Некомплект – 43 %. Часть заказных орудий не поступила. Также в крепостях находилось более 3 тыс. орудий устаревших систем, уже принципиально снятых с вооружения и фактически не могущих сыграть никакой роли в обороне.

Артиллерийское вооружение крепости подразделялось на следующие отделы:

1) постоянное вооружение фортового пояса; 2) вооружение крепостной ограды; 3) частные артиллерийские резервы (для отражения атаки открытой силой); 4) главный резерв (вооружение фортового участка, избранного неприятелем для постепенной атаки); 5) запас артиллерии.

Согласно теории, вооружение крепостных фортов состояло из противоштурмовых орудий (3-дюймовые и 57-мм скорострельные пушки) и пулеметов (6–8 единиц на форт), фланкирующих орудий (57-мм скорострельные пушки). Вооружение долговременных промежуточных батарей – дальнобойные 6-дм и 42-лин. пушки; 6-дм и 8-дм гаубицы; мортиры. Артиллерийский резерв крепости: полевые орудия – 3-дм пушки, 48-лин. гаубицы и 6-дм полевые мортиры. Характерный же крепостной тип орудий – 6-дм пушки, 6-дм гаубицы, 8-дм мортиры. Для крепости в 16 фортов необходимо иметь более тысячи орудий, в том числе 700 пушек ближнего боя или мелкого калибра, и 500 пушек и гаубиц дальнего боя или крупного калибра[23].

Большинство орудий, состоявших на вооружении крепостных районов русской Польши, были переданы в крепости из расформированной осадной артиллерии. В основном – это пушки образца 1877г., которые в большинстве своем могли стрелять лишь со стационарных, заранее подготовленных платформ. Если общий недостаток орудий в крепостях составлял в среднем около 4 5% от положенного количества, то некомплект новейших орудий доходил до 80 %. Новых же тяжелых гаубиц в ряде крепостей не было вовсе, так как их не хватало и для полевых армий. Таким образом, «большинство орудий, состоявших на вооружении сухопутных крепостей, было устаревших образцов, не отвечавших современным требованиям, хотя ко многим орудиям был применен вместо черного бездымный порох, и некоторые лафеты были усовершенствованы, что повысило баллистические качества орудий и увеличило скорость стрельбы»[24].

Сила обороны крепостей, как правило, строилась на вынесенных вперед фортах, чтобы предохранить от разрушения дальнобойной артиллерией цитадели и складов. Еще после франко-прусской войны 1870–1871 гг. стало ясно, что технические требования повысившейся дальнобойности артиллерии вынуждают выносить перед крепостями линию фортов с тем, чтобы не допустить артиллерийского обстрела ядра крепости. Однако форт есть всего лишь только убежище для живой силы. Вся оборона строится на промежуточных батареях, контролирующих как огневую мощь фортов, так и промежутков между ними. Таким образом, главную роль в обороне крепости играет артиллерия, сосредоточенная на промежуточных батареях. Так, Р.И. Кондратенко, своевременно построивший эти батареи в Порт-Артуре, сумел удержать крепость и затянуть осаду.

Напротив, в 1914г. бельгийский Льеж пал так быстро потому, что там не было промежуточных батарей, и немцы, бросившись между фортами, сразу же взяли город, после чего уже разбивали тяжелой артиллерией форты. Общий вывод и для Западного, и для Восточного фронтов: «Отдельные крепости нельзя было удержать. Объединение ближней и дальней обороны было нецелесообразно. Все форты являлись исключительно благоприятными целями для артиллерии. Они также были мало целесообразны и как опорные пункты ближней борьбы. Все укрепления подготавливались к штурму 42-см мортирами. Фортовые укрепления часто изнемогали от одного морального воздействия артиллерийского огня. Бронированные орудия, имевшие наблюдение внутри укрепления, оказывались бесполезными. Если они и не были разрушены, то становились небоеспособными в результате сотрясений или повреждения механизмов вращения»[25]. Русская разведка еще перед войной предупреждала о силе австрийской осадной артиллерии. «Краткая записка об австрийских укреплениях в Галиции», выпущенная в начале войны, указывала, что «Австро-Венгрия завела значительный парк современных осадных 12-дм мортир, очень важных для атаки русских крепостей, но имеющих второстепенное значение при обороне, и не имеет в своих крепостях ни одной современной гаубицы среднего калибра»[26].

В русских крепостях в кампании 1915г. не было современных пушек, способных на равных биться с немецкими осадными группами. Цитированный выше П. Клокачев указывает, что вооружение долговременных промежуточных батарей – это дальнобойные 6-дм и 42-лин. пушки, а также 6-дм и 8-дм гаубицы. Этих орудий современных образцов, как и промежуточных батарей и узлов, без которых линия фортов теряла свое значение, в русских крепостях практически не было. Отсюда и быстрое падение крепостей в кампании 1915г. Согласно всеподданнейшему докладу по военному министерству за 1914г., к 1 января 1915г. в крепостях состояло около 7634 орудий и 3234 полупудовые мортиры[27]. Однако в львиной своей доле все это был устаревший хлам. Эти орудия не годились ни для обороны самой крепости, ни для усиления полевых армий.

Недаром все мало-мальски годные для ведения современной борьбы батареи осенью 1914 г. были переданы фронту и передовым крепостям, а для штурма Перемышля не было соответствующих тяжелых калибров, что вынудило главнокомандование Юго-Западного фронта блокировать австрийскую крепость и осаждать ее измором. Пришлось обращаться к иностранным закупкам – в 1914 г. военное ведомство закупило в Японии старые, но все-таки пригодные для войны тяжелые орудия, которые почти все пошли в крепости взамен изымаемых оттуда русских крепостных пушек для полевых армий, брошенных в Карпаты и Восточную Пруссию.

Согласно предвоенному реформированию сухопутной армии, предпринятой министерством В.А. Сухомлинова, крепостные войска упразднялись совсем, а мобилизационные формирования относились вглубь страны, ближе к источникам живой силы. Эта мера должна была усилить мощь полевых армий. Ведь теперь из резервистов должны были формироваться второочередные дивизии, которые подлежали переброске на театр военных действий. Причина тому – недостаточная сила ударной группировки, вследствие технической слабости; количество живой силы должно было возместить нехватку техники. Таким образом, «поскольку теперь мобилизация армии должна была производиться в центральных регионах России, оборонительная роль западных крепостей в начальной фазе войны становилась избыточной. Более того, Сухомлинов утверждал, что в любом случае прогресс дальнобойной артиллерии лишал существование крепостей всякого смысла – стоимость их содержания, не говоря уже о необходимости усовершенствования, чтобы они могли противостоять огневой мощи современной артиллерии, составляла сотни миллионов рублей – сумма, которую разумнее было пустить на текущие армейские нужды»[28].

Еще 8 мая 1908г. начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын писал премьер-министру П.А. Столыпину: «…живая сила государства, армия, в современном ее виде, слаба и числом, и устройством. Имея за собою обширные пространства, мы в случае неуспеха, не приспособлены – по своему устройству, численности своих обученных запасных и заготовке средств – вести на Западе войну длительную. Мы рассчитываем на такую борьбу, ссылаясь на пример Отечественной войны, но надо признать, средств к такой борьбе и надлежащей подготовки у нас в наличности нет»[29]. Но о крепостях не забыли. Для создания постоянных гарнизонов сохраняемых крепостей Гродно, Ковно, Новогеоргиевск, Осовец и Брест-Литовск должны были быть сформированы третьи бригады в составе перволинейных 2, 16, 26, 28 и 38-й пехотных дивизий.

Слабость крепостных войск была известна уже давно, хотя до своего упразднения все полевые занятия и маневры они проводили в крепостном районе, и поэтому отлично знали местность. Но если немцы в состав постоянных гарнизонов назначали местных жителей, состоявших в запасе, то русские, имея крепости на территории Польши, не могли взять с противника пример – полякам не доверяли. Отсюда и слабость крепостных гарнизонов как войсковых единиц. Участник войны вспоминал: «Если крепостная артиллерия была падчерицей среди частей нашей артиллерии, то такими же пасынками были в пехоте крепостные пехотные батальоны. Думаю, что вакансии в эти пехотные батальоны были среди юнкеров военных училищ еще менее популярны, чем вакансии в крепостную артиллерию среди юнкеров артиллерийских училищ»[30].

Причины такого отношения к крепостной пехоте ясны: войны всегда велись вне России, а крепостные войска – это преемники так называемых гарнизонных войск. Безусловно, хорошо иметь постоянные подразделения в качестве гарнизонов крепостей. Например, французский автор считает, что «укрепления приобретают ценность только с течением времени, когда они действительно находятся в исправном состоянии, когда их защитники приобретут известный опыт и будут уже закалены войной… Человек, внезапно оторванный от занятий мирного времени, лишь постепенно привыкает к опасности, которая в начале войны всегда принимает неожиданный характер. Многие крепости первой линии не пали бы так скоро после нескольких месяцев кампании»[31]. Но русские были вынуждены выбирать слишком по многим позициям. И на этот раз компромисс не годился: русские ударные группировки обязывались на наступление в самом начале войны, и потому приоритетом ставилась полевая армия.

Понятно, что, расформировав перед войной крепостные войска, русские не имели права использовать крепости иначе как в линии полевых войск (но Осовец – единственный пример), но никоим образом – сами по себе. Между тем все вышло как раз наоборот: продолжало господствовать воззрение на крепость, как фортификацию, способную к изолированной обороне. Русская армия вообще готовилась, по выражению И. Вацетиса, в качестве сильнейшего удара для выигрыша генерального сражения, долженствовавшего, согласно существовавшим воззрениям, решить исход войны. Однако уже в ходе сосредоточения масса второочередных дивизий мгновенно была разбросана по крепостям в качестве прикрытий, что лишило полевые армейские корпуса дополнительной живой силы.

А ведь те же австрийцы сразу же влили резервные дивизии в армейские корпуса, а немцы вообще до войны предусмотрели их объединение в более крупные соединения – резервные корпуса. Промах был осознан достаточно быстро, но к этому времени уже последовал Танненберг. То есть дело не в упразднении крепостных войск, а в инертности мышления: правильную меру (огневая ружейная мощь каждого армейского корпуса, по итогам сухомлиновской реорганизации, увеличивалась на треть) умудрились загубить в ходе войны, запирая эти войска в крепостях, которым никто не угрожал, что существенно сказалось на ходе первых операций.

В 1905 г. фельдмаршал А. фон Шлиффен говорил: «Современные большие крепости не имеют целью способствовать оборонительным операциям. Напротив, они предназначены сделать способными к наступлению даже численно более слабые силы, давая возможность войсковым соединениям, пользующимся крепостями, наносить внезапные удары в самых различных направлениях и прикрывая их фланги и тыл». Не прошло и двух лет, как русские вновь меняют свое оперативно-стратегическое планирование. По настоянию штабов военных округов развертывание опять было вынесено вперед, к линии государственной границы. Правда, в связи с планами Генерального штаба, предусматривавшего одновременное наступление в Восточную Пруссию и Галицию, крепости Средней Вислы не стали восстанавливаться.

В 1912 г. планы русской мобилизации и сосредоточения были изменены – теперь только наступление на Берлин и Вену. В отношении же крепостей было установлено, что впредь до усиления полевой армии изменений в крепостные районы вноситься не будет. Следовательно, Россия встретила Первую мировую войну в крепостном отношении на параметрах 1910 г. Это – укрепленный правый (северный) фланг против наиболее сильного противника (Германии): крепостные районы Новогеоргиевска, Осовца, Ковно. Это – начавший восстанавливаться ближайший тыл в виде крепостей Гродно и Брест-Литовск. При всем том левый (южный) фланг, находившийся против более слабого противника (Австро-Венгрия) в крепостном отношении восстанавливаться не стал, так как русское планирование войны было рассчитано на победу над австрийцами в приграничном сражении генерального свойства. Поэтому заброшенный было Ивангород за год до начала войны получил вновь своего коменданта, но ни постоянного гарнизона, ни артиллерии туда так и не было поставлено.

Точно так же не стала восстанавливаться в крепостном отношении и Варшава, ибо переноса боевых действий на линию Средней Вислы не предполагалось. Единственно, что перестали уничтожать старые форты. Забавно, но факт: первыми из крепостей, которым предстояло выдержать сильнейшие удары неприятеля, если не считать маленького форта-заставы Осовец, стали именно заброшенные крепости – Варшава и Ивангород. Именно эти пункты вместе с Осовцом и несли на себе тяжесть крепостной борьбы на Восточном фронте в кампании 1914 г. Время прочих крепостей настанет в 1915 г.

Оборона линии Средней Вислы: Варшава – Ивангород стала ключевой в первый год войны, так как закрывала собой дорогу в пределы русской Польши, одновременно являясь базисом, прикрывающим сосредоточение ударной русской группировки, готовящейся к вторжению в пределы Германии (от Варшавы) либо Австро-Венгрии (от Ивангорода). Столица Польши – Варшава – перешла под владычество российской короны по окончании Наполеоновских войн, согласно решениям Венского конгресса, разделившего Европу между державами-победительницами и определившего сферы их влияния. Русские императоры то предоставляли Польскому королевству в составе Российской империи широчайшие льготы (конституция Александра I), то, напротив, проводили рьяную русификацию Польши, вплоть до официального ее переименования (Привислинский край эпохи Александра III). Все эти годы – сто лет до начала Первой мировой войны – русские считали поляков своими ненадежными подданными, но всеми силами старались удержать Польшу в составе империи.

Взаимовлияние двух народов носило причудливый характер. С одной стороны, памятуя Смуту начала XVII века и роль в ней Речи Посполитой, русские всячески подавляли проявления польской самостоятельности и суверенитета, не желая повторения горьких уроков прошлого. Поляки были ограничены в некоторых правах на территории государства (университеты, офицерские чины и проч.). высшие лица Российской империи после восстания 1863 г. уже не помышляли даже о предоставлении Польше какой-либо автономии – лишь начало Первой мировой войны вынудило российские власти задуматься над данной проблемой. С другой стороны, в целях сохранения своего господства над Польшей – пограничной с германскими странами (Германия и Австро-Венгрия) территорией – русские были вынуждены всеми силами развивать Привислинский край. Здесь возводилась стратегическая железнодорожная сеть, несравненно более густая, нежели в целом по стране (после получения Польшей независимости в 1917 г. все это достанется полякам). Здесь возводились крупные заводы (достаточно упомянуть только Лодзинский промышленный район). Поляки в львиной своей доле верно служили России в вооруженных силах и на всякой другой государственной службе. Польские землевладельцы имели несравненно большие права, нежели трудившиеся на их землях белорусы и украинцы.

Тем не менее политика русификации Польши, проводившаяся правительствами последних российских императоров Александра III и Николая II, только способствовала усилению и углублению противоречий между двумя славянскими народами. Характерным признаком этого недоверия стало строительство немного севернее Варшавы мощной крепости Новогеоргиевск – бывшего Модлина. В самой же польской столице также была возведена цитадель, обеспечивавшая контроль над всегда могущим загореться в мятеже городом. Значение Варшавы как крепости на западной границе России невозможно переоценить. В свое время еще готовившийся к вторжению в Россию Наполеон утверждал: «Это будет настоящая крепость великого герцогства. В ней должно поместить арсенал, магазины артиллерийские и комиссариатские и все запасы так, что если бы и Варшава взята была, то эта крепость осталась бы и доставляла бы господство над обоими берегами Вислы и Нарева».

Помимо обеспечения контроля над водоразделом Вислы и Нарева, закрывавшего дорогу вглубь русской Польши, Варшава сама по себе являлась крупнейшим промышленным городом Российской империи, где были сосредоточены не только заводы и фабрики, но и административные учреждения, правительственные канцелярии, наконец, штаб Варшавского военного округа. Совместно с крепостью Новогеоргиевск Варшава составляла тот стратегический заслон, что прикрывал русское сосредоточение и развертывание на западной границе. Вместе с тем выдвинутый вперед «Польский балкон» являлся базой снабжения русских войск, действующих в Европе.

После же активного железнодорожного строительства Варшава стала крупнейшим узлом коммуникаций русской Польши. Удобные для больших войсковых масс переправы на линии Средней Вислы находились лишь в двух пунктах – Варшаве и крепости Ивангород. Немцы так писали о значении варшавского крепостного района: «Находясь при слиянии больших водных оборонительных линий пограничной полосы, он прикрывает самым надежным образом происходящее за ними первоначальное сосредоточение русских войск. В случае же наступления немцев на линию рек Вислы и Нарева, вынуждает их избирать пункты переправ через них в значительном удалении от района, а после переправы оставлять против него серьезные силы. В случае наступления русских в Германию – укрепленный район послужит стратегическим тет-де-поном, и местом склада различного рода запасов для операций против немецких крепостей»[32].

Составление стратегического планирования в России в середине XIX века, по окончании Крымской войны, привело к тому важному выводу, что польская столица должна являться крепостью. А именно – крепостью современного типа, имеющую не только укрепленный центр, но и являющуюся центром крепостного района. Варшава стала обноситься фортовым поясом, дабы не допустить обстрела города и его жизненных точек современной дальнобойной артиллерией. Опыт осады Парижа немцами в 1870г. не прошел даром. А Варшава справедливо представлялась русским форпостом, вынесенным вперед для удара по великим европейским державам в случае военного конфликта с ними. Исследователь верно пишет, что «в 1880г. победили генералы Главного штаба, считавшие необходимым сделать город Варшаву большой крепостью. Они аргументировали свою позицию тем, что город и переправы легко, несмотря на цитадель, попадут в руки противника со всеми его богатейшими средствами. Тогда, если бы цитадель и обстреливала переправы, они все-таки находились бы в руках населения и неприятеля, и упорная оборона Новогеоргиевска не имела бы того значения, как в том случае, если бы Варшава, как крепость, находилась в наших руках, позволяя также пользоваться ей для активных операций на левом берегу Вислы. Все железнодорожные пути от германской границы заперты Варшавой. Она же не дозволяет захватить железнодорожные мосты, она же принимает в себя весь подвижной состав железнодорожной заграничной колеи, протянутой от Вены и Берлина даже до правого берега реки включительно. Она же должна была образовать краеугольный устой будущего обширного стратегического плацдарма на передовом театре войны»[33].

Заключение франко-русского союза в 1892–1893 гг. привело к дальнейшему укреплению западного плацдарма Российской империи. Теперь, когда Европа разбивалась на противостоящие и готовые сойтись в Большой Европейской войне военно-политические блоки, Германия и Австро-Венгрия стали восприниматься в качестве потенциальных врагов. В Польше начинает строиться стратегическая железнодорожная сеть, призванная ускорить сосредоточение русских армий на западной границе. В Польше расквартировывается все больше и больше войск, долженствовавших принять на себя тяжесть первых операций. То есть в Польшу вкладывается все больше и больше средств. Ясно, что это укрепление не могло пройти и мимо крепостей. В том числе и мимо Варшавы.

Суть проблемы заключалась в том, нужен ли России выдвинутый на запад стратегический плацдарм или нет. Так или иначе, но франко-русские договоренности предполагали необходимость русского удара по Германии, а значит, ведения наступательных действий с самого начала войны. Тем не менее, «укрепленный район в Польше подвергался самой разнообразной критике. Часть военных специалистов, основываясь на действиях соседей, считала, что он безусловно необходим, а другие – находила не полезным внушать полевым войскам „паническое“ настроение, укрывая их под защитой крепостей. Полемика в военной литературе, на тактических и стратегических играх военных округов, была весьма яростная, но все же одержало верх мнение стоявших за такой широкий плацдарм»[34]. Таким образом, Варшава должна была оставаться крепостью. И не просто крепостью – но крепостным районом современного типа.

Поражение в Маньчжурии и Первая русская революция стали причиной расстройства финансов Российской империи, и после 1906 г. резко уменьшилось финансирование вооруженных сил. В этой обстановке стало не до крепостей. Средства на поддержание крепостных районов в должном состоянии отпускались скудные и явно недостаточные. На повестку дня встал вопрос о существовании крепостей вообще. И здесь вновь сыграли свою роль статьи франко-русского союзного договора – противодействие германскому плану войны, известному как «План Шлиффена». Русские обязывались на первом этапе войны в кратчайшие сроки провести мобилизацию и сосредоточение (стратегические железные дороги в Польше строились на французские займы) и мгновенно броситься в Германию, чтобы не позволить немцам разгромить французскую армию и вывести Францию из войны. Следовательно, приоритет финансирования должен был быть отдан полевым войскам, раз уж Россия принимала на себя обязательство действовать не оборонительно, а ярко наступательно. Опираясь на данные тезисы, военный министр В.А. Сухомлинов в 1910 г. и предложил оставить передовые крепостные районы в «заброшенном» состоянии.

Таким образом, умелое манипулирование союзными договоренностями относительно ведения наступательных действий в сочетании с объективными трудностями денежных вливаний в вооруженные силы привели к тому, что военный министр сумел добиться упразднения передовых крепостей – Варшавы и Ивангорода, запиравших линию Средней Вислы. От упразднения уцелел только Новогеоргиевск. Подъем российской экономики побудил военное ведомство в 1912 г. принять на вооружение новое планирование, основанное на сосредоточении шести армий вдоль государственной границы. Однако это решение было принято под давлением штабов военных округов (прежде всего, Киевского военного округа) и против желания военного министра и его ставленников в Генеральном штабе. Пользуясь тем, что развертывание предполагалось вне Вислы, военный министр все-таки не стал восстанавливать уже к тому времени «заброшенные» крепости.

Объективная оценка есть вещь тяжелая. Современники, исходя из уже известного хода событий Первой мировой войны, единодушно критикуют В.А. Сухомлинова, сменившего курс развития русских крепостей после замены прежнего министра А.Ф. Редигера. Например, комендант Ивангорода вспоминал, что при Сухомлинове «в военном министерстве укрепилась новая идея – уничтожения крепостей. Почти в течение четырех лет оказалось невозможным поднять вопрос о перестройке крепостей, что нанесло непоправимый вред нашей военной готовности»[35]. Оценивая же принимаемые решения издалека, надо отметить, что мнение военного министра относительно крепостных районов Передового театра нельзя воспринимать однозначно. С одной стороны, действительно, упразднение крепостей ослабило русскую оборону на западной границе. С другой стороны, финансирования все равно не хватало, масса денег ушла на восстановление флота, да и план войны был наступательным.

Крепости все равно не могли финансироваться иначе, как по остаточному принципу. Что сказали бы современники, если бы русский Северо-Западный фронт в августе 1914г. не был разбит под Танненбергом, а сумел бы уничтожить германскую 8-ю армию и выбить немцев из Восточной Пруссии, создав тем самым условия для броска на Берлин? Именно так и должны были действовать русские армии в начале войны. А войсками, руководимыми бездарнейшими военачальниками, командовал все-таки не генерал Сухомлинов. Что тогда сказали бы современники, видя, что войскам не хватает технических средств ведения боя, но зато на Висле стоят современные крепости, оставшиеся в глубоком тылу? Кого тогда бы корили за напрасную трату средств на чисто оборонительные сооружения?

Другое дело, что можно было бы просто «забросить» упраздняемые крепостные районы и ограничиться этим. Тем более, что угроза войны так и витала в воздухе. Но нет – в своем стремлении предусмотреть каждую мелочь, упуская из виду самое главное, упразднением не ограничились. Было решено уничтожить уже имевшиеся укрепления, чтобы они не достались противнику, так как по плану 1910 г. линия Средней Вислы сдавалась без боя. Во имя этого форты варшавского крепостного района стали взрывать, одновременно таким мероприятием ликвидируя ставшие ненужными запасы черного пороха, скопившиеся на складах.

Как известно, в начале войны развитие военных действий пошло не по самому оптимистичному сценарию. В Галиции австрийцы были разбиты, но не уничтожены. В Восточной же Пруссии русские вообще были разгромлены, несмотря на общее превосходство в силах. Сказался тот самый фактор, что привел к поражению на Дальнем Востоке в 1904–1905 гг.: отрицательный подбор высшего генералитета. Отразив атаки русских, немцы сами перешли в контрнаступление. При этом, имея меньше живой силы, но обладая преимуществом в маневренности, германское командование перенесло удар на наименее защищенный участок боевых действий – линию Средней Вислы. Русские были вынуждены бросать сюда армии из района Нарева и из Галиции, однако противник был быстрее.

Чтобы устоять, крепости должны были сдержать напор врага. Но Варшава и Ивангород уже четыре года как были упразднены, гарнизоны распущены, более-менее новая артиллерия раскассирована по другим крепостям, а часть фортового пояса вообще взорвана. Начальник инженеров Варшавской крепости 25 сентября сообщал командарму-2 С.М. Шейдеману: «На правом берегу реки Вислы все Варшавские укрепления срыты. В настоящее время возводятся полевые окопы для прикрытия Праги на правом берегу». Между тем эти пункты, контролируя постоянную мостовую переправу через Вислу, являлись ключевыми пунктами в борьбе за Польский выступ. Их занятие австро-германцами означало ведение изнурительной борьбы в Польше, где преимущество получало не численное превосходство, а техническое преимущество. Состояние же польской столицы для выполнения оборонительных функций являлось плачевным: «Укрепления 11-ти фортов первой линии обороны и 6-ти фортов второй линии были взорваны при ликвидации крепости, за исключением оборонительных казарм. В крепостной артиллерии было 28 полевых и 52 тяжелых орудия, при потребности в 500; в 27-м корпусе было две артбригады и мортирный дивизион»[36]. Просчеты в состоянии крепостных районов пришлось восполнять избыточной кровью пехоты, дравшейся в неблагоприятных условиях. Русские Сибирские корпуса сражались в численном меньшинстве (впредь до подхода резервов) и нехватке техники (под Варшавой не хватало ни артиллерийских орудий, ни снарядов для уже имевшихся).

Во время Варшавско-Ивангородской операции не имевшие тяжелых батарей русские войска, отжимаемые неприятелем к Висле, нуждались в искусственных укреплениях. Причина тому – превосходство противника на первом этапе операции во всех отношениях. Главное – в маневренности и движении, что позволяло немцам иметь превосходство и под Ивангородом и под Варшавой до тех пор, пока к оборонявшимся русским соединениям не подоспели перебрасываемые подкрепления, а на левом берегу Вислы не были образованы плацдармы, отвлекшие на себя часть неприятельских сил. Как писал современник, «в этот момент ожесточенной борьбы на р. Висле за переправы особенно чувствовалось уничтожение предмостных фортов у Варшавы и Ивангорода»[37]. Пехоте пришлось принять бой в наскоро сооружаемых полевых укреплениях – под ударами тяжелой германской артиллерии.

Кроме того, была оказана помощь и со стороны соседа – крепости Новогеоргиевск. В период Варшавско-Ивангородской операции гарнизон Новогеоргиевска состоял из бригады перволинейной 2-й пехотной дивизии и второочередной 79-й пехотной дивизий. Артиллерия: 38 рот крепостной артиллерии (1459 орудий и 202 крепостных пулемета), 4 крепостных и 26 саперных рот, 2 речные минные роты, 1 крепостная воздушная рота, 1 авиационный отряд, отдельная бригада пограничной стражи, 6-й Донской казачий полк, отдельный батальон Гвардейского экипажа (360 штыков). Всего – около 25тыс. чел.[38] Часть этих войск приняла участие в сражении под Варшавой. В конечном итоге польская столица была удержана, а в варшавском крепостном районе – сосредоточена русская ударная группировка, перешедшая в контрнаступление и вынудившая немцев отступать на запад, к государственной границе.

Таким образом, справедлив вывод о том, что крепость служила мощнейшим подспорьем обороны, рассчитанным на долгое время, только при условии включения ее в общеармейский фронт. Примером служат французский Верден и русский Осовец. Участники войны, стремящиеся хотя бы частично реабилитировать строительство крепостей, правомерно указывают на то, что при надлежащем командовании и стойком гарнизоне крепость могла успешно обороняться на протяжении довольно длительного срока: «Теперь более чем когда-либо крепости должны быть целыми организациями, богатыми всеми средствами борьбы: хорошим гарнизоном (что всегда забывалось), современной артиллерией (почти что всегда служили складом отживших систем), прекрасными сообщениями (примитивное состояние легких железнодорожных путей) и всеми иными данными, дающими возможность вести активную борьбу в условиях наибольшего использования современных технических достижений»[39].

Однако речь идет вовсе не о значении крепости как самодовлеющей системе, но о ходе боевых действий по всей линии фронта. Изолированная крепость легко блокировалась второстепенными слабыми частями противника с могущественной осадной артиллерией, почти вовсе не останавливая продвижения основных сил вслед за отступающими. Средства, вложенные в создание крепостных районов, получили исключительно низкую отдачу: почти все окруженные крепости Первой мировой войны пали за одну-две недели. Наверняка эти деньги, потраченные на артиллерийские средства поддержки пехоты в бою, принесли бы гораздо более пользы окопавшимся войскам, не говоря уже о том, что артиллерия может быть переброшена на любой угрожаемый участок фронта.

И главное условие, как указывали современники событий, состоит все-таки в том, что артиллерия есть не только средство обороны, но скорее – наступления. А крепость есть вещь исключительно оборонительного свойства, мало пригодившаяся в реальных условиях даже слабым армиям вроде бельгийской. Оценивая итоги и уроки Первой мировой войны, французский автор писал: «В настоящее время не может быть и речи о постройке изолированных крепостей, напоминающих большие сооружения довоенного времени. Речь может идти о центрах сопротивления, эшелонированных по всему обороняемому фронту, имеющих ограниченные размеры, скрытых от наблюдения, снабженных убежищами и наблюдательными пунктами, защищенных искусственными препятствиями. Способных, наконец, служить опорой для маневрирования прикрывающих частей или обозначать непрерывные оборонительные линии, надобность в коих будет указана обстоятельствами»[40]. Следовательно, стало общепризнанным явлением, что место крепостей должны занять укрепленные районы – УРы.

В свое время, предвосхищая события мирового столкновения, М.Д. Скобелев, опираясь на опыт Русско-турецкой войны 1877–1878гг., настаивал на строительстве не изолированных крепостей, а укрепленных плацдармов по типу Плевны. Причем этот плацдарм должен был быть широко оснащен железнодорожной сетью[41]. Строительство УРов, которые при глобализации своих размеров назывались «именными линиями» (линия Мажино, линия Маннергейма, линия Сталина), широко развернулось в 1930-е гг. Старые крепости модернизировались. Но теперь уже не в качестве отдельных очагов сопротивления, а в качестве наиболее укрепленного участка общего оборонительного фронта полевой армии – сердцевины каждого УРа. Укрепленный район должен был с успехом противостоять не только любым артиллерийским калибрам, но и сдерживать наступление подвижных группировок противника, оснащенных новым техническим средством борьбы – танками. Советский инженер, участник обеих мировых войн, подчеркивает, что накануне июля 1914г. «сопротивление крепости рассчитывалось „до конца войны“. В действительности, средняя продолжительность сопротивления крепости в мировую войну была около десяти дней. И только крепости, находившиеся в тесном взаимодействии с полевыми войсками (Верден, Осовец, Летцен, Ивангород), оказали достаточное сопротивление. Все это и привело к замене крепости укрепленными районами»[42].

Следует сказать несколько слов и об австро-германских крепостных районах на восточной границе в августе 1914 г. Невзирая на то, что Германия в течение многих лет готовила Большую Европейскую войну, являясь главным агрессором, тем не менее в войну Центральные державы вступали при не совсем благоприятной обстановке. Во-первых, изначально было ясно, что Германии придется воевать на два фронта. При этом, если на Западном (Французском) фронте немцам приходилось столкнуться с вынашивавшими реванш за 1870 г. французами, то на Восточном (Русском) фронте медленно, но верно разворачивалась громоздкая и одновременно с тем громадная в своей численности военная машина Российской империи.

Зная основные слабости военных машин своих потенциальных противников, немцы неизбежно должны были учитывать все нюансы и случайности, каковые могли возникнуть при ведении высокоманевренных операций, которые должны были, по расчетам Генеральных штабов, решить судьбу войны в кратчайшие сроки. Предстояло сделать тщательный расчет первого периода войны, чтобы, выиграв на одном фронте, по которому будет наноситься главный удар, не проиграть на втором. Иными словами, перенося направление меча против Франции, нельзя было допустить, чтобы в то время, как победоносные немецкие армии ворвутся в Париж, русские сумели бы достичь Берлина.

Кроме того, еще один союзник Германии по Тройственному союзу – Италия – не выражал особого желания поддержать немцев в мировой борьбе. Это – минус дополнительные сотни тысяч штыков, пусть и не совсем высокого качества. Это – нехватка ресурсов в предстоящей борьбе. Это – неизбежное отвлечение какой-то доли австро-венгерских войск на итальянскую границу, чтобы избежать неожиданного подвоха в виде удара в спину. Помимо прочего, это означало, что французы сумеют сосредоточить все свои силы на франко-германской границе, а также то, что господство на Средиземном море, как и в Северном море, будет принадлежать противнику – флоту Великобритании.

Исходя из сложившегося неравенства сил, что было ясно задолго до 19 июля 1914 г., немцы сделали ставку на «молниеносную войну» – блицкриг. Блицкриг предполагал мощнейший удар по Франции максимумом сил и средств через Бельгию в обход Парижа. Уничтожение французской армии и, следовательно, вывод Франции из войны, должно было закончиться в течение первых шести недель со дня объявления общей мобилизации. Затем англичане отбрасывались с континента на моря и за Ла-Манш, а победоносные немецкие армии перевозились на Восток, чтобы сломить мощь русского «парового катка». Во имя свершения победоносного во всех отношениях блицкрига австро-германцы должны были продержаться на Восточном фронте в течение этих самых шести недель. Это была нелегкая задача, если учитывать необходимость создания превосходства в силах и средствах на Западе, при одновременном противостоянии громадной русской численности на Востоке.

Для этого львиная доля вооруженных сил Австро-Венгрии должна была активными действиями сковать русских в Галиции и Южной Польше. Немедленный удар по русским должен был спутать расчеты русских военачальников и связать русских борьбой с австро-венграми. Однако же сами немцы могли выделить для боев на Востоке только относительно слабую армию прикрытия (8-ю армию М. фон Притвица унд Гаффрона). Следовательно, немецкий план большой европейской войны на ее первом этапе (который, по мысли Шлиффена, должен был плавно перетечь в завершающий этап) подразумевал стратегическую оборону на Востоке, вплоть до поражения Франции.

На первом этапе борьбы на Восточном фронте немцы обязывались удерживать за собой Восточную Пруссию, а австрийцы – наступать в русскую Польшу, чтобы, приковав к себе русских, предоставить германцам необходимое время для разгрома Франции. Стратегическая взаимозависимость союзников здесь налицо: австрийцы рискуют разгромом своих армий, но зато успех немцев неизбежно дает выигрыш войны, так как противостоять блоку Центральных держав в одиночку ни Россия, ни тем более Франция не могли. Британская сухопутная мощь в 1914 г. являлась минимальной (не более 100 тыс. чел.), а армии «младших партнеров» (Бельгии и Сербии) не «решали погоды», имея лишь вспомогательное значение.

В свою очередь, согласно франко-русским договоренностям, русские намеревались нанести главный удар по Австро-Венгрии, справедливо полагая австро-венгерскую армию слабее себя. Но одновременно русская сторона должна была предпринять и широкомасштабную наступательную операцию против немцев, чтобы вынудить германское командование «потерять голову» и перебросить на Восток часть сил из Франции еще до окончания гигантской операции на окружение («Больших Канн» в районе Парижа и восточнее его). В своей совокупности, если помнить о численности русских вооруженных сил и надеяться на надлежащее управление действующей армией, такой план должен был принести максимум пользы. С одной стороны, это – создание условий для глубокого вторжения в Венгрию с выводом Двуединой монархии из войны, и с другой – остановку германского наступления на Париж «ударом в затылок» посредством вторжения в Восточную Пруссию и Силезию.

Собиравшиеся воевать на два фронта немцы вполне логично должны были укреплять обе границы – и против Франции, и против России. При этом строительство крепостных районов находилось в тесной связи с оперативно-стратегическим планированием. Намереваясь наступать на Западе через Бельгию, немцы должны были подумать в первую голову о фортификациях южной части Западного фронта – в Эльзасе и Лотарингии. Главным форпостом здесь являлась первоклассная крепость Мец, перехода которой к Германии по итогам франко-прусской войны 1870–1871 гг. особенно добивался фельдмаршал Х. Мольтке-Старший. Укрепив свой южный фланг, немцы могли сосредоточить львиную долю ударной группировки на северном фасе – против Бельгии, чтобы неостановимо броситься на Париж. План Шлиффена строился именно на этом краеугольном камне, и изменение планирования преемником Шлиффена – Х. Мольтке-Младшим, наряду с ошибками в Бельгии и переброской войск на Восток, привело к проигрышу Битвы на Марне, то есть – всей войны.

Известным постулатом является факт, что в современной войне приоритет финансирования отдается полевой армии, в то время как крепости получают средства скорее по остаточному принципу. Впрочем, стремительное развитие германской экономики в начале XX столетия позволило немцам не жалеть средств во имя подготовки агрессии. Германия ассигновала на свои восточные крепости существенные суммы: 1912г.– 26 892 351 марку, 1913г.– 96 295 116, 1914г.– 66 539 978 марок[43]. Причина повышения финансирования – это изменение русского военного планирования с оборонительного на наступательное. Укрепление экономики Российской империи, подъем промышленности и сельского хозяйства, осуществленный правительством П.А. Столыпина, позволили пересмотреть прежнее оборонительное планирование. Новый план мобилизации и развертывания, принятый по настоянию военных округов и утвержденный императором Николаем II 1 мая 1912 г., предполагал сосредоточение основных сил близ линии государственной границы.

Следовательно, финансирование своих крепостей, долженствовавших если не остановить русское вторжение, то максимально облегчить отражение его собственной полевой армии, в Германии должно было усилиться. Форсирование подготовки агрессии означало, что немцы не станут жалеть денег. Русская разведка сообщала: «весьма крупное ассигнование – 97млн рублей – испрашивается на усиление инженерной обороны государства, причем, главным образом, по имеющимся сведениям, предположено усилить крепости восточного фронта, а именно Кенигсберг, Грауденц и Познань. Это, по-видимому, указывает на то, что Германия в настоящее время считает свою восточную границу недостаточно обеспеченной в инженерном отношении». Всего единовременного расхода, по предполагаемому военному законопроекту 1912г., должно было быть 415млн рублей[44]. Перед войной Германия имела 15 больших и 20 малых крепостей. Франция – соответственно 10 и 15 плюс большое число фортов-застав. Россия на западной границе – только 5 и 5. Сравнение очевидно.

Характерно, что, не рассчитывая на успех обороны предполья, немцы готовили несколько линий обороны на Востоке: «В системе обороны Германии с востока восточно-прусский театр являлся передовым и обладал рядом укреплений, предназначавшихся для упорной обороны. В тылу его проходили еще более мощные оборонительные полосы по рекам Висла и Одер. Оборудование немцами восточно-прусского театра войны, и в особенности сильно развитая сеть железных и шоссейных дорог, в сочетании с рядом укрепленных районов, было рассчитано на оборону германских восточных границ малыми силами. Кроме того, немцы много сделали для боевой подготовки людских контингентов Восточной Пруссии, военизируя местное население через военные организации, что неизбежно должно было сказаться и сказалось во время войны»[45]. Именно в районе крепостей строились и мосты через Вислу – Торн, Фордон, Грауденц, Диршау, Кульм.

Германское руководство было осведомлено, что русское планирование предполагает удар, прежде всего, по Восточной Пруссии. Но вот характер борьбы в этой провинции предугадать было трудно. Ведь русские вполне могли как ввязаться в осаду крепостей большими силами, так и ограничиться блокадой их резервными войсками, продолжая наступление вглубь Германии в случае успеха приграничных боев. Перестраховка не помешала бы. Поэтому, укрепленные районы Германии на восточной границе строились в две линии: 1. река Дейме с Кенигсбергом в качестве редюита – река Ангерап с Летценским укрепленным районом на фланге. 2. линия Нижней Вислы с первоклассными крепостями Данциг (Гданьск) и Торн на флангах. Предполье данной линии, на которой следовало измотать наступавшего с востока противника: река Древенц – Дейч-Эйлау – Эльбинг. Вдоль линии Вислы немцы создали две группы крепостей: 1. Данциг – Мариенбург – Диршау, 2. Торн – Фордон – Кульм – Грауденц. Один район приковывает к себе наступающего неприятеля, а другой – служит базой для организации контрудара во фланг: «Таким образом, барьер Вислы – не мертвая стена, рассчитанная лишь на „абсолютное“ сопротивление фугасному снаряду осадной артиллерии, а „операционный базис“, то есть целый район, в котором путем применения долговременной фортификации и железных дорог до возможного предела облегчено маневрирование армий»[46].

На своей восточной границе немцы создали два крепостных района во имя обеспечения маневренности своих армий при борьбе за Восточную Пруссию. Маневрируя между двумя фортификационными линиями, связанными между собой густой сетью железных дорог, что позволяло своевременно перебрасывать резервы и не полагаться исключительно на гужевой транспорт, германская армия прикрытия получала возможность сдерживать русское вторжение восточнее того района, который ни в коем случае нельзя было сдать – Берлина. Действуя с опорой на крепостные районы, 8-я германская армия получала задачу обеспечения исполнения главной цели – «Больших Канн» во Франции, в течение того времени, что потребуется для этого.

Как говорит профессор В.В. Яковлев, в 1914 г. на своей восточной границе Германия располагала:

«1) мощным бастионом Восточной Пруссии, образованным границей, укрепленной Мазурскими озерами и крепостью Кенигсберг – крепостью наполовину сухопутной, наполовину приморской. Этот бастион позволял немцам скоплять значительные силы для активной операции во фланг русским армиям, дебуширующим со Средней Вислы;

2) преграждающей линией реки Висла, образованной крепостями Грауденц, Кульм, Фордон и Торн;

3) крепостью Познань на реке Варта;

4)тыловой линией реки Одера, не имевшей крупного значения и отмеченной второстепенными крепостями Кюстрин, Глогау и Бреславль»[47].

Германские крепости на Нижней Висле, перекрывающие путь из Восточной Пруссии вглубь Германии, представляли собой сильные тет-де-поны: то есть сохраняли для немецких полевых войск плацдармы на правом берегу Вислы, который вполне мог бы перейти под контроль русских. Следовательно, они не позволяли русским сделать Вислу своей надежной оборонительной линией даже в случае форсирования Вислы на отдельных участках. Крепости Торн, Грауденц, Данциг (Гданьск) и Мариенбург вынуждали бы русских либо безоглядно наступать на Берлин, либо тратить время на осаду и/или штурм каждого тет-де-пона. Второй вариант был неприемлем по соображениям франко-русских договоренностей. Первый вариант, как показали события Первой мировой войны, с практически стопроцентной вероятностью оказался бы непосильным для того русского высшего командования, что руководило действующей армией в августе 1914 г.

Наверное, не будет странным, что германцы старались предусмотреть перед войной все. В том числе и степень финансирования, и силу укреплений, и мощь полевых войск. Все тщательно рассчитывалось в Большом генеральном штабе, особенно – во времена графа А. фон Шлиффена. Так, зная, что у русских нет сильной тяжелой полевой артиллерии, способной в краткие сроки взломать немецкую оборону штурмом, немцы сохранили на Востоке и устаревшие укрепления, способные удерживаться, да и то с большим трудом, лишь против 6-дюймовых гаубиц. Русская тяжелая полевая артиллерия начала войны – это один-единственный мортирный дивизион на армию, в то время как германцы имели тяжелый дивизион в каждом корпусе, русские – только в армии, насчитывавшей три-пять корпусов. Такими устаревшими укреплениями являлись Данциг, Глац, Нейссе, Глогау, Кюстрин, Шпандау, Магдебург, Кульм, Грауденц, Мариенбург, Бреславль, Летценские форты.

Видно, что два мортирных дивизиона Северо-Западного фронта (две армии) потратили бы массу времени на организацию штурма каждой такой крепости или форта-заставы. Французы же нуждались в немедленной помощи. А это ведь даже еще без первоклассных крепостей Кенигсберга и Торна. Русское военное ведомство предполагало использовать для блокады немецких крепостиц крепостную тяжелую артиллерию, но на ее доставку требовалось время. Таким образом, русский Северо-Западный фронт должен был обходить германские крепости, не имея объективной возможности для их штурма и времени для их осады. Именно на это и рассчитывал противник, надеясь раздробить русскую ударную группировку на части (обходные фланги, заслоны, резервы, охранение растягивавшихся с каждым шагом по Германии коммуникаций).

Более того. В свое время император Александр III пригрозил молодому тогда кайзеру Вильгельму II набегом больших масс русской конницы в начале военных действий. Этот набег имел целью разрушить германскую инфраструктуру, разбить железнодорожные коммуникации, нарушить графики германского сосредоточения. Как раз во имя выполнения данной задачи русские кавалерийские дивизии в мирное время держались в полном составе и расквартировывались близ западных границ. Германцы стремились нарушить русские планы. Помимо маневрирования по железным дорогам, противник насытил приграничное пространство малыми укреплениями, с началом мобилизации занимаемыми местными призывниками – как правило, ландштурмистами. Участник войны вспоминал, что в Восточной Пруссии «южные и восточные районы имели долговременные заграждения специального характера, зигзагами, с бетонными блокгаузами на углах, фланкируемыми пулеметными гнездами на юг, восток и запад, вдоль колючих заграждений среди лесов. Об этом нашим частям не сообщалось, так же как и об организованном всюду наблюдении жителями, связанными телефонами, снабженными знаками для измерения расстояния действия артиллерии и особыми вышками, видимыми с нашей даже границы. Все это связывало действия всей нашей армии, и не только кавалерии. А наше командование, как оказалось, действовало по сведениям о последних маневрах немцев, сообщенных по дивизиям за месяц до начала войны!»[48].

Южный фас Восточной Пруссии так и не смог принять участия в войне в качестве крепостного района. Находившаяся здесь первоклассная крепость Торн (польская Торунь) в кампании 1914 г. действовала в качестве потенциальной угрозы правому флангу русской ударной группировки, сосредоточивавшейся в районе Варшавы для броска на Берлин. Железнодорожные коммуникации, связанные в Торне в узел, стали средством сосредоточения группы А. фон Макензена перед Лодзинской операцией, окончательно похоронившей русские планы удара по Берлину в 1914 г. Значение крепости Торн, согласно характеристике русского Генерального штаба:

«1. Обеспечивая переправу через Вислу, она тем самым обеспечивает свободу маневрирования на обоих берегах реки войск, опирающихся на эту крепость.

2. Она является сильным опорным пунктом на правом фланге оборонительной линии реки Вислы.

3. Находясь на флаге нашего операционного направления из Варшавского округа к Берлину, она может, при достаточном гарнизоне, явиться сильной угрозой нашим сообщениям.

4. Она представляет оборудованную базу для наступления немцев в Варшавский округ.

5.Особенно же велико значение Торна в связи с крепостью Грауденц и укреплениями у Кульма и Фордона, где Торн обеспечивает правый фланг огромного плацдарма, образующегося между этими укрепленными пунктами. Армия немцев, отошедшая на этот плацдарм и имеющая обеспеченными фланги и сообщения с остальной Германией, может относительно спокойно выждать в этом плацдарме удобного момента для нового перехода в наступление»[49].

Таким образом, отличительной чертой Торнского крепостного района является его предназначение в качестве средства скорее наступательного, нежели оборонительного свойства. Здесь сходились железные дороги из Восточной Пруссии, Силезии и Познани, образуя связность всех восточных районов Германии. Если Восточную Пруссию предполагалось защищать активной обороной, то Торн служил центральным пунктом сосредоточения резервов, как взятых из внутренних гарнизонов Германии, так и перебрасываемых из Франции, в случае русской угрозы Берлину. Накануне войны в России считали, что «если Кенигсбергский район имеет значение преимущественно для обороны, хотя и активной, то район Торн – Грауденц – Фордон, напротив, преследует задачи чисто наступательные. В него входит большая часть железнодорожных линий, ведущих с запада, что облегчает сосредоточение в нем весьма больших сил и запасов. Опираясь на него, удобно наступать по обоим берегам Вислы; отсюда удобно наступать и к Кенигсбергу, по прибытии к Нижней Висле войск, действовавших против Франции»[50].

Центром же обороны против удара с Востока справедливо мыслилась первоклассная крепость Восточной Пруссии – Кенигсберг, расположенная на реке Прегель. Крепость-порт Кенигсберг изначально строилась с поясом долговременных фортов, рассчитанных на противостояние тяжелым артиллерийским калибрам. Он мыслился как укрепленный лагерь, взаимодействующий с полевыми армиями; как база для полевых войск и одновременно как наиболее защищенная точка восточной части Германии. При этом тяжелые батареи Кенигсберга вполне могли оказывать помощь армии прикрытия, сдерживавшей русских на подступах в Восточную Пруссию. Русские 3-дм полевые батареи не могли на равных состязаться с противником, имевшим возможность безнаказанно расстреливать наступавших русских. Немецкая артиллерия стреляла на большее расстояние и крупными калибрами, не позволяя русской пехоте атаковать себя, вследствие расположения в сильно укрепленных фортах.

Во имя оказания артиллерийской поддержки полевым войскам передовые укрепления крепости Кенигсберг были вынесены на значительное расстояние от цитадели, дабы получить шанс на простреливание того узкого промежутка между крепостью и первым озером Мазурской озерной цепи (около 40 верст), в котором только и могла наступать русская Неманская армия. Эти укрепления располагались на линии реки Дейме (35км к востоку от крепости); Мазурские укрепления в 1914г. тянулись на 110км от Ангербурга до Ортельсбурга. В итоге от реки Прегель до линии озер оставалось лишь 45-километровая неукрепленная полоса, где и должна была действовать германская полевая армия, оказывавшая сопротивление русской Неманской армии. Полевые армейские позиции за рекой Ангерап, вкупе с крепостными полевыми сооружениями за рекой Дейме, совместными усилиями должны были отразить русское наступление: «Мощь Кенигсбергской крепостной позиции составляли не укрепления, а многочисленная тяжелая артиллерия, которая стояла за рекой Дейме и быстро приводила к молчанию легкую русскую артиллерию, как только последняя открывала огонь»[51].

Вместе с выдвинутыми вперед укреплениями Пиллау и линией реки Дейме Кенигсберг составлял редюит для полевой армии с выходом в море. Обвод линии фортов Кенигсберга – 40 км. Вооружение Кенигсберга – 300 орудий, в том числе четверть – нового типа. Аналогичным крепостным районом на Западном фронте являлся Мец. Задачи крепости Кенигсберг перед войной:

«1) облегчать фланговое наступление германской армии, находящейся в Восточной Пруссии, на случай наступления русской армии в направлении на Берлин;

2) замыкать железную дорогу, идущую из Инстербурга на Диршау;

3)имея в виду огромные склады, хлебопекарни (около 140тыс. рационов в сутки, что на 80тыс. превышает нормальную потребность гарнизона)– служить операционным исходным пунктом»[52].

Фортовый пояс Кенигсберга состоял из 12 фортов и имел в окружности 43 версты, связанные между собой специальным кольцевым шоссе. Артиллерия Кенигсберга: 111 – 9-см орудий, 72–10-см орудия, 120 – 12-см орудий, 48–15-скорострельных пушек, 48–15-см коротких орудий, 152 – 15-см тяжелые гаубицы образца 1902г., 24–21-см бронзовые мортиры, 108 фланкирующих орудий. Гарнизон крепости состоял из местного ландштурма, бойцы которого в мирное время призывались на ежегодные военные сборы, отрабатывая взаимодействие частей и подразделений при обороне крепостного района. Мощь крепостной обороны, при силе самой крепости, позволяла обороняться малыми силами против превосходящего противника: «крепость имела крупное оперативное значение в системе обороны Восточной Пруссии, занимая фланговое положение относительно Мазурских озер. Удерживая Кенигсберг, немцы вынуждали русских назначать для сухопутной блокады большое количество войск, а сами при этом могли сообщаться с крепостью морским путем. Блокада же с моря при безусловном превосходстве в Балтике германского флота для русских была непосильной. Ввиду этого, если русские хотели успешно вести операции в Восточной Пруссии, было необходимо так или иначе (блокадой или штурмом) овладеть этой крепостью, чтобы без помехи со стороны ее гарнизона, а также без опасения возможных – немецких морских десантов в тыл вести последующие сухопутные операции западнее Мазурских озер»[53].

Исход первых операций вполне мог обернуться для немцев не совсем благоприятно. Исходя из этого, германское командование предполагало, что Кенигсберг сможет выдержать длительную осаду, пользуясь неоспоримым превосходством немцев в водах Балтийского моря. Для усиления обороноспособности крепости широко использовались особенности местности. В районе Кенигсберга, как отмечает русский офицер-кавалерист, участник Восточно-Прусской наступательной операции, для прикрытия крепостного района с юго-запада, немцы специально сохранили большую заболоченную пущу[54]. Точно так же, например, подступы к русской крепости Ивангород с запада могли быть затоплены искусственным наводнением.

Также, при обороне Восточной Пруссии немцы намеревались в полной мере использовать железнодорожный фактор для перегруппировок и маневрирования резервами внутри обороняемой провинции. Если же помнить о разнице в ширине русской и европейской колеи, то очевидно, что впредь до захвата трофейных паровозов и вагонов, либо до перешивки германской железнодорожной колеи на русский размер, русское командование могло рассчитывать лишь на кавалерию и гужевой транспорт. Во имя транспортного и, значит, маневренного превосходства, вдоль побережья Балтийского моря была проведена вторая железнодорожная ветка, ведшая из-за Вислы из глубины Германии (прямо от Берлина) до наиболее мощного крепостного района Восточной Пруссии – крепости-порта Кенигсберг. Следовательно, даже продвигаясь вглубь Восточной Пруссии, во имя обеспечения своих еще не налаженных коммуникаций, русские должны были бы держать против Кенигсберга сильный отряд для блокады, дабы избежать вероятного удара по своим тылам[55].

Другим противником Российской империи на западной границе являлась Двуединая монархия. В Австро-Венгрии к началу войны имелось более 40 крепостей и укреплений, но большая их часть находилась на консервации, и только 17 имели комендатуры, на базе которых могли быть развернуты гарнизонные войска. Это объяснялось как финансовым состоянием страны, так и внешнеполитической ориентацией, позволившей отказаться от части крепостных районов. После заключения ряда договоров австро-германского союза крепости на северной границе с Германией были упразднены, а вооружение – отправлено в Галицию и Боснию-Герцеговину. Так как страны-противники на будущую войну в основном уже определились, то австрийцы, в первую очередь, старались укреплять те крепости, что располагались на границе с Россией и Сербией.

Главными австрийскими крепостями на восточной границе являлись Краков на Висле, Перемышль на Сане, Залещики и Сучава на Днестре. В крепостях любого государства на вооружении всегда состоят устаревшие артиллерийские системы, которые уже не требуются в полевых армиях, но вполне могут пригодиться для ведения крепостной борьбы. В Австро-Венгрии, как и в России, в крепостях находилось много орудий устаревших артиллерийских систем. Это, например, 9-см пушка образца 1875г., 18-см гаубица, 15-см осадная мортира образца 1880 г.

Главным опорным пунктом Австро-Венгрии на Восточном фронте являлась крепость Перемышль. В начале войны здесь расположилась Ставка австрийского Верховного командования. В свою очередь, столица австрийской Галиции – Львов – как крепость была заброшена, его укрепления были разоружены и обветшали: «отказ австро-венгерского генерального штаба от устройства вокруг Львова крепости объясняется тем, что все трудности и расходы, связанные с этим, не окупались его стратегическим значением»[56]. С началом мобилизации комендант Львова генерал-майор Ф. Гостина пытался сделать хоть что-нибудь, но времени оставалось слишком мало. Не успела 19 июля начаться война, как всего через месяц в столицу Галиции вошли русские войска. Потерпев поражение восточнее Львова, в сражении на Двух Липах, части 3-й австрийской армии Р. фон Брудермана очистили город, не имея сил защищать его.

Северный фас австрийского фронта, находившийся на стыке с немцами и располагавшийся напротив русского левобережного плацдарма на Висле, укреплял Краковский крепостной район. Древняя столица Польши, после Наполеоновских войн перешедшая к Австрии, кроме того, являлась и железнодорожным узлом. Краков позволял маневрировать силами и средствами на левом берегу Вислы в случае, если бы русские перенесли свое развертывание в Польский выступ, как то задолго до 1914г. предлагалось Д.А. Милютиным и Н.А. Обручевым, а затем развивалось М.В. Алексеевым: «Важнейшим стратегическим пунктом Западной Галиции являлся Краков. Он лежал на кратчайших путях, ведущих из России в Вену. В 50км к западу от него, через пограничную станцию Гранипа, проходила Варшаво-Венская железная дорога, Через самый же Краков проходила главная магистраль, связывавшая Галицию с Австрией. В районе Кракова оба берега Вислы принадлежали Австро-Венгрии, почему, владея Краковом, австрийцы получали, возможность свободы маневра на обоих берегах Вислы. Все это заставило австро-венгерский генеральный штаб сделать из Кракова сильную крепость»[57].

В Кракове сходились все точки обороны и наступления на наиболее удобном для полевых действий равнинном театре. Ведь в этом случае не пришлось бы преодолевать Карпаты, расходуя людей и боеприпасы в малоперспективных горных боях. Русские генштабисты отмечали, что Краков «обеспечивает австрийцам беспрепятственное маневрирование на обоих берегах Вислы, господствует над всеми кратчайшими операционными путями русской армии к Вене в обход Карпат, а в случае наступления австрийцев в наш Передовой театр по западному берегу Вислы будет им служить опорным пунктом»[58].

Разумеется, что Перемышль и Краков не являлись изолированными крепостными районами, а, подобно германским укрепленным районам, логически дополняли друг друга. Совокупное значение Кракова и укрепленной линии реки Сан заключалось в том, что «между ними, под защитой Вислы и Сана, может быть сосредоточена вся австро-венгерская армия, которая найдет в названных укрепленных пунктах района готовые, хорошо защищенные выходы через эти водные преграды. А в обильных дорогах, подходящих к району Краков – Перемышль, с юга и запада и отходящих от него на север и восток, весьма благоприятные условия для быстрого сосредоточения и движения вперед в пределы Привислинского края или Волынской губернии»[59]. То есть австрийцы укрепили свои водные рубежи – Вислу и Сан. Тем самым они создали мощные препятствия для наступавших на запад русских армий.

И действительно, русские войска сумели преодолеть линию Сана, осадив Перемышль и завязав борьбу за Карпаты. Но овладеть Краковом русский Юго-Западный фронт так и не смог. Наиболее реальный шанс для этого в ноябре 1914г. имела 3-я армия Р.Д. Радко-Дмитриева, едва не вырвавшая победу в Краковско-Ченстоховской операции. Успехи войска Радко представлялись несомненными. Верховный главнокомандующий (Главковерх) великий князь Николай Николаевич 20 декабря телеграфировал императору, что за последние две недели 3-я армия взяла 311 офицеров и 22 269 солдат, 7 орудий и 45 пулеметов[60]. Комендант крепости Брест-Литовск В.А. Лайминг уже был назначен командующим осадным корпусом для предстоящего штурма Кракова. В Ставке Верховного командования его характеризовали как «важный административный центр, 150 тыс. жителей, гнездо ненависти к России». Но противник бросился на Лодзь, а в русских армиях уже не хватало снарядов. Главнокомандующий австро-венгерскими вооруженными силами Ф. Конрад фон Гётцендорф сумел создать ударную группировку, одержавшую успех в сражении у Лиманова – Лапанува, а отход Северо-Западного фронта после Лодзинской операции вынудил к отступлению и армии Юго-Западного фронта.

Действительно, в связи с обозначившимся успехом 3-й армии на краковском направлении, 24 октября начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев сообщал в Ставку, что осада Кракова уже не за горами, а значит надо составить вторую блокадную армию по примеру Перемышля, в это время осажденного 11-й армией А.Н. Селиванова. Алексеев отметил, что «в Кракове придется иметь дело преимущественно с германским управлением и войсками, и, конечно, характер действий гарнизона не будет столь пассивным, как под Перемышлем». В распоряжении штаба фронта подходящих начальников нет, но главнокомандующий фронтом (главкоюз) Н.И. Иванов считает, что в начальники артиллерии нужен комендант Кронштадтской крепости А.А. Маниковский, а в начальники инженеров – комендант Ивангорода А.В. фон Шварц[61].

Получить генерала Маниковского для второй осадной армии не удалось, и 31 октября Ставка телеграфировала в штаб Юго-Западного фронта, что «Верховный главнокомандующий избрал генерала Лайминга [комендант крепости Брест-Литовск] для командования войсками, назначенными для атаки крепости Краков, с возложением должности начальника штаба на генерала Елчанинова, инспектора артиллерии на генерала Руктешеля, инспектора инженеров на генерала Шварца». Для осады Кракова был предназначен дивизион Кронштадтского мортирного полка: 6 – 11-дм мортир, 4 – 120-мм пушки и тяжелые батареи крепостей Северо-Западного фронта. От штаба фронта для обсуждения вопросов подготовки к осаде Алексеев командировал капитана А.Х. Базаревского.

Осадный парк для борьбы за Краков русские перевозили в Ивангород, где должен был сначала располагаться осадный штаб – ковенская осадная артиллерийская бригада с прожекторами, саперные роты, авиационный отряд. В начале ноября в Брест-Литовске произошло совещание о подготовке осады Кракова под председательством В.А. Лайминга. Представитель Ставки, получивший назначение в штаб Осадного отряда – А.А. Свечин, поддержанный Базаревским, заявил, что в составе отряда будет не более пяти второочередных дивизий, в то время как ивангородский комендант А.В. фон Шварц настаивал на привлечении двух армейских корпусов. После прений, понимая, что двух корпусов взять просто неоткуда, генерал Лайминг поддержал младших, и сошлись на 1 перволинейной дивизии, 4 второочередных дивизиях, 4 бригадах ополчения, 2 кавалерийских дивизиях, 2,5 сотнях пограничной стражи из Ивангорода, 2 казачьих сотнях из Бреста. Главковерх предполагал дать следующую артиллерию: тяжелую бригаду из Ковно и по дивизиону тяжелой артиллерии из Кронштадта, Гродно, Осовца и Новогеоргиевска. А именно: 8 – 42-лин. пушек из Осовца, 4 – 120-мм пушки из Кронштадта, 12 – 6-дм гаубиц из Ковно, 24 – 6-дм пушки из Осовца, 24 – 6-дм пушки из Гродно, 12 – 6-дм пушек из Ковно, 8–6-дм дальнобойных пушек системы Канэ из Кронштадта, 6 – 11-дм мортир из Кронштадта и 50 пулеметов. Вспомогательные подразделения – усть-двинская, ковенская и осовецкая саперные роты, две саперные роты из Иркутского военного округа и два саперных батальона с Юго-Западного фронта.

Составленный совещанием «План овладения крепостью Краков» предполагал блокаду города и крепости лишь на северном берегу Вислы, в то время как на южном (предместье Подгурже, соединенное с городом двумя железнодорожными и двумя городскими мостами) следовало вести лишь наблюдение вследствие нехватки войск осадного отряда: «Составляя план овладения крепостью, надо иметь в виду и рассчитывать на строгую экономию сил». Отмечалось, что первая линия фортов вынесена на 7–8 верст от центра, общий обвод крепости северной части – 45 верст: «Крепость Краков преграждает главные пути нашего наступления в обход Карпат с запада, господствует над прочими путями в этом направлении, защищает переправу на р. Висле и прикрывает левый фланг оборонительной линии австрийцев на р. Висле».

В связи с поражением 3-й армии в лиманов-лапанувском сражении и отступлении за линию реки Дунаец, предполагавшаяся задача блокады Кракова временно снималась с повестки дня. Однако русские еще рассчитывали на успех Карпатской операции, и потому 18 марта 1915г. В.А. Лайминг в рапорте главкоюзу Н.И. Иванову запрашивал: «Могу ли я при разработке плана овладения крепостью Краковом принимать в расчет все осадные артиллерийские и инженерные средства, которые были собраны под Перемышлем и в настоящее время освободились?». Спустя две недели начальник штаба фронта В.М. Драгомиров ответил, что можно рассчитывать на брест-литовскую и кронштадтскую осадные артиллерийские бригады – «конечно, если обстановка, которая сложится ко времени необходимости приступить к овладению крепостью, не изменит существующих предположений»[62]. Горлицкий прорыв окончательно похоронил эти надежды.

В заключение следует сказать, что совместное австро-германское планирование не только позволило упразднить крепости на австро-германской государственной границе. Немцы и австрийцы образовали на стыке своих фронтов взаимозависимые и тем самым подкрепляющие друг друга крепостные районы. Это позволяло формировать совместные группировки, защищаемые укрепленными позициями. Со стороны немцев таким укреплением, хотя и устаревшего типа, был Бреславль, который своей угрозой обеспечивал помощь австро-венгерскому Кракову. Ф. Бернгарди писал о стратегическом значении крепости Бреславль, что он «господствует над важнейшей переправой через Одер, и, будучи обращен в крепость, не только обеспечивает связь германских и австрийских войск, но и фланкирует всякое наступление русских на Берлин. Поэтому Бреславль, при достаточном гарнизоне, оттянет на себя значительные силы противника с важнейшего северного театра. Бреславль не только облегчит переход в наступление из провинций Пруссии и Бранденбург, но явится, вместе с Краковом, важным оперативным опорным пунктом для австрийского наступления»[63].

На совещании в Седлеце 16–17 ноября 1914г. Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, предпринявший, по своему обыкновению, «большой совет» с командующими фронтов, решил отступить, отдав противнику Лодзь, за которую глубокой осенью шли ожесточенные бои. Невзирая на яростные протесты главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта Н.И. Иванова и его начальника штаба М.В. Алексеева, Главковерх все же решился дать вверенным ему войскам совершенно ненужную в этот момент, который мог решить многое, передышку, и отдал директиву об отходе обоих фронтов к Висле. Оба русских фронта, понесшие большие потери в ноябрьских боях у Лодзи и под Краковом, просили подкреплений. Однако если Н.И. Иванов собирался и дальше драться за Краков, то главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта (главкосевзап) Н.В. Рузский, доказывая, что австрийцы и без того надломлены, предлагал двигаться на немцев, чтобы разбить нашего главного противника. При этом «движение на немцев» в понимании генерала Рузского означало предварительный отход армий Северо-Западного фронта на восток, к Висле, с оставлением всего левого берега, за исключением Варшавского плацдарма, противнику. Затем, после перегруппировки, следовало вновь наступать в Восточную Пруссию, чтобы выйти к Висле на широком фронте, прикрывшись водной преградой[64].

Сил и средств для наступления по всему фронту к декабрю 1914г. уже не хватало – запасные батальоны в тылу не успевали готовить резервистов. Поэтому выбор главного направления в зимнем наступлении означал, что, в то время как один фронт получит шанс на контрудар, другой фронт будет вынужден перейти к обороне, так как людские резервы и вооружение пойдут в основную группировку. Помня условия договоренностей с союзниками и не желая отказываться от возможности похода на Берлин, великий князь Николай Николаевич решил усилить 10-ю армию Ф.В. Сиверса, на которую возлагались основные усилия по очищению Восточной Пруссии от противника. Прочие армии Северо-Западного фронта должны были способствовать генералу Сиверсу.

На совещании в Бресте 30 ноября Верховный главнокомандующий предложил командованиям фронтов самим договориться о выборе направления главного удара, однако ни Иванов, ни Рузский не желали поступиться своими планами. В конечном счете великий князь Николай Николаевич принял худший вариант: компромиссный. Согласно этому плану, Юго-Западный фронт должен был продолжить наступление на Краков и в Карпаты, с целью захвата горных перевалов и подготовки выхода русских армий на венгерскую равнину. Тем временем Северо-Западный фронт продолжал считать возможным наступление в Силезию, а его 10-я армия готовилась к атаке Восточной Пруссии. Главная же роль вторжения в Карпаты отводилась 8-й армии А.А. Брусилова. Фактически готовились три совершенно самостоятельные операции, из которых одна совсем недавно проводилась в жизнь, окончившись ничем уже как раз к 30-му числу (Краковская), одна получала работу в ближайшие сроки (наступление 10-й армии в Восточную Пруссию), и, наконец, последняя (Карпатская) пока еще находилась в стадии разработки в ожидании пополнений. В то же время общее улучшение создавшейся ситуации с пополнениями и боеприпасами ожидалось только в апреле 1915 г.

На том же брестском совещании было признано, что некомплект частей достиг трети состава, что не хватает винтовок для пополнений, что запасы снарядов в армейских парках ничтожны, что требуются сапоги и теплая одежда, что недостаток вооружения тормозит своевременное пополнение частей. Все недостатки русской военной машины, на которые в мирное время предпочитали закрывать глаза, естественно, выползли наружу в наиболее трудный момент. Излагая эти доводы в телеграмме императору Николаю II от 1 декабря, великий князь Николай Николаевич отметил, что главнокомандующие фронтами «высказались за невозможность в ближайшее время развития широких наступательных действий»[65].

Резервов не хватало у обеих сторон, а потому помимо регулярных частей в ходе Карпатской операции австрийцами были привлечены войска Польского легиона известного польского националиста и социал-демократа Ю. Пилсудского, а также созданы украинские части. Как впоследствии отмечала русская разведка, «в период боев в Карпатах из образовавшегося избытка пополнений сформированы сводные маршевые полки корпуса Гофмана, впоследствии переименованные в 103 пехотный и 308–310 гонведные полки, а равно и расформированные впоследствии 304 гонведный и 102 ландштурменный полки. В Карпатах же действовали и сформированные первоначально из членов польских „стрелецких“ обществ полки легиона, а также набранные из галицийской украиноманствующей молодежи „украинские“ батальоны, частью сведенные в полк». Всего в рядах австро-венгров сражалось шесть полков Польского легиона, 1-й Украинский стрелковый полк, отдельный Гуцульский стрелковый батальон[66].

Образование национальных частей с целью привлечения в ряды вооруженных сил Австро-Венгрии добровольцев из Польши и Украины проводилось не просто так. Суть вопроса заключалась в необходимости пополнения войск, потерпевших ряд поражений на всех фронтах. Ведь помимо Восточного фронта, где австрийцы в кампании 1914г. понесли громадные потери, существовал еще и Сербский фронт. 2 декабря австрийские армии О. Потиорека вошли в Белград. Однако в ходе сражения (3—15 декабря) на реке Колубара австро-венгерские части были отброшены из Сербии и Белград освобожден 1-й сербской армией воеводы Ж. Мишича. Потери австро-венгров только на Сербском фронте с начала войны составили 274 тыс. солдат и 7,8 тыс. офицеров (сербы потеряли 132 тыс. чел.). На Восточном фронте, в борьбе с русскими, приближались к миллиону бойцов.

Однако снарядный голод в русской армии, явственно обозначившийся в конце 1914 г. и своим наличием тормозивший развитие операций, вынудил отвести войска Юго-Западного фронта на естественные рубежи рек Равка, Бзура и Дунаец. Главкоюз рассчитывал в скором времени вновь ударить в Карпаты и выйти на венгерскую равнину, но не учитывал нескольких факторов, которые играли против развития русского наступления сквозь горы.

Во-первых, с окончанием активных действий на Западном фронте германцы стали перебрасывать часть войск и все наличные резервы на Восток. Англо-французы, сумев отбить атаки немцев на Ипре и в ходе боев в «Беге к морю», зарывались в землю, что делало продолжение германских усилий в данное время бесперспективным. Для взлома эшелонированной обороны французских соединений, воодушевленных исходом Битвы на Марне, требовались боеприпасы, а недостаток в них зимой 1915 г. испытывали все стороны. Маневренные бои на Востоке обещали больше перспектив, тем паче, что австрийцы нуждались в немедленной помощи немцев. Вкрапление немецких войск в австрийские дивизии обеспечило устойчивость австро-германского фронта и придало ему не только упорство в обороне, но и тенденцию к проведению постоянных контратак: отдельные сравнительно небольшие германские подразделения занимали ключевые узлы обороны, в оперативном отношении подчиняясь Ф. Конраду фон Гётцендорфу.

Во-вторых, русские армии уже в декабре 1914 г. испытывали нехватку боеприпасов и техники. А противник не только обладал большими промышленными мощностями, но и получил в свое распоряжение артиллерию тех германских войск, что перекидывались в Карпаты. Конечно, промышленность Германии и Австро-Венгрии также еще не до конца перешла на военные рельсы, львиная доля боеприпасов была уже расстреляна, однако австро-германцы оборонялись, а потому имели возможность тратить несколько меньше боеприпасов, нежели русские (только для подготовки прорыва укрепленной линии на дивизионном участке требуется масса артиллерийских снарядов). Таким образом, занимая могущественными техническими средствами ведения боя наиболее опасные направления, австро-германцы получали преимущество в противоборстве с русскими войсками, вынужденными оплачивать недостаток пороха и металла кровью людей.

Предшествовавшие бои существенно подорвали живую силу русских войск, а подходившие из глубины империи резервы не могли возместить убыли опытных кадров. Именно поэтому ударная мощь русских дивизий, штурмовавших Карпаты, была уже не столь велика, как в период Галицийской битвы или даже сражений первой половины осени. Те же проблемы испытывали и австрийцы, к декабрю потерявшие 14 709 офицеров и 716 174 солдат. Впереди Австро-Венгрию ждали Карпатские бои, стоившие обеим сторонам под миллион человек каждой. Именно поэтому в Карпаты стали отправляться германские соединения – восполнить слабые места в общем оборонительном фронте.

7 января главкоюз Н.И. Иванов отдал директиву о переходе в наступление 3-й, 8-й и 11-й армий, чтобы пробиться через карпатские перевалы к выходам на венгерскую равнину. То есть идея вторжения на венгерскую равнину посредством удара через Карпаты всей массой войск Юго-Западного фронта, оформленная в замыслах главкоюза еще в декабре, теперь становится реальностью. Не все разделяли взглядов генерала Иванова, но тот сумел убедить в своей правоте Ставку Верховного командования, где предпочитали что угодно, лишь бы наступать, пусть и без надежды на успех. Как говорит А.А. Керсновский относительно Карпатской операции, «идея принадлежала генералу Иванову, находившему, что раз наши армии ввязались в Карпаты, то лучше спустить их с гор вперед, чем назад. Генерал Алексеев, человек более широкого ума, вначале противился этой авантюре, предпочитая решение стратегическое: удар по левому берегу Вислы в ченстоховско-краковском направлении. По полному своему безволию он, однако, не сумел настоять на этом, и мало-помалу целиком усвоил „закарпатскую“ точку зрения»[67]. Правда, сам Иванов задним числом, спустя полгода после поражений, утверждал, что идея Карпатской операции принадлежала генералу Алексееву. Вернее, не столько самому Алексееву, сколько одному из его советников по оперативной части – В.Е. Борисову – «сухому доктринеру», как выразился Иванов. Но М.В. Алексеев уже убедил главкоюза в наступлении, причем генерал Иванов говорил, что, мол, и сам не понимает, каким образом он позволил себя уговорить[68].

В свою очередь, австрийские армии уже успели перевести дух и пополниться германскими подкреплениями. Предупредив русских, 9 января 1915г. австро-германцы сами начнут наступление на широком фронте от Буковины до Мезо-Лаборча, нанося сразу два удара в направлениях Ужгород – Самбор и Мункач – Стрый. В качестве первоочередных целей неприятельское командование поставило деблокаду крепости Перемышль (что вынудило бы русских очистить Карпаты) и отбрасывание русских от Краковского крепостного района. Для производства данной операции предназначались германская Южная армия А. фон Линзингена и 3-я австро-венгерская армия С. Бороевича фон Бойна.

Русское оперативно-стратегическое планирование, производимое в Ставке, имело ряд своеобразных черт. Дело в том, что на данном этапе великий князь Николай Николаевич в своих замыслах исходил, прежде всего, из своей собственной оценки ситуации, не опираясь на мнение царя и правительства. Как справедливо отмечал генерал-квартирмейстер Северо-Западного фронта М.Д. Бонч-Бруевич, «из отсутствия руководящей идеи войны, из недостатка твердости в постановке ближайшей ее задачи и из разнородности решений на фронтах – вытекали колебания Ставки в сосредоточении сил и в распределении их между фронтами; все это в значительной мере покоилось на многократных требованиях и просьбах фронтов осуществить такое сосредоточение сил, которое удовлетворяло бы решению, принятому фронтом. Ставка занималась соглашательством этих противоречивых решений»[69].

В итоге, в то же самое время, как Юго-Западный фронт получил карт-бланш на наступление в Карпаты, наступательные задачи были поставлены и перед Северо-Западным фронтом. 4 января 1915г. на совещании генерал-квартирмейстера Ставки Ю.Н. Данилова и Н.В. Рузского в Седлеце, было твердо решено наступать в Восточную Пруссию. Для решения этой задачи формировалась новая 12-я армия, а к русско-германской границе в этом регионе притягивалось семь кавалерийских дивизий.

Понимая, что армии Юго-Западного фронта, увязшие в горных боях, вполне могут и не преодолеть Карпат, М.В. Алексеев в очередной раз предложил нанести по австрийцам главный удар на левом берегу Вислы с севера на восток, пока войска Северо-Западного фронта скуют германцев. То есть, по сути, генерал Алексеев вновь воспроизводил тот план, что предлагался им еще до войны, в 1908 и 1912гг.– мощным обходным движением вынудить противника самому очистить горы. Именно так в апреле – мае будет действовать германская 11-я армия А. фон Макензена, выбившая русских из Галиции.

В условиях, когда русские не могли получать хорошо подготовленных пополнений в достаточном количестве, а число боеприпасов уже строго лимитировалось (один выстрел на орудие в день), лучшим вариантом необходимо признать мнение Н.В. Рузского. Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, признавая, что немцы могут легко перебрасывать войска с Запада на Восток и тем самым всегда успеют парировать опасную ситуацию, предложил ограничиться занятием Восточной Пруссии, постепенно вытеснив оттуда немцев, пока их главные силы еще по-прежнему скованы на Западе. Таким образом, генерал Рузский фактически признавал необходимым переход к стратегической обороне на всем Восточном фронте, подобно тому, как это сделали англо-французы, и поставить перед войсками более чем ограниченные, а не глобальные, цели, достижение которых лишь улучшало наше положение, не ведя к коренному изменению обстановки.

Тем не менее в Ставке были полны оптимизма и уверенности в своих силах, а потому единственным решением становилось только наступление, причем на большинстве направлений усилиями обоих фронтов. Чем вызывался такой оптимизм, непонятно: начальник штаба Верховного главнокомандующего (наштаверх) Н.Н. Янушкевич постоянно контактировал с военным министром В.А. Сухомлиновым и знал о трудностях снабжения, пополнения, развертывания промышленных мощностей. Но великий князь Николай Николаевич не желал слушать осторожничавших генералов: 5 января он утвердил решение о наступлении 10-й армии в Восточную Пруссию, несмотря на то, что 12-я армия, долженствовавшая стать ударной, еще не успела сформироваться.

12 января и армии Юго-Западного фронта перешли в общее контрнаступление в Карпатах. Создавалась парадоксальная ситуация: с одной стороны, Верховный главнокомандующий жаждал реализации своих грандиозных (увы, только в мыслях) замыслов, и потому считал, что если не Берлин, так, по крайней мере, Вена, будут наиболее достойной целью для русских армий. Но с другой стороны, Юго-Западный фронт развивал главный удар в направлении Самбор – Ужгород при поддержке удара на Стрый – Мункач, то есть на Будапешт. А 4-я и 9-я армии, которые должны были получить задачу главного удара, по М.В. Алексееву, вели вялые бои на левом берегу Вислы на краковском направлении. Поэтому все подкрепления и ресурсы шли на левое крыло и в центр Юго-Западного фронта, в 8-ю и 11-ю армии. Справедливости ради надо отметить, что центральная 8-я армия закрывала блокированную войсками 11-й армии крепость Перемышль, к которой рвались австрийцы. То есть на этом направлении практически непрерывно шли встречные бои, так как обе стороны наступали.

Ю.Н. Данилов впоследствии писал, что вторжение в Карпаты и развитие там наступления зимой 1915г. целиком и полностью лежит на совести главкоюза, сумевшего навязать свою идею Ставке: «Вначале идея зимнего форсирования Карпат стала проводиться главнокомандованием Юго-Западного фронта только под видом частной задачи фронта, преследующей исключительно местную цель исправления невыгодного положения, занятого войсками этого фронта. Но затем, по мере привлечения к ней интереса со стороны Верховного главнокомандующего, задачи наступления армий Юго-Западного фронта стали постепенно расширяться и к зоне наступления стали притягиваться войска хотя и того же пока фронта, но других районов»[70]. Затем, на Юго-Западный фронт стали перебрасываться и части с Северо-Западного фронта. Например, 22-й армейский корпус, закрывший оголившееся мункачское направление.

Чтобы компенсировать недостаток людей техникой, немцы перевезли в Карпаты свою тяжелую артиллерию. Тяжелые 210-мм гаубицы с немалым трудом поднимались на высоты до 1500 метров, гарантируя тем самым устойчивость неприятельской обороны. В борьбе за ключевые высоты, контролировавшие проходы сквозь перевалы, тяжелые гаубицы оставляли русской легкой артиллерии слишком мало шансов. Использование гаубичных батарей диктовалось логикой ведения горной войны, в которой «наиболее важными являются направления, пролегающие вдоль долин и плато, обеспеченные лучшими путями, удобные для развертывания и допускающие широкое применение технических средств борьбы. Долинами владеет тот, кто держит в своих руках окаймляющие их хребты и высоты. Отсюда наступательный бой – борьба за хребты, перевалы и командующие высоты, дающие лучший обзор, обстрел и преимущества действий сверху вниз»[71].

Противник не стеснялся и в вопросах пропаганды, лишь бы добиться своего. Так, в начале 1915г. среди наступавших в Карпатах частей Юго-Западного фронта стали появляться прокламации с подложным приказом императора Николая II по войскам: «Солдаты!.. Возникла сия несчастная война против воли моей: она вызвана интригами великого князя Николая Николаевича и его сторонников, желающих устранить меня, дабы ему самому занять престол… отказывайтесь повиноваться вашим вероломным генералам, обращайте оружие на всех, кто угрожает жизни и свободе Вашего Царя, безопасности и прочности дорогой Родины. Несчастный ваш Царь Николай». Приказом Верховного главнокомандующего от 7 января эта ложь категорически опровергалась, осуждалась клеветническая гнусность австрийцев и провозглашалась угроза немедленного полевого суда для распространителей[72].

Бесспорно, что реакция кадровых солдат, которых еще много оставалось в русских полках, на подобные явно ложные и провокационные заявления не могла стать позитивной. Но вода и камень точит: пропагандистская война еще только начиналась, и, если вспомнить события 1917 г., то нужно отдать должное неприятелю, сделавшему свой немалый вклад в разложение российских вооруженных сил. И нельзя не признать, что противник делал тонкий психологический ход: подрывая позиции Верховного главнокомандующего и призывая к внутренней смуте, немцы делали ставку на наивный монархизм солдат – вчерашних крестьян, которые, безусловно, не могли быть довольны войной как вообще фактором их собственного бытия.

Итак, в зимнюю кампанию 1915 г. русским Верховным командованием было решено наступать силами обоих фронтов: Северо-Западного – в Восточную Пруссию, и Юго-Западного – в Карпаты. Цели, разумеется, ставились глобальные:

– Северо-Западный фронт должен был полностью овладеть Восточной Пруссией, то есть сделать то, что не удалось в августе 1914 г., когда русская сторона обладала численным превосходством, а также совершенно не испытывала недостатка в боеприпасах;

– Юго-Западный фронт должен был преодолеть Карпатские хребты и вырваться на венгерскую равнину, что подразумевало взятие Будапешта и выход Австро-Венгрии из войны.

4 января в Седлеце, штабе Северо-Западного фронта, после совещания с чинами Ставки, кампания 1915 г. предполагалась высшими штабами победоносной и окончательной: русские фронты получали задачу наступления на Берлин и Вену, имея предварительной целью закрепление в Восточной Пруссии и Карпатах. О том, что для действующей армии нет подготовленных резервов и запасов боеприпасов, никто не задумался. Создается впечатление, что русские военачальники готовились исключительно к голому управлению войсками на театре военных действий, без учета вопросов тылового обеспечения, решения проблемы пополнения действующих войск, учета инфраструктуры и техники как факторов современной войны.

Объективно же, исходя из имеющихся материальных условий, в конце 1914 – начале 1915 г. Восточному фронту требовалось переходить к стратегической обороне, дабы продержаться до окончания назревавшего «кризиса вооружения», о котором Ставка имела самые полные данные, предоставляемые военным министерством и Генеральным штабом. Правда, это как минимум до августа месяца, то есть не менее полугода. В то же время англо-французы на Западе держались довольно пассивно, но зато всячески побуждали русских идти вперед.

По окончании Лодзинской операции Северо-Западный фронт, которым с 3 сентября 1914г. командовал Н.В. Рузский, включал в себя 10-ю армию Ф.В. Сиверса, стоявшую против Восточной Пруссии; Принаревскую группу на млавском направлении; 1-ю (А.И. Литвинов), 2-ю (В.В. Смирнов) и 5-ю (П.А. Плеве) армии на левом берегу Вислы, где русские продолжали удерживать варшавский плацдарм для нового наступления вглубь Германии.

По приведении армий фронта в порядок после тяжелейших боев под Лодзью требовалось вновь двигаться на неприятельскую территорию. Русская стратегия, под давлением англо-французских союзников, отброшенных из Северной Франции и Бельгии на юго-запад, продолжала оставаться исключительно активной и наступательной. В то же время войска 10-й армии, не принимавшие участия в Лодзинской операции, были относительно свежими, что побуждало высшие штабы использовать 10-ю армию ранее прочих армий Северо-Западного фронта. Ставка постановила в кампанию 1915г. наступать на Берлин, для чего предполагалось первоначально овладеть Восточной Пруссией. Во имя исполнения этой задачи генерал-квартирмейстер Ю.Н. Данилов решил вновь наносить удар на линию Ортельсбург – Сольдау, где в августе 1914г. погибла 2-я армия А.В. Самсонова. В докладной записке Данилова, в частности, отмечалось: «Наиболее отвечающим обстановке и средствам, на кои мы можем рассчитывать в ближайшее время, является удар с фронта Пултуск – Остроленка в направлении на Сольдау – Ортельсбург. Развитие наступательных операций в этом направлении обещает вывести из бездействия 10-ю армию, в которой ныне следует считать до 170тыс. штыков. Это направление ведет к достижению весьма важной цели, каковой является овладение Восточной Пруссией и обеспечение нашего правого фланга от всяких нежелательных возможностей со стороны противника. Кроме того, это направление позволяет начать наступательную операцию лишь теми силами, кои в настоящее время являются свободными, не ослабляя себя в то же время на остальных фронтах»[73].

Таким образом, новое вторжение в Восточную Пруссию должна была вести одна 10-я армия – в одиночестве. Генерал Данилов считал силы русской 10-й армии, предназначенной для наступления в пределы Восточной Пруссии, в 170тыс. штыков и сабель. На самом же деле к началу операции силы 10-й армии уменьшатся на 22-й армейский корпус, в то время как противник сосредоточит против русских две свежие армии. Наступление предполагалось проводить только одной 10-й армией, так как прочие армии фронта были сильно потрепаны в Варшавско-Ивангородской наступательной и Лодзинской оборонительной операциях осени 1914 г.

Можно ли было рассчитывать занять Восточную Пруссию одной армией, когда в августе это не удалось даже и двум русским армиям? А.А. Керсновский пишет по этому поводу: «Русский исследователь войны не может читать этой записки без скорби и негодования. Данилов задумал точное воспроизведение зловещего самсоновского маневра. Это было все, что Ставка сумела почерпнуть из опыта кампании 1914г. Злосчастный фетиш Восточной Пруссии всецело владел скудными умами ответственных руководителей русской армии. Корпуса Клюева и Мартоса погибли для того, чтобы через четыре месяца спустя столоначальник из Барановичей [местонахождение Ставки], как ни в чем не бывало, мог мечтать о завидном преимуществе „фронта Ортельсбург – Сольдау“!»[74]. С А.А. Керсновским солидарен и Б.М. Шапошников: «оперативная мысль многих руководителей Ставки, и прежде всего генерал-квартирмейстера Данилова, была как бы загипнотизирована Восточной Пруссией. Позже стало известно, что именно Данилов еще в начале войны придерживался главной своей идеи – овладеть Восточной Пруссией. С этой идеей он ушел с фронта в 1915г. Не расставался с ней Данилов и после войны. Об этом свидетельствуют его мемуары, написанные под гнетом мысли об „осином гнезде“ – Восточной Пруссии»[75].

Для выполнения поставленной цели назначалась 10-я армия, в помощь которой перегруппировывалась 1-я армия (прикрытие со стороны Млавы) и начинала свое формирование новая 12-я армия П.А. Плеве в Ломжинском районе. После окончания сосредоточения, части 10, 1 и 12-й армий должны были начать вторжение в Восточную Пруссию, к которому затем подключались все прочие войска Северо-Западного фронта для наступления на Берлин. При этом главкосевзап Н.В. Рузский представил в Ставку сведения о том, что для удара по Восточной Пруссии будут сосредоточены большие силы: 10 пехотных и 7 кавалерийских дивизий: 1-й Туркестанский корпус, 4-й Сибирский корпус, 15-й армейский корпус, 20-й армейский корпус, 76-я и 77-я второочередные пехотные дивизии; 4, 6, 8, 14 и 15-я кавалерийские дивизии, 4-я Донская казачья дивизия, 4-я отдельная кавалерийская бригада, Уссурийская конная бригада. Кроме того, в резерве Северо-Западного фронта оставались 6-й Сибирский корпус, 59-я и 63-я пехотные дивизии. Также Рузский просил Ставку подтянуть ближе к району предполагаемого наступления Гвардейский корпус В.М. Безобразова, находившийся в резерве Верховного главнокомандующего. Как видим, на бумаге сил было много, но к началу операции они не только не были использованы в той мере, в какой это обещалось штабом Северо-Западного фронта, но даже и не сосредоточены в исходных районах.

В это же время штаб Юго-Западного фронта наконец-то получил карт-бланш на проведение широкомасштабной Карпатской операции, целью которой ставился выход на венгерскую равнину и движение на Будапешт. О том, что для действующей армии нет подготовленных резервов и запасов боеприпасов, не задумывались. Даже больше того: Ставка заявила, что нехватка оружия и боеприпасов вынуждает армию перейти к обороне, а главный виновник этого – военное министерство и Главное артиллерийское управление[76]. Но именно в начале января Ставка, несмотря на эту нехватку, ничтоже сумняшеся, предпринимает вторжение в Восточную Пруссию и штурм Карпат. Зачем же штаб Ставки уничтожал последние запасы снарядов, организуя наступление, обреченное на провал только потому, что его нечем было бы развить?

Суть проблемы заключалась в том, что Верховный главнокомандующий, связанный в отношении фронтовых командований (например, главнокомандующих армиями фронтов назначал не великий князь Николай Николаевич, а император Николай II), был вынужден не столько организовывать наступательные операции, согласно собственным замыслам, сколько искать компромисса между требованиями фронтов. Руководство действующей армией на театре военных действий определялось параграфами «Положения о полевом управлении войск в военное время», составленном в том свете, что должность Верховного главнокомандующего будет занята самим императором. Теперь же фронтовые командования имели определенную свободу и независимость от Ставки хотя бы уже потому, что назначение этих штабов зависело исключительно от царя. Соответственно, каждый из главнокомандующих фронтами, образно выражаясь, старался «тянуть одеяло на себя».

Поэтому Ставка, маневрируя распределением боеприпасов, пополнений и тому подобных средств тылового обеспечения действующих войск, не имела решительного рычага для воздействия на ситуацию. Исследователь говорит: «обстановка усугублялась неудовлетворительностью общего руководства действиями русских войск и отсутствием, по существу, общего стратегического плана. Упрямый, импульсивный, но поддающийся влиянию и давлению, великий князь в роли Верховного главнокомандующего оказался между двух огней. Ему приходилось бороться с двумя главнокомандующими фронтами – Рузским и Ивановым и часто уступать им, вопреки здравому смыслу. Оба были настроены весьма эгоистически и старались только для своих фронтов. Задача Верховного заключалась, главным образом, в том, чтобы как-то примирить, объединить замыслы обоих командующих»[77].

Участник сражений за Восточную Пруссию Н.А. Епанчин впоследствии писал: «снабжение нашей артиллерии боевыми припасами в конце 1914г. было совершенно катастрофическое; в ноябре все начальники 10-й армии получили предписание „выпускать в сутки не более одного артиллерийского патрона на орудие“. То есть, наша артиллерия была обречена на бездействие, и это было разъяснено свыше крайним недостатком патронов, и невозможностью увеличить их количество в скором времени. Как же при таких условиях Верховный главнокомандующий считал необходимым захватить всю Восточную Пруссию?»[78]. Эти сведения подтверждаются полковником М.Н. Архиповым, воевавшим в составе 22-го армейского корпуса: «20 декабря 1914г. было получено „весьма секретное“ сообщение о том, что „запас снарядов легкой и горной артиллерии в России кончился, что работа наших артиллерийских заводов не может удовлетворить даже малую часть потребностей армии, что заграничные заказы не могут прибыть ранее осени 1915г. Поэтому надо сократить артиллерийский огонь так, чтобы в среднем каждая батарея производила не более одного выстрела в сутки“. Там же говорилось о недостатке винтовок»[79].

В январе 1915г. на Северо-Западном фронте насчитывалось 57 дивизий, и не хватало 320тыс. винтовок. То есть 20 дивизий фактически были безоружными[80]. Тем не менее привычка русских высших штабов «давить числом» взяла верх: предполагалось, что численное преимущество русской армии все-таки позволит вырвать победу на Восточном театре военных действий из рук австро-германцев.

Знаменательно, что русская сторона (хотя бы теоретически) предполагала перейти к обороне на всех фронтах уже в конце года. В начале декабря французы знали, что за первые четыре месяца войны русская артиллерия израсходовала до 6млн снарядов, и пополнения запаса артиллерийского снаряжения можно ожидать в лучшем случае лишь к середине апреля. Так, 22 декабря великий князь Николай Николаевич в своей телеграмме французскому главнокомандующему Ж. Жоффру напрямую связал нехватку боеприпасов для русской артиллерии с возможностью возобновления наступательных операций. Верховный главнокомандующий, в частности, отметил: «считает ли французское командование более выгодным оставить русскую армию на положении обороны, по возможности активной, и сохранить за французской армией все имеющиеся у нее ресурсы по снаряжению? Или же оно предпочитает придать ныне операциям на Восточном фронте чисто наступательный характер, уступив русскому верховному командованию, если имеющиеся запасы и производство позволяют это, часть снаряжения, предназначенного для Западного фронта?»[81]. Французы не могли дать боеприпасов русским. Тем не менее всего через две недели после этой просьбы русская Ставка утверждает наступление по всему фронту – в Карпаты силами армий Юго-Западного фронта и в Восточную Пруссию силами армий Северо-Западного фронта.

Фактически в обороне оставались только те войска, что располагались по линии Вислы и Вислоки – 3-я армия Юго-Западного фронта и 4-я и 2-я армии Северо-Западного фронта. Как же можно это понимать? С одной стороны, все документы и свидетельства подтверждают, что боеприпасов для артиллерии – главного средства огневого боя – в русской армии катастрофически не хватало. С другой стороны, невзирая на признание этого факта даже и перед союзниками, русские собираются наступать практически по всему фронту. Характерно, что даже в своей первоначальной группировке 10-я армия в январе 1915г. повторяла все то, что сопутствовало 2-й армии в августе 1914 г. А именно: раздергивание частей армии еще до начала операции; уменьшение численности войск по сравнению с тем числом, что числилось «на бумаге» в высших штабах; постановка задач, предназначенных для того числа войск, что указывалось «на бумаге», а не для тех войск, что в действительности составляли армию. Конечно, все это авторы подобных оперативных умствований не признавали даже после войны.

Германское командование Восточного фронта – фельдмаршал П. фон Гинденбург и его начальник штаба Э. Людендорф – сумело настоять перед кайзером Вильгельмом II на проведении решительных операций зимой 1915 г. на восточно-прусском направлении. Правда, соотношение сил не позволяло надеяться на разгром всей русской армии, и потому была поставлена задача нанесения русским частных поражений в армейских масштабах – ряд «маленьких Седанов». Для этого Гинденбург и Людендорф требовали всемерного переноса усилий германских вооруженных сил на Восточный фронт, чтобы сначала разбить русских, а потом уже бросить все силы на Запад. В своих предложениях немецкие генералы исходили из нескольких предположений:

1. Поражение австро-венгров в Галиции и возобновившееся наступление русских армий Юго-Западного фронта в Карпатах поставили под угрозу возможность дальнейшего участия Австро-Венгрии в войне. Немцы уже послали часть своих войск на помощь союзникам, но их численность была явно недостаточной. Общекоалиционные интересы и вероятность прорыва русских армий к Будапешту и Вене после вполне возможного выхода на венгерскую равнину через Карпаты вынуждали Верховное германское командование, так или иначе, помочь союзнику. Как только русские заняли Ужокский перевал, открывающий дорогу на венгерскую равнину, австрийцев тут же пришлось подкреплять германскими частями. С точки зрения генерала Людендорфа, эта помощь, прежде всего, должна была выразиться в активных действиях на прочих участках фронта. Следовательно, необходимы решительные удары на Восточном фронте. А раз так, то следует вообще вывести Россию из войны, так как война на два фронта для Германии являлась заведомо бесперспективной.

2. Оперативно-тактическое искусство русского командования на германском фронте оказалось неожиданно слабым. Во всех операциях 1914 г. – Восточно-Прусской, Варшавско-Ивангородской и Лодзинской – немцы превосходили русских в маневренности, темпе, умении и сноровке войск. Только героизм личного состава и численное превосходство позволило русским удержать фронт и несколько потеснить немцев. С ликвидацией этого превосходства перелом на Восточном фронте должен был наступить в пользу германцев.

3. Германское командование было неплохо осведомлено о назревавшем кризисе вооружения в русских армиях. Сведения, поставляемые шпионами, данные радиоперехватов, найденные на мертвых и у пленных донесения свидетельствовали о том, что в самом ближайшем времени русские будут крайне нуждаться в вооружении и боеприпасах. Та же проблема, вставшая и перед германцами, разрешалась немецкой промышленностью, уже переведенной на военный режим, к весне, то есть как раз к началу предполагаемых больших операций на Востоке.

4. Если во Франции фронт уже застыл в окопах позиционной борьбы, и на его взлом с последующим прорывом требовались немалые усилия (для чего пока не было необходимого количества снарядов), то на Русском фронте борьба еще долго могла носить маневренный характер. А в такой войне, как показали события 1914 г., немцы превосходили русских. Значит, на Востоке есть возможность решить дело одним решительным наступлением. В крайнем случае русским будет нанесено столь сильное поражение, что они не смогут более вести больших операций в ходе войны.

5. Французские армии, после сражений 1914 г., должны укрепиться, чтобы стать способными к наступательным действиям. Великобритания выставит значительные сухопутные контингенты только в 1916 г. Таким образом, обстановка в пользу наступления именно на Восточном фронте складывается весьма благоприятная, ибо наверняка союзники не сумеют и/или не захотят оказать русским помощь в кампании 1915 г.

6. С экономической точки зрения, Восточная Пруссия, как житница Германской империи, нуждалась в обеспечении абсолютной безопасности: ведь в Германии уже начались первые мероприятия по регулированию продовольственного потребления внутри страны. То есть следовало еще до весны, во-первых, отбросить русских на расстояние, откуда будет невозможно организовать новое широкомасштабное вторжение в Восточную Пруссию, а во-вторых, отбить у русской стороны всякую возможность наступать в данном направлении.

Помимо всего, Гинденбург и Людендорф имели и личные замыслы – они желали больших военно-властных полномочий и относились к той группе внутри германского истеблишмента, что считала Российскую империю главным врагом Германии, предполагая договориться с державами Запада за счет России. Но для этого требовалось сначала разбить русских. На наступлении на Восточном фронте настаивал и руководитель австрийской армии Ф. Конрад фон Гётцендорф, с чьим мнением военный министр и новый начальник штаба Верховного главнокомандующего кайзера Вильгельма II Э. фон Фалькенгайн всегда старался считаться.

Фалькенгайн, осенью сменивший незадачливого Х. Мольтке-Младшего, помня плачевный опыт наполеоновской Великой армии, растаявшей на русских просторах, намеревался перенести максимум усилий на Запад и добить англо-французов, пока они не успели укрепить свои вооруженные силы. Однако необходимость помочь австрийцам перевесила в решении Вильгельма II. Это решение в тех обстоятельствах являлось совершенно правильным, так как возобновление германского наступления на Западе, в ущерб действиям на Востоке, грозило выходом из войны Австро-Венгрии. При существующем раскладе вещей и далеко не очевидной победе над Францией в случае продолжения главных действий на Французском фронте, жертвовать союзником было никак нельзя. Так что теперь следовало лишь максимально точно рассчитать варианты наступления в кампании 1915 г.

Помимо чисто военных причин, существовали и политические мотивы. Дело в том, что после провала «Плана Шлиффена» и общей неудачи «Бега к морю» среди германского военно-политического руководства возобладала мысль о том, что выигрыш войны возможен лишь при условии выводы одного из фронтов из войны. По мысли Фалькенгайна, сепаратный мир был возможен только с Российской империей. Во имя этого Фалькенгайн был готов отказаться от территориальных приобретений на Востоке (за исключением небольшого «исправления» границ). Однако для достижения данной цели было необходимо показать русским, что продолжение борьбы против Германии – бесперспективно. Иными словами, лишь военные поражения могли бы научить русскую властную верхушку «уму-разуму».

Эта цель ставилась еще в период боев под Лодзью поздней осенью 1914г. Тогда достичь ее не удалось. Теперь на очереди была зимняя кампания. В поддержку идеи сепаратного мира с Россией после сильнейшего удара по ней выступала и часть высшего политического истеблишмента Германии, пользуясь поддержкой премьер-министра. Еще 6 ноября рейхсканцлер Т. фон Бетман-Гольвег писал заместителю статс-секретаря германского МИДа Г. Циммерману: «Психологический момент для установления контакта с Россией наступил бы в том случае, если бы генералу Гинденбургу в ходе ведущихся сейчас боев удалось настолько разбить русских, чтобы в течение этой зимы они больше ничего не смогли предпринять против нас»[82].

Несмотря на то, что великий князь Николай Николаевич согласился с планом главкоюза Н.И. Иванова по продолжению наступления Юго-Западного фронта в Карпаты, чтобы добить австрийцев, генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов, поддержанный главкосевзапом Н.В. Рузским, настоял и на новом вторжении в Пруссию. Генерал Данилов мотивировал свой проект преимущественно необходимостью помощи союзникам. Великий князь Николай Николаевич, предпочитавший французские интересы русским, тут же согласился на одновременное наступление обоими фронтами, что было русским армиям не под силу. Единственный реальный и посильный план для русских армий Восточного фронта зимой 1915г., представленный начальником штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеевым – прорыв на стыке австро-германских сил на Средней Висле, нанесение им поражения и последующие действия в зависимости от складывающейся обстановки – был отвергнут. В итоге очередное самоубийственное наступление в Германию было намечено на двадцатые числа января 1915г. Но предварительно требовалось наступать 10-й армией, чтобы сковать резервы противника в районе Летценского укрепленного района и взять его штурмом.

Таким образом, план русского наступления предполагал движение левым флангом 10-й армии на Летценский укрепленный район. Правый фланг 10-й армии, так же как и противостоявший ей левый фланг 8-й германской армии, не имели сплошной оборонительной линии, жестко примыкавшей к побережью Балтийского моря. Иначе говоря, «висевший в воздухе» фланг представлял наиболее слабое звено в цепи общей обороны 10-й армии. Это же утверждение верно и для 8-й германской армии. Именно поэтому один из офицеров штаба 22-го армейского корпуса штабс-капитан П.Е. Дорман, предложил ударить на крайнем фасе 10-й русской армии, которая, в свою очередь, сама составляла северный фас всего Восточного фронта. В своей докладной записке Дорман настаивал на создании за правым крылом 10-й армии сильной ударной группы, ослабив прочие направления, и без того прикрытые оборонительными рубежами и крепостью Осовец. Удар с севера в левый фланг германцев и последующий прорыв в тыл 8-й германской армии, где противники не имели мощных укреплений, должен был смять немцев и отбросить их с линии Мазурских озер. Это мероприятие, собственно говоря, и ставилось перед войсками Северо-Западного фронта в качестве первоочередной цели в общей задаче овладения Восточной Пруссией зимой – весной 1915 г. Обычными возражениями высших штабов на предложение штабс-капитана Дормана стали отсутствие резервов и нехватка боеприпасов.

Наступление должно было проводиться в направлении на наиболее укрепленные рубежи германской обороны – Летцен. В качестве обеспечивающего удара командарм-10 принял решение предварительно овладеть Ласдененским районом, для чего была выделена относительно слабая группа Н.А. Епанчина. Данная небольшая операция должна была, по мысли командарма, прикрыть действия основных сил как раз на северном фасе. 22-й армейский корпус вскоре убыл на Юго-Западный фронт, и проект штабс-капитана Дормана был благополучно похоронен в высших инстанциях. Однако немцы проведут свое наступление именно на северном фасе, откуда ударят главной ударной группировкой, сминая измотанные под Ласдененом русские заслоны и прорываясь в тыл русской 10-й армии[83].

Наступление 10-й армии должно было носить, прежде всего, «обеспечивающий» характер: войска Ф.В. Сиверса не имели сил для полного разгрома неприятеля в Восточной Пруссии. Просто после того, как немцы должны были бы втянуться в борьбу за Летцен, остальные армии Северо-Западного фронта должны были наступать с юга, принуждая врага к отходу за Вислу, чтобы не быть окруженным и затем уничтоженным. Таким образом, удар 10-й армии имел чрезвычайно важные цели: приковать к себе основные силы германской 8-й армии, чтобы дать генералу Рузскому возможность разбить 9-ю армию врага.

Ставка даже в ходе Лодзинской операции, складывавшейся чрезвычайно неблагоприятной для русских войск, питала надежды на возобновление наступления в Германию. Оптимизма добавляли и заниженные оценки собственных потерь. По сведениям штаба Ставки, к 1 января 1915г. армии Северо-Западного фронта потеряли 625 618чел., в том числе: 54 237 убитыми, 273 935 ранеными и больными, 298 446 пленными[84]. Впрочем, в Ставке не учитывали состояния войск, оперируя исключительно количеством «штыков», представленных в официальных донесениях и отчетах. Работавший в то время в Ставке русский военный ученый и теоретик А.А. Свечин, констатируя «печальное состояние истощенных войск», жалкое состояние укрепленных позиций, хаос, царивший в армейских тылах, отмечал, что «между сокрушительными стремлениями верховного командования и объективными возможностями войск развернулась пропасть»[85].

Восточная Пруссия совершенно справедливо признавалась тем объектом действий, на защиту которого противник так или иначе обрекался: даже в ходе Восточно-Прусской наступательной операции Гинденбург не оказал помощи австрийскому союзнику, пока не вытеснил русскую 1-ю армию из Пруссии. Это стоило австрийцам тяжелого поражения в Галицийской битве. Поэтому П. фон Гинденбург, чтобы предупредить русских в наступлении и вырвать инициативу, обезопасив Восточную Пруссию решительным ударом, все-таки получает карт-бланш на проведение зимних операций. Единственный подготовленный к этому времени резерв – 4 армейских корпуса – передавался на Восточный фронт, где из него была образована новая 10-я армия.

Теперь под началом германского командования на Востоке оказалось сразу три армии. В то время, как 9-я армия А. фон Макензена должна была сковать главные силы русского Северо-Западного фронта, новая 10-я армия скрыто перебрасывалась на помощь к 8-й армии, чтобы разгромить изолированную от основной группировки русскую 10-ю армию до того, как прочие армии сумеют ей помочь. Таким образом, противник сумел сосредоточить значительные силы, и обрушиться на русскую 10-ю армию силами двух своих армий – 8-й и 10-й. Это наступление получило наименование Августовской операции, которая в немецкой литературе именуется «Зимним сражением в Мазурии».

С русской стороны в Августовской операции приняли участие войска 10-й армии Северо-Западного фронта Ф.В. Сиверса – 3, 20, 26-й армейские и 3-й Сибирский корпуса; две кавалерийские дивизии; несколько второочередных дивизий; крепостная артиллерия; ряд более мелких пехотных и конных подразделений. Для обороны Восточной Пруссии и последующего контрнаступления германское командование сконцентрировало 10-ю (Г. фон Эйхгорн) и 8-ю (О. фон Белова) армии, часть которых составлял ландвер – соединения из резервистов старших возрастов. Особо следует отметить, что немцы имели 2,5 кавалерийские дивизии – то есть даже побольше, чем у Сиверса, что позволит им успешно охватывать русские фланги и лишить русских войсковой разведки, обычно осуществляемой конными разъездами. В численном отношении немцы превосходили русских более чем в полтора раза – 250 тыс. штыков и сабель против 150 тыс.

Просчет русских заключался в том, что командование Северо-Западного фронта не имело сведений о формировании германской 10-й армии, почему немцы немедленно получили превосходство в силах и средствах. Русское руководство не ожидало решительного германского наступления, полагая, что потери немцев в осенних боях на Висле под Ивангородом – Варшавой и Лодзью будут невосполнимы до степени вероятного нового контрнаступления. Во многом так оно и было, но догадаться, что немцы отправят Гинденбургу все только что сформированные внутри Германии резервы, в русской Ставке не смогли. Превосходство в силах позволило немцам вести рискованные атаки на окружение неприятеля, не особенно заботясь о единстве общего фронта, так как все равно они имели численное преимущество. Более того – русские сыграли в руку противнику, первыми начав наступление в пределы Восточной Пруссии. Теперь П. фон Гинденбургу оставалось лишь выждать, пока войска генерала Сиверса растянут фронт и увязнут в мелких стычках в пределах Летценского укрепленного района. После этого атака превосходящими силами не могла не привести к победе.

Как то было принято в русской армии, прежде чем бить по намеченной цели, требовалось предварительно «обеспечить» фланги главной группировки. Если левый фланг 10-й армии стоял вплотную к Мазурским озерам, где ведение боевых действий большими массами было невозможно, то правый фланг, напротив, «повисал в воздухе», не доходя до Балтийского моря. Здесь стоял 3-й армейский корпус Н.А. Епанчина, которому были приданы кавалерия и ряд второочередных частей – Вержболовская группа. Эти войска и должны были завязать общее наступление, предприняв так называемую Ласдененскую операцию. Командарм-10 и сам считал, что Ставка «смотрит на наступательные операции у Ласденена как на средство поднять дух, что она нужна более в нравственном отношении, так как повсюду перешли к обороне». Против этой операции были и Сиверс и Рузский, но Ставка приказала наступать[86].

12 января войска генерала Епанчина медленно стали продвигаться вперед, тем самым растягиваясь и подставляясь под контрудар. Темпы продвижения были невелики и выматывали войска. Участник операции вспоминал: «командующий армией требовал непрерывного продвижения тихой сапой вперед. Поэтому не успевали вырыть одну траншею и прикрыть ее хоть жидкой проволокой, как уже надо было двигаться дальше и рыть ходы сообщения. Так как участки были огромные, а смены обыкновенно никакой, то войска при полном напряжении не были в состоянии создать надежной преграды, могущей удержать напор противника. Общее мнение было таково, что окопы везде слабы и проволочные заграждения никуда не годны»[87].

Сознававший слабость своей восточно-прусской группировки главкосевзап Н.В. Рузский вытребовал себе резервы и приступил к формированию новой, 12-й, армии. Однако это формирование только-только началось, и сыграть какую-либо роль в Августовской операции эта армия не имела возможности. Рузский рассчитывал, что у него еще будет время, пока армия Сиверса станет прогрызать германскую оборону. Сам по себе расчет был неплох, но его роковым местом стало то обстоятельство, что немцы получили еще одну армию, узнать о чем до начала боев не удалось. В итоге сам городок Ласденен, находившийся на правом фланге 10-й армии, послужил исходным местом развертывания главных сил германцев. Это сосредоточение не было своевременно обнаружено русскими.

Ласдененская операция – штурм обледенелых германских позиций – длилась с 12 по 26 января, вследствие чего группа Епанчина понесла большие и неоправданные потери, вымотав силы людей. Германское командование, опять-таки предупреждая русское наступление (как под Варшавой – Ивангородом и Лодзью), намеревалось смять русских, стоявших напротив Восточной Пруссии, и выйти на русские железнодорожные коммуникации вплоть до Бреста, отрезав Польшу. Задачу немцев облегчало и то обстоятельство, что русская 10-я армия, занявшая позиционный фронт, еще не закрепилась на своем правом фланге, почти не примыкавшем к Балтийскому морю, а 12-я армия только-только приступила к формированию. Таким образом, создавалась реальная возможность обхода крайнего северного фаса всего Восточного фронта: русские еще не имели сплошного фронта, и тактически превосходящий противник легко вклинивался в имевшиеся промежутки, расширяя направления прорывов.

Первоначальной целью германского удара ставился охват и последующий разгром русской 10-й армии в лесистом районе г. Августов. Августовские леса располагались в тылу русских, и германцы шли на значительный риск, задумывая такую операцию. 21 января части 9-й германской армии А. фон Макензена, не принимавшие непосредственного участия в задуманной операции, неожиданным ударом захватили фольварк Воля Шидловская на млавском направлении. Германский удар вынудил Н.В. Рузского бросить сюда резервы, предназначенные в том числе и для новой 12-й армии, тем самым приостановив ее сосредоточение.

25 января немцы перешли в общее наступление против обоих русских флангов 10-й армии: 10-я армия с севера, 8-я – с юга. Главный удар наносился корпусами 10-й армии, бросившимися в разрыв между Вержболовской группой и прочими русскими корпусами, в то время как войска 8-й армии, сковывая русских по фронту, одновременно должны были наступать ударной группой К. фон Литцмана, обходя русскую 10-ю армию с юга. Немецкий маневр облегчался еще и тем, что незадолго до Августовской операции стоявший на южном фланге 10-й армии превосходный 22-й армейский корпус (финляндские стрелки) барона А.Ф. фон дер Бринкена был переброшен в Карпаты (в 8-ю армию).

Русские фланги были разгромлены превосходящими силами противника, резервов у штаба Северо-Западного фронта не было, и вскоре стало ясно, что спасение русских корпусов заключается не столько в их упорной обороне (это приводило к окружению и последующему уничтожению), сколько в скорейшем отступлении за прикрытую крепостями Ковно, Новогеоргиевск и Осовец линию реки Неман. В подобных условиях, когда нарушилось управление, когда распоряжения высших штабов вовремя не доходили до низших, а русским командирам всех рангов приходилось брать на себя инициативу частных действий в смысле организации сопротивления и выбора маршрута дальнейшего отхода, единственным средством к спасению солдатских жизней мог стать только моментально организованный армейским руководством общий отход армии.

Вывод 10-й армии в тыл на укрепленную линию рек Бобр и Неман приводил к тому, что вся мощь неприятельского удара бесцельно падала в пустое пространство. Но попытки начальника штаба 10-й армии А.П. Будберга настоять на заблаговременном отходе, натолкнулись на неприятие со стороны командарма-10, в свою очередь оглядывавшегося на не сразу разобравшегося в ситуации Н.В. Рузского. Дело дойдет до того, что Будберг лично от себя, через голову командарма, попытается приказать корпусам 10-й армии отступать, за что будет объявлен чуть ли не сумасшедшим и отправлен в тыл. Но именно послушавшиеся А.П. Будберга подразделения и смогли выйти к своим из окружения[88].

Под ударами противника войска 10-й армии, разумеется, стали отступать, однако темпы этого отступления были невысокими, что позволило немцам в короткие сроки выйти в русские тылы и отрезать центральную группу русских корпусов от спасительного неманского рубежа. Отступавшие русские войска скоро перемешались, и командиры теряли управление ими: отрицательную роль сыграл факт отвратительной связи. Искровые радиостанции имелись лишь в корпусах, а потому, когда отступление приняло масштабный характер, комкоры не имели возможности должным образом управлять своими дивизиями, полками и батареями, отходившими сразу по нескольким дорогам на восток и юго-восток. Точно так же действия корпусов не могли быть увязаны между собой в той мере, в какой это необходимо для перехода армии к гибкой обороне на широком фронте недостаточными силами.

Августовская операция поразительно напоминает по своему ходу и манере проведения операцию 8-й германской армии по разгрому 2-й русской армии А.В. Самсонова в августе 1914г. Это позволило участнику войны и историку А.М. Зайончковскому говорить об «однообразии оперативных ходов Гинденбурга». Все так, но ведь шаблон успешно действовал; это «однообразие» – не немецкая, а русская беда. Однако русские командиры чему-то все-таки научились, и 10-я армия не потерпела такого сокрушительного поражения, как 2-я армия полугодом ранее. Конечно, противнику мешало время года (летом, безусловно, для наступающего драться куда удобнее, нежели зимой) и местность, не изобилующая, в отличие от Восточной Пруссии, железными дорогами, чрезвычайно облегчавшими маневр.

Русские корпуса располагались цепью в одну линию с юга на север, поэтому противник, пользуясь преимуществом в численности, сковывая каждый русский корпус по фронту и наступая с фланга, мог бить русских по частям. Поэтому сначала была разгромлена и побежала Вержболовская группа Н.А. Епанчина, а затем и остальные три русских корпуса. Справедливо, что «в данной операции роковым оказалось трусливое бегство генерала Епанчина от войск 3-го армейского корпуса в первые же дни операции»[89]. Одним актом северная группа русских войск потеряла управление и, перемешавшись в неуправляемую массу, бросилась в тыл, обнажая фланги следующих корпусов перед ударной германской группировкой. В результате в наибольшей опасности оказался следующий за ним 20-й армейский корпус П.И. Булгакова, вокруг которого в основном и складывались дальнейшие события.

Германское командование, как и ранее, планировало устроить русским очередные «Канны», столь излюбленные покойным А. фон Шлиффеном. Поэтому Э. Людендорф, бывший достойным учеником графа Шлиффена, предполагал окружить в районе Августова все три русских корпуса. Чтобы ускорить сосредоточение в тылу русских, германская 79-я резервная пехотная дивизия прошла мимо фортов крепости Осовец. Приказы перебрасывались обходящим корпусам с помощью самолетов. Но даже и тогда никакого удара по противнику со стороны русских резервных войск не последовало. Так что немцы сравнительно быстро образовывали «мешок», и теперь лишь мужество войск могло исправить положение. Упорная оборона отступавших и огрызавшихся русских войск сбили темпы германского наступления, и вскоре Людендорф, проигравший темп наступления, мог рассчитывать лишь на частичный разгром русской 10-й армии. Самым благоприятным представлялось окружение русского 20-го армейского корпуса, который отходил последним.

Комкор-20 П.И. Булгаков получил под свое командование корпус после боев 1914г. на русско-германской границе, где находившаяся под его командованием 25-я пехотная дивизия показала себя с самой лучшей стороны. Булгаков командовал дивизией с конца 1911г., а в числе запасных, влитых в ряды 25-й дивизии при мобилизации, оказалось много ветеранов Русско-японской войны 1904–1905гг., которые, безусловно, усилили боевую мощь подразделения. В приказе о награждении за Гумбинненское сражение орденом Св. Георгия 4-й степени о П.И. Булгакове говорилось: «генерал от артиллерии Булгаков, лично предводительствуя дивизией и находясь все время в сфере действительного огня, не только сдержал натиск противника, но обратил его в бегство и тем способствовал успеху армии в бою 7 августа 1914г. под г. Гумбинненом»[90]. С другой стороны, мощь корпусного соединения ослабляло то обстоятельство, что между комкором-20 и его начальником штаба К.Я. Шемякиным существовала откровенная вражда.

Отвергнув предложение А.П. Будберга бросить артиллерию и обозы и отводить войска ускоренными темпами, Ф.В. Сиверс распорядился отступать так, как было намечено заранее, в разных направлениях, чтобы не смешивать войска, хотя обстановка уже изменилась, и на ряд дорог, по которым предстояло отступать русским, уже выходили германские авангарды. Бросок всего корпуса в направлении на крепость Гродно еще 3 февраля мог спасти войска генерала Булгакова, так как здесь кольцо окружения прикрывалось лишь 1-й германской кавалерийской дивизией. Безусловно, конница, без артиллерии, да еще и измотанная тяжелыми зимними маршами, не выстояла бы перед превосходящей ее по численности и в огневом отношении русской пехотой. Но шанс дается только один раз: уже на следующий день после выхода авангарда из окружения кольцо замкнули немецкие 2-я и 31-я пехотные дивизии. И, наконец, что самое парадоксальное, обозы 27-й пехотной дивизии (до половины всех обозов корпуса) сумели выйти из окружения, так как нечаянно спутали дорогу и пошли через Олиту.

2 февраля 10-я германская армия Г. фон Эйхгорна замкнула кольцо вокруг русского 20-го армейского корпуса. В окружении оказались смешанные подразделения 27, 28, 29 и 53-й пехотных дивизий. Пытаясь пробиться из окружения к крепости Гродно, П.И. Булгаков выделил из состава корпуса сильный арьергард под командованием А.В. Кислякова. Арьергард 20-го армейского корпуса дрался до последнего патрона, сам полковник Кисляков погиб в бою у деревни Липины, и только остатки его отряда были взяты в плен. Между тем авангард корпуса (113-й Старорусский и 114-й Новоторжский пехотные полки бригады М.И. Чижова из состава 29-й пехотной дивизии), напротив, сумел выйти к Гродно. Эта бригада, единственное крупное соединение во всем 20-м армейском корпусе, сумевшая выйти из «мешка», прибыла к своим без командира – будучи тяжело контужен, генерал Чижов попал в плен и был обменен весной 1916 г., после чего вернулся в Россию.

Русские отчаянно дрались в окружении целых восемь дней, причем в непосредственной близости от крепости Гродно, где командарм-10 никак не мог решиться на общую атаку, чтобы спасти своих. Русские потеряли более 50тыс. чел., вся корпусная артиллерия – 158 орудий – досталась врагу. Более таких трофеев в полевых боях русские оставлять врагу не будут (другое дело – крепости). Для сравнения: в ходе разгрома 3-й русской армии в апреле – мае 1915 г. в Галиции, о чем еще пойдет речь, русские потеряли лишь около сотни орудий, хотя людские потери доходили до 150 тыс. чел.

Из тех людей, что остались вместе со своим комкором в последних боях, почти никто не ушел: немцы даже не сумели собрать всех русских раненых, которыми были забиты окрестные леса. 12 офицеров и 16 солдат 20-го армейского корпуса вышли к своим только после многодневного скитания по лесам. Так, начальник штаба 27-й пехотной дивизии полковник В.Н. фон Дрейер, старший адъютант этого штаба капитан В.С. Махров, казачий офицер и два офицера 27-й артиллерийской бригады после скитания по лесам попали к своим лишь 22-го числа, когда русские отбросили противника от Гродно[91].

5 февраля из перегруппировавшихся частей 26, 20 и 3-го Сибирского корпусов, пробившихся к Гродно и за реку Бобр, были составлены сводные отряды генералов А.Ф. Добрышина и Е.А. Российского. Причем именно отряд генерала Российского из состава 20-го армейского корпуса вышел с остатками 113-го и 114-го полков из окружения. Эти небольшие отряды и попытались выручить людей Булгакова. В ожесточенных 4-дневных боях (8, 10 и в ночь с 11 на 12 февраля) попытки деблокады были отражены противником. В то же время главные силы 10-й армии (основная масса 26-го и 3-го Сибирского корпусов), усиленные подошедшими резервами (2-й армейский корпус), бездействовали на гродненских позициях. Прибывший 15-й армейский корпус (переформируемый после разгрома при Танненберге) Ф.И. Торклуса пытался атаковать в полный рост (иного новобранцы не умели), и атаки, конечно, захлебнулись.

Людендорф еще хотел броситься через Бобр после разгрома 10-й русской армии, но потери русских оказались не столь велики, как ожидалось перед началом операции, а в германском штабе имелись сведения, что подступы к реке прикрыты бетонированными русскими укреплениями (чего на самом деле не было). Так что немцы так и не решились на возобновление наступления движением через Бобр. Между тем уцелевшие части русских заняли прочную оборону на реке Бобр между крепостями Гродно и Осовец, преградив врагу дорогу на юго-восток, в тыл «Польскому балкону». В. Кочубей считал, что «новая неудача – гибель нашего XX армейского корпуса в Августовских лесах, в начале февраля 1915г.– нанесла нашей армии, кроме того, еще и громаднейший моральный удар, так как показала, что наши неудачи на фронте возникают в значительной степени из-за полной несостоятельности высшего командного состава нашей армии, совершено не подготовленного к войне и даже ничему не научившегося после наших предыдущих поражений»[92].

Произошедшая в Августовских лесах катастрофа (в смысле наступательных планов штаба Северо-Западного фронта и Ставки) 10-й армии окончательно передала инициативу в руки противника. Все планы Н.В. Рузского и Ю.Н. Данилова по возобновлению наступления в пределы Восточной Пруссии оказались опрокинутыми. Весной для засева полей в Восточную Пруссию вернулось полмиллиона беженцев, покинувших житницу Германской империи во время вторжения армий А.В. Самсонова и П.К. Ренненкампфа в августе 1914 г.

В то время, как на гродненском направлении немцы теснили русскую 10-ю армию, на Нареве 8-я германская армия О. фон Белова, выделив необходимые силы для окружения русского 20-го корпуса (группа К. фон Литцмана) перенесла удар на 12-ю армию П.А. Плеве. Это сражение получило наименование 1-й Праснышской оборонительной операции. Поддержанные 1-й и 2-й армиями войска генерала Плеве перешли в контрнаступление и отбросили противника, заняв юго-восточную оконечность Восточной Пруссии. Операция характеризовалась исключительной ожесточенностью, в ходе которой непрестанно велись встречные бои, так как ни одна сторона в зимних сражениях не имела надлежащего количества артиллерийских боеприпасов. В итоге приходилось рассчитывать на доблесть пехоты, сходившейся друг с другом в штыковых атаках, прерываемых пулеметным огнем.

10—11 февраля сводная группа полковника А.К. Барыбина (4 батальона при 16 орудиях) отчаянно дралась в горящем Прасныше против германского 1-го резервного корпуса К. фон Моргена. Уничтожив русских (Барыбин попал в плен), немцы все-таки вошли в городок, однако к тому времени командарм-12 успел перегруппировать войска и подтянуть резервы. 12 февраля русские перешли в контрнаступление и опрокинули противника, взяв 14тыс. пленных, 42 орудий и 96 пулеметов. Во время штурма Прасныша частями русского 1-го Сибирского корпуса М.М. Плешкова в городе были разгромлены германские 3-я пехотная, 36-я резервная дивизии и 9-я ландверная бригада.

В боях второй половины февраля – начала марта под Праснышем и в Августовских лесах немцы были вновь вытеснены на границу Восточной Пруссии. Таким образом, планы германского командования не исполнились: напомним, что Людендорф намеревался ни много ни мало как выйти в тыл всей русской группировке, стоявшей в Польше. Очевидно, немцы запамятовали, что если в наступлении качество русского командования зачастую уступает германскому руководству, то в обороне русский солдат всегда оставался непревзойденным. С другой стороны, германский удар сорвал планы русской Ставки по поводу организации наступления на Берлин.

После 1-й Праснышской операции Ф.В. Сиверсу припомнили поражение в Августовских лесах. Командарма-10 винили даже не столько в окружении 20-го армейского корпуса, сколько в колебаниях в Гродно – запозданием в помощи еще дравшимся в окружении войскам генерала Булгакова[93]. Незадачливый командарм, которого обвинили во всех грехах, своих и чужих, был 25 апреля отправлен в отставку, после чего он, впав в тяжелую депрессию, в скором времени застрелился.

Исходя из сложившегося неравенства сил, что было ясно задолго до 19 июля 1914г., немцы сделали ставку на «молниеносную войну» – блицкриг. Блицкриг предполагал мощнейший удар по Франции максимумом сил и средств через Бельгию в обход Парижа. Уничтожение французской армии и, следовательно, вывод Франции из войны, должно было закончиться приблизительно в течение первых шести недель со дня объявления общей мобилизации. Затем англичане отбрасывались с континента за Ла-Манш, а победоносные немецкие армии перевозились на Восток, чтобы сломить мощь русских. Во имя блицкрига австро-германцы должны были продержаться на Восточном фронте в течение этих самых шести недель. Для этого львиная доля вооруженных сил Австро-Венгрии должна была активными действиями сковать русских в Галиции и Южной Польше. Однако же сами немцы могли выделить для боев на Востоке только относительно слабую армию прикрытия (8-ю). Следовательно, немецкий план подразумевал стратегическую оборону на Востоке, вплоть до поражения Франции. При этом оборона Восточной Пруссии (колыбели германской монархии) должна была носить активный характер: просто так отдавать цитадель германского империализма никто не собирался.

Начертание русско-австро-германского фронта с резко выдававшимся вперед «Польским балконом» означало, что в своих наступательных действиях русские могут придерживаться двух планов. Во-первых, это удары по флангам (немецкая Восточная Пруссия и австрийская Галиция), дабы выровнять общий фронт, постаравшись разгромить неприятеля еще до естественных преград – реки Висла в ее нижнем течении и Карпат. Именно этот план и был реализован русской стороной в августе 1914 г. Во-вторых, возможно было сосредоточить основную массу войск как раз в «Польском балконе», на левом (западном) берегу Средней Вислы, после чего действовать по обстановке, держа в уме, прежде всего, направление на Берлин по кратчайшей операционной линии.

Оперативно-стратегическое планирование всех сторон перед войной не составляло особенного секрета для потенциального неприятеля (исключением стало лишь изменение своего планирования австрийцами буквально за месяц до конфликта, что едва-едва не привело к поражению русских армий Юго-Западного фронта в августе 1914г.). Относительной «загадкой» оставался только лишь численный состав ударных группировок, но даже и здесь, безусловно, существовали определенные максимальные критерии, которые легко подлежали исчислению. На предвоенных совещаниях с союзниками русский Генеральный штаб обязался выставить против Германии в начале войны 800тыс. штыков и сабель. Это была заведомо нереальная цифра, но русские в любом случае должны были наступать в Восточную Пруссию силами Северо-Западного фронта, включавшего в себя две армии: 1-ю (Неманскую) и 2-ю (Наревскую). Главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта был назначен Я.Г. Жилинский, который, собственно говоря, и заключал соглашения с французами, занимая последние годы перед войной должность начальника Генерального штаба.

Германское военно-политическое руководство справедливо предполагало, что русские армии вторжения по своей численности будут превосходить немецкую 8-ю армию. Было бы наивным рассчитывать на иное, особенно если знать, что немцы были превосходно осведомлены о русском планировании ярко выраженного наступательного характера. Следовательно, победа в открытом полевом сражении представлялась величиной заведомо неизвестной и, скорее всего, проигрышной. Расчет делался на последовательный разгром русских армий, вынужденных на первом этапе вторжения в Восточную Пруссию действовать порознь. Однако следовало еще сдержать одну русскую армию, чтобы успеть разгромить другую. Поэтому, немцы должны были усилить свою оборону наилучшим использованием местности, усиленной фортификационными сооружениями. А именно – образованием крепостных районов и связывающей их в целях усиления обороноспособности современной инфраструктуры. Клаузевиц писал: «Близость значительной крепости, в каком бы направлении она ни находилась, доставляет позиции огромное преимущество над противником в свободе передвижения и использования своих сил; целесообразным применением полевых укреплений можно возместить недостаток природной силы отдельных пунктов; этим путем можно по произволу заранее очертить основные линии предстоящего боя. Таковы средства усиления, которые нам дает искусство».

Русско-германская граница между Восточной Пруссией и русской Прибалтикой базировалась на линиях рек Неман, Нарев и Бобр. Незначительные «захождения» территории государств за эти линии не могли считаться существенными. Ясно, что русское вторжение готовилось как раз с данных исходных рубежей. Однако предпринять наступление в Восточную Пруссию единым фронтом русская сторона не имела возможности: на незначительном удалении от государственной границы, в глубине германской территории, находился «естественный щит» Восточной Пруссии – Мазурские озера.

Приграничье между Российской и Германской империями изобиловало озерными районами, и немцы, готовившиеся на первом этапе войны к обороне на Востоке, постарались связать эти районы в единое целое системой каналов, укреплениями и искусственными заграждениями. Перед войной в русском Генеральном штабе отмечали, что об обороне Восточно-Прусского района «сильно позаботилась сама природа. Середина района, между реками Вислой и Прегелем, занята возвышенной Мазурской озерной областью, трудно проходимой как вследствие множества озер, болот и соединяющих их протоков, так и вследствие холмистости местности, во многих местах покрытой лесами. Обход озерной области на север возможен вдоль левого берега Прегеля, до которого она не доходит на расстояние около 40 верст. Естественными, хотя не слишком серьезными, препятствиями здесь служат притоки Прегеля, протекающие с юга на север (главнейшие – Ангерапп и Алле). А затем, при движении вдоль залива Фришес-Гаф к Висле, река Пассарга, впадающая в этот залив… Наконец, вся выступающая на восток часть Германии отделена от остальной империи Вислой»[94].

Исходя из намеченных районов развертывания и сосредоточения, недооценки силы сопротивления неприятеля и очевидного превосходства в силах, русское оперативно-стратегическое планирование в отношении Восточной Пруссии предполагало вторжение двумя армиями с различных направлений. 1-я армия должна была наступать от рубежа реки Неман, 2-я – от рубежа реки Нарев. Тем самым русские армейские группировки с двух сторон (с востока и с юга) обходили оборонительную систему Мазурских озер, оттесняя противника вглубь, и, как предполагалось, уничтожали германскую армию прикрытия в сердцевине Восточной Пруссии, уже с западной стороны Мазурских озер.

Русские планы были превосходно известны неприятелю. Поэтому перед германским командованием стояла задача максимально затруднить проникновение русских войск вглубь Восточной Пруссии. Ясно, что лучшее решение этой проблемы – собственная наступательная инициатива. Но заведомое неравенство в силах побуждало немцев усилить оборону фортификацией. Наиболее опасным направлением являлся промежуток между Балтийским морем и Мазурской озерной системой. Северный фланг данного промежутка был прикрыт первоклассной крепостью Кенигсберг, одновременно являвшейся и одной из баз германского военно-морского флота. Затем, продвигаясь на юг, немцы последовательно укрепили линии небольших рек Прегель, Алле и Ангерап вплоть до самого северного озера. В итоге 40-верстный промежуток между Кенигсбергом и озерами был закрыт системой укреплений на этих реках (прежде всего, река Ангерап, имеющая практически строго меридиональное течение).

Промежутки между озерами, доступные для движения войск, были защищены пехотными укреплениями (блокгаузы, люнеты, окопы) и прикрыты стационарными артиллерийскими батареями. Наиболее значительный промежуток, расположенный между озерами Дарген и Левентин, где располагался городок Летцен, был защищен фортом-заставой Бойен с гарнизоном не менее пехотной бригады. Вследствие незначительной ширины развернуться здесь русские не смогли бы, а осадной полевой артиллерии в русской армии не было. На подтягивание же крепостной артиллерии крупных калибров не было достаточного времени. Поэтому главная задача Летценского укрепленного района заключалась в том, чтобы не позволить русским армиям вторжения соединиться в короткие сроки и тем самым дать время своему командованию разбить русских по очереди.

Что же касается местности, где должна была наступать русская Наревская армия, то ее защитили системой искусственных препятствий и заграждений. Русские военные источники характеризовали это направление следующим образом: «несмотря на довольно большие затруднения, представляемые лесисто-болотистой и весьма бедной удобными путями местностью, заполняющей пространство между южной оконечностью системы Мазурских озер и участком реки Нарева от Новогрода до Остроленки, оборонительная линия Мазурских озер, а также расположенная за нею и параллельно последней линии Зенсбургских озер, мало обеспечена от обхода и наступления наших войск с юга. Подобный маневр поставил бы войска обороняющегося в чрезвычайно невыгодное положение, а быстрый захват нашими войсками южных переправ через обе озерные линии мог бы угрожать безопасности выполнения сосредоточения в наиболее важной для немцев части Восточно-Прусского театра (Лыкском районе). Ввиду этого на протяжении между переправой через линию Мазурских озер у Суджанны и городом Ортельсбургом возведена сплошная линия проволочных заграждений и блокгаузов, связывающая южные оконечности Мазурских, Зенсбургских и Пассенгеймских озерных линий»[95].

Зная, что русское наступление будет проходить двумя потоками – от Немана и от Нарева, немцы должны были обеспечить фортификационное укрепление обоих направлений. Помимо вышеперечисленных фортов-застав и устаревших по современным меркам крепостей, каждое из стратегических направлений прикрывалось первоклассной крепостью. Северный фас – крепость-порт Кенигсберг. Южный фас – железнодорожный узел крепость Торн. Но главная «изюминка» – это цепь Мазурских озер, разделявшая оба фаса и дробившая русское наступление на эти два потока, соединявшиеся либо после взятия укреплений Мазурских озер, либо западнее их цепи, для чего требовалось преодолеть сопротивление противника. Сердцевиной Мазурских укреплений являлся Летценский укрепленный район, имевший средоточием крепостцу Бойен. Это была форт-застава, «запиравшая главную дорогу между Мазурскими озерами, а также усиливавшая разделение сил 1-й и 2-й русских армий во время сражения под Танненбергом»[96].

Об укреплениях Мазурского озерного района, своей географической выгодой вынуждавшего русское наступление дробиться на два потока, Г.С. Иссерсон писал: «границы Восточной Пруссии были, в сущности, открыты и не защищены. Единственные искусственные укрепления, расположенные вблизи границы, ограничивались крепостью Летцен, построенной на перешейке между озерами Дарген и Левентин, и затем линией блокгаузов, пересекавшей Иоганнисбургскую рощу. Наконец, в северо-западном углу Восточной Пруссии возвышалась ее цитадель – сильная крепость Кенигсберг, ее главная защита и опора, как со стороны суши, так и моря. От остальной Германии прусскую провинцию отделяла река Висла с расположенными на ней крепостями Данциг, Мариенбург, Грауденц, Кульм и Торн. Эта линия укреплений имела, однако, уже своим назначением оборону Центральной Германии в случае занятия противником Восточной Пруссии, и к системе укреплений последней причислена быть не может. Таким образом, на кратчайших путях к Кенигсбергу с востока и юга отсутствовали какие бы то ни было искусственные укрепления. Лишь линия Мазурских озер в юго-восточном углу Пруссии была укреплена крепостью Летцен…»[97].

Укрепления Мазурской озерной линии сами по себе, безусловно, были слабы. Однако же они являлись необходимым дополнением к тем первоклассным крепостям Восточной Пруссии (Кенигсберг и Торн), что располагались на флангах предстоявшего русского наступления. «Кенигсбергский район, в случае продвижения вглубь Восточной Пруссии русских войск, обеспечивал переброску войск морем во фланг и тыл наступающих. Торнский район обеспечивал отход войск в случае неудачи, а также служил базой для активных действий в направлении к югу и юго-востоку. Линия укрепленных Мазурских озер являлась передовой оборонительной линией, предназначавшейся для временного задержания удара русских. Каждая из остальных крепостей в этой системе лишь еще более улучшала и обеспечивала действия войск в этом районе»[98]. Несмотря на всю свою относительную слабость, Летценский укрепленный район мог сдержать не подготовленный тяжелой артиллерией штурм. Взять такую тяжелую артиллерию возможно было лишь из крепостей (полевые мортирные дивизионы требовались для борьбы с полевой 8-й армией противника), для чего было нужно время.

Наступать же следовало немедленно – во имя спасения Франции от занесенного германского меча. То есть, так или иначе, но соединиться русские армии Северо-Западного фронта могли только западнее Мазурских озер именно вследствие того, что самый удобный для движения больших войсковых масс проход был наглухо закрыт Летценским укрепленным районом. Немцы так рассчитали численность своей 8-й армии, оставляемой на Востоке, чтобы она как минимум не уступала по силе каждой из русских армий по отдельности. Фортификационное же усиление обороны давало еще и преимущество.

Если взятые вместе 1-я и 2-я русские армии имели несомненное превосходство над 8-й германской армией, то один на один с любой из русских армий уже немцы получали превосходство: почти не уступая в числе пехоты, противник имел подавляющее преимущество в тяжелой артиллерии. Плюс выгоды от господства над местностью за счет крепостей и железнодорожного маневра. Русское вторжение со стороны Немана упиралось в 40-километровый промежуток между передовыми укреплениями Кенигсберга и фланкирующими сооружениями Летцена. По фронту же русских ожидала усиленная полевыми укреплениями линия реки Ангерап. И если в августе 1914г. русская 1-я армия сумела не только преодолеть эту линию, но и блокировать Кенигсберг и Летцен после поражения 8-й германской армии под Гумбинненом, то заслуга в этом принадлежит беспримерной доблести русских войск и ошибкам немецкого командования, без боя отдавшего район Ангерапа.

Точно так же Мазурский озерный район был полезен и для отражения русского удара от Нарева. Летцен – это мощный форт-застава с двумя предмостными укреплениями и линией временных укреплений по линии Мазурских озер. Эти укрепления запирают все без исключения проходимые места в озерном районе. Поэтому наступление русских с линии реки Нарев встречалось фланговыми ударами из крепостных районов Летцена и Торна. Полевые немецкие войска, опираясь на крепостные районы при противодействии неприятельскому вторжению превосходными силами, могли маневрировать между двумя фронтами, пользуясь тем, что центр общего сражения принадлежит им.

Укрепления Мазурских озер, по данным на 1912 г. (все мосты через каналы были закрыты люнетами с бетонными убежищами и проволокой в несколько рядов):

– на перешейке между озерами Киссайн и Левентин, в районе городка Летцен (Летценский укрепленный район): форт-застава Бойен, два земляных люнета, две временных батареи. Пока этот форт был в руках германцев, никакие операции не могли быть предприняты русскими в Восточной Пруссии по сплошному непрерывному фронту атаки.

–между озерами Зайтен и Ягодное: пехотное укрепление и 15-орудийная батарея.

–между озерами Гендель и Шимон: пехотное укрепление, бетонная батарея для двух 5-см пушек, 12-орудийная батарея.

–между озерами Тальтер и Бельдан: 12- и 8-орудийная батареи.

–между озерами Бельдан и Гусцин: люнет, бетонный блокгауз, 2-орудийная батарея.

– между озерами Гусцин и Нидер: пехотное укрепление, два бетонных блокгауза, два полудолговременных укрепления.

– линия блокгаузов в 45 км в Иоганнисбургских лесах между озерами Нидер и Шобен – двухъярусная оборона каждого блокгауза. Между ними – три ряда проволоки.

Преодолеть такую оборону было возможно либо кровопролитным штурмом каждого отдельно взятого укрепления, что растрепало бы русские войска еще до вступления в полевое сражение, а ведь оно требовало всех наличных сил и средств. Либо – блокадой и постепенной штурмовкой, подготовленной артиллерийскими ударами, но это требовало времени, которого в августе 1914 г. у русских не было. Таким образом, укрепления Мазурского района могли восприниматься только как данность, являющаяся непреодолимой помехой на пути наступления единым фронтом и требующая обхода с двух сторон с последующим соединением русских армий уже западнее Мазурских озер.

Вклад германских крепостных районов в дело обороны Восточной Пруссии трудно переоценить. Не будь их, русские даже при том неумелом руководстве, что продемонстрировали все высшие штабы, воспользовались бы своим численным превосходством, чтобы вырвать победу и вытеснить немцев за Вислу. Наличие же укрепленных районов и первоклассных крепостей одним только своим присутствием психологически гипнотизировало русских военачальников. Кроме того, нельзя забывать, что в борьбе на Востоке в кампании 1914 г., ведшейся при равенстве в обеспечении боеприпасами (в отличие от 1915 г., когда немцы достаточно быстро брали русские крепости), и немцы не сумели взять тех русских крепостей (заброшенных перед войной), к которым подошли их полевые армии. Ни Ивангород, ни Варшаву действовавшие в точно таком же состоянии временного цейтнота немцы не смогли взять и при своей тяжелой полевой артиллерии. Даже у превосходных и щедро снабженных техническими средствами борьбы армий дело в навыке.

Как показано выше, 10-я армия Ф.В. Сиверса получила приказ овладеть Летценским укрепленным районом еще в конце 1914г. Главкосевзап Н.В. Рузский, подготавливая новое вторжение в Восточную Пруссию, отчетливо понимал значение Летценских укреплений. Именно они разъединили 1-ю и 2-ю русские армии в ходе Восточно-Прусской наступательной операции, вследствие чего германцы получили возможность бить русских по частям. Владение Летценским районом обеспечивало возможность дальнейшего продвижения в Восточную Пруссию всеми силами, держа общий фронт и не подвергая себя риску высокоманевренной войны, экзамена которой войска Северо-Западного фронта не выдержали в августе 1914 г.

Теперь цепь Мазурских озер, которая во время Восточно-Прусской операции была обойдена русскими армиями вторжения, должна была стать ареной сражения. Северная группа Мазурских озер – Мауерская группа: озера Мауер, Швенцайт, Кирзайтен, Даргайн, Добенское, Кисайнское. Затем идет Летценский перешеек. Южнее – Левентинское озеро. Здесь проходит железная дорога Граево – Кенигсберг. Перешеек перерезан двумя каналами, соединяющими озера Мауер и Левентин. Южнее озера Левентин: озера Бувельно, Войнов, Сайтен, Хензель, Шимон, Гросс-Котек, Тальтовиско, Тальтер, Бельдан, Тиркло. Немцы также превосходно понимали значение Летценского укрепленного района и, пока еще не имея точных сведений о грядущем кризисе вооружения в русских армиях, спешили сделать Летцен неприступным. Крепость была включена в общий оборонительный фронт, что еще более увеличивало ее огневую и маневренную мощь, представляя теперь собою ядро укрепленной восточной границы Пруссии. Старые оборонительные линии по приграничным рекам были доведены до возможного совершенства, а оборонявшиеся части получили тяжелую артиллерию из крепостей.

Для удара по Летцену в 10-ю армию передавались несколько десятков тяжелых орудий из крепости Осовец, а начальником осадной артиллерии был назначен артиллерийский командир Осовецкой крепости, бывший порт-артурец генерал-майор Н.А. Бржозовский. Разбить летценские укрепления эти пушки не сумели, но притормозили отход 10-й армии. В связи с поражением 10-й армии 26 января Бржозовский получил приказ снять все осадные батареи и спешно отправить их в свои крепости. Тяжелая артиллерия перебрасывалась из-под Летцена к станции Ведминен своим ходом, а далее эвакуировалась по железной дороге. Прибыв в крепость, 28-го числа Бржозовский получил назначение ее комендантом, так как предыдущий комендант – К.А. Шульман тяжело заболел и был эвакуирован в тыл. Бржозовский вспоминал, что Шульман – «глубокоуважаемая личность, неустанный и прекрасный кабинетный работник и любящий крепость хозяин. Он во все вникал, всем руководил, все еще в мирное время предвидел и предугадал, и не его вина, что, обладая слабым здоровьем, он не всегда держал свои нервы в должном подчинении»[99]. Начальником артиллерии Осовца стал полковник В.В. Нечаев.

Большая часть тяжелых крепостных батарей была успешно эвакуирована, но, например, под Гольдапом были брошены батареи Ковенской крепостной артиллерии. Часть батарей спасалась своим ходом, пытаясь пройти через массив Августовских лесов. О тяжести этого отхода пишет участник Августовской оборонительной операции: «к вечеру 28 января началась метель. Все дороги были забиты отступавшими войсками. Орудия и обозы застревали в сугробах. Дорога была страшно тяжелой; сугробы снега – выше аршина; там, где не было снега, была гололедица… Приходилось всех 16 лошадей впрягать в одно орудие, тащить его версту, затем возвращаться за другим орудием и тащить его. Такое движение было, конечно, очень медленным, трудным и утомительным – и все это было при морозе до 15 градусов…»[100]. В такой обстановке победоносные германские войска, преследуя русских, вышли к крепости Осовец.

Небольшая, но имевшая сравнительно современные укрепления крепость Осовец находилась на левобережном болотистом участке реки Бобр, где проходит железная дорога на Белосток. Осовец прикрывал тылы русских армий, действовавших в северном направлении на Восточную Пруссию, стоял крепкой преградой на переправах через Бобр и белостокской магистрали, двигаясь по которой противник мог в одночасье отрезать всю Польшу от России. Водораздел Нарева и Бобра закрывал двигающемуся из Восточной Пруссии противнику дорогу на железнодорожный узел Седлец – условный пункт встречи наступавших с севера и юга австро-германских армий, с целью окружения и последующего уничтожения находящейся в Польше русской группировки. Поэтому фланги данного водораздела в тех районах, где было возможно передвижение больших войсковых масс, прикрывались русскими крепостями – Новогеоргиевском на западе и Осовцом на востоке. Общий фронт обороны крепости – 48 верст, находившихся в разрыве между флангами оборонявшихся здесь 10-й и 12-й армий Северо-Западного фронта.

Укрепления Осовца были рассчитаны исключительно на оборону от наступавшего с севера противника, так как ясно, что если враг стоит южнее, то крепость уже просто не нужна. Ведь в этом случае крепость изолировалась, а неприятель продвигался бы на Седлец. Другое дело, что Осовец и Новогеоргиевск контролировали ту местность, сквозь которую немцы вообще могли бы двигать свои армии. Строительство новой дороги в заболоченной местности было бессмысленным, так как оно обошлось бы слишком дорого. Естественнее и проще было штурмовать крепостные районы, закрывавшие постоянные переправы через Нарев и Бобр, чтобы получить в свои руки инфраструктуру этого театра военных действий.

Задачи крепости Осовец в военное время заключались в следующем:

«1) преградить противнику ближайший и удобнейший путь на Белосток вдоль железной дороги Граево – Белосток, отразив все попытки форсировать реку открытой силой, и заставить противника потерять время или на ведение длительной осады, или на поиски обходных путей;

2) затруднить противнику устройство обходных путей и переправ;

3) облегчить действия наших войск, назначенных для обороны смежных с крепостью участков Бобра;

4) служить опорой для перехода наших войск в наступление для вторжения в пределы Восточной Пруссии;

5)в случае невозможности удержать противника на крепостных позициях, подготовить все средства для полного уничтожения всех переправ и переправочных средств через Бобр и его болотистую долину»[101].

Осовец и стоявший от него на юго-запад Новогеоргиевск обеспечивали оборону по Бобру тем обстоятельством, что резали наступавшие порядки неприятеля на две части по обе стороны от своих укреплений. Поэтому германцы и стремились сломить эти крепости, ибо тем самым рушилась вся оборонительная линия русских, оголяя тылы армий, защищавших Польшу. Чтобы не допустить обхода крепостных районов какими бы то ни было силами, русские были вынуждены держать войска по всей речной линии. Отсюда и тот факт, что в кампаниях 1914 и 1915 гг. Осовец принял бой плечом к плечу с полевыми войсками, что и позволило ему стоять до конца, усилив до предела обороноспособность русской обороны на данном направлении.

Маленький Осовец – всего 6 верст от форта до форта, в отличие от Новогеоргиевска или Ковно, заведомо не мог выдержать круговой осады, но был способен к сопротивлению только в общем фронте с полевой армией. Крепость, созданная в виде форта-заставы, и была построена с тем расчетом, что обороняла лишь переправу через Бобр: «Осовец прикрывает железную дорогу Просткен – Белосток и оба постоянных моста через реку Бобр, единственно годные во всякое время года переправы между Липском и Ломжей. С падением Осовца прерывается связь через Белосток Неманского и Привислинского театров военных действий, и делаются свободными пути наступления на Брест-Литовск»[102].

В качестве самостоятельной единицы сопротивления на все стороны Осовец не был приспособлен, почему немцы не считали его таким уж крепким орешком, в чем катастрофически ошиблись: «германцы называли Осовец курятником, не раз отдавали приказ взять его, называя срок 3–4 дня. Но курятник оказался осиным гнездом, которое больно жалило и отбивало все попытки германцев взять его, с большим для них уроном»[103]. Эта крепость служила именно для увеличения силы сопротивления обороняющихся в нарево-бобрском водоразделе войск. Именно поэтому на северных подступах к крепости создавались три оборонительные полевые линии: Заречная, Сосненская, Бялашевская. Занимать эти позиции должны были полевые войска, а крепостная артиллерия – содействовать успеху ведения ими боя на заранее подготовленных позициях.

Форт-застава Осовец с шестью десятками тяжелых орудий стал строиться в 1882 г. – ядро крепости с фортом № 1. То есть тогда, когда определились недружественные намерения Германии, не пожелавшей опираться на Российскую империю, а заключившую носивший антироссийский оттенок военный союз с Австро-Венгрией. Тогда же стали строить Заречный форт. 1886 г. – строительство Шведского форта; 1892 г. – Новый форт и Ломжинский редут. Строительство новых укреплений, ввиду особенностей местности, было признано бессмысленным, так как свои задачи Осовец мог выполнить и при уже существующей фортификации. Таким образом, крепость Осовец имела всего четыре форта и редут, с которыми она и встретила Первую мировую войну.

Форты 1, 3 и 4 располагались на левом (западном) берегу Бобра, на гряде песчаных холмов: форт 1 (Центральный)– у железной дороги, форт 3 (Шведский)– в 2 верстах к западу от Центрального форта, форт 4 (Новый)– еще далее к западу в 2,5 версты от Шведского форта. Форт 2 (Заречный) вместе с различными прифортовыми сооружениями образовывал Заречную позицию на правом берегу Бобра, в 1,5 верстах от главной крепостной позиции, имевшую протяженность по фронту всего в шесть верст. Форты 1 и 3 составляли ядро крепости, которое простреливалось насквозь, так как протяженность сооружений была невелика: «Осовец не был крепостью в полном значении этого слова. Это была укрепленная позиция без ядра, не имевшая вполне обеспеченного тыла, которая при полном обложении совершенно не могла бы сопротивляться, так как, заняв Девнарские высоты, противник немедленно сбил бы артиллерию крепости и человек не мог бы, безнаказанно, выйти из убежища… Между 1-м и 3-м фортами находился плацдарм, на котором была расположена большая часть артиллерии крепости длиной около 3 верст» и 1,5 версты в ширину[104]. Именно здесь располагались артиллерия и склады, так как Осовец – не мощная крепость с круговой обороной, а крепость-застава, запирающая дорогу на Белосток.

В Осовце не было ни полноценного пояса фортов, ни плацдарма, безопасного от неприятельского огня – крепость могла насквозь простреливаться артиллерией противника. Между фортами 3 и 4 находился Ломжинский редут. Командующая местность – Гониондзские высоты в 4,5 верстах к востоку на левом берегу. Здесь находились только полевые укрепления. Форты и батареи были почти не замаскированы; сами форты было видно за 6–8км: «форты не имели промежуточных полукапониров, и потому не могли поддержать артиллерийским огнем ни друг друга, ни свои промежутки… за мобилизационный период пришлось проделать колоссальную работу, чтобы привести форты в годное для обороны состояние»[105].

Перед фортом №1 располагается Скобелева гора – возвышенность, господствующая над долиной Бобра. В 1913г. здесь построили броневую батарею на одну 15-см гаубицу, а в 1914г.– добавили три полевые батареи для отражения пехотных атак. Интересно, что броневая башня в Осовце на Скобелевой горе была поставлена случайно: башня французского завода Шнейдер со 150-мм гаубицей не успела на проводимые военным ведомством конкурсные стрельбы на острове Березань осенью 1912 г., а деньги за башню уже были уплачены. Так что башня попала в Осовец. Селение Гониондз и высоты до войны укрепить не успели, и в 1914 г. там возвели редюит в виде группы окопов и траншей, с блиндажами. Перед войной в Осовце проходили стажировку командиры крепостных артиллерийских батальонов, готовившихся на отделении крепостной артиллерии Офицерской артиллерийской школы (Царское Село).

Сооружение фортов на обоих берегах реки Бобр являлось не случайным. Задолго до войны стало понятно, что полевые войска, обороняющие данный район, будут вынуждены драться на обоих берегах реки, так как, по сути своей, Осовец являлся заставой с постоянным мостом, прикрывавшим важную переправу. Осовец, представлявший собой тет-де-пон, «не был рассчитан на то, чтобы выдерживать одновременно и осаду и блокаду»[106]. Переправа была необходима и для собственных армий, двигающихся в пределы Восточной Пруссии. Движение войск должно прикрываться крепостным артиллерийским огнем, дабы противник не мог прикрыться естественным водным рубежом. Поэтому «общее значение Осовца определялось тем, что он лежит на болотистом, лишенном других переправ участке реки Бобра, пересекаемом в районе крепости железной и разработанной грунтовой дорогой, ведущей из пределов Восточной Пруссии к важному Белостокскому железнодорожному узлу. Имея же один форт вынесенным за реку Бобр, вместе с тем, Осовец, в свою очередь, позволял оперировать на обоих берегах реки, являясь исходным пунктом для дебуширования из-за Бобра в сторону противника»[107].

В начале войны комендантом Осовца являлся генерал-лейтенант К.А. Шульман, во главе с которым крепость встретила первую осаду в кампании 1914г. Затем, в разгар Августовской оборонительной операции, его сменил начальник артиллерии генерал-майор Н.А. Бржозовский. Об обороне Осовца остались воспоминания участников боев: М.С. Свечникова (подполковник, и.д. начальника штаба крепости) и В.В. Буняковского (генерал-майор, начальник штаба 57-й пехотной дивизии, затем – командир 225-го Ливенского полка).

Очерк полковника А.Ф. Дитмара (начальник хозяйственной части крепости) и генерала Н.А. Бржозовского (начальник артиллерии крепости, а затем комендант) «Осовецкая крепостная артиллерия и крепость Осовец во время Великой войны 1914–1917гг.» показывает картину жизнедеятельности крепости в военное время. В предмобилизационный период вечером 13 июля в манеже крепостной артиллерии для гарнизона устроили кинематограф, а в 19.00 был издан приказ коменданта К.А. Шульмана о военном положении. С этого момента все чины принялись за работу, и «в 12 часов ночи все батареи крепости были уже готовы к бою», хотя «мобилизация застала крепость в период перестройки и перевооружения – шли бетонные работы». Так как крепость располагалась в сосновом лесу, артиллерийские наблюдательные вышки были размещены на деревьях. В отношении разведки крепость была усилена отрядом летчиков ротмистра Г.Г. Мацевича, к которому был прикомандирован не сумевший выехать из России известный французский летчик Пуаре[108].

Согласно теории, «в большинстве случаев весь смысл крепости заключается в том, чтобы путем заблаговременной подготовки и развития технических средств иметь возможность с малыми силами прочно держать в своих руках данный район. Уменьшение гарнизона и вооружения достигается, преимущественно, путем использования фортификационных средств»[109]. В связи с этим после объявления войны руководство крепости стало предпринимать меры по укреплению местности. На Гониондзских высотах строились полевые укрепления, перед Заречным фортом была заболочена местность, затрудняя для противнику подступы к передовым позициям. Три линии полевых траншей предназначались для тех войск, что будут назначены в крепость в качестве гарнизона. В районе было выстроено 12 км водяных рвов.

Как пишут участники обороны, «впереди фронта крепости намечались два рубежа обороны: один – по линии дд. Пржеходы, Цемношие, Волька Бржозова, Белашево и Климашевница, к коему сходились дороги от Граева и Щучина, получавшие с крепости артиллерийскую поддержку лишь огнем на предельной дистанции, причем со слабо наблюдаемыми результатами, и с флангами, упиравшимися в трудно проходимые болота. Другой рубеж – по линии дд. Белогронды, Леонова, железнодорожный переезд, д. Сосня, так называемая Сосненская позиция с флангами, также упирающимися в болота, получавшая могучую поддержку крепостной артиллерии. Наконец, холмы и высокие берега долины за Бобром, вместе с крепостными верками, составляли пассивный оборонительный рубеж, прикрытый с фронта препятствиями в виде реки Бобра и ее болотистой долины, особенно сильными в периоды сохранения ими своих естественных свойств». Сосненский рубеж обороны являлся тет-де-поном единственного узкого дефиле, окруженного болотами, по которому пролегала железная дорога, и сопровождавшая ее грунтовая дорога из ворот Заречного форта к п. Граево [110].

Первая оборона Осовца состоялась осенью 1914г. в ходе Варшавско-Ивангородской операции Северо-Западного фронта. Тяжелое поражение 1-й и 2-й армий Северо-Западного фронта в ходе Восточно-Прусской наступательной операции привело к тому, что остатки 2-й русской армии были отброшены за Нарев, а 1-я армия – вытеснена за Неман. Чтобы прикрыть незащищенный стык между армиями, русская Ставка образовала между ними новую, 10-ю, армию В.Е. Флуга. Именно эти войска и удерживались в районе крепости Осовец, так как опасность германского броска на Седлец после событий в Восточной Пруссии (злополучный Танненберг) стала наиболее реальной в начале сентября, как только немцы очистили от русских свою территорию.

Командарм-10 считал, что «удачный удар по Осовцу, который представлял группу устаревших укреплений, преграждавших переправу через Бобр в важнейшем направлении Лык – Белосток – Брест-Литовск, являлся серьезной угрозой для тыла правофланговых армий нашего Юго-Западного фронта, что могло свести к нулю одержанные нами над австрийцами победы». Нерешительность главнокомандования Северо-Западного фронта, возглавляемого Н.В. Рузским, позволила немцам сковать превосходящие силы русских на подступах к Восточной Пруссии и предпринять обстрел Осовца тяжелыми батареями. Враг постоянно пытался пробиться на флангах русской укрепленной позиции, так как не мог взять Сосненскую позицию в лоб. Между тем сохранение Сосненской передовой позиции в руках защитников крепости означало, что германская артиллерия не могла стать на ту дистанцию, что обеспечила бы разрушение фортов Осовца.

Боевая служба гарнизона началась с 2 сентября 1914г., когда немцы подошли к крепости. 12 сентября противник обложил Осовец с правого берега Бобра, начав бомбардировку утром 13 сентября – с 7.00 «начался интенсивный обстрел крепости, продолжавшийся до 7 часов вечера 16 сентября». За 4 дня было выпущено около 60тыс. снарядов. Крепость была вся перепахана снарядами и разрывами, но потери были минимальны; «очень сильному огню подверглась башня на Скобелевой горе, обстреливавшая продольным огнем долину Бобра и причинявшая, по-видимому, большой вред немцам». С нашей стороны отвечали только 18 батарей – 73 орудия. Чтобы подбодрить защитников, 17 сентября Н.А. Бржозовский под неприятельским огнем на автомобиле лично объехал батареи. Противник, имея превосходство в воздухе, сумел минимизировать действия русских летчиков, и вел разведку для своей артиллерии, так как германские артиллерийские наблюдатели не могли воочию видеть крепостные укрепления – их сдерживала пехотная Сосненская позиция. В итоге «немцы вели пристрелку при помощи аэропланов, бросавших цветные ленты над батареями. Аэропланы же сбрасывали бомбы и стрелы». В ночь с 16 на 17 сентября в крепость пришел санитарный поезд великой княгини Виктории Федоровны, которая обошла некоторые укрепления, а 18 сентября, когда противник отступил, она принимала парад, хотя немцы постреливали до 20 сентября, а на следующий день окончательно ушли из этого района. Через несколько дней в Осовец прибыл сам император Николай II, наградивший Шульмана и Бржозовского Георгиевскими крестами. Таким образом, «борьба за крепость в 1914г. были чисто артиллерийской, и крепостной артиллерии принадлежит часть успеха первого периода обороны крепости, который был и первым периодом деятельности осовецкой крепостной артиллерии»[111].

Немцы не смогли решиться на сам штурм, так как слабая по своему численному составу 8-я германская армия должна была сдерживать три русские армии Северо-Западного фронта, в то время как основные события кампании 1914г. разворачивались в Польском выступе. Часть крепостной артиллерии помогала полевым войскам на соседних участках. В связи с этим фронт обороны крепости увеличился до 18 верст, и немцы старались раздавить русскую оборону простым преимуществом в огне: «на стороне противника было одно большое преимущество – ни один из его снарядов не пропал даром – попадая в ту или другую часть крепости». В ночь на 18 сентября полевые армии перешли в наступление, и противник отступил[112]. Таким образом, участие крепости Осовец в кампании 1914 г. ознаменовалось эпизодическими боями и противостоянием крепостной артиллерии ударам германских тяжелых батарей.

Но именно в этот период были созданы предпосылки будущей упорной обороны в 1915г., когда немцы все-таки будут штурмовать Осовец. Во время бомбардировок, невзирая на громадные разрушения, все бетонные сооружения сохранились. При осаде Осовца немцы никогда не стреляли ночью, что позволяло исправлять разрушения и подвозить в крепость все необходимые средства снабжения. Кроме того, «в крепости старательно наносились на карту все попадающие в нее снаряды, с обозначением воронок в соответствующих масштабах. К концу осады вся площадь крепости на этом плане представляла сплошное черное поле от покрывавших его нанесенных тушью воронок… В крепости буквально не было живого места…»[113].

Воспользовавшись оперативной паузой на данном участке фронта, осенью 1914г. Осовец укреплялся и приводился в порядок. Например, отчет от 10 октября: «продолжались работы по оштукатурке глиной хворостяных одежд крепостных батарей, по устройству проволочной сети впереди пехотных позиций… по постройке блиндажей тяжелого типа позади Лысой горы и между ней и пехотной позицией»[114]. Силами гарнизона ремонтировались дороги и другие коммуникации. Также усиливалась оборонительная линия, чем расширялся фронт вероятной обороны: «крепость, входя распоряжениями Северо-Западного фронта в состав той или иной армии, служила связывающим звеном между соседними корпусами, заполняя промежуток почти в 75 верст. В этом промежутке она была предоставлена собственной инициативе, и ею крепость пользовалась настолько широко, что выставила свои батареи далеко за естественные фланги крепости, образуя действующий артиллерийский фронт на 25 верст по южному берегу Нарева»[115].

Но главное – Сосненский рубеж. Своеобразные «двери крепости» – это Сосненская позиция, пристальное внимание на которую обратил первый комендант К.А. Шульман, распорядившись по максимуму укрепить ее. Во время первой осады крепости Сосненская позиция «была очищена нашими войсками на первый же день осады, а потому теперь мы не рассчитывали, что гарнизону крепости, по своей малочисленности, удастся удерживать эту позицию продолжительное время». Шульман понял значение этого рубежа и приказал всячески укрепить его. При контроле за Сосненской позицией русские не позволяли германским наблюдателям корректировать действия своей артиллерии, и немцам приходилось либо стрелять наугад, по карте, либо, в лучшем случае, пользоваться авиаразведкой. Нежелательность оставления Сосненской позиции: «1) крепость потеряла бы непосредственное соприкосновение с противником; 2) открыла бы ему возможность свободных действий на впередилежащей перед крепостью местности; 3) позволила бы ему свободно, без риска, приблизить свою тяжелую артиллерию на более опасную дистанцию для крепости; 4) затруднила бы гарнизону активные действия при первом удобном для него случае»[116]. На этом рубеже и развернулись основные события второй обороны крепости.

В январе 1915г. гарнизон крепости состоял из 4 ополченских дружин 17-й ополченской бригады – «совершенно не обученных, не стрелявших и годных только как рабочая сила, но отнюдь не как действительные войска, способные оказать серьезное сопротивление. Таким образом, можно сказать, что пехотного гарнизона не было»[117], – Донского казачьего полка, запасного батальона, нескольких рот ратников и сотен пограничной стражи. Также в обороне крепости принимал участие Щучинский отряд – три пехотных полка, 24 орудия, казачий полк. Во время Августовской оборонительной операции 10-й армии Ф.В. Сиверса, закончившейся поражением и общим отходом, к крепости стала отходить 57-я пехотная дивизия Н.И. Омельяновича. В ходе отступления вся тяжелая артиллерия, взятая в 10-ю армию для осады германского Летценского укрепленного района из крепостей Гродно, Ковно, Осовец и Кронштадт, также перебрасывалась в Осовец – 78 тяжелых орудий.

Крепостная тяжелая артиллерия Осовца представляла собой довольно внушительную силу: 39 – 6-дюймовых (150-мм) орудий, 4 – 48-линейные (122-мм) пушки, 26–42-линейных (107-мм) пушек, 1 – 150-мм гаубица в броневой башне Скобелевой горы. В ходе боев в 1915г. крепость получила еще 4 морские дальнобойные 150-мм пушки системы Канэ штабс-капитана Мельникова, чтобы иметь возможность вести контрбатарейную борьбу, так как только эти пушки могли дострелить до расположения германской осадной артиллерии. Боекомплект артиллерийских систем исчислялся в 750—1000 выстрелов на орудие. В свою очередь, германское командование перебросило под Осовец тяжелую артиллерию, которая принимала участие во взятии Льежа, Намюра, Мобежа, Антверпена – 17 тяжелых батарей 11-и 12-дм мортир, в том числе батарея 420-мм гаубиц. В ходе боев два из них были подбиты, после чего крепость осталась вне действия этого сильнейшего неприятельского калибра.

Во имя усиления мощи полевых армий перед войной русские крепостные войска были уничтожены. Свои гарнизоны, в качестве временных, русские крепости стали получать уже в ходе боевых действий. В этом состоит коренное отличие русской военной машины от, допустим, германской. У немцев гарнизоны крепостей составляли ландверисты из местного населения, которые в мирное время проходили военные сборы в крепости. То есть эти люди отлично знали крепость, а офицеры – своих солдат. У русских же такого быть в принципе не могло, так как крепости Передового театра находились на польской земле, а полякам русские власти вполне обоснованно не доверяли. Следовательно, единственный выход для русского военного ведомства состоял в назначении в крепости гарнизона по открытии военных действий, чтобы люди успели сработаться и изучить крепость.

Из русских крепостей Передового театра в кампании 1914г. участие в боях приняли лишь Ивангород и Осовец, что позволило их комендантам удерживать назначенные в гарнизоны соединения и обучать их. Именно здесь коменданты имели постоянных людей и были уверены в надежности обороны. Как пишут командиры обороны Осовца, части крепостного гарнизона постоянно укрепляли позиции, участвовали в непрерывных стычках, а днем обучались за крепостью в поле. Получилось, что «эта постоянная занятость гарнизона имела хорошую сторону, так как действовала в высшей степени благоприятно на дух гарнизона, крепнувший в работе и в настойчивости, с которой приводились в исполнение все предначертания свыше»[118]. В активное изучение местности вовлекались и те полевые полки, что периодически передавались для усиления обороны крепости.

Зима 1915г. считается второй обороной крепости Осовец. В течение нескольких недель велась борьба за дальние позиции у Граево, причем комендант Н.А. Бржозовский сам выезжал в полевые соединения, дабы наладить их связь как с крепостью вообще (например, снабжение войск или эвакуация раненых в крепостные госпитали), так и с действием крепостной артиллерии. В связи с неудачами на фронте, штаб Северо-Западного фронта чрезвычайно озаботился удержанием Осовца, так как в противном случае противник мог хлынуть сразу на Седлец. Гарнизон был усилен, и Осовец обороняли 81-й Апшеронский и 84-й Ширванский пехотные полки 21-й пехотной дивизии, 101-й пехотный Пермский полк 26-й пехотной дивизии, 226-й Землянский и 227-й Епифанский пехотные полки 57-й пехотной дивизии. Именно бойцы Землянского полка летом будут связаны со знаменитой «атакой мертвецов».

В первом периоде зимней борьбы за Осовец русские были отброшены к Сосненской позиции, являвшейся тет-де-поном единственного узкого дефиле, окруженного болотами, по которому пролегала железная и грунтовая дороги. В феврале, в тот момент, когда в Августовских лесах погибал окруженный 20-й армейский корпус П.И. Булгакова, в районе Осовца велась борьба за Белашево-Цемношинскую позицию. Неприятель постоянно пытался пробиться на флангах русской укрепленной позиции, так как не мог взять Сосненскую позицию в лоб. Сосненские позиции перед Осовцом были укреплены еще К.А. Шульманом – окопы в 7 верст длиной за 2 версты перед крепостью: «эти позиции не давали немецким артиллеристам лично наблюдать за результатами огня тяжелой артиллерии, тем самым спасая форты»[119].

Наконец, с 9 февраля по 9 марта германцы предприняли бомбардировку крепости, надеясь ее разрушением принудить русских к сдаче. Во время бомбардировок, невзирая на громадные разрушения, все бетонные сооружения сохранились. Успех оборонительных мероприятий объясняется тем, что германская артиллерия не смогла встать на ту выгодную дистанцию, что позволила бы разрушить крепостные форты. Упорно сохраняя за собой Сосненскую передовую позицию, русские не подпустили противника к фортам. Для немцев и без того было достаточно, что в районе Белашево – Цемношие располагался лесной массив – так называемый Белашевский лес. Вырубить его так и не собрались, а в 1915 г. там стояла замаскированная германская тяжелая артиллерия.

Как показывает отчет об осаде крепости Осовец, к концу января «положение крепости Осовец нельзя было признать блестящим: часть его крепостного вооружения – все 200-пудовые пушки с дальностью 11 верст, большая часть 42-линейных с дальностью 9 верст в крепости на вооружении не состояли, а находились под Летценом. Там же находился боевой комплект этих орудий, лучшие люди, опытные офицеры, выдержавшие первую осаду и почти все наблюдательные приборы. В общем, крепостная артиллерия была значительно ослаблена». Авиации не было (авиаотряд располагался в Белостоке и до крепости не долетал), за немцами постоянно наблюдали привязные воздухоплавательные шары подполковника В.В. Ляхова, которые немцы пытались сбивать аэропланами, но неудачно. Погода также не благоприятствовала успеху обороны: «скованные толстым льдом болотистые пространства, река Бобр и крепостные водяные рвы создавали возможность взятия крепости открытой силой. Верки крепости хотя и были приведены в порядок, хотя впереди рвов и имелись проволочные заграждения, но все это, ввиду отсутствия гарнизона, серьезного препятствия штурму не представляло». Днем 26 января была получена телеграмма штаба 10-й армии, что 57-я пехотная дивизия отходит в беспорядке под ударами германцев – «разбитая 57-я дивизия отступает на крепости, туда же движется 1,5 германских корпуса. Армия оказать поддержки крепости не может. 57-ю дивизию примите в гарнизон». В целом же «общее положение очень тяжелое, надо приготовиться драться до последнего и без поддержки, так как в распоряжении армии нет средств парировать наступление немцев»[120].

28 января комендант Шульман тяжело заболел и на следующий день был эвакуирован в тыловой госпиталь по болезни. Управление сначала перешло к начальнику штаба крепости Свечникову, а затем было возложено на Бржозовского, который вернулся в крепость со всей артиллерией из-под Летцена. К этому времени силы крепости насчитывали 3 батальона Землянского полка, 10 полевых орудий, 2 сотни в составе 3 отрядов – Граевского, Щучинского и Радзивиловского. Задача: задержать немцев на линии Граево (22 версты от Осовца), дабы выиграть время для подхода 10-й и 12-й армий и дождаться оттепели[121]. 31 января прибыли еще 3 батальона, 15 орудий и 173-й пехотный запасной батальон, немедленно отправленный в Граевский отряд, который стал медленно отходить на линию Руды – Линник.

Вечером 2 февраля русские отступили на Белашевско-Цемношийскую позицию, оборона которой уже могла быть поддержана крепостной артиллерией. Эта оборона позволила выиграть время, чтобы установить по местам прибывшую из-под Летцена артиллерию. В это же время подошел 101-й пехотный Пермский полк из 3 батальонов, 6 февраля прибыл 84-й пехотный Ширванский полк из 4 батальонов. Итого в гарнизоне стало 12 батальонов, которые удерживали линию Белашево – Климашовница до 9 февраля, когда стал таять лед. Потери за этот период, благодаря умелым действиям командиров и поддержке осовецкой артиллерии, были сравнительно невелики – немногим более 2тыс. чел.[122]

Отчет говорит, что «полевая артиллерия действовала прекрасно, крепостная артиллерия, непрерывно ведя борьбу с превосходящей артиллерией противника, создала огненную завесу перед фронтом нашего расположения и в громадной мере способствовала тому, что мы не были сбиты с нашей передовой линии». Упорная оборона дала выигрыш времени для изменения климатической ситуации. К 8 февраля «долина реки Бобр покрылась водой, лед стал рыхлым и опасным», то есть если бы германцы упорно и не считаясь с потерями сразу бросились вперед, то имели бы большие шансы взять Осовец. Но они промедлили, и началась оттепель: вторая оборона Осовца руководилась не столько приказами штабов, «сколько сообщениями Пулковской обсерватории, с которой крепость немедля связалась телеграфом и от которой каждодневно два раза в день получала точные указания относительно погоды. Ожидаемая оттепель, которая усиливала непроходимость болотных впередилежащих пространств, затрудняющих подступы к крепости, а это при данном положении только и спасало крепость от форсирования ее открытой силой»[123].

Под ударами противника отчаянно сопротивлявшиеся полевые войска были отведены на передовую сосненскую позицию – «если бы войсками не было здесь проявлено удивительного геройства, превосходные силы противника, более корпуса, могли бы использовать морозное время и на плечах наших незначительных сил ворваться в крепость». На следующий день германцы начали бомбардировку, с перерывами продолжавшуюся в течение месяца и выпустив более 100тыс. снарядов, в том числе в крепостные укрепления попало не менее 16тыс.[124] 9 февраля немцы начали обстрел форта № 2 и Заречной позиции. То есть противником простреливалось насквозь все пространство крепости.

Германское командование было уверено в успехе настолько, что предприняло шпионскую игру с подкупом коменданта. Разведчики 10 февраля привели к Бржозовскому переодетого в штатское шпиона, который «от имени германского правительства» предложил 700тыс. марок, чтобы сэкономить снаряды и не допустить разрушения укрепления, так как все равно Осовец будет взят в три дня. Засланец был немцем, но беглым русским подданным – унтер-офицер Курт Рандт, уроженец Польши, высланный из России в 1906г. за революционную деятельность и прекрасно знавший русский язык. В случае согласия крепостная радиостанция должна была 5 раз передать «Рандт» и получить в ответ 5 раз – «Курт». В связи с тем, что Рандт был одет в штатское, на него не распространялись законы войны, и комендант арестовал его на эти три дня, пообещав расстрелять, если крепость все-таки устоит. Разумеется, немцы ничего не добились, и шпион был приговорен к расстрелу. Рандт добровольно вызвался передать подкуп, почему принял решение о казни спокойно, а во время расстрела он попросил не завязывать ему глаза и умер достойно[125].

Успеху контрбатарейной борьбы способствовала германская методичность. Обстрел крепости немцы начинали в 7–8 часов утра и заканчивали его в 8–9 часов вечера: «общее мнение солдат было, что держаться при таких условиях можно сколько угодно, так как ночью можно спать». В ночное время нанесенные неприятельской артиллерией разрушения исправлялись, и новое утро крепость встречала вновь во всеоружии. Каждый день в сумерках оркестр исполнял «Коль славен» и «Боже, царя храни». В течение всей осады в соборе шли богослужения протоиерея Александра Казанского[126].

Наибольшей интенсивности неприятельский огонь достиг 14–16 февраля. Удары германской артиллерии разрушали крепость, уничтожив почти все кирпичные и деревянные постройки, но «благодаря случайности, что большекалиберных попаданий в бетонные постройки был незначительный процент, гарнизон крепости удалось сохранить в целости, а работая по ночам, поддерживать обороноспособность линии боя и путей сообщения в районе плацдарма». Причина этого – удержание Сосненской позиции, обороняемой 84-м Ширванским и 81-м Апшеронским пехотными полками, взяв которую противник получил бы «наивыгоднейшую для разрушения фортов дистанцию». Было особо отмечено, что «если в месячный период бомбардировки крепости честь дальней защиты ее принадлежит бесспорно крепостной артиллерии, то ближайшая защита ключа к веркам крепости по праву принадлежит славным Ширванцам и Апшеронцам»[127].

Наибольший ущерб укреплениям наносила германская 16-дм батарея, стоявшая вне дальности стрельбы русских. Тогда в крепости сделали запряжки для нескольких батарей, чтобы перемещать их с помощью лошадей, и 9-я батарея прапорщика Гинсбурга ночью выдвинулась вперед и сумела подбить 2 пушки немцев, после чего эта батарея больше не стреляла и была выведена в тыл для сохранения. То есть, уступая врагу в дальности стрельбы, Осовецкая крепостная артиллерия «свою малую дальнобойность старалась заменить подвижностью, вопреки господствовавшему мнению, что крепостная артиллерия неподвижно и прочно прикреплена к своим бетонам и местам батарей». Все же «недостаток в дальнобойных орудиях все же сказывался и красной чертой проходил через всю оборону крепости»[128].

Не сумев взять Сосненский рубеж, с 18 февраля немцы перешли к обороне, а спустя месяц отступили. Противник оставил против крепости 11-ю ландверную дивизию из 4 полков и вывел тяжелую артиллерию. С 18 марта по середину лета немцы вели окопную борьбу, пытаясь вытеснить русских с Сосненской позиции, но «были остановлены в расстоянии в среднем 400–500 шагов от наших основных позиций на Сосне»[129]. Иными словами, вплоть до оставления Осовца в августе противник находился вблизи крепости, и далеко оттеснить его не удалось. С другой стороны, постоянная опасность сплачивала гарнизон, который стал постоянным.

Главную роль в успехе сыграла крепостная артиллерия, выстрелившая за этот месяц 32тыс. снарядов и постоянно державшая противника в отдалении. Все артиллерийские чины вели себя с выдающейся доблестью – «то, что крепость через месяц бомбардировки осталась вполне способной к обороне, служит ярким доказательством того, что артиллерия свято и разумно исполнила свой долг, не жалея себя». Потери – 7 орудий уничтожено и 18 попорчено. У крепости практически не было авиаподдержки, ввиду слабости авиаотряда, а местоположение неприятельской артиллерии устанавливала воздухоплавательная рота. Из 7 человек штаба убыло 5, и все семеро были либо ранены либо контужены, в том числе и сам комендант. Потери гарнизона составили 42 офицера, в том числе 6 убитых и 3 пропало без вести и около 2,8тыс. солдат[130].

Таким образом, успешная контрбатарейная борьба сделала огромное число выпущенных противником за этот период снарядов – около 120тыс.– неэффективным. К середине марта немцы, ничего не добившись, убрали тяжелую артиллерию и начали осадную войну. В народном массовом сознании отступление немцев приписывалось Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу, в действительности в крепости не бывавшему. Рядовой сообщал в письме: «германцы наступали с трех сторон на нашу крепость Осовец, повредили два форта, и крепость уже готова была сдаться, как приехал Верховный главнокомандующий, зарубил шашкой коменданта, начал сам командовать, и немцы не только были отбиты, но было взято в плен два неприятельских корпуса…»[131].

Всего же во вторую осаду фронт обороны крепости Осовец общим протяжением до 60 верст был занят 27 русскими батальонами (12 линейных, 7 второочередных и 8 ополченских) при 26 полевых орудиях, которым помогали 13 казачьих сотен и главное – крепостная артиллерия в 70 тяжелых орудий. Противник под Осовцом имел около 40 батальонов пехоты и 66–68 тяжелых орудий[132]. К середине марта гарнизон был уменьшен до 8 ¾ второочередных батальонов и 6 ¾ ополченских дружин, в связи с разливом Бобра и снятием опасности для крепости. В апреле Землянский и Епифанский пехотные полки ушли, а взамен прибыл 225-й пехотный Ливненский полк этой же 57-й пехотной дивизии. Уменьшали осадные подразделения и немцы. К середине марта численность германского блокадного корпуса составляла не более 20 батальонов.

Рапорт командира Сводного Осовецкого корпуса Н.А. Бржозовского на имя императора от 20 августа 1915г. характеризовал вторую оборону Осовца: «Отбив победоносно в 1914г. 4-дневный штурм противника, 26 января текущего года крепость начала вторую борьбу с превосходящими силами противника». Перенеся передовые позиции обороны к Граево в 22 верстах от крепости, гарнизон «этим выиграл время для подготовки крепости к упорной обороне, устройством ближних передовых позиций и постановкой крепостных батарей, в большинстве снятых с верков для действий под Летценом и прибывших обратно в крепость только 28 января». Конец января и февраль месяцы «отличались особой упорной борьбой как пехотных частей, так и крепостной артиллерии, которой пришлось вступить в единоборство с артиллерией противника, сильнейшей и по дальности и по калибрам». В результате «все усилия сильного пехотой и артиллерией противника разбились о доблесть гарнизона крепости, который боем, шаг за шагом, почти всегда работая штыком, отходил под защиту ее верков. Упорно задержав противника у города Граева, деревни Руда и на Белашевско-Капицкой позициях, передовые войска гарнизона 8 февраля сосредоточились на Сосненской позиции и крепко заняли таковую». С 9 февраля немцы стали бомбардировать саму крепость – «отражая днем ярые натиски противника на Сосненской позиции и его артиллерийский огонь на крепость – ночью гарнизон работал по исправлению верков крепости, чем и поддерживал ее обороноспособность». С 18 марта – «осаду крепости можно считать пассивной», так как противник увез большую часть своей артиллерии[133].

Таким образом, маленькая крепость форт-застава Осовец в течение 6,5 месяца прикрывала участок в 50км между 10-й и 12-й русскими армиями. Причиной стойкости этой обороны являлось то, что относительно слабая крепость не была предоставлена собственным силам, не обложена кольцом осады, а долговременные позиции усиливались полевыми оборонительными. Это позволило увеличить глубину реальной обороны до 15км, а сама крепость стала центральным опорным пунктом системы русской обороны на рубеже реки Бобр[134].

Непосредственным последствием поражения 10-й армии Северо-Западного фронта в Августовских лесах для Юго-Западного фронта стало то обстоятельство, что теперь подкрепления стали идти соседу – закрывать оголившиеся после поражения участки. Если ранее Ставка передавала часть своих резервов на Юго-Западный фронт, ради вторжения в Карпаты (например, 22-й армейский корпус), то теперь, напротив, уже главкоюз Н.И. Иванов должен был отдать свои войска главкосевзапу Н.В. Рузскому. Так, 8 февраля, когда стало ясно, что 20-й армейский корпус П.И. Булгакова погиб, начальник штаба Ставки Н.Н. Янушкевич потребовал у Иванова передать соседу какой-либо армейский корпус, а еще один корпус подготовить для выделения в резерв Ставки. Тем не менее наступление в Карпаты было назначено на 9 января.

Главным «призом» карпатского противоборства являлась осажденная в русском тылу австрийская крепость Перемышль – австро-германцы стремились пробиться к ней и деблокировать, а русские – удержать оборону и вынудить крепость сдаться. Стремясь взять в свои руки инициативу, за два дня до предполагаемого русского наступления, 7 января, австро-германцы двинулись вперед в Карпатах. Войска Южной германской (А. фон Линзинген) и 2-й австрийской (Э. фон Бём-Эрмолли) армий атаковали русскую 8-ю армию А.А. Брусилова. Сражение немедленно приняло самое яростный характер, так как оно носило встречный характер, в котором каждая из сторон намеревалась перемолоть силы противника и вырвать карпатские хребты и ключевые перевалы в свою пользу. Офицер-словенец, воевавший на более спокойном участке фронта, по сравнению с тем направлением, по которому австро-германцы пытались пробиться к Перемышлю, вспоминал: «ночами мы слышали редкие ружейные перестрелки. Зато правее от нас, с Дуклы, всю ночь доносилась артиллерийская канонада. Там, где силуэты гор опускались, стояло большое зарево»[135].

В связи с тем, что развернуть в горах значительную массу полевой артиллерии невозможно, сражение велось преимущественно пехотой и стрелковым оружием. Сочетания огня и штыка в том отношении, которое требует современная война, насытившая боевые порядки войск дальнобойным скорострельным и обладающим громадной боевой силой оружием, здесь добиться не удалось. Отсюда и огромные потери, понесенные сторонами за три месяца боев – до миллиона человек с каждой стороны. Это – следствие как ожесточения, намерения сторон вырвать победу, но и замены артиллерийского удара штыковым и стрелковым. Столько людей австро-германцы и русские не смогли потерять в широкомасштабных осенних операциях 1914г. от Восточной Пруссии до Карпат. Австрийцы считали, что «зимние бои, которые сковали в Карпатах большую часть австро-венгерской армии, отличались безостановочной сменой наступления и обороны, и являлись неслыханной по количеству жертв и страданий борьбой, протекавшей в разлагающих условиях суровой зимы на негостеприимных, оледенелых, едва проходимых высотах, поневоле почти без артиллерийской подготовки, почти в непрерывном и неустанном движении»[136].

Изменение характера борьбы, в которой стороны не смогли быстро вырвать победу в свою пользу и завязли в горах, потребовало изменения тактики. Именно в ходе Карпатской наступательной операции русского Юго-Западного фронта австро-германцы прибегли к новой войсковой организации, носившей временный характер. Если русские по-прежнему действовали имеющимися армейскими корпусами, стараясь лишь вовремя пополнять их, а на наиболее опасные направления бросать немногочисленные армейские резервы, то австрийцы были вынуждены перейти к образованию армейских групп. Эти группы создавались из наиболее боеспособных и численно восполненных подразделений, сосредоточиваемых на тех направлениях, где либо требовалось самим нанести удар, либо остановить яростные русские атаки. Иными словами, если русские дрались штатными единицами, и уже армейское командование само распределяло их по фронту, в зависимости от качественного и количественного состава данной единицы для решения поставленной командованием задачи, то австро-германцы на наиболее опасных направлениях создавали усиленные группы. Русские командиры требовали в обескровленные дивизии маршевых пополнений и получали необученных резервистов, что понижало ударную мощь корпусов. Австро-германцы сводили уцелевшие подразделения в ударные группы, закрывая ими слабые места своего фронта.

Как правило, такие группы, занимавшие сектора обороны в самых ключевых точках общего оборонительного фронта, подкреплялись германскими подразделениями, хотя, как вспоминал генерал-квартирмейстер штаба Гинденбурга М. Гофман, «наши подкрепления, прибывшие на Карпаты, не в силах были существенно изменить положения; они могли только помочь сохранить фронт»[137]. Конечно, в эти группы шли лучшие люди, передавалось больше боеприпасов, и именно они, прежде прочих войск, насыщались техническими средствами ведения боя. Прежде всего, это были защищавшие свою землю венгры – гонведные соединения характеризовались русскими как равные германским, в то время как обычные австрийские войска оценивались куда ниже немцев. Письмо с фронта указывает: «здесь, в Карпатах, население встречает нас довольно мрачно. Нас здесь не ждали, славянский элемент в этом краю не играет выдающейся роли и приходится принимать меры против возможных выступлений партизанского характера»[138].

Несмотря на вскоре начавшееся русское наступление, противник постоянно переходил в частные контратаки, причем не только в тактических масштабах. Порой не без успеха. Так, в районе высоты Козювка («ключ лесистых Карпат», по выражению А.А. Керсновского) всю зиму шли ожесточенные бои (противники не желали уступать друг другу). Участник тех сражений А.И. Верховский (впоследствии военный министр Временного правительства) вспоминал: «лишения и муки, которые приходится переносить нашим полкам, не поддаются никакому описанию. На высотах в 900—1000 метров, обледенелых, покрытых лесом, без дорог и тропинок, они сдерживают натиск противника. В наскоро сколоченных блиндажах и убежищах, без печей и самых элементарных удобств, они переносят суровую горную зиму. Вода и пища находятся под горой…»[139]. Генералу Верховскому вторит и другой участник Карпатской операции: «зимняя погода делала движение невозможным, все остановилось. Дороги были непроходимы как с нашей, так и с австрийской стороны, доставка боеприпасов задерживалась, артиллерия не могла двигаться, и единственное, что мы могли делать, это приспособить наши окопы возможно лучше на зимовку»[140].

В условиях, когда русское командование было вынуждено постоянно перебрасывать свои немногочисленные резервы с одного участка на другой, чрезвычайно возросла роль коммуникаций. Втянувшись в горы, русские не могли непосредственно перебрасывать войска с одного участка на другой вдоль самой линии фронта, проходившей по горным хребтам. Приходилось отводить части в тыл и, следовательно, дабы не терять времени, маневрировать ими с помощью железнодорожного транспорта, благо что австрийцы перед войной позаботились о том, чтобы через Карпаты вели несколько железнодорожных линий. Именно железные дороги, ставшие незаменимым подспорьем борющихся сторон в горной войне, давали изнемогавшим в боях войскам подкрепления, продовольствие и боеприпасы: «примером использования железных дорог для перевозок тактического порядка можно привести использование участков железной дороги при обороне 22-го армейского корпуса русской армии в 1915г. Когда русские удачно передвигали тактические резервы к угрожаемым местам у перевалов Козювка и Дукла на Карпатах, отстоявших на 60км один от другого»[141]. Русским успехам способствовала и малая по сравнению с русскими боевая устойчивость австрийских войск. В боях за Бескидский перевал принимал участие дивизионный инженер Д.М. Карбышев, который вспоминал, что при отходе австро-венгры оставили не взорванными два крупных железнодорожных моста и туннель, уничтожив только небольшой мост за ними. В свою очередь, русские при своем отходе в январе 1915г. уничтожили оба моста[142].

Битва в Карпатах с ноября 1914 по апрель 1915г. характеризовалась встречными атаками и контратаками, высоким процентом безвозвратных потерь и преодоления самой природы в стремлении победить неприятеля. Так следовало бы вообще переходить в наступление, чреватое большими потерями, ввиду заведомо известной нехватки боеприпасов в артиллерийских парках армий Юго-Западного фронта? Военачальники отвечали положительно. Сражавшийся на направлении главного удара А.А. Брусилов понимал, что русские войска, расположенные «как бы кордоном на несколько сотен верст у северного подножия Карпат, нигде не были достаточно сильны. Они нигде не могли противостоять удару хорошего кулака, который австрийцы могли собрать в каком угодно месте и всегда имели бы возможность легко прорвать нашу завесу, с тем чтобы поставить нас в критическое положение. Я считал гораздо более выгодным нам самим собрать сильный кулак и перейти в решительное наступление с целью выхода на Венгерскую равнину»[143]. Командарм-8 15 марта писал жене: «теперь нам нужно пробиться к югу, на венгерскую равнину. Австрийцы ничего не жалеют, чтобы не допустить нас, ибо с выходом туда кампания на нашем фронте будет ими окончательно проиграна и уж исправиться тут будет им почти невозможно»[144].

Необходимо напомнить, что русские удары по австрийскому фронту лишали австро-венгров возможности перенести удар на Балканы, против героической Сербии. На наступлении в Сербию особенно настаивали немцы, стремившиеся сомкнуть территорию Центральных держав с Турцией, откуда в Германию шли разнообразные ресурсы, необходимые для ведения войны. Вдобавок разгром Сербии мог бы покачнуть на сторону немцев колебавшиеся Болгарию и Румынию. В итоге «в течение первых трех месяцев 1915г. Верховное командование Германии, игравшее ведущую роль в формировании общих стратегических планов союза Центральных держав, дважды предлагало начать наступление на юге, где австро-венгерские войска, поддержанные немецкими частями, должны были нанести решающий удар по Сербии. И каждый раз активизация русских войск на русско-австрийском фронте заставляла не только отказываться от подобных идей, но даже снимать австро-венгерские силы с Дуная»[145].

Опять-таки, русское наступление в Северных Карпатах предрешало судьбу осажденной австрийской крепости Перемышль, и вдобавок выводило русские армии на Среднюю Вислу. Но к апрелю немцы подготовили для своего контрудара миллион артиллерийских патронов различных калибров, а у русских снарядов почти не оставалось. Выматывались и люди. Обороняясь в горах, австрийцы умело использовали тактику «выжженной земли» – при своем отходе австро-венгерские арьергарды дочиста сжигали все постройки. В итоге, в то время как сами австрийцы по ночам, оставляя в траншеях дозоры и посты, располагались в уцелевших домишках и сараях за своими оборонительными линиями, занимая окопы к утру, к моменту вероятной русской атаки, русские не могли получить передышки от пронизывающего горного ветра ни днем ни ночью.

Перенос наступления в Южные Карпаты, где была сформирована новая 9-я армия, подставил под удар северный фланг правофланговой 3-й армии, откуда неприятель и начнет свое наступление весной 1915г. И это несмотря на то, что штаб Юго-Западного фронта приказывал закреплять за собой взятую с боя местность, а на пассивных участках фронта, которые как раз в основном и были на фронте действия 3-й армии,– укрепляться. Так, приказ главкоюза от 7 февраля указывал: «с течением времени, окопы, укрепления и ходы сообщения усовершенствовать доведением их до полных профилей, устройством козырьков и блиндажей, для уменьшения потерь от шрапнельного огня. А там, где этого избежать нельзя – устройством добавочных траверсов, покрытий и убежищ для отдыхающих людей вблизи окопов и опорных пунктов, и отхожих мест (по возможности блиндированных) …»[146]. Другое дело, что такие укрепления в любом случае являлись линиями окопов полевого профиля, которые были бессильны против гранатного огня гаубичной и тяжелой артиллерии. И другое дело, что русские не любили укрепляться, предпочитая наступать, а не заниматься рытьем земли. Ф. Степун вспоминает мнение солдат: «выроют себе, как куры в пыли, по ямке, бросят на дно охапку соломы и ладно… [Австриец] оттого и бежит, что хороший окоп любит. Из хороших-то окопов больно неохота в атаку подыматься. А из наших мы завсегда готовы…»[147].

К выводу о переходе к стратегической обороне подталкивали и события на Северо-Западном фронте. С поражением 10-й армии в Августовской операции стало ясно, что наступать, если вообще наступать, теперь придется только одному Юго-Западному фронту. Это означало, что немцы еще больше усилят свое присутствие в Карпатах, сплачивая австрийскую оборону. Начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев 8 февраля, в день, когда в Августовских лесах сдались остатки 20-го армейского корпуса, писал сыну: «Работы снова у меня много. Но это было бы, конечно, ничего, к этому я привык, а скверно то, что на душе тревожно и тяжело. Наш сосед, генерал Рузский, действует неладно, дела у него неважные, тревожные; это сильно отражается на нас. Приходится думать много, но из границ возможного не выйдешь…». Тут же, впрочем, генерал Алексеев добавлял, что выход на Венгерскую равнину все равно необходим и приоритетен в качестве задач Юго-Западного фронта[148]. Наступление мыслилось единственным решением, ибо гибельность затягивания войны для существующего политического режима осознавалась всеми.

Тем не менее вопрос был решен. Как только 8-я армия получила пополнения, а 9-я армия была переброшена на южный фас Юго-Западного фронта, главкоюз стал настаивать на переносе главных усилий в борьбе на Восточном фронте в его войска, что означало бы приоритет выбора Вены перед Берлином. Бесспорно, эта точка зрения была правильной: бороться с немцами один на один не были готовы еще ни русские, ни союзники России по Антанте. Но в сложившейся обстановке, когда войска не имели боеприпасов, наступать (в оперативно-стратегических масштабах) было вообще нельзя. В любом случае, провал наступательных усилий на Северо-Западном фронте (поражение в Августовской операции), вынудил не желавшего отказываться от наступления в принципе великого князя Николая Николаевича на предложение Н.И. Иванова.

В это время в войсках выявилась такая негативная тенденция как сдача в плен, вследствие невыносимости сложившихся условий жизнедеятельности. Перед этим такой момент был в период Лодзинской оборонительной операции, когда измотанные непрерывными переходами войска давали немалую долю пленных, сдавшихся добровольно, лишь бы не «мучиться». Карпатская операция, протекавшая в тяжелейших и непривычных горных условиях, стала очередной точкой в явлении плена. Например, приказ командарма-8 А.А. Брусилова от 28 февраля говорил, что в бою на высоте 810 три роты 137-го пехотного Нежинского полка сдались в плен вместе с офицерами. Все они по возвращении из плена должны быть преданы военно-полевому суду. Казалось бы – самая успешная армия Юго-Западного фронта, и – тем не менее. 6 марта штаб фронта сообщил в Ставку, что телеграмма Брусилова указывает на случаи «сдачи в плен наших нижних чинов, при наличии таких условий, когда сдача в плен является совершенно недопустимой», причем такие случаи «учащаются». Главкоюз вообще предложил высылать после войны добровольно сдавшихся солдат «в Сибирь на поселение, как элемент вредный для государственной и общественной жизни». Иванов считал, что в противном случае «прискорбное явление грозит сделаться явлением опасным для армии, значительно ослабляющим его боевую силу и в высшей степени разлагающе действующим на дух войск, до сего времени столь доблестный»[149]. В итоге 27 марта Совет министров принял постановление «О прекращении выдачи пайка семьям добровольно сдавшихся в плен и дезертиров». А 15 апреля это было утверждено императором.

В письме фронтового офицера, перехваченного военной цензурой, цитируется мысль солдата: «лучше не драться, а сдаться в плен, тогда останешься жив, царь потом обменяет чужих на своих, а что излишне будет, то приплатит за каждого». Офицер считал, что теперь должна быть введена соответствующая государственная пропаганда, провозглашена священная война, пропаганда священников, и главное – не цацкаться с симулянтами и дезертирами. А то – «у человека оцарапан палец, а он лежит в каких-то госпиталях и притворяется больным»[150]. Действительно, в марте 1915г. из плена вернулась сестра милосердия Самарского лазарета П.А. Райзман-Славинская. Из разговора с пленными она, в частности, узнала, что солдаты 272-го пехотного Гдовского полка сдались, потому что «им надоело сидеть в окопах и они измучились». Большую часть сдавшихся составляли ратники ополчения. Сообщая об этом командармам, М.В. Алексеев рекомендовал прочитать об этом позоре в подразделениях, и присовокуплял: «вообще хромает воспитательная и устрашающая у нас сторона, потому так позорно велики цифры в ведомостях о „без вести пропавших“. Наши начальники не прибегают к уничтожению собственными пулеметами сдающихся, над чем не останавливается наш враг. Смею рассчитывать, что если недостаточно развито сознание долга, то они должны быть убеждены, что будут уничтожены собственными пулями, ибо к подлому трусу и изменнику иного отношения быть не может. Пусть выбирают что-либо одно»[151].

Пока русские готовились возобновить наступление, перегруппировывая армии и пополняя дивизии и корпуса остатками обученных резервов, австро-германцы, ведшие тяжелые бои в районе важнейшего перевала – Козювки, сами нанесли удар. Очередной переход войск противника 20 февраля в контрнаступление опять-таки пришелся на перемышльском направлении. Главнокомандующий австро-венгерскими вооруженными силами Ф. Конрад фон Гётцендорф сделал последнюю попытку выручить из осады запертый в крепости Перемышль гарнизон Г. Кусманек фон Бургнойштэдтена.

Подтянув резервы, австро-германцы нанесли первый удар по русскому 8-му армейскому корпусу В.М. Драгомирова. Вновь на пути наступления врага стояли войска 8-й армии. В упорных оборонительных сражениях у Балигрода, на горных перевалах, превосходившая неприятельская группировка была измотана и обескровлена. При этом противники бросили в бой все наличные резервы. Слишком высока была ставка – десятки тысяч гарнизона в осажденной австрийской крепости Перемышль. Потери сторон в февральской мясорубке были громадными – до 200тыс. чел. Удачный исход отражения неприятельского удара, по логике высших штабов, должен был получить свое наступательное развитие. 1 марта главкоюз Н.И. Иванов отдал директиву об общем наступлении всеми армиями фронта, и 6-го числа 3-я (Р.Д. Радко-Дмитриев) и 8-я (А.А. Брусилов) армии двинулись вперед. Теперь уже больше людей теряли русские, не имевшие возможности подготовлять пехотные атаки артиллерийскими ударами.

К 6 марта 1915г., спустя месяц после поражения 10-й армии в Августовской операции и спустя неделю после завершения русского контрнаступления под Праснышем, Северо-Западный фронт окончательно перешел к обороне, а Юго-Западный фронт, напротив, получил ярко выраженные наступательные задачи. Начальник штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевич писал в этот день главкоюзу: «Верховный главнокомандующий имеет своей основной целью перейти всем Северо-Западным фронтом к чисто оборонительного характера действиям, Юго-Западному фронту предназначает главнейшую задачу будущей части кампании. Общая идея – действовать активно, начиная с левого фланга Юго-Западного фронта, продвигаясь в направлении примерно к Будапешту и далее в обход всей линии Краков – Познань – Торн… Посему, по мере возможности, в зависимости от обстановки, от успешности пополнения кадров укомплектованиями, соответствующее количество войск будет переброшено на Юго-Западный фронт для его усиления и обеспечения успеха его действий. Это направление и этот характер действий избраны еще и потому, что они дают нам возможность войти в связь с румынской армией, в случае ее присоединения к нам»[152].

Ставка, не желая отказываться от производства наступления, и потерпев поражение на Северо-Западном фронте, перенесла главный удар на Юго-Западный фронт, возлагая теперь на него все свои надежды, связанные со скорым окончанием войны. Отказавшись от намерения по проламыванию австрийских укрепленных позиций в Краковском крепостном районе, главкоюз Н.И. Иванов переносит основные усилия в Южные Карпаты, куда была переброшена 9-я армия, дабы стать острием Юго-Западного фронта в предстоящей операции. Многочисленная кавалерия, отданная командарму-9 П.А. Лечицкому, предназначалась для активных маневренных действий в Венгрии.

Следовательно, русские разработали свой собственный план контрнаступления, направленный не только на то, чтобы остановить наступление неприятеля, но и на то, чтобы самим прорвать в данном районе австро-германский фронт. Для выполнения этой задачи в войска Юго-Западного фронта были отправлены последние запасы снарядов. Телеграмма Ставки председателю Особой комиссии по артиллерийской части от 7 марта гласила: «Положение очень серьезно, недостаток пушечных патронов критический; подача замедлена, фронты нервно настроены, возможны серьезные неудачи от недостатка патронов; между тем, успех во многих местах вполне возможен; нужны сверхмеры». В результате армиям Юго-Западного фронта были отправлены все только что изготовленные и еще не испытанные на заводах 3-дм снаряды. Затем войска получили еще 212тыс. снарядов, но и их было недостаточно: «ограничение расхода 76-мм патронов и недостаток их сыграли большую роль в неудаче похода в Карпаты. Недостаточность боевого питания артиллерии при движении в Карпаты в феврале и марте могла объясняться крайней трудностью организации подвоза с тыла в горы, да еще в пору распутицы»[153].

Таким образом, по объективному состоянию ситуации, русская сторона не имела шансов на победу в весенней кампании просто потому, что для сражений на венгерской равнине в войсках уже не осталось бы необходимого количества снарядов. Правда, в это время нехватку артиллерийского снабжения испытывал и противник – письмо с фронта говорит: «снаряды у немцев теперь из довольно плохого материала. Смесь с примесью меди. Артиллерия стреляет плохо, зато наша артиллерия на высоте»[154], – но немцы уже перевели промышленность на военные рельсы, и войска ожидали притока снарядов в самом ближайшем времени. М.Д. Бонч-Бруевич указывает, что в своем оперативном планировании на зиму – весну 1915г. Ставка сознательно отказалась от маневренности действий в пользу простого размена пешками – войсками. Дело в том, что Верховному главнокомандующему было доложено об ухудшившемся качестве германских снарядов, и великий князь Николай Николаевич решил заставить противника истощить свои ресурсы[155]. Но результатом стало истощение ресурсов России, как державы, более слабой в промышленном отношении.

Согласно новому плану главкоюза, главный удар на вверенном ему фронте передавался на южный фланг, в 9-ю армию, где в боях 16–18 марта под Хотином 2-м и 3-м кавалерийскими корпусами была разгромлена австро-германская армейская группа генерала Маршаля. Поражение немцев позволило П.А. Лечицкому перейти в контрнаступление. Это решение подкреплялось несомненным успехом в смысле овладения территорией: до конца марта русские армии Юго-Западного фронта на всех участках перевалили Карпаты, заняв практически все важнейшие перевалы, и теперь готовились к спуску на венгерскую равнину. Однако успехи 8-й и 9-й армий одновременно создавали угрозу собственному северному фасу фронта. Ввиду втягивания армий Юго-Западного фронта в Карпаты правый фланг правофланговой 3-й армии повисал в воздухе. Вдобавок 4-я армия А.Е. Эверта, располагавшаяся на левом берегу Вислы перед крепостью Ивангород, была отделена от 3-й армии Вислой, и не смогла бы оказать в случае необходимости действенной помощи.

Такое положение вещей стало залогом грядущих поражений русской армии в кампании 1915 г. Апрельский прорыв австро-германцев под Горлице-Тарновом стал началом русского отступления на Восток с тяжелыми потерями. И одна из главных причин этого – те последствия, что вызвала за собой Карпатская операция. Именно в ходе Карпатской операции были расстреляны последние существенные запасы артиллерийских снарядов: их нехватка в кампании 1915 г. станет главной причиной тяжелейших поражений русских армий на Восточном фронте, сдаче западных польских и литовских губерний, больших потерь в живой силе и несоизмеримом надломе воли к продолжению борьбы как на фронте, так и в тылу.

Непрестанными частными контрударами германцы сумели на ряде участков создать выгодное для себя положение для дальнейшего перехода в контрнаступление. Теперь группировка русских войск несколько изменялась, по сравнению с началом года. Во-первых, перегруппировка 9-й армии с левого берега Вислы на крайний левый фланг Юго-Западного фронта в середине февраля позволила русскому командованию создать временный перевес сил в Южных Карпатах. Однако германцы сумели рядом контратак вырвать у русских несколько важнейших районов горной местности. Падение ключевых высот в районе Козювки, откуда были выбиты русские войска, позволило противнику даже создать небольшое, но очень неприятное оперативно-тактическое вклинение между войсками 8-й и 9-й русских армий. Также, в связи с февральской концентрацией австро-германских войск на перемышльском направлении, на стык между 3-й и 8-й армиями, стали перегруппировываться корпуса 3-й армии Р.Д. Радко-Дмитриева, ослабляя тем самым стык с 4-й армией. В то же время, 4-я армия А.Е. Эверта, оставшаяся на левом берегу Вислы и отделенная рекой от 3-й армии, должна была удерживать занимаемые позиции, взаимодействуя с армиями Северо-Западного фронта, закрепившимися на левобережных плацдармах.

В результате предпринятых перегруппировок получилось, что 4-я и 3-я армия в любом случае не могли помочь друг другу в случае контрудара противника на русский фронт по реке Дунаец (удерживается 3-й армией). Этот участок одновременно оголялся русскими: контратаки австро-германцев в общем направлении на крепость Перемышль закончились лишь с ее капитуляцией перед русскими частями Блокадной армии в начале марта. Но даже и тогда, согласно замыслу штаба Юго-Западного фронта, большая часть корпусов 3-й армии осталась на стыке с 8-й армией, откуда главкоюз планировал произвести новое наступление в Средних Карпатах. Именно это обстоятельство стало в оперативном отношении главной причиной предстоящего апрельского поражения русской стороны.

Теперь против возобновления ударов в Карпатах выступил бывший начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев. Дело в том, что 15 марта Алексеев был назначен вместо Н.В. Рузского главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта (который после поражения в Августовской операции и тяжелых потерь в февральской 1-й Праснышской операции перешел к обороне). Еще в начале марта начальник штаба Ставки Н.Н. Янушкевич писал военному министру В.А. Сухомлинову: «Северо-Западный фронт как-то выдохся, в чем паралич, не знаю. Боюсь, что [Рузский] устал, болен, а другие плохо вывозят»[156]. Наконец, под предлогом болезни, Рузский был смещен и отправлен на лечение.

Мнения командований фронтов разделились. Главкоюз замышлял решительную операцию в Южных Карпатах с последующим выходом на венгерскую равнину; новый главкосевзап предлагал наступать на левом берегу Вислы усилиями армий обоих фронтов с предпочтением, понятное дело, Северо-Западному фронту. Верховный главнокомандующий, в свою очередь, пока еще колебался, видя, что и Юго-Западный фронт «застрял» в горах, и что Северо-Западному фронту противник угрожает со стороны все так и не покоренной в зимних операциях Восточной Пруссии.

Главкоюз и его штаб полагали, что после отказа австро-германцев от атак на перемышльском направлении основные усилия противника будут перенесены для отражения русских ударов, что проводились в Южных Карпатах. Однако главная угроза была вовсе не здесь. В наиболее невыгодном оперативном положении оказалась 3-я армия Юго-Западного фронта, стоявшая на северном фасе фронта, на стыке с 4-й армией и соседом – Северо-Западным фронтом. Войска 3-й армии остановились на ближних подступах к Краковскому укрепленному району еще в ноябре 1914г. Все последующие месяцы Карпатской операции подразделения 3-й армии также пытались пробиться через горы, дабы обойти краковские укрепления сквозь горные массивы с юга. И точно так же, как и в 8-й армии, на ряде участков солдаты и офицеры 3-й армии смогли выйти на западные склоны Карпат. Тем не менее для решительного поворота военной фортуны в свою пользу требовалось предпринять решительное усилие, но для этого в армиях Юго-Западного фронта уже не было ни сил, ни средств.

Продвижение 3-й армии вперед, на запад, при ограниченности ресурсов, как человеческих, так и материальных, вынудило командарма-3 разбросать свои резервы. В ходе наступления в горах логично вышло, что центр и южный (левый) фланг 3-й армии были прочно состыкованы с соседом – 8-й армией. Но в то же время северный (правый) фланг армии «повис в воздухе» – располагавшиеся на правом фланге 3-й армии корпуса застряли на краковском направлении и не могли продвинуться дальше. В то же время между фланговыми армиями русских Юго-Западного и Северо-Западного фронтов образовался значительный разрыв, прикрываемый войсками 4-й армии Юго-Западного фронта. Именно здесь австро-германцы и стали с конца марта сосредотачивать крупную группировку, дабы решительным ударом перейти к общему контрнаступлению на Восточном фронте.

Ситуация осложнялась еще тем, что в первой половине апреля император Николай II посетил завоеванные территории, так сказать, с «официальным визитом». Император побывал в Галиции (в частности – во Львове), а 11 апреля, за неделю до начала германского контрнаступления, русский царь, в сопровождении чинов Ставки и самого великого князя Николая Николаевича, посетил крепость Перемышль. Охрана визита была слабая, но все-таки «по улицам при проезде Государя всюду стояла густая толпа народа. Кричали ура»[157]. Как раз здесь Главковерх был пожалован высокой наградой – Георгиевской саблей, украшенной бриллиантами, с надписью «За освобождение Червонной Руси».

Готовясь к замышляемому переходу через Карпаты, главкоюз стремился притянуть основные силы 3-й армии на ее левый фланг, ближе к 8-й армии. Таким образом, правый, необеспеченный фланг 3-й армии еще более ослаблялся. А в это же самое время над правым флангом 3-й армии уже нависала сосредоточиваемая австро-германская группировка – 14 германских пехотных дивизий, снятых с безмолвствующего Западного фронта, плюс австрийцы. Между тем целью Карпатской наступательной операции, фактически к апрелю захлебнувшейся, но на отдельных участках (9-я армия) продолжавшейся вплоть до германского наступления в районе Горлице – Тарнов, ставилось создание благоприятных условий по выводу Австро-Венгрии из войны. Предполагаемый переход весной в решительное наступление совершенно оправдывал эту цель со стратегической точки зрения.

Однако материальные возможности (подготовленные пополнения и запасы боеприпасов, в особенности артиллерийских патронов) никоим образом не соответствовали военно-политическим устремлениям Ставки. Все-таки без снарядов воевать нельзя, а если и можно, то не стратегическими наступлениями. Как справедливо отмечается советскими военными исследователями, «основной стратегической ошибкой русского командования в Горлицкой операции является, с одной стороны, стремление предпринять крупную наступательную операцию в Венгрию без соответствующего материального обеспечения ее; с другой стороны, полное игнорирование основного правила всяких боевых действий – закрепления за собой занятых районов. Эти обстоятельства тем более бросаются в глаза, что как пополнений, так и материального обеспечения армий не хватало, и приходилось их ожидать, откладывая сроки начала выполнения решительной операции»[158].

Таким обраом, весной 1915г. австро-германское командование, пополнив запасы снарядов и перебросив отдохнувшие войска из Франции, решает нанести мощный удар на Востоке в виде флангового прорыва Карпатского фронта. В связи с тем, что южный фланг (Южные Карпаты) являлся малодоступным для действий больших войсковых масс и бесперспективным в случае необходимости развития прорыва, то выбор не мог не остановиться на операции против северного фланга русского Юго-Западного фронта, занимаемого 3-й армией Р.Д. Радко-Дмитриева. Немецкий участник войны Л. Гере пишет: «австрийское наступление в Карпатах вскоре приостановилось. Фалькенгайн правильно предусматривал, что при расстоянии в 600км между флангами наша победа не отразится на Карпатском фронте. Здесь русские даже переходили в контрнаступление, которое могло быть отражено лишь при помощи вклинения германских войск»[159]. В итоге контрудар на Восточном фронте был решен.

Уже в марте месяце начальник германского Генерального штаба Э. фон Фалькенгайн желал, чтобы русские углубились в горы как можно дальше. Фалькенгайн был уверен в обороне Карпат: германские дивизии надежно подкрепили австрийцев, остановив напор русских. Выход части русских войск на венгерскую равнину соответствовал планам германского командования по разгрому русских по частям. Ведь в таком случае русские корпуса, оказавшиеся на западных склонах Карпат, не успели бы выйти в случае неприятельского контрудара с восточной стороны гор с севера на юг, и оказывались в «котле» одной только геометрией наступления на Востоке. Но венгры не желали перенесения военных действий в свои пределы и упорно сопротивлялись мнению немцев. Поэтому на западном склоне Карпат Юго-Западный фронт потеряет лишь одну войсковую единицу – 48-ю пехотную дивизию Л.Г. Корнилова, а не несколько корпусов, которые легко блокировались бы по выходе из гор с запада, и отрезались от основных сил фронта.

Упорно сопротивляясь русскому наступлению по всей протяженности карпатской горной цепи, австро-германское командование принимает решение опрокинуть русских мощнейшим фланговым ударом. Ясно, что такой удар должен был быть произведен в наиболее благоприятных условиях: так что, пока русские лезли в горы, перенося усилия на наименее доступный Южный хребет Карпат, немцы готовили контрудар со стороны Кракова. Именно здесь местность была относительно ровной, что давало возможность действовать большими силами. Именно здесь разрывалась связь между 4-й и 3-й армиями Юго-Западного фронта, разделенных Вислой,– это предполагало, что фланговой угрозы для германской группировки не будет, достаточно будет ограничиться заслонами. Именно здесь Краковский железнодорожный узел позволил неприятелю своевременно сосредоточить ударную группировку и в ходе развития операции непрерывно пополнять наступающие войска всеми видами тылового снабжения. Германское командование сумело всемерно использовать те выгоды, что предоставлялись географией, конфигурацией фронта и русской перегруппировкой, подставлявшей правый фланг 3-й армии под контрудар.

Нельзя сказать, что русские командиры ничего не сознавали. Уже со второй половины февраля из 3-й армии, которая застряла перед Краковом, будучи не в силах продвинуться вперед из-за нехватки пополнений и боеприпасов, стали поступать сведения о сосредоточении против нее неприятельских войск и тяжелой артиллерии. Однако штаб Юго-Западного фронта не давал командарму-3 ни резервов, ни техники, так как все это отправлялось на южный фас фронта, где Н.И. Иванов и его новый начальник штаба В.М. Драгомиров предполагали решительное наступление. Бесспорно, что с оперативной точки зрения план штаба Юго-Западного фронта – опрокинуть противника ударом вдоль Карпат с юга на север – был не столь уж и плох. Но для этого, помимо всего прочего (преодоление Южных Карпат и вторжение в Венгрию больших масс русской конницы), требовалось, чтобы войска 8-й, и особенно 3-й, армий сумели удержаться на своих позициях. Очевидно, что поражение 3-й армии и ее отход назад ставили под удар войска 8-й армии, которые оказались бы запертыми в Карпатах с восточной стороны. Далее под удар попадали и части 11-й и 9-й армий – вся южная ударная группировка.

Признавая, что развивать наступление в Карпатах нечем, штаб фронта все-таки приказывал удерживаться на занимаемых позициях впредь до восполнения необходимых запасов боеприпасов. Телеграмма Иванова командармам от 2 апреля гласила: «согласно сложившейся обстановки настоящего времени и новым планам высшего командования, наше вторжение в Венгрию перестало быть необходимостью. Основная цель наших действий состоит в преграждении противнику доступа в занятые нами области, и только в случае наступления в пределы Галиции неприятель должен быть встречен переходом в наступление и отброшен за Карпаты в пределы Венгрии для прекращения раз навсегда его попытки к наступлению и обратному овладению занятыми нами областями». Телеграмма явственно указывает на переход к стратегической обороне, причем штаб фронта наивно полагает, что австро-германский удар может быть отражен встречным контрнаступлением обескровленных русских войск, лишенных боеприпасов.

Единственным вариантом для командарма-3 была организация ударной армейской группы из части корпусов, так как было понятно, что при чрезвычайной бедности в вооружении и боеприпасах удержаться в первой линии под мощным ударом противника не удастся. Такая группа, сведенная в кулак, позволила бы выиграть время для отхода за реку Сан посредством контратак по неприятелю. Но Иванов требовал сосредоточения соединений на стыке с 8-й армией, и Радко-Дмитриев, скрепя сердце, подчинялся своему начальнику. Сведения войсковой разведки, еще за десять дней предупреждавшей о предстоящем наступлении противника на участке именно под Горлице-Тарновом, ставились под сомнение фронтовым главнокомандованием, как не отвечавшие наступательным устремлениям главкоюза.

Для немцев же, уже решившим перенести главный удар на Восточный фронт, следовало выбрать место атаки. А.А. Незнамов считал, что «выбор места прорыва ограничивался сравнительно узкими рамками. Он был возможен либо между Пилицей и Верхней Вислой, либо между Верхней Вислой и Бескидами. Начальник [германского] генерального штаба остановился на последнем направлении…»[160]. В случае успеха австро-германцы получали возможность оттеснить 4-ю и 5-ю армии в Польшу, а русские армии Юго-Западного фронта – выбить из Карпат, и далее – из Галиции. Для непосредственного нанесения удара был выбран участок Горлице – Тарнов, являвшийся наиболее удобным для выполнения поставленной задачи – отбрасыванию русского Юго-Западного фронта из Карпат. Как писал уже после войны профессор Николаевской военной академии М.А. Иностранцев, выбор Горлице был обусловлен следующими факторами: «1) на этом участке фланги были бы обеспечены Вислой и Карпатами; 2) бедность этого района на русской стороне железными дорогами лишала бы русских возможности сделать быструю перегруппировку войск». Фалькенгайн должен был ударить так, чтобы пошатнуть весь русский фронт, то есть – где-нибудь в центре, и Горлице подходил для этого лучше всего[161].

Развитие наступления вглубь русской Польши предполагалось в зависимости от успеха прорыва под Горлице – Тарновом, так как немцы не могли до конца поверить, что русская военная промышленность на данном этапе находится в полосе тяжелейшего кризиса. Поэтому задача-минимум (отказ русских от выхода на Венгерскую равнину и отбрасывание их из Галиции) очень скоро выросла в задачу-максимум (вывод Российской империи из войны). Замыслы германского командования строились на возможности устроить русским армиям Юго-Западного фронта «Канны»: движение ударной австро-германской группировки от Горлице на юго-восток с одновременным сломом русского южного фаса в Южных Карпатах и броска находящихся там австрийских сил на северо-восток. Сомкнуть «клещи» предполагалось в районе Перемышля. При успехе такого плана русский Юго-Западный фронт оказывался почти полностью уничтоженным.

Дабы вынудить русских разбросать свои резервы, за несколько дней до начала наступления на Горлице, Неманская армия О. фон Белова должна была ударить в Южной Курляндии. Тем самым резервы Северо-Западного фронта отправлялись на данный участок, что лишало русскую Ставку возможности маневрировать резервами между армиями и фронтами. И действительно, 14 апреля немцы предпримут наступление в направлении на Либаву, которая падет 25 апреля. Впрочем, значительных резервов М.В. Алексеев сюда все равно не дал, разгадав замысел неприятеля. Одновременно с событиями в Курляндии австро-германцы атаковали русскую 8-ю армию на главном Карпатском хребте. Удары в общем направлении на Стрый побудили Н.И. Иванова отвлечься от положения дел в 3-й армии. Главкоюз вообразил себе, что неприятель пытается сорвать готовящееся русское наступление очередным ударом в центре Юго-Западного фронта, сбив 8-ю армию с занятых перевалов. О том непреложном факте, что эти атаки были отвлекающими, штаб фронта догадался лишь уже после прорыва под Горлице.

16 апреля Юго-Западный фронт, в духе прежних директив своего главнокомандующего, начал наступление на крайнем южном фасе. Теперь генерал Иванов предполагал одновременным наступлением 3-й и 8-й армий с правого фланга, и 9-й армии с левого фланга, сомкнуть клещи в тылу чуть ли не всего австрийского фронта. О реальной возможности производства такого маневра главкоюз и его штаб не задумывались, а скопление немецких дивизий на крайнем северном фасе не рассматривалось командованием фронта как слишком серьезная угроза. Считалось, что противник подстраховывается на краковском направлении, и максимум, на что он способен,– незначительный контрудар по русской 3-й армии, который будет отражен немногочисленными фронтовыми резервами.

Предназначенная для прорыва русского фронта 11-я армия А. фон Макензена формировалась из войск, переброшенных с Западного фронта. Для проведения контрудара на Востоке из Франции, где англо-французы и не помышляли о наступлении, предпочитая, чтобы кровью истекали русские, прибыли 12 дивизий, в том числе гвардейский корпус. Ударные германские подразделения в высокой степени насыщались офицерами, получившими на Французском фронте бесценный опыт позиционной борьбы. Немцами широко использовалась дезинформация. Головные эшелоны германских корпусов, сосредотачиваемых в северных Карпатах и под Краковом, перебрасывались туда кружным маршрутом через крепость Торн, чтобы создать у русских впечатление о перебросках войск в Восточную Пруссию, где намечался отвлекающий удар Неманской армии в Курляндии. Командирами частей также назначались наиболее опытные офицеры, прошедшие практику боев на Западе[162].

Помимо немецких подразделений, в 11-ю армию Макензена также были включены 4 пехотные и кавалерийская дивизия австрийцев, составившие 6-й армейский корпус А. Арц фон Штрауссенбурга. Вдобавок 4-я австрийская армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда, располагавшаяся севернее, была подчинена Макензену в оперативном отношении, а сам он был в формальном подчинении австро-венгерского командования. Однако Конрад отдавал приказы Макензену только через Фалькенгайна: «эта сложная конструкция должна была одновременно обеспечить контроль германского руководства над операцией и позволить австро-венгерскому командованию сохранить лицо»[163].

Находившаяся южнее 3-я австрийская армия С. Бороевич фон Бойна, долженствовавшая сковать силы русских 3-й и правого фланга 8-й армий в Карпатах с фронта, также подчинялась Макензену. Общая численность войск противника только в узком районе предполагаемого прорыва достигала 120тыс. штыков при 260 пулеметах, 457 легких и 159 тяжелых орудиях и 96 тяжелых минометах. А последующий сосредоточенный удар трех армий (одна германская и две австрийские) в 360тыс. чел., поддержанный 1272 легкими и 334 тяжелыми орудиями, с миллионным запасом снарядов, должен был смести русскую 3-ю армию, казалось, вовсе не готовившуюся к отражению неприятельского удара.

В свою очередь, русская 3-я армия Р.Д. Радко-Дмитриева в 219тыс. чел. при 675 легких орудиях и 600 пулеметах, имела на фронте Горлице – Тарнов 9-й (А.М. Драгомиров) и 10-й (Н.И. Протопопов) армейские корпуса. В резерве стояла лишь кавалерия: 7-я, 16-я, 3-я Кавказская, 3-я Донская казачья дивизии. Прочие войска уже втягивались в горы, обеспечивая левый фланг 8-й армии – 12-й армейский корпус Л.В. Леша и 24-й армейский корпус А.А. Цурикова. Самую важную позицию, непосредственно под самим Горлице, занимала второочередная (некадровая) 61-я пехотная дивизия. Вдобавок полки 3-й армии имели значительный некомплект и были измотаны в непрерывных стычках с австрийцами, в то время как немецкие корпуса пополнились до надлежащей численности и отдохнули.

Итак, к середине апреля армии Юго-Западного фронта, вытянувшись тонкой линией по Карпатам, готовились к новому наступлению, для осуществления коего не имели ни должных сил, ни надлежащих средств. Главные силы 3-й армии, будучи сосредоточенными на левом фланге армии, нацеливались через Бескиды в Венгрию совместно с войсками 8-й армии, которая, по замыслу штаба фронта, готовилась к решительному форсированию Карпат. Вся Венгрия простиралась перед вышедшими на западный склон гор войсками 24-го армейского корпуса А.А. Цурикова, и в штабе Юго-Западного фронта казалось, что дело уже сделано, малейшее усилие – и игра будет решена едва ли не сама собой.

Располагая неопровержимой информацией о нехватке снарядов в русской артиллерии, германское командование решило предварительно подавить русское сопротивление мощнейшим артиллерийским огнем, а уже затем бросить в бой пехоту. Немцы подтянули свои передовые окопы всего на расстояние в 800м от русских траншей. В 6.00 19 апреля началась артиллерийская подготовка, продолжавшаяся 4 часа. На фронте прорыва (10-й армейский корпус Н.И. Протопопова) германцы имели превосходство в живой силе в 2 раза, в легкой и гаубичной артиллерии в 4,5 раза, в тяжелой артиллерии в 40 раз (159 орудий против 4), абсолютное превосходство в минометах (96 против 0). Что говорить, если в ударной германской группировке, сосредоточенной напротив русской 3-й армии, насчитывалось 334 тяжелых орудия, в то время как весь русский Юго-Западный фронт не имел столько тяжелой артиллерии, не говоря уже о снарядах для нее.

Артиллерийским шквальным огнем Горлице был сровнен с землей. По окончании огня германская пехота пошла вперед, наступая волнами: задние части и резервы вовремя вливались в передовые авангарды, придавая им дополнительную, свежую боеспособность. Успеху артподготовки способствовала деятельность немецких летчиков. Артиллерийская бомбардировка сопровождалась ударами германской авиации по тыловым узлам, обозам и железным дорогам русских. С точки зрения самих немцев, «их разрушительная работа была по результатам равна работе артиллерии и минометов»[164].

Разбросав в стороны русские 10-й и 24-й армейские корпуса, немецкая «Фаланга», как называл тактику своих войск Макензен, вошла в прорыв: два свежих германских корпуса – Сводный и 41-й армейский. За ними шел Гвардейский резервный корпус, сминавший очаги сопротивления в разрушенных русских окопах. За ними – австрийцы. Решающим козырем в руках неприятеля все-таки стало количество боеприпасов. Так, 21 апреля главкоюз доносил в Ставку, что нехватка снарядов и ружейных патронов негативно «отражается на действиях всех армий, связывая до крайности, совершенно до предела возможного, их активность и предприимчивость войск». Радко-Дмитриев докладывал в штаб фронта, что «противник налегает на наш западный фронт подавляющими силами и многочисленной тяжелой артиллерией, которая в короткое время буквально уничтожает окопы, истребляя защитников местами поголовно»; «у противника почти исключительно тяжелая артиллерия. Наша легкая бессильна. Назначаемые запасы мортирных снарядов не удовлетворяют и дневной потребности»; «боязнь остаться без снарядов стесняет свободу стреляющих». Тогда же главкоюз потребовал от командующих армиями «беречь винтовочные патроны с особою тщательностью»[165].

В боях 21 и 22 апреля ожесточенное сопротивление русских было сломлено, и враг, заняв все три линии оборонительной полосы, бросился вперед, достигнув рубежа реки Вислока. А 23 апреля германцы форсировали реку и устремились к Сану: это повлекло за собой хаотический отход всех корпусов 3-й армии на восток. 23 апреля граф А. фон Макензен отмечал в дневнике: «Чем дольше они пытаются держаться, тем больше будет наше тактическое преимущество. Сегодня я рассчитываю на захват 60 000 пленных»[166]. На следующий день командарм-8 А.А. Брусилов, на войска которого теперь переключался Макензен, писал супруге: «Наши дела стали очень плохи». Радко-Дмитриев «проиграл сражение, и австрийцы быстро за ним идут, опрокидывая его войска и не давая им остановиться… Главное – все случилось столь неожиданно и быстро, что еще трудно освоиться, что из победителей мы сразу, неожиданно, и для 8-й армии без боя, очутились чуть ли не побежденными и попали между молотом и наковальней». В письме через день Брусилов, в отличие от Ставки, где еще грезили контрударами и успехами, верно оценил ситуацию: «вообще нужно полагать, что война продлится по крайней мере до будущей весны, то есть еще год, а может быть и больше. Раньше мы не можем обессилить Германию, а иначе мы мириться не можем, ибо если бы проиграли войну, пришлось бы платить несколько миллиардов контрибуции, а лет через 5–6 была бы снова война с этим сумасшедшим государством. Это недопустимо и нужно доводить дело до конца»[167].

Именно с 24-го числа тактическое значение Горлицкого прорыва было уже исчерпано, и прорыв стал перерастать в оперативный. Целью атакующей стороны ставилось уже не просто оттеснение русской 3-й армии от Кракова и обескровливания русских войск, а отбрасывание русских вглубь Галиции и очищения Карпат. Отступавшие войска 3-й армии, с отходом за реку Вислока, потеряли все то пространство, что было хоть как-нибудь укреплено. Теперь укреплений для русских не было, а громадное превосходство неприятеля в артиллерийском огне давало бескомпромиссно понять, на чьей стороне будет победа в поле.

Макензен на ходу, не останавливая атак по фронту, произвел перегруппировку и новыми ударами развил наступление трех австро-германских армий вглубь к рубежу Сана и вширь на юг, в тыл русской 8-й армии А.А. Брусилова. Германцы методично, сберегая силы и стараясь действовать лишь посредством подавляющего превосходства в артиллерийском огне, развивали свое наступление с периодическими паузами, от рубежа к рубежу: прорыв под Горлице – река Сан – Перемышль – Львов. 24 апреля немцы вошли в Ясло. К этому времени обескровленные русские дивизии первой линии оказались морально надломленными и не могли оказывать надлежащего сопротивления, так как им требовалась хотя бы кратковременная передышка. Такую передышку войска получат лишь за линией реки Сан. 30-го числа немцы подошли к передовым западным фортам крепости Перемышль, удерживаемой частями 8-й армии.

На совещании в Плеске 29 апреля германское Верховное командование постановило производством мощного удара на Ярослав превратить прорыв из оперативного в стратегический. Неожиданный крупный успех, вызванный катастрофическим по своим масштабам отсутствием у русских боеприпасов, заставил австро-германское командование задуматься о продолжении наступления, что требовало изменения задач операции. Теперь широкомасштабное наступление в Галицию было предрешено. Профессор Иностранцев справедливо отметил, что «Фалькенгайн имел силу воли и гражданское мужество выйти из-под гнета шлиффеновского учения, повелевавшего всегда искать решения в обход флангов противника, что кроме катастрофы с армией Самсонова, никогда не удавалось. Он не побоялся сосредоточения ударного кулака для прорыва… организовав операцию, которая по достигнутым результатам, превзошла все бывшие до того времени»[168].

В ночь на 6 мая командарм-3 в последний раз попытался удержаться перед Макензеном: контрнаступление специально образованным для атаки Сводным корпусом, поддержанное соседними армиями провалилось, и 3-я армия целиком откатилась за реку Сан, очистив все еще удерживаемые плацдармы. На следующий день Р.Д. Радко-Дмитриев был заменен комкором-12 Л.В. Лешем. Был смещен и начальник штаба Юго-Западного фронта В.М. Драгомиров, обвиненный в панических настроениях, на самом деле выразившихся в настойчивом требовании немедленно отступать за Сан, дабы спасти войска от напрасного истребления в поле. Офицер генерал-квартирмейстерской части штаба фронта Н.Н. Тилли справедливо отметил, что «единственным виновником разгрома у Горлице является генерал Иванов, а за его близорукость, невероятное упрямство и отсутствие гражданского мужества сознать свою ошибку» ответил начальник штаба Драгомиров. Иванов считал, что 3-й армии угрожает с юга 3-я австрийская армия, а не 11-я германская[169].

Общие потери сторон за 75 дней боев составили 1,42млн чел., в том числе безвозвратные у русских – 583тыс., и у противника – 217тыс. Горлицкая операция «стала переломным моментом в ходе борьбы между Центральными державами и Российской империей. В ее ходе российско-императорская армия потерпела тяжелое поражение и была вынуждена вплоть до осени 1915г. перейти к обороне, которая временами превращалась в отступление»[170]. Ф.Ф. Палицын, находившийся при штабе Северо-Западного фронта, в записи от 7 мая отмечал: «Теперь будем надеяться, что удержимся восточнее Сана, отстоим Перемышль и не сойдем с предгорий Карпат. Судя по поспешному выдергиванию подкреплений из Северо-Западного фронта и бессистемным их распределениям по боевым линиям Юго-Западного фронта, рассчитывать, однако, на это нельзя»[171].

14 мая войска 3-й армии, воспользовавшись заминкой в группе Макензена, контратаковали 4-ю австрийскую армию эрцгерцога Иосифа-Фердинанда, но и австрийцы уже вкусили победы после тяжелейшей карпатской «мясорубки». Германский представитель при австрийском командовании вспоминал: «только тот, кто пережил глубокую депрессию после Карпатской битвы, может по-настоящему искренне ощутить то, что означал достигнутый успех под Горлице – освобождение от невыносимого давления, вздох облегчения после самых тяжелых переживаний, вновь обретенная уверенность и пылающий взор на перспективы достижения победы»[172]. Русские смогли лишь придержать австрийцев во встречных боях, закономерно повлекших за собой большие потери, до того момента как войска 8-й армии вышли из Карпат и закрепились в районе Перемышля.

Австро-венгерская крепостная система на восточной границе включала в себя ряд укреплений, по большей мере так называемых фортов-застав устарелого типа. Предстоящая война мыслилась Генеральным штабом Австро-Венгрии, как наступательная; помимо того, во всех без исключения государствах Европы крепости финансировались, что называется, по остаточному принципу. Поэтому, в первую очередь, приведению в современное состояние подлежали лишь некоторые крепостные системы, так как для всех не хватило бы ни денег, ни вооружения. Именно такие крепости назывались «первоклассными», что означало их максимальное усиление, согласно существующим теоретическим выкладкам военных специалистов. На восточной границе Двуединой монархии находились лишь две крепости, которые могли бы называться первоклассными. Это – столица австрийской Польши, Краков и галицийский Перемышль, запиравший собой выход из Восточной Галиции к Карпатам и Южной Польше.

Город Перемышль находился в 60км от русской северной границы, будучи расположен на переправе через реку Сан: через реку Сан в крепости было три моста: железнодорожный, шоссейный, временный деревянный. Следовательно, любое наступление с востока в Галицию – то есть русское – должно было неизбежно разрезаться на две части: севернее и южнее крепости. Несколько севернее Перемышля располагался укрепленный пункт – Ярослав – сопротивление которого могло опираться на поддержку из Перемышля, а южнее, на Днестре – форт-застава Самбор. Русская разведка считала, что «расположение Перемышля близ западной границы района не обеспечивает австрийцам обладания Восточной Галицией. Но, находясь на правом фланге оборонительной линии реки Сана, он связывает эту последнюю с таковой реки Днестра, надежно прикрывая открытый 45-верстный промежуток между этими двумя реками, так как движение значительных сил в сфере влияния первоклассной крепости и в расстоянии не более одного перехода от ее наружного пояса фортов надо признать невозможным»[173].

Перемышль – небольшой городок с преимущественно польским и еврейским населением – располагался внутри крепостного обвода, полностью входя в крепостную систему. Город раскинулся амфитеатром на горном склоне и утопал в зелени садов. В нем находились два кафедральных собора – католический и униатский. Русская разведка отмечала, что «город Перемышль незначителен; гражданское население не достигает 30 000чел. и таким образом крепость имеет ясно выраженный военный характер»[174]. Характерно, что город был расположен в глубине крепостных укреплений, и потому в период русской осады никак не испытал на себе воздействие осадной артиллерии. Все месяцы осады в нем спокойно работали кафе, клубы, рестораны, которые для отдыха могли посещать офицеры гарнизона. Само собой разумеется, что укрепления крепости располагались по обоим берегам реки Сан, причем они были укреплены сравнительно одинаково. Конечно, форты, располагавшиеся на наиболее доступном направлении, восточном, были более сильными, однако оборона Перемышля носила круговой характер, то есть крепость была готова к длительной блокаде и (или) осаде[175].

В австро-венгерской терминологии, как и Краков, Перемышль именовался «крепостью-лагерем». Укрепленный пояс включал в себя 38 фортов внешнего и 21 форт внутреннего оборонительного пояса. Если столица австрийской Галиции – Львов заведомо признавался той крепостью, что было возможно сдать, в случае неблагоприятного исхода маневренных операций в Галиции, то Краков и Перемышль должны были своей силой сдержать русский напор в пределы Австро-Венгрии. Краков прикрывал обход Карпат с севера, Перемышль – важнейшие карпатские перевалы. И та и другая австрийская крепости должны были купировать русское вторжение на венгерскую равнину, что, вероятнее всего, означало поражение в войне. Однако австрийцы прекрасно знали, что могущественной осадной артиллерии больших калибров, способных уничтожить новые форты, у русских нет.

Следовательно, в случае негативного исхода полевой борьбы в Галиции или на левом берегу Вислы, Краков и Перемышль оказывались бы в осаде, отвлекая на себя какую-то часть полевой армии неприятеля. Именно поэтому данные крепости строились как «крепости-лагеря». Таким же образом возводились и русские крепости на западном театре – Новогеоргиевск, Ковно и, в меньшей степени, Брест-Литовск. Однако наличие у немцев тяжелой артиллерии больших калибров (305-мм и 420-мм) не оставляло русским укреплениям особенного шанса. В противоположность этому, австро-венгерские крепости на восточной границе оставались неуязвимыми для той артиллерии, что состояла на вооружении русских (наибольший калибр – 152-мм, и лишь несколько 254-мм береговых орудий, что не могли быть быстро доставлены в Галицию). А расположение фортов и промежуточных укреплений, при хорошем гарнизоне, почти исключало успех открытой атаки. Отсюда и неизбежная блокада, что была предпринята русскими в отношении крепости Перемышль зимой 1914/15 г.

Крепость существует не сама по себе, и не сама для себя, а необходима в качестве средства усиления общего полевого фронта действующей армии. Поэтому ключевое значение принимало не только географическое расположение крепостных фортов, но и коммуникации – железнодорожный мост в первую голову. Выдвижение укреплений от железнодорожного моста: на северном фронте – 6 верст, западный фронт – 4, юго-западный фронт – 5, южный и восточный фронты – почти на 11 верст. Наиболее сильные и отлично укрепленные Седлисские форты – 6 единиц – были возведены в связи с необходимостью обстрела долины реки. Ограда ядра крепости – 5 долговременных и 15 полудолговременных оперативных пунктов, соединенных куртинами в виде земляных валов со рвами общим протяжением около 15 верст.

Вооружение Перемышля – более тысячи орудий, из которых подавляющее большинство являлись устарелыми. Данное обстоятельство являлось обычным для того времени, так как львиная доля современных орудийных систем шла в полевые войска, ибо сама война планировалась в качестве блицкрига обеими противоборствующими сторонами. Например, в крепости были всего лишь две тяжелые батареи из четырех 305-мм мортир. Но и при этом условии Перемышль в артиллерийском отношении превосходил любую крепость начала войны, за исключением германского Меца, которому «План Шлиффена» отводил выдающуюся роль прикрытия слабого левого фланга германского вторжения во Францию.

Крепость не была укреплена соответственно современным требованиям в совершенной степени, однако прочие крепостные сооружения – Ярослав, Миколаев, Галич, Хыров, Самбор, а впоследствии и Львов, являлись более слабыми укреплениями. Эти укрепленные пункты были эвакуированы в ходе боевых действий в Галиции, и поэтому Перемышль явился наиболее мощной крепостью Австро-Венгерской империи в Закарпатье. Именно за Перемышль в ходе борьбы за Галицию на Восточном фронте ожесточенно и упорно дрались обе стороны – русские и австро-германцы – вследствие чего крепость пережила блокаду со стороны русских, и вскоре после своего падения – германскую осаду.

С началом войны австрийцы стали усиливать оборону крепости Перемышль посредством возведения полевых укреплений. К моменту первого обложения крепости – то есть за 1,5 месяца – было построено 7 новых промежуточных укреплений, 24 опорных пункта, 50 км окопов и ходов сообщения, 200 батарейных позиций; возведено до 1000 км проволочных заграждений. В ходе работ был снесен 21 населенный пункт и вырублено около 1000 га прилегающего к крепостным сооружениям леса.

Первая осада и неудачный штурм Перемышля русскими войсками произошли по окончании Галицийской битвы августа 1914г., в ходе которой австрийцы потерпели поражение и отступили к Карпатам. После поражений в сражении на Двух Липах австрийцы оставили столицу Галиции – Львов. Поражения под Люблином и Рава-Русской также не могли способствовать укреплению престижа Двуединой монархии. А в связи с непрочным внутренним положением в стране, когда дело порой доходило до того, что славянские полки в полном составе добровольно сдавались русским в плен, не говоря уже об отдельных перебежчиках и сдачах мелких подразделений, каждое новое поражение било по авторитету немецкого влияния в подчиненных неавстрийских землях. Советский исследователь справедливо пишет: «можно думать, что оставление Перемышля… было бы новым психологическим ударом для военного престижа монархии. Конрад в особенности придавал Перемышлю огромное значение»[176].

В течение нескольких дней, с 31 августа по 3 сентября, через крепость проходили части отступавших 3-й и 4-й австрийских армий. Эти войска, вкупе с отошедшей на левый берег Вислы 1-й армией, должны были принять участие в готовившемся немцами контрнаступлении. В то же время 2-я австрийская армия, растягиваясь по фронту, отступала в Карпаты, запирая перевалы. Вслед за отступавшими войсками вглубь Австрии началась эвакуация населения города. Именно в этот момент русская кавалерия имела реальный шанс взять Перемышль с ходу, так как 3 сентября через Перемышль уходили обозы отступающих австрийцев[177].

Гарнизон крепости Перемышль к 19 сентября 1914г. насчитывал около 50тыс. чел., но как только 31 августа австрийским командованием было принято решение об очищении Восточной Галиции, гарнизон Перемышля был усилен. Ядро гарнизона составляли 23-я гонведная пехотная дивизия и 4-я ландштурменная бригада. Комендант крепости – Г. Кусманек фон Бургнойштэдтен, занимавший эту должность с января 1914г. Начальником гарнизона был назначен, что естественно, командир 23-й гонведной дивизии А. Тамаши, начальником штаба крепости – подполковник Хулерт. Продовольственные запасы крепости к этому времени могли обеспечивать 85 тыс. чел. в течение 90 дней.

Передовые русские авангарды подошли к городу-крепости 4 сентября; взять крепость с ходу не удалось, вследствие неудачных действий русской кавалерии, а к этому времени австрийский гарнизон уже был приведен в сравнительно боеспособное состояние и намеревался защищать форты до последнего патрона. Тем более, что австро-германское руководство рассчитывало на успех предстоящего наступления на Ивангород, что должно было, в случае победы, неизбежно повлечь за собой отступление русских от линии Сана и, следовательно, деблокаду Перемышля. Таким образом, русские военачальники имели два варианта действий – немедленный решительный штурм или же осаду крепости.

10 сентября командование Юго-Западного фронта справедливо рассудило, что штурм, скорее всего, не удастся, а потому следует только лишь блокировать крепость силами 3-й армии. Таким образом, целая армия, вместо преследования на Краков, оказалась прикована к Перемышлю. Пришлось приостановиться и остальным армиям. Кадровые полевые войска требовались для маневренной войны, поэтому к осаде крепости привлекались запасные части и ополченские подразделения. Ведь, так или иначе, и спереди, и позади осажденной крепости находился враг, а потому расходовать перволинейные войска для блокады было бы непроизводительно, так как потери в сражениях были велики, и каждый кадровый солдат был на счету. Соответственно, для переброски запасных частей требовалось время, на которое 3-я армия оставалась под фортами Перемышля. Поэтому приказом главкоюза от 18 сентября из только что сформированных войск образовывалась Осадная армия А.Н. Селиванова в составе 28-го и 29-го армейских корпусов и различных мелких подразделений, необходимых для осады.

15 сентября противник перешел в общее наступление, начав Варшавско-Ивангородскую операцию. Русские армии покатились назад, к Висле и Сану, в ожидании все еще продолжавшейся перегруппировки 4-й и 5-й армий на линию Средней Вислы. Следовательно, инициатива действий перешла к неприятелю. Австрийцы, оттесняя русскую конницу, пытались пробиться к Перемышлю и снять русскую блокаду силой. Эта задача была тем более доступной, что блокада – это не жесткая осада, и, значит, придется преодолевать не столько полевые укрепления, сколько просто ряды окопов. Отход на восточный берег реки Сан был неизбежен, и перед штабом 8-й армии, отвечавшим в данный момент за осаду, встал вопрос – что предпринять дальше? Иными словами – надлежало ли просто отступить, либо предпринять хоть какую-то попытку удара без поддержки тяжелой артиллерии, в то время как легкая полевая артиллерия была бессильна в деле разрушения бетонных фортов крепости.

Отступить просто так показалось неверным решением. Командарм-8 А.А. Брусилов, имея в тылу своей армии крепость с несколькими десятками тысяч штыков, решился на открытый штурм без осадной артиллерии. Ведь в случае успеха можно было рассчитывать не только на богатые трофеи, но и на пополнение артиллерийских орудий, количества боеприпасов, и высвобождения частей Осадной армии для полевой борьбы с наступавшим неприятелем. Кроме того, русские военачальники считали, что моральное состояние австро-венгерского гарнизона после тяжелого поражения австрийских армий в Галицийской битве не сможет противостоять русскому напору. Как пишет участник войны, «решение генерала Брусилова штурмовать крепость Перемышль, было принято в расчете на поколебленный неудачами в Галиции дух австрийской армии и на слабую боеспособность гарнизона крепости. А также в целях использования приподнятого настроения русских войск после одержанных ими побед над австрийцами. Между тем, имевшиеся технические средства русских, главным образом, средства артиллерийские, были несоразмерно малы по сравнению с грандиозностью поставленной задачи»[178].

22 сентября русские потребовали сдачи крепости и, получив твердый отказ, начали артиллерийскую подготовку: за 5 дней (включая штурм) по крепости было выпущено более 200тыс. снарядов. Для производства штурма, который воглавил комкор-9 Д.Г. Щербачев, к Перемышлю стянули 7,5 пехотных дивизий (около 100тыс. чел.) при 483 орудиях. Решение на штурм облегчалось тем, что незадолго до войны разведывательное отделение штаба Варшавского военного округа сумело получить секретные карты ряда крепостей противника, в том числе и Перемышля[179].

Как позже вспоминал сам А.А. Брусилов, перед штурмом у него возникли некоторые разногласия с Щербачевым по поводу плана атаки. Командарм-8 полагал, что необходимо главный удар нанести по менее защищенным западным фортам крепости. Успех на этом направлении не приводил автоматически к капитуляции, так как ядро Перемышля, располагавшееся на восточном берегу Сана, оставалось бы в неприкосновенности, но зато отрезал противнику пути возможного отступления навстречу своим. Щербачев, в свою очередь, настаивал на производстве первоочередного штурма группы восточных фортов, из которых Седлисские форты были особенно сильно укреплены. Здесь успех был не так очевиден, зато в случае успеха оборона неприятеля разваливалась как карточный домик, и организованный отпор превращался в агонию. Для краткой характеристики австрийских фортов Седлисской группы можно привести мнение русского артиллериста, который осмотрел неприятельские форты после сдачи крепости в марте 1915г.: «подступы к этому форту защищены рядом зарытых в землю фугасов и несколькими широкими полосами проволочных заграждений, между которыми, в изобилии, рассыпаны острые трехконечные шипы. Колючая проволока покрывает также слегка отлогие скосы и дно крепостного рва, в нижней части которого положена почти вертикальная каменная облицовка. В изгибе этого широкого и глубокого рва расположены казематы с пулеметами для продольного обстрела соответствующих его участков. За рвом, за валом, под стальными куполами, стоят полевые пушки, охраняемые с флангов рядами пулеметов… За этой батареей крутой обрыв: вертикальная, в несколько саженей стена, принадлежащая трехэтажной казарме-каземату, выходящей на внутренний двор укрепления. Двор охраняется закрытой в бетоне пулеметной батареей»[180].

При штурме Перемышля предварительная артиллерийская подготовка пехотной атаки не проводилась. Во-первых, легкая полевая артиллерия все равно была бессильна против фортов крепости. Во-вторых, не хватало снарядов, отправляемых в этот момент, прежде всего, в Ивангород. Артиллерийская подготовка проводилась 6-дм и 9-дм калибрами, от чего форты практически не пострадали. Подразумевалось только непосредственное взаимодействие пехоты с артиллерией. В итоге «при штурме Перемышля артиллерия стреляла, заставляла неприятеля укрыться, подводила свою пехоту почти без потерь к самым укреплениям Перемышля, но затем оставляла ее без огневой поддержки, так как, во избежание ее поражения, вынуждена была переносить огонь в тыловой район укреплений. Уцелевшие в своих неразрушенных укреплениях австрийцы встречали штурмующую русскую пехоту убийственным огнем и отбивали штурм, нанося пехоте огромные потери»[181].

22 сентября русские бросились на штурм крепости, нанося основной удар в юго-восточном секторе. Главный удар был произведен 24-го числа на форты № 11 (Дунковички), Гурко, № 15 Борек, Седлисскую группу. Несмотря на отвагу войск, русским удалось занять только один из седлисских фортов, откуда через 4 часа поредевшие полки были выбиты контратакой противника. На остальных направлениях штурмовые действия успехом не увенчались. Главная причина провала штурма – несбыточность надежд А.А. Брусилова и Д.Г. Щербачева на моральную дезорганизацию гарнизона после поражения в Галицийской битве, а также отсутствие тяжелой осадной артиллерии.

На следующий день после отражения штурма русские отступили, сняв тесную блокаду, ввиду приближения противника. В ночь на 28 сентября русские стали отходить на правый берег реки Сан. Командарм-8, понимая, что удержать неприятеля наличными силами не удастся, приказал снять блокаду и влил Осадную армию в общий оборонительный фронт 3-й и 8-й армий. Только в конце октября, как только противник был отброшен от Варшавы и Ивангорода, и русские стали сосредоточиваться для вторжения в Познань, Ставка дала Брусилову первые подкрепления.

Получив резервы, русская 3-я армия стала вновь переходить на левый берег Сана. В этот момент австро-венгерские подкрепления потекли в разгромленную под Козенице 1-ю армию, а также под Краков, куда наступали 9-я и 3-я русские армии. Поэтому 2-я австрийская армия стала вновь отступать к Карпатам, опять-таки оставляя крепость. Русские вновь стали обтекать Перемышль с двух сторон, преследуя разбитого неприятеля. 23 октября, после плотного обложения, началась вторая осада крепости, которая была возложена все на ту же 11-ю армию, под командованием А.Н. Селиванова. К 24 октября все необходимые силы 11-й армии переправились через Сан, и к 1 ноября была установлена новая полная блокада.

Противник также не потерял времени зря. За то время, что бои шли по линии реки Сан, австрийцы подвезли массу продовольствия и боеприпасов. Успешная оборона крепости в сентябре утвердила австро-венгерское командование в том, что Перемышль нельзя сдавать, и что он наилучшим образом выполнит свое предназначение, оставшись в тылу наступающих русских армий – «костью в горле». Вследствие этого гарнизон крепости возрос до 130 тыс. чел. при более чем тысяче орудий.

К моменту второго обложения крепости в распоряжении Г. Кусманека фон Бургнойштэдтена состояли 23-я гонведная пехотная дивизия, 85-я стрелковая бригада, 93-я, 97-я, 108-я, 111-я бригады ландштурма. Части ландштурмистов набирались из местных русинов, сочувствующих русским, поэтому опорой обороны вновь стала 23-я дивизия, состоявшая из венгров, понимавших, что русские армии уже приступили к штурму Карпат, за которыми лежала Венгрия. Многочисленную крепостную артиллерию обслуживало 12 тыс. артиллеристов. В составе крепостной авиационной роты состояло несколько самолетов «Альбатрос» и «Авиатик», которые должны были использоваться для ведения разведки и связи с откатившимися в Карпаты полевыми армиями. Вдобавок в осажденном городе оставалось около 20 тыс. мирных жителей.

Расчет австрийцев основывался на том, что в ближайшее время русские будут выбиты с Карпат, и крепость получит помощь. Русские также не имели сил для того, чтобы очистить карпатские перевалы от австрийцев и тем самым, вторгнувшись в Венгрию, окончательно обезопасить блокаду Перемышля. Соответственно, русская Осадная армия, не имея тяжелой артиллерии для штурма, постепенно улучшала свои позиции и сжимала блокадное кольцо посредством перманентного отбирания из рук противника различных точек и предметов местности. В.В. Яковлев пишет, что к ноябрю 1914г. «обстановка, сложившаяся на галицийском театре, не вызывала необходимости в принятии ускоренных способов атаки крепости. Не требовала, во имя достижения известных оперативных целей, падения крепости во что бы то ни стало, ценой самых крупных жертв. В равной степени не являлось необходимым применять и правильной атаки, для которой к тому же у осаждающего не было еще и достаточных технических средств. Таким взглядом было проникнуто высшее войсковое командование с началом новых операций под крепостью, чем и объясняется то обстоятельство, что в течение последующих трех месяцев дальше тесного обложения крепости и сравнительно слабой бомбардировки ее дело не шло»[182].

Неверная оценка численности австрийского гарнизона побудила русских считать его не более чем 40 тыс. чел., вследствие чего Осадная армия А.Н. Селиванова насчитывала всего 60 тыс. чел. Иными словами, русские осаждающие войска, сами того не подозревая, вдвое уступали противнику в численности, но, тем не менее, теснили их вглубь крепостной обороны. Причина тому обстоятельству, что теперь осаждающая армия уступала в численности осажденной, но действовала более чем успешно – резко увеличившаяся мощь огнестрельного оружия, что позволяло удержанием ключевых точек местности блокировать крепостной район с большой окружностью оборонительной линии.

Техническое развитие оружия привело к новому положению вещей при осаде крепости. Если ранее обычно крепости осаждались силами, превосходящими численность гарнизона, дабы исключить любой прорыв из крепости, то теперь, когда крепости оказывались в тылу чужой армии, они только лишь блокировались войсками, уступающими им в численности. Осаждающие перерезали важнейшие коммуникации, да усиливали фронт с той стороны, куда только и мог пробиваться осажденный. Выдающуюся роль, конечно, играла тяжелая артиллерия – 11-я армия под Перемышлем имела 18 – 6-дм батарей и 4 – 42-лин батареи, не считая полевой дивизионной артиллерии. Позднее были подвезены 6 береговых 11-дм пушек из Кронштадта[183].

Представляется, что неверная информация сослужила русской стороне большую службу. Имей русская Ставка верную информацию, вероятнее всего, это побудило бы ее усилить Осадную армию как минимум вдвое – до равной с перемышльским гарнизоном цифры. Как знать – быть может, этих 60 тыс. штыков и не хватило бы Брусилову, сдерживавшему контратаки австро-германцев в Карпатах на перемышльском направлении. Ведь именно этой зимой 1914/1915 гг. русские резервы были подготовлены как нельзя более отвратительно, а австрийцы сумели одержать единственный оперативный успех над русскими без поддержки немцев – сражение у Лиманова – Лапанува. Но успеху русской осады способствовал факт наличия в составе гарнизона Перемышля массы «ненадежных» соединений, укомплектованных местными призывниками из русинов, на которых комендант крепости не мог положиться при проведении вылазок.

Понятно, впрочем, что тянуть с блокадой также не следовало. Во-первых, австро-германцы не оставляли попыток пробиться к Перемышлю и выручить его гарнизон, а в случае успеха – и изменить обстановку на данном участке фронта в свою пользу самым коренным образом. Во-вторых, Перемышль находился на русских коммуникационных линиях, являясь узлом дорог. Его падение предполагало улучшение снабжения дравшихся в Карпатах русских армий. Французский исследователь пишет, что осажденная крепость Перемышль «препятствовала русским пользоваться их главной линией снабжения (двухколейная железная дорога) и заставляла их пользоваться для подвоза второстепенными линиями, с меньшей пропускной способностью и значительно удаленными от крепостного района»[184].

В течение ноября – декабря гарнизон крепости произвел несколько крупных вылазок, имевших целью деблокаду Перемышля, но все они были отбиты со значительным уроном для атакующих. После этого дух защитников Перемышля стал резко падать, на что огромное влияние оказывала и нехватка продовольствия, так как запасов не хватало, ибо гарнизон был переполнен людьми – более 120тыс. вместо расчетных 80тыс. чел. Западный автор пишет, что постепенно основной частью рациона гарнизона стала конина: «Из 21 000 лошадей внутри крепости 10 000 были забиты на Рождество и Новый год, а еще 3500 последовали в середине января 1915г. Лошадь внезапно стала основным продуктом солдатского рациона. Их хлеб выпекали из муки, частично перемолотой из лошадиных костей и сушеной конины, а паштет из конской печени выдавали для намазывания на него. Их сосиски были сделаны из лошадиных кишок, наполненных лошадиными потрохами. И поскольку единственным жиром, доступным для жарки, был лошадиный жир, даже небольшая доля крепостных пайков, которые не были лошадиными, все еще имела привкус лошади»[185]. По подсчетам русских, во время осады австрийцами было убито и съедено 16 336 лошадей[186].

В то время как полевые армии Юго-Западного фронта сдерживали натиск австро-германцев в Карпатах, войска 11-й армии постепенно поджимали осажденных к внутренней оборонительной линии. Во второй половине февраля русские стали усиленно продвигаться вперед сапами и траншеями. В ночь на 28 февраля русские ночной атакой взяли передовую позицию на северном фронте у деревни Малковице – Валава, в 1,5 версты от фортового пояса. К 1 марта из Кронштадта прибыли 6 – 11-дюймовых мортир, которые стали расставлять против фортов Седлисской группы. К марту 1915г. численность русской 11-й армии составляла 65 тыс. штыков и сабель при немногим более сотни орудий средних и больших калибров.

6 марта австро-венгерским командованием крепости Перемышль была предпринята последняя вылазка лучшими войсками (23-я гонведная дивизия) численностью 15 тыс. чел. Впрочем, осадные укрепления были уже столь широко развиты, что русские отбили атаку артиллерийским и пулеметным огнем.

После очередной неудачи австрийцам ничего не оставалось, как приступить к переговорам о сдаче крепости. Уже приняв решение на капитуляцию, комендант Кусманек отдал приказ о расстреле запасов артиллерии наугад по русским позициям: 6 марта – 23тыс. снарядов, 7 марта – 6тыс., в ночь с 8 на 9 – около 50тыс. Русские потери убитыми при этом составили всего 3 офицера и 51 солдат. Приказ Кусманека по гарнизону от 8 марта гласил: взорвать всю артиллерию, разрушить форты и укрепления, уничтожить личное оружие и боеприпасы («патроны разбрасывать и затаптывать в землю или бросать в Сан»), снаряжение и военное оборудование; «на людях остаются только одеяло, хлебный мешок, прибор для еды и котелок»; «по окончании взрывов и уничтожении оружия и т.д., надлежит воздержаться от каких-либо враждебных действий по отношению к противнику»[187].

Около 8.00 утра 9 марта в штаб русской Осадной армии приехали переговорщики – полковник А. Мартинек и подполковник О. Хуберт. Их принял командарм-11 А.Н. Селиванов, заявивший: «Никаких условий, безусловная сдача, подчинение нашей воле, иначе горе побежденным». Интересные воспоминания о первых днях после сдачи Перемышля оставил Евгений Александрович Елачич – уполномоченный Главного комитета Земсоюза, который должен был «взять на себя довольствие голодающим гражданского населения города». Он пишет, что А.Н. Селиванов с парламентерами «держал себя очень резко, почти грубо, сразу отверг всякие разговоры об условиях сдачи, требуя немедленной и безусловной сдачи крепости». Селиванов потребовал сказать, сколько будет пленных, те замялись, но Селиванов одернул их: «Я же должен знать, сколько ртов мне придется с завтрашнего дня кормить». И названная цифра в 125тыс. гарнизона и 12тыс. гражданских всех ошеломила, и даже в Ставке, куда немедленно пошла телеграмма с указанной цифрой, этому первоначально не хотели верить. Елачич справедливо заметил: «Было от чего задним числом прийти в ужас и от чего сейчас прийти в восторг. Успех превосходил все самые пылкие ожидания». Командарм-11 задержал парламентеров и отправил в Перемышль кавалерию и конные орудия под общим командованием и.д. генерала для поручений при штабе 11-й армии полковника Н.В. Пневского[188].

Около 10.00 утра русские уполномоченные – полковник Н. Пневский и капитан Б. Поляков выехали к Кусманеку с условиями – никаких военных почестей и никакого оружия для пленных офицеров. Помимо того, генерал Селиванов потребовал от австрийского коменданта немедленного распоряжения о прекращении бесцельного уничтожения крепости и ее сооружений. Поздно вечером уполномоченные после ужина вернулись с письмом Кусманека Селиванову, а часть укреплений Перемышля к тому времени уже была занята русскими. В Перемышле были освобождены 309 русских пленных, а трофеями стали 9 генералов, 2875 офицеров, 113 831 солдат, в том числе 19,5тыс. раненых[189].

Русское начальство оказалось не готово к сдаче крепости, и тем более к такому количеству веннопленных – вдвое превосходивших по численности войска 11-й армии. И потому первоначально войска обложения даже не вошли в город, а только – Оренбургская казачья дивизия М.Г. Михеева и 1-й Уральский казачий полк Г.К. Бородина (вскоре назначенного комендантом самого городка Перемышль) из состава 9-й кавалерийской дивизии. Нехватка войск позволила части потенциальных пленных разбежаться. Несколько позже главкоюз докладывал, что «занятие Перемышля нами состоялось при таких обстоятельствах, которые позволили в течение первых двух дней тысячам австрийских военных чинов переодеться в костюмы граждан, разойтись по городу и его окрестностям, что и имело место»[190].

Е.А. Елачич описал свои впечатления от ситуации в Перемышле немедленно после вхождения в крепость русских войск и различных служб. В ночь на 10 марта автомобильная колона Земсоюза вошла в город, и Елачич с десятком спутников посетил главное городское кафе, забитое австрийскими офицерами. Австрийцы были при оружии, болтали, пили кофе, смеялись, играли в бильярд: «Я вглядывался в лица окружающих нас офицеров. Ни тени удрученности, горя, стыда, всех тех чувств, которые можно было бы ожидать у офицеров сдавшейся крепости, да еще крепости такого значения. На нас смотрели с любопытством, но с приличием воспитанных людей. На нас не пялили глаз, на нас не смотрели с ненавистью, страхом или как иначе. На нас смотрели совсем так же, как в любом городе смотрят на иностранцев, которые по одежде своей резко выделяются от местных жителей и ясно обнаруживаются именно как чужеземцы». Но австрийцами были взорваны практически все орудия (русским достались исправными только 46 орудий из 938), автомобили приведены в полную негодность, а венгерские кавалеристы перебили своих лошадей – Елачич говорит о целом поле, заваленном конскими трупами. Уцелела лишь молочная ферма самого коменданта Кусманека – стадо коров-континенталок в 50 голов, молоко от которых пошло в госпитали и детские приюты[191].

Пленные австрийцы стали спешно отправляться вглубь России, экономике которой требовались рабочие руки. Уже 13 марта в Совете министров был обсужден возбужденный министром земледелия А.В. Кривошеиным вопрос «о желательности немедленного формирования из военнопленных, взятых в Перемышле, по пути их эвакуации в Киев и Курск, партий рабочих для сельскохозяйственных работ». Совмин поддержал эти предложения, признав их «целесообразными и подлежащими осуществлению»[192]. Приказ главкоюза Н.И. Иванова от 10 марта требовал эвакуацию пленных произвести в две недели, отправляя ежедневно походным порядком тремя дорогами на Львов по 10тыс. чел.[193] На месте австрийцам оказывалась продовольственная и медицинская помощь. Телеграмма Верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца А.П. Ольденбургского царю 13 марта показывала, что Перемышль в санитарном отношении вполне благополучен. Развитие холеры (около 2тыс. больных) «было совершенно пресечено благодаря широкому применению прививок»[194].

Численная слабость Осадной армии в какой-то степени стала причиной военной дезинформации противника. Австрийцы считали, что 11-я армия насчитывает в своих рядах до 300тыс. чел., и теперь эта армада внесет перелом в ход Карпатской наступательной операции. Пленные говорили, что теперь освободившаяся из-под Перемышля русская осадная армия в 300тыс. чел. «хлынет на Карпаты и сразу решит участь боев за овладение Венгрией»[195].

После падения Перемышля русская Осадная армия была расформирована и ее корпуса переданы в другие армии Юго-Западного фронта – «11-я армия, блокировавшая Перемышль, будет постепенно расформировываться, войска ее получат другое назначение»[196]. Одновременно с этим создавалось полевое управление 11-й армии, наполненной войсками и также брошенной в Карпаты. Командарм-11 А.Н. Селиванов по окончании осады был отчислен в резерв с оставлением членом Государственного Совета в связи с болезнью. Больше назначений он не получал, и летом 1917г. скончался. Е.А. Елачич объясняет заболевание нервным потрясением после победы – генералом Селивановым и затянувшейся осадой были недовольны, ходили слухи о готовящейся замене его более деятельным лицом и др.– «и вдруг – как в сказке. Неприступная крепость сдалась, взято в плен 120 000 человек, он – национальный герой, Государь жалует его самой высшей наградой» – орденом Св. Георгия 3-й степени, причем 4-й степени у Селиванова ранее не было (интереснейший казус с награждением). И на почве этого у командарма-11 произошло «сильное нервное потрясение», чуть ли не удар случился, от чего он не оправился и сошел со сцены[197].

Падение Перемышля стало последним крупным успехом русских в кампании 1915г., вследствие чего данное событие широко рекламировалось в прессе[198], а по всей стране служили благодарственные молебны, о чем в МВД отчитывались губернаторы и жандармские чины. Например, 10 марта в Успенском кафедральном соборе Тульского кремля было отслужено благодарственное молебствие по поводу взятия Перемышля. Приказ командира 2-го ополченского корпуса В.Ф. Бандровского указывал, что «на означенное молебствие имеют прибыть в собор начальники отдельных частей и учреждений тульского гарнизона и не менее трех представителей от каждой части: один штаб-офицер и два обер-офицера, а также и все свободные от служебных нарядов гг. офицеры и классные чины. Форма одежды: парадная-походная (походный мундир при орденах)»[199].

Переход сильной крепости с многочисленным гарнизоном в руки русских произошел на фоне общих неудач в Карпатах и Восточной Пруссии. Поэтому широкое празднование этого события стало необходимым явлением для тыла. Интересной является справка по Казанской губернии: «при общем спокойном настроении населения все же иногда среди мусульман наблюдается расположение к Германии и Турции. Это выразилось подъемом настроения мусульман при известии о потерях союзников в Дарданеллах, причем разрушение Дарданелл мусульмане считают началом их гибели; напротив – взятие Перемышля произвело на них угнетающее впечатление». Кроме того, по донесению губернатора, распространяются письма о том, что в 1915г. (1333 по мусульманскому летоисчислению) предстоит гибель всех неверных[200].

Точно так же противник был извещен о капитуляции Перемышля по всему фронту. Участник войны, сражавшийся в войсках Гвардии на германском фронте в Восточной Пруссии, вспоминал: «9-го марта полку было сообщено радостное известие о взятии войсками генерала Селиванова крепости Перемышля. Немедленно на наших окопах появились плакаты, возвещавшие противнику печальную для них новость. Бешеная стрельба из пулеметов по этим плакатам была обыкновенным ответом немцев. У нас кричали ура, пели песни и всячески выражали свой восторг»[201].

С переходом Перемышля в руки русских эта крепость тут же получила гарнизон в составе четырех бригад ополчения, полка оренбургских казаков, тяжелого мортирного полка, осадной артиллерии. Вследствие невозможности использовать тяжелую осадную крепостную артиллерию в горных боях эти батареи были временно оставлены в Перемышле. Точно таким же образом, бригады ополчения, введенные в крепость, служили своеобразным резервуаром для восполнения потерь армий Юго-Западного фронта. Находившиеся в крепостях и прочих пунктах ополченские подразделения, начиная с ноября 1914 г., отправляли в действующую армию маршевые роты из наиболее подготовленных людей, получая взамен новых ополченцев, призываемых в вооруженные силы. Следовательно, такие гарнизоны не столько готовились к вероятной обороне крепостей, сколько готовили маршевые роты для действующих войск.

По приказу штаба Юго-Западного фронта и по настойчивому пожеланию Ставки, комендантом крепости Перемышль был назначен бывший комкор-1 Л.К. Артамонов. Главной же задачей стала подготовка крепости к обороне, только теперь против австро-германцев. Директива главкоюза Н.И. Иванова от 9 марта указывала: «На обязанность коменданта Перемышля [этой же директивой им был назначен Артамонов] возлагаю прежде всего создание из крепости с возможной скоростью сильного нашего опорного пункта с использованием в полной мере тех артиллерийских средств и запасов, кои будут найдены в крепости»[202].

Русский комендант Перемышля – это тот самый генерал Артамонов, чьи панические настроения и откровенная трусость как военачальника вынудила войска левого крыла 2-й армии в период проведения Восточно-Прусской наступательной операции августа 1914г. отойти на юг и открыть противнику дорогу в тыл центральной группировке. Результатом стал прорыв немцев в тыл 2-й армии, что повлекло за собой катастрофу под Танненбергом, где русские потеряли до 80тыс. солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными, а также командарма-2 А.В. Самсонова. По итогам расследования Л.К. Артамонов был смещен со своего поста и отправлен в резерв. Один из офицеров Ставки писал домой, что Артамонов «валялся в ногах у Орановского [начальник штаба Северо-Западного фронта], так как Жилинский и великий князь его не приняли»[203]. Однако, по настоянию Верховного главнокомандующего, Артамонов был прощен императором Николаем II и отправлен в распоряжение штаба Юго-Западного фронта. Протопресвитер армии и флота Г. Шавельский прямо говорит, что генерал Артамонов получил новое назначение с подачи Главковерха. Великий князь Николай Николаевич, когда ему указывали на преступное поведение комкора-1, заявил: «Я знаю недостатки Артамонова, но у него есть и достоинства»[204].

Уже упомянутый Елачич говорит об Артамонове, что «это был человек, склонный к всяческой театральности… он отличался чрезвычайной внешней религиозностью и утрированно выполнял различные церковные обряды». В присутствии Елачича Артамонов встретился с комендантом Кусманеком, произнес перед ним театральную речь и облобызал того[205]. Полковник И.В. Новицкий вспоминал, что генерал Артамонов «сразу же взял какой-то неверный путь: было видно, что он боится своих пленников, подлаживается к ним и даже допускает мысль о бунте с их стороны. Ввиду этого всем частям осадной артиллерии было приказано оставаться на местах»[206].

Неприятности с новым комендантом не замедлили себя ждать. Уже 11 марта Л.К. Артамонов выпустил приказ для австрийцев на немецком языке, тем самым подрывая престиж русской победы. Об этом узнали в Ставке, и великий князь Николай Николаевич «повелел объявить генералу Артамонову строжайший выговор и указать, что при таком отношении к делу он будет смещен». 15 марта Ставка телеграфировала главкоюзу, в чьем ведении находился Перемышль, что посетивший крепость А.П. Ольденбургский доложил Главковерху, что «пленные свободно гуляют по Перемышлю, по-видимому надзора нет; офицерам сохранено оружие». Ставка требовала предупредить пленных, что ввиду слухов, что на фортах заложены фугасы, за каждый взрыв будут расстреляны 10 из старших пленных офицеров гарнизона, а при повторности – и сам комендант Кусманек. Главковерх подытоживал: «не допуская никаких обид по отношению к гарнизону при лояльности поведения офицеров и нижних чинов, в то же время не разрешать никаких неуместных любезностей или льгот, так как противник во все время войны вел себя с нашими пленными, и особенно с казаками, не по-рыцарски. Оружие должно быть сдано независимо от чина и служебного положения». В ответ Ставка получила обескураживающую телеграмму от Иванова, что это именно главкоюз разрешил еще А.Н. Селиванову возвратить коменданту и офицерам сабли, хотя, напомним, Селиванов настаивал на капитуляции без такого условия. По донесению принца Ольденбургского, «все люди в гарнизоне были одеты чисто и щеголевато, особенно блистали офицеры, которым по приказанию, переданному через командующего армией, было сохранено холодное оружие». Н.И. Иванов отказывался делать Артамонову выговор и считал: «должен доложить, что изменение этого распоряжения теперь не может быть произведено без подрыва авторитета власти и прочности данного слова генералом Селиванова и моего»[207].

В докладном рапорте главкоюзу Л.К. Артамонов указал, что приказ был выпущен (или, вернее, продублирован русский оригинал) на немецком языке для того, чтобы пристращать многочисленных пленных, эвакуация которых вглубь России еще только начиналась. Именно поэтому занятые русскими форты находились «под ружьем» и ощетинились артиллерией. Приказ от 11 марта угрожал австрийцам: «В случае неисполнения моих приказаний и каких-либо враждебных выступлений, по условному сигналу от меня лично, осадная артиллерия откроет огонь по Перемышлю и обратит его в груды развалин, а подвоз продовольственных припасов будет прекращен». В пленном гарнизоне насчитывалось 3,6тыс. офицеров и около 120тыс. солдат, а для поддержания порядка в городе Артамонов располагал всего 4 сотнями 1-го Уральского полка и 10-м Оренбургским казачьим полком. Поэтому командующему осадной артиллерией С.Н. Дельвигу на случай мятежа было дано указание на «условный сигнал для немедленного открытия жестокого огня по городу и всем казармам, переполненными австрийскими солдатами»[208].

К сожалению, и слухи оказались верными. В Сане австрийцами было затоплено большое количество снарядов и взрывчатки, но пленные отрицали это. В результате работ по сносу временного деревянного моста через Сан 5 апреля взрывчатка сдетонировала и обломками бревна был убит инженер В.А. Ливен. Н.И. Иванов просил Ставку разрешить предать суду двух австрийских инженеров – «предательски отрицавших слухи о затоплении большого количества ружейных патронов, снарядов и взрывчатых веществ». 8 апреля Главковерх распорядился указанных австрийцев «обязательно предать корпусному суду»[209].

11 апреля Перемышль посетил сам император Николай II, встречу которого Л.К. Артамонов считал своей главной задачей. Не проводя надлежащих оборонительных работ, новый комендант рассчитывал упрочить свое положение в ходе предстоящего визита в Галицию императора Николая II, о чем ему было превосходно известно. Генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов вспоминал, что «русским комендантом крепости назначен был генерал А., незадачливый командир одной из очень крупных войсковых частей 2-й Самсоновской армии, по видимому, рассчитывавший своим приемом „русского царя“, восстановить поколебленное к себе доверие. Всей русской армии хорошо были известны исключительные способности названного генерала втирать в глаза очки… побольше лести, низкопоклонничества и проявления дешевой преданности „своему государю“»[210].

В высших штабах спохватились лишь после начала Горлицкого прорыва, когда были вскрыты результаты деятельности Л.К. Артамонова на посту коменданта крепости, и оказалось – не было сделано ничего. В срочном порядке 19 апреля новым комендантом был назначен инспектор артиллерии 9-го армейского корпуса С.Н. Дельвиг, который с самого момента своего назначения ревностно принялся за дело. Однако драгоценное время было потеряно, да его так и так не могло хватить, так как со времени падения Перемышля прошло всего лишь полтора месяца. Не хватало всего. Рапорт Дельвига главкоюзу от 27 апреля говорил о катастрофической нехватке офицерского состава в крепостной артиллерии: «Большей частью батарей, устанавливаемых на вооружении крепостного района, будут командовать фейерверкеры и даже бомбардиры». То есть – старшины и сержанты. Далее: «Брестская осадная бригада, составляющая основной элемент крепостной артиллерии Перемышля, имеет некомплект офицеров, доходящий до 50 %». Офицеров Генерального штаба в крепости – всего три человека[211].

Артамонов же, наконец, был плотно отправлен в резерв. В войсках распространялась весьма интересная версия отстранения Л.К. Артамонова от должности: «генерал Артамонов от должности коменданта Перемышля отрешен за то, что начал крепость поспешно разоружать и взрывать форты. Будто бы за эти действия получил от Главнокомандующего [великого князя Николая Николаевича], как говорится по-солдатски, „по морде“, а по-деликатному – оскорбление действием»[212].

Горлицкий прорыв вынудил армии Юго-Западного фронта к общему отступлению, а значит, крепость Перемышль в самом скором времени должна была вновь принять бой, теперь уже за русскую сторону. Каково было положение крепости в общем оборонительном фронте? В Перемышль упирались фланги 3-й (Р.Д. Радко-Дмитриев) и 8-й (А.А. Брусилов) армий с подчинением собственно Перемышля генералу Брусилову. Таким образом, крепость находилась на стыке отступавших русских армий, что должно было, по мысли командования, усилить этот стык и обеспечить удержание за русскими рубежа реки Сан. Следовательно, само собой разумеется, что русские рассчитывали на удержание крепости вплоть до того образца, что был преподан генералом Кусманеком во время осады Перемышля русскими.

Тем не менее раздавались и трезвые голоса, утверждавшие, что в нынешнем состоянии крепость Перемышль не способна к выдерживанию длительной осады, а значит, должна быть оставлена, как только русские армии будут отходить от Сана. Так, 27 апреля начальник штаба Юго-Западного фронта В.М. Драгомиров доносил Верховному главнокомандующему: «следует примириться с возможностью потери Перемышля и не стремиться к обращению его в боеспособную крепость. На это ни времени, ни средств у нас нет. Вместо этого [необходимо] приложить все усилия к снабжению Бреста, дабы он не остался невооруженным и неснабженным, в случае чего, лицом к лицу с врагом. В наших пределах следует немедленно приступить к укреплению местных рубежей, которые послужили бы нам для опоры».

Однако генерал Драгомиров через два дня был смещен со своей должности, а потому великий князь Николай Николаевич и его сотрудники все-таки рассчитывали на оборонительную мощь крепости. В то же время фронт требовал от крепости всего, что та только могла дать полевым войскам. Во многом неразберихе в управлении способствовало то обстоятельство, что Ставка и штаб Юго-Западного фронта долгое время не могли определить, будет ли Перемышль переведен на осадное положение. В таком случае, разумеется, крепостная артиллерия не могла быть передана 3-й и 8-й армиям. Если же крепость будет обороняема лишь до момента общего отхода, то войска могут получить эти батареи. Командарм-8 вспоминал: «комендант Перемышля совершенно терялся оттого, что немногочисленная тяжелая артиллерия то по распоряжению главнокомандующего нагружалась на платформы для отправления в тыл, то по ходатайству коменданта Перемышля снималась для вооружения крепости. Эти колебания происходили несколько раз. Наконец, комендант генерал Дельвиг взмолился, говоря, что таким образом совершенно изматываются люди, перегруженные работой без всякой пользы для дела, и просил, чтобы было окончательно постановлено, отправлять ли эти орудия в тыл или оставить их для выполнения цели, для которой крепостная артиллерия существует. В свою очередь, и я несколько раз настаивал на твердом решении этого вопроса, но получал разноречивые ответы: то мне телеграфировали, что на Перемышль следует смотреть лишь как на участок боевого фронта, а отнюдь не как на крепость, что отвечало действительности. То мне сообщали, что Перемышль следует отстаивать и принять всевозможные меры для удержания его за нами, но не защищать его во что бы то ни стало»[213].

Вскоре наступавшие австро-германцы заняли Ярослав, тем самым резко осложнив задачу обороны Перемышля. Почему столь важным было удержание Ярослава? Дело в том, что крепость Перемышль строилась против русских: ее укрепления на западном берегу реки Сан были более слабыми, нежели на восточном. Сделать что-либо существенное за тот короткий промежуток времени, что был в распоряжении русского командования с 9 марта, когда крепость сдалась, не удалось. Падение Ярослава позволяло противнику оттеснить русских с северного сектора обороны Перемышля, что, с учетом соотношения сил и средств, делало падение крепости практически неизбежным.

30 апреля авангарды австро-германских армий подошли к передовым фортам Перемышля. Наконец-то было принято и решение Верховного главнокомандующего, так как было ясно, что осады Перемышль не выдержит. В тот же день Н.И. Иванов сообщал командарму-3 и коменданту Перемышля: «согласно последовавшим указаниям [Ставки], Перемышль рассматривается только как полевая позиция, заблаговременно укрепленная. Ввиду этого, расположение соседних войск должно быть таково, чтобы из Перемышля всегда открывался свободный выход для эвакуации всякого имущества и учреждений. Как только будет грозить опасность закрытия этого выхода, Перемышль следует эвакуировать… При очищении Перемышля следует, разумеется, уничтожить все имущество, которое не может быть вывезено, что особенно важно соблюсти в отношении продовольствия, орудий и огнестрельных припасов, а группа фортов Седлиска при отходе должна быть взорвана»[214].

К этому времени вооружение крепости состояло из 68 трофейных австрийских орудий, 62 пулеметов, 83 русских осадных орудий. Также крепость располагала несколькими сотнями устаревших легких и противоштурмовых орудий. Тяжелые пушки Перемышля: 14 – 6-дюймовых орудий в 200 пудов; 16–42-лин. пушек; 72 – 6-дюймовых орудий в 120 пудов; 8 – 120-мм пушек; 8–6-дюймовых крепостных гаубиц.

В свою очередь, немцы подтянули к Перемышлю тяжелые батареи. При штурме Перемышля и Брест-Литовска применялась 420-мм мортира, прозванная в войсках «Толстая Берта», по имени супруги главы фирмы Крупп. Именно такими сверхтяжелыми для полевой артиллерии орудиями были взломаны форты Льежа. Затем, в 1916г., эти мортиры применялись на Западном фронте в Битве за Верден. Масса фугасного снаряда этого орудия составляла 810кг[215]. Также немцы перебросили для штурма крепости 305-мм гаубицы, которые пробивали русскую оборону у Горлице. Ясное дело, что раз укреплять Перемышль русские стали только после Горлицкого прорыва, то противостоять тяжелой полевой артиллерии и без того полуразрушенные крепостные форты не могли. Противник применил оригинальную тактику штурма: проводя атаку в промежуток между 10-м и 11-м фортами, и обладая сильной артиллерией, немцы разбивали сразу два соседних форта, чтобы не было бокового огня, после чего атаковали промежуток между ними[216].

Ядром обороны Перемышля стало лучшее соединение 8-й армии – 4-я стрелковая «Железная» дивизия А.И. Деникина, которая держалась в полуразрушенной крепости, не имея снарядов и практически не получая подкреплений. Неприятельские атаки следовали одна за другой, причем каждая из них предварялась новым шквалом огня тяжелых батарей. Сам Деникин впоследствии так писал об этих днях: «Одиннадцать дней жестокого боя 4-й стрелковой дивизии. Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их. Мы почти не отвечали – нечем. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой – штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы. Два полка почти уничтожены – одним огнем. Господа французы и англичане! Вы, достигшие невероятных высот техники! Вам небезынтересно будет услышать такой нелепый факт из русской действительности. Когда после трехдневного молчания нашей единственной шестидюймовой батареи ей подвезли пятьдесят снарядов, об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам, и все стрелки вздохнули с радостью и облегчением»[217].

Только прибытие последних резервов Ставки – 5-го Кавказского корпуса – позволило русским отбить атаки противника. Но в любом случае судьба крепости была предрешена: неприятель имел слишком много тяжелой артиллерии, подтягивая сюда все новые и новые дивизионы. При обороне Перемышля, 19 мая, когда бои шли уже в самом городе, погиб Леонид Николаевич Гобято – один из выдающихся русских артиллеристов. Именно Л.Н. Гобято во время сражения под Цзиньчжоу в период Русско-японской войны 1904–1905 гг. одним из первых в мире в боевых условиях применил артиллерийскую стрельбу с закрытых позиций при помощи угломера. Капитан Гобято был и первым в мире изобретателем миномета, создав его в сентябре 1904 г. в осажденном Порт-Артуре на базе корабельного минного аппарата.

В своем последнем бою генерал-майор Гобято – командир 35-й артиллерийской бригады – производил рекогносцировку, наблюдая за противником в полный рост в зоне действия ружейного огня[218]. Гобято погиб во время боя – когда появилась опасность быть отрезанными с востока, комендант предпринял вылазку двумя полками 35-й пехотной дивизии и отбросил противника. Эту вылазку и возглавил Гобято – «это был человек, которого не могло удовлетворить сидение в тылу в роли шефа бригады. Он, подобно покойному Корнилову, всегда стремился вперед, где мог бы сам, своими руками, помогать общему делу». Он был ранен пулей в живот и на следующий день скончался[219]. Л.Н. Гобято был посмертно произведен в генерал-лейтенанты артиллерии.

Сдача русскими крепости Перемышль, развалины которого в ночь на 22 мая были оставлены частями 8-й армии, стала одним из заключительных актов Горлицкой оборонительной операции. Оборона крепости была ожесточенной и кровопролитной. Встречные контратаки русской 4-й стрелковой дивизии и баварской дивизии генерала Кнойсля перемежались с маневрированием небольших отрядов на флангах лобового удара. Например, в ночном бою 18 мая в форте №7 русские захватили в плен 23 офицера и 600 солдат неприятеля. Судьбу обороны решила тяжелая артиллерия – 305-мм гаубицы[220]. Сам А. фон Макензен отметил, что «взятие Перемышля – это военный подвиг, который могли совершить только воспитанные в прусском духе войска и прекрасно проявившие себя баварские части»[221]. Примечательно, что слухи в тылу и на фронте приписывали падение крепости не Ставке, а отдельным «предателям»-генералам и даже самому Николаю II: «Государь император продал Перемышль за 13 миллионов рублей и за это Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич разжаловал царя в рядовые солдаты»[222].

Русское командование сознавало, что удержать крепость было невозможно, да и сама по себе она значила немного, особенно в ситуации дальнейшего отступления русских армий в Галиции. Например, 21 мая командарм-4 А.Е. Эверт писал супруге: «Перемышль сдан. Положим, сам по себе он значения не имел, но сдача его не может не ударить болезненно по самолюбию… Теперь война кончится разве только в 1916г. Для немцев война – вопрос существования, особенно для Вильгельма… Заключить какой-либо договор с Вильгельмом невозможно – это человек без совести, без чести, для которого все средства, какими бы позорными они ни были, дозволительны; немцы – это сплошь изверги»[223]. Сам же А.А. Брусилов, чьи войска обороняли Перемышль, писал жене схожим образом, указывая и на причины неудачи: «Перемышль мне передали, когда его удержание было фактически невозможно, да мне и сказано было свыше, что он боевого значения никакого не имеет, ибо это уже не крепость, а разоренное гнездо, в котором ничего не было. Цена его была не тактическая, а политическая, моральная и приказано было держать его без напряжения и риска, только пока это было возможно… Но у нас другая очень большая беда (ни за что никому не говори, письмо разорви): 1) не хватает ружей, 2) мало тяжелой артиллерии, 3) главное – мало огнестрельных припасов, а без патронов и снарядов стрелять нельзя»[224].

Конечно, сдача противнику крепости Перемышль произвела тяжелое впечатление в тылу. Так, французский представитель при русской Ставке маркиз де Лагиш сообщал в Париж, что очищение Перемышля произвело в России удручающее впечатление, и «страна чувствует себя униженной и разочарованной»[225]. Точно так же из тыла сообщали: «Военные события в Галиции, а особенно очищение нашими войсками Перемышля, отразились на настроении крестьянского населения удручающим образом»[226]. Причина такому психологическому восприятию – бурное празднование взятия крепости в марте по всей стране. Произошел психологический «эффект бумеранга»: русская Ставка, стремясь затушевать неудачи в Карпатах, широко разрекламировала внутри страны значение взятия Перемышля. Теперь же, спустя всего 2,5 месяца, это аукнулось общим разочарованием в тылу.

Бесспорно, что русское командование пыталось всеми возможными способами затушевать те негативные настроения, что должны были неизбежно возникнуть при известии о сдаче крепости Перемышль, как на фронте, так и в тылу. Для этого в 1915г. высшие русские штабы придумали следующую хитрую штуку. Крепость заблаговременно объявлялась не крепостью, а просто «укрепленным участком позиции». Перемышль стал «первой ласточкой» в скорбном ряду русских крепостей, сданных противнику в кампании 1915г. Официальное сообщение от 21 мая, посвященное падению Перемышля, гласило: «Так как Перемышль, по состоянию его артиллерии и верков, разрушенных австрийцами перед его сдачей, был признан не способным к самостоятельной обороне, то удержание его в наших руках являлось целесообразным лишь до тех пор, пока занятие позиций, окружающих этот город с севера и с запада, облегчало нашу борьбу на реке Сане. С переходом Ярослава и Радымно в руки неприятеля и с дальнейшим распространением его по правому берегу названной реки, удержание упомянутых позиций вынуждало наши войска вести бой на весьма невыгодно изломанном фронте, растягивавшем его более, чем на тридцать пять верст и подвергавшем войска, занимавшие эти позиции, сосредоточенному огню многочисленной тяжелой артиллерии противника. Ввиду этого еще несколько времени тому назад было приступлено к постепенному вывозу из названного пункта разнообразного имущества, перешедшего в наши руки от австрийцев. По окончании этой перевозки 20-го мая нами были убраны последние батареи, и в ночь на следующий день наши войска, в соответствии с полученными ими приказаниями, оставили северный и западный фронты позиций, окружающих упомянутый выше город, заняв более сосредоточенное расположение к востоку от него». Смысл занятой Верховным командованием позиции в отношении крепостной обороны разъяснил в своих воспоминаниях генерал-квартирмейстер Ставки: «Ввиду состояния укреплений, разрушенных перед сдачей австрийцами, и недопустимости выделения для обороны Перемышля самостоятельного гарнизона, пункт этот надлежало рассматривать не как крепость, а только как участок заблаговременно укрепленной позиции, который должен был быть занимаем и обороняем лишь в соответствии с действительной пользой и нуждами оперирующих в его районе полевых войск. Этим указанием был впервые официально закреплен у нас новый взгляд на служебную роль крепостей и вообще постоянных укрепленных пунктов, согласно которого оборона последних должна быть признаваема сохраняющей свой внутренний смысл лишь до тех пор, пока пункты эти находятся в оперативной связи с полевой армией. С утратой этой связи, дальнейшая оборона укрепленных пунктов, при современных условиях, является стратегически и тактически не только бесцельной, но даже вредной, поскольку она вызывает необходимость ослабления полевой армии путем выделения войск и артиллерии в состав гарнизонов обороняемых пунктов… Единственным указателем в этом случае должны быть интересы полевой армии – этой высшей вершительницы судеб на войне»[227].

Таким образом, осада города-крепости Перемышль русскими войсками в октябре 1914 – марте 1915г. более других напомнила классические осады XIX века. Ввиду отсутствия осадной артиллерии, русская 11-я армия фактически вынуждалась на пассивную блокаду, по образцу Плевны 1877 г. Современная тяжелая артиллерия, что подтвердил опыт войны, не оставляла крепостям старого образца шансов на длительное сопротивление. Если техника XX столетия заставляла включать крепостные районы в общий фронт полевой армии (Верден и Осовец), и только тогда становилось возможным удержать оборонительные позиции, то осада Перемышля стала единственным исключением в практике Первой мировой войны. Но в любом случае для австро-венгерского командования игра не стоила свеч – русская Осадная армия имела в своем составе вдвое меньше войск, чем осажденный гарнизон Перемышля. Представляется, что эти люди могли быть с большей пользой использованы Ф. Конрадом фон Гётцендорфом для боев в Карпатах.

Опыт борьбы за Перемышль не мог не оказать своего влияния на решения русского командования относительно борьбы как за нее, так и за другие крепости. Возможно, что главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта М.В. Алексеев, оставляя летом 1915 г. гарнизон в Новогеоргиевске, надеялся, что мы сможем повторить оборону Перемышля и задержать под укреплениями Новогеоргиевска несколько корпусов противника. Его ожидания не оправдались: крепость Новогеоргиевск, будучи обстрелян тяжелой артиллерией германцев, капитулировала всего через две недели после подхода противника к крепостному району, и через неделю после начала обложения.

Решающее значение в борьбе за крепости принадлежит моральному настрою гарнизона и техническим возможностям осаждающего. Опыт Первой мировой войны показал, что «не только временные позиции, которые создаются в позиционной войне, но даже самые совершенные фортификационные сооружения не выдерживают ударов современных снарядов. И, если они иногда и сохраняют еще обороноспособность, то их гарнизон деморализуется настолько, что делается неспособным удерживать уцелевшие постройки»[228]. Австрийцы же держались несколько месяцев. Так что, наверное, не зря генерал Г. Кусманек фон Бургнойштэдтен, по возвращении на родину из плена в 1918 г., получил следующий чин генерал-полковника. Его люди сумели выдержать артиллерийские удары и блокаду. Если гарнизон Перемышля и не выказал блестящих образцов стойкости (как, например, русские в Порт-Артуре в 1904 г.), и капитулировал, не исчерпав всех возможностей сопротивления, то, по крайней мере, сумел удержать у своих стен 2,5 корпуса русских в течение почти 4,5 месяцев. И это при том, что большая часть гарнизона крепости состояла из ненадежных русинов, призванных из запаса.

Отступавшим в Галиции после Горлицкого прорыва русским армиям Юго-Западного фронта неоднократно удавалось вырвать паузы в германском наступлении, вынуждая немецкого командарма-11 А. фон Макензена подтягивать не только свои тылы и резервы, но и перегруппировывать части. Но все-таки превосходство австро-германцев в технике и свежих резервах (только к маю 1915 г. на Восточный фронт из Франции и Сербии было переброшено 90 пехотных и 54 кавалерийских полка) сводило на нет усилия русских войск: немцы снова и снова теснили русских. Именно поэтому жесткая оборона, принятая по настоянию Ставки, быстрее истощала свои собственные силы, нежели неприятеля. Будь в тылу многочисленные и хорошо подготовленные резервы, то еще куда ни шло: но этих резервов не было, и чем дальше продвигался неприятель, тем больше теряли и теряли русские, так как кадры выбывали, а без них маршевые роты нередко годились только на то, чтобы сдаваться в плен.

Ведение жесткой обороны явилось весьма неэкономным методом оборонительных действий при таких обстоятельствах. Ставка вполне имела возможность для маневрирования ресурсами остатков боеприпасов между фронтами: ведь на Северо-Западном фронте пока еще царило относительное затишье. Но Иванов так и не получил снарядов, а его армии имели по нескольку выстрелов в день на орудие: молчание артиллерии выбивало из строя последние кадры пехоты. Отсутствие стратегического замысла и какую-то надежду на чудо отражает приказ главкоюза от 7 мая: «Ближайшими задачами армиям фронта ставлю упорное отстаивание каждой пяди земли, дабы, истощив врага и совершив перегруппировку сил… снова перейти в наступление»[229]. Как будто бы нет сведений об отсутствии снарядов и тяжелой артиллерии, как будто бы неизвестно о кризисе системы пополнения. Сам же Н.И. Иванов в середине месяца докладывал Верховному главнокомандующему, что некомплект винтовок, а следовательно, и численного боевого состава в армиях Юго-Западного фронта к 16 мая достиг 300тыс., вследствие чего число штыков и сабель в пяти армиях составило всего 540тыс. чел[230].

Период отступления, доселе невиданный на Юго-Западном фронте, не мог не влиять на сами войска с самой невыгодной стороны. Психология поражения без надежды на победу в ближайшее время есть штука очень неприятная, особенно с учетом того факта, что большую долю личного состава русских полков составляли плохо обученные резервисты, а не кадровые солдаты начального периода войны. Будущий советский военачальник генерал армии А.В. Горбатов в своих воспоминаниях так характеризовал настроения солдатского состава в период отступления после Горлицкого прорыва: «правда, в Карпатах переход к обороне нисколько не вселял сомнений или, тем более, неверия. Наоборот, после длительного и успешного наступления солдаты были довольны, что получают заслуженный отдых. Совсем иное дело переход к обороне после длительного отступления, да еще при такой неразберихе. Солдаты пали духом, стали приписывать противнику непобедимость, не верили в прочность обороны и считали ее только отсрочкой дальнейшего отступления»[231].

Гибель множества кадровых офицеров и унтер-офицеров также способствовала тому, что руководство отдельными подразделениями часто приходилось осуществлять с помощью соответствующих мер. Очевидец описывает отход батальона 1-й гренадерской дивизии 4-й армии (менее прочих армий Юго-Западного фронта пострадавшей в ходе Горлицкой операции) в начале мая 1915г. следующим образом: «Прилегавшие деревни горели, создавая в огромном пламени среди полной темноты ночи неизбежные фантастические картины. По всему фронту отходивших слышалась ружейная перестрелка, то усиливаясь, то ослабевая. По деревне [Кузняки] проходили отдельные отставшие повозки, одиночные люди, догонявшие свои части, то есть тот элемент, который легко поддается всяким впечатлениям неорганизованной толпы. Достаточно было одному повозочному крикнуть, что немцы заняли Кузняки, как все повозки и отдельные люди в беспорядке с криком бросились по деревне, внося беспорядок в собиравшиеся роты. Момент был близок к ночной панике. Чтобы пресечь беспорядок в корне, командир 1-го батальона скомандовал „смирно“, после чего сразу все как бы на мгновение остановилось. Это и нужно было, чтобы энергично объявить, что первый побежавший будет здесь же расстрелян, и что никаких немцев здесь нет. Вместе с тем поперек улицы был тотчас поставлен взвод с приказанием задержать каждого оторвавшегося от своей части»[232].

11 мая австро-германцы, расправившиеся с русской 3-й армией, перенесли свой главный удар на ее соседа. У местечка Радымно 21-й армейский (Я.Ф. Шкинский) и 5-й Кавказский (Н.М. Истомин) корпуса 8-й армии в течение семи дней сдерживали напор 11-й германской армии – «фаланги Макензена». Целью Макензена была крепость Перемышль, отдавать которую без боя штаб Юго-Западного фронта не собирался. Что ж, тем больше должны были быть потери. Взаимное ожесточение в этих боях достигло такого накала, что, по свидетельствам уцелевших русских солдат, «наступавшие австро-германские части поголовно истребляли, расстреливая в упор, всех русских раненых, которые попадались им по пути»[233].

Войска 21-го армейского корпуса были разгромлены. Подход на выручку частей 28-го армейского корпуса Н.А. Кашталинского не смог изменить ситуации, и русские стали отступать дальше. Движение германцев к юго-востоку вынуждало отходить и успешно державшиеся против 2-й австро-венгерской армии 7, 8 и 17-й армейские корпуса. Разгром одной армии закономерно влек за собой поражение соседа, поэтому ошибки штаба фронта, наравне с недочетами армейских штабов, вынуждали армии Юго-Западного фронта отходить на восток. 28 мая командарм-8 А.А. Брусилов писал жене, что поражение под Горлице стало следствием допущенных ошибок со стороны командования 3-й армии, хотя нехватка ружей, орудий, тяжелой артиллерии также сыграла свою негативную роль. С горечью сообщая, что Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич потребовал во что бы то ни стало удержать Перемышль, командарм-8 отметил: «За май моя армия понесла такие потери, какие и вообразить нельзя». Офицерство также вполне сознавало, что неискусство генералитета лишь усугубляло поражение. Так, в письме от 29 апреля, перехваченном цензурой, офицер действующей армии сообщал: «Во всей этой катастрофе всецело виноват высший командный состав… мы все время воюем голыми руками»[234].

Сразу после прорыва на фронте Горлице – Тарнов и начавшегося отступления 3-й армии главкоюз отдал приказ дравшимся в Южных Карпатах армиям перейти в наступление. С точки зрения военной теории этот приказ был вполне оправдан: удар по правому флангу противника вынуждал его начинать переброски с севера на юг, что ослабляло главную группировку. Русские перешли в контрнаступление 14 мая на двух направлениях с реки Днестр: 9-я армия била на Галич и Коломыю – Делятин, вынудив противника, продвинувшегося уже на линию Самбор – Стрый, приостановить свое наступление. 11-я армия наступала на крайнем южном фасе фронта.

Через несколько дней 9-я армия перешла Днестр и стала теснить противника, причем каждый укрепленный узел приходилось брать с большими усилиями и значительными потерями. Войска генерала Лечицкого приблизились к Коломые, а корпуса генерала Щербачева уже штурмовали Черновцы. Таким образом, тот самый план генерала Иванова, представленный в Ставку еще в феврале, реализовывался на практике: южное крыло Юго-Западного фронта продвигалось от успеха к успеху, но враг уже заходил с тыла. Тем не менее русские контрудары все-таки вынудили неприятеля снизить темпы своего наступления на львовском направлении и приостановить атаки на крепость Перемышль, еще удерживавшуюся русскими войсками.

Войска 9-й армии старались постоянными контрударами если и не заставить австро-германцев перебросить против себя резервы, то, по крайней мере, удержать те части врага, что уже дрались здесь. Например, 19–24 мая 30-й армейский корпус А.М. Зайончковского провел решительную атаку на реке Прут между Делятином и Коломыей. Русские переправились через реку, захватили плацдармы и начали продвигаться вглубь территории противника. Австрийцы в беспорядке откатывались в тыл, но 22 мая генерал Зайончковский получил приказ об отступлении обратно за Прут в связи с общей ухудшившейся обстановкой на фронте армии. Главным итогом проведенной операции стало то обстоятельство, что контрудар 30-го армейского корпуса отвлек на себя внимание австро-германцев, наступавших на Днестре, что временно облегчило давление неприятеля на 11-ю армию[235].

Упорно дрались и войска 11-й армии Д.Г. Щербачева, отступавшие из Карпат под натиском Южной германской армии. Немцы, воочию видевшие малую боеспособность австрийцев по сравнению с русскими, разворачивали целые свои армии между австрийскими армиями, чтобы добить отступавших русских. Тем не менее легкой прогулки не получалось: 27 мая – 2 июня в упорном сражении у местечка Журавино, где противник переправился через Стрый, захватив плацдарм, русские сумели сбросить врага в реку. Силами 22-го и 18-го армейских корпусов командарм-11 отбросил наседавшего противника, взяв в качестве трофеев 17 орудий, 78 пулеметов и до 18тыс. пленных, в том числе около 350 офицеров. В этих боях, где в плен угодила большая часть одного из германских гвардейских полков (из состава 3-й гвардейской дивизии), особенно отличились части 3-й гвардейской дивизии В.В. Чернавина и 82-й пехотной дивизии М.Н. Промтова[236].

Великий князь Николай Николаевич 25 мая докладывал императору Николаю II: «Северо-Западный фронт и Кавказская армия дали на усиление Юго-Западного фронта, находившегося в очень тяжелом положении, 15 дивизий… По отсутствию боеприпасов, эти значительные подкрепления не только не дали возможности отбросить противника и, перейдя в наступление, вырвать из его рук инициативу, но еще не дают права признать, что положение Юго-Западного фронта упрочилось, и наступление противника остановлено»[237]. Кризис вооружения стал основным фактором летних поражений, однако русское Верховное командование не сумело приспособить тактику и оперативное искусство войск к изменившимся, невыгодным для русской стороны условиям.

Какая-то часть вооружения пропадала при отступлении, и командование считало, что чрезмерная часть. Так, приказ М.В. Алексеева от 18 июня отмечал: «по заявлению пленных поразительно, какие большие количества боевых припасов оставляются нашими войсками при отходе с позиций». И это в то время, когда снарядов катастрофически не хватает: «Такая расточительность в расходовании боевых припасов, оставляемых нашим врагам, является преступлением, так как мы собственными руками уничтожаем средства к борьбе. Очевидно, причина этого кроется в непонимании организации подвоза. Вместо того, чтобы постепенно подвозить их с тыла к передовым позициям, по всей вероятности, все боевые припасы собираются под прикрытием и затем уже при отступлении, естественно, оставляются»[238].

Постоянные сетования на недостаток технических средств ведения боя и боеприпасов лишь прикрывали собственное полководческое неумение, отягченное формулировкой Ставки в отношении истекавших кровью войск: «Ни шагу назад!». Ф. Степун, находясь в июне на переформировании под Ригой, вспоминал о пережитом: «В шесть дней мы отдали все, что завоевывали шесть месяцев. Нельзя сказать, чтобы мы позорно бежали. Нет, мы дрались и временами, как например на Сане, дрались геройски, но враг был настолько сильнее, его материальные средства были так сокрушительны, что мы все же не просто отступали, но бежали с невероятной быстротой, очищая в иные сутки до 60–75 верст… Маршевые роты, скверно обученные… попадали в атаку, и гибли – без счета, без смысла и без пользы… [мы отступали] зная и чувствуя, что все зря, что все усилия тщетны, что дело безнадежно проиграно»[239].

Конечно, отступавшие русские войска огрызались, и достаточно успешно – например, 4-я армия под Опатовом. Всего потери 4-й армии с 29 апреля по 11 мая составили 158 офицеров и 13 882 солдата, но войсками армии было взято 209 офицеров, 8617 солдат и 20 пулеметов[240]. Однако в целом противник был сильнее, теснил русских и наносил им большие потери, особенно пленными. Видимые солдатами неудачи дополнялись пропагандой противника. Например, германская прокламация, сброшенная с аэроплана, говорила: «нам, братцы, жаль вашей жизни, да ваших жен и детей. Если вы продолжите сражаться с нами, вас убьют, если не сегодня, то завтра. А если вы перебегите к нам, вы будете жить у нас в Германии спокойно, досыта. Так вы сами избираете свою участь. Поэтому мы повторяем нашу просьбу. Перебегите к нам, сохраните свою жизнь для ваших семейств. Мы с вами будем по-человечески обращаться, пищу получите самую лучшую, из Германии вы сможете писать домой письма»[241].

Командование боролось с неприятельской пропагандой, но не всегда успешно. Приказ по 12-й армии от 28 июня предписывал запрет перехвата и распространения среди войск информации из немецких агентурных сообщений – «безусловно лживых, передаваемых противником с вполне определенной целью подорвать бодрый дух нашей армии»[242]. Тем не менее пленных было слишком много. Во многом уже подытоживая итоги кампании 1915г., разведывательное отделение 3-й армии в отчете от 21 октября констатировало, что «бежавшие из плена показывают, что им никто не объяснил, что этим они нарушают военную тайну. У многих нет сознания позорности плена, и по пути в места постоянного содержания редко у кого возникает желание бежать – это утверждают сами бежавшие», а «наиболее пассивным элементом являются ратники старших возрастов», которые рады плену. «Как общее явление замечается удивительная покорность немцам, которые мало опасаются за побеги и потому назначают ничтожный конвой»; «пользуясь отсутствием патриотизма и сознания долга у наших солдат, германцы и австрийцы широко комплектуют пленными свои тыловые учреждения… Все этапы, хлебопекарни, кухни как полевые, так и местные обслуживаются нашими пленными»; «главными причинами сдачи является прорыв фронта и появление в тылу частей противника»[243].

24 мая А.А. Брусилов предложил штабу фронта перейти к тактике выматывания неприятеля на промежуточных рубежах с целью сохранения собственной живой силы. Мысль генерала Брусилова заключалась в том, что на каждом очередном рубеже противник должен был бы останавливаться, развертываться в боевые порядки, подтягивать артиллерию и т.д. Со стороны же русских, как только неприятель изготовлялся к атаке, на позиции оставались бы лишь сильные арьергарды, в то время как основные силы отступали бы дальше, на новые рубежи. В своем сообщении Н.И. Иванову от 9 июня (день падения Львова) Брусилов указывал: «Тот широкий фронт, который обязана прикрывать 8-я армия, сильно ослабленная перемышльскими боями, превосходство сил противника, ведет к тому, что армия вынуждена принимать бои при самых неблагоприятных условиях, нести большие потери, не будучи в силах оказывать противнику продолжительное сопротивление. Считаю долгом совести донести, что настоящее линейное построение армии, исключающее возможность маневрирования и оказания взаимной помощи, приводит к тому, что противник по очереди выводит из строя наши корпуса»[244].

Этим методом выигрывалось бы время, навстречу отступавшим войскам подводились собственные резервы, готовились хоть мало-мальские боеприпасы. Дать решительное сражение командарм-8 предполагал где-нибудь в районе реки Гнилая Липа, на которой в августе 1914г. полыхали ожесточенные бои между 3-й русской и 3-й австрийской армиями. Так как 8-я армия также принимала участие в том сражении, то данный район был превосходно известен Брусилову. Конечно, при таком подходе русские быстрее теряли пространство, но зато сохраняли армию, которая все равно не могла драться с врагом на равных в силу острой нехватки боеприпасов. Однако штаб фронта неуклонно требовал «отстаивать каждую пядь занятого нами пространства».

В любом случае, в июне австро-германцы выбили русских из Галиции, но зато – даже без надежды на то генеральное сражение, о котором сообщал в штаб фронта А.А. Брусилов, намеревавшийся удержаться хотя бы восточнее Львова. Великий князь Николай Николаевич 7 июня сообщал императору, что Брусилов сбит с городокских позиций и отходит к Львову: «ввиду состояния войск, образующих левый фланг 3-й армии и правый фланг 8-й армии, а также действующей между ними группы генерала Олохова, трудно рассчитывать удержать в нашей власти Львов»[245]. В тот же день главкосевзап М.В. Алексеев отправил военному министру А.А. Поливанову «Записку» о недостатках в армии. Первое и главное – нехватка боеприпасов: «недостаток снарядов побуждает к постоянной экономии их, лишает войска веры в свои силы; продолжительным наличием такого состояния в войсках волей-неволей вырабатывается тактика осторожности и неуверенности». Второе – укомплектование войск: «государственная дальновидность побуждает теперь же призвать под знамена то количество людей, которое создало бы внутри России неиссякаемый источник пополнения армии»[246]. Нехватка винтовок в пехоте являлась третьей причиной неудач.

Еще в начале июня австро-германцы заняли Рава-Русскую, перерезав рокадную железнодорожную магистраль Варшава – Миколаев, а 9-го числа войска 8-й армии оставили Львов (эвакуация Львова началась еще 5 мая, когда все уже стало ясно), отойдя за реку Западный Буг. По приказу Ставки, решившей опираться на опыт Отечественной войны 1812г., отступая из Галиции, русские армии старались оставить за собой «выжженную территорию». В тыл эвакуировались массы беженцев, насильственно отправлялись тысячи заподозренных в шпионаже людей и члены их семей, уничтожалась инфраструктура. Работавшая в одном из русских госпиталей британская медсестра вспоминала о лете 1915г.: «Казалось, что отступает целый мир! Беженцы перемежались с пехотинцами и артиллеристами, бок о бок шли, подпрыгивая, пушечные лафеты и багажные повозки, бешеным галопом проносились мимо казаки. Дикие вопли смешивались с криками и руганью солдат и женскими голосами, которые упрашивали, умоляли, проклинали; гоготанье испуганных гусей, лай встревоженных собак, а иногда этот сыр-бор заглушался пронзительным детским плачем»[247].

Такой подход резко контрастировал с поддержкой галицийского населения конца 1914 – начала 1915г., когда считалось, что эта территория навечно останется российской. Главкоюз Н.И. Иванов 20 января телеграфировал в МВД: «из галицийского генерал-губернаторства и районов армии ко мне поступают донесения о бедственном положении местного населения, которое буквально голодает, вследствие чего заболеваемость и смертность заметно повысилась. Возможна среди населения эпидемия голодного тифа, которая легко может быть занесена в армии. Поэтому настоятельно необходимо безотлагательно организовать помощь бедствующему населению». Иванов просил командировать в распоряжение галицийского генерал-губернатора Г.А. Бобринского не менее 25 лиц, «знакомых с делом организации помощи по продовольствию». Совет министров 17 февраля отпустил 10млн руб. юго-западному областному комитету «для оказания населению восточной Галиции семенной помощи, а также для снабжения его лошадьми», так как жители, «лишившиеся всех своих запасов вследствие реквизиций наших и неприятельских армий, голодают и нищенствуют, осаждая войсковые части просьбами о хлебе, особенно женщины и дети». В марте опять-таки по просьбе Иванова было выделено еще 500тыс. руб. на обсеменение полей Тарнопольской губернии. До Горлицкого прорыва было выделено 103 600 пуд семенного ячменя, после чего высылка зерна была приостановлена[248].

В тылу, куда отправлялись беженцы, им старались помогать в полной мере, однако не всегда хватало ресурсов и распорядительности. Например, воззвание тульского губернатора А.Н. Тройницкого от 14 августа сообщало населению губернии: «Тяжелое испытание Бог послал некоторым пограничным губерниям России. Враг занял эти губернии, и мирное население вынуждено было оставить свои дома, поля и все имущество, и бежать, ища приюта и труда, которым могли бы заработать кусок хлеба. Крестьяне! Помогите этим беженцам – братьям вашим!.. Бог послал урожай Тульской губернии, а за уходом на войну многих односельчан в каждой хате найдется кусок хлеба, чтобы накормить голодного, неспособного к труду. Крестьяне, помогите беженцам! Бог наградит вас за это доброе дело, а благодарные беженцы, которым вы дадите приют, будут помогать вам в сельских и домашних работах ваших, пока наши доблестные войска не отберут у неприятеля занятых ими русских земель!»[249].

Тактика выжженной земли являлась следствием борьбы за ресурсы в кампании 1915г.– стремления русского командования не оставить наступающему врагу ничего ценного – «самый масштабный этап борьбы за ресурсы пришелся на период „великого отступления“ в июне – сентябре 1915г., когда русская армия проводила массовые реквизиции живой силы и сырья. Эта кампания отличалась масштабным характером реквизиций на прифронтовых территориях Российской империи»[250].

В телеграмме штабам фронтов от 10 июня Н.Н. Янушкевич рекомендовал вывозить или скашивать хлеб в прифронтовой полосе, а при невозможности – уничтожать. Войска должны были создавать специальные «уничтожительные партии», начальники которых «предварительно уничтожения имущества», должны были «использовать все меры к сохранению его, как: уборка, обмолот и отвоз в реквизиционные комиссии зерновых хлебов; непрессованное сено предоставляется использовать войсковыми частями; необходимо организовать, чтобы все молотилки в районе – особенно паровые – работали круглые сутки». Ставка даже выпустила «Рекомендуемые способы уничтожения посевов»: «1) скашивать стоящий на корню хлеб и по скашиванию придавливать его к земле катками для скорейшего прорастания зерна; 2) собранный уже в копны хлеб разбрасывать по полю, прикапывая колосья землей; хлеб же, сложенный в клуни, также разбрасывать по полю и присыпать землей; 3) если хлеб уже собран и обмолочен, то бросать его в реки, текущие в направлении к противнику или же в стоячие воды – озера и болота. Так же поступать и с корнеплодами (картофель, свекловица); 4) уничтожение стоящего на корню зернового фуража овса и ячменя наиболее желательно произвести путем предупреждения войск о скашивании этих посевов для корма лошадей; 5) если не представляется возможным скосить как рожь, так равно и зерновой фураж, то уничтожать его путем боронения полей; 6) уничтожение как посевов, так равно и зерна сжиганием его, недопустимо»[251].

Как возможно было вообще выполнить такое распоряжение? Войска доносили, что вывозить припасы из оставляемых местностей у них нет возможности, так как и своего войскового имущества много. Местные власти также не имели транспорта, железные дороги перегружены, в прифронтовых регионах создавались продовольственные совещания для помощи беженцам, но вскоре и они вовлекались в отступление. Вскоре главкоюз Н.И. Иванов доложил, что громадный урожай невозможно ни вывезти, ни скосить – «возможно сжигание запасов заблаговременно в тылу армии, но такая мера озлобила бы население». В противном случае все достанется немцам, а при плотном отходе время уничтожения резко ограничено, так как противник идет по пятам[252].

В то же время насильственные действия не допускались. Великий князь Николай Николаевич 20 июня телеграфировал Алексееву, что прибывшие в Ставку гофмейстер А.Б. Нейдгарт и граф С.И. Велепольский жалуются на неправильную эвакуацию. А именно – они «доложили об уничтожении целых селений на некоторых корпусных участках, о бессистемности эвакуационных распоряжений, о неправильно создавшемся видимо у населения и войск понятии, что эти меры – репрессии на уничтожение частного имущества без оценки и без права сохранения его владельцами порождает уныние, озлобление, смуту. Прикажите все это немедленно устранить»[253]. С другой стороны – справедливо ли было платить компенсации за то, что все равно перешло бы в руки противнику? М.В. Алексеев прекрасно все это понимал. Например, 24 июня на просьбу члена Государственного Совета С.К. Годлевского компенсировать ему урожай Алексеев резко отвечал: «Ваш прошлогодний урожай и посевы не могут быть отнесены к разряду уничтоженных, так как согласно телеграмме Вашей, урожай остался и вероятно им воспользовались германцы, а посевом пользуются ныне. Русская казна не может брать на себя уплату за фуражировку и снабжение припасами неприятеля»[254].

Разумеется, исправить в одночасье кризисные явления периода отступления было невозможно, а потому грозные распоряжения «сверху» повторялись. Так, приказ Главковерха от 26 июня указывал, что «при очищении нашими войсками некоторых местностей театра военных действий допускаются в отношении местного населения и его имущества военными частями, а также отдельными воинскими чинами и лицами различного рода насилия, истребление строений, лесов и других насаждений»[255], а это недопустимо. Тем не менее навести порядок удалось лишь к зиме. Приказ по Западному фронту от 22 октября отмечал, что «несмотря на неоднократные приказы о принятии соответствующими начальниками самых строгих мер для уничтожения в тылу армий бродяжничества нижних чинов и мародерства, то и другое не только не прекращается, но еще и усиливается, особенно отличаются в этом отношении казаки… При передвижении парков, транспортов и обозов или частей их, они должны всегда следовать под командой офицера или чиновника, причем проходя через первый попутный этап, оставлять на нем маршрут следования в оба конца и указание о назначении движения»[256].

В преддверии зимы точку в деле наведения порядка в войсковых тылах подвела Ставка. Уже в начале ноября сам император Николай II отметил привитые неразумными распоряжениями сверху негативные привычки войск: «многочисленные справедливые жалобы населения театра войны на чинимые войсками, а особенно отдельными воинскими чинами обиды и угнетения, поджоги, не вызываемые потребностями военной обстановки, грабежи, мародерство, шатание отбившихся от своих частей солдат, особую распущенность выздоравливающих, доходившую не раз даже до неповиновения начальникам, распускание самовольно отлучившимися солдатами среди народа вздорных слухов»[257]. Что же следовало делать войскам, если уничтожать нельзя, а вывезти невозможно? Логично, что нередко – ничего, что передавало ресурсы в руки противника. Несмотря на то, что захваченная в 1915г. русская Польша не являлась районом избыточного сельскохозяйственного производства, как говорит немецкий автор, «все же это приобретение новых обширных территорий сулило благоприятные последствия для дальнейшего регулирования нашего продовольствия и дало нашему растянутому Восточному фронту возможность кормиться собственными средствами, вместо того, чтобы отягощать своим потреблением отечественные ресурсы»[258].

Потери русских войск, очистивших Галицию, были громадны. Общую характеристику состояния армий Юго-Западного фронта и общей ситуации к моменту окончания Горлицкой операции дает докладная записка Верховного главнокомандующего на имя царя от 25 мая. Великий князь Николай Николаевич сообщал Николаю II: «Некомплект в войсках Юго-Западного фронта превышает триста тысяч, а Северо-Западного фронта – около ста тысяч… Ружей для подходящих пополнений нет… Качество пополнений, в смысле подготовки, ниже всякой критики… и из-за того же недостатка ружей, почти не обучены стрельбе… При таких условиях никакая стратегия неприменима. Инициативу забрать в свои руки мы не можем. Приходится ограничиваться парированием ударов. При этом число и пропускная способность наших железных дорог при наивысшем напряжении не дают нам возможности своевременного сосредоточения к угрожаемому пункту… и обидно, что, благодаря отсутствию должного количества снарядов, патронов и ружей, наши воистину сверхгеройские доблестные войска несут неслыханные потери, и что результат их усилий не вознаграждает эти потери… пока мы не получим должного количества огнестрельных припасов и ружей, рассчитывать на успех нельзя, так как придется ограничиться в общем оборонительного характера действиями»[259].

Выходом русских армий из пределов Галиции закончилась Горлицкая операция и последовавший за ней отход русских в направлении губерний Киевского военного округа. За два месяца австро-германцы, уничтожая артиллерийским огнем сопротивление русских, отняли то, что было занято армиями Юго-Западного фронта в 1914 – начале 1915г. Потери русских армий были громадными: более 300тыс. чел., и около 350 орудий. Неприятель потерял в четыре раза меньше. Справедливо отмечалось, что одной из причин поражений является плохое управление: «взаимная поддержка частей слаба. Назначенные по диспозиции части опаздывают или не приходят вовсе. Никому до этого нет дела. Случаи превосходства в силах противника очень редки. Все неудачи – результат плохого руководства частями. Отсутствие этого руководства несравненно более чувствительно, нежели недостаток снарядов и патронов. Войска часто не знают даже приблизительно сущности маневра. Неделями несут огромные потери, ходят из стороны в сторону, и даже полковые командиры не знают в чем дело… Люди срока 1915г. легко сдавались в плен – полное отсутствие военного воспитания»[260]. Недаром командиры требовали проводить надлежащие пропагандистские меры. Например, один из приказов по 13-й армии указывал, что «дело начальствующих лиц заняться заполнением пробелов в воспитании [солдат] беседами, разъяснениями, постоянным во всем примером… громадная роль полковых священников и всего офицерского состава… такие солдаты и зря стрелять не будут, и назад не пойдут, и сломить их никто не сможет, и победа наша будет тогда более легкой и скорой»[261].

Теперь противник и с севера (Восточная Пруссия), и с юга глубоко охватил русскую Польшу, все еще удерживаемую русскими. Группа Макензена на южном фланге русского Северо-Западного фронта и восточно-прусская группировка Гальвица на северном фасе всего Восточного фронта готовились к осуществлению грандиозных «Канн»: окружению нескольких русских армий, продолжавших обороняться на Средней Висле.

Лето начиналось для Российской империи безрадостно. Противник наступал в Галиции и был готов ударить в Польшу и с юга, и с севера. Под угрозой удара оказалась российская Прибалтика. Вытеснение армий Северо-Западного фронта из Восточной Пруссии в ходе зимних сражений означало перенос действий на русскую территорию. Наступление австро-германских армий в Карпатах в ходе Горлице-Тарновского прорыва и последующее освобождение австрийской Галиции создавало самые благоприятные возможности для Центральных держав в отношении продолжения борьбы на Восточном фронте.

С потерей рубежа реки Сан и крепости Перемышль русские армии Юго-Западного фронта были принуждены противником при дальнейшем отступлении отходить к государственной границе по расходящимся направлениям. При этом армии, штурмовавшие Карпаты, отступали строго на восток (8, 11, 9-я), а 3-я армия, разгромленная у Горлице, и 4-я армия, располагавшаяся в междуречье Вислы и Сана, отходили на северо-восток. Еще в середине мая 4-я армия А.Е. Эверта, оборонявшаяся на Висле, была передана в состав Северо-Западного фронта, затем – 3-я армия, и теперь в руках главкосевзапа М.В. Алексеева были сосредоточены все войска, предназначенные для обороны русской Польши.

С начала войны к 1 мая 1915г. русская действующая армия потеряла, по данным Н.Н. Головина, 1,2млн убитыми и ранеными, и 764тыс. пленными. Итог боевых потерь – почти два миллиона человек за 9,5 месяца войны[262]. Потери австро-германцев были несколько меньшими (не более 1,5 млн чел.), притом, что половина русских войск сражалась с австрийцами. Столь большие потери русской армии были нанесены вследствие искусных действий германских войск в Восточной Пруссии и Польше, но главное – ввиду их огневой артиллерийской мощи.

Конечно, резкая активизация борьбы на Востоке еще не означала, что боевые действия закончились повсюду. Немцам нужно было держать Западный фронт; оставалась еще непокорная Сербия, успешно сопротивлявшаяся австрийцам; вступление Италии в войну отвлекло на себя значительные силы Австро-Венгрии. Фактически выступление Италии на стороне Антанты стало единственной реальной помощью Восточному фронту в 1915г.– наступление итальянских армий на Изонцо вынудило австрийцев перебросить на Итальянский фронт 25 дивизий из России и Сербии[263].

Однако широкомасштабное австро-германское наступление на Восточном фронте означало, что в 1915 г. именно сюда перенесен центр боевых действий. Общая пассивность французов и объективная неготовность англичан к проведению масштабных сухопутных операций предоставили немцам реальный шанс вывести Российскую империю из войны раньше, чем ее союзники смогут прийти ей на помощь. В крайнем случае – столь основательно подорвать русскую военную мощь, чтобы ее можно было фактически сбросить со счетов при продолжении войны. И затем – обрушиться всеми силами на Францию. Подавляющее техническое превосходство давало врагу в руки могущественное средство борьбы на безусловную победу. Охватывая русскую Польшу и с севера, и с юга, неприятель мог приступить к подготовке широкомасштабной операции на окружение всей той русской массы, что находилась на Висле.

Общее начертание Восточного фронта к лету 1915г. чрезвычайно благоприятствовало осуществлению замысла германского командования по окружению и последующему уничтожению русских армий, находившихся в «польском мешке». Широкий дугообразный выступ линии русского фронта с 300-километровым основанием тянулся от небольшой крепости Осовец на своем северном фасе, по рекам Нарев и Висла до Западного Буга немного севернее района городка Сокаль. И как раз на флангах русского выступа сосредоточивались ударные группировки неприятеля, где главной ударной силой были переданные из Франции германские корпуса.

Соответственно, германские армии должны были подрубить основание русского фронта, чтобы сомкнуться в глубоком тылу русской Польши – то ли на восточных ее окраинах, то ли даже уже в Белоруссии. Состояние инфраструктуры также не позволяло русским оперировать большими массами войск по железнодорожным линиям: большая часть войск должна была бы совершать отход пешим порядком, что давало германцам шанс для игры на опережение в отношении темпов предстоящей грандиозной операции. Оставалось лишь провести соответствующее планирование, дабы скоординировать действия южной группировки (А. фон Макензен), жестко подчиненной германской Ставке во главе с Э. фон Фалькенгайном, и северной группировки, во главе которой стояли П. фон Гинденбург и Э. Людендорф, позволявшие себе фрондировать в отношении Фалькенгайна.

Теперь, после принятия окончательного решения о перенесении главных усилий в кампании 1915 г. на Восток, австро-германцам было необходимым провести такое планирование, чтобы достичь максимума своих целей, поставленных высшим политическим руководством Германии и Австро-Венгрии. Простое продолжение наступления вслед за русскими вглубь Волыни из австрийской Галиции обещало захват пространства, в котором растворялись бы все вводимые в строй резервы, а русские продолжили бы свой отход. Движение «в безбрежность», по методу Наполеона, не обещало крупного успеха. Киевское направление являлось невыгодным: даже заняв Киев, немцы получали только лишь лишний географический пункт, сохранив главную массу русских вооруженных сил. Да и движение до Киева сколько вывело бы из строя людей? А люди были нужны в предстоящих сражениях во Франции.

Таким образом, решение было только одно: захват русской Польши, причем путем осуществления грандиозных «Больших Канн», дабы уничтожить как можно больше русских солдат и офицеров в междуречье Вислы и Днепро-Двинской речной линии. Само это решение не могло вызвать разногласий: даже Ф. Конрад фон Гётцендорф, лично для которого движение на Киев было бы более выгодным (цели Австро-Венгрии в войне), не мог отрицать необходимости удара под основание «Польского выступа». Как ни странно, но разногласия внутри германского высшего генералитета возникли в отношении метода осуществления данной операции: выбор направления главного удара оказался камнем преткновения. И именно этот факт в значительной степени спасет русские армии, сосредоточенные в Польше, в кампании 1915 г.

Э. фон Фалькенгайн, намечая план окружения русских армий в Польше, разработал так называемые «Малые Канны»: наступавшие фланги должны были соединиться примерно в районе Седлеца. Именно данный географический пункт – Седлец – должен был послужить точкой встречи германцев и австрийцев в 1914г., в случае поражения русских вдоль всей западной границы. О значении Седлеца как инфраструктурной точки говорит донесение седлецкого этапного коменданта в штаб Северо-Западного фронта от 5 июля: «ввиду значительной перегруппировки на фронте войск за последнее время, делать распределение воинских чинов и грузов, проходящих через Седлецкий распределительный пункт, становится невозможным без знания состава армий и расположения их на фронте. От незнания боевого расположения получаются крупные ошибки в направлении целых эшелонов, грузов и лошадей, которые путешествуют по железным дорогам иногда по несколько недель, люди разбалтываются, изнуряются, теряют снаряжение и обмундирование и зачастую возвращаются на исходный пункт в город Седлец. Все этапные коменданты, не зная направления, посылают все части через Седлец, отчего получается страшная перегрузка людьми на этапе, то же происходит с грузами и лошадьми»[264].

Седлец – это узел всей инфраструктуры русской Польши, почему таким маневром в «мешке» оказывался весь русский Передовой театр с массой войск, столицей Польши Варшавой, практически со всеми крепостями – Варшава, Новогеоргиевск, Ивангород, Ковно, Гродно. Окружение русской группировки в Польше намечалось задолго перед войной, так что Фалькенгайн решил просто воспользоваться проверенной наработкой. Германский Генеральный штаб старался семь раз отмерить, один раз отрезать, поэтому смыкание ударных группировок в районе Седлеца подразумевало, что успех просчитан заранее, и дело лишь за должным выполнением планирования.

Согласно плану Фалькенгайна, главный удар должны были наносить немцы, как вследствие более высокого качества войск по сравнению с австрийцами, так и потому, что именно Германия рассчитывала на присоединение львиной доли русской Польши и всей Прибалтики после победы. Поэтому Восточная Пруссия послужила исходной базой для производства глубокого охвата русских армий в Польше летом 1915г.: если в 11-ю германскую армию А. фон Макензена и шли подкрепления, то на северном фасе собиралась новая 12-я армия, командование над которой принял М. фон Гальвиц.

Однако, если на южном фасе проведение операции так и так возлагалось на группу армий генерала Макензена (4-я австрийская и 11-я германская армии), наступавших в междуречье Вислы и Буга, то действия немцев на севере подлежали предварительному согласованию с Гинденбургом как главнокомандующим на Востоке. Фалькенгайновским маневром в окружение захватывались русские 2-я и 4-я армии, оборонявшиеся в районе Варшавы и далее вдоль линии Средней Вислы, 1-я армия, оборонявшаяся на направлении удара группы Гальвица, 3-я армия, дравшаяся на южном фасе против группы Макензена. То есть уничтожению подлежали четыре русские армии. Однако во имя сокрушительной мощи удара все «лишние» войска должны были быть переданы генералу Гальвицу. И вот тут-то Фалькенгайн должен был отрегулировать вопрос с Гинденбургом.

И вот здесь Фалькенгайн натолкнулся на честолюбивые замыслы помощника Гинденбурга – генерала Людендорфа, поддерживаемого Гинденбургом. Э. Людендорф выдвинул свой собственный план разгрома русских вооруженных сил, полагая, что никто более его не может быть лучшим «специалистом по России». Вероятно, что Людендорф действительно полагал свой план более лучшим. Но факт, что своим непослушанием германское Командование на Востоке срывало необходимое единство оперативно-стратегического планирования, которое могло быть утверждено только лишь в Ставке – то есть Фалькенгайном. Как и следовало ожидать, в штабе Гинденбурга план Фалькенгайна не был одобрен. Там посчитали, что размах операции маловат: Седлец находится всего лишь в 75 верстах к востоку от Варшавы. После того успеха, что был одержан в ходе Горлицкого прорыва, такая глубина операции казалась несерьезной. Поэтому Людендорф и его сотрудники решили расширить масштабы: главный удар должен был наноситься в обход крепости Ковно и русской 1-й армии на Вильно (столица Литвы) и Минск (столица Белоруссии). Тем самым глубина удара в пространственном отношении увеличивалась до 450 верст на восток.

Людендорф, намечая сокрушительную операцию в направлении Ковно – Минск, рассчитывал перехватить северо-западные, Бологое-Седлецкую, Александровскую железные дороги, то есть все магистрали к северу от Полесья. Гинденбург решительно поддержал своего начальника штаба в предложении сокрушительного удара на русскую крепость Ковно с дальнейшим развитием успеха на виленском направлении. Тем самым Гинденбург и Людендорф рассчитывали помимо перечисленных шести армий захватить в «мешок» еще две – 10-ю и 12-ю. И впрямь, гибель 6 армий была бы куда более болезненной для русских, нежели всего лишь 4 армий – это уничтожение почти всего Северо-Западного фронта. Плюс потеря всей стратегической железнодорожной сети.

Генерал-квартирмейстер германского Командования на Востоке М. Гофман считал, что Людендорф был абсолютно прав, намечая главный удар в направлении Ковно – Вильно – Минск: «нанести такое поражение было возможно. Если бы наше верховное командование в июне 1915г. решилось бросить на восток все свободные силы, чтобы захватить Ковно и нанести в направлении Вильна – Минск мощный удар в тыл русским армиям (находившимся еще в Польше, западнее Варшавы), то поражение русских было бы решающим для исхода войны. Прорыв не встретил бы затруднений». Аргументируя свою позицию, Гофман справедливо указывает, что суть войны на Восточном фронте заключалась не в абсолютном разгроме России, а в том, чтобы заставить императора Николая II заключить сепаратный мир на германских условиях и тем самым вывести Российскую империю из войны[265].

В случае принятия плана Людендорфа русские одновременно сталкивались с задачей отступления вглубь страны на большое расстояние в короткие сроки. Все-таки, наверное, легче отступить на 100 верст за линию Седлеца, нежели на 450 верст за Минск. Надо помнить, что русские должны были бы спасать не только свою вооруженную силу (с этим бы еще справились даже при такой железнодорожной сети), но и массу беженцев. Вдобавок на повестку дня вставала эвакуация Варшавы и ряда русских крепостей, где один только Новогеоргиевск требовал для себя поездов никак не менее, чем Варшава. Организация же обороны крепостных районов Новогеоргиевска, Ковно, Гродно, Ивангорода, Брест-Литовска (все эти крепости неизбежно оказывались в «мешке» в случае глубокого маневра австро-германцев) означала неизбежную гибель этих крепостей, так как переход в контрнаступление для оказания помощи осажденным крепостям мог быть начат не ранее глубокой осени 1915 г. А это в перспективе, по сути дела, означало – будущей весной. Столько времени продержаться крепости не могли.

Но для свершения «Больших Канн» требовалось превосходство не только в средствах (с чем у немцев все было в порядке), но и в силах. Между тем численное соотношение количества штыков и сабель на Восточном фронте, при громадных человеческих ресурсах русской стороны, оставалось примерно равным даже после того, как на Восток из Франции и Сербии были переброшены все свободные силы. И это руководство Германии и Австро-Венгрии отлично сознавало (правда, зная, что русскую живую массу особо нечем вооружать). Тем не менее германская Ставка не согласилась с планированием Гинденбурга – Людендорфа, считая, что русские успеют выйти из столь гигантского окружения, и тогда результат будет совсем нулевой[266].

Именно поэтому Фалькенгайн и предлагал вариант «Малых Канн», дабы вести операцию наверняка и без особого риска все равно одержать крупную победу, отбросив русских из Польши с потерей четырех армий. Главнокомандование же на Востоке задавалось целью разгрома русских вооруженных сил в одной-единственной гигантской операции на окружение. Очевидно, что Гинденбург не мог не понимать, что сил у него недостаточно, но все-таки он был согласен на риск. Возможно, что Людендорф, настаивая на более широком охвате, до последнего надеялся, что Фалькенгайн совершит новые переброски войск с Западного фронта, где союзники России по Антанте и не думали предпринимать наступательных действий, ограничиваясь вялой обороной. В результате оба высокопоставленных генерала проявили упрямство и проиграли, позволив русским армиям Северо-Западного фронта выйти из кольца.

Позднейший исследователь видел наиболее рациональное теоретическое решение задачи окружения главных сил русского Северо-Западного фронта в натиске через фронт Осовец – Ломжа на крепость Брест-Литовск с северного фаса Восточного фронта и вдоль левого берега Западного Буга на тот же Брест-Литовск с юга. Соответственно, конечной точкой «встречи» фланговых ударных группировок должен был стать Брест-Литовск (180 верст от Варшавы), а не Седлец, как у Фалькенгайна, или Минск, как у Гинденбурга. То есть – точка между этими двумя пунктами. Указанное направление ударов совпадает с полосой хорды общей выпуклости и составляет кратчайшее направление для ее срезания. Общее наступление вдоль всего фронта связывает резервы, а удар в полосе хорды сминает сопротивление. Согласно такому плану, в «мешке» также оказывались сразу пять-шесть русских армий[267].

Таким образом, решающие операции на окружение «польского выступа» и всех находившихся в нем русских войск должны были развернуться на крайних флангах русского фронта – из Восточной Пруссии и Галиции – и развиваться по сходящимся направлениям с севера и юга. Если брать удар на Минск, то увеличение пространства маневра затрудняет окружение. Особенно – с юга через Ковель, где в итоге наступающий упирается в Полесье. Кроме того, русские получают больше времени для организации отхода из Польши. Если брать удар на Седлец или Брест-Литовск, то в «котел» попадают не шесть русских армий, а всего четыре-пять. Зато этот вариант надежнее и реалистичнее.

Не желая ссориться с Гинденбургом, которого к этому времени германская пресса представила миру как «спасителя Германии» от «азиатской угрозы», кайзер позволил Главнокомандованию на Востоке провести одновременный удар через реку Неман на Ковно и Вильно силами 10-й армии Г. фон Эйхгорна. Эта группировка должна была в перспективе, в случае удачи, выйти к Минску. Таким образом, германское оперативное планирование представило собой небывалое зрелище: помимо «клещей» с севера и юга, долженствующих замкнуть «Малые Канны» в районе Седлеца, сильная группа войск наступает в «одиночном плавании» в расходящемся от главного удара направлении, пытаясь достичь эфемерных целей. Ясно, что главный удар, при ограниченности сил, требует своего усиления за счет ослабления второстепенных участков фронта. А тут оказалось, что «главных ударов» на северном фасе будет сразу два. То есть резервы сравнительно равномерно распределялись для каждого из «главных» ударов.

Поэтому вполне логично вышло, что немцы не имели решающего преимущества ни на одном из направлений. Так, на праснышском (наревском) участке к началу наступления 12-я германская армия имела 170тыс. штыков и сабель при 1256 орудиях против 120тыс. штыков и сабель при 377 орудиях в 1-й русской армии. Но при этом русские могли получать резервы из своей 2-й армии, а правый фланг армии прикрывала крепость Новогеоргиевск, где находилось несколько сотен вполне современных орудий. На шавельском (неманском) направлении 10-я германская армия и вовсе имела 115тыс. штыков и сабель при 600 орудиях против 107тыс. при 365 орудиях в русской 5-й армии. Так что упрямство и амбициозность штаба германского Командования на Востоке сыграли злую шутку с немецкими планами вывода Российской империи из войны в ходе одной грандиозной операции на окружение, ибо помимо ударов на Прасныш и Шавли, немцы собирались наступать еще и 8-й армией Ф. фон Шольца на крепость Гродно.

Следовательно, выполнение планирования Э. фон Фалькенгайна в своем практическом осуществлении вылилось в сразу три наступательные операции: группировок Макензена – Гальвица («Малые Канны» Фалькенгайна) и Шольца – Эйхгорна (две разрозненные операции Людендорфа, дезавуировавшие даже саму идею «Больших Канн»), что в итоге только разбрасывало силы и средства по расходящимся направлениям. Вместо одного мощного удара русские получили несколько сильных, но, как справедливо подметил А.А. Керсновский, «мы получили два сильных удара, но это было лучше, чем получить один смертельный». План Гинденбурга по окружению главных сил русского Северо-Западного фронта в Польше, по меткому замечанию одного из советских военных исследователей,– это «ультрашлиффеновские Канны»[268].

Непослушание генералов Гинденбурга и Людендорфа начальнику Полевого Генерального штаба, наряду с потрясающим героизмом русских войск, дравшихся не только без должного количества снарядов, но и в меньшинстве, стало главной причиной довольно успешного отступления из Польши всех 6 русских армий. По крайней мере, несмотря на огромные потери, особенно пленными, ни один русский полевой корпус не попал в окружение и не был уничтожен как боевое подразделение. Напротив, как доносил Николаю II великий князь Николай Николаевич, «результаты геройских боев» находятся «в прямом соответствии с недостатком снарядов, патронов и ружей… Мой святой долг засвидетельствовать, что армия исполняет свой долг сверх самоотверженно – масса геройских подвигов». Главковерх приводил и непосредственно примеры таких подвигов, например, 21 июня 165-й пехотный Луцкий полк при отходе 9-го армейского корпуса с туробинской позиции был почти окружен немцами, а его фронт прорван. Но «полк был выручен геройским подвигом поручика 42-й артиллерийской бригады Виктора Городисского, который, выдвинув свои два орудия под сильным ружейным и пулеметным огнем, разбил несколькими очередями неприятельские пулеметы и стрельбой на картечь остановил наседавшего противника, держась все время без прикрытий впереди своих цепей, затем благополучно вывез свои орудия». Ходатайствуя о награждении поручика орденом Св. Георгия 4-й степени, великй князь отметил, что многократные подвиги Городисского – «выдающаяся доблесть его, составляющая гордость всего корпуса»[269].

Ясно, что для вывода Российской империи из войны требовалась масса войск и техники. Поэтому, на летнюю кампанию 1915 г. австро-германцы оголяли все прочие направления, чтобы добиться на Восточном фронте не только технического превосходства, которое столь отчетливо выявилось в ходе Горлицкого прорыва, но даже и численного преимущества. В итоге соотношение сил между Западным и Восточным фронтами в 1915 г. резко изменилось, и теперь уже французы никоим образом не могли заявлять, что именно они якобы держат против себя основную массу войск противника. На Западе в 7 армиях немцы имели 83 пехотные и 1 кавалерийскую дивизии. На Востоке немцы в 5 армиях и австрийцы в 6 армиях держали 127 пехотных и 21 кавалерийские дивизии.

В русской Ставке своевременно разгадали намерение противника об окружении Северо-Западного фронта в Польше. Под командованием главкосевзапа М.В. Алексеева к началу германского наступления оказалось семь армий (в последовательности с севера на юг – 5, 10, 12, 1, 2, 4, 3-я) плюс армейская группа В.А. Олохова (затем – 13-я армия В.Н. Горбатовского). Против каждой русской армии противник выставил свою, уравняв тем самым силы и имея огромное превосходство в средствах, но не сумев создать решающего превосходства сил на главных участках. Превосходство было достигнуто лишь в 12-й германской армии за счет ослабления 9-й армии (незначительное – не более чем в полтора-два армейских корпуса). А также на южном фасе, где, впрочем, половину сил составляли австрийцы, не обладавшие таким боевым потенциалом, как немцы. Этот фактор существенно нивелировал австро-германское превосходство в Галиции и Южной Польше, где австро-венгерские войска имели исключительно пассивную функцию прикрытия удара 11-й германской армии с правого (восточного) фланга[270].

Сознавая, что владение инициативой позволит противнику невозбранно выбирать время и место каждого очередного удара, Алексеев вывел часть своих сил в резерв – пять корпусов – это фактически целая резервная армия, сосредоточиваемые близ железнодорожных узлов. Резервы позволят командованию Северо-Западного фронта своевременно подкреплять те участки атакуемого фронта (а немцы собирались наступать практически повсюду одновременно), что грозили рухнуть под неприятельскими ударами. Параллельно главкосевзап предупредил Ставку о создавшейся угрозе и поставил вопрос о предварительной подготовке общего отступления из Польши. Но в этот момент Верховный главнокомандующий все еще рассчитывал, что удержать противника удастся на ныне занимаемых позициях, а потому, не желая сдавать вислинского плацдарма (а русские стояли под стенами сданной осенью 1914 г. Лодзи), ответил отказом. Так что русским армиям пришлось принимать бой в той обстановке, что признавалась штабом фронта не самой выгодной.

12 июня группа армий А. фон Макензена двинулась вперед. Именно генерал Макензен в предполагавшихся «Каннах» должен был наносить главный удар. Бугская и 11-я германские армии атаковали русских между Западным Бугом и Вислой, стремясь оттеснить неприятеля в бездорожный район. Однако и сами же немцы испытывали трудности со снабжением своих армий в данном районе, который до войны не обустраивался коммуникациями, ввиду опасения русского руководства за люблинское и холмское направления, ведшие непосредственно в тыл всей русской Польше. В результате немецкое наступление то и дело приостанавливалось, в ожидании подтягивания тылов, что позволяло обескровленным русским армиям производить перегруппировки и вливать в первую линию резервы[271].

Отбросив в Томашовском сражении группу генерала Олохова на Грубешов и увеличив разрыв между ней и корпусами 3-й армии Л.В. Леша, генерал Макензен, привыкший действовать последовательно и педантично, «фалангой», приостановил развитие прорыва и перенес усилия на русскую 3-ю армию, дабы помочь австрийцам. Перегруппировав силы, немцы 21 июня стали сбивать левый фланг 3-й армии. Остановить врага русские не могли, но остановки в операции со стороны неприятеля позволяли войскам перевести дух, а военачальникам – подтянуть все, что было возможно, к предполагаемому участку нового неприятельского удара. Об июльских боях 4-й армии гвардеец Б.В. Геруа писал: «каждый раз, когда удавалось выделить свежий резерв и ввести его в бой на той или иной части фронта, возникала надежда на решительный успех и поворот событий. Вести войну и драться без такой надежды нельзя. Но условия были чересчур тяжкими: огнестрельные припасы по-прежнему поступали в дозах гомеопатических; состязание с огнем противника было более чем неравное; на пути продвижения противника – в общем направлении с юго-запада на северо-восток не было крепких рубежей вроде реки Нарева на севере или реки Вислы на западе передового театра. Наконец, слишком велико было потрясение всего фронта, чтобы появление, время от времени, то тут, то там непотрепанного еще корпуса могло ввести поворотную поправку в общее положение»[272].

Отступая перед превосходящими силами противника, русские, тем не менее, постоянно наносили контрудары в подходящей ситуации. В ходе Вилколазской армейской операции в конце июня, предпринятой войсками 3-й и 4-й армий, австрийцы понесли тяжелое поражение на правом берегу Вислы. Наступление четырех русских корпусов – 16-й армейский (В.Н. Клембовский) и Гренадерский (И.И. Мрозовский) из состава 3-й армии; 9-й (А.М. Драгомиров) и 15-й (Ф.И. фон Торклус) армейские из состава 4-й армии – опрокинуло врага на участке между районом Красника и Вислой. Тем самым был предотвращен прорыв неприятеля в тыл русскому Северо-Западному фронту с юга. Неудивительно, что Юго-Западному фронту требовался каждый штык и каждый снаряд. Когда в начале июля Ставка потребовала перебросить на Северо-Западный фронт поддержку, штаб Юго-Западного фронта телеграфировал, что не может выделить ни пехотной дивизии, ни дивизиона артиллерии[273].

Между тем противник переносил главный удар в Польшу и Литву. В связи с угрозой германцев на северном фасе Северо-Западного фронта в Риго-Шавельском районе формировалась новая 5-я армия П.А. Плеве, в то время как остатки старой 5-й армии передавались во 2-ю армию В.В. Смирнова. 27 июня М.В. Алексеев писал сыну: «Тяжелое время переживаю, как результат неудач на Юго-Западном фронте. Передали мне от Иванова две армии, в которых вместо дивизий и корпусов были лишь жалкие остатки. Мерзавцы заняли часть наших территорий южнее Люблина и Холма. Собрав все, что мог, приостановил их движение, но со злобой смотрю на то, что 11 месяцев войны пошли насмарку. И опять мы около Красника, опять около Ополе… Трудно судить, кто виноват, но дел натворили неладных, как кажется, немало, общими усилиями старших начальников. Войска расстроены сильно, и починить все это нелегко»[274].

Теряя массу людей и потому, не имея корпусных и дивизионных резервов, русские были вынуждены занимать главной массой своих сил передовые окопы, рассчитывая на мощь ружейного и пулеметного огня, так как оставшаяся без снарядов артиллерия фактически бездействовала. А.Е. Гутор (в данный период войны – начдив-34) впоследствии, вспоминая кошмар пережитого, так писал об особенностях русской обороны лета 1915г.: «стремление занять передний край сплошным порядком без промежутков, вело к поглощению почти всей живой силы, почему не оставалось людей для резервов. При таком способе занятия позиций едва ли можно было думать об удержании их даже войсками, обладающими высокой стойкостью и выдержкой. Мощной артиллерией и сильным ударом противник мог прорвать тонкую линию на любом участке. Не подготовив себе мощного кулака, посредством которого можно было влиять на исход боя на угрожающих участках, штаб корпуса был вынужден вместо энергичных мер по ликвидации прорыва на фронте, прибегать к отходам, как единственному средству, имевшемуся в его распоряжении для избежания крупных неудач»[275].

Такая тактика, принятая вынужденно, вследствие кризиса вооружения, неминуемо вела к громадным потерям. В период артиллерийской подготовки германские тяжелые гаубицы перемешивали с землей большую часть русских стрелков в первой линии обороны, после чего наступавшая германская пехота могла не опасаться контрудара русских резервов, ввиду их отсутствия. Приходилось использовать пехотную оборону против артиллерийской атаки. Например, приказ по 12-й армии рекомендовал «во время бомбардирования неприятельской артиллерией, выводить пехоту в убежища поблизости окопов и занимать последние только при атаке. Подпускать немцев ближе к окопам и сразу обрушиваться на них ружейным огнем. Ввиду ограниченного у нас количества снарядов, артиллерии стрелять главным образом по неприятельской пехоте, не увлекаясь состязанием с неприятельской артиллерией, которая обыкновенно многочисленнее и богаче снарядами»[276]. Дабы руководить большей частью сил, вперед неизбежно выдвигались штабы, склады, обозы, центры связи, чтобы питать сопротивление обороняющихся частей. В итоге все это нередко становилось добычей для немцев.

Наконец, неравенство сил усугублялось психологическим опустошением: в период артподготовки русские ничем не могли помешать врагу, и осознание собственного бессилия вело лишь к падению моральной устойчивости войск. Еще в январе Главковерх разрешил 10-дневные отпуска эвакуированным (излечившимся после ранения) солдатам для свидания с семьями, но с весны такие бойцы стали не возвращаться из отпусков, что побудило Ставку 18 июня отменить эти отпуска. В приказе Верховного главнокомандующего прямо говорилось, что причиной тому – тяжелые поражения: «признавая такое явление совершенно недопустимым, ослабляющим боеспособный состав армий, расшатывающим дисциплину и представляющим серьезную опасность в смысле распространения в населении разных нелепых, крайне преувеличенных и ложных рассказов и слухов, особенно распространившихся среди раненых после майских боев, о состоянии как нашей армии, так равно и армий противника»[277].

В общей степени русские держались против Макензена более недели, не допуская неприятеля к важнейшим узлам коммуникаций – Люблину и Холму – тем самым городам, которые в 1914г., во время наступления австрийцев в ходе первого этапа Галицийской битвы также не достались неприятелю. И все-таки «сила солому ломит». Постепенно, шаг за шагом, корпуса 4-й армии А.Е. Эверта были оттеснены к Висле, в район крепости Ивангород. Сражения были настолько тяжелы, что от всех требовалось полное присутствие духа и силы воли. В телеграмме своим войскам от 14 июля командарм-4 сообщал указание Ставки, что «некоторые начальники в своих донесениях сообщают мало проверенные и преувеличенно тревожные сведения, которые утрачивают бодрость и веру. Исключительные по важности минуты требуют твердости со стороны начальников; кто утратил это бесценное качество, пусть оставит свой пост»[278].

В это время соединения 4, 3 и 13-й армий пятились под ударами австро-германцев, пытаясь остановить натиск, но силы были неравны. После падения Люблина (17 июля) и Холма (19 июля) 13-я армия, с разрешения Алексеева, отошла за Буг, а 3-я армия – за Вепрж. Обидные неудачи, беспрестанный отход с большими потерями и осознание того факта, что в ближайшее время ситуация измениться не может, ввиду отсутствия резервов и боеприпасов, порождали в войсках самые фантастические слухи, воспринимаемые в качестве истины. Как раз в июле на русском фронте стали распространяться сведения о прибытии на помощь японских армий. Так как рычаг успеха противника был очевиден – тяжелая артиллерия, то русские солдаты передавали по цепочке слухов: «к нам пришли японские артиллеристы с орудиями, вес снарядов коих до тридцати пяти пудов». Командир одного из лейб-гвардии гренадерских полков даже записал тогда: «армия, насколько мы можем судить, ожидает какого-то события, которое должно повернуть войну в нашу пользу. Один слух сменяется другим. По последней версии, к нам перевозится японская армия, и тогда война решится одним ударом. Многие уже видели японцев в тылу. Массовая галлюцинация»[279]. Слухи не были столь уж безосновательными – японских войск, конечно, не было, но к лету 1915г. в Японии было куплено 400тыс. винтовок и 216 полевых орудий[280], которые передавались фронту.

Можно видеть, что измученные русские солдаты и офицеры жаждали любого чуда, которое могло бы переломить ход сражений, если не всей войны. Такие слухи в какой-то степени, бесспорно, дезориентировали людей, ибо являлись заведомо неверными, но с другой – поддерживали дух бойцов, вынужденных драться с наступавшим врагом неравным оружием. Как бы то ни было, невзирая на «массовые галлюцинации», русские войска исполнили свой долг и в начале осени остановили победоносное вторжение австро-германцев, не допустив их ни на пядь собственно русской территории, что позволяло в перспективе самим перейти в контрнаступление.

И все-таки судьба кампании решалась не на Волыни, а в Польше. Именно в Польшу должен был быть направлен главный удар германцев, что, прежде всего, задавалось общим начертанием Восточного фронта с резко выдававшимся на запад русским центром обороны по линии Средней Вислы. Уже в ходе начавшегося весной австро-германского наступления на флангах Юго-Западного фронта, стало понятным, что «выдавшееся далеко вперед наше положение с городом Варшавой впереди, являясь уязвимым с обоих флангов, в свою очередь… не могло служить исходным для глубокого уязвления противника»[281].

На совещании 22 июня армии Северо-Западного фронта все-таки получили разрешение на отступление из русской Польши. Однако, разрешив главнокомандующему армиями Северо-Западного фронта М.В. Алексееву приступить к отходу из Польши, Верховный главнокомандующий не смог обойтись без ограничений. Ставка приняла решение эвакуировать польскую столицу – Варшаву, где была сосредоточена масса военного имущества, госпитали, государственные учреждения. По расчетам, эвакуация столицы Польши должна была занять три недели, и все это время требовалось удерживать предполье города на восточном берегу Вислы. Время, отводимое на эвакуацию, одновременно являлось тем временем, в течение которого русские армии должны были удержать за собой водные рубежи, обрамлявшие Польский выступ, и не допустить прорыва неприятеля в свои тылы.

Истончение ширины фронта при сохранении войск на его острие, на той же глубине грозило гибелью передовой группировки, чего допустить генерал Алексеев никак не мог. Характерно, что все это время в город подвозились необходимые грузы для населения, эвакуировать которое не было возможности и желания. Например, 18 июля Н.Н. Янушкевич сообщал в штаб Северо-Западного фронта, что Варшаве угрожает голод, и следует помочь городу из интендантских запасов[282], как ответ на просьбу Варшавского городского обывательского комитета о ссуде в 8млн руб. «на операции по снабжению городского населения предметами питания и топливом». Тогда же варшавяне, надеявшиеся на создание в городе хотя бы месячного запаса продуктов, просили и об обеспечении региона минеральным топливом, ввиду захвата противником Домбровского угольного бассейна[283].

Продукты в Польшу поступали из тыла и за счет благотворительности. Например, в середине декабря 1914г. в Киевской губернии собрали 75 вагонов продовольствия для бедствующего польского населения на театре войны. Главковерх разрешил бесплатную перевозку таких грузов в адрес Центрального обывательского комитета в Варшаве или в губернские комитеты Привислинского края[284]. А в 1915г. только кооперативы Сибири пожертвовали 100тыс. пуд хлеба для населения Галиции, Польши и Сербии[285].

Необходимость удержания Варшавы поставила во главу угла оборону в Литве, в районе Прасныша. Расположенный в бывшей Плоцкой губернии Российской империи небольшой городок Прасныш получил весьма важное значение в годы Первой мировой войны на русско-германском фронте. Прасныш выдвинут несколько севернее русской оборонительной линии на реке Нарев от крепости Новогеоргиевск до Ломжи. Праснышское направление является наиболее выгодным для захода в тыл обороняющейся в варшавском районе группировки, с целью отрезать ей путь отхода на восток. После быстрого преодоления Нарева и Буга Варшава совершенно отсекается от России и должна сама упасть в руки победителя, как спелое яблоко. Следовательно, все русские войска, расположенные к этому времени в «Польском выступе», попадают в один громадный «мешок», и торжествующий победитель реализует на практике грандиозные «Канны», превосходящие по своим масштабам Седан образца 1870 г.

Впервые под Праснышем русские отбивались от наседавших немцев после поражения 2-й армии А.В. Самсонова (Северо-Западный фронт) в Восточной Пруссии в августе – сентябре 1914г. Позже боевые действия затронули этот район во время Лодзинской операции ноября того же года. В ходе 1-й Праснышской операции 7 февраля – 17 марта 1915г. войска 1-й, 12-й и 10-й русских армий обескровили германскую армейскую группу Гальвица, а затем, перейдя в контрнаступление, отбросили немцев в Восточную Пруссию. В ходе боев городок успел перейти из рук в руки. И наконец, в июле 1915г., в период 2-й Праснышской операции, город окончательно перешел во владение немцев.

Прасныш являлся центром русской оборонительной позиции, прикрывающей переправы через реку Нарев. На флангах этой позиции стояли крепости Новогеоргиевск и Осовец, а сама местность была сильно заболочена, что исключало возможность широкого флангового маневра. Поэтому наступающему приходилось бить в лоб. Немецкий участник войны писал об укрепленной линии реки Нарев: «расположенные в виде предмостных позиций на северном берегу реки, выдвинутые вперед укрепления неоднократно давали возможность русским производить внезапные контратаки против сражавшихся здесь германских войсковых частей. Только падение этих укреплений, отказавших под действием германской тяжелой артиллерии, дало германской атаке свободный путь через Нарев»[286]. Зато в случае прорыва обороны по переправе через Нарев атакующий враг выходил на операционные линии и сообщения всей русской группировки, стоявшей на Средней Висле.

Германцы основательно и расчетливо готовились к предстоящим «Каннам». 12-я германская армия М. фон Гальвица была усилена 240 тяжелыми орудиями, чтобы раздавить русских подавляющим превосходством в технике. Огненный шквал должен был уничтожить русские окопы, после чего пехота, как предполагалось, займет их без особенных потерь. И так – от рубежа к рубежу. После того, как немцы подойдут к линии Нарева, следовало форсировать его и наступать на Седлец, чтобы отрезать все то, что располагалось в районе Варшавы. Помимо огневого превосходства, противник имел преимущество и в живой силе: 164 батальона, 46 эскадронов (180тыс. штыков и сабель) при 1262 орудиях против русских 99 батальонов, 107 эскадронов (107тыс.) при 313 орудиях в составе 1-й армии А.И. Литвинова. Преимущество же германцев в тяжелой артиллерии и запасах снарядов было практически абсолютным.

Немцы, имея подавляющий перевес в артиллерийских средствах ведения боя, приняли на вооружение тактику «огневого молота». То есть артиллерийский огонь должен был устранить все препятствия русской обороны с пути своей пехоты. Раздавливая русскую оборону огнем, противник сохранял свою пехоту. Тем самым генерал Гальвиц берег свои войска, но был вынужден терять время после взятия каждого очередного рубежа русской оборонительной полосы: после взятия каждого следующего рубежа русских окопов немцы должны были подтягивать свою артиллерию. В таких условиях решающую роль в действиях обороняющихся должно было играть превосходство в тактике: фланговые удары достаточными силами, чтобы ослабить удар наступающего. Однако командарм-1 равномерно растянул свои силы по фронту, и даже не сделал попытки усилить оборону армии артиллерией крепости Новогеоргиевск (более тысячи орудий), прикрывающей левый фланг армии. Наоборот: саму крепость прикрывал целый корпус (27-й армейский). А ведь артиллерийский маневр давал возможность высвободить одну-полторы дивизии, чтобы прикрыть образующиеся бреши посредством фланговых контрударов. В итоге 27-й армейский корпус и новогеоргиевская артиллерия обрекались на пассивность, так как неприятель, разумеется, не полез под огонь фортов мощнейшей русской крепости.

Историк войны отмечает, что на Шавельском направлении (бои 5-й русской армии против Неманской армии немцев в середине июля) русские вели активное сопротивление и успешно дрались 12 дней. В то же время под Праснышем командование избрало пассивный вариант ведения боя и смогло отбиваться лишь 5 дней при больших потерях с нашей стороны. Просто в ходе боев командарм-5 П.А. Плеве под Шавли принял требование М.В. Алексеева о выделении участковых резервов, а командарм-1 этого не сделал[287], ограничившись простым усилением имевшихся позиций и отказавшись от предварительных мер по подготовке контрманевра в случае неприятельского прорыва вглубь расположения 1-й армии.

Немцы начали Праснышскую операцию 30 июня мощным ударом по участку, занимаемому русскими 2-й и 11-й Сибирскими дивизиями, на стыке 1-го Сибирского и 1-го Туркестанского корпусов. Для увеличения удельного веса мощи удара на 35-километровом участке встали 7 германских пехотных дивизий и 860 орудий: «немцы, наметив участок для прорыва… сосредоточили массу артиллерии против 1-го Туркестанского корпуса. Обстрел был настолько внезапен и интенсивен, что в течение нескольких часов наши позиции, которые создавались месяцами, были буквально сравнены с землей, а защитники или уничтожены, или были деморализованы и загнаны в убежища. Ни вывести людей, ни подвести резервов возможности не представлялось, и неприятельская пехота заняла наши окопы почти без выстрела»[288].

Только во время артиллерийской подготовки под Праснышем немцы выбили 30 % русских солдат, находившихся в первой линии. Противник выпустил по русским окопам до 2млн снарядов, сибиряки же смогли ответить лишь 60тыс. Тридцатикратное превосходство неприятеля в огне и стало главной причиной поражения русской 1-й армии в первый день сражения. Уже к вечеру численность русских дивизий можно было уже сводить в полк. Но мужество солдат и офицеров 2-й (С.М. Поспелов) и 11-й (И.И. Зарако-Зараковский) Сибирских стрелковых дивизий, сдержавших напор трех германских корпусов, не позволило врагу превратить поражение в разгром, как этого желали немецкие командиры.

А.И. Литвинов пытался контратаковать, но фронтальный контрудар есть лишь обычное укрепление возможностей обороны путем встречного боя, в котором побеждает тот, на чьей стороне преимущество в огне. А здесь безусловное превосходство было у немцев. Армия нуждалась в организации маневра, на который генерал Литвинов, в силу объективных обстоятельств не был способен. У Литвинова не было резервов (русские и без того уступали врагу в численном отношении), поэтому единственным спасением от дезорганизации был немедленный отход, вывод истерзанных частей из-под артиллерийских ударов противника навстречу подвозимым в ближайший войсковой тыл пополнениям.

Лишь в 23.20 30 июня генерал Литвинов распорядился об общем отходе на тыловые позиции, но и это спасло 1-ю армию, хотя обстоятельства требовали скорее значительного отскока вглубь всего оборонительного района. Июньские операции на фасах Северо-Западного фронта определили летнюю тактику действий отступавших русских войск. А именно – днем русские были вынуждены сидеть в окопах, отбивая атаки противника под мощным артиллерийским огнем австро-германцев, а ночью – отходить на новые рубежи, оборудуя их к рассвету. Офицер Измайловского полка Б.В. Фомин вспоминал: «отсутствие траты времени на разбивку новой позиции при подходе к ней полка было вопросом колоссальной важности, в особенности, когда отход был неглубоким. В этом случае немцы появлялись перед нами уже с восходом солнца (обыкновенно немцы по ночам были инертны, и нас не преследовали), когда и начинался артиллерийский огонь, очень быстро переходивший в ураганный. Важно поэтому было возможно раньше поутру уже закончить рыть окопы, ходы сообщения и устраивать козырьки и легкие убежища»[289].

Героически дравшиеся под ураганным огнем сибирские стрелки, сумевшие удержать даже часть окопов первой линии, смутили германское командование. Гальвиц, не подозревая, что смешавшихся русских осталось лишь «дожать», продолжить сражение и окончательно перемешать неприятеля в ночном бою, отложил развитие наступления на утро, чтобы подтянуть собственные резервы и перегруппировать артиллерию. Дезориентация командования противника под влиянием мужества и стойкости русских войск стали «визитной карточкой» русской армии в тяжелых сражениях Великого отступления 1915 г. Это обстоятельство помогло А.И. Литвинову немного оторваться от противника, успокоить части и подготовиться к новой схватке.

Не воинское искусство командарма-1, но яростное сопротивление русской пехоты выгадали необходимое для М.В. Алексеева время. Лишь один из германских корпусов, 11-й армейский корпус ген. О. фон Плюскова, продвигавшийся в ночь на 1 июля вслед за отступавшими русскими и потому не потерявший соприкосновения с неприятелем, продолжал теснить 1-ю армию. И опять выручил героизм русских солдат и офицеров. На фронте 1-го Сибирского корпуса 2-я бригада 14-й кавалерийской дивизии (В.Н. Петерс) пошла в открытую конную атаку на наступавших немцев. Атаковавшие на рысях 14-й гусарский Митавский и 14-й Донской казачий полки изрубили в куски две линии пехоты наступавшего неприятеля, прежде чем тот опомнился и вспомнил о собственной артиллерии и пулеметах. Кавалеристы потеряли 40 % состава и командира гусар полковника графа А.И. Вестфалена, но эта безумная 10-минутная атака резко снизила темп наступления пехоты противника. К вечеру русские продолжили отход.

К 4 июля русская 1-я армия оказалась прижатой к Нареву, к своим последним позициям на северном берегу реки. Гальвиц уже прикидывал лучшие способы форсирования и дальнейшего маневра по заходу в тыл русским армиям, оборонявшимся на Висле. Но порыв германцев выдохся: сибирские и туркестанские полки, зацепившись за плацдармы, раз за разом отбрасывали противника, имевшего тройное превосходство в пехоте и подавляющее в артиллерии. 6 июля немцы продолжили сражение на Нареве, которое переросло во фронтальную бойню без малейшего намека на маневр. Именно это обстоятельство, причиной которого стало обескровливание германской ударной группировки отчаянным сопротивлением русских полков, позволило 1-й армии продержаться на рубеже реки Нарев целых 17 дней.

Во 2-й Праснышской операции германцы имели полный тактический успех, нанеся русским огромные потери, но стратегический успех остался за русскими – противник не смог с ходу форсировать Нарев и пробился к реке лишь на нескольких отдельных участках, не сумев прорвать русские позиции и слить захваченные плацдармы в один[290]. Во 2-й Праснышской операции германцы потеряли 9тыс. чел., русские – около 40тыс., в том числе свыше 16тыс. пленными. Но ни прорвать общий оборонительный фронт 1-й русской армии, ни даже расчленить ее на отдельные очаги сопротивления противник так и не смог. Удержав фронт по Нареву, героические войска 1-й армии не позволили противнику совершить окружение русских армий Северо-Западного фронта, защищавших линию Средней Вислы, по образцу «гигантских Канн».

Таким образом, в грандиозном сражении на северном фасе Северо-Западного фронта, частью которого стала 2-я Праснышская операция, немцы могли воспользоваться лишь своим преимуществом в артиллерийском огне и численности пехоты: совершить маневр на окружение, впредь до преодоления Нарева на широком фронте, здесь было невозможно. Лобовые удары вынуждали русских медленно отходить на юг, однако ни один русский полк не был отрезан и уничтожен как войсковая единица: солдатские ряды выкашивались германской артиллерией в прямых столкновениях.

6 июля начался отвод русских 2-й и 4-й армий за Вислу, а 10-го числа немцы бросились вперед. В ожесточенных боях на Нареве на ряде участков германским дивизиям удалось преодолеть речной рубеж, однако соединить небольшие плацдармы в один, стратегического значения, немцам так и не удалось. 12 июля германцы ворвались в Пултуск, создав себе базу на левом (южном) берегу. Тут же подошедший русский 21-й армейский корпус остановил противника и вынудил его перейти к обороне. За это время была благополучно эвакуирована Варшава и Северо-Западный фронт начал общий отход.

Фланговые армии «Польского балкона» сумели ценой громадных потерь остановить противника, не дав ему сомкнуть кольцо окружения за спиной шести русских армий, дравшихся на Средней Висле в пока еще русском Царстве Польском. В ходе июльских боев на реке Нарев русские 1-я и 12-я армии в общей совокупности потеряли до 150 тыс. чел., в том числе половину – пленными. Потери русских соединений, дравшихся без снарядов, были громадными, но выигрывалось драгоценное время, так необходимое для завершения эвакуации Передового театра и отвода передовых армий, стоявших под Варшавой, на Восток.

Удар по балтийскому побережью позволял немцам разгромить русские войска на том участке, где не существовало укрепленных позиций. Также стремительный бросок немцев к Либаве означал, что германская группировка будет геометрически «нависать» над теми русскими частями, что обороняли линию реки Нарев. Помимо занятия выгодной позиции для охвата всего русского фронта с севера, германское командование преследовало цель надежного закрепления на побережье Балтики с тем, чтобы впоследствии получить дополнительные преимущества на морском театре войны. Поэтому одной из таких целей и стала русская военно-морская база Либава, которая не была прикрыта достаточным количеством войск с суши, а в военном министерстве ее заранее считали списанной со счетов.

Сдержать напор шести дивизий противника русские силы прикрытия, стоявшие на крайнем северном фасе Восточного фронта, не могли – 68-я пехотная дивизия А.Н. Апрелева, ополченцы, пограничники. При таком соотношении сил нельзя было рассчитывать на успех обороны: под напором неприятеля русские покатились на восток. Вскоре пала и Либава, одна из баз русского Балтийского флота. Теперь русский флот был окончательно отодвинут в Рижский залив.

Наступление германцев всполошило русское командование, привыкшее к тому, что малопроходимый северный фланг пока еще не подвергался неприятельскому нашествию. Для отражения противника М.В. Алексеевым на данный участок срочно перебрасываются новые силы: 19-й армейский корпус В.Н. Горбатовского и 1-й кавалерийский корпус В.А. Орановского, которые, в конечном счете, в упорных боях сумели оттеснить немцев от Митавы. Постепенно подошли новые подкрепления. В результате на северном фланге была образована новая 5-я армия, в командование которой вступил П.А. Плеве.

Наступление на фронт Вильно – Гродно осуществляла германская Неманская армия О. фон Белова (120тыс. штыков и сабель при 600 орудиях), которой противостояла русская 5-я армия (117 тыс. чел. при 365 орудиях). Корпуса генерала Плеве только-только занимали свои боевые порядки, будучи переброшенными в митавский район незадолго перед началом германского наступления. В дивизии вливались свежие пополнения, а образование новой армии на первых порах влекло за собой определенную путаницу в командовании. Причем это было характерно как для армейского штаба, так и для корпусных штабов.

Согласно плану Э. Людендорфа, германская Неманская армия, взяв с ходу Шавли (современный Шауляй) и Поневеж, где русские подлежали сравнительно быстрому уничтожению, должна была занять Митаву как первоочередную цель предполагаемой операции, а затем очистить от русских местность вплоть до линии русских крепостей Ковно – Двинск (Даугавпилс). Захватить этот район немцы пытались еще весной, но тогда были отбиты. Полковник И.А. Харжевский, описывая отход 269-го пехотного Новоржевского полка в апреле в районе Шавли – Митава, вспоминал: «положение создавалось критическое. У многих, что уже выяснилось впоследствии, создалось впечатление о безвыходности нашего положения. У некоторых появилось желание быть раненым: стыдно здоровым оказаться в плену. А он – плен – как будто бы становился реальностью для большей части нашего отряда. Быть может, приблизившаяся темнота и лесная местность и позволят отдельным чинам и группам отряда [полковника Б.П. Филимонова] выйти из окружения, но судьба отряда в целом, его артиллерии, пулеметов, обозов – казалось, уже определилась». Спасла отряд артиллерия, прикрыв общий отход[291]. Предполагалось, что после падения крепостей Ковно и Двинск вся русская оборона в Курляндии и Западной Белоруссии будет развалена, после чего даже расходящееся по разным направлениям движение на Минск (столица Белоруссии) и Вильно (столица Литвы) не представит особого труда.

Сам городок Шавли находится почти посередине условной линии Митава – Ковно, немного выдаваясь вперед этой линии. Поневеж, в свою очередь, расположен чуть позади. Таким образом, быстрое овладение Шавли и Поневежем разрывало фронт русской 5-й армии надвое, отбрасывая северный фланг русских к Митаве и Риге, а южный – к крепости Ковно. После этого перед германцами открывалась дорога на Вильно (к юго-юго-востоку), Двинск (к северо-востоку) или Ковно и Минску (к югу). Разгром русской 5-й армии лишал русское командование возможности контроля над ситуацией на крайнем северном фасе всего фронта. В таком случае, немцы получали не только лишний численный перевес, но и чрезвычайно выгодное стратегическое положение, позволяющее им добиться ошеломительного успеха в маневре «Больших Канн».

В свою очередь, П.А. Плеве ни в коем случае не мог допустить прорыва своего фронта на ключевой позиции северного фаса Восточного фронта. Сдать район Митава – Шавли – Поневеж без боя русские не могли, так как в этом случае оголялись тылы всей русской Польши. На большие резервы также нельзя было рассчитывать: поэтому нельзя было и дать разгромить себя. И поэтому именно в этом районе и состоялось сражение немцев с русской 5-й армией, командующий которой заранее принял решение сбивать наступательный порыв неприятеля короткими жесткими контрударами во фланги прорывающихся неприятельских группировок, ввиду нехватки вооружения и боеприпасов для решительного контрнаступления силами всей армии.

1 июля Неманская германская армия начала наступление на Шавли предварительным форсированием реки Виндава силами своего левого крыла в общем направлении на Митаву[292]. При этом немцы наступали двумя группировками – разновременно и на разных направлениях, объединив действия общим замыслом. Цель такого планирования – вынудить русских разбросать свои резервы, что облегчит прорыв укрепленной полосы в нескольких местах. Поэтому, нанося вспомогательный удар на митавском направлении, германцы готовились вскоре ударить на Шавли.

Растянутость фронта на 250км при общей нехватке сил (4 армейских корпуса) не позволяла генералу Плеве применить жесткую оборону против германского превосходства в артиллерийских средствах ведения боя. Сосредоточение сильных артиллерийских групп, которым в большом количестве были приданы тяжелые гаубицы, позволило противнику прорвать оборону русской 5-й армии и вклиниться в ее расположение на направлении главного удара. Запоздав с сосредоточением, командарм-5 был вынужден идти на ослабление фронта и перегруппировки. Для этого был избран железнодорожный узел Поневеж, который стянул к себе нити путей на Двинск, Свенцяны и Вильно.

7 июля в наступление перешла вторая германская группировка Неманской армии в направлении на Шавли. Форсировав реку Дубисса, немцы неудержимо бросились вперед. Таким образом, противостоящие стороны вели операцию двумя разрозненными группировками, на различных направлениях – митавском и шавельском. Такое положение вещей обусловливалось как характером местности (леса и болота), так и состоянием инфраструктуры: разбитые дороги не позволяли противникам держать сплошной фронт, не рискуя быть при этом разгромленными по частям. Командарм-5 разделил свои войска следующим образом: 7-й Сибирский корпус прикрывал Митаву, и именно поэтому он и понес большие потери, так как сюда немцы первоначально наносили свой удар. На помощь сибирякам П.А. Плеве отправил свой армейский резерв – 19-й армейский корпус Д.А. Долгова. 3-й армейский корпус дрался под Шавли, 37-й армейский корпус – закрывал Поневеж. В ходе всей операции командарм-5, уступая врагу не только в огне, но и в живой силе, искусно оперировал своими войсками, перебрасывая как общеармейский, так и корпусные резервы на то направление, где натиск неприятеля был в данный период времени особенно силен.

Предполагая взять Шавли с ходу, лишь 7 июля германцы вошли в этот городок, до которого им пришлось идти семь дней через сражения у Митавы: отвлечение главных сил на митавское направление позволила русским целую неделю удерживать неприятеля перед Шавли. Великий князь Николай Николаевич 11 июля сообщал царю: «между Неманом и Двиной, после трехдневного отступления с боем, наша Шавельская группа вышла из района неприятельского охвата, с пожертвованием значительного пространства, сосредоточилась на меридиане Поневежа. Обеспечение промежутка между Поневежем и Ковно, по отсутствию резервов, представит значительные трудности»[293].

Окружить соединения русского 3-го армейского корпуса в шавельском районе противнику не удалось, и О. фон Белов был вынужден вновь возобновить фронтальное отталкивание войск русской 5-й армии к югу. Окружить и уничтожить русских в районе Митавы также не удалось. Дело ограничилось вытеснением 5-й русской армии на восток, причем только после тяжелейших боев: стороны дрались за Митаву 10 дней. 14 июля пал Поневеж, что раздробило единый фронт 5-й армии на две части, ибо теперь железные дороги, обеспечивавшие маневренные действия, оказывались на значительном удалении в тылу. Тем не менее наступательный порыв германцев был сбит, и развивать свой успех Белову было уже нечем.

Стойкость солдат и офицеров русских фланговых армий (в данном случае – 5-й армии) и начавшееся отступление армий Северо-Западного фронта из Польши позволили главкосевзапу приступить к широкой перегруппировке войск. При этом 5-я армия получила сильные резервы, чтобы удержать за собой Вильно, а под Ригу перебрасывалась целая 12-я армия А.Е. Чурина. Удержание Риги позволяло сохранить за собой контроль над Рижским заливом как передовым театром действий русского Балтийского флота перед Финским заливом. К тому же Рига являлась одним из сосредоточений русской промышленности, большая часть которой, правда, была эвакуирована.

2 августа немцы заняли Митаву. На этом успехи врага на рижском и двинском направлениях «благополучно» закончились. В боях под Шавли русские потеряли до 50тыс. чел., в том числе почти ½ – пленными, немцы – около 10тыс. Но опять-таки, как и во 2-м Праснышском сражении, где дралась 1-я армия, проиграв в тактике, русские выиграли в стратегии. Планы генералов Фалькенгайна и Людендорфа по окружению нескольких русских армий в Польше провалились: ни один русский корпус не оказался в окружении. Доблесть русских солдат и офицеров, наряду с несостоятельностью неприятельского оперативно-стратегического планирования, позволили М.В. Алексееву вывести армии Северо-Западного фронта из готовящихся немцами «Больших Канн» в русской Польше.

4 русские армии (12-я и 1-я на севере, и 3-я и 13-я на юге) сдержали удар 7 неприятельских армий, осуществлявших план «Больших Канн» в отношении всех русских армий, дравшихся в Польше. Все четыре русские армии потерпели тактическое поражение, понеся при этом значительные потери. Но ни одна из них не была разбита, ни одна не дала врагу возможности прорваться в тыл своего Северо-Западного фронта. Героизм войск, дравшихся в столь неравных условиях, воистину беспределен! Как считает участник войны, «июль месяц 1915г. был, пожалуй, наиболее тяжелым и трудным для отходивших: недостаток артиллерийских снарядов сказывался особенно остро, и вследствие этого наша артиллерия могла вести свой огонь с особого каждого раз разрешения начальника дивизии. При таких условиях во всех боях этого периода приходилось отсиживаться и отбиваться только ружейным и пулеметным огнем, в то время как немцы по-прежнему не стеснялись в расходе снарядов не только легкой, но и тяжелой артиллерии. Это давало им огромные преимущества, позволявшие действовать дерзко в полном расчете на свой успех, под прикрытием и давлением огня своей артиллерии»[294].

В летних оборонительных операциях на северном и южном фасах Восточного фронта русские армии добились главного: неприятель не сумел вывести Российскую империю из войны до окончания критического положения с вооружением. Следовательно, в будущей кампании 1916 г. австро-германцы должны были вновь помнить о Восточном фронте.

Казалось, что в июле на Восточном фронте немцы не стремились торопиться. Сковав русские армии северного фаса Северо-Западного фронта (1-ю и 5-ю) ударами на Прасныш и Шавли, германское командование наблюдало за развитием событий: удастся прорвать русский оборонительный фронт или нет. Когда же выяснилось, что русские сумели устоять и остановить на речных рубежах ударные 12-ю и Неманскую армии, Гинденбург и Людендорф были вынуждены перейти к давлению по всему фронту. Тем более, что русские уже и так готовились оставить Польшу, а группа армий Макензена, действовавшая на южном фасе русской Польши, притормозила свое движение на север и северо-восток. Своевременным отступлением с левобережного вислинского плацдарма М.В. Алексеев сумел расстроить планы немцев и вывести русские армии из тщательно подготавливавшегося противником гигантского «мешка».

Русская армия с июля 1915г. балансировала на грани между «потерпевшей поражение, но непобежденной» и «разбитой» армией. С одной стороны, масса новобранцев без надлежащего сопротивления сдавалась противнику в плен. С другой стороны, прорыв немцев не удался ни на одном из направлений: удалось лишь оттеснить русские армии на восток. Б.В. Геруа так характеризует летнее отступление – «характер происходивших боев был один и тот же: занятие позиции на рассвете или даже до рассвета; отсиживание под артиллерийским огнем противника в течение дня; отражение попыток неприятеля атаковать; скрытное оставление позиции с наступлением ночи; отход на новый рубеж. Словом, типичные бои, присущие стратегическому отступлению на широком фронте»[295].

Допустить перехвата противником путей отступления Северо-Западного фронта на восток было нельзя. Тем не менее, невзирая на ряд предварительных мер по эвакуации «Польского балкона», русское руководство оказалось не готовым к планомерному очищению Польши. То есть к такому оставлению неприятелю территории, при котором, прежде всего, у неприятеля оспаривалась бы инициатива действий. При котором не пришлось бы принимать поспешных решений; при котором можно было бы спасти максимум возможного и даже несколько более того. Как пишет А.А. Керсновский, «выводу Юго-Западного фронта из карпатской мышеловки должен был сопутствовать и вывод Северо-Западного фронта из „польского мешка“ (Передовой театр мог иметь ценность лишь в качестве наступательного плацдарма). Предпринимая отход по нашей собственной воле, мы все время оставались бы господами положения, сохраняли бы за собой инициативу, выбор времени и места. Разработке плана согласованного отхода фронтов и армий должно было соответствовать заблаговременное укрепление ряда рубежей, на которых эти отходящие армии могли бы „показывать волчьи зубы“ в наиболее выгодной для себя обстановке»[296].

Удержание линии Средней Вислы являлось следствием предвоенных франко-русских договоренностей. Великий князь Николай Николаевич в своей стратегии, прежде всего, стремился к сохранению в своих руках Польши от Варшавы до Ивангорода, чтобы в случае необходимости подать помощь союзнику с вислинских плацдармов. Конечно, французы не были способны на масштабное наступление в 1915г., но они не сделали ничего, чтобы отвлечь на себя хоть часть тех сил, что были переброшены с Западного фронта на Восток. И потому заслуга перед Россией генерала Алексеева, сумевшего настоять на очищении Польши, исключительно велика. М.П. Каменский пишет: «бесповоротное оставление в 1915г. линии Вислы и разрушение некоторых крепостей, с уничтожением постоянных переправ на реках, должно быть поставлено генералу Алексееву в особую заслугу. Общественное же мнение тогдашней России было этим обстоятельством чрезвычайно взволновано»[297].

Отступавшие перед вооруженным до зубов врагом русские армии отчаянно нуждались в помощи. Однако союзники не спешили помогать России. Только 7 июля (!) был созван первый междусоюзнический совет в Шантильи. Русский представитель Я.Г. Жилинский доносил в Ставку, что главнокомандующий французскими вооруженными силами Ж. Жоффр согласился, что союзникам надо оказать помощь России, но от немедленной операции отказался, сославшись на необходимость подготовки французских армий и ожидание английских резервов. Все это было верно, но где же союзнический долг, побудивший русских в августе 1914г. без оглядки броситься вперед, в Восточную Пруссию и Галицию? Даже британский автор отметил несправедливость, указав, что к октябрю 1915г. «русские армии купили эту временную передышку дорогой ценой, а западные союзники России сделали мало, чтобы отплатить России за жертвы, понесенные для них последней в 1914г.»[298]. В итоге наступление союзников было намечено на сентябрь, когда на Востоке германский порыв начал выдыхаться, а русская армия уже потеряла 2 млн чел.

В ночь на 22 июля, после двухнедельной обороны, русские войска оставили крепость Ивангород, так как М.В. Алексеев отказался от мысли оставить крепость в осаде, на чем настаивал комендант Ивангорода А.В. фон Шварц. В это же время немного севернее русские войска приготовились отступить из столицы русской Польши – Варшавы. Старые «именные» форты Варшавы, к началу XX века уже вошедшие в черту города, были построены в 1860–1865гг. Они назывались по именам сыновей императора Александра II: «Владимир», «Сергей», «Алексей», «Константин», «Павел», и располагались вокруг старой цитадели. В 1880–1885гг. были выстроены «литерные» форты, вынесенные за город: «П», «Ч», «М», «В». Они были названы по наименованию близлежащих пригородов Повонзки, Чистяков, Мокотов, Воля. Затем, в 1890-х, были построены уже и 14 фортов 1-й линии (опоясывающей фортовой пояс), когда пригороды окружили форты 2-й линии. При этом, форт №8 располагался на маленьком островке. Цитадель Варшавы представляла собой «плацдарм на берегу Вислы, в поперечнике до одной версты. Заложение главного вала – до 60 футов (приблизительно такие же размеры были в Новогеоргиевске и Брест-Литовске). От цитадели – эспланада, то есть незастроенное пространство (гласис), со старыми именными фортами. Она имела форму замкнутого шестиугольника со скошенной одной частью. Горжей она примыкала к Висле, где была двойная каменная стенка, очень высокая и солидной кладки кирпича. Под валами были казематы-казармы и склады. Во рвах – капониры, обстреливавшие мертвые пространства…»[299].

Обвод Варшавского укрепленного района составлял 120км. В связи с уничтожением этого района незадолго перед войной часть фортов была взорвана, а большинство – заброшены до состояния полной непригодности для обороны. В ходе Варшавско-Ивангородской операции 1914г. здесь были возведены полевые укрепления. Незначительному усилению Варшава подверглась с ноября 1914 до июня 1915г., но того боевого состояния, что наличествовало до уничтожения фортов, так и не удалось достичь. Уцелевшие наиболее мощные форты Варшавы: 1-я линия: №1, Вавржишев, литеры А, Гурце, Хржанув, Саломея, Раков, Служевец, Служев, №9; 2-я линия: Повонзки, Воля, Чисте, Щенсливец, Раковец, Мокотов, Черняков[300].

Предмостное укрепление на правом фланге северного фронта Варшавского укрепленного района – Зегрж. Он защищал шоссе Яблонна – Сероцк, а также единственный шоссейный мост через Нарев в данном районе. Германская разведка оценивала роль Варшавской крепости в общей системе русской обороны на западных рубежах следующим образом: «если даже крепость не так сильно укреплена, как это соответствовало бы ее значению, то большое ее протяжение затрудняет, однако, полную блокаду ее. Впереди лежащая местность до тех пор, пока она благоприятствует скрытому приближению противника, бедна дорогами, а далее находится в сфере укреплений, из коих перестроенные [форты 1-й линии] хорошо применены к местности. Менее всего представит сопротивления северо-восточный фронт крепости, однако атаке его должно предшествовать взятие Новогеоргиевска и Зегржа»[301].

Судьбы польской столицы и крепости Ивангород были взаимосвязаны – «выход германцев на правый берег грозил разрывом всего русского фронта, угрожая самой Варшаве, и мог заставить очистить ее, как это и было сделано летом 1915г.»[302]. Одновременно с эвакуацией Ивангорода стала проводиться и эвакуация крепостного имущества Варшавы. Сам город со всеми своими складами, запасами и учреждениями был эвакуирован ранее. В ночь на 23 июля 2-я армия В.В. Смирнова очистила левобережные форты привислинского плацдарма и отошла по варшавским мостам на правый берег Вислы, взорвав за собою все мосты. На следующий день немцы вошли в Варшаву, но вошли вслед за безукоризненно отступавшими русскими, а не посредством их окружения и последующего полного уничтожения.

Маневренная война требовала применения маневренной обороны. Такая оборона предусматривает комбинацию наступательных, оборонительных и сдерживающих действий для срыва темпов наступления противника. Однако маневренная оборона не будет успешной, если заранее не намечены рубежи отхода и та территория, которая будет преднамеренно отдана противнику. При отходе необходимо устраивать заграждения; использовать знание местности, так как противник движется по нашей территории; нужно предъявить врагу как можно больше дополнительных требований, нужных для взлома обороны. Ведь германский артиллерийский огонь сметал всю ту полевую фортификацию, что ночью готовили отступившие на переход русские дивизии, чтобы затем весь следующий день провести в этих окопах под огнем тяжелых батарей неприятеля. А.И. Верховский вспоминал: «нет меры тому бесконечному страданию унижения перед силой врага, которое мы переживаем все это время. Каждая наша попытка заранее осуждена на неудачу, каждое действие противника, наоборот, сулит ему новые и новые успехи. Мы постепенно отходим назад с рубежа на рубеж. Но как только мы где-нибудь пробуем задержаться, новый удар немцев с тяжелой артиллерией, ураганом огня, удушливыми газами, горючей жидкостью, прорывает нашу линию обороны и снова гонит нас назад и назад. Ночью мы отступаем, днем нас долбит тяжелая артиллерия. Пехоту противника мы почти не видим: ей нечего делать, так как огненный смерч артиллерийского огня разрешает германцам задачи скоро и просто»[303].

В ходе отступления русские войска получили колоссальный опыт в вопросе выбора и укреплении позиций. Подразделения отрывали сплошные окопы полной профили с небольшими ходами сообщения в тыл, а вскоре вновь отходили под ударами немцев. Так, в районе города Слоним, где предполагалось задержать наседавшего неприятеля, было построено более 300км укрепленных позиций. Противник так писал о русских укреплениях в районе Кобрина и реки Буга: «на господствующих местах района позиции располагались в шахматном порядке, пехотные опорные пункты, которые были незаметно раскинуты по всей местности и давали возможность занимать их на все лады и иметь перекрестный огонь. Эти укрепленные пункты, к которым вели зигзагами крытые ходы, были окружены сильными проволочными заграждениями. Перед окопами и между ними имелись широкие глубокие рвы, которые были так искусно замаскированы, что их можно было заметить лишь с ближнего расстояния, а это сильно затрудняло задачу нашей артиллерии»[304].

На строительство различных сооружений в тылу отступавших русских армий, как правило, сгонялось местное население и беженцы. Помимо того, и в тыловых регионах старались набрать рабочих за плату 1.30руб. в день. Летом 1915г. фронту требовались рабочие в отряды землекопов для работ на позициях и бойщиков щебня на постройку стратегических шоссе. В июле штаб Юго-Западного фронта предложил губерниям своего тыла, а также Калужской, Тульской, Курской, Орловской, Харьковской и Воронежской сформировать рабочие дружины для окопных работ, причем в эти дружины нельзя было брать военнообязанных[305]. Отряд землекопов для работ на позициях должен был состоять из 500 человек при 5 десятниках. Однако добровольцев было не так много, а специалистов – совсем минимум. Например, 17 августа председатель тульской уездной земской управы сообщал губернатору, что в регионе «нет возможности нанять таких людей, так как, во-первых, в уезде нет рабочих землекопов и все землекопные работы в уезде производятся рабочими, нанимаемыми в прочих уездах Тульской и других губерний. Во-вторых, заработная плата в нашем уезде столь велика, что на условиях, установленных для означенных отрядов, нет возможности нанять в Тульском уезде для земельных работ даже и простых рабочих, хотя бы и не землекопов». Дело в том, что рабочих рук не хватало и на полевых работах, расценки в помещичьих имениях на уборку хлеба выросли в 4–5 раз, и потому крестьяне не намеревались отправляться на работы в прифронтовую зону. Земгор обещал образовать 10 дружин по тысяче рабочих, но с условием, что поступление на работы «освобождает от призыва в войска»[306], на что военное ведомство, разумеется, пойти не могло, иначе потенциальые призывники хлынули бы в рабочие дружины.

Так или иначе, в большинстве случаев эти укрепления, на которые было потрачено немало средств, не пригодились. Бесполезность большинства сооружаемых в тылах фронтов оборонительных рубежей и их несоответствие оперативной обстановке отмечалось всеми современниками – участниками войны: «инженеры наши работали вовсю, возводя великолепные укрепления. К сожалению, нашей пехоте за всю войну редко приходилось использовать эти укрепления, так как большей частью обстоятельства складывались так, что эти укрепления не совпадали с позициями, которые приходилось занимать во время отхода. И было досадное чувство бесполезности затраченных усилий и денег»[307]. Офицер-артиллерист подтверждает: «6-я батарея проходит мимо заранее приготовленной, на случай отступления, укрепленной позиции. Ровной линией тянутся бетонированные пехотные окопы, чистенькие, аккуратные. Сзади, в некотором расстоянии, тоже бетонированная позиция для шестиорудийной полевой батареи, тоже чистенькая, аккуратная. Как можно в полевой войне заранее определять места будущих позиций? Какими соображениями руководствовались лица, бросившие на оборудование и постройку их уйму денег, уйму сил, труда? Хотел бы я увидеть, какой наивный командир батареи занял бы своими орудиями эту чистенькую, оборудованную позицию, построенную людьми, имеющими очень слабое представление об артиллерийской тактике и об артиллерийском бое»[308].

На решение об отступлении указывало зарево над деревнями, располагавшимися в тылу войск. Тыловые службы, получив приказ об отходе, во исполнение воли Верховного главнокомандующего, приказавшего не оставлять противнику ничего ценного, уничтожали все, что только можно. Все то, что по мысли местных начальников, могло послужить на пользу неприятеля. Позиция оставлялась обычно между 10 и 12 часами ночи. Солдаты шли всю ночь и часть утра, чтобы поздним утром наконец-то отдохнуть. Противник же, разумеется, вовсе не прорывал всю линию оборону русских. Достаточно было сделать небольшой прорыв в одном месте, на участке одного полка, чтобы начала отступать дивизия, а вслед за ней и вся армия: русские отходили без боя, спрямляя фронт, дабы не допустить обхода флангов[309].

Именно поэтому в августе – сентябре русскими сдавались столь большие территории, но героизм войск и начальников позволял сбивать темпы германского наступления и успешно отходить, не оставляя врагу особенных трофеев. В тяжелой обстановке офицеры должны были подавать пример подчиненным, и потому потери в командном составе были довольно велики. Например, был награжден георгиевским оружием командир 72-го Тульского пехотного полка А.А. Курбатов «за то, что в бою 16 августа 1915г. у деревни Дубова, когда позиция была оставлена нашими частями, со своим полком перешел в решительное наступление и, отбросив противника, занял прежние наши позиции, которые удерживал в течение целого дня под сильным неприятельским огнем до подхода резервов 3-й армии и тем предотвратил возможность отступления по всему фронту»[310].

Нехватка боеприпасов накладывала свой неизгладимый негативный отпечаток на оперативные действия русских армий. Никакие высокоманевренные действия не были возможны против надвигавшихся единым фронтом австро-германских армий. Но зато, как только из тыла подвозили снаряды и подходили немногочисленные подкрепления, русские сразу же огрызались, пытаясь сдержать продвижение неприятеля контрударами. А в Галиции, где германских войск не хватало и австрийцы чаще всего действовали самостоятельно, армии Юго-Западного фронта в конце лета – начале осени одержали несколько побед, вынудив австрийцев остановиться не доходя линии государственной границы. Тем не менее разница в количестве боеприпасов продолжала являться громаднейшим фактором давления со стороны противника на русские войска. Как отметил современник, «длительный отход русской армии в течение всего лета 1915г., сопровождался довольно упорными и нередко успешными оборонительными действиями, прекращаемыми по мере израсходования скудных боеприпасов»[311].

Оппоненты Алексеева были недовольны, например, что без боя была оставлена линия Вислы. Однако как же можно было ее удержать, если противник фланговыми ударами армий Гальвица, Белова и Макензена обошел весь русский центр, создав предпосылки для его окружения и последующего уничтожения? Долго ли продержалась бы отрезанная крепость Ивангород, на чем настаивал ее комендант Шварц? Судьба Перемышля, Новогеоргиевска и Ковно заставляет сомневаться в силе сопротивления крепости против тяжелой дальнобойной артиллерии. Но главное – любой успешный контрудар побудил бы Ставку во имя поддержания своего престижа перейти в наступление, последствия чего были бы катастрофическими – развивать любой успех было нечем.

Конец лета ознаменовался несколькими сильными ударами армий Юго-Западного фронта. Это неудивительно: по пятам за тремя отступающими на восток армиями Юго-Западного фронта (8-я, 9-я и 11-я) шли, в львиной своей доле, только австрийцы. Германские соединения наступали в Польше, против армий Северо-Западного фронта. Между австрийскими армиями была вкраплена только одна германская Южная армия Ф. фон Ботмера, по сути дела, представлявшая собой главную ударную силу в Галиции. Австрийцы были измотаны не менее русских, их потери мало уступали русским потерям, а слабое качество пехоты, надломленной в ходе Галицийской битвы, боев под стенами Кракова, Карпатской наступательной операции, не позволяло австрийскому командованию рассчитывать на успех без поддержки немцев.

25 августа войска 11-й армии В.В. Сахарова перешли в наступление. На острие удара шел сводный отряд начдива-11 М.Л. Бачинского, которому также была подчинена Терская казачья дивизия. Отряд Бачинского, потеряв немногим более 500чел. (в том числе около сотни убитыми), только в качестве трофеев взял 79 офицеров, свыше 4тыс. солдат, 2 орудия, 21 пулемет. А.Н. Базаревский констатирует: «Об отходе на реку Збруч [линия государственной границы] русские перестали думать. Наоборот, позже они предприняли, правда неудачное, наступление на позиции австро-венгерцев на реке Стрыпа. Наступление отряда Бачинского создало перелом настроений во всей 9-й армии». Фланги германской Южной армии оказались оголенными, так как неприятель не рассчитывал на сильное сопротивление, и немцы были опрокинуты. Только пленными за пять дней контрнаступления русские взяли почти 40тыс. человек. 3-й Финляндский стрелковый полк 1-й Финляндской стрелковой дивизии Н.А. Обручева (22-й армейский корпус) захватил 30 орудий.

В тот момент, когда контрудар 11-й армии стал выдыхаться, чтобы «не расслаблять» противника, ударила и 9-я армия, оттеснив на запад 7-ю австрийскую армию К. фон Пфланцер-Балтина. Успех русского оружия, естественно, был прорекламирован прессой, напрямую связавшей его с переменой в Ставке. Именно 25 августа пост Верховного главнокомандующего занял сам император Николай II, о чем более подробно будет сказано ниже. Газета «Новое время» сообщала своим читателям: «Первый же день командования Верховного Вождя ознаменовался блестящей победой русского оружия, одержанной у Тарнополя, Трембовли и между Днестром и левым берегом Серета». Почин был положен, что отмечалось в переписке высшей аристократии: «Бог благословил этой победой удивительно своевременно»[312]. Если же помнить, что немного позже было остановлено германское наступление на виленско-минском направлении, и австро-германцы перешли к позиционной борьбе, то надо признать, что Великое отступление заканчивалось с существенной долей оптимизма.

Контратаковала и 8-я армия А.А. Брусилова. «Пожарная команда» 8-й армии – 4-я стрелковая дивизия А.И. Деникина – 10 сентября взяла Луцк. Фланговым контрударом со стороны Ковеля противник вынудил русских вновь отступить, оставив Луцк. Но зато ровенское направление было надежно закрыто русскими контратаками, измотавшими австро-германские войска, действовавшие против русского Юго-Западного фронта. Только 4-я стрелковая дивизия в сентябре и первой половине октября взяла в качестве своих трофеев около 12тыс. пленных, 4 орудия, до 50 пулеметов[313].

Таким образом, отступление Юго-Западного фронта из Галиции закончилось контрударами на ряде участков, остановившими наступление противника. При этом, впервые после Карпатской операции, русские имели ряд оперативных успехов. Недаром настроения личного состава армий Юго-Западного фронта, согласно сводкам отчетов цензурных отделений, в октябре 1915г. были скорее оптимистичны. Цензорами отмечалось, что «все уверены в конечном сокрушении врага». Процент бодрых писем в тыл достигал 36,4 %, в то время как угнетенных – 0,7 %. А в конце года во всех письмах солдат на родину упоминание о желанном мире шло «нераздельно вслед за уверенностью в победе»[314].

Приоритетным пунктом в русской Польше, защищать который русские намеревались во что бы то ни стало, предполагалась польская столица – Варшава, рядом с которой располагался русский «Порт-Артур на Висле» – крепость Новогеоргиевск. Эта огромная крепость была построена еще императором Николаем I на месте бывшей прусской крепости Модлин, в качестве русского базиса в Польше на случай подавления восстаний польского населения. Близость русской крепости к польской столице означала, что карательные войска будут находиться на угрожающем для вероятного восстания расстоянии.

14 марта 1834г. Николай I повелел переименовать крепость Модлин (у слияния рек Нарев и Висла) в Новогеоргиевск (перед этим полтора месяца носила название крепости Святого Георгия). В 1841г. строительство крепости было завершено. Ю.Н. Данилов пишет: «в 1910г. при пересмотре системы инженерной подготовки нашей западно-пограничной полосы Новогеоргиевск был единственным пунктом на Висле и Нареве, за которым было решено сохранить значение крепости. Главным основанием к такому решению было стремление несколько успокоить общественное мнение нашей союзницы Франции и местного населения, взволновавшихся неправильным освещением вопроса о мерах, принимаемых в связи с новым планом войны, и видевших в упразднении некоторых крепостей доказательство оставления русской Польши в случае войны на произвол судьбы. Но независимо от этого мотива характера скорее политического, Новогеоргиевская крепость могла иметь также некоторое военное значение. Она заключала в себе постоянные мостовые переправы через Вислу и Нарев, удержание которых в первый период войны имело для нас существенное значение»[315].

Крепость Новогеоргиевск неоднократно перестраивалась, и к июлю 1914г. представляла собой вполне современную крепость, готовую выдержать оборону против надвигающегося с запада врага. Как ни странно, именно Новогеоргиевск стал камнем преткновения на пути реформы крепостей русского военного министерства перед войной. Тогда военный министр В.А. Сухомлинов распорядился отнести район развертывания и сосредоточения действующей армии на восток, после чего крепости Передового театра стали ненужными. Однако если Ивангород был заброшен, то отказаться от Новогеоргиевска не хватило духа. Сухомлинов намеревался упразднить варшавский укрепленный район с крепостями Варшава и Зегрж, но реорганизовать Новогеоргиевск «в обширную современную крепость, способную держаться в изолированном состоянии в начальный период войны до выручки армиями, закончившими свое сосредоточение и развертывание». Несмотря на то, что к началу войны вынесенная вперед крепости по плану 1912г. новая крепостная позиция из 10 фортов не была закончена, все же на каждом форту и опорном пункте были построены казематы, способные выдержать удары 420-мм снарядов, а значит крепость вполне «могла уже оказывать довольно упорное сопротивление».[316] За год войны велись дополнительные работы, передовые позиции выдвинулись вперед, и общее протяжение обвода передовых позиций крепости дошло до почти 70 км. К лету 1915 г. в Новогергиевске были сосредоточены около 1200 орудий (частью устаревших), обеспеченных достаточным количеством снарядов.

Как и прочие русские крепости, в течение войны Новогеоргиевск активно формировал для фронта полевые артиллерийские дивизионы и пехотные подразделения из ополченцев, последовательно присылаемых в крепость в качестве гарнизона, и сменявших друг друга по мере убытия в полевые войска. Например, 31 декабря 1914г. комендант Новогеоргиевска Н.П. Бобырь получил распоряжение организовать две 4-орудийные 6-дм батареи, отправив одну на Сохачев в 1-ю армию, и вторую – на Жирардов во 2-ю армию. Интересно, что командармы просили комендантов крепостей не просто давать им тяжелые орудия, но и переучивать офицерский состав присылаемых подразделений. Так, 8 октября 1914г. начальник штаба Северо-Западного фронта В.А. Орановский телеграфировал Бобырю, что «командиры тяжелых полевых батарей и дивизионов, будучи взяты преимущественно из крепостной артиллерии, применяют в полевой артиллерии те самые способы стрельбы и наблюдения, которые они усвоили в крепостной артиллерии, но которые малопригодны в полевой войне. Вследствие этого зачастую тяжелая полевая артиллерия не достигает тех результатов, которых она могла бы достигнуть, принимая во внимание ее высокие боевые качества, и сверх того, расход снарядов далеко превышает цену достигаемых результатов стрельбы тяжелой полевой артиллерии». Главнокомандующий требует «обратить внимание на правильность постановки начальниками задач тяжелой полевой артиллерии, потому что замечено, что тяжелая полевая артиллерия применялась во многих случаях совершенно так же, как и легкая, то есть оставались неиспользованными ее основные свойства – дальнобойность и большая разрушительная сила ее снарядов»[317].

Зимой – весной 1915г. Новогеоргиевск активно поддерживал полевые операции армий Северо-Западного фронта, являясь как своеобразной тыловой базой, так и наиболее укрепленной точкой русской обороны в Польше. Например, телеграмма Орановского Бобырю от 6 января требовала подготовить во всех отношениях готовящееся наступление 10-й армии в Восточную Пруссию. А именно: «пополнение некомплекта в людях и лошадях, пополнение всякого рода подвижных запасов, приведение в порядок войсковых обозов, снабжение войск ручными гранатами, ножницами как ручными так и штыковыми для резки проволоки, приведение в порядок средств связи»[318]. А весной западнее крепости активно действовал сводный отряд Д.П. Троцкого, имевший своим костяком бригаду 79-й пехотной дивизии. Так, 3 апреля Н.П. Бобырь телеграфировал Троцкому, что необходимо брать пленных каждый день, дабы выявить перегруппировку противника, на чем настаивает штаб фронта[319]. Но лишь после Горлицкого прорыва «началась спешная постройка новых батарей, перемещения, появились новые молодые офицеры, только что окончившие училища». Главнейшая работа весны – лета 1915г.– это «постоянные непрерывные занятия с вновь прибывшими новобранцами»[320].

Лето 1915 г. поставило перед рускими крепостями новые вызовы – всемерно помочь отступающим полевым армиям. В ситуации попытки остановить неприятельское наступление и дать передышку измученным войскам на крепость Новогеоргиевск, которая являлась самой современной крепостью в Российской империи, возлагались наиболее высокие ожидания. Долгое время в русских верхах никто и подумать не желал о вероятности падения польской столицы, особенно после ее успешной обороны в ходе Варшавско-Ивангородской операции осени 1914 г. Однако в конце июня было принято решение оставить Вислу, а значит и Варшаву. Следовательно, вставал вопрос о Новогеоргиевске – а как быть с ним?

Весной 1915г., когда окончательно стали ясны масштабы кризиса вооружений, М.В. Алексеев распорядился провести проверку крепостей театра военных действий, дабы иметь представление о тех точках, что усилят оборонительный фронт полевых армий. В конце марта – начале апреля представители штаба Северо-Западного фронта М.Р. Ерофеев и Л.О. Сирелиус провели поверки крепостей. Выяснилось, что Гродно располагает 6-месячным интендантским запасом на гарнизон в 85тыс. чел. и 5тыс. лошадей. Крепость имела на вооружении 202 крепостных и 148 полевых орудий и дальнобойные: 2 – 10-дм и 4–6-дм системы Канэ. В Ковно находился 6-месячный запас муки, крупы и сена на 63тыс. чел., но в отношении воооружения «некомплект снарядов весьма значителен и в этом отношении положение очень опасное. К орудиям крепостных калибров недостает от 60 до 93 % положенного количества фугасных снарядов, а для 3-дм орудий в крепость снарядов совсем немного». Похожая ситуация в Осовце – меньше половины положенных снарядов и в Новогеоргиевске, в интендантском отношении располагавшим 8-месячными запасами продуктов на 65тыс. чел. и 4тыс. лошадей[321]. Таким образом, никакого миллиона снарядов в Новогеоргиевске, как порой считается в литературе, в крепости не было. Неудивительно, что летом 1915г. на пополнение артиллерийских запасов крепостей посылали снаряды из Кушки и Михайловской крепости в Батуме[322].

Осознав гибельность удержания Польского выступа, так как в случае ненужного упорства четырем русским армиям грозил гигантский «котел», ибо немцы сумели сбить русские фланговые армии и медленно продвигались вперед, на совещании в Седлеце (штаб Северо-Западного фронта) 22 июня великий князь Николай Николаевич предоставил М.В. Алексееву право отвести армии фронта до линии р. Бобр – р. Верхний Нарев – крепость Брест-Литовск – Ковель, спрямив фронт. Тем самым Алексееву было предоставлено право очистить Польшу и выбирать позиции в процессе отхода, что «обеспечило стратегическое руководство войсками. От армий требовалось упорно держаться в течение 3–4 недель, а затем медленно отходить на приготовленные промежуточные рубежи», так как было нужно время для эвакуации Варшавы[323]. Только теперь генерал Алексеев смог перейти от пассивной обороны к маневренным действиям, пусть и в условиях стратегического отступления. Главнокомандующий Северо-Западным фронтом получил право самостоятельно руководствоваться обстановкой, не запрашивая разрешения Ставки на каждый отход вглубь Российской империи.

Признавая приоритет полевой армии во всем, М.В. Алексеев предложил предварительно эвакуировать крепость Новогеоргиевск, в которой находилось громадное количество орудий и боеприпасов. Но такое решение означало бы, что для эвакуации Варшавы могло не хватить ни времени, ни эшелонов. Окончательное решение принадлежало Ставке, где было решено защищать Новогеоргиевск, так как в Ставке полагали, что сдача этой крепости без боя надломит дух войск и неблагоприятно отразится на настроениях в тылу. Мощь крепости представлялась несомненной, и хотя ее утрата вполне допускалась, считалось, что она сумеет задержать врага на определенное время. В войсках это настроение вполне разделялось – например, в письме с фронта в 1914г. отмечалось: «Мы пробыли в Новогеоргиевске три дня: грандиозная крепость и трудно себе представить, что ее можно взять. Какая это прелесть, какая сила и как она оборудована»[324].

Перед войной казалось, что ощетинившийся крепостями русский Передовой театр сможет выстоять перед любым натиском неприятеля. К началу войны часть крепостей была заброшена, еще несколько – модернизировалась, однако их совокупность позволяла предположить, что под прикрытием крепостных районов русские армии, отошедшие в Польшу, смогут перевести дух и собраться с силами. Все эти ожидания оказались напрасным блефом. Германская тяжелая артиллерия и павший дух русских защитников не смогли достойно противостоять друг другу: немцы всегда оставались в выигрыше.

Эвакуируя Передовой театр и готовясь отступать далее на восток, русское командование должно было задуматься над тем, что теперь делать с крепостями. Плацдармы на левом берегу Вислы не могли быть удержаны и, как только войска 2-й и 4-й армий были выведены из предполья, были очищены и крепость Ивангород и столица русской Польши – Варшава. 22 июля немцы вступили в Ивангород, 23-го числа – в Варшаву. Великий князь Николай Николаевич телеграфировал императору: «Против Новогеоргиевска неприятель сильно укрепляет линию обложения с севера и запада. На левом берегу Вислы мы заняли линию варшавских фортов… стратегическая обстановка привела к необходимости тяжелого решения оставить Варшаву»; 5-й Сибирский корпус ушел за Вислу и взорвал за собой мосты[325].

Русские армии Северо-Западного фронта отходили на восток. Ясно, что внутри страны истинные причины поражений и оставления западных губерний должны были быть как-то обоснованы. Крепости, предназначенные к эвакуации и оставлению, стали именоваться в сводках «укрепленными позициями», так как в Ставке и штабе Северо-Западного фронта полагали, что в моральном отношении сообщение о сдаче «крепости» или «укрепленной позиции» суть вещи несравнимые. Однако Новогеоргиевск ни при каком раскладе не мог бы считаться укрепленной позицией – все знали, что это – сильнейшая крепость Российской империи.

Новогеоргиевск был построен по типу современной большой маневренной крепости. Передовая линия обороны Новогеоргиевска – 80км в окружности, линия главного сопротивления – 50км[326]. Крепость запирает Вислу и железную дорогу Млава – Варшава, прикрывая Варшавский укрепленный район от атаки с севера и северо-востока. Из современных укреплений насчитывалось 14 фортов, каждый из которых имел на вооружении несколько постоянных батарей крепостных орудий, а также 33 долговременных укрепления. Северный отдел обороны, по которому немцы ударили первым, находился на правом берегу Вислы, южный – на левом берегу; Новодворский отдел – между Вислой и Наревом. Каждый отдел был разбит на сектора, те – на группы, последние – на участки по артиллерийскому обстрелу. Между цитаделью, в которой расположился городок гарнизона, и фортами в мирное время были польские и немецкие поселки, но последние с началом войны были выселены. Внутри фортовой линии находился городок Новый Двор, на ¾ с еврейским населением, которое выселили перед осадой. Только с началом войны начались учения, срытие различных построек и поселков, практические стрельбы[327].

В 1915г. в силу Новогеоргиевска среди офицеров уже не особенно верили, а от них неверие распространялось и в солдатский состав. Считалось, что в случае германского наступления крепость не устоит – слишком уж велико было несоответствие между ее размерами и потенциальной мощью. Более того – уже с конца 1914г. как в тылах, так и среди фронтовиков распространялись слухи о неизбежности падения Новогеоргиевска, основной причиной чего станет личность ее коменданта[328]. А некий киевлянин писал в частном письме, ссылаясь на рассказ адъютанта Верховного главнокомандующего: «Дошли до него [великого князя Николая Николаевича] агентские слухи, что комендант хочет сдать крепость Новогеоргиевск (одна из лучших у нас – первоклассная), сейчас переоделся, на автомобиле промчался между своим и неприятельским фронтом, является в крепость и моментально собственноручно убивает его наповал из револьвера»[329]. Так создавался культ Верховного главнокомандующего. Но так закладывалась и база для предстоящей сдачи крепости.

Решение о защите Новогеоргиевска вызвало наибольшие споры среди высшего генералитета. Специально для того, чтобы посоветоваться с Алексеевым о судьбе Варшавы и Новогеоргиевска, 2 июня в Седлец прибыл Верховный главнокомандующий. Опыт войны неопровержимо показал: изолированная крепость обречена на сдачу. Рано или поздно, но если крепость не имеет надежды на помощь, противник возьмет ее. Оборона австро-венграми крепости Перемышль в течение зимы 1914/15 г. затянулась надолго лишь потому, что русская Блокадная армия А.Н. Селиванова не имела тяжелой артиллерии. Однако наступавшие в Польшу в 1915 г. германцы эту артиллерию имели.

Главкосевзап М.В. Алексеев получил твердую директиву Ставки о необходимости обороны Новогеоргиевска, да и сам он, в конечном счете, был вынужден согласиться с этим решением. Одна из причин решения оборонять Новогеоргиевск заключалась в ее политическом значении: «Важность крепости в это время не ограничивалась только военным ее значением. Часто она была символом силы или слабости государства, его способности или неспособности продолжать борьбу. Иногда такое символическое значение укрепленного пункта превосходит важность его удержания с военной точки зрения. История Первой и Второй мировых войн изобилует такого рода примерами». Вторая причина – невозможность вывезти громадные запасы крепости, так как все свободные эшелоны были отданы под эвакуацию Варшавы. Третья причина – подготовка флангового контрудара по нацеленному на обход русских флангу противника – со стороны Немана. Для этого требовалось время, и генерал Алексеев надеялся, что Новогеоргиевск вместе с Ковно поможет сдержать врага на какое-то время, чтобы получить это время. При этом Новогеоргиевск выигрывал время, а Ковно прикрывало сосредоточение, закрыв железнодорожный мост через Неман[330].

Этот пункт особенно важен, так как показывает, что Алексеев питал некоторые надежды все-таки подать Новогеоргиевску помощь, в случае успеха замышляемого контрудара. Это означает, что крепость не просто окажется в окружении с туманной перспективой оттянуть на себя сколько-то войск противника, после чего неизбежно капитулирует, но, в случае удачи, будет деблокирована, после чего и будет принято окончательное решение об эвакуации либо продолжении обороны в зависимости от ситуации на фронте. Следовательно, Новогеоргиевск должен был не просто упорно драться с наседавшим противником, но и продержаться некоторое время, возможно, несколько недель, пока полевые армии не смогут вновь выйти в этот район.

М.В. Алексеев заявил, что он «не может взять на себя решение бросить крепость, над которой в мирное время так много работали». Состоявший в распоряжении Ставки бывший начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын писал о Новогеоргиевске: «с разрушением Вислянской организации в 10-м году, Новогеоргиевск, как крепость, потерял чрезвычайно в своем значении, в общем, и в частности, как ключ Варшавских укреплений и ее плацдарма. Сам он несколько усиленный, но недоконченный, не был устроен и подготовлен для обороны. Его значение теперь исключительно тактического характера и то, главным образом, как помощь при более чем вероятном вынужденном отступлении. Но в массах народных это была твердыня, простое очищение которой было бы понято неблагоприятно»[331].

Если учесть, что вывезти крепостное имущество все равно не успевали, то было решено оставить крепость в блокаде, надеясь на силу укреплений и благоприятный исход замышлявшегося штабом Северо-Западного фронта контрнаступления на северном фасе. Простое уничтожение материальной части и крепостных сооружений представлялось русским военачальникам как неправильное решение. Поэтому было решено, что крепость будет драться: то есть теперь предполагалась потеря не только артиллерии и запасов, но и какого-то количества живой силы (гарнизон), но зато – после сопротивления.

Иными словами, Новогеоргиевск должен был обороняться не в совместном с полевыми армиями фронте, как диктовалось условиями современной войны, но в изоляции от полевых армий, что, как показал опыт войны, вело к сравнительно быстрому падению крепости. Единственным исключением здесь стал австрийский Перемышль, но и тот продержался несколько месяцев лишь потому, что русские не имели мощной осадной артиллерии. О германских артиллерийских возможностях после взлома бельгийской крепостной системы 420-мм орудиями, было прекрасно известно.

Такие ожидания являлись вполне оправданными, если, отбросив моральный фактор войск, рассчитывать лишь на материальные факторы. Например, советский редактор переводной работы по крепостной борьбе указывает: «по сравнению с Ковно, конечно, Новогеоргиевск был оборудован полнее. И многие укрепления имели бетонные убежища новейшей конструкции, выдержавшие огонь 42- и 30,5-см германских орудий»[332]. Правда, можно встретить и противоположное мнение. А именно – убеждение в том, что форты Новогеоргиевска не смогли противостоять разрушительной силе германской тяжелой артиллерии. Так, сын начальника артиллерии южного сектора обороны Новогеоргиевска Чеботарева (П.Г. Чеботарев по должности являлся командиром 58-й артиллерийской бригады) вспоминал: «Если даже считать, что гарнизоном крепости решено было пожертвовать из стратегических соображений, жертва эта – если вспомнить недавний опыт бельгийских крепостей, которым удалось продержаться всего по нескольку дней – выглядела совершенно бессмысленной»[333]. Причина такой точки зрения – как раз германская тяжелая артиллерия 42-см (16,8-дм) калибра.

Русское командование рассчитывало, что Новогеоргиевск, прикрывающий переправы через Нарев и Вислу, сумеет своей активной обороной приковать к себе значительные силы германцев, дабы хоть немного облегчить положение отступающих полевых армий. Во имя исполнения данной задачи с восточной части крепости продолжали прибывать военные грузы даже в тот момент, когда германские авангарды подходили с запада к передовым укреплениям. В Новогеоргиевск, когда он уже охватывался противником, на автомобилях, под прикрытием кавалерии, доставили два миллиона ружейных патронов; Алексеев предписывал в экстренном порядке довести запасы крепости с 6-месячной пропорции до 8-месячной[334]. То есть из Варшавы в тыл шли поезда с грузами, а обратно – не порожняк под новые грузы, а с грузами для крепости.

Вопрос о гарнизоне Новогеоргиевска являлся едва ли не ключевым, если помнить, что крепости, подготовив те или иные соединения из опоченцев и резервистов, вскоре отправляли их на фронт. Постоянным составом была разве что артиллерия: «гарнизон фортов составляли артиллеристы, находившиеся там бессменно, и пехотные части, проходившие через крепость и временно в ней задерживавшиеся, то есть беспрерывно сменявшиеся»[335]. Еще 21 июня М.В. Алексеев докладывал в Ставку, что теперь же необходимо образовать гарнизоны для защиты семи крепостей. Для этого главкосевзап требовал 156 батальонов, в том числе 48 из них – для Новогеоргиевска[336]. Так как свободных войск нет, то надо выделять их из действующих частей. Дилемма: либо фронт лишится пяти армейских корпусов, либо создаст крепостные гарнизоны из четвертых батальонов пехотных полков, сохраняя, таким образом, все боевые организмы. По заключению Алексеева, «решение это не допускает промедления»[337]. Однако толкового решения так и не было найдено. Большую часть крепостей пришлось оставить (Варшава, Ивангород, Гродно, Брест-Литовск), Осовец был включен в состав оборонительного фронта, а в Новогеоргиевск и Ковно были отправлены ополченские дивизии, что стало главной причиной их быстрого падения.

Алексеев превосходно сознавал, что оставшиеся в крепости люди обречены на гибель или плен – рано или поздно крепость будет вынуждена капитулировать. Исследователи полагают, что это Ставка, в противовес мнению Алексеева, настояла на обороне крепости[338], а главкосевзап, получается, стремился к минимизации ущерба. Поэтому он вывел из Новогеоргиевска хорошие войска (27-й армейский корпус Д.В. Баланина) и отправил в крепость новосформированные из ополченских дружин пехотные дивизии – 114-ю (Г.Г. Лилиенталь) и 119-ю (В.П. Прасалов). При этом два полка (453-й и 454-й) даже не успели получить именного названия. Прочие же шесть пехотных полков двух дивизий получили названия только через 15 дней после своей гибели в крепости: 455-й Понеховский, 456-й Новодворский, 473-й Бирючский, 474-й Иртышский, 475-й Касимовский, 476-й Змеиногорский пехотные полки. Также гарнизону были приданы составленные почти из одних новобранцев 58-я (Л.В. Де-Витт) и 63-я (В.Б. Кольшмидт) пехотные дивизии. Плюс несколько разрозненных полков, сильно потрепанных в предшествовавших боях. Все эти начдивы были только-только назначены на свои посты, и потому уровень их руководства этими войсками, более чем на 90 % составленных из новобранцев и ополченцев, должен был стремиться к нулю. Вдобавок более половины гарнизона не имели винтовок, так как вооружить новосформированные дивизии было нечем, а запасы крепости были исчерпаны еще ранее отправкой винтовок на фронт.

Понятно, что данный подход еще более уменьшал сроки сопротивления крепости. В 1904г. Порт-Артур, имея отборный гарнизон, продержался 155 дней. В 1915г. о таких сроках речи, конечно, не могло быть, в связи с усилившейся мощью артиллерии и географическими условиями местности. Однако и гарнизоны русских крепостей, «составленные из слабых резервных и ополченских формирований, и отдаленно не напоминали по своей боеспособности прекрасную порт-артурскую пехоту и моряков. И в той сфере концентрированного применения самой ужасной техники, каковой является крепостная борьба, эти сильные числом, но слабые духом и обучением гарнизоны были обречены разлагаться и капитулировать в немногие дни»[339].

Можно понять и Алексеева. Ведь после громадных потерь в поле хороших войск вообще было мало, а тут еще оставить подразделения, которые все равно погибнут, вне зависимости от времени своего сопротивления. Впоследствии главкосевзап и Главковерх расстроились не потому, что крепость пала в принципе, это было и так ясно, а оттого, что она продержалась так мало, не сумев выполнить своей главной задачи: сковать хоть сколько-нибудь неприятельских войск. Тем более, что эвакуировать крепость все равно не успевали, так следовало сначала расстрелять по врагу все снаряды, а уже потом сдаваться. Другое дело, что в кратчайшие сроки исход обороны решился личной трусостью коменданта.

Ясно, что ни местности, ни фортов, ни тактики крепостной обороны не знали ни войска, назначенные главнокомандованием Северо-Западного фронта в гарнизон, ни их командиры (например, накануне обложения был сменен начальник штаба Новогеоргиевска А.Г. Елчанинов). Ситуация усугубилась и трагическими случайностями. В ночь с 4 на 5 июля в районе северного сектора обороны германский кавалерийский разъезд обстрелял случайно оказавшийся за пределами крепости автомобиль начальника инженеров крепости Н.В. Короткевич-Ночевого, который лично проверял ведение земляных работ. Полковник был убит, а в его портфеле немцы нашли подробный план крупного масштаба со всеми фортификационными сооружениями Новогеоргиевска. То есть в руках противника оказалась подробная информация о всех тех переделках, что были сделаны непосредственно перед войной и с ее начала. Вместе с полковником Короткевич-Ночевым погиб и начальник обороны северного сектора полковник К.В. Худзинский: «Таким образом, в один день было подорвано доверие гарнизона к высшему командованию и раскрыта вся система укреплений Новогеоргиевска, до того момента неизвестная противнику»[340]. Участник обороны крепости говорит, что инженеры в крепости были на привилегированном положении, и когда в начале осады главный инженер и его помощник на автомобиле попались случайно германскому разъезду, получился «огромный моральный эффект». Пошли слухи даже среди офицеров, что они сдались нарочно и с планами крепости[341]. Именно на северном секторе немцы и нанесут главный удар.

В свою очередь, немцы не переоценивали значение русской крепости. Генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург не собирался замедлять бег своих армий, преследовавших отступавших русских, и потому под Новогеоргиевск были отправлены по преимуществу ландверные полки с приданной им тяжелой осадной артиллерией. Для удара по Новогеоргиевску был переброшен 3-й резервный корпус Г. фон Безелера – признанного мастера осадных операций. Именно на базе этого корпуса в сентябре – октябре 1914 г. существовала так называемая осадная армия «Антверпен». Войска генерала Безелера переименовывались в осадную армию «Модлин», по тому наименованию как ранее назывался русский Новогеоргиевск.

Как и следовало ожидать, число атакующих уступало количеству защитников – просто потому, что немцы обладали инициативой действий и могли концентрировать свои силы на избранном направлении, в то время как русские неизбежно «размазывали» гарнизон по всему оборонительному периметру. Новогеоргиевск, защищаемый 64 батальонами русской пехоты, был обложен 45 батальонами германского ландвера. Участник обороны крепости подтверждает, что атаковал «пожилой ландштурм»[342]. Для обстрела немцы имели 84 тяжелых орудия. То есть осаждающие имели меньше войск, чем осажденные, как это проявилось еще при осаде Перемышля.

Окружность оборонительного пояса Новогеоргиевска составляла 48км, и ясно, что противник не собирался осаждать такую махину, сковывая под ее стенами свои войска. Генерал Безелер применил ту же самую тактику, что и в Бельгии: блокада крепости, выбор направления главного удара, куда будет стянута вся тяжелая артиллерия, решительный удар, штурм фортов, взятие ядра крепости, расстрел еще держащихся крепостных фортов с тыла. Германская осадная артиллерия включала в себя 6 – 420-мм гаубиц, 9 – 305-мм гаубиц, 1 – 150-мм пушку, две батареи 105-мм орудий, батарею 120-мм орудий, батарею 150-мм орудий. Также германские войска имели и легкую полевую артиллерию. Всего – 35 батарей. В свою очередь, русские имели до тысячи орудий различных систем, в львиной своей доле устаревших. Так как Безелер имел 16-дм австрийские гаубицы, он высказывался даже против обложения, предпочитая решить дело сразу штурмом. И это ему вполне удалось.

27 июля Новогеоргиевск был уже обложен, 1 августа – началась решительная бомбардировка, 3 августа немцы начали свои атаки. Перед началом осады комендант Н.П. Бобырь объехал все форты и призывал солдат драться до конца. В этот день решительным штурмом была взята группа укреплений в районе форта №15, а русская контратака 63-й пехотной дивизии была отбита немцами. Бои за форты Северного отдела (15-й и 16-й) шли 4 дня, большая часть атак неприятеля была отбита одним артиллерийским огнем, штурмующие понесли значительные потери. Но на следующий день по приказу коменданта, не надеявшегося на успех обороны по всему периметру, были очищены группы фортов 15 и 16, что вынудило русских отступить к внутренней линии фортов. Это деморализовало гарнизон, а немцы получили плацдармы для продолжения атак. Помимо моральной дезорганизации оборонявшихся русских войск, буквально накануне отправленных в крепость и понимавших свою обреченность, негативным фактором обороны стала нехватка винтовок и ограниченный запас снарядов у тех артиллерийских систем, что могли оказывать отпор ударам германских гаубиц.

Сокращение комендантом линии обороны привело к тому, что противник умело использовал слабые стороны обороноспособности Новогеоргиевска. Первая из них – моральный настрой войск. Во-первых, субъективный фактор – каждый новый отход вглубь крепостного района воспринимался в качестве доказательства «измены» со стороны командного состава. Если помнить о царившей на фронте шпиономании вообще, и «охоте на ведьм» в самом Новогеоргиевске, деморализованном непрестанными депортациями окрестного еврейского и польского населения, то нежелание солдат умирать в обреченной крепости прекрасно накладывалось в массовой психологии на шпиономанию. Во-вторых, объективный фактор. Было известно, что сильной стороной обороноспособности Новогеоргиевска являются форты, укреплявшиеся для противостояния ударам 420-мм осадной артиллерии. Слабой стороной – неукрепленные промежутки между фортами. Именно в эти промежутки в бельгийских крепостях в 1914 г. врывались немцы, занимая цитадель и блокируя все еще дравшиеся форты от ядра крепости. Недаром штурмом Новогеоргиевская командовал отличившийся при осаде бельгийского Антверпена Г. фон Безелер.

Очищение групп фортов привело к тому, что войска концентрировались в остающихся фортах, в то время как промежутки оставлялись без надлежащего внимания просто потому, что пехота гарнизона была слишком слаба. Вслед за группами фортов 14 и 16 последовал отход от фортовых групп 10–13. Иными словами, в то время как трехдневными атаками открытой силой немцы захватили лишь 2 русских форта, Н.П. Бобырь сдал врагу еще 10 фортов. Ю.А. Бахурин указывает, что именно решение об очищении этих групп фортов стало роковым, так как позволило германской артиллерии сосредоточить огонь на цитадели, пехоте врага – выйти к внутренней оборонительной линии и прорваться в центр русской обороны, лишая ее общего осмысленного управления. В результате «стойкость недоукомплектованных частей в условиях небывалой плотности вражеского артиллерийского огня, несмотря даже на прочность казематированных помещений, не смогла компенсировать преступной нерешительности коменданта Бобыря, сдавшего в течение нескольких суток ключевые позиции по внешней оборонительной линии»[343]. Именно здесь и прорвались германские части, воспользовавшиеся хаосом и беспорядком в организации русской обороны: «хотя главное направление атаки немцев командованием крепости было определено верно и на самый ответственный участок были назначены самые стойкие части и лучшие начальники, все остальные распоряжения коменданта были как будто специально направлены на то, чтобы Новогеоргиевск пал как можно скорее и при этом самым бесславным образом»[344].

К утру 6 августа противник занял форты 2 и 3, тем самым открыв себе дорогу к центру крепости. Артиллерийские удары по оборонявшимся сопровождались бомбардировкой с цеппелинов, что также оказало громадное моральное ошеломление. В этот день великий князь Андрей Владимирович отметил: «участь такой первоклассной крепости, как Новогеоргиевск, ясно указывает, что при современной артиллерии крепости держаться не могут. Большинство склонно думать, что крепости с круговой обороной потеряли свое значение, что лучшим типом являются крепости типа Осовца, имеющие лишь один фас, как форты-заставы. Это не мышеловки, в случае отступления от данной оборонительной линии их легче эвакуировать и не является стремления их удержать, во что бы то ни стало. Последнее стремление всегда требует оставления гарнизоном довольно большого числа защитников, обреченных или на гибель, или же на пассивную роль. Огромная стоимость современных крепостей не оправдывает таких затрат»[345].

Вечером 6-го числа противник раскидал русское ополчение, толпами сдававшееся в плен, в стороны и прорвался к цитадели. На следующий день все было решено. Сводка сведений о противнике от 9 августа говорила: «В крепости Новогеоргиевск немцы прорвались в Вымысловском районе и, окружив форт №12, направили колонны в тыл Закрочинскому сектору. Гарнизон ночью отошел на линию Закрочины за форты №1 и 2. Форты северного отдела, а также мост через Нарев нами взорваны. После неоднократной бомбардировки и повторного штурма фортов №2 и 3 они были совершенно разрушены и достались в руки противника. Идет сильная бомбардировка центральной ограды»[346].

Примечательно, что немцы посчитали дело завершенным еще за два дня до того. В этот же день 9 августа телеграмма Главковерха императору отметила, что «отсутствие донесений о судьбе Новогеоргиевска заставляет предполагать, что сопротивление крепости окончилось, тем более что появилось уже германское извещение о взятии крепости утром 7 августа»[347]. Именно в этот день и произошли главные события – находившийся в цитадели комендант Н.П. Бобырь был взят в плен и, уже будучи в плену в штабе германского осадного отряда в Зегрже, подписал капитуляцию, одновременно предписав еще державшимся фортам сложить оружие. Генерал-квартирмейстер штаба Гинденбурга с удовлетворением записал в дневнике, что в Новогеоргиевске было взято 85тыс. пленных – «гораздо больше, чем мы рассчитывали»[348], в том числе – 20 тыс. артиллеристов.

Это – кардинальное отличие от коменданта бельгийского Льежа, взятого в плен раненым, под обломками разрушенного форта. Устав допускает «почетную капитуляцию», при которой победитель в обмен на воинские почести получает все военное имущество побежденного. А.А. Керсновский справедливо пишет: «Мы считаем, что единственным выходом из положения может быть не „капитуляция“,– то есть, договор, заключаемый парламентерами,– а просто сдача без всяких условий, но, предварительно, со взрывом всех верков и приведением в полную негодность всего вооружения. Так поступил в Перемышле ген. Кусманек, благодаря чему наш Юго-Западный фронт не смог воспользоваться богатым перемышльским арсеналом в критическую весну 1915г., тогда как немцы долгие недели гвоздили французские позиции на Изере артиллерией Мобежа, а новогеоргиевскими пушками экипировали свой эльзасский фронт… Благородный противник отдаст воинские почести и в этом случае. А от неблагородного почестей вообще принимать – не след. Они лишь оскорбили бы нашу честь»[349].

Очевидно, что по окончании войны генерал Бобырь, по идее, должен был бы подвергнуться тяжелому наказанию. Энциклопедия Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона замечает: «Согласно нашему воинскому уставу о наказаниях, начальник отряда, положивший перед неприятелем оружие или заключивший с ним капитуляцию, не исполнив своей обязанности по долгу службы и согласно с требованиями воинской чести, исключается из службы с лишением чинов. Если же сдача совершается без боя, несмотря на возможность защищаться, то подвергается смертной казни». А здесь немцам была сдана сильнейшая крепость с громадными запасами артиллерии и боеприпасов, плюсуя к ним более 80 тыс. пленных. Комендант понимал это, и потому пытался инсценировать упорное сопротивление уже после приказа о сдаче.

В связи с тем, что генерал Бобырь 6 августа приказал взорвать мосты через Вислу, но сам остался на западном берегу, следовательно, он не имел намерения продолжать оборону на левом берегу реки. Зато в мирное время такие начальники, струсившие в бою, когда требовалось упорство и мужество, как правило, отличались сверхжесткими требованиями к подчиненным. Летчики вспоминали: «зная свирепость коменданта крепости генерал-лейтенанта Бобыря, совершенно непонятно, как он мог так быстро сложить оружие»[350]. Пресловутая свирепость, очевидно, обрушивалась лишь на подчиненных, которые не могли ответить самодуру-начальнику. Свирепый командир и бездарный, трусливый, инертный военачальник – вот характеристика генерала Бобыря. Эти качества были прекрасно известны его подчиненным, желавшим драться с врагом. Репутация коменданта была как у известных рутинеров и ретроградов А.Г. Сандецкого и И.И. Мрозовского[351] – командующих Московским и Казанским военными округами. К.И. Величко упоминает даже, что среди офицеров гарнизона возникла мысль об аресте коменданта, дабы не быть сданными в плен[352]. В итоге крепость была сдана комендантом после минимального сопротивления.

Позор быстрой сдачи крепости при минимальном сопротивлении мучительно осознавался участниками обороны, тщетно пытавшимися наладить оборону. Так, об офицерах из Новогеоргиевска посетившая пленных сестра милосердия докладывала: «Передавались вполголоса правдивые страдания отдельных героев, изнемогавших под тяжестью позора Новогеоргиевской эпопеи»[353]. Но жаждой сопротивления горели отнюдь не все, так как лишь пять русских офицеров на свой страх и риск выбрались из крепости и вскоре добрались до своих. Прочие же – сотни командиров, в том числе и неатакованных укреплений, прежде всего – завислинской части крепости, предпочли сдаться в плен.

Штаб генерала Бобыря, как на подбор, оказался неэффективным, малоинициативным и инертным. Например, исполняющим обязанности начальника штаба крепости при капитуляции был Н.И. Глобачев, который также сдался в плен. В Русско-японской войне 1904–1905гг. он был начальником штаба 54-й пехотной дивизии генерала Орлова, которая рассыпалась в гаоляне во время боя у Яньтайских копей (Ляоянское сражение) и потерпела тяжелое поражение. По официальной версии, под Ляояном конь занес Глобачева в тыл, и он не смог принять участия в руководстве боем[354]. Вполне вероятно, что этот конь направлялся своим седоком. В августе 1914г. полковник Глобачев, командуя 6-м пехотным Либавским полком, сумел выйти из «котла» под Танненбергом, где погибло пять дивизий 2-й русской армии Самсонова вместе с самим командармом. Теперь судьба настигла его. Всего же в Новогеоргиевске было взято в плен 17 генералов – больше, чем под Танненбергом в августе 1914 г.

Чтобы не доставить противнику лишних трофеев, то, что можно было погрузить в самолеты, вывозилось в тыл, причем русские воспользовались неудачным опытом противника. Накануне сдачи Перемышля австрийцы отправили знамена, ключи от крепости и документы на воздушном шаре. Однако ветер внезапно переменился, и шар отнесло к Брест-Литовску, где все это досталось русским в качестве трофеев. Поэтому перед сдачей германцам крепости Новогеоргиевск русские летчики 6 августа вывезли знамена и документы в Белосток на самолетах 33-го корпусного авиаотряда Ю.М. Козьмина[355]. Приказ о вылете был отдан комендантом, уже потерявшим надежду на успех сопротивления.

Артиллеристы успели взорвать часть орудий и уничтожить склады разнообразных запасов, о чем свидетельствует показание вырвавшегося из крепости летчика Свистунова, который, со ссылкой на одного из батарейных командиров, выяснил, что артиллерия получила приказ стрелять, пока есть снаряды, после чего испортить пушки и сдаться. Пехота по большей части держала себя безучастно. В частности, большая часть гарнизона Новогеоргиевска отказалась выходить на банкеты укреплений, угрожая расправиться с командирами. Половина гарнизона не имела винтовок, и из другой половины целая треть была вооружена берданками.

Интересные воспоминания о крепости – «Год в крепости Новогеоргиевск (5 августа 1914—7 августа 1915г.)– оборона и сдача крепости»[356], оставил командир одной из крепостных батарей Николай Александрович Цуриков, о чем хотелось бы сказать немного подробнее. Как видно из датировки в названии, автор многое сам видел и мог оценивать, но при этом он командовал батареей в завислинской части крепости (южный отдел обороны), почему не принимал участия в последних боях августа 1915 г., а просто сдался в плен вместе со всеми. В отличие от полевых войск, «в крепости отдельный младший начальник-исполнитель является лишь маленьким винтиком одного большого общего механизма, винтиком, почти не имеющим самостоятельного значения. Поэтому личные свойства высшего начальника приобретают в крепости совершенно исключительное значение».

Во время войны из крепости был выведен на фронт постоянный гарнизон, присылаемые ему на смену ополченские подразделения также быстро сменялись, и потому «во время обороны Новогеоргиевска в нем оказались вместо офицеров и солдат, знавших в крепости каждый кустик, люди совершенно крепости не знавшие и относившиеся к ней не как к родному дому, а как к случайной стоянке». Общим фоном воспоминаний Цурикова проходит та мысль, что в крепости царил организационный кавардак, который пытались выправить отдельные офицеры, но они мало что могли сделать (так, начальник крепостной артиллерии А.Н. Яковлев никаких учений не проводил, человек был бессердечный и грубый, в крепости его никто не любил, и его считали сумасшедшим). Высший артиллерийский состав также поменялся прямо перед осадой – А.Н. Яковлев был эвакуирован в тыл по болезни, и его сменил начальник артиллерии северного отдела М.Н. Римский-Корсаков, который тем самым оставил без своего непосредственного руководства ту часть крепости, где немцы нанесли главный удар.

Цуриков также считает, что когда пал главный форт северного отдела – № 15, и было приказано оставить все форты первой линии и отступать на вторую, не приспособленную к обороне, – это означало сдачу крепости. После приказа коменданта о капитуляции офицеры непосредственно не подвергшегося германским атакам южного отдела, где артиллерией командовал А.И. Бородзич, считали, что надо отбиваться одним этим отделом, так как он был отделен от прочей крепости Вислой, развернув часть батарей на север. Но северный отдел господствовал высотой, и гибель южного отдела все равно была предрешена. Среди офицерского состава даже появился безумный план пробиваться всей массой артиллеристов и пехотинцев южного отдела к уже сданной Варшаве «с целью произвести максимальный переполох в тылу у немцев». Причина – «нельзя сдаваться массе людей, без единого выстрела, людей, физически здоровых и морально несломленных, не попытавшись оказать сопротивление». Но ничего, конечно, не вышло – волевого человека, чтобы возглавить сопротивление, не оказалось. Вечером 6 августа был получен приказ «спешно расстрелять все свои снаряды, имевшиеся на батареях», и орудия стреляли до полуночи. Наконец, «около 12 часов ночи командирами батарей было получено подробное распоряжение о порядке сдачи: предписывалось уничтожить все оружие, бинокли и проч.; офицерам оставить только шашки и находиться на батареях вместе с солдатами, ожидая подхода германских войск».

Уже в плену Н.А. Цуриков встретился с другим артиллерийским офицером, который перешел в Новогеоргиевск после оставления Ивангорода, считая, что Новогеоргиевск будет драться, так как от ивангородского коменданта А.В. фон Шварца он был в восторге. Этот офицер был вместе с Бобырем при сдаче и рассказал, что «Цитадель была именно сдана, но при этом, что гораздо хуже, с попыткой инсценировать дело так, чтобы создалась видимость настоящей обороны, не сдачи, а взятия Цитадели. С одной стороны комендант громко приказывал обстреливать наши войска, чтобы задержать их отступление со второй линии фортов, а с другой – отправил на автомобиле парламентеров с белым флагом». Цуриков подытоживает: «назвать это обороной – нельзя. Воли к борьбе и сопротивлению не было». Генералитет Новогеоргиевска и часть офицеров были отправлены в лагерь военнопленных Штральзунд. Пленным разрешили взять с собой некоторые личные вещи. Один генерал взял даже в плен собачку, а у взятых в плен в окопах не было ничего: «Эффект от прогулки по лагерю с собачкой, среди нищих, оборванных, голодных, удрученных офицеров, получился, конечно, огромный».

Таким образом, с момента обложения до капитуляции громадная крепость продержалась всего лишь 11 дней. Британский военный атташе вспоминал, что офицеры штаба 1-й армии считали, что Новогеоргиевск не продержится и 10 дней. Этот прогноз оправдался, и «короткое время осады никак не отразилось на общих темпах немецкого наступления»[357]. Иначе и быть не могло: с таким гарнизоном нельзя было рассчитывать на успех сопротивления в течение более длительного времени. Комендант крепости Брест-Литовск В.А. Лайминг вспоминал: «вопрос о гарнизонах наших крепостей следует считать каким-то сплошным недоразумением: назначенные по мобилизационному плану второочередные дивизии в большинстве случаев до крепостей своих не доехали, и в крепости прибыли дивизии уже потрепанные в полевых операциях, но и их, едва они бывали приведены в порядок, отправляли на фронт, а в крепости назначались ополченские части»[358].

Действительно, сразу после падения Перемышля коменданты русских крепостей стали просить гарнизоны из хороших соединений, но Ставка отказывала, ибо войска требовались полевому фронту, а потому назначенные гарнизонные части приходили в крепости всего за несколько дней до подхода неприятельских авангардов. При этом частично гарнизоны состояли из полевых частей, которые уже в ходе отступления привыкли бросать одну позицию за другой, что вообще недопустимо в крепостной войне. Как заметил Н.А. Цуриков, Новогеоргиевская «крепость почти не задержала хотя бы части германской армии, не облегчила этим отступления нашей армии, находившейся в очень тяжелом положении и длительной обороной, как это было с Перемышлем, морально не поддержала своих отступавших войск»[359].

Встает вопрос: к чему было вообще защищать Новогеоргиевск? К августу 1915 г. крепость уже не была включена в систему общей обороны с полевыми войсками, откатившимися на восток, и потому была обречена на борьбу в одиночку. Оказать крепости помощь армии Северо-Западного фронта, вероятнее всего, не смогли бы, и командование заранее знало об этом. Зачем же было оставлять на увеличение неприятельских трофеев 83 тыс. человек? Уничтожить крепость вместе со всем ее содержимым можно было бы и без потери этих людей.

Возможно, следовало бы оставить в Новогеоргиевске сражавшийся в этом райне и более-менее знакомый с окрестностями 27-й армейский корпус Д.В. Баланина, но вряд ли бы это сильно помогло. В любом случае, с переменой 27-го армейского корпуса на те дивизии, что попали в плен, главкосевзап М.В. Алексеев не мог серьезно рассчитывать на то, что крепость продержится достаточно долго. Да и вообще: максимум того, что могла отвлечь на себя блокированная крепость – это ландвер, ведь и австрийский Перемышль был осажден русским ополчением, уступавшим австро-венгерскому гарнизону вдвое по численности личного состава и числу артиллерии.

Выходит, что Новогеоргиевск, несколько утрируя, был вынужден драться «просто так». Даже удержись крепость (даже как можно было рассчитывать на это, зная о калибрах германских осадных батарей после Бельгии?), в чем состоял бы смысл ее обороны – в том, что в вялых позиционных боях перед ее фортами на недолгое время подзастряли бы немецкие ландверисты? С военной точки зрения оборона крепости Новогеоргиевск была не только бессмысленной, но и категорически вредной – напрасная потеря массы людей (вывезти пушки и запасы было нельзя, и их так и так пришлось бы уничтожить).

Одной из важнейших причин столь быстрой и, главное, позорной сдачи крепости было поведение коменданта. Немецкий генерал Шварте считал, что «если бы только в генерале Бобыре генералу Безелеру противостоял хоть немного равный противник, то сражение около русского Вердена имело бы другой конец, по меньшей мере в виде упорного сражения, может быть с роковым исходом, способным повлиять на все дальнейшие операции немцев». Возможно, мнение о «роковом исходе» и преувеличено. Но ведь должна же была крепость хоть по минимуму оправдать себя, нанося противнику немалые потери ударами своей многочисленной артиллерии. Отдельные попытки сопротивления тех, кто желал драться, не изменили ничего: большая часть войск капитулировала, подчинившись приказу плененного коменданта лишь потому, что драться не намеревалась. Высшие командиры подали отвратительный пример своим подчиненным, а низшие офицеры могли разве только попытаться продать свою жизнь, но эти попытки были редки и непродолжительны. Настоящих героев, не зависящих в исполнении долга от преступных приказов свыше, в Новогеоргиевске оказался минимум.

Слабость войск (только что сформированные ополченские дивизии), наряду с действиями коменданта, и стала главной причиной сравнительно быстрой капитуляции первоклассной крепости Новогеоргиевск. Крепость не могла не пасть, однако на столь ничтожно краткое сопротивление в Ставке и штабе Северо-Западного фронта не рассчитывали. Напротив, господствовало убеждение, что Новогеоргиевск сумеет притянуть к себе часть неприятельских сил, тем самым ослабив давление на отступавшие далее на восток полевые русские армии – расчет был чуть ли не на два месяца сопротивления.

Командный состав крепости был невысок уровнем. Достаточно сказать, что начальники 58, 114 и 119-й пехотных дивизий (соответственно – генералы Л.В. Де Витт, Г.Г. Лилиенталь и В.П. Прасалов) получили свои назначения, находясь в резерве чинов. Ранее они уже командовали дивизионными соединениями, но были отстранены по несоответствию от должности. Для назначения же в ополченские соединения, напротив, нуждавшиеся в лучших офицерах, ввиду слабости солдатского состава, как получилось, они «соответствовали». Чего же удивляться быстрой сдачи в плен русских дивизий? Вместо производства отличившихся в боях командиров бригад и полков, повышения их по службе – в Ставке сочли возможным разворошить несостоятельный командный резерв.

Результат оказался донельзя плачевен. И более всего обидно за тех немногочисленных солдат и офицеров, что до последнего момента стремились исполнить свой долг, тех героев, что погибли в неравном бою первого этапа обороны, ибо смерть их оказалась напрасной – героизм не был поддержан ни основной массой солдат и офицеров, ни высшим командованием крепости. Исходившее с самого верха решение оказалось в ключе неверным: «фактически, Ставка, приняв абсурдное со стратегической точки зрения решение, заставила главнокомандующего Северо-Западным фронтом отбывать номер под названием „усиление гарнизона Новогеоргиевской крепости в свете грядущей ее осады“. А генерал Алексеев, в свою очередь, вынудил коменданта Бобыря отбывать номер под названием „оборона Новогеоргиевска“. И только лишь небольшая часть гарнизона крепости старалась и в этих условиях исполнять свой долг»[360]. Правда, «вынужденность» нелегкой ситуации ничуть не оправдывает и не может оправдать исключительно неумелых, трусливых и предательских действий коменданта.

Исходя из действий генерала Бобыря, оборона Новогеоргиевска стала восприниматься в качестве совершенно нестойкой и едва ли не «позорной». Тем не менее, в сравнении с бельгийскими крепостями, павшими за 3–4 дня, 11-дневная оборона Новогеоргиевска выглядит в более приглядном освещении. Не будь преступно-трагических ошибок коменданта, отдавшего распоряжение об очищении ряда фортовых групп внешнего оборонительного пояса, оборона продолжалась бы еще долее, что при объективном негативе (ополченские дивизии в качестве гарнизона и нехватка стрелкового оружия) показывает степень ожесточенности русского сопротивления. Авторы монографии, посвященной обороне крепости Новогеоргиевск, справедливо подытоживают: «в сравнении с крахом передовой в Западной Европе бельгийской фортификационной доктрины (которую исследователи позорной отнюдь не нарекали) Новогеоргиевск и его оборона выигрывают в разы, оставаясь недооцененными отечественными историками войн»[361].

Итак, при отступлении из Польши, Литвы и Западной Белоруссии русское командование пыталось опираться на крепостные районы, дабы приостановить атаки противника. Последней линией русских крепостей на реках Неман и Западный Буг были Ковно, Гродно и Брест-Литовск. К лету 1915 г. крепости последней линии обороны, на которой главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта М.В. Алексеев рассчитывал остановить неприятеля, не были в должной мере готовы к оборонительным действиям сами по себе. Исправить полностью недостатки укреплений также не было возможности. Поэтому крепости могли выполнять лишь функции усиленного участка обороны в связке с полевыми армиями. Следовательно, успех действий крепостей прежде всего зависел от общей обстановки на фронте.

Первой из перечисленных в бой вступила крепость Ковно, прикрываясь которой Алексеев рассчитывал образовать маневренную группу с целью мощного контрудара по немцам. Прекрасно сознававшее ситуацию германское командование – в середине июля М. Гофман записывал в дневнике, что рассчитывает через пару недель взять Ковно: «этим мы обеспечили бы наше левое крыло сильной позицией и имели бы возможность наступать на свободные русские фланги»[362], – нанесло одновременный удар по оставшимся в Польше крепостям. В ночь с 25 на 26 июля Новогеоргиевск был полностью блокирован, а 10-я германская армия начала осаду Ковно: «Ковно запирает Кенигсберг – Петербургскую железную дорогу, облегчает переброску значительных сил через Неман и Вилию, и представляет собой надежную опору для русских войск, действующих в Неманском районе»[363].

24 июля неприятель подошел к крепостным фортам, долженствовавшим прикрывать сосредоточение русских резервов у Вильно. На следующий день великий князь Николай Николаевич телеграфировал императору о начавшихся боях на фортах занеманского отдела обороны. Немцы подошли к Ковно на 5–6 верст, «батареи Ковны ведут непрерывный огонь»[364]. Невзирая на тот факт, что более тысячи орудий крепости в большей своей части были устаревшими, образца 1867 и 1877гг., в Ковно стояли и новые орудия, в том числе две 10-дюймовые пушки с дальностью стрельбы свыше 18 км.

В кампанию 1914г. крепость Ковно располагалась в относительном тылу армий Северо-Западного фронта и служила резервуаром сил и средств ведения боя для полевых войск. На всякий случай крепость готовилась к вероятной обороне – так, «ввиду возможности обложения крепости Ковно», 19 июля, в первый день войны, МВД перевело ковенскому губернатору 300тыс. руб. «на заготовку потребного для населения продовольствия». Через три дня были разосланы телеграммы киевскому генерал-губернатору и виленскому, лифляндскому, бессарабскому, ковенскому, курляндскому и эстляндскому губернаторам с разрешением «раздать населению общественные хлебные запасы» в случае вторжения неприятеля[365]. Весной 1915 г. крепость по-прежнему оставалась вне активных боевых действий. Казалось бы, что времени для дальнейшего ее укрепления было достаточно, однако комендант В.Н. Григорьев не предпринимал бурной деятельности, пустив дела на самотек.

Казалось, что бесславная эпопея Новогеоргиевска будет воспроизведена противником, также располагавшим могущественной артиллерией, однако здесь дело обстояло несколько иначе. Крепость Ковно, закрывавшая переправу через Неман, находилась в общем оборонительном фронте с полевыми войсками, откатившимися за рубеж Немана и готовившими контрнаступление. Если Новогеоргиевск оставался в изолированном положении, и максимум можно было рассчитывать лишь на то, что немцы притянут для его блокады какие-то резервные соединения, то Ковно являлось наиболее мощным участком русской обороны по Неману. Фронт 10-й армии Е.А. Радкевича, протягивавшийся по рубежу реки Неман на его западном берегу, упирался своим левым флангом в Ковно. Непосредственное прикрытие фланга 10-й армии в районе Ковно осуществлял 34-й армейский корпус Ф.М. Вебеля.

Таким образом, крепость находилась в общем оборонительном фронте с полевыми войсками, не могла быть окружена противником, а потому имела все шансы для успешной обороны. Именно в таких условиях в августе 1914 г. крепость Ивангород принял А.В. фон Шварц. Причем, в отличие от Ковно, в котором перед войной все же шло строительство фортификационных сооружений, Ивангород не был вообще заранее подготовлен к обороне. Комендант в сжатые сроки перебросил в крепость артиллерию, укрепил наиболее доступные участки и потому смог сделать значение обороны Ивангорода одним из ключевых эпизодов Варшавско-Ивангородской операции. Не сумев взять Ивангород, австро-германцы были вынуждены перенести удар на Варшаву, что позволило русским выиграть время для перегруппировки и перейти в контрнаступление.

В Ковно наличествовала только линия старых фортов, непосредственно располагавшаяся на городских окраинах – главная линия обороны (занеманский фронт крепости, форты №1–5, промежуточные укрепления №1–3 и участок обороны по реке Вилия, форты №6–7) была построена в 1883г. Согласно предположениям о перестройке крепостей, утвержденным в 1911г., укрепления должны были быть вынесены на 5–8км от города, но сделать этого не успели. Гарнизон называл старые крепостные форты, не могущие выдержать обстрела тяжелой артиллерией, «братскими могилами», а потому не особенно упорствовал в их защите. Слабость фортификационных сооружений сознавалась высшими штабами: «крепость эта совсем не была закончена перестройкой по плану 1911г. Фактически не было построено на намеченном обводе ни одного нового форта, а были созданы только группы окопов, и в нескольких местах имелись зачатки бетонных убежищ. Передовые позиции представляли собой незаконченные нагромождения окопов со слабыми проволочными препятствиями впереди, при отсутствии надлежащих убежищ и ходов сообщения с тылом»[366].

Однако же Ивангород в 1914 г. находился в худшем положении. Да и гарнизон его по численности был слабее, не говоря уже о крепостной артиллерии. Поэтому, даже с подвозом германских тяжелых батарей, Ковно должна была продержаться какое-то время, обеспечивая подготовку запланированного штабом Северо-Западного фронта контрнаступления. Тем более, что крепость была расположена на обоих берегах Немана, а потому могла вести сопротивление от рубежа к рубежу. Другое дело, что прошел уже почти год войны, а комендант Ковно В.Н. Григорьев практически ничего не сделал для усиления ее боеспособности.

Ничего – для укрепления обороноспособности крепости, но в выполнении ненужных указаний Ставки комендант, напротив, усердствовал. Так, 13 мая В.Н. Григорьев телеграфировал генерал-квартирмейстеру штаба Северо-Западного фронта М.С. Пустовойтенко, что из города Ковно выселили около 30тыс. еврейского населения, после чего в нем осталось не более 18тыс., из коих при подходе противника будет выселено еще 8тыс. детей, женщин и нетрудоспособных. Так как продовольствия не хватает (хлеб есть, но нет мяса и сала, масла и сахара), требуется 400тыс. руб. на покупку запасов для города на полгода. Численность гарнизона – 62тыс. чел. и 3,4тыс. лошадей, которому также требуется запасов на полгода (считалось, что крепость продержится в осаде именно этот срок), почему следует подвозить живой скот, ибо консервов хватит лишь на 52 дня[367].

Действия военных властей подтверждались гражданскими. Ковенский губернатор Н.Д. Грязев 8 июня докладывал, что по приказу командарма-10 были «поголовно выселены евреи, проживавшие к западу от линии Рига – Бауск – Поневеж – Вилькомир – Ковна», «захваченные немцами местности разорены; в Россиенском и Шавельском уездах сожжено множество селений. Жители разоренных местностей испытывают нужду, но постигшее их бедствие переносят спокойно. Выселившееся из района боевых действий население ютится в селениях и лесах в тылу наших армий»[368]. Таким образом, вместо того, чтобы укреплять собственно саму крепость, совершенствовать ее оборону и готовить гарнизон, комендант больше концентрировался на организации принудительного беженства, тем самым якобы обеспечивая надежный тыл. Разумеется, когда враг подошел к Ковно, это не помогло.

Если крепость остается крепостью, то ее надо укреплять и обеспечивать боеспособным гарнизоном. Да, состав гарнизона зависел от Ставки и штаба Северо-Западного фронта, но все-таки крепость всегда имела какие-то подразделения – те же, к примеру, ополченские дружины, которые постепенно забирались на фронт. Казалось бы, что усилиями этих людей можно было бы озаботиться подготовкой крепости к обороне. Комендант же, очевидно, полагал, что до стен Ковно война не дойдет никогда. Офицер-эмигрант В. Кочубей вспоминал: «то, что в течение 11 месяцев от начала войны Ковно, которое за это время уже не раз могло быть втянуто событиями на фронте в район непосредственных боевых действий, не было еще приведено в оборонительное состояние, а также тот факт, что лежащие на непосредственных подступах к этой крепости Козловорудские леса совершенно не были приспособлены для обороны – это одно из величайших преступлений Главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерала Рузского, который за десять месяцев своего командования не потрудился даже заинтересоваться тем, в каком состоянии находится обороноспособность этой крепости и что, вообще, происходит в ее районе»[369]. Правда, Рузский командовал фронтом 6,5 месяцев, а затем его сменил Алексеев. И в любом случае, укреплять подступы к крепости должен ее комендант, а не командующий фронтом.

Пусть и с опозданием, но после доклада Ф.Ф. Палицына о неудовлетворительном состоянии обороноспособности Ковно уже новый главкосевзап М.В. Алексеев обратил свое внимание на крепость. Также внимание штаба фронта привлекли рапорты ряда строевых начальников, по достоинству оценивших полное отсутствие работы по организации обороны Ковно. Характер возведенных между фортами укреплений и окопов совершенно не отвечал опыту войны. Например, в крепости было совершенно безграмотное расположение артиллерии, вплоть до того, что батареи располагались перед оврагами и на опушках. Огонь велся наугад, по требованию пехотного начальства, чтобы «подбодрить пехоту». В итоге крепостная артиллерия, состоявшая из четырех с лишним сотен орудий, истратила огромное количество снарядов, до 300–400 выстрелов на пушку, но добилась минимальных результатов. Недаром после падения крепости судили коменданта, начальника штаба и начальника артиллерии крепости.

Перед двигавшимися к крепости Ковно германцами с боями откатывался кавалерийский Вилькомирский отряд М.С. Тюлина, костяк которого составляла 2-я кубанская казачья дивизия. Прямо на крепость отступала Отдельная Терская казачья бригада. В подчинении генерала Тюлина находились также 12 батальонов 2-й Финляндской дивизии. Эти войска должны были усилить фланговую оборону крепости, не допуская обхода ее выдвинутых на север и юг фортов.

Как и все прочие крепостные гарнизоны, ковенский гарнизон также являлся слабым по своему составу. Все лучшие войска уже давным-давно дрались в поле. В гарнизон крепости входили слабая 104-я пехотная дивизия (А.А. Цицович), полуразложившаяся 124-я пехотная дивизия (Н.Я. Лопушанский), собранная наспех Сводная пограничная дивизия (Ф.Н. Транковский) и 102-я ополченская бригада. Указанные пехотные дивизии были только в июле сформированы из ополченских дружин, а потому пока еще не представляли из себя должной силы. Для усиления обороноспособности 2 июня в район Ковно были переброшены еще 68-я пехотная дивизия (А.Н. Апрелев) из 5-й армии и полк офицерской стрелковой школы из 2-й армии. Эти войска напрямую подчинялись коменданту В.Н. Григорьеву. Сама же крепость из подчинения штабу 10-й армии переводилась в прямое подчинение штабу Северо-Западного фронта. Все-таки 4,5 дивизии, пусть и слабые, но опиравшиеся на поддержку крепостной артиллерии, должны были сцементировать русскую оборону по Неману.

Слабость гарнизона сознавалась в Ставке, а потому штаб Северо-Западного фронта получил приказ усилить крепость еще и 2-й Финляндской стрелковой дивизией. Это было сделать тем проще, что финляндцы и без того отходили к крепостным фортам в составе Вилькомирского отряда генерала Тюлина. Однако как раз накануне принимаемого решения комендант, воспользовавшись тем, что на одном из участков крепостной позиции были отогнаны неприятельские авангарды, прислал великому князю Николаю Николаевичу хвалебную телеграмму, где расписывалась высокая боеготовность крепости. Этот бой по случайности совпал с одним из семейных праздников Верховного главнокомандующего, и генерал Григорьев поспешил с выражением верноподданнических чувств. В Ставке решили, что гарнизон боеспособен, непосредственная помощь ему не требуется, а потому 2-я Финляндская стрелковая дивизия была отправлена в состав 34-го армейского корпуса с задачей удержания Вилькомира, чтобы отразить угрозу обхода Ковно с южного фланга.

Таким образом, вследствие действий коменданта В.Н. Григорьева, крепость не только не была укреплена, но даже и не получила надлежащего пехотного усиления. Личные качества коменданта оцениваются современниками не то чтобы невысоко, а до положения «ниже некуда». Например, командир 6-го финляндского стрелкового полка (то есть он также мог бы попасть в гарнизон Ковно) А.А. Свечин откровенно называет В.Н. Григорьева «кретином»: «генерал Григорьев иногда выступал в печати со статьями совершено скандальной глупости, недостатки его мышления были общеизвестны. Но почему-то… создалось убеждение, что человек определенно глупый должен быть упорным; поэтому его держали комендантом важной крепости, с массой технических средств»[370].

Эти качества проявились и в период штурма. Когда немцы уже обстреливали Ковно, комендант даже и не пытался организовывать оборону, предпочитая вместо присутствия на атакуемых участках оставаться в своем доме. Об этом рассказывает полковник Генерального штаба В.Н. фон Дрейер, отправленный начальником Терской бригады генералом В.М. Хитрово для выяснения обстановки в крепости. Дрейер говорит, что когда он прибыл в Ковно, то комендант и начальник артиллерии крепости мирно беседовали в особняке коменданта. Попутно высокопоставленные чины, несущие ответственность не только за успешную оборону крепости, но и за успех перегруппировки полевых армий, выгоняли из цветника кошку, чтобы она не испортила цветы[371]. Наверное, все-таки в момент штурма комендант и начальник крепостной артиллерии должны заниматься чем-то другим, нежели кошками и цветниками?

Вдобавок ко всему, офицеры введенных в Ковно в качестве гарнизона частей и соединений не успели даже ознакомиться с планами крепости и подступами к оборонительным участкам. Комендант не сделал ничего, чтобы познакомить офицерский состав подчиненных ему почти четырех дивизий с общим планом обороны. Войска были просто распределены по участкам, и о положении соседей ничего не знали. Вероятнее всего, что никакого плана обороны вообще не существовало. О беспорядке и хаосе в организации обороны в штаб Северо-Западного фронта доносили многие командиры проходивших мимо ковенского крепостного района частей, но Григорьев так и не был смещен до самого конца.

Правда, противника все эти сложности не волновали. После 8-дневной артиллерийской подготовки и двух неудачных штурмов (28 июля и 1 августа), 3-го числа немцы все-таки прорвались сквозь линию фортов, защищаемых резервными ополченскими дивизиями. Телеграмма Николая Николаевича императору от 28 июля сообщила, что неприятельская осадная артиллерия начала бомбардировку после полуночи, около 3.00 ночи – немцы начали штурм, который к 5.00 был полностью отбит. Утром противник вновь перешел к ураганной бомбардировке. С наступлением темноты – новый штурм, который был отбит контратакой резервов[372]. Но упорство немцев оказалось вознаграждено.

Во главе штурмующих германских войск стоял К. фон Литцман – командир 40-го резервного корпуса. Именно его соединение – 3-я гвардейская резервная дивизия – шла на острие прорыва группы Р. фон Шеффер-Бояделя из «лодзинского мешка» в ходе Лодзинской операции ноября 1914г. Как и под Льежем и Новогеоргиевском, немцы сосредоточили свою тяжелую артиллерию против части фортов и ворвались туда, а также в самый город Ковно. Германская артиллерия простреливала весь периметр обороны, так как укрепления и форты были прижаты к Неману и самому городу, а потому часть снарядов неизбежно попадала и по гражданским объектам. Например – награждение шоферов Е. Меркулова, С Кузнецова и Ф. Коровацкого за Ковно: «под сильным действительным неприятельским огнем во время бомбардировки крепости Ковно вывозили на автомобилях раненых из линии боя с центральной ограды на перевязочные пункты и по госпиталям в городе»[373].

О ходе боевых действий за крепость говорит Журнал военных действий Ковно. В час ночи 26 июля «противник открыл артиллерийский огонь по позициям северного участка 1-го отдела обороны, доведя его к двум часам ночи до ураганного». В 3.00 немцы пошли на штурм передовых позиций; контратака 490-й дружины восстановила положение, но в 4.00 утра немцы ворвались в передовые окопы, откуда вновь были выбиты. Днем 26 июля немцы вновь открыли ураганный огонь, разрушив передовые окопы. 14,5-дм пушки стали бить по 3-му форту и центральной ограде. Ответный огонь крепостной артиллерии к вечеру 26 июля тоже «был доведен до степени ураганного». В 20.00 – новый штурм, причем бой шел и ночью. В целом с 3.00 ночи 27 июля штурм был отбит. Получив известие об отбитии штурма, М.В. Алексеев телеграфировал: «Благодарю гарнизон крепости за стойкий достойный отпор немцам ночью 26 июля»[374].

В ходе боев 26–27 июля крепость израсходовала свои пехотные резервы, о чем Григорьев доложил в штаб фронта. Алексеев поручил командарму-10 Е.А. Радкевичу, которому подчинялся район обороны Ковно, образовать резерв из состава своей армии и усилить гарнизон двумя сибирскими стрелковыми полками и вторым полком 104-й пехотной дивизии – «нужно отстоять во что бы то ни стало крепостные позиции». Комендант также телеграфировал начальнику штаба фронта А.А. Гулевичу, что гарнизон сильно пострадал и необходима атака 10-й армии в тыл германскому осадному корпусу, чтобы вынудить немцев оттащить свою тяжелую артиллерию и тем обеспечить успех обороны. Григорьев просил и о присылке в крепость «полевых стойких войск». В частности, было отмечено, что наиболее сильно пострадал 1-й пограничный полк: в 1-м батальоне осталось 14 солдат, во 2-м – 230, в 3-м – 123. В целом же гарнизон 1-го отдела обороны потерял половину состава. Вдобавок, прибывшие в крепость на помощь 415-й Бахмутский и 416-й Верхне-Днепровский пехотные полки имели японские винтовки по 315 патронов, а запаса таких патронов не было. Вечером 29 июля Григорьев сообщил в штаб 10-й армии, что нужна первоочередная пехотная дивизия в гарнизон и атака войсками армии немцев во фланг, так как потери большие, смены и резервов нет. Также он просил дать 2,5млн японских патронов для прибывших полков. Отвечая на запрос коменданта, начальник штаба 10-й армии И.И. Попов сообщил, что армия готовит атаку в тыл немцам, дабы ослабить давление на крепость[375].

Очевидно, что ситуация с обороной Ковно складывалась тяжелая, невзирая на отражение первых штурмов, а крепость была необходима Алексееву, напомним, для организации контрудара, на что требовалось время. Поэтому по поручению Алексеева 30 июля в Ковно прибыли из 10-й армии генерал для поручений при командарме-10 Г.М. Некрашевич и из штаба фронта генерал для поручений при главкосевзапе А.-А. Шихлинский. Они должны были ознакомиться с обстановкой и узнать, чем может помочь крепости 10-я армия[376]. В 11.00 началась новая бомбардировка крепости, и через полтора часа немцы пошли на новый штурм. Посланцы сами убедились, что войска гарнизона 1-го отдела обороны бились без отдыха и замены несколько дней, а «артиллерия наша и противника вела огонь наибольшего напряжения. Боем руководил сам комендант крепости». За ночь были отбиты 4 попытки штурма. Телеграмма В.Н. Григорьева Е.А. Радкевичу утром 31 июля надрывалась о поддержке: «Непрерывными боями гарнизон крепости страшно утомлен, сменить усталых и измученных людей некем, так как ¾ всего гарнизона находится в 1-м отделе обороны… Необходима спешная присылка бригады пехоты на усиление гарнизона… чтобы часть людей могла отдыхать. Иначе напряжение может превзойти напряжение человеческих сил»[377].

Сражающиеся перемешались, а почти все офицеры и унтер-офицеры погибли, что вызвало падение дисциплины, бегство в тыл и необоснованную сдачу в плен[378]. Часть личного состава бросала оружие, сдаваясь противнику при первых выстрелах, а некоторые форты, напротив, дрались до последнего патрона. Например, одна из ополченских дружин (7-я ковенская) была брошена в контратаку, но, дойдя до противника, она в полном составе бросила винтовки и сдалась. Что и неудивительно: необстрелянные войска никоим образом не смогут прорвать насыщенную пулеметами оборону. В то же время часть отделов крепости еще продолжала сопротивление. Упорство того или иного соединения в плотном бою показывают цифры потерь. А.А. Свечин заметил, что Пограничная дивизия потеряла слишком мало людей в бою за Ковно – около тысячи человек при том, что насчитывала 9тыс. Правда, ⅘ состава – это были необученные новобранцы: «пограничная дивизия комплектовалась непосредственно новобранцами, а не людьми, прошедшими хотя бы некоторый курс обучения в запасных батальонах». Напротив, 124-я пехотная дивизия из ополченцев сильно пострадала, потеряв массу людей пленными – на 7 батальонов в ней осталось лишь 3,5тыс. солдат при 7 пулеметах и 18 орудиях[379]. Неудивительно, что первоначально командовавший 1-м отделом обороны начальник Сводной пограничной пехотной дивизии Ф.Н. Транковский 3 августа был смещен. В этот день был контужен энергичный и деятельный командир 1-й бригады Пограничной дивизии – А.К. Кренке, после чего несостоятельность Транковского как руководителя 1-го отдела обороны стала явной, и его заменили командиром 104-й пехотной дивизии А.А. Цицовичем.

Как бы то ни было, сражение в районе Ковно было общим, и помощи крепости не дали. Около 19.00 2 августа И.И. Попов сообщил начальнику штаба Ковенской крепости В.К. Бурковскому: «Прошу верить, что вся 10-я армия горит желанием помочь вам всем, чем только может, но к сожалению, громадный фронт, который приходится удерживать, не давал до сих пор возможности притянуть значительные силы для помощи крепости». В итоге в ночь с 1 на 2 августа противник занял часть позиций 1-го отдела обороны, «нанеся громадные потери гарнизону крепости». От полка стрелковой школы осталась одна 6-я рота, бывшая в резерве, а от прочих пяти рот – 150 солдат и 4 офицера. С утра 2 августа противник обстреливал район старого города, в том числе крепостной госпиталь, где были погибшие. Журнал военных действий Ковно отмечает, что «около 6 часов вечера неприятель стал прорываться к 2-му форту, нанося гарнизону огромные потери артиллерийским огнем. Много снарядов стало попадать в город, и положение стало критическим», так как после 9-дневного обстрела 1, 2 и 3-й форты пришли в полную негодность[380].

В 23.00 2 августа Бурковский телеграфировал Попову, что войска отошли на линию фортов – «положение с каждым часом ухудшается, необходима скорейшая помощь извне». В 3.00 ночи Григорьев сообщил, что неприятельский штурм отбит, но гарнизон оттеснен вглубь крепости; причина неуспеха – «страшная артиллерия противника и неустойчивость ополченцев и пограничников». Противник меж тем лишь усилиливал натиск, дожимая обороняющихся, тем более, что стало понятно, что в крепости нет резервов, а имеющиеся войска до крайности измотаны, раз некоторые подразделения стали сдаваться в плен. До 11.00 утра 3 августа немцы обстреливали крепость, а затем опять пошли на штурм; линия разрушенных фортов переходила из рук в руки. В шесть вечера В.К. Бурковский телеграфировал в штаб Северо-Западного фронта, что форты переходят из рук в руки, на северном участке 1-го отдела противник прорвал центральную ограду; мосты подготовлены к взрыву[381].

К 17.00 немцы заняли 1-й и 2-й форты, и подошли к центральной ограде, начав обстреливать сам город Ковно. В 19.00 начальник артиллерии центральной ограды 1-го отдела обороны штабс-капитан Войцедский был ранен и взят в плен, люди перебиты и противник прорвался за центральную ограду. Григорьев отдал приказ эвакуировать раненых (успели вывезти 6тыс. чел.). В этой ситуации комендант потерял голову, и с вечера 3 августа почти до утра метался по крепости, собирая пехотные части для организации контратаки. Не сумев наскрести резервов, В.Н. Григорьев совершил главную ошибку – без приказа бросил все еще дравшуюся в локальных очагах крепость и рано утром еще в темноте выехал в тыл на 25 верст в местечко Кошедары для личных переговоров по телеграфу с командармом-10 Е.А. Радкевичем[382].

С отъездом коменданта оборона окончательно посыпалась, пехотные подразделения стали спешно отступать, а артиллеристы по возможности взрывали пушки и беспорядочно отходили вместе с пехотой. Крепостные начальники выехали за ее пределы, к 18.00 собравшись в местечке Жижморы, куда подходили остатки войск, артиллерии, большое количество обозов. По сведениям Ставки, из двух дивизий гарнизона уцелело не более 3тыс. чел.[383], что было не совсем верным. Временным начальником этих войск стал командир 102-й бригады государственного ополчения С.З. Верховский, затем командование остатками гарнизона принял командир 124-й пехотной дивизии Н.Я. Лопушанский. Комендант В.Н. Григорьев и начальник штаба В.К. Бурковский прибыли в Жижморы в 21.00, а уже в час ночи Григорьев был арестован инспектором артиллерии 34-го армейского корпуса Г.Ф. Чепурновым.

Действительно, в момент, когда дело, возможно, было еще поправимо, а на поддержку спешили полевые войска (например, 4-я Финляндская стрелковая дивизия), исход борьбы за крепость Ковно решился действиями ее коменданта, бросившего крепость. Как впоследствии он сам объяснял ситуацию следственной комиссии, якобы для того, чтобы «собрать войска». Какие войска он хотел собрать, если учитывать, что три дивизии продолжали сопротивление, неизвестно. Только комендант имел информацию об общих условиях обороны, и именно он должен был организовать слаженные оборонительные действия частей гарнизона. «Собирать войска» мог бы кто-либо из его помощников. Разумеется, о бегстве стало немедленно известно, и Главковерх телеграфировал Николаю II, что «комендант Ковно, генерал Григорьев бежал из Ковно. Бывший гарнизон в беспорядке отступает. Приказал Григорьева арестовать, судить полевым судом. Принимаются сверхэкстренные меры соответственно создавшейся обстановке»[384].

Командир 15-го финляндского стрелкового полка А.Н. Чеховский лично видел генерала Григорьева на станции Кошедары, и оставил свои впечатления о происходящем: «сильное раздражение, негодование по случаю позорной сдачи крепости. Все единогласно обвиняют коменданта крепости, который еще вчера вечером покинул крепость со своим штабом и переехал в деревню Жижморы, находящуюся от крепости в расстоянии около 30 верст… еще за два дня до падения крепости уже была потеряна всякая связь со штабом: телефоны не работали, никаких распоряжений или приказаний оттуда никто не получал». Все разговоры на вокзале в Кошедарах «сводятся к следующему: крепость могла бы еще очень долго держаться, но главной причиной сдачи ее называли выезд коменданта из крепости со своим штабом и позорное бегство оттуда пехоты и пограничной стражи… Начали бегство из крепости ополченцы и ратники… Бегство было постыдное, позорное, беспорядочное; большинство бросало свое оружие, патроны и рассеивалось по позади расположенной местности… все сходились во мнении, что произошло неслыханное, позорное событие!»[385].

Противник же не стал даром терять время, закрепляя успех, вызванный неразберихой в русском командовании и паникой в оборонявшихся войсках. 4 августа немцы начали переправляться на правый берег Немана, а русские отходили, очищая 3-й и 4-й отделы обороны (104-я пехотная дивизия). Потери войск генерала Цицовича были огромны – в 413-м Порховском, 414-м Торопецком и 416-м Верхне-Днепровском полках осталось по 500–600чел., а в 415-м Бахмутском – 140. Штаб крепости по распоряжению комкора-34 выехал в Вильно. Здесь он находился с 7 августа по 4 сентября, после чего выехал в Минск, прибыв туда 8 сентября[386].

Дело дошло до того, что противнику были сданы мосты через Неман. Именно поэтому крепость не смогла получить поддержки от полевых войск, так как оставшиеся на западном берегу русские соединения оказались обреченными. Командарм-10 попытался переломить ситуацию 5–6 августа вводом в бой помимо гарнизона 13-го, 15-го и 16-го финляндских полков, но потерпел неудачу. Сравнивая падение Новогеоргиевска и Ковно, Ю.Н. Данилов указывает: «Общественное мнение привыкло в течение минувшей войны по опыту Западного фронта к бессилию крепостей и довольно быстрому переходу их в руки неприятеля; поэтому оно не обратило особого внимания на падение [Ковно]. Едва ли была даже усмотрена разница в положении и условиях обороны Ковно и Новогеоргиевска, перешедших в руки германцев почти одновременно. На самом деле различие было весьма и весьма существенное. Новогеоргиевск сдался по оставлении нашими полевыми войсками линии р. Вислы и Нижнего Нарева, т.е. в условиях, так сказать, „изолированной“ обороны. Ковенская же крепость была расположена на линии общего фронта и не была окружена неприятелем, сохранив, таким образом, боевую связь с полевыми войсками, от которых при лучшем управлении должна была бы получить помощь… Даже с падением западных отделов обороны, располагавшихся на левом берегу Немана, Ковенская крепость имела, в сущности, возможность продолжать сопротивление, сомкнувшись укреплениями на правом берегу той же реки!»[387]

Тем не менее оборона была раздроблена, а комендант и его штаб своим бегством обрекли гарнизон на бессмысленность борьбы. 4 августа немецкие части вступили в крепость, взяв до 20тыс. пленных и более 400 орудий. Как и в Новогеоргиевске, немногочисленными спасшимися стали летчики, которые «вылетели вечером в темноте, когда на аэродроме уже были цепи противника, так что при взлете все были обстреляны. Все запасные аппараты отряда частью сожгли, частью бросили, сняв только несколько моторов»[388]. Последние форты, на восточном берегу Немана, были оставлены русскими в ночь на 5 августа. Уходя, русские взорвали уцелевшие мосты через Неман.

Растерявшаяся от неожиданности падения крепости Ставка распорядилась отбить Ковно, но предназначенные для этого 34-й армейский и 3-й Сибирский корпуса не смогли даже должным образом сосредоточиться. Чтобы прикрыть оголившийся фланг 10-й армии, М.В. Алексеев был вынужден послать на Средний Неман свои резервы. Это были 5-й армейский (П.С. Балуев), 2-й Кавказский (С. Бек Мехмендаров) и Гвардейский (В.М. Безобразов) корпуса. Соответственно, подготавливавшийся Алексеевым контрудар был сорван еще до окончания сосредоточения, так как собираемая группировка оказалась раздерганной на «затыкание дыры» во фронте, вызванной падением Ковно. Напротив, противник получил в свое распоряжение постоянную мостовую переправу с железнодорожной веткой. Людендорф вспоминал, что восстановление железнодорожного моста у крепости Ковно в сентябре 1915г. имело громадное значение, так как «долгое время это был единственный путь подвоза для 10-й и 12-й армий и для правого крыла армейской группы Шольца».

Как видно, генерал Данилов ведущей причиной падения Ковно называет качество (слабость войск гарнизона в качестве личного состава) и нехватку (неоказание своевременной помощи крепости полевыми подразделениями) пехоты. Здесь, наверное, наиболее ярко сказался факт упразднения постоянных крепостных гарнизонов перед войной. Командарм-4 А.Е. Эверта 8 августа писал домой: «Новогеоргиевск и Ковно пали. Когда я был начальником Главного Штаба, я всеми силами отстаивал крепостные войска, которые намеревались упразднить, считая, что в крепость в случае надобности можно ввести первые попавшиеся войска. Я доказывал, что крепостная война – война своеобразная, что крепостные войска должны получить особенную подготовку, знать каждый уголок крепости, назначение каждого укрепления и т.п.»[389].

Основные причины падения крепости Ковно, равно как и прочих русских крепостей на театре войны, были названы уже в 1915–1916 гг. соответствующими комиссиями, создаваемыми по свежим следам сражений. В.А. Лайминг, бывший в годы Первой мировой войны комендантом крепости Брест-Литовск, и возглавивший после падения крепости Ковно комиссию по расследованию причин падения крепости, называет в числе основных причин падения крепостей на фронтах войны, следующие:

«1. Отсутствие в крепостях соответственного по качеству гарнизона – этой основы всякой обороны, без которой мертвые валы крепостей, разумеется, оказываются совершенно бессмысленными (Ковно, Новогеоргиевск);

2. Несоответствие верков современным требованиям; в России война застигла крепости в период перестройки их усиления, а в Бельгии сама фортификация была на ложном пути;

3. Несоответствие командного состава (Ковно, Новогеоргиевск);

4. Плохо разработанный план обороны (Ковно);

5. Неправильное расположение и употребление артиллерии (Ковно);

6. Неправильная оборона передовых позиций или отсутствие этих позиций (Ковно);

7.Плохая телеграфная и телефонная связь, отсутствие подземной проводки (Ковно)»[390].

Как видим, почти все пункты упоминают в себе крепость Ковно.

Однако из всех комендантов пострадал именно В.Н. Григорьев – потому что он в принципе покинул крепость без приказа свыше в условиях еще продолжающегося сопротивления. Комендант должен оставаться в крепости до конца, и уйти из нее либо последним, либо выполняя приказ. Своеобразной иронией прозвучала телеграмма великого князя Николая Николаевича генералу Григорьеву от 27 июля, когда крепость отразила первые германские атаки: «Уверен, что гарнизон с честью будет отстаивать крепость и с помощью Божией отразит все штурмы. Твердо на вас надеюсь, что вы проявите необходимую твердость, спокойствие и энергию и, когда нужно, личным примером будете поддерживать в войсках гарнизона геройский дух». Однако все вышло наоборот. Ранним утром 4 августа В.Н. Григорьев выехал из крепости, в 9.00 утра Е.А. Радкевич телеграфировал М.В. Алексееву, что гарнизон Ковно бежит, а Григорьева нашли в тылу в 12 верстах от крепости. Днем же Главковерх повелел Алексееву коменданта Ковны «арестовать и предать полевому суду»[391]. Алексеев приказал командарму-10 арестовать Григорьева и отправить в Вильно. Для производства дознания прибыл заведующий судной частью при полевом управлении Северо-Западного фронта А.Н. Абдулов.

Суд Двинского военно-окружного суда за бездействие и оставление во время боя крепости Ковно приговорил бывшего коменданта к каторжным работам на 15 лет. Это был, наверное, единственный случай тяжелого приговора по отношению к бездарному начальнику, проявившему трусость, что повлекло для того тяжкие последствия. В первую голову комендант Ковно был осужден за неприведение крепости в боеспособное состояние и бегство от войск, которые еще оборонялись. Сдачу крепости пришлось объяснять войскам. Согласно приказу по Западному фронту от 27 августа, «бездействие власти» коменданта выразилось в: «передовые позиции крепости, сооруженные наскоро, оказались слабой профили, частью без проволочных заграждений, с горящими от неприятельских снарядов защитными козырьками, без ходов сообщений и без укрытий, в должной мере предохраняющих от огня современной артиллерии, а долговременные профили сооруженных фортов линии – с запущенными, оплывшими брустверами, выпученными контрэскарповыми стенками, плохо установленными проволочными заграждениями, и без достаточного количества бетонных и других убежищ и укрытий, способных охранить их гарнизон от огня даже осадных орудий средних калибров. Не озаботился оборудовать крепость сетью подземной телефонной связи; не озаботился вовремя снести постройки перед укреплениями, устроить оборону оврагов и срубить леса, мешавшие обстрелу подступов к оборонительным сооружениям крепости и дававшие укрытие неприятелю. Допустил размещение крепостных орудий на фортовой линии столь скученно, что это способствовало успешному обстрелу артиллерии крепости и быстрому приведению ее к молчанию, и вместе с тем не озаботился снабжением охранительной и передовой линии укреплений достаточным количеством артиллерии и пулеметов».

Сам В.Н. Григорьев, будучи уже арестованным, 5 августа телеграфировал начальнику штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевичу: «Как особой милости прошу умолить его императорское высочество после снятия с меня допроса явиться Верховному главнокомандующему доложить лично, так как я ни в чем не виноват, все это ряд недоразумений и сложившихся обстоятельств». Тем не менее, 25 августа император одобрил передать бывшего ковенского коменданта особому присутствию Двинского военно-окружного суда, который находился в Витебске. Теперь все это дело переходило в ведение А.Е. Эверта, назначенного главнокомандующим армиями Западного фронта, который считал, что Григорьева надо судить не военно-полевым, а военно-окружным судом – более способным «при участии юридического элемента, разобраться в сложных вопросах настоящего дела и постановить более обоснованное и твердое решение». Председателем суда был назначен постоянный член Главного военного суда Н.Ф. Дорошевский, которого затем сменил председатель Двинского военно-окружного суда М.И. Толубаев. Члены – Л.А. Сирелиус, В.А. Лайминг, М.В. Макеев, А.В. Шварц (то есть из 4 членов суда двое – сами коменданты крепостей). Суд состоялся в Витебске 19 сентября, приговор 26-го числа – лишение воинского звания и каторга на 15 лет: «признан виновным в особо важном бездействии власти и самовольном оставлении во время боя своего места по причинам, не вызываемым исполнением долга службы»[392].

Эверт на следующий день писал супруге, что предал суду ковенского коменданта Григорьева: «Сегодня получил от него телеграмму с просьбой исходатайствовать помилование и дать по возможности вновь служить». Но солдаты за побег расстреливаются, так что такой приговор – это «милостиво»[393]. О неоходимости сурового наказания в крепостной борьбе еще перед войной, в 1910г. писал бывший военный министр А.Н. Куропаткин: «закон о крепостях должен быть пересмотрен, и из него надлежит вовсе выкинуть случаи, когда оправдывается сдача крепости. Крепости могут быть взяты, но сдаваться не должны ни при каких условиях. Коменданты крепостей, сдавших крепости, командиры судов, сдавших суда, начальники частей войск, положивших оружие, должны признаваться лишенными всех прав состояния и приговоренными к расстрелу без суда. Все сдавшиеся в плен не ранеными должны считаться со дня сдачи в плен лишенными воинского звания»[394].

Разумеется, подсудимый имеет право на высшую апелляцию, и в день вынесения приговора 26 сентября Григорьев телеграфировал в Ставку с просьбой о помиловании и дарования «возможности кончить жизнь в борьбе с врагом России… я помышлял лишь о пользе дела и, собирая ушедшие самовольно части гарнизона, надеялся вновь бросить их на Ковно. Не свою жизнь, а крепость стремился я спасти». По настоянию своего начальника штаба М.В. Алексеева – «общественная совесть Родины требует в данном случае применения к виновному заслуженного наказания», а посему «полагалось бы ходатайство осужденного в помиловании его – отклонить»,– Верховный главнокомандующий император Николай II 3 октября отклонил просьбу. Семья В.Н. Григорьева – супруга Евдокия Николаевна и сын Георгий Владимирович (и.д. начальника штаба 48-й пехотной дивизии) в прошении от 24 октября просила «даровать ему свободу, чтобы тот остаток дней его жизни, который Господу Богу упорно будет послать ему, он мог бы прожить на свободе и пользоваться тем уходом, в котором нуждается его здоровье, подорванное пережитыми им несчастиями»[395]. Но, как верно подметил Эверт, солдат за такое расстреливают, так что просьбы не возымели действия. Расследование о сдаче Новогеоргиевска не проводилось вообще.

По инициативе А.Е. Эверта, следственная комиссия проверяла и действия начальника штаба крепости В.К. Бурковского, также крепость покинувшего, причем расследование затянулось на весь 1916г. На дознании Бурковский показал, что «вся оборона крепости велась комендантом единолично, причем он, как начальник штаба, и все остальные чины штаба являлись лишь строгими исполнителями по передаче приказаний коменданта крепости». Любые замечания воспринимались «как личное оскорбление, так как комендант, прослужив около 15 лет в крепостях, считал себя непогрешимым учителем крепостного дела и не терпел возражений». Ставка запросила мнение начальника штаба 10-й армии И.И. Попова, который показал, что служба В.К. Бурковского «видимо и в мирное время не отличалась ни продуктивностью, ни усердием, не изменился характер ее и во время войны. А затем поведение генерала Бурковского в дни осады и особенно падения крепости, было вполне отрицательным». Со слов Попова, Бурковский не наладил связь между боевыми участками, вследствие чего «все отделы обороны, действуя вразброд, без связи и общего управления, легко были взяты противником». Тем не менее ничего преступного в действиях начальника штаба Ковенской крепости установить не удалось. Резолюция А.Е. Эверта подытоживала: «Бурковский службе Генерального штаба не соответствует. Человек безвольный, он был скорее адъютант штаба, чем его начальник»; сведения штаба были всегда неточны, и вообще он боялся коменданта Григорьева[396]. В конечном счете, дело Бурковского резолюцией Эверта от 29 декабря 1916 г. было прекращено, после чего накануе Февральской революции генерал Бурковский был назначен начальником Ванского округа на занятой турецкой территории в тылу Кавказского фронта.

Падение мощных крепостей стало сильным ударом по обороноспособности войск русской действующей армии и их моральному состоянию. Гвардеец вспоминал: «Падение Ново-Георгиевска и Ковно – двух крепостей, считавшихся наиболее сильными, произвело тягостное впечатление. Говорили, что причины падения – недостаточность вооружения их, плохие боевые качества гарнизонов и многое другое, еще более грустное. Как бы то ни было, но германцы быстро продвигались на Вильно, и поредевшим усталым частям гвардии с минимальным запасом снарядов надлежало преградить им дорогу»[397]. Как считал участник войны, профессор Николаевской инженерной академии, в падении Ковно и Новогеоргиевска решающими причинами стали «плохие качества командования в лице комендантов этих крепостей» и моральный фактор оборонявшихся войск[398].

Новогеоргиевск и Ковно пали почти одновременно, но их роль резко разнится. Оборона Новогеоргиевска была навязана главкосевзапу М.В. Алексееву Ставкой, и эта оборона предполагалась именно как борьба в окружении. Зная, что выручить крепость войска, вероятнее всего, не смогут, Алексеев понимал, что рано или поздно Новогеоргиевск падет. Вся разница лишь – в сроках сопротивления, дабы сковать какую-либо сильную войсковую группу германцев. Ведь выручить их последующей деблокадой русские все равно бы не смогли. Поэтому даже и немецкий автор отмечает, что решение об очищении крепостей, «наверное, было необыкновенно тяжелым, но, при создавшихся условиях, оно было единственно правильным. Забота о крепостях не должна никогда останавливать решения командования»[399]. С другой стороны, наличие у немцев тяжелой артиллерии означало, что длительного сопротивления не будет. В свое время А.В. Шварц настаивал на борьбе Ивангорода в окружении, но Ивангород не имел укреплений с восточной стороны Вислы, и потому был обречен на быструю капитуляцию, невзирая даже на энергию коменданта и высокий дух войск. Именно поэтому в скором времени без боя сдали Брест-Литовск.

Зная, что Новогеоргиевск обречен, М.В. Алексеев и вывел оттуда все лучшие войска, направив в качестве гарнизона плохие части, которые даже не собирались особенно драться. Конечно, генерал Бобырь сдался, велел капитулировать, и вина его огромна, но оборона была обречена еще и вследствие отсутствия промежуточных батарей между фортами, на силе которых строится вся крепостная система. Наверное, поэтому в России никто не осудил Н.П. Бобыря в жестокой форме, так как было ясно, что крепость обречена. Но вот Ковно должно было прикрыть маневр армий, замышляемый М.В. Алексеевым, следовательно, крепость должна была участвовать в борьбе вместе с полевыми войсками, наподобие Вердена. Трусость и некомпетентность генерала Григорьева во многом отдала немцам крепость, а маневр был сорван в корне, что позволило немцам отбросить русских вглубь Литвы. Именно поэтому В.Н. Григорьев и был осужден.

Неудача борьбы за современные крепости, оценка их быстрого крушения коренным образом повлияли на политическое руководство Российской империи. Например, французы считали, что именно падение Новогеоргиевска и Ковно побудило царя заменить Верховного главнокомандующего самим собой. Кроме того, пассивное сопротивление русских крепостей позволило союзникам указывать русским на то, что никакая помощь Западного (Французского) фронта все равно не помогла бы Восточному фронту. Ссылаясь на сведения из Петрограда, французский президент Р. Пуанкаре пишет 15 августа: «наше бездействие строго осуждается русским народом и русской армией. Нас обвиняют в том, что мы предоставили русских своей судьбе, нас обвиняют чуть ли не в измене, а между тем защитники Ковно и Новогеоргиевска дрались из рук вон плохо, и отступление было повальным бегством. Но чем больше упреков приходится делать самим себе, тем больше обрушивается на нас»[400].

Падение русских крепостей в Польше, помимо разочарования внутри страны, имело и международный резонанс. Например, англичане полагали, что Великое отступление русских армий в августе уже дало все основания думать, будто бы Россия проиграла войну. В частности, такое мнение повлияло на позицию болгарского военно-политического руководства. С первых же выстрелов болгарское правительство и царь Фердинанд I сочувствовали немцам. Но вступить в войну болгары не решались, так как вполне справедливо опасались разгрома. Война затягивалась, чаша весов колебалась, и летом показалось, что наконец-то создался благоприятный момент для вступления в войну на стороне Центральных держав: «в Софии не забыли о позиции, которую занимала Россия во время 2-й Балканской войны, а после падения Варшавы и Ковно сложилось впечатление, что для союзников все кончено. Царь Фердинанд, который и до того заигрывал с Центральными державами, был не такой человек, чтобы связываться с побежденной стороной, особенно после того, как Германия обещала ему цену в два раза большую, чем та, что давала за сотрудничество Болгарии Антанта»[401].

После сдачи крепости Ковно стало окончательно ясно, что русская система крепостей на Передовом театре пала. Общие потери русских в Новогеоргиевске и Ковно – более 100тыс. пленных и 1600 орудий (пусть даже многие из них и были устаревшими). Теперь пришлось сдавать крепости Усть-Двинск и Гродно, не готовые к обороне, и бросать укрепленный Брест-Литовск. На все крепости хороших комендантов не хватило: «если крепости, такие как Ивангород и Осовец, сыграли выдающуюся роль, то, главным образом, не по воле высшего командования, а по воле энергичных и талантливых комендантов. Там же, где таковых не было (Новогеоргиевск и Ковно), крепости никакой роли не сыграли. Притом, со стороны высшего командования комендантам ни одной из крепостей не давалось приказами твердых директив, и не внушалось волевых импульсов к победе»[402].

3 августа на совещании в Волковыске Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич принял окончательное решение о разделении Северо-Западного фронта на два – Северный и Западный. Данная мера была вызвана необходимостью реорганизации системы управления – во имя удобства руководства войсками действующей армии. Реорганизация обусловливалась тем обстоятельством, что в руках главнокомандующего Северо-Западным фронтом М.В. Алексеева находилось управление аж восемью армиями, оперировавшими севернее Полесья.

Еще Наполеон выдвинул известный афоризм о том, что командир может эффективно управлять не более чем пятью подчиненными единицами. Пока фронт отступал из Польши и ситуация, что называется, висела на волоске, всякие организационные мероприятия были несвоевременными. К тому же Алексеев имел возможность поочередно парировать удары противника, перебрасывая свободные от позиций и выделяемые во фронтовой резерв соединения на различные участки фронта. Теперь же, когда линия фронта понемногу выпрямлялась, а угроза окружения, нависшая над русскими армиями, стоявшими на Висле, постепенно ликвидировалась, следовало позаботиться об улучшении управления. Таким образом, эта мера вполне отвечала сложившейся обстановке, и была абсолютно правильной. Главнокомандующим Западным фронтом оставался М.В. Алексеев, а Северный фронт переходил в подчинение командарму-6 Н.В. Рузскому, который должен был вступить в должность в ночь с 17 на 18 августа.

Задачи образуемых фронтов при разделе, согласно директиве Верховного главнокомандующего от 4 августа, подразделялись на следующие:

– Северному фронту ставилась задача «прикрытия путей к Петрограду из Восточной Пруссии и со стороны Балтийского моря»:

1) прочно удерживать в своих руках Средне-Неманский район, имея в виду крайне важное значение сохранения этого района не только для армий Западного фронта, но и для общего нашего стратегического положения к северу от Полесья;

2) прикрывать пути, ведущие по правому берегу Немана, и в Виленский район, и к участку железной дороги Вильно – Двинск;

3) удерживать течение реки Двина от Двинска до Риги включительно.

– Западному фронту ставилась задача «прикрытия путей, ведущих на Москву из передового театра»:

1) прочно удерживать в своих руках Гродно-Белостокский район и фронт от Верхнего Нарева до Брест-Литовска включительно;

2)прикрывать пути по правому берегу Верхнего Буга к фронту Брест-Литовск – Кобрин – Пинск – Лунинец[403].

Северный фронт в составе двух (впоследствии трех) армий прикрывал Петроградское направление. Западный фронт в составе пяти армий прикрывал Московское направление. Юго-Западный фронт Н.И. Иванова в составе трех армий, в свою очередь, закрывал Киевское направление. Полевые войска старались улучшить свое расположение укрепленной обороной своих позиций. Например, приказ по 12-й армии от 25 августа указывал: «из полученных мною донесений вижу, что в некоторых частях вверенной мне армии обращено недостаточное внимание на надлежащее укрепление позиций, что при ведении на них боя ведет к напрасным жертвам людьми и облегчению противнику овладения нашими позициями. Долг начальников всех степеней беречь своих людей для решительной минуты боя и затруднять всеми способами действия противника»[404].

В этот момент, получив сведения о готовящихся русских мероприятиях в высших эшелонах командования, и имея информацию о готовящемся наступлении французов в Шампани, германское Главнокомандование на Востоке решило воспользоваться неизбежной сумятицей в высших русских штабах и нанести последний удар на Восточном фронте. Начальник германского Полевого Генерального штаба Э. фон Фалькенгайн, который понял, что наступление на Востоке уже окончено безусловной, но не окончательной победой в летней кампании 1915 г., собирался перенести усилия на Западный и Сербский фронт. Гинденбург и Людендорф были своевременно информированы о том, что, как только французы перейдут в наступление, часть немецких войск будет немедленно переброшена с Востока на Запад.

Нельзя было не воспользоваться последним шансом, пока и Восточный фронт не замрет в позиционной войне. Людендорф решил рискнуть и провести еще одну операцию на окружение в районе Свенцяны – Вильно – Молодечно, где оборонялась 10-я русская армия Е.А. Радкевича. Эвакуация из данного района началась за две недели перед германским ударом. Русское командование предполагало, что район Вильно и Свенцян может стать ареной предстоящих сражений, почему и провело частичную эвакуацию населения.

26 августа немцы бросились вперед, в направлении на Молодечно, обходя русскую 10-ю армию, защищавшую Вильно. Здесь противник воспользовался организационной неразберихой, связанной с разделом Северо-Западного фронта на Северный и Западный. Также русские отставали в сосредоточении в районе Лиды новой 2-й армии, что позволило Людендорфу отбросить русских – наступление германской кавалерии на Молодечно вызвал отход всего русского Западного фронта на пять переходов назад, на восток[405]. Французы опоздали со сроками наступления на две недели, что позволило германцам развить свой успех в Вильно-Свенцянской операции. Можно даже сказать, что данная операция стала вообще возможна лишь потому, что французы начали наступать в Шампани не 2, а 13 сентября.

Перед германским командованием на Востоке встала задача попытаться последним отчаянным броском поймать «в мешок» ускользавшие из Польши русские армии Северо-Западного фронта, чтобы вывести из строя максимум русских сил, пока неравенство в отношении техники и боеприпасов продолжало сохраняться в пользу германцев. Людендорф предложил нанести главный удар на Минск через Вильно, чтобы одним махом зайти в тыл всему Северо-Западному фронту русских. Чтобы сковать русских, предполагалось производство второстепенных ударов от Ковно на Двинск, и с Верхнего Немана на фронт Лида – Барановичи. Подобным маневром, совершаемым крупной группировкой, сминающей на своем пути всякое сопротивление, в кольцо окружения должно было угодить максимум шесть русских армий – 10, 12, 1, 2, 4, 3-я. Однако Людендорф сознавал невозможность такого результата, но твердо рассчитывал на окружение хотя бы 10-й русской армии.

Ввиду особенностей данного района, ограниченного с юга Полесскими болотами, а в тылу русских – малопроходимыми лесами, германское наступление получало дополнительные шансы на успех. Отсутствие в ближайшем русском тылу мощных железнодорожных узлов вынуждало русскую сторону к вялому парированию ударов в случае падения Вильно. Соответственно, немцы рассчитывали опрокинуть русские войска и занять все железнодорожные линии севернее Полесья, чтобы, разгромив и уничтожив часть сил русских фронтов, оттолкнуть русских в бездорожье. Как писали в России, «противник рассчитывал громоносным ударом обрушиться на правый фланг нашей боевой линии Западного фронта, пробиться в направлении Вилькомир – Вилейка, выйти во фланг и тыл Западного фронта и заставить его корпуса отходить назад через узкое горло между Молодечном и Полесьем»[406].

В русской Ставке также сознавали опасность виленского направления. После отступления 5-й и 10-й русских армий от линии реки Бобр немцы вполне могли сосредоточить кулак на крайнем русском фланге и попытаться смять русских ударом с севера на юг. Поэтому уже в начале августа (Варшава была сдана 23 июля, и сразу же начался общий отход армий Северо-Западного фронта) Ставка перебрасывает все возможные резервы под Вильно, укрепляя отходившую здесь от границ Восточной Пруссии 10-ю армию. Опоздание со сосредоточением чрезвычайно способствовало успеху немцев в первый период наступательной операции на свенцянском направлении.

Германцы сумели собрать на виленско-свенцянском направлении ударную группировку трех германских армий. Решительный удар по русским, переживающим момент очередной сложной реорганизации, играл в пользу немцев. Гинденбургу и Людендорфу, и без того намеревавшимся воспользоваться организационной неразберихой в высших русских штабах, повезло и еще раз. Как раз в этот момент император Николай II решил вступить в командование российскими вооруженными силами в качестве Верховного главнокомандующего. Начальником штаба Ставки и реальным главкомом стал М.В. Алексеев, которого на посту главкозапа заменил командарм-4 А.Е. Эверт.

Как справедливо замечают современные ученые, до Николая II, совместившего в своих руках всю полноту государственной гражданской и военной верховной власти, подобными властными прерогативами пользовался только Петр I[407]. Приказ нового Главковерха от 23 августа утверждал: «Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий. С твердой верою в милость Божию и с неколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш священный долг защиты Родины до конца, и не посрамим земли Русской». Сама Ставка была перенесена из Барановичей, которые по окончании Свенцянского прорыва оказались в руках противника, в Могилев.

Какова же суть того обстоятельства, что император Николай II принял на себя Верховное командование? А.А. Керсновский пишет: «Если июнь месяц был месяцем кровавых потерь, то август можно назвать месяцем массовых сдач. На Россию надвинулась военная катастрофа, но катастрофу эту предотвратил ее царь. Император Николай Александрович принял решение встать во главе армии. Это было единственным выходом из создавшейся критической обстановки. Каждый час промедления грозил гибелью. Верховный главнокомандующий и его сотрудники не справлялись больше с положением – их надлежало срочно заменить. А за отсутствием в России полководца заменить Верховного мог только Государь»[408]. Иными словами, эта перемена сразу же благотворно подействовала на войска. Участник войны говорит, что «это было войском понято так: Россия не побеждена, Россия будет воевать до победы»[409]. Во многом это помогло удержаться в Виленско-Свенцянской операции сентября месяца и остановить немцев.

Таким образом, Свенцянский прорыв начался в неблагоприятном для русских моменте организационых перемен. 22 августа в Ставку прибыл император Николай II, а всего через 4 дня, 26 августа, немцы перешли в наступление в общем направлении на Вильно – Молодечно, открыв тем самым Вильно-Свенцянскую операцию. Германская ударная 10-я армия Г. фон Эйхгорна, выбросив вперед кавалерийский корпус О. фон Гарнье (12тыс. сабель) имела целью окружение и последующее уничтожение русской 10-й армии Е.А. Радкевича. Численно силы противников были примерно равны, но немцы имели куда больше боеприпасов, обладали инициативой действий и имели существенное превосходство в пулеметах.

Немцы сосредоточили ударный кулак против стыка русских 5-й и 10-й армий, которые, вытянувшись после боев первой половины августа в одну линию, не имели за собой эшелонированных в глубину резервов. Людендорф учел все: 5-я русская армия входила в состав новообразованного Северного фронта, а 10-я – в состав Западного. Таким образом, русским предстояло налаживать взаимодействие не только армий, но и фронтов, которые только-только были образованы и только-только получили своих главнокомандующих. Нераспорядительность русского командования и организационная неразбериха позволили немцам глубоко вклиниться в русскую оборону, прорвав фронт на широком участке и развивая успех кавалерией. В образовавшийся между русскими 5-й и 10-й армиями 50-километровый разрыв хлынула немецкая конница – 6 кавалерийских дивизий. Вслед за конницей шли германские ударные пехотные дивизии, расширявшие прорыв на север и юго-восток. Русские не успевали с перегруппировкой, что вынуждало отходить без боя, дабы не оказаться в «котле»: наступление германской кавалерии на Молодечно, которое было совершенно сожжено в ходе боев[410], вызвал отход всего русского Западного фронта на пять переходов назад, на восток[411].

Русская конница под напором неприятеля отступила к флангу своей армии, и противник 28 августа прорвал ее оборону севернее Вилькомира. Этим ударом левофланговые 3-й армейский корпус В.А. Альфтана и 23-й армейский корпус Н.А. Третьякова, входившие в состав 5-й армии, были отброшены к Двине. В то же время правофланговые корпуса 10-й армии (Гвардейский корпус В.А. Олохова и 3-й Сибирский корпус В.О. Трофимова) оттеснялись к реке Вилия, за которую и были выбиты после двухдневных ожесточенных боев. А.А. Свечин, сам принимавший участие в этой операции, считал, что время Свенцянского прорыва «войска находились на дне – царская армия едва ли когда-нибудь достигала большего разложения и так опускалась, как в эти конечные месяцы полугодового отступления 1915г.»[412]. Но ведь, так или иначе, прорыв в конечном счете был ликвидирован.

Имея меньшие силы по фронту, противник смог одержать ряд успехов во фронтальных боях, дабы позволить своей ударной группировке возможно дальше вклиниться вглубь русского расположения. Для русской стороны ситуация усугублялась отсутствием тыловых укрепленных полос, ибо к этому времени русские оставили все укрепленные позиции, что были заблаговременно подготовлены перед войной или уже в ходе отступления. Следовательно, можно было рассчитывать лишь на текущие оборонительные действия, а противник перехватил оперативную инициативу. В то же время, невзирая на факт атакующих действий, германцы всемерно закреплялись на занятой территории, дабы еще более минимизировать свои потери. Так, выдержка из августовского донесения разведки показывала, что «при фортификационном усилении фронта немцы принимают все меры к возможному увеличению протяжения укрепленных позиций в глубину, устраивая не менее двух оборонительных линий. Причем принимается за правило, что работы по усилению позиции никогда не считаются законченными и постоянно продолжаются, как бы совершенны ни были ее укрепления. Первая оборонительная линия является главной линией сопротивления и должна быть удерживаема какой угодной ценой… Вторая линия обороны сооружается в таком расстоянии от первой, чтобы в случае занятия последней противником, со своей стороны, можно было обстреливать первую без риска поражать своих». Немного позже, в октябре, командиры требовали, «дабы прочно закрепиться, необходимо привести окопы в такой вид, чтобы в них возможно было жить и двигаться, и чтобы они давали укрытие не только от настильного, но и от навесного огня… Окопы строить гнездной системы с укрытиями на три стрелка с траверсами между каждыми двумя гнездами. Позади окопов устраивать ход сообщения полной профили. Ходы сообщения строить таким образом, чтобы из них возможна была перекрестная оборона в том случае, если бы противник где-нибудь прорвался за окопы. Ходы сообщения обязательно доводить до полной профили, в них устраивать убежища с надежными укрытиями от артиллерийского огня. При всякой возможности выносить перед линией окопов блокгаузы для сторожевых частей»[413].

Пока же 29 августа немцы ворвались в Свенцяны, разбросав русские армии в стороны. Как ни странно, но русские командармы не знали, кто же, собственно, прикрывает сами Свенцяны (ныне Швенченис)– маленький городок посередине железной дороги Вильно – Двинск. Именно по нему производившийся удар германских армий получил в военной историографии название Свенцянского прорыва. Небольшие русские части возле Свенцян были мгновенно сметены, и немцы перерезали связь между русскими армиями, войдя в городок уже 29 августа. Как всегда, на пути ударных частей противника стояла «сборная солянка» – этапный батальон гвардейского корпуса, сотня забайкальских казаков и несколько разрозненных взводов разных ополченских подразделений. Штаб 5-й армии возложил обеспечение свенцянского направления на командира сводной конной группы Н.Н. Казнакова, а штаб 10-й армии – на командира Гвардейского корпуса В.А. Олохова. В итоге городок оборонял начальник этапного батальона полковник Назимов, имевший под рукой чуть больше тысячи человек против 12тыс. германских сабель, шедших на острие удара[414].

Еще не зная о падении Свенцян, в этот же день М.В. Алексеев приказал выдвинуть в угрожаемый, а на деле фактически захваченный противником, район шесть армейских корпусов из состава армий Западного фронта и образовать здесь новую 2-ю армию. Действительно, Алексеев уже на второй день понял германский замысел под Вильно и распорядился создать группу корпусов в районе Ошмяны – Лида. Эта новая 2-я армия и спасла 10-ю армию от окружения. Для прикрытия развертывания новой армии выдвигался 1-й кавалерийский корпус В.А. Орановского в составе 8-й (Л.П. Киселев) и 14-й (В.Н. Петерс) кавалерийских дивизий. 1-го сентября германцы подошли к Молодечно, до Минска оставалось только 25 верст. Железнодорожные линии Полоцк – Молодечно и Молодечно – Вильно сразу оказались перерезанными.

Соединения 10-й армии оказались вынуждены драться перевернутым фронтом на северо-восток, в то время как выдвигавшиеся из тыла войска 2-й армии и конница пытались разомкнуть неприятельские «клещи». Общее руководство контрударами было возложено на комкора-2 В.Е. Флуга, которому подчинялся и 1-й кавалерийский корпус В.А. Орановского. В приказе от 9 января 1916г., о награждении генерала Флуга орденом Св. Георгия 4-й степени за ликвидацию Свенцянского прорыва, говорилось: «когда противник задался целью разъединить войска Северного и Западного фронтов и врезался клином между 5-й и 10-й армиями, а конница его, направленная в район Молодечно, оперировала в тылу 10-й армии и когда для противодействия замыслам неприятеля была выделена группа корпусов под общим руководством генерала Флуга, он не только удержал натиск противника, но, переходя в наступление частями группы корпусов, приковывал силы противника. Результатом проявленных генералом Флугом энергии, мужества и искусного руководства замысел германцев был парализован, и генерал Флуг, выдержав бой с превосходным по силам противником, выручил своих от грозившей им опасности»[415].

Только самоотверженная работа тыловых частей и привлекаемого к работам местного населения позволили русским удержать прогнувшийся фронт. Каждый день позади отступавших на восток войск сооружались полевые укрепленные полосы, и каждую из них немцам приходилось штурмовать. Это было не то чтобы сложно, однако ежедневные штурмы изматывали германских солдат. Слабые коммуникации не давали возможности для подвоза надлежащего количества снарядов, чтобы орудийным огнем разбивать русскую оборону, и часто приходилось жертвовать пехотой. Это также с каждым шагом понижало мощь немецких ударных частей в ходе Свенцянского прорыва. Немецкий участник войны пишет, что «русские при обороне разбросанных литовских деревень всегда занимали несколько оборонительных линий, расположенных одна позади другой»[416].

К 3 сентября в развитии Виленско-Свенцянской операции назрел кризис. Немцы чрезмерно растянули свои войска, пытаясь окружить русских, а к русскому правому флангу, на стык с 5-й армией, уже спешили корпуса 2-й армии: пусть разрозненно и без надлежащего управления, но все-таки 6 корпусов. Главкозап А.Е. Эверт 6 сентября писал супруге: «переживаю вместе с армиями крайне тяжелые дни, делаю все от меня зависящее, буду счастлив, если эти дни окончатся благополучно. Помолитесь за нас»[417]. Встречные фронтальные бои (в том числе и конные столкновения) под Молодечно позволили задержать германскую конницу и выиграть необходимое время. 4–7 сентября армии Западного фронта успешно отошли восточнее линии Вильно – Огинский канал, спрямив фронт и не допустив окружения ни одной русской части.

Войска В.В. Смирнова, спешно перебрасываемые на помощь 10-й армии, остановили дальнейшее продвижение конных масс противника, сведя на нет все предыдущие успехи по образованию «котла». Германский автор сообщает, что кавалерийскому корпусу генерала Гарнье «вполне удалось прорваться в тыл русских. Но ввиду того, что ему пришлось одновременно с развитием [прорыва] отделить несколько дивизий навстречу подходившим с востока русским подкреплениям, то, в конце концов, ему не хватило сил, чтобы окончательно преградить путь отступления отходящим сомкнутым колоннам русских»[418]. Правда, ценой за успешный отскок стало падение Вильно 5 сентября, из которого накануне сдачи немцам последним поездом выехал виленский архиепископ Тихон (В.И. Белавин), до последнего момента остававшийся со своей паствой. Еще 30 августа в Николаевском кафедральном соборе прошла последняя служба под звуки бомбовых ударов германской авиации, которую провел архиепископ Тихон – будущий первый после 1700 г. патриарх Московский (1917–1925). К этому времени пять армий Западного фронта насчитывали в строю всего-навсего 369 722 чел.

Теперь стало очевидно, что натиск неприятеля выдыхается, и русское командование решило перейти в контрнаступление силами всех армий Западного фронта, чтобы окончательно остановить врага. 8 сентября контрудар был нанесен обескровленными войсками 3-й армии Л.В. Леша в общем направлении на Пинск. На острие удара шел 31-й армейский корпус П.И. Мищенко. 10 сентября под Логишином, взятым русскими, был разбит немецкий 41-й корпус, что предотвратило падение узловой станции Лунинец. В итоге немцы приостановили свой натиск на Барановичи и были вынуждены раскидать свои резервы, что облегчило контрнаступление 2-й и 5-й армий.

9 сентября новообразованная 2-я армия В.В. Смирнова при поддержке сводных кавалерийских корпусов, наступавших на стыке 2-й и 5-й армий, перешла в общее контрнаступление. Под командованием В.А. Орановского оказалась целая конная армия: 1-й кавалерийский корпус самого Орановского, Сводный кавалерийский корпус князя Г.А. Туманова, конный отряд Н.Н. Казнакова, 3-я Донская казачья дивизия князя С.К. Белосельского-Белозерского, конный отряд А.С. Потапова. Всего – до 18 тыс. сабель при 53 пулеметах и 61 орудии. В свою очередь, с 16 сентября противник остановил дальнейшее развитие операции.

Во-первых, начались переброски войск на Западный фронт, во Францию, и Фалькенгайн в категорическом тоне потребовал от Гинденбурга и Людендорфа прекратить операцию. Во-вторых, цель Свенцянского прорыва, поставленная перед командармом-10 Г. фон Эйхгорном, не была выполнена: русская 10-я армия не была окружена и сумела отойти. Главкозап А.Е. Эверт в письме жене от 19 сентября считал, что «из крайне опасного положения армии фронта выведены… Для достижения таких результатов мною была произведена такая большая и решительная перегруппировка, такой грандиозный маневр, который будет изучаться в наших академиях и школах». А спустя три дня он давал характеристику своих войск: «и восторгаюсь и возмущаюсь! Половина дерется с величайшим мужеством, совершает форсированные марши и всегда затем идет в бой. Другая половина всячески уклоняется от боя, удирает, прячется в лесах, мародерствует, удирает по железным дорогам»[419].

Свенцянский прорыв имел для германцев большое значение, пусть цель операции и не была исполнена. Прежде всего, русские лишились последней рокадной железнодорожной магистрали, находившейся в их руках после оставления Польши – той железной дороги, что шла от Двинска через Вильно. Это обстоятельство в кампании 1916г. не позволит Ставке Верховного командования быстро перебрасывать резервы с фронтов, расположенных севернее Полесья, на Юго-Западный фронт, бросившийся вперед в Брусиловском прорыве. Враг сумеет совершать перегруппировки гораздо раньше русских, что и позволит австро-германцам отражать русские удары, имея меньшие по численности силы. Правда, окружить русскую 10-ю армию противник так и не сумел, ибо русские армии Северо-Западного фронта уже успели выйти из окружения, обозначавшегося в июле – начале августа в Польше, а немцы к осени явно выдохлись. Людендорф признавал, что «за всю войну как на Востоке, так и на Западе, нам ни разу не удалось довести до конца крупный стратегический прорыв. Прорыв между Вильно и Двинском зашел дальше остальных. Он показывает, что стратегический прорыв приводит к полному успеху, лишь развившись из него в тактический охват»[420].

К концу сентября русские армии успешно отошли на линию Западная Двина – Двинск – Вилейка – Барановичи – Пинск, где фронт и стабилизировался. М.А. Иностранцев считал, что основной неудачей русских стало отсутствие плана по окружению германской кавалерии: «К сожалению, прорыв решено было ликвидировать не быстрым наступлением со стороны Вилейки и Сморгони, что привело бы немецкую конницу к катастрофе и окружению, а давлением со стороны Полоцка. Это совместно с малоуспешной работой собранных здесь масс русской конницы (до 8 кавалерийских дивизий) привело лишь к вытеснению немцев на запад и занятию 19 сентября фронта: озеро Дрисвяты – озеро Нарочь – Сморгонь – Делятынь на Немане»[421]. Тем не менее, добавляет он, «немецкое командование, недооценив своего противника, упустило из вида, что русские, имея в своем распоряжении громадное пространство, всегда будут иметь возможность перегруппировать войска и рано или поздно, но остановят прорвавшуюся кавалерию». Успех немцев заключался в том, что прорыв конницы вынудил 20 русских пехотных дивизий отойти на 80км[422].

Вынужденные маневрировать резервами между двумя фронтами, немцы постепенно останавливались. Подбрасывание резервов к линии фронта из глубины остановило стратегию. Инфраструктура одержала верх над маневром многосоттысячных армий: «восстанавливаемая железнодорожная сеть теперь ползет за армией, принимает самое энергичное участие в оперативном маневрировании, заштопывает прорехи на фронте, удлиняет фланги. Она вносит уравновешивающее начало, сдерживая наступающего, и, подпирая оборону, толкает к созданию позиционного фронта»[423]. Восток воюющей Европы, так же как и Запад, стал застывать в тисках «позиционного тупика», охарактеризовавшегося явным преимуществом средств обороны над средствами наступления. Как считает исследователь, в ходе Свенцянского прорыва переломным стал бой за Вилейку 10–11 сентября 27-го и 14-го армейских корпусов 2-й армии. Главную роль в операции вообще сыграли 3-й Сибирский, 2-й армейский, Гвардейский и 1-й кавалерийский корпуса, которые остановили германский охват и обеспечили развертывание 2-й армии, благодаря чему 10-я армия успешно отступила[424].

Расчеты на скорое окончание войны совершенно рухнули: маневренная война, присущая первому полугодию Первой мировой войны на всех фронтах, окончилась. Теперь для ведения маневренных действий первоначально пришлось бы прорывать неприятельскую оборону громадной кровью. И чем технически оснащеннее была бы обороняющаяся сторона, тем большей кровью достался бы такой прорыв.

Наиболее ярким положительным во всех отношениях примером крепостной борьбы на Восточном фронте стала оборона Ивангорода и Осовца, причем в обеих кампаниях – и 1914 и 1915 гг. Крепости Новогеоргиевск и Ивангород были крепостями вне городов и, соответственно, населявших их мирных жителей. Если обычно крепость включала в себя значительный город и железнодорожный узел (та же Варшава), то русские были вынуждены строить такие локальные крепости в Польше, так как не доверяли местному населению после восстаний 1830–1831 и 1861–1863 гг. Опираясь на данные крепости, русские войска могли бы раздробить восстание поляков на локальные районы, изолировать их друг от друга и затем уничтожить по частям.

Крепость Ивангород создавалась в сороковых годах XIX века. Форт №1 на правом берегу Вислы, при впадении в нее реки Вепрж, был построен в 1845г., форт №2 – на левом берегу в 1847г. Форты разных берегов были соединены постоянным мостом. Тем самым укрывавшиеся за Вислой русские войска при переходе в наступление переносили бы военные действия в пределы Австро-Венгрии. Н.Н. Головин пишет: «возможность для нас маневрирования на обоих берегах реки Вислы обусловливалась обладанием постоянной мостовой переправой у Ивангорода. В этом и заключалась стратегическая идея постройки императором Николаем I Ивангородской крепости»[425]. Крепость получила название в честь любимца императора Николая I – фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского. В 1880-е гг. граф Э.И. Тотлебен выстроил еще четыре форта на правом берегу и три на левом. Форт № 6 – форт Ванновский – был назван в честь военного министра Александра III – П.С. Ванновского. Крепость не имела мирного населения, лишь в километре от цитадели располагалась маленькая деревушка Ирена.

В 1908г. военным ведомством было решено упразднить крепость. И, подобно варшавским фортам, разрушить укрепления, чтобы они не достались противнику. Однако для разрушения Ивангорода понадобилось бы 4млн рублей, а взять их было неоткуда. В итоге крепость просто забросили, что спасло ее от участи Варшавы. Спохватились только через три года, когда стало ясно, что Ивангород будет служить тыловой базой для развертывания под Люблином 4-й армии Юго-Западного фронта, которая должна была играть главную роль в операции на окружение и уничтожение главной австро-венгерской группировки в Галиции. Правда, к началу войны в отношении повышения боеспособности крепости почти ничего не успели сделать – в 1913 г. на вооружении Ивангорода находились только 8 тяжелых орудий, причем ½ – неисправных.

Ивангород принял активное участие в широкомасштабной Варшавско-Ивангородской операции осени 1914г., сыграв там одну из ключевых ролей – прикрытия русского развертывания на восточном берегу Вислы. Крепость запирала единственную постоянную переправу через Вислу между Варшавой и галицийской границей: «в связи с укрепленным районом она затрудняет форсирование среднего течения реки Вислы, делает возможной безопасную переброску через нее значительных сил для активного отражения подобных попыток и прикрывает узел путей, места складов и тыл оперирующей на левом берегу реки Вислы русской армии»[426]. Неудивительно, что немцы нанесли сюда один из основных ударов, чтобы захватить переправу через главную реку Польши. Командарм-4 А.Е. Эверт, чьи войска защищали Ивангород осенью 1914г., 14 октября писал супруге: «По занятии Радома немцы всем говорили, что через три дня будет взята Варшава, а Ивангород в несколько часов… Потери они понесли страшные, но еще важнее моральный их разгром, до сих пор они считали себя непобедимыми и смотрели на русских сверху вниз. Их план был укрепиться на Висле, занять Варшаву, Ивангород, Новогеоргиевск и на этом зазимовать»[427].

Командование крепости создавалось уже в ходе развертывания, так как перед войной в качестве гарнизона здесь располагался 72-й пехотный Тульский полк, который вскоре выступил на фронт, а артиллерии здесь почти не было. Комендантом крепости был назначен помощник начальника инженеров крепости, участник обороны Порт-Артура в 1904г. полковник А.В. фон Шварц, начальник штаба – старший адъютант Брест-Литовской крепости подполковник К.К. Дорофееев, позже замененный А.И. Прохоровичем; начальник инженеров крепости – генерал-майор Е.И. Попов, командующий крепостной артиллерией – полковник В.И. Рябинин. Как вспоминал сам комендант, «между мною, гарнизоном и моими сотрудниками установились самые простые дружественные и благожелательные отношения… установился такой порядок, который давал мне всегда уверенность, что каждое из моих распоряжений будет исполнено немедленно. Никто не думал о неисполнении или переиначивании их. Это имело громадное значение, играло большую роль для счастливой обороны Ивангорода»[428].

По окончании активных боевых действий на вислинском рубеже к концу 1914 г., энергичный комендант Ивангорода А.В. фон Шварц, от деятельности которого во многом зависела успешная осенняя оборона, принялся за дальнейшее усиление вверенной ему крепости. Перед Ивангородом уже в ходе боев 1914 г. были созданы две полевые позиции – в 7 и в 16 км от переправы. При этом собственно фортовой пояс рассматривался, прежде всего, как тыловая позиция, так как генерал Шварц намеревался сражаться по всему периметру обороны и был уверен, что сможет драться даже в полностью осажденной крепости более двух месяцев.

В декабре 1914г. Шварц представил в Ставку проект дальнейшего развития Ивангорода, предлагая развернуть его в огромную крепость обводом в 90 верст, гарнизоном в два армейских корпуса, 39 600 крепостных артиллеристов на 2992 орудия и 1800 пулеметов. Помимо того, Шварц настаивал на строительстве 20 бронекупольных установок для 16-дм пушек в бронекупольных установках. На все это, по расчетам, потребовалось бы не менее полумиллиарда рублей и несколько лет работ. Разумеется, такой проект был в принципе невыполним в военное время – 6 декабря генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов сообщил начальнику штаба Юго-Западного фронта, которому подчинялся Ивангород, М.В. Алексееву, что «в настоящее время оборона крепости Ивангород основывается на обводе, возведенном в мобилизационный период». В Ставке справедливо считали, что долговременные укрепления строить нецелесообразно, и надо просто хорошо подготовиться к весне, построив дополнительные пороховые погреба и убежища для гарнизона. Ставка рассудила, что Ивангород – это охрана переправ через Вислу и Вепрж, а также точка опоры для маневра полевых войск, и не более. Поэтому широко развивать оборонительной системы не нужно[429].

Сознавая важное значение Ивангорода в обороне линии Вислы, всю весну 1915г. комендант продолжал укреплять вверенную ему крепость. Например, 4 мая Шварц телеграфировал в Ставку с просьбой о выделении дополнительной рабочей силы: «ввиду происходящих в крепости огромных оборонительных работ и желательности освободить от этих работ бригады государственного ополчения, настоятельно необходимо командировать в крепость пять ополченских рабочих дружин»[430]. Однако летом крепость было решено оставить без боя. Ивангород, как и Варшава, был исключен из списка крепостей. Участник войны указывает, что «название „крепость“ в полном объеме отвечало готовности к обороне только Новогеоргиевска, Брест-Литовска и маленького Осовца. Гродна была неготова, Ковна устарела, и слабый ее комендант Григорьев сделал за время войны очень мало для усиления ее обороны. Ивангород был упразднен перед войной и, несмотря на энергию коменданта Шварца, сделавшего его узлом хорошо укрепленных позиций, все же был лишь опорным пунктом для армейского маневрирования, но не крепостью в полном смысле слова»[431].

Разумеется, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта М.В. Алексеев не желал оставлять в крепости гарнизон, обреченный на неминуемое уничтожение – дело зависело лишь от сроков. Подать помощь осажденному гарнизону, как то пытались сделать австрийцы в отношении крепости Перемышль, было бы невозможно, так как полевые армии отступали на восток, очищая Польшу. Следовательно, вместе с крепостью обрекался и гарнизон. Шварц считал, что оборона Ивангорода позволит оттянуть на себя какую-то часть сил противника, но Алексеев помнил, что гарнизон Перемышля имел вдвое больше людей, нежели Блокадная армия генерала Селиванова. Так стоила ли игра свеч? Главкосевзап справедливо рассудил, что не стоит, а потому отдал распоряжение об очищении крепости.

Действовавшая под влиянием генерала Алексеева Ставка была вынуждена санкционировать это распоряжение. Данилов впоследствии отмечал, что «по отношению к Ивангороду дано было указание, что пункт этот не должен считаться крепостью, предназначенный для самостоятельного удержания, но лишь участком заблаговременно укрепленной позиции, долженствовавшей обеспечивать свободу маневра наших войск на обоих берегах Средней Вислы. Таким образом, это указание давало право на эвакуацию Ивангорода, одновременно с окончательным отходом наших войск от названной реки»[432].

Такое переименование чрезвычайно задело самолюбие коменданта А.В. Шварца. В воспоминаниях он писал: «предвидя победоносное движение немцев на Варшаву и Ивангород, штаб решил заранее объявить, что Варшава и Ивангород не крепости, а лишь участки оборонительной позиции, которые можно без особого позора эвакуировать, в случае нужды, в любой момент, ибо эвакуация подобных позиций предусматривалась регламентом»[433]. Великий князь Андрей Владимирович вспоминал: «Шварц получил приказ вывезти все из крепости. Это привело его в такое отчаяние, что он, весь бледный, трясся от злобы. Его маленький гарнизон уже геройски дерется, он издал приказ, что ляжет костьми на развалинах крепости, но не сдаст ее врагу, а тут вдруг приказ Алексеева вывезти всю артиллерию и уничтожить крепость. Что скажет Россия, армия – бросать крепость без защиты?»[434]

На протяжении первой половины лета имущество крепости постепенно эвакуировалось, а крепостные пушки, по мере возможности, отправлялись на фронт, так как полевая артиллерия испытывала тяжелейшую нехватку боеприпасов. Соответственно, в артиллерийском отношении Ивангород стал слабее, нежели осенью 1914г., по окончании Варшавско-Ивангородской операции. К 1 октября 1914г. в Ивангороде находилось 16 батальонов гарнизона при 60 пулеметах и 192 орудиях. Это – не считая полевой артиллерии. Общая численность войск гарнизона: 348 офицеров, 26 082 солдата, 2 сотни, 1 аэроплан, 1 аэростат[435]. К моменту начала очищения в Ивангороде насчитывалось 96 орудий и гаубиц не свыше 6-дм калибра, и 102 мелкие пушки, в том числе 47-мм и 57-мм морские.

В начале июня фронт подвинулся к крепости – телеграмма великого князя Николая Николаевича императору от 6 июня сообщала, что Гренадерский корпус с тяжелыми арьергардными боями отошел к передовым ивангородским позициям[436]. Однако немцы были заняты в Галиции и Литве, и потому ограничились простым оттеснением русских к крепостным фортам. Ни штурм, ни осада ими пока не планировались – это время придет только месяц спустя, что позволило коменданту спокойно выполнить задачу по эвакуации.

Противник вновь подошел к Ивангороду 8 июля. К этому времени крепость имела три оборонительные линии, артиллерийские позиции на командующих высотах, укрепленные группы различных оборонительных сооружений с перекрестным огнем. Ивангород не являлся классической крепостью, будучи при этом превосходной позицией, до предела увеличивавшей силу сопротивления полевых армий, обеспечивавших эту позицию с флангов, но сила его была неоспорима. Первый начальник русского Генерального штаба Ф.Ф. Палицын так оценивает Ивангород: «в нем нет главных черт крепости. Он не обеспечен ни от штурма, ни от бомбардирования. Это сильная круговая позиция, в которой, в мере возможности, имеются укрытия, есть фланговая артиллерийская и ружейная оборона главнейших частей. Вся она на передовых позициях. Она ушла от учебников, и в этом, может быть, ее сила… Наверное, ни в одной из наших крепостей не проведены столь целесообразно железнодорожные пути нормальной колеи, как в ней»[437].

Гарнизон Ивангорода к 8 июля 1915г. состоял из 23, 32 и 82-й бригады ополчения; 3 батальонов формирующегося Морского полка Особого назначения; 2,5 батальонов крепостной артиллерии, 12, 19, 53-й Донских и 21-й Оренбургской казачьих сотен; 9,5 роты сапер; железнодорожного батальона и двух воздухоплавательных рот. В ополчении 23-я дружина была вооружена японскими винтовками (80 патронов на винтовку), а 32-я и 82-я – берданками (250 патронов). Шварц так характеризовал вверенных ему ополченцев: «курс стрельбы в этих бригадах ополчения проходился крайне поспешно, в кратких промежутках между работами, причем только небольшая часть дружин успела пройти его полностью. Боевая подготовка их в силу почти бессменной гарнизонной службы с одной стороны и постоянных валовых инженерных работ с другой, совершенно отсутствовала, и эти бригады ополчения к маневрированию и действиям в поле абсолютно неспособны». Численность защитников была существенной – 16 786 штыков, 531 сабель, 100 пулеметов, 226 крепостных и 124 полевых орудия. Но и сражение за крепость предполагалось нелегким, почему командарм-4 А.Е. Эверт приказал 7 июля, когда Ивангород был подчинен 4-й армии, 16-му и Гренадерскому корпусам выделить по бригаде пехоты и бригаде ополчения в случае отхода этих корпусов на правый берег Вислы[438].

Не желая тратить время на осаду, противник попытался с ходу взять Ивангород. Уже на следующий день немцы пошли на штурм. Во время боев за Ивангород комендант активно применял 47-мм морские пушки как средство противопулеметной борьбы и разрушения проволочных заграждений. В ходе тяжелых боев 9—10 июля неприятельский штурм был отбит, и тут же А.В. Шварц получил окончательный приказ об эвакуации. В течение нескольких дней грузовые эшелоны вывозили крепостное имущество в Брест-Литовск. М.В. Алексеев оказался прав: крепость была обречена. В ночь с 15 на 16 июля немцы форсировали Вислу на понтонах севернее крепости у Гуры-Кальвария, а оборонявшийся там 16-й армейский корпус В.Н. Клембовского прозевал переправу. Тогда Ивангород и пришлось оставить, ибо в случае окружения все оставшееся стало бы германским трофеем.

Телеграмма Главковерха императору отчитывалась, что днем 19 июля противник прорвал передовую линию обороны Ивангорода и гарнизон «отошел на фронт, который он занимал в течение октябрьских боев»[439]. В ночь на 22-е русские отошли на левый берег Вислы, уничтожив за собой все, что возможно было уничтожить. Форты правого берега были взорваны. 22-го уничтожались крепостные укрепления и на правом берегу, так как враг уже брал крепость в «клещи», и войска 4-й русской армии оставили крепость Ивангород.

По докладу коменданта, при оставлении Ивангорода были взорваны цитадель, правобережные форты, пороховые погреба, фланкирующие постройки железнодорожной станции, постоянные мосты через реку Вепрж. Зажжены все оборонительные постройки, магазины, казармы, госпитали, жилые дома, сараи, конюшни, склады и проч.– «к 6 часам вечера площадь на правом берегу Вислы на протяжении нескольких верст пылала морем огня». Были уничтожены и речные средства обороны – трофейный австрийский бронированный пароход «Тынец», переименованный в «Ивангород», и 4 австрийских моторных катера. Также А.В. Шварц взорвал 10 крепостных орудий, которые были оставлены до конца, и которые поэтому нельзя было вывезти[440].

23 июля Шварц отправился для отчета в штаб 4-й армии. Командарм-4 А.Е. Эверт вечером написал жене об этом визите: сегодня сдана Варшава, а вчера – Ивангород, «в котором все форты, укрепления, мосты, казармы, дом коменданта – словом, решительно все кроме церкви взорвано и сожжено; Ивангород более не существует! Сегодня приезжал ко мне комендант, человек с громадными знаниями и выдающейся энергией, он целый год буквально с утра до вечера работал над усилением крепости, и ему же собственными руками пришлось все уничтожать. Я разговаривал с ним, расплакался как баба». Главная причина – «недостаток снарядов и несвоевременное прибытие укомплектований. Было время, когда по три месяца я не получал ни одного снаряда. Были дни, когда немец по одному участку выпускал до 5тыс. снарядов в день, а мы отвечали 10–20»[441].

Согласно директиве Эверта, войска правого участка обороны Ивангорода вошли в состав 16-го армейского корпуса, а войска левого и среднего участков и общий резерв – в Гренадерский корпус. В ходе боев гарнизон потерял 31 офицера и 3624 солдат. Особым отрядом оставался Морской полк особого назначения – батальон 2-го Балтийского экипажа – 600чел. при 2 катерах и 20–47-мм пушках, развернутый в 16-ротный полк – 4,5тыс. чел., направляемый в Брест-Литовск. В войсках недоумевали, что была оставлена столь прекрасно показавшая себя в 1914г. крепость: «Если хотят отдать Ивангород и Новогеоргиевск, то выходит, что мы и не намереваемся когда-либо наступать; ведь не владея ими, переправа через Вислу нам будет крайне затруднена. Зачем же было строить крепости, если не использовать их и отдавать без боя; или уже решили, что дело кончено»[442]. Но, как говорилось выше, участь Ивангорода была решена, как только немцы форсировали Вислу.

Второй оставленной летом 1915г. русской крепостью, прекрасно сражавшейся ранее, но не являвшейся крепостью в классическом ее понимании, стал героический Осовец. Именно с этим периодом его обороны связана ставшая столь знаменитой «Атака мертвецов». С началом летнего наступления австро-германцев по всему периметру обороны русской Польши противник возобновил свой натиск и на Осовец. Обойти крепость прежде взятия Новогеоргиевска и Ковно было невозможно, а потому немцы возобновили попытки штурма: «упорство, с каким немцы толкались в крепость, а не искали перехода через долину р. Бобра в ином месте, показывает, что крепость Осовец назначение свое исполнила и расходы на ее возведение оправдались»[443].

Как показано выше, окончательно оттеснить немцев от крепости не получилось, германские окопы располагались в полукилометре от рубежа передовой Сосненской позиции, имевшей ключевое значение в системе обороны Осовца, и потому крепость продолжала укрепляться. Весной 1915г. инженерные работы в Осовце производились под руководством начальника инженеров крепости полковника Ф.В. Гертрига и подполковника С.А. Хмелькова. Помимо ремонта и усиления собственно укреплений в 1915–1916гг. в Осовце планировали восстановить погибшие во время зимней бомбардировки здания. Планировались расчеты и на новое строительство – в том числе дома с квартирами для офицеров и различных служб, разные мастерские, «отапливаемое помещение для хранения медицинского запаса гарнизона для военного времени», сараи для хранения разнообразного имущества, усилить помещения для лазарета и т.д.; то есть – в том числе и необоронительные работы[444].

Однако планы не оправдались, и в разгар Великого отступления крепости пришлось выдержать третью осаду, ставшую для него последней. Летом 1915г. против Осовца германцами было сосредоточено 40 батальонов пехоты и 68 тяжелых осадных орудий, в том числе 18 – 305-мм и 420-мм мортир плюс полевые батареи, своей стрельбой поддерживавшие фланговые атаки. Тяжелая германская артиллерия состояла из 16–12-дюймовых орудий, 16 – 8-дюймовых, 20 – 6-дюймовых, 12–42-линейных пушек и нескольких 42-сантиметровых орудий. Но главным козырем немцев, как, впрочем, и при осаде других русских крепостей, являлось громадное количество снарядов. В одном из своих докладов комендант крепости Брест-Литовск В.А. Лайминг отмечал, что при обстреле Осовца и Брест-Литовска немцы употребляли большое количество старых снарядов с дымным порохом. Эти снаряды были плохого качества, но их многочисленность производила на русские войска в 1915г. сильное подавляющее впечатление[445]. В свою очередь, орудия Осовца к лету не сильно изменились в количестве: 39–15-см орудий, 26 – 107-мм пушек, 4 – 122-мм гаубицы, 2 – 15-см Канэ, одна 15-см гаубица в броневой установке.

В ходе обороны крепости Осовец лишний раз подтвердился опыт Первой мировой войны, заключавшийся в том, что в современной войне главное для крепости – открытый тыл и возможность держать общий фронт с полевой армией. Профессор М.А. Иностранцев утверждает, что летом 1915г. «роль Осовца выросла до крайности, так как в случае прорыва немцев в районе его, русские армии, находившиеся к западу от линии Осовец – Белосток – Брест, могли лишиться своих сообщений и попасть в катастрофическое положение». При этом «слабыми сторонами крепости являлись малая площадь плацдарма и недостаточное сбережение гарнизона надежными убежищами, которые могли едва вместить 50 % защитников»[446]. Осовец был гораздо слабее соседних крепостей – Новогеоргиевска и Ковно, однако только он доблестно удерживался, так как оба его фланга прикрывали полевые войска, что не позволяло противнику обойти крепость и ударить с тыла. Вдобавок отличное качество подразделений гарнизона и энергичная доблесть коменданта Н.А. Бржозовского стали причиной упорства обороны.

Начало слому осовецкой обороны смогла положить только проведенная 24 июля газобаллонная атака – вторая массированная газовая атака германцев на Восточном фронте после июньской атаки у Боржимова. Противник твердо рассчитывал на успех такой атаки, так как вторая осада Осовца в феврале – марте показала, что взять крепость не удается даже при поддержке могущественной артиллерии, а малая протяженность крепости (6 верст) позволит уничтожить газом сразу весь гарнизон. Уцелевшие остатки на флангах будут добиты при атаке. Иными словами, немцы рассчитывали вывести из строя всех защитников Осовца разом, после чего легко захватить отравленную крепость.

Германцы сосредоточили 30 специализированных батарей в несколько тысяч баллонов с хлором. Около недели немцы выжидали погоды – газобаллоны устанавливались скрыто за 13 дней, ожидая «наиболее благоприятных атмосферных условий для сильнейшего действия отравленного газа». Наконец, после образования соответствующих условий 24 июля в 4.00 утра противник выпустил газы – «густое облако газа уже через 5—10 минут достигло наших окопов, быстро направляясь вперед к крепости»,– и 15 германских батальонов 11-й ландверной дивизии бросились в атаку на Сосненскую позицию. Сосненская позиция охранялась 6 ротами 226-го пехотного Землянского полка и 4 ротами ополченцев: защитники Сосненской позиции были захвачены врасплох и почти все погибли. Большинство защитников крепости также были отравлены, так как газ прошел ее практически всю, до 20 верст в глубину, но постепенно ослабевая: «смертельно поразив наши передовые части, яд газов обессилил большую часть защитников крепости, проникая даже в плотно закрытые помещения». Сырое утро спасло гарнизон от громадных потерь[447].

Немцам удалось занять фланги Сосненской позиции и пробиться к Заречному форту. После выпуска газа германская артиллерия открыла ураганный огонь, в том числе снарядами с удушливыми газами и снарядами с препаратами синильной кислоты. На штурм немцы послали сначала передовую разведку, которая добивала русских выживших отравленных, затем шли штурмовые части и наконец резервы. Были запряжены обозы (в том числе и для похоронных команд, так как немцы были уверены, что почти никто из русских защитников Осовца не выживет), чтобы сразу въехать в вымершую крепость. Однако русская крепостная артиллерия поставила огневую завесу, «заставив большую часть немцев разбежаться, и прорвались только части 18-го ландверного полка, которые дошли до окопов резерва сосненской позиции». Иными словами, в русские окопы ворвались не полтора десятка германских батальонов, а лишь некоторые разрозненные подразделения. Все остальные были отсечены или рассеяны артилерийским огнем крепости. Немцы заняли почти всю позицию, начальник которой капитан В.П. Потапов приказал 7-й роте 444-го пехотного Дмитровского полка задержать противника на рубеже тыловых окопов[448], центр позиции (2-й участок), где находился сам Потапов, устоял, а яростный пулеметный огонь (20 человек с двумя пулеметами прапорщика Ретюнского) остановил немцев на подступах к форту.

Как только неприятель замялся перед Заречным фортом, русские перешли в контратаку. Начальник 2-го отдела обороны полковник К.В. Катаев приказал 13-й роте Землянского полка, перейдя с Заречного форта на Сосненскую позицию, контратаковать. В контратаке участвовали 8, 13 и 14-я роты Землянского полка, уже наполовину выбитые газовой атакой. Случайно уцелевшие люди были собраны оставшимися в строю офицерами и, горя жаждой мести за погибших товарищей, да еще не от оружия, а от газов, бросились в штыки – «знаменитый газовый штурм, так блестяще и самоотверженно отбитый частями славного Землянского полка». Личный состав этих рот был уже подотравлен газами – «три роты землянцев, выдвинутые с Заречного форта, потеряли по пути почти 30 % своего состава отравленными»[449], – и потому лица людей, помимо малоэффективных противогазовых марлевых масок, были замотаны в смоченные водой бинты и различные лоскуты, что усилило визуальный эффект для наименования «атаки мертвецов».

Решающую роль в контратаке[450] сыграла 13-я рота подпоручика В.К. Котлинского[451], вместе с которым отправился охотником саперный офицер – командир 2-й крепостной саперной роты подпоручик В.М. Стржеминский – «для выяснения по ходу боя необходимых фортификационных исправлений на внутреннем пространстве Сосненской позиции». Рота перешла мост и гать длиной около версты под артиллерийским огнем противника и стремительно атаковала прорвавшихся немцев. В разгар контратаки Котлинский был смертельно ранен и передал командование Стржеминскому, под руководством которого «доблестная рота, поистине достойная своего покойного командира, стремительной атакой, которая была доведена до конца, штыковым ударом выбила немцев последовательно с занимаемых ими позиций, а потом и из передовых окопов 1-го и 2-го участков»[452].

Прорвавшиеся несколько сотен немцев были опрокинуты контрударом землянцев, поддержанных ротами 225-го Ливенского и 444-го Дмитровского пехотных полков[453]. В ходе контратаки личный состав дополнительно наглотался газов, было взято 16 пленных, отбиты потерянные ранее противоштурмовые орудия и пулеметы. В то же время 12-я рота подпоручика М.П. Чоглокова при поддержке 14-й роты прапорщика Синайского очистила от немцев 3-й участок. Эти контратаки помогли отстоять Заречный форт, с взятием которого должна была неизбежно пасть и крепость. Постепенно к отражению неприятельского штурма подключались все новые части, и к 11.00 утра штурм был полностью отбит.

«Атака мертвецов» так поразила немцев, не ожидавших отпора, что они побежали, не приняв боя. Прорвавшийся вглубь русских позиций 18-й ландверный полк (вернее, его часть) был более чем наполовину уничтожен. Тем временем русские батареи, где также была масса отравленных, перенесли огонь на врага и остановили атаку немецких резервов. К полудню Сосненская позиция была полностью очищена (атака немцев началась в 5.00 утра, через час после удара газами). На следующий день великий князь Николай Николаевич телеграфировал императору, что «атака германцев на Осовец с помощью ядовитых газов успеха не имела, хотя и есть пострадавшие, несмотря на все имевшиеся маски. Ядовитые газы проникли в блиндажи и казематы крепости»; гарнизон при отражении штурма 24 июля потерял 19 офицеров и 1050 солдат, в основном отравленными[454], погибших – около 700чел. В эти дни госпиталям крепости под общим руководством Н.А. Федорова[455] пришлось работать не покладая рук.

Общее представление о газовой атаке 24 июля, что называется, «по свежим следам», со стороны обороняющихся, дает рапорт коменданта Н.А. Бржозовского командарму-12 А.Е. Чурину: «Батареи с баллонами удушливых газов были расположены в четырех местах, в каждом по пять батарей, а в каждой батарее по двадцать баллонов». Немцы ждали «наиболее благоприятных атмосферных условий для сильнейшего действия отравляющего газа», после выпуска газов немцы двинулись вперед – впереди передовые разведчики «для обследования действия газов на защитников окопов» и затем – штурмующие части. Распространение газа заняло площадь в 25 верст в ширину и 5–6 сажен в высоту: «действия газа непосредственно на передовые позиции, следовательно, в начале его поступательного движения было чрезвычайно и для людей в большинстве смертельно… Под действием отравляющих газов первыми жертвами стали разведывательные партии и секреты, которые все и погибли, действие газов на окопы также надо признать смертельным, а в дальнейшем на расстоянии вглубь до 3–4 верст – выводящим из строя». Первыми погибли почти все унтер-офицеры и офицеры, «которым поневоле пришлось руководить нижними чинами». Бржозовский отметил, что имеющиеся в войсках противогазовые повязки не помогают: «наиболее радикальным средством являлись закутывавшие головы полотнищем мокрой палатки или даже шинелью». Гарнизон спасло лишь то, что «утро 24-го числа было холодное, туманное, сырое, сильно росистое, и газу пришлось пройти частью над мокрым болотом, рекой и водяными рвами». На будущее комендант предлагал следующие меры противодействия газовым атакам: «в окопах иметь сосуды с известковым молоком, занавеси из мокрых мат в блиндажах и вместо микроскопических повязок – особый нагрудник в точном виде набрюшника, который, вися на тесемке на шее и заранее смоченный содовым раствором, одной рукой накладывается на лицо и прижимается ко рту и носу пальцами левой руки. Большая площадь нагрудника и его толща дадут возможность почти верного обеспечения нейтрализации газов». После прохождения газов надо усиленно пить содовый раствор; «следует избегать ложиться в окопе. Напротив, лучше лицом, закрытым нагрудником, плотно прислониться к брустверу. И ни в каком случае нельзя бежать из окопа, ибо газ все равно настигнет и задушит»[456].

Этой атакой, по сути, и закончилась оборона Осовца, так как уже 4 августа по приказу штаба Северо-Западного фронта началась эвакуация крепости – полевые армии очищали Польшу – судьба крепости решилась не под стенами ее фортов. Германцам удалось прорваться через Нарев и Бобр на других участках, после чего Осовец оказывался под угрозой обхода и полного окружения. Для ведения круговой обороны форт-застава не был приспособлен по самому своему определению, да и местность не благоприятствовала такой борьбе. Следовало подумать об эвакуации крепости: в начале августа «части 8-й германской армии, форсировав Бобр в районе Стренкова Гура, перерезали железную дорогу Осовец – Белосток южнее станции Кнышин. С этого момента надобность в существовании крепости отпала, так как она не могла уже задержать наступление противника на Белосток, а дальнейшая оборона долговременной укрепленной позиции, ничем не обеспеченной с тыла, отдала бы в руки противника гарнизон крепости, ее верки, тяжелую артиллерию и все запасы артиллерийского, инженерного, интендантского и прочего имущества»[457].

Эвакуация Осовца началась 5 августа, в день фактического падения Новогеоргиевска, и закончилась в ночь на 10-е. Приказ Верховного главнокомандующего об эвакуации крепости, в частности, гласил: «укрепления Осовца считать участком долговременной позиции, долженствующей совместно с полевыми войсками оборонять линию реки Бобра. Поэтому, в случае решения оставить оборонительную линию этой реки, укрепления Осовца теряют свое значение в смысле самостоятельного удержания их в наших руках». При эвакуации часть артиллерии и крепостного имущества вывезли по железной дороге в крепость Гродно, а остальные грузы были отправлены на автомобилях и повозках. Эвакуация шла 5 дней, и немцы ее прозевали, поняв только, когда защитники стали взрывать укрепления и сжигать деревянные постройки – как отчитывался комендант, «крепость была очищена до последнего ржавого гвоздя и госпитального солдата. Неприятелю достались груды развалин, кучки пепла и многочисленные могилы доблестных защитников»[458].

9 августа крепость была оставлена русскими, причем все важнейшие крепостные объекты были взорваны. Погрузка орудий производилась на станции Меньки в 12 верстах от крепости, и чтобы скрыть вывоз артиллерии от противника, ее сначала на руках вытаскивали за пределы укрепления, а затем на лошадях доставляли до станции. В период с 4 по 6 августа прошла предварительная эвакуация, было вывезено все, кроме артиллерийского запаса на неделю, дабы прикрыть отход. Для заблуждения противника во время эвакуации в крепости остались два 6-дм орудия системы Канэ, две 6-дм пушки в 190 пудов и четыре легких орудия на сосненской позиции под командованием подполковника Э.Г. Станчека. В ночь с 9 на 10 августа была произведена «полная очистка крепости от вооружения», остававшиеся для прикрытия четыре пушки были подорваны в 22.00. Приказ коменданта Н.А. Бржозовского гласил: «Герои-осовчане! Более года вы честно и верноподданнически работали во славу царя и на страх врагу. Не было ни одной минуты, когда бы вы дрогнули и убоялись славной смерти… мы, осовчане, дабы укрепить память крепости навеки, положим чтить день 24 июля, день газового штурма, как день особой нашей боевой гордости и как день скорби по павшим товарищам…»[459].

Частям прикрытия требовалось «до конца замаскировать отход, так как главная масса артиллеристов, страшно утомленная непрерывной работой, должна была выйти из крепости 8 августа вечером и остановиться на 2-дневный отдых после 45 верст перехода в окрестностях Соколки». Только затем отступил пехотный гарнизон крепости – 57-я и 111-я пехотные дивизии. Чтобы не попасть под обстрел при выходе из восточных крепостных ворот, было дополнительно наведено два моста через Бобр, по которым войска и вышли, потеряв не более сотни человек от огня спохватившейся германской артиллерии. Уже упоминавшийся очерк «Осовецкая крепостная артиллерия и крепость Осовец во время Великой войны 1914–1917гг.» указывает, что «пять сил спасли Осовец в 1915г. Оборона, вынесенная на самые дальние передовые позиции, выдержанно строго постепенный отход на более близкие позиции к веркам фортов, полное знание артиллеристами впередилежащей местности и непосредственно своего дела и, наконец, постоянно полное единение коменданта с крепостным гарнизоном»[460].

Гарнизон крепости составил сводный Осовецкий корпус Н.А. Бржозовского, в состав которого вошли 57-я и 111-я пехотные дивизии, телеграфная крепостная рота и казачий полк. Рапорт генерала Бржозовского императору от 20 августа сообщал, что крепость полностью уничтожена – «разрушение крепостных сооружений произведено полное: все бетоны, капониры и погреба взорваны», на что ушло 400 пудов пироксилина, 1200 пудов динамита и 4000 пудов пороха. Деревянные постройки были сожжены. Сводный корпус, оставив крепость, «занял первую полевую позицию в 13 верстах к западу от совершенно уничтоженной крепости». Помимо прочего, рапорт характеризовал отражение июльского «газового» штурма: 24 июля противником «был предпринят штурм с выпуском 600 баллонов удушливых газов. Крепостной гарнизон, почти весь отравленный газами, сначала уступил свою передовую позицию, вынесенную на две версты вперед крепости, но, воодушевленный начальниками, штыками выбил противника из занятых им наших окопов и, нанеся ему громадные потери, вернул до последнего шага все захваченное». В общем итоге задача крепости была выполнена полностью: она «до последнего момента с честью и свято выполнила свой долг», запирала промежуток между флангами 12-й и 10-й армий, оттянув на себя большие силы врага и заперев пути к железнодорожному узлу Белосток. Невзирая на все усилия противника, «до последней минуты крепость обороноспособности своей не потеряла, а напротив усилила ее, воспитала две ополченские бригады, проведя их через огонь Сосненской позиции. И почти вновь сформировала 57-ю пехотную дивизию, которая понесла громадные потери в январе месяце, отходя от Иоганнисбурга через город Щучин на крепость». Наконец, «все 6,5 месяца, неумолчно работая ружейным и артиллерийским огнем, крепость многократно переходила в штыки, и неприятель правильно оценил ее силы, заплетя свои окопы несколькими параллелями проволоки и прибегнув к газовому штурму, так как взятие ее открытой силой считал невозможным». Потери за 6,5 месяца осады составили 57 офицеров и 3440 солдат и убитыми, а также 40 офицеров и более 4000 солдат пострадавшими от газов. Резолюция Николая II на рапорте гласила: «Выражаю самую горячую благодарность всему составу – бывшему гарнизону доблестного Осовца»[461].

Героическая оборона крепости Осовец стала предметом одного из первых исследований истории Первой мировой войны на Восточном фронте, опубликованных еще в военное время. Рукопись об обороне крепости в конце 1916г. была представлена в Главное управление Генерального штаба ее участниками – В.В. Буняковским и М.С. Свечниковым. Первоначально рукопись не прошла цензуру: старший военный цензор Петроградского военного округа Н. Левитский, ознакомившись с рукописью «Оборона крепости Осовец», считал ее публикацию несвоевременной, по причинам: 1) разрешение писать о подвигах действующей армии только до 1 августа 1916г., а Осовец был оставлен 10 августа; 2) «в отношении обороны крепости Осовец перечисляются войска, принимавшие участие в обороне крепости», что может дать неприятелю пищу для размышлений. Свое мнение Левитский изложил в письме к председателю Петроградской военно-цензурной комиссии генерал-лейтенанту А.Я. Марданову. Тот переслал письмо в Ставку на ее усмотрение. В докладной записке генерал-квартирмейстеру Генерального штаба от 13 ноября делопроизводитель ГУГШ полковник И.Г. Акулинин считал, что оборона Осовца уже не является секретом, в том числе и для противника, а потому следует публиковать: «Описание геройских подвигов, проявленных защитниками Осовца, будет иметь воспитательное значение как для нашей армии, так и для русского общества. При этом еще лишний раз будет доказано, как сильные духом войска умеют отстаивать и слабые в инженерном и артиллерийском отношении крепости». Наконец, генерал-квартирмейстер Ставки А.С. Лукомский 2 декабря указал, что этот материал следует напечатать только для служебного пользования, так как «в брошюре есть указания на некоторые тактические приемы наших войск, оглашение коих в настоящее время нежелательно»[462]. Работа была издана лишь летом 1917 г. тиражом в 2900 экземпляров. На печать выделялось 4000 рублей, а гонорар и доходы от продажи шли на сооружение памятника-часовни защитникам Сосненской позиции.

Именно маленький Осовец стал той преградой удару в тыл всей русской Польше – на Седлец, что так и не смогли преодолеть немцы. Опыт Первой мировой войны установил, что предвоенные представления о назначении и роли крепостей в современной войне оказались неверными. Изолированная крепость, блокированная и окруженная неприятелем, согласно классическим воззрениям на крепостные осады, не могла устоять против огня тяжелой гаубичной артиллерии. Завершающий этап обороны Порт-Артура в 1904г., когда японцы подвезли осадную артиллерию 11-дм калибра, отчетливо выказал данную тенденцию: «огромная численность нынешних армий сводит укрепление одного стратегического пункта (каким был Порт-Артур) к ничтожному значению для развития военных действий вообще. Теперь уже необходима целая система укрепленных пунктов, между которыми будут действовать полевые армии, совершенно свободные и независимые в своих действиях и движениях от крепостей. Имея обеспеченные крепостями фланги или тыл, армии, не успевшие мобилизоваться, могут при небольших сравнительно силах успешно сопротивляться сильнейшему противнику без боязни быть отрезанными и разбитыми. При этом армии отнюдь не должны втягиваться в крепости; они могут только проходить через них, пользуясь переправами, или опираться на них, обеспечивая им фланги или центр расположения»[463].

Успешная оборона австрийцами крепости Перемышль (русская блокада продолжалась в течение нескольких месяцев) была возможна только потому, что русские не имели осадной артиллерии больших калибров. Но рано или поздно каждая отрезанная от полевых армий крепость складывала оружие – от артиллерийского могущества атакующего зависели лишь временные сроки. Устоять и укрепить своей фортификационной мощью силу общей обороны могла лишь та крепость, что была включена в один фронт с полевыми войсками. Образцом такой успешной обороны крепости, включенной в общий фронт оборонительной линии, и является борьба за Осовец.

Падение Новогеоргиевска, Ковно и Осовца, по сути, предрешило оставление русскими и крепости Гродно – крепости на западном берегу реки Неман, защищавшей собственно город Гродно, расположенный преимущественно на восточном берегу, и главное – дорогу в Белоруссию. Гродно, на которую перед войной делался большой расчет, строилась по типу большой маневренной крепости, но совершенно не была закончена и играла лишь роль укрепленной переправы[464]. В связи с тем, что крепость только начинала строиться, форты не были готовы и наполовину, капониры и контрминные галереи также отсутствовали. По сути, «в Гродно фактически был подготовлен только каркас крепостной позиции, которая, однако, имела довольно сильные оборонительные возможности»[465].

Комендант отчитывался, что «из 13 фортов совершенно не были начаты работой 11-й и 12-й; на левом берегу Немана на всех фортах были закончены напольные фасы и производились кладка бетона на боковых фасах; происходила отрывка наружных рвов; из опорных были начаты только некоторые. На правом берегу Немана на фортах 10-м и 13-м была закончена отрывка котлованов и начата кладка бетона». Так как крепость находилась в процессе строительства, то в ней не было постоянного гарнизона, а располагавшийся в городе 2-й армейский корпус сразу вступил на фронт. В итоге комендант М.Н. Кайгородов, назначенный на этот пост в августе 1913г., мог располагать лишь воздухоплавательной ротой и крепостным авиационным отрядом: «В распоряжении коменданта крепости не было ни одной пехотной части, которой он мог бы воспользоваться для занятия фортовой линии и для работ по приведению крепости в состояние боевой готовности». Не было крепостной артиллерии, санитарного и интендантского управления, штаб в сокращенном составе. Между тем еще в предмобилизационный период, телеграммой начальника штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевича от 14 июля Гродно было повелено «считать крепостью»[466].

Выполняя поставленные задачи, комендант ревностно принялся за работу, благодаря чему сражавшиеся в Восточной Пруссии полевые армии, в принципе, могли считать Гродно более-менее надежной тыловой позицией, на которую можно было опираться при возможном отходе за линию Немана. В период 13–17 июля была выставлена охрана на всех фортах, опорных пунктах, мостах и основных крепостных сооружениях. Так как рабочих рук категорически не хватало, то к оборонительным работам было привлечено местное крестьянское и городское население, причем комендант постоянно увеличивал эти усилия. Если летом 1914г. на оборонительных объектах Гродно работало около 3тыс. чел. и 300 подвод, то в марте 1915-го – уже около 30тыс. чел. и 8350 подвод. В начале военных действий в Гродно прошла частичная эвакуация, прежде всего – в Слоним, куда ушла часть правительственных учреждений, но в сентябре – начале октября учреждения и жители стали возвращаться[467]. В довершение проделанных усилий по безопасности, 1 ноября 1914 г. Гродно впервые посетил император Николай II.

Местное население активно участвовало в укреплении крепости, сознавая, что тем самым будет сохранен от вторжения и город, и регион. Донесение гродненского губернатора В.Н. Шебеко от 27 сентября говорило, что «тревога, переживаемая населением в связи с военными событиями, носит характер беспокойства за вторжение неприятеля в родные пределы. И наряду с тем существует большое стремление жителей оказывать государству посильную помощь, которая активно проявляется в приносимых с охотой материальных пожертвованиях на военные нужды в пользу раненых воинов и семейств запасных. А также и в содействии военному делу личным трудом: привлеченное к работам в крепостях и к обслуживанию проходящих частей войск и обозов подводами население губернии несет эту повинность безропотно с глубоким сознанием важности этих работ на общую пользу отечества; усердие населения особенно усилилось после попытки неприятеля вторгнуться на территорию губернии»[468].

Гарнизон крепости стал формироваться достаточно быстро. Уже 15 июля прибыла брест-литовская крепостная артиллерийская рота для формирования прислуги артиллерии, а 16 июля – 1-я бригада 26-й пехотной дивизии для формирования ядра гарнизона. По одной роте личного состава артиллерии выделили Брест-Литовск, Новогеоргиевск, Осовец и Ковно. Из последней стали прибывать и сами пушки. Так как Гродно вошло в состав 2-й армии Северо-Западного фронта, крепость посетил командарм-2 А.В. Самсонов, перед тем как отправиться в центральные корпуса навстречу собственной гибели. По окончании Восточно-Прусской операции, когда 2-я армия была разгромлена под Танненбергом, а 1-я – отступала за Неман, 31 августа был создан совет обороны крепости. В него вошли сам комендант М.Н. Кайгородов, начальник штаба Н.А. Лащилин, строитель крепости Д.П. Колосовский, начальник инженеров В.А. Прейсфрейнд, начальник артиллерии В.М. Криштафович. Постепенно крепость усиливалась войсками и артиллерией, вплоть до того, что в октябре две батареи по четыре 6-дм орудия были отправлены на фронт[469].

Главной же задачей по-прежнему стояло доведение крепости «до ума», раз перед войной этого сделать не успели. Этого требовала прежде всего Ставка, которая 12 августа телеграфировала штабам фронтов, что Верховный главнокомандующий, невзирая на русское наступление, считает, что крепости необходимо укреплять – «параллельно с работами мобилизационного характера необходимо в мере возможности, не нарушая боевой готовности укреплений, вести бетонные работы по имеющимся проектам». В разгар боев за Польшу, 10 октября Н.Н. Янушкевич вновь повторил телеграмму в штабы фронтов о крепостных работах: «продолжать в крепостях строительство… путем немедленного приступа к организации зимних бетонных работ, обращая при этом особое внимание на сохранение боевой готовности укреплений». Однако это было не так просто – одно дело усиливать уже имеющиеся укрепления, и совсем иное – строить с нуля. М.Н. Кайгородов 15 октября подал рапорт на имя командарма-10 Ф.В. Сиверса, которому подчинялась крепость, в котором говорилось, что «война застала строящуюся гродненскую крепость в разгаре бетонных работ», и только с началом войны форты стали очищать от бетонных заводов, эстакад и прочих сооружений строительного характера. Гродненский комендант полагал «совершенно невозможным приступить к продолжению проектных работ на фортах и укреплениях без явного ущерба боевой готовности крепости, так как это было бы связано с разрытием только что насыпанных валов, отрытием глубоких котлованов, возведением демаскирующих форт бетонных заводов и прочих связанных с работой сооружений». Кайгородов утверждал, что при условии сохранения постоянной боеспособности крепости возможны лишь работы временного характера. Великий князь Николай Николаевич согласился с этими доводами[470], благодаря чему крепость Гродно сыграла существенную роль на исходе проигранной Августовской операции начала 1915г., дав укрытие отступавшим измотанным войскам 10-й армии.

В течение весны 1915г. Гродно, подобно другим крепостям, периодически формировало полевые артиллерийские дивизионы для фронта, хотя артиллерии вообще-то не хватало – в начале 1915г. в Гродно находилось 163 крепостных и 65 полевых пушек образца 1877г., чего полагалось недостаточным для 64-км обороны крепости[471]. Разумеется, продолжались работы по укреплению фортов; периодически сменялись войска гарнизона, по мере их подготовки уходившие в полевую армию. Крепость делилась на четыре отдела обороны, из которых 4-й находился на правом берегу Немана – от реки у деревни Щучиново до участка реки против усадьбы Балля-Ковнацка. Первый отдел обороны – левый берег от Немана до опорного пункта литеры Е. 2-й отдел – от пункта Е до линии варшавской железной дороги у пересечения ее с рекой Каменкой. 3-й отдел – от этого пересечения снова до реки Неман[472]. В целом Гродно в начале августа – крепкая цитадель, в которой «царила поразительная тишина». Но, как добавляет британская медсестра, уже было известно, что крепость будет оставлена[473].

Действительно, после падения крепости Ковно и, следовательно, срыва образования контрударной группировки за линией Немана, согласно замыслу штаба Северо-Западного фронта, удерживать крепость Гродно было бессмысленно. Телеграмма главкосевзапа М.В. Алексеева от 7 августа говорила, что теперь крепость следует считать «сильно укрепленным участком общей армейской позиции на Немане и на линии Гродно – Брест». Здесь же Алексеев приказал начать эвакуацию Гродно, распределив интендантские запасы между полевыми войсками и «оставив из артиллерийского вооружения лишь необходимое для упорной обороны гродненской укрепленной позиции теми полевыми войсками, которые ее займут». Алексеев оговаривался, что если «обстановка вынудит оставить общеармейскую позицию, то должна быть оставлена и гродненская укрепленная позиция». Считая, что крепость должна прикрыть отход фронта, М.Н. Кайгородов решил оставить 74 крепостных орудия, но М.В. Алексеев 14 августа приказал оставить минимум. В итоге для последнего боя в Гродно было оставлено всего 12 крепостных пушек, в том числе две 9-дм мортиры – на правом берегу: 10-дм пушка, дальнобойная пушка системы Канэ, четыре 6-дм гаубицы и четыре 42-лин. пушки[474].

Впоследствии комендант отчитывался, что «удержание Гродно обуславливалось главным образом обеспечением требуемой эвакуации, а таковая в указанных размерах была почти закончена». Главное – было эвакуировано 748 орудий. В крепости осталось лишь 3тыс. японских снарядов, 550тыс. пудов муки и крупы, 60тыс. пудов гороху, 40тыс. пудов овса и ячменя и 94тыс. пудов сена, которые были уничтожены при отступлении. Однако было брошено и немало прочего имущества – малоценного, но все-таки. Так, согласно отчету главного инженера крепости Д.П. Колосовского, «эвакуация производилась в течение только 9 дней – с 11 по 19 августа, что было совершенно недостаточно ввиду громадного количества грузов, их громоздкости и отдаленности крепостных участков от разгрузочных платформ железной дороги. Так как ⅚ вагонов было отведено для артиллерии, то часть малоценного инженерного имущества вывезти не удалось»[475].

К 16 августа гарнизон составлял 12 ополченских дружин. Находившиеся в крепости 53 крепостных пулемета были переданы в 57-ю пехотную дивизию и 1-й армейский корпус. Начальником наиболее ответственных 1-го и 2-го отделов обороны был назначен состоявший в распоряжении коменданта начальник 8-й бригады государственного ополчения А.Г. Безруков[476].

К Гродно отступали, одновременно прикрывая ее с флангов, 1-я и 10-я армии, причем крепость подчинялась командарму-1 А.И. Литвинову. Дабы усилить сопротивление крепости, 16 августа Литвинов подчинил Кайгородову сводный Осовецкий корпус Н.А. Бржозовского (57-я и 111-я пехотные дивизии) и 1-й армейский корпус А.А. Душкевича (22-я и 24-я пехотные дивизии). Эти войска были существенно ослаблены предшествующими боями. Так, в 111-й дивизии насчитывалось 9,5тыс. чел., 16 поршневых орудий, 6 легких орудий, 2 японские пушки, 2 крепостные пушки. В 57-й дивизии – 12,5тыс. чел., 28 орудий, 4 крепостные пушки. Весь 1-й армейский корпус насчитывал всего 10,5тыс. чел. при 67 орудиях, 10 гаубицах, 2 – 42-лин. пушках и 6 крепостных пушках. Дабы максимально использовать ополченцев, три дружины были переданы в 57-ю дивизию и четыре – в 24-ю; резерв Кайгородова составили 226-й пехотный Землянский полк, 521-я ополченская дружина и три сотни пограничной стражи[477].

Располагая могущественной артиллерией и воодушевленные взятием Новогеоргиевска и Ковно, немцы действовали, с одной стороны, методично, а с другой – активно и даже нахраписто. В ночь с 16 на 17 августа противник атаковал и взял находящийся в 34км западнее Гродно небольшой городок Липск, в 14.00 17 августа немцы начали атаки на 1-й армейский корпус, и на следующий день немцы сбили войска Душкевича на линию крепостного обвода, вынудив его отойти с передовой позиции. Этим по сути предрешалось падение 4-го форта. Поддержка крепостной артиллерии отсутствовала (в то время как германские атаки, напротив, предварялись артподготовкой тяжелых батарей), так как она почти вся уже была эвакуирована, рогачевская позиция была слабо укреплена, и Кайгородов не требовал ее категорического удержания, ибо крепость должна была быть покинута – то позиция «была оставлена в общем слишком легко». Н.А. Бржозовский вспоминал, что «артиллерийская защита Гродно состояла из нескольких умышленно брошенных негодных тяжелых орудий, дать отпор артиллерии противника не могла, и форты безнаказанно засыпались неприятельскими снарядами. Помощь усталыми соседними частями оказывалась слабо, и дело защиты крепости, далее и города, само собой растаяло»[478].

Как впоследствии докладывал Бржозовский командарму-1, оставленные шесть крепостных орудий не оказали всей помощи, «частью благодаря своей негодности, а частью неопытности оставленных гродненской крепостной артиллерией офицеров». Рапорт начальника инженеров 1-го отдела обороны Гродненской крепости подполковника А.В. Модраха от 24 августа подтверждает решающую роль артиллерии: «вообще положение войск было крайне тяжелое, вследствие отсутствия артиллерийской поддержки с нашей стороны, и это было какое-то безнаказанное для немцев избиение наших героев солдат». В ходе ожесточенного боя к вечеру 19 августа немцы взяли форт №4, а командир гарнизона капитан Н.С. Наркевич пробился к своим с горстью уцелевших защитников в 20 бойцов. Поздним вечером Кайгородов провел совещание с Бржозовским и Душкевичем, и было выяснено, что вследствие нехватки сил и снарядов, и отсутствия резервов, отбить ночью форт №4 вряд ли получится, а без этого «дальнейшая оборона левобережных позиций не давала никаких надежд на успех». Командиры верно посчитали, что отход войск днем 20 августа по трем мостам через реку под ударами германской артиллерии мог привести к катастрофе, и поэтому было принято решение отступить ночью за Неман. На запрос совещания взвесивший вероятные расклады командарм-1 разрешил отход[479].

К 7.00 утра 20 августа все оборонявшиеся на левом берегу соединения благополучно перешли реку, взорвав за собой мосты. Как доносил комендант в рапорте императору, все укрепления левого берега, кроме занятого противником форта №4, были при отходе взорваны. На правом берегу все укрепления были разрушены ранее, и лишь 13-й форт был взорван 21 августа при отходе от линии реки Неман.

Разумеется, противник не мог удовлетвориться взятием только крепостных сооружений на западном берегу Немана, и 20 августа немцы начали обстрел самого города, который в нескольких местах загорелся, после чего они форсировали реку и захватили в городе плацдарм. Рапорт инженера капитана Батюшкина от 25 августа сообщал, что бой начался в городе с раннего утра, причем русские контратаковали и даже взяли 200 пленных. Однако устоять перед артиллерией не удалось: «от усиленного безнаказанного артиллерийского огня, от массового пулеметного и ружейного, наши войска несли большие потери, ослабевали и начали уступать захваченное пространство немцам»[480]. 21-го числа русские войска отступили от линии реки Неман в районе Гродно, оставив город.

Столь недолгая оборона – два с небольшим дня – пусть уже и было решено оставить крепость, возмутила М.В. Алексеева, считавшего, что Гродно вполне могло обороняться еще несколько дней, улучшив возможности полевых армий по закреплению на линии Немана. Во-первых, была преждевременно оставлена рогачевская позиция, так как оборону держали не знавшие местности полевые корпуса 1-й армии, а комендант не указал важности ее удержания. Потери русских составили всего 2тыс. чел. из не менее чем 35тыс., а потому очевидно, что оборона не была упорной. Немцы же атаковали лишь половиной сил из пяти дивизий: 1-я и 2-я ландверные, 37-я пехотная, 75-я и 58-я резервные, что не давало противнику численного перевеса. Во-вторых, Алексеев считал, что следовало оставить побольше крепостной артиллерии, «а не переходить от 74 оставленных орудий прямо к 12». Ведь именно отсутствие артиллерии и позволило меньшему в численности противнику получить успех. Помимо того, артиллерийские офицеры крепости должны были быть посланы в корпуса в качестве наблюдателей, так как местность весьма пересеченная, и для успеха артиллерийской обороны нужны были знакомые с местностью люди[481].

Для расследования оставления крепости Гродно М.В. Алексеев создал специальную комиссию во главе с Л.О. Сирелиусом. Главкосевзап признавал трудность обстановки, что у генерала Кайгородова не было своего гарнизона, а с полевыми войсками он не был знаком, но считал, что комендант все-таки должен был оставить опытных артиллеристов и создать резерв, чтобы удержать Гродно еще на пару суток. Резолюция Алексеева на рапорте Сирелиуса от 19 августа показывает мнение главкосевзапа по вопросу оставления Гродно: «…действительно была такая обстановка, при которой приходилось отвести войска на правый берег Немана, но эту обстановку при надлежащей распорядительности можно было отдалить. Во-первых, не следовало вливать все войска в боевую линию, а необходимо было составить сильный резерв; не сделав этого, лишились возможности своевременно подать поддержки к месту главной атаки в районе 4-го форта, и в бою участвовали главным образом 95-й и 225-й полки, остальные имели дело лишь с передовыми частями. Потери во всех частях были незначительны, всего 2000 на два корпуса; 2) при расположении на позиции вновь прибывших частей комендантом не было указано относительно важности занимаемых участков, и даже командир корпуса не придавал значения позиции у Рогачи, с занятием которой противник мог подавить огнем район форта №4; 3) артиллерийская оборона этих участков была до крайности слаба: всего два и притом никуда негодных орудия, из которых, по словам инженера П. Мудрах, стрелять было нельзя; 4) командирам полевых батарей не придали крепостных артиллеристов, знавших местность, а следовательно имевших возможность дать необходимые указания при ведении обстрела; 5) наблюдателей у батарей у деревни Лабно не было; 6) на важной позиции у Рогачи укрепления не были закончены, и ходов сообщения не было; 7) старших артиллеристов крепостных уволили, и при оставшейся артиллерии оставили неопытную молодежь. Считаю, что при надлежащей распорядительности гродненские позиции можно было бы оборонять 1–2 суток, заставить противника развернуть все направленные силы 5–6 дивизий, не передав только 1–2 дивизии». Главное – дополнительное время для полной эвакуации крепостного имущества и города, которого не хватило[482].

Тем не менее особенных претензий к М.Н. Кайгородову не было, и он продолжил службу в качестве коменданта уже упраздненной крепости, отвечая за надлежащее использование ее эвакуированного имущества. В рапорте уже главнокомандующему армиями Западного фронта А.Е. Эверту от 21 сентября генерал Кайгородов указал, что основной причиной отхода на линию фортов стало отсутствие резервов. Для обороны всего крепостного обвода необходимо 45тыс. чел., а у коменданта было всего 22тыс., поэтому корпуса должны были иметь «местные резервы на занятых ими участках гродненской укрепленной позиции». Комендант признавал, что «укрепление Рогачевской позиции действительно не было вполне закончено, так же как не были в должной мере оборудованы и другие намеченные передовые позиции и даже некоторые из участков крепостного обвода», так как не хватало инженеров и рабочих. Соответственно, Рогачевская позиция могла быть удержана лишь при достаточных силах и артиллерийской крепостной поддержке, а согласно указаниям Алексеева, орудия спешно эвакуировались. В ответ на алексеевский упрек о малом количестве оставленных пушек Кайгородов справедливо заметил, что в указаниях командарма-1 приводился в пример Осовец, где на прикрытие отхода оставили всего 4 орудия, потому и он оставил 12 орудий из первоначально предполагавшихся 74[483].

В отличие от всех прочих русских крепостей Восточного фронта Брест-Литовск – ворота в Белоруссию – стал единственным, что был оставлен вообще без боя – оборона этой заблаговременно подготовленной крепости так и не была испытана в сражении. Фортификация крепости Брест-Литовск состояла из 40 долговременных и полудолговременных укреплений, в том числе 14 фортов, 9 из которых были вынесены вперед, а прочие составили крепостное ядро. Обвод крепости – 28 верст. Крепость являлась важнейшим узлом коммуникаций, так как сюда сходились железные и шоссейные дороги со всех наиболее важных направлений Польши и Белоруссии.

К началу войны Брест состоял из пяти старых фортов второй линии (кирпичных, но усиленных бетонной кладкой) – 5, 6, 7, 8 и 10-й, и одного законченного форта Ж первой линии. Также были закончены строительством три земляных люнета и два кирпичных форта (4-й и 9-й), и старое кирпичное укрепление «Граф Берг». Пять фортов первой линии В, Г, Н, М, И даже не были начаты постройкой, прочие только строились – «эти форты представляли собой груды камней и разрытой земли». Крепость делилась на три отдела, разделенных реками Западный Буг и Мухавец – Тереспольский, Волынский, Кобринский, каждый из которых имел по две линии обороны[484].

В начале войны гарнизон первоначально составляла 38-я пехотная дивизия, по окончании мобилизации ушедшая на фронт, затем ее сменила второочередная 81-я пехотная дивизия, также вскоре отправленная в полевую армию, и, наконец, 22-я и 23-я бригады ополчения. Комендант Брест-Литовска В.А. Лайминг, сообразивший, что ополченские подразделения все равно будут забирать на фронт и текучка войск пехотного гарнизона станет обычным делом, при помощи начальника инженеров И.А. Лидерса сформировал крепостной ополченский полк из 15 рабочих рот. Действительно, указанные ополченские бригады уже в феврале 1915г. участвовали в полевых боях, на смену им прислали 87-ю ополченскую бригаду, которую пришлось вначале обучать. К лету 1915г. генерал Лайминг шесть раз готовил новый гарнизон из переданных ему ополченских дружин, после чего Ставка забирала его в поле. Ко времени оставления крепости в августе Лайминг успел подготовить седьмой гарнизон из новых частей. Разумеется – тоже ополченских, так как получить какие-либо иные подразделения в 1915г. крепость не могла. Военный инженер В.М. Догадин, занимавшийся строительством тыловых укреплений, вспоминал о начале августа, что «в Брест-Литовске в качестве гарнизона были одни ополченцы. Почти все военные инженеры крепости находились на постройке полевых позиций. Значительная часть вооружения крепости была отправлена в действующую полевую армию. А самому Брест-Литовску предстояла скорая осада»[485]. Но вот крепостной полк, утвержденный в штате штабом фронта, все время оставался костяком гарнизона.

На вооружении ополченцев, ввиду нехватки оружия, находились берданки, австрийские винтовки и японские ружья. В связи с тем, что Брест-Литовск к началу войны являлся штатной крепостью, он располагал немалым количеством артиллерии. Часть ее была передана в другие крепости (например, в Ивангрод и Гродно), из части были сформированы полевые дивизионы – две осадные бригады тяжелой артиллерии (в октябре 1914 и апреле 1915), 3-й осадный артиллерийский полк (февраль 1915), 1, 2 и 3-й брест-литовские дивизионы тяжелой артиллерии (весна 1915г.). Помимо того, крепость передала фронту образованные здесь два саперных батальона, семь полевых воздухоплавательных рот, были перевооружены три кронштадтских тяжелых дивизиона. В эти части уходили лучшие артиллерийские офицеры, а половина инженеров осенью 1914г. была отправлена в Ивангород[486].

Однако к августу 1915 г. ситуация несколько выправилась. Во-первых, сюда эвакуировали часть крепостной артиллерии оставленных крепостей; во-вторых, вернулась часть артиллерийского состава. В итоге крепостная артиллерия Бреста насчитывала около 1500 орудий различных систем, в том числе и вывезенные из других крепостей и даже из Варшавы. Количество существенное, даже невзирая на пожар 5 ноября 1914 г., в котором пострадало более 200 орудий. Иной вопрос, что почти все эти орудия являлись сильно устаревшими, так как современные пушки состояли на вооружении полевых войск.

По мере приближения боевых действий к Белоруссии командование Северо-Западного фронта задумалось о составлении гарнизона Брест-Литовска, дабы эти войска успели познакомиться с местностью и не повторилась бы ситуация Новогеоргиевска. Первоначально позиции в Бресте были заняты 14-м армейским корпусом И.П. Войшин-Мурдас-Жилинского; затем решили оставить в качестве гарнизона второочередные 77-ю (Л.С. Барановский) и 81-ю (А.С. Савич) пехотные дивизии. Правда, укрепления являлись не просто слабыми, а заброшенными. Б.В. Геруа вспоминал: «поражало при проходе через линию брустверов и через внутренность крепости, старомодность сооружений и преимущество, отдаваемое дереву и кирпичу для усиления насыпей и убежищ. Убогими выглядели почерневшие и начинающие разлагаться мосты. Пробивающиеся без всякого контроля трава и даже дикие кусты довершали общее впечатление заброшенной господской усадьбы»[487].

Еще в июне, когда главнокомандование Северо-Западного фронта не было уверено в том, что Польша все же будет сдана противнику, М.В. Алексеев рассчитывал в своих оперативных предположениях опираться на тыловые крепости. Поэтому Брест-Литовск стали укреплять даже и в расчете на осаду, тем более что комендант В.А. Лайминг, подобно коменданту Ивангорода А.В. фон Шварцу, был настроен решительно. В середине июля Брест спешно укреплялся войсками, создававшими новые линии обороны перед крепостью[488]. Гарнизон составляли крепостной ополченский полк и 87-я бригада государственного ополчения. План генерала Лайминга по борьбе за крепость заключался в концепции активной обороны: вся резервная артиллерия выставлялась на второй линии оборонительных сооружений, чтобы всегда поддерживать войска первой линии и не допустить ее прорыва. На случай проникновения противника на том или ином участке предполагались контратаки со стороны постоянного гарнизона – крепостного полка.

В результате генерал Лайминг получил приказ довести запасы крепости с шестимесячной нормы до восьмимесячной, чтобы сражаться даже и в условиях полного окружения, если фронт откатится вглубь Белоруссии, после чего в Брест пошли различные грузы, прежде всего – интендантские. Но после падения Новогеоргиевска стало ясно, что изолированные крепости долго не продержатся. Потому прежний приказ М.В. Алексеева был переменен на противоположный, то есть – на срочную эвакуацию. Главный начальник снабжений Северо-Западного фронта отмечал: «легко себе представить, в какое положение это приказание поставило железные дороги, набивавшие Брест-Литовск в срочном порядке дополнительными запасами. Теперь нужно было подавать в адрес этой крепости уже не груженые составы, двигавшиеся туда с полной интенсивностью, а порожняк»[489]. В результате эвакуация Бреста началась, когда противник был уже совсем недалеко от крепости, и полевым войскам пришлось сдерживать его натиск, дабы завершить эту самую эвакуацию.

Эвакуация началась буквально за неделю до оставления крепости, подчинявшейся штабу 3-й армии Л.В. Леша, причем – с самого города, а не с крепости. 5 августа начальник штаба 3-й армии А.К. Байов прислал В.А. Лаймингу телеграмму о полном выселении населения Бреста и его направлении вглубь страны. Дабы выполнить это условие, телеграмма требовала от коменданта обратно «никого не пускать»[490]. Позднее, 31 января 1916г., отчитываясь за эвакуацию западной части Белоруссии, главкозап А.Е. Эверт сообщал М.В. Алексееву об организации эвакуационных мероприятий: «В период отхода армии к Брест-Литовску и далее, через Беловежскую пущу на восток, чины городской и уездной полиции эвакуируемых местностей были прикомандированы к штабам армий и корпусов для своевременного выполнения мероприятий по устройству и направлению беженцев, по сбору различных сведений и вообще, в распоряжение военных властей. Позднее распоряжением округов были командированы чины городской и уездной полиции не эвакуируемых местностей для выполнения полицейских обязанностей в местах, где производились и производятся фортификационные работы». Общее руководство за порядком в тылу в Минской и Смоленской губерниях осуществлял состоявший в резерве чинов при штабе Минского военного округа В.К. Паландер[491].

Через два дня пришел черед самой крепости – 7 августа к Лаймингу прибыл помощник генерал-квартирмейстера Северо-Западного фронта П.П. Лебедев с известием об эвакуации. Очевидно, что М.В. Алексеева еще одолевали сомнения, и вообще было жалко бросать подготовленную крепость, потому что Лебедев передал коменданту вопрос главкосевзапа – возможна ли оборона в окружении? Лайминг вспоминал: «могу ли я поручиться за то, что крепость Брест-Литовск выдержит осаду в течение нескольких месяцев. На это я высказал, что могу поручиться только за одно, что не сдам крепости, но не могу поручиться за то, сколько времени крепость выдержит осаду», так как гарнизон постоянно менялся. Стало ясно, что крепость все равно будет обречена. Доверенным лицом Алексеева по эвакуации крепости стал начальник военно-хозяйственного отдела штаба 3-й армии В.Л. Коллонтай, прибывший вечером 7 августа. Было решено, что штаб крепости (прежде всего начальник штаба Н.Г. Филимонов) отвечает за вывоз крепостного имущества, а Коллонтай – военного. В этот же день было прислано повеление «эвакуировать крепость, взорвать и уничтожить все, что не будет вывезено», для чего дополнительно выделялись 28 рабочих рот. Предполагавший подобное развитие событий комендант был готов к эвакуации, и вечером того же дня в Гомель был отправлен первый эшелон с артиллерийским имуществом – 38 вагонов и платформ[492].

Телеграмма М.В. Алексеева коменданту В.А. Лаймингу, командарму-4 А.Е. Эверту и командарму-3 Л.В. Лешу от 8 августа предписывала порядок действий: «Верховный главнокомандующий повелел держать линию Бреста, пользуясь крепостью насколько обстановка позволит. Армии по обе стороны крепости должны содействовать всеми силами ее удержанию, но когда обстановка вынудит их отход, то в крепость Брест не запирать гарнизон, а по мере отхода взрывать форты». На первом месте стоит эвакуация боеприпасов, причем в случае необходимости их можно раздавать войскам 3-й и 4-й армий. Так как крепость находится в сфере ответственности 3-й армии, то именно Леш должен оказать «самое энергичное содействие эвакуации крепости всеми своими перевозочными средствами, имея в виду, что важно отвезти имущество хотя бы на несколько переходов от крепости, дабы там погрузить его на железную дорогу». В свою очередь, Леш телеграфировал Лаймингу: «ввиду того, что отход соседней 4-й армии может заставить отойти и нашу армию, предписываю: 1). Немедленно подготовить к взрыву все форты и опорные пункты, особенно находящиеся на правом берегу Буга… 2). Батареи восточных фортов снять, на остальных же сперва снять лучшие орудия, подготовив оставшиеся к порче, если снять их не будет времени… кроме эвакуации крепости, следует позаботиться о подготовке к приведению всего оставшегося в негодность»[493].

На следующий день гарнизон приступил к активным эвакуационным мероприятиям, отправляя первыми в тыл важнейшие грузы и различные службы, так как население Бреста уже было эвакуировано и в доступности не было ни продовольствия, ни предметов первой необходимости. Днем генерал Леш сам приехал в Брест, оценил хаотичность эвакуации и приказал грузить только военное имущество, бросая ненужное: «сам видел, как погружали разный хлам вроде старых верстаков и т. п… видел как на погрузке, так и на пути к железной дороге целые возы с мебелью, пианино и т.п. домашними вещами. Нижние чины тоже загромождают вагоны своими сундуками. Предписываю безжалостно мебель и тому подобные домашние вещи сбрасывать с возов и погрузочных платформ и даже уничтожать». Артиллерийские грузы направлялись в Москву, инженерные – в Бобруйск, интендантские – в Барановичи, Лунинец и Гомель; «поезда со смешанным грузом и даже без провожатых» также отправлялись в Москву. При эвакуации были вывезены крепостной штандарт, крепостной флаг, почетные ключи и части знамени 151-го Пятигорского пехотного полка, которые были сданы на хранение коменданту Москвы[494].

Немцы ставили взятие Брест-Литовска важной задачей для себя, и потому эвакуация Тереспольского отдела производилась уже в условиях артиллерийского боя с противником. Руководивший неприятелькими войсками на данном направлении А. фон Макензен записывал в дневнике: «двигаться дальше вглубь России я считаю нецелесообразным». И далее – «взятие Брест-Литовска создает прекрасную базу для оборонительной войны на востоке и одновременно отнимет у русских фундамент, который они создали для продолжения войны против нас»[495]. Соответственно, комендант должен был одновременно и вывозить артиллерию, и поддерживать дравшиеся с наседавшими немцами войска 3-й армии. Лайминг принял нетривиальное решение: по его распоряжению снимались по три орудия с каждой батареи, а одно оставалось «до последнего дня», тем самым имитируя сопротивление всей крепости. До самого конца оставалась одна 10-дм пушка и противоштурмовые орудия, которые обрекались на уничтожение. Одновременно минировались крепостные укрепления и мосты, подрывом которых занимался командир Морского полка особого назначения Г.Н. Мазуров, взрывавший мосты в Ивангороде. Русским не удалось вывезти часть варшавского артиллерийского склада (о его вывозе Лайминг ходатайствовал еще до начала эвакуации) и часть черного артиллерийского пороха, который был затоплен в реке Мухавец.

Крепостные форты, укрепления и мосты были взорваны в ночь с 12 на 13 августа; остававшиеся постройки, равно как и сам город Брест-Литовск – были сожжены. Великий князь Николай Николаевич 15 августа телеграфировал императору, что, по донесению Л.В. Леша, «отход войск из Бреста совершился благополучно»; осталось «значительное количество чугунных снарядов, пироксилина и черного пороха». Интендантские запасы были частью розданы войскам и частью сожжены[496]. Сам В.А. Лайминг в рапорте на имя Николая II от 18 августа подытоживал: «город, ранее очищенный от жителей, сгорел в ночь с 12 на 13 августа». В период эвакуации «всеми чинами крепости были употреблены сверхчеловеческие усилия для того, чтобы в течение пяти дней вывезти из крепости все ценное имущество, которое свозилось в первоклассную крепость годами и даже десятилетиями»[497].

Противник сознавал, что оставление Брест-Литовска было неизбежным, ввиду невозможности сопротивления в полной осаде. Генерал-квартирмейстер штаба Гинденбурга М. Гофман впоследствии писал: «русское командование сильно преувеличивало, должно быть, ценность таких устарелых крепостей, как Новогеоргиевск, если оно решило оборонять ее и оставить в ней гарнизон в 80тыс. человек. Горькие уроки, полученные русскими в Новогеоргиевске и Ковно, привели, очевидно, к тому, что русскими не было сделано даже попытки защищать более сильный Брест-Литовск»[498]. Однако Макензен считал, что русским следовало бы побороться в районе крепости, использовав ее возможности для сражения, а не просто бросать и отступать. Побывав в захваченном Бресте, Макензен заметил, что «крепостные сооружения почти не повреждены. Трудно понять, почему русские так быстро и почти без серьезного сопротивления отдали так долго и основательно обустраиваемую для длительного сопротивления крепость». Брест-Литовск был абсолютно пуст и разрушен: «Город представляет собой огромные, еще горящие и дымящиеся руины»; выжжены были и окрестные деревни[499].

Эвакуированное из крепостей имущество преимущественно перевозилось в Минский военный округ и в Москву и Московскую губернию, в том числе и то, что только шло в крепости, которые уже были оставлены. Например, во второй декаде августа в Москву прибыл эшелон 11-дм орудий для крепости Гродно – 4 пушки из Севастополя с оборудованием и боеприпасами. К 20 августа в районе Бобруйска скопилось более 2тыс. вагонов артиллерийского крепостного имущества. Разгрузка шла в Можайске – сюда пришло имущество прежде всего из Бреста – в конце августа в Москву прибыла брестская крепостная артиллерия: 250 офицеров, 20 000 солдат, 1000 лошадей, 1000 орудий и 11 поездов со снарядами. Наплыв крепостного имущества перегружал возможности Московского региона по хранению, что фиксировалось не только военными, но и гражданскими властями. Например, телеграмма московского губернатора Н.Л. Муравьева в МВД от 12 сентября указала, что в Москву прибыла артиллерия из Бреста, Ковно, Ивангорода, Осовца, Гродно – это свыше 40тыс. чел. личного состава, свыше миллиона снарядов, порох, взрывчатка и проч.[500]

По приказу М.В. Алексеева именно комендант Брест-Литовска В.А. Лайминг, занявший должность командующего крепостными и осадными артиллериями, расположенными в г. Москве и ее окрестностях, возглавил неблагодарную на первый взгляд работу по созданию полевых батарей тяжелой артиллерии из эвакуированных крепостных орудий. Фронт отчаянно нуждался в тяжелой артиллерии, современные тяжелые гаубицы в России не производились, поставки из-за рубежа были минимальны. Поэтому, следовало самим создать парк тяжелых орудий, пусть и устаревших, но все-таки способных усиливать оборонительный фронт полевых армий. Примечательно, что использовать предполагалось максимум крепостных пушек, благо что крепостей на Восточном фронте уже не осталось, а значит предстояла лишь полевая борьба. Доклад генерала для поручений по артиллерийской части при штабе Юго-Западного фронта А.А. Шихлинского от 17 августа отметил, что осадные артиллерийские бригады слишком громоздки для действий в поле. Поэтому будущие соединения тяжелой артиллерии следует разделить на две группы: 1. Позиционная (осадная) артиллерия, двигающаяся по железным дорогам и шоссе, 2. Полевая тяжелая артиллерия, возимая на лошадях[501].

Телеграмма дежурного генерала Ставки П.К. Кондзеровского в Генеральный штаб сообщала, что Лаймингу сделано распоряжение сформировать 7 тяжелых артиллерийских бригад по 3 дивизиона (три 4-орудийные батареи), 6 осадных артиллерийских дивизионов, каждый из двух 4-орудийных батарей из 6-дм пушек, одну 2-орудийную батарею системы Канэ. Более современные 6-дм гаубицы должны быть разосланы в полевые войска на замену вышедшим из строя орудиям. Для выполнения задачи требовалась не только надлежащая организация и распорядительность, но и поддержка оборонных предприятий. 23 ноября Лайминг сообщал, что «готовность формируемых им в Москве артиллерийских частей зависит главным образом от снабжения этих частей приспособлениями для стрельбы из осадных орудий без платформ». Они были заказаны петроградскому Арсеналу в количестве 500 комплектов[502].

Всего же при эвакуации Бреста вывезли 1144 орудия. В том числе: 2 – 10-дм береговые пушки, 4–6-дм пушки Канэ, 20 – 6-дм пушек в 200 пудов, 64 – 6-дм пушек в 190 пудов, 200 – 6-дм пушек в 120 пудов, 100 – 42-лин орудий образца 1877г., 24 – 3-дм противоаэропланных пушки, 32 – 3-дм противоштурмовых орудий образца 1910г., 480 легких пушек образца 1877 и 1895гг., 58 капонирных пушек образца 1877г., 60–57-мм капонирных пушек, 16 – 6-дм гаубиц образца 1910г., 24–48-лин. пушки образца 1910г., 16 – 8-дм мортир образца 1877г., 20 – 6-дм медных мортир, 24 – 6-дм полевые мортиры образца 1866г.[503]

11 февраля 1916г. В.А. Лайминг вступил в исполнение обязанностей главного руководителя ликвидации крепостных управлений эвакуированных крепостей. В этой должности ему подчинялись другие коменданты, пока не получившие назначения на фронт, а занимавшиеся выполнением тыловых задач по разбору и оптимизации крепостного имущества. В подчинение Лайминга вошли комендант Гродно М.Н. Кайгородов, и.д. коменданта Ковно Н.Я. Лопушанский, и.д. коменданта Ивангорода Е.И. Попов. Интересно, что весной 1916г. по приказу Ставки В.А. Лайминг формировал в Чернигове военно-голубиное депо из Брест-Литовской, Варшавской, Ивангородской и Барановичской военно-голубиных станций. Костяк структуры составила возглавляемая подполковником П.Н. Насоновым Брестская станция из почти 2тыс. голубей[504].

Оставление «мускулов» обороны невероятно оголило и русские «нервы» войны – железнодорожную инфраструктуру. Помимо своего назначения в качестве крепости Брест-Литовск, как и другие эвакуируемые укрепления восточной части Польши, являлся узлом коммуникаций. Ведь в чем заключалось дополнительное значение этих пунктов, кроме того, что они являлись крепостями? Дело в том, что именно на данном рубеже обрывалась русская стратегическая железнодорожная сеть: Белосток – Брест – Ковель: «Брест и Белосток – это были последние ворота перед выходом из Польши»[505]. Оставляя все эти географические пункты, русские армии отталкивались в инфраструктурное бездорожье, что до предела затрудняло перегруппировки войск между фронтами и даже отдельными армиями одного и того же фронта.

Переброски же грузов и людей вокруг Полесья вообще становились непосильной задачей, что отчетливо сказалось в следующем 1916г., в ходе Брусиловского прорыва. Единственной рокадной железнодорожной магистралью после потери Бреста и Ковеля оставалось направление через Барановичи – Вильно. Начальник военных сообщений Ставки С.А. Ронжин впоследствии писал: «восточнее линии крепостей Ковно – Гродно – Брест-Литовск, театр военных действий в отношении путей сообщения подготовки не получил»[506]. Таким образом, падение русских крепостей имело своим прямым следствием критическую бедность русской стороны в железнодорожных коммуникациях. На войне одно всегда тянет за собой другое, все взаимозависимо. Крепости и железные дороги настолько зависели друг от друга, что, теряя одно, непременно теряешь и другое.