– Знаешь, почему он до сих пор ещё жив, Глок? – спрашиваю, откидываясь назад, и древний, полуразвалившийся стул, на котором я сижу, жалобно скрипит, добавляя трагических нот в происходящее в комнате загородного домика.

– Хер знает, босс. Вряд ли он вам нравится. Может, лучше его спросить? – пнув носком ботинка под ребра связанного по рукам и ногам Рыбу, валяющегося у моих ног, опускается на корточки, долго всматривается в опухшее от побоев лицо и мотает башкой. – Не, босс. Он похоже тоже не в курсах. Или есть варианты, Рыба? Чего мычишь? Жить хочешь, сука?

– Естественно хочет. Всему живому, даже последней твари, очень хочется пожить подольше и послаще, – поворачиваю голову, осматривая развал вокруг.

Боск и Кайф заканчивают переворачивать ящики шкафов, вытряхивая их содержимое на пол, Гёте медленно перелистывает страницы понравившейся ему книги – снова нашел что-то на немецком и в ближайшие дни будет цитировать одному ему понятное. И только Глок, неторопливо накручивающий глушитель на ствол пистолета, вроде как не при делах, хотя свои он уже закончил и, отчитавшись, что два телохранителя Рыбы в соседней комнате проснутся исключительно в следующей жизни, с радостью готов потрепаться о чем угодно. Не лучший собеседник, но туповатость Глока с лихвой перекрывает одно его качество, которое крайне редко встречается в людях – верность. Она либо есть, либо ее нет. Никаких полумер и промежуточных состояний. И, к сожалению, у Рыбы второй вариант – полное отсутствие.

– Что самое сладкое, Глок? – спрашиваю, кивнув Боску и найденному им мусорному пакету с наличкой. – Пересчитай.

– Сахар? Не! Этот… кулум?

– Лукум! – усмехаюсь и отрицательно мотаю головой. – Мимо.

– Босс, я хер знает. Я сладкое с армейки не особо. Сгущенка что ли? – Глок чешет своей пятерней затылок и удивленно таращится на Гёте, когда он захлопывает книгу и произносит:

– Если не знать босса, то правильный ответ – лугдунам или N- (4-цианофенил) -N- (2,3-метилендиоксибензил) гуанидиноуксусная кислота, а так он про жизнь.

– Иди в жопу! Кислота кислая!

– А вот тут ты не прав, Глок, – поднимаюсь на ноги, стряхивая с брюк пылинки. – Кислота, может, и кислая, а ее соединения не всегда. А жизнь, какая бы она ни была, все же слаще, когда осталось совсем немного. Да, Рыба? – смотрю в умоляющие глаза и, хрипя, произношу, – Кончай его.

Глухой хлопок, аккуратное отверстие ровно по центру лба и медленно расползающаяся по затоптанному полу лужица крови.

– Гете, бабки Счетоводу. Боск с Кайфом, упакуете тело Рыбы и отвезете к дому Хана. Скажете, что вопрос решен. И не жалейте пакетов. Тачку уляпаете, сами отмывать будете. Глок, ты как на счет пожрать?

– Я всегда за, босс.

– Тогда поехали.

Неторопливо покачивая ногой, закинутой на колено, наблюдаю за фееричным выступлением с сольной программой театра одного актера. Актрисы. Хреновенькой. Не вывозит Жанна роль оскорбленной жертвы от слова совсем. Сама это понимает. Пытается добавить слезы и ни разу не убедительное заламывание рук, дальше переходит на вой, сползая по стене… Я не Станиславский, но, как и он, не верю. Ни единому слову, ни потоку фальшивых слез. Хотя стоит отдать должное их количеству. Но всё ещё не верю, как и тому, что запись с камер наблюдения фейковая. Не в моем доме.

– Машину можешь оставить себе, – печатаю сухой итог, не обращая внимания на то, что Жанна продолжает истерить. – Твои вещи и цацки лежат в багажнике. Карточка заблокирована. Замки на дверях заменены, но если хочешь, можешь оставить ключи на память.

– Назар, я тебя люблю! – с надрывом в голосе, в котором больше обиды от исчезнувшего доступа к щедрой кормушке, чем любви.

– Не путай любовь к человеку и любовь к его деньгам! – нервы все же срывает, и меня несёт в распрыжку. – Скажи спасибо, что Рыбу нашел я, а не Хан. Он бы не стал мелочиться и нажал на курок дважды. Крыса, какого бы пола она ни была, в первую очередь крыса. А за свои деньги – да, Жанночка, ты не ослышалась, в сейфе лежали деньги Хана, а не мои, и Рыба это прекрасно знал, – Хан никого, и даже тебя, жалеть не станет. Считай, что это мой прощальный подарок, – выудив из кармана патрон, бросаю ей. – Это – привет от Хана. Он верит моему слову, но, увидев тебя, может и передумать. Будет лучше, если ты исчезнешь из города. Не через неделю или завтра, а сейчас. Билеты в твой отчий дом в Мухосранске найдешь в бардачке. Там же лежат деньги на бензин, если надумаешь рвануть на машине.

– Назар! Ты же любишь меня! Если бы не любил, не стал защищать от Хана!

– Люблю!? – поднимаюсь из-за стола и хрипя цежу сквозь зубы. – Любят человека, а не подстилку, прыгающую из койки в койку ради веселья! Но тебе и этого показалось мало. Решила, что можешь кинуть меня, моего партнёра и свинтить на Мальдивы!? Думала, я тебя там не достану или буду ждать, пока ты натрахаешься вдоволь, а потом прощу, когда прибежишь обратно? Нет. Рыба стал очень разговорчивым, когда посмотрел запись ваших с ним игрищ в моем доме! – выкладываю на столешницу Глок, направляя его в сторону Жанны, и расплываюсь в хищном оскале. – Тебе же так хотелось, чтобы он составил тебе компанию. Знаешь, а это легко устроить. Я бы сказал, что сделаю это с удовольствием. Только отдыхать с ним будешь немного в другом месте. Любимая.

– Ты… – белеет. Смотрит с ужасом на дуло пистолета и сглатывает, переводя взгляд на меня.

– А ты, наивная, думала, что я с ним просто поболтал и посмеялся? – усмехаюсь я, щелкая предохранителем и поднимая ствол. – Пристегните ремни, самолёт на Мальдивы выруливает на взлётную полосу. Считаю до трёх! Раз!

Сдуло. Раньше чем закончили звенеть стекла шкафов. А уже через тридцать секунд «Тэтэшка» Жанны вылетела через открытые ворота, пугливо выплевывая камушки гравия из под колес, и понеслась дальше, моргнув стоп-сигналом на прощание.

– Адьес, любимая.

Поморщившись, опускаюсь в кресло, вставляю в Глок обойму и отработанным движением, дослав патрон в ствол, убираю в кобуру. Грохнул бы? Да! Пальцы чесались нажать на курок все время, как узнал, что творилось в доме, когда в нем отсутствовал хозяин. Но жизнь оказалась намного прозаичнее, жёстче и, что неудивительно, предусмотрительнее. Выдала более сладкий вариант мести, устроивший и меня, и Хана – он пообещал не трогать Жанну из уважения ко мне, но ничего не сказал про несколько слов, после которых ее «сладкая жизнь на халяву» превратится в тоскливые воспоминания из прошлого. Волчий билет с пометкой «Крыса» уже летел по каналам во все стороны света, закрывая Жанне варианты пристроиться к чьему-нибудь кошельку. Теперь ей придется поработать своими ручками и узнать на собственной шкуре, что такое настоящая работа и как ее делать, чтобы было что положить на полку в холодильник.

Пальцем сталкиваю со стола рамочку с совместной фотографией. Хруст треснувшего от столкновения с мусорным ведром стекла вызывает ухмылку. «Не захламляй свое пространство ненужными вещами. Все, без чего можешь обойтись, пускай в расход без сожаления,» – один из принципов, вдалбливаемых отцом с детства, как никогда кстати всплывает в голове и звучит в ней его голосом. Медленно обвожу тяжелым взглядом кабинет, ища мелочи, которые могут напоминать о бывшей, и иду поднять пару глянцевых журналов, упавших рядом со столом, когда Жанночка допенькала по какой причине не смогла расплатиться за очередную «нужную» шмотку. Бросаю их в мусорку, только верхний, не запаянный в слюду, ещё в полёте раскрывается, шелестя страницами, и, повиснув, насадившись одной на торчащий расколовшийся уголок рамки, медленно сползает вниз под собственным весом. Глаз цепляется за несколько снимков, мелькнувших на мгновение, и один из них почему-то кажется знакомым, что вызывает удивление и интерес. В принципе, не читаю гламурные издания, только все же тянусь к журналу, опустившись на корточки, и, поднимаюсь, отлистывая до порвавшейся страницы.

«Пять балетов, которые вы обязаны посмотреть в этом сезоне.»

Кричащий заголовок автоматически отвращающий меня от дальнейшего чтения – я никому ничего не обязан. Пропускаю и его, и текст, пристальнее всматриваюсь в снимки. Первые три ни о чем, четвертый бьёт под дых взглядом фиалковых глаз. Узнаю их раньше, чем лицо девушки. Позавчера она казалась совсем малолетней, чуть ли не школьницей, ровесницей Нанико, а здесь, на фотографии, выглядит на несколько лет старше. «Эвридика Симонова, балерина школы Г. Савельева,» – подпись, наносящая мне второй удар. Пробую произнести необычное имя, осторожно вырываю страницу из журнала – его бросаю в мусорку, ненужное в расход, – и, опустившись в кресло, вчитываюсь в кусочек текста под фотографией, где вопросы интервьюера на фоне ответов девушки – едва ли не банальщина тупицы, рядом с которым тот же Глок будет выглядеть профессором лингвистики, а Гёте и вовсе трижды лауреатом Пулитцеровской премии.

– Босс?

Глок, приоткрывая и стуча в дверь одновременно, всовывает в образовавшуюся щель свою бритую голову, осматривается, словно боится оказаться не вовремя или увидеть то, что ему не стоит видеть. Например, что? Труп Жанночки? Сомневаюсь, что он его смутит.

– Внимательно, – отвечаю, не отрывая взгляда от фотографии – вот где сконцентрировано мое внимание. Я впитываю черты лица Эвридики, запоминая их, и Глок своим появлением мешает. – Если ничего срочного, то зайди через полчаса.

– Счетовод приехал.

Поднимаюсь с кресла и выхожу из-за стола чуть раньше, чем в кабинет входит отец. Внешне – абсолютное спокойствие, в глазах – адское пламя гнева.

– Выйди, – бросает приказ Глоку, и тот поспешно ретируется, закрывая за собой двери.

Рисковать ослушаться, спорить или, не приведи бог, пререкаться с отцом в таком настроении – гарантия получить пулю в лоб, а то и две. Те, кто мог попробовать это сделать без летальных последствий, носили одну фамилию, Аваловы: мать, я и брат. Арсений, в принципе, не спорил с отцом и соглашался с любым его решением, мама, если была с чем-то не согласна, всегда знала в какой момент стоит отступить. Я гнул до победного и два раза видел побелевший от напряжения палец, застывший на спусковом крючке. Первый, когда подал документы в МГУ и не поехал учиться и получать диплом на туманный Альбион. Второй, когда перехлестнулся с отцом за тендер и не уступил.

– Два вопроса, – пророкотал отец, вдоволь поупражнявшись в прожигании моей черепной коробки. – Кто видел видео? И что на нём было?

– Я и Рыба, – сухо и в той же манере ответил я. – Рыба и Жанна, – достал из кармана мобильный и развернул экраном от себя, запустив запись с камер благоразумно не включая звук.

Нескольких секунд блядства, заснятого с четырех ракурсов, хватило, чтобы в глазах отца заполыхало в разы ярче, а зубы заскрипели.

– Сотри эту мерзость, чтобы нигде не всплыла. Где эта шлюха?

– Летит домой на всех парах с попутным ветром.

– Какого черта ты ее отпустил, Назар!?

– Я так решил! – хриплю, удаляя видео. – Вякнет хоть слово – подпишет себе приговор. Люди Хана спят и видят, как разматывают ее на ленточки. Рыбу он уступил мне.

– Хочешь сказать, что ты его спрашивал? Не поверю, – усмехнувшись, отец сбросил пальто на спинку кресла и пошел к бару, где привычным движением плеснул себе в широкий стакан бурбона. Ровно на два глотка. Для меня – «Perrier». – Завтра приедут мои партнеры. Я хочу, чтобы ты присутствовал. Заведешь новые знакомства. Сын Черкесса хочет открыть магазин и просит твоей помощи или поискать ему помещение.

– Я ему не риелтор и не мальчик на побегушках. Пусть ищет сам. Свои площади не уступлю. Сунется без моего ведома к арендодателям… пожалеет. И он, и его отец. Я не хочу войны с Черкессом, но ты услышал мой ответ, и он не изменится.

– Я знал, что ты так ответишь. Скажешь ему об этом лично. Завтра, – усмехнулся отец, разворачиваясь ко мне лицом, на котором можно было прочитать крайне редкую эмоцию в мой адрес – гордость. – У Черкесса для тебя есть интересное предложение. Если найдете общий язык, оба будете в плюсе.

– Ты знаешь, что оно должно быть очень заманчивым, чтобы я передумал. И пока мой ответ – нет.

– Аппетит приходит во время еды, Назар.

– А жадность – во время аппетита, – закончил я недосказанное отцом.

– Поэтому у «Генацвале» появилось три трупа?

– Их бы не было, если бы три мудака не решили, что могут изнасиловать девочку, – прошипел ему в ответ, до хруста сжимая кулаки из-за того, что попался на крючок.

– Всех не перережешь, Назар. Отпусти это. Нанико жива и здорова, а я рано или поздно уже не смогу оказаться рядом, чтобы отвезти тебя к Андрею. Отец не должен заказывать крест на могилу сына.

– А я должен закрыть глаза и пройти мимо, если вижу это рядом с собой? Ты бы смог? – смотрю на отца и повторяю вопрос с нажимом, требуя ответить. – Смог бы?

– Нет, Назар. Не смог бы. Но будет лучше, если ты оставишь это ментам. Ты не пес, чтобы бросаться, сломя голову.

– Ты прав. Я не пес. Я – Питбуль.

Ненавижу, когда меня называют псом, но именно за схожесть в норове, именно норове, а не характере – так говорил отец, – я и удостоился своей клички. А дал мне ее никто иной, как он сам. Выплюнул это сравнение после очередной моей потасовки в школе, и оно прицепилось к коже мертвой хваткой, а потом пропитало собой полностью, до мозга костей.

Школа… Лучше бы отдали в обычную… Закрытое, мажористое учреждение, из которого меня пытались вытурить раз двадцать или тридцать за нарушение правил. А я не любил и не люблю правила, ограничивающие меня хоть в чём-то. Я игнорировал долбаный пиджак, делающий меня похожим на сотни других, и ходил без него в рубашке с расстегнутым воротом – единственный компромисс, – потом, в старших классах, забил и стал закатывать рукава. Уже сознательно подбешивая учителей и директорат особенно. Выгнать меня не могли. Формально я соблюдал правила и приходил в форме, а когда директриса не выдержала и решила ткнуть мне пальцем в устав, я с улыбочкой попросил показать в нем строку, в которой говорилось бы хоть слово про количество застегнутых пуговиц. И ее не нашлось.

– Брюки? Они у меня на ногах. Рубашка? Вот она. Пиджак? Я в нем потею, а все должно быть чистым и опрятным, – усмехнулся и, расстегнув ещё одну пуговицу, пошел к дверям, бросив на пороге, – Даже цветовая гамма строго по правилам.

В десятом классе стал приезжать на учебу на мотоцикле, доводя весь преподавательский состав до белого каления рокотом выхлопа «Харлея» – место для парковки я выбирал исключительно под окнами директрисы или учительской. Каждое утро она испепеляла меня ненавидящим взглядом через стекло – единственное, что могла сделать, а одноклассницы и девчонки постарше стайками летели потрогать кожаную обивку сиденья, рукоятку газа и хромированные дуги. Строили глазки и упрашивали покатать после уроков. Наивные.

– Села – дала, – грубо отшивал с ходу каждую, но находились и те, кто садился.

Чтобы дать за несколько километров собственных испуганных визгов – обожаю скорость. Дать, а потом шушукаться в сторонке со своими подружками и бросать ревнивые взгляды в сторону очередной осмелевшей «жертвы».

И первые драки были именно из-за телок. Обидевшиеся ухажеры принципиально не видели различия между сучками, запрыгивающими на мот ради пары пунктиков в табеле о крутости, и нормальными девушками, которые даже близко не подходили или обходили меня стороной. Обижались ещё больше, услышав эту правду в лицо. Правда – она всегда больнее сладкой лжи. Особенно подкреплённая парой ударов, если не хватало мозгов принять ее и уяснить с первого раза.

Гёте и Боск нарисовались на первом курсе. К его окончанию я сколотил свой первый капитал удачно вложив деньги за проданный мот и «карманные». На втором пересрались и разбежались, чтобы снова пожать друг другу руки на четвертом. За два года до них дошло, что свое я не собираюсь пилить поровну из-за эфемерной «дружбы». Заработал – твое, не заработал – гуляй. А в плане вариантов где срубить побольше, не подставляясь, моя голова работала в разы лучше, чем две их вместе взятые. Спасибо папиному криминальному прошлому и уголовному кодексу на полочке в библиотеке. Приняли эту данность и больше не лезли в «партнёрство», заняв место рангом пониже.

Тачки и недвижимость – два кита, на которых легче всего подняться. И сорваться, если вовремя не успеть соскочить. Мы спрыгнули на пике, обзаведясь связями и в криминальных сферах – снова спасибо папе, – и в тех, что так старательно этот криминал отрицают и даже борются с ним. А потом был тот самый тендер на реставрацию фасадов в исторической части города и дуло пистолета, уперевшегося в мой лоб. Нюх на деньги мне передался от отца. Как и характер. Правда выкрученный на максимум теми основами и принципами, которые он мне вдалбливал с пеленок. Сам научил тому, что узнал, и самому же пришлось отступиться, скрежеща зубами, когда увидел кого вырастил.

– Тебя проще пристрелить, чем заставить отдать кость, в которую ты вцепился, – хрипел он, отводя ствол в сторону.

– Ты сам назвал меня Питбулем. А к ним никогда не стоит подходить во время кормёжки.

– Не подавись, откусывая слишком большой кусок, Назар.

– Не переживай, проглочу.

Откусил. И проглотил. Но показалось мало. Аппетит пришел точно по расписанию – во время еды.

Я снова кручу в руках три визитки в блестящем зажиме, найденные в кармане куртки. Кручу и не решаюсь позвонить ее владельцу. Странная оторопь и холодок пробегают по спине, когда в очередной раз «созреваю», что сегодня точно позвоню, и решительно залезаю ладонью в карман за визиткой, чтобы набрать указанный на ней номер.

– Эвка, давай я позвоню, если боишься? – Маня, уже не первый день видящая мои сомнения, подтягивает коленки, обхватывает их руками и осторожно трогает подкладку куртки лежащей на столе. – Дорогущая, наверное.

Киваю невпопад, то ли соглашаясь с ее предложением, то ли предположением о стоимости, и дёрнув подбородком прячу визитки обратно, а саму куртку в шкаф. Вроде бы и сказать спасибо хочется, и ступор накатывает, как в памяти всплывает тот вечер.

«Завтра. После репетиции точно позвоню,» – мысленно киваю своим мыслям и с каким-то облегчением закрываю дверь шкафа-купе, разворачиваясь к соседке по съемной квартире – единственной, кому рассказала о том, что на самом деле случилось. Родителям не скажешь, с ума сойдут раньше. Как сама не свихнулась, не знаю. В памяти – каша из разрозненных картинок, насквозь пропитанных леденящим душу ужасом, лица перекошенные животной похотью, ощущение шарящих под юбкой потных рук и безысходности. А потом две вспышки, снова чьи-то руки, но уже другие, и голос, голос, голос. Он все время что-то спрашивает, я ему отвечаю – все что угодно, лишь бы не видеть те лица. Подъезд, квартира, закрыться на все замки, моргнуть светом…

Манька больше меня ревела на кухне и выпросила на работе целых три выходных, чтобы не оставлять меня одну – побоялась, что я натворю непоправимого. Мне в ее голове так и виделось залезть в петлю, наглотался таблеток или располосовать себе вены. Ничего из этого, конечно, я делать не собиралась. Выревелась, когда спал первый шок, и забралась отмываться в ванную, увидев свои перепачканные ладони. Потом ещё раз, когда допенькала, что не приди ко мне на помощь этот парень со своим другом, три отморозка, увязавшихся за мной буквально от дверей школы, точно сотворили бы то, после чего жить не захочется. И уже с Манькой, вернувшейся со смены и своих занятий. Срезала, называется, на свою голову, пытаясь оторваться, вместо того, чтобы вызвать такси или идти по нормально освещенной улице, и нашла приключений на задницу. Тихий ужас. Передернув плечами, забираюсь на свою кровать и чуть ли не в точности копирую позу Маньки, а она спрыгивает со своей и садится рядышком, обнимая так, будто сможет закрыть собой от дурных мыслей:

– Эва, я теперь тебя встречать буду.

– Мань, ну вот тебе делать больше нечего? Мало своих забот? Через полгорода мотаться станешь?

– Стану. Зато вдвоем не так страшно. И я знаешь как кричу, если что? Всех на уши поставлю!

– Если только, – улыбаюсь, обнимая голосистую подругу.

Что-что, а визжит она по любому страшному поводу, так, что уши закладывает. Сама худющая, как смерть – смотришь, того и гляди сломается, а голосина ого-го! Уговорила как-то раз ее сходить со мной в кино на новую часть «Пилы». Так через двадцать минут нас с Манькой оттуда выпнули поганой метлой как раз за эти самые ультразвуковые визги. Ещё и деньги за билеты возвращать отказались. Обидно, конечно было, но половину слов, которые нам кассирша говорила, я даже не расслышала, а вторую больше по губам прочитала – в голове после Манькиных вокализов звенело, будто там бесконечный склад хрусталя со стеллажами под самый потолок разбивается на мелкие кусочки.

– Только баллончик перцовый тебе все равно купим. И шокер. Я на работе у ребят из охраны спрошу какой лучше взять.

– Ты? Спросишь? На работе? – переспрашиваю, деля предложение на слова, и не верю.

Раньше метеорит шарахнет Маньке прямиком в голову, чем она заговорит с кем-то сама.

– А вот возьму и спрошу! – упрямо твердит она, сжимая маленький кулачок. – Вот прямо завтра выйду на работу и спрошу, – что-то мысленно перебирает, шевеля губами, и уже тише и не так уверенно добавляет, – если на смене не эти будут.

«Эти» – новые охранники, пугающие Маньку одним своим видом. Вроде бы уже прошло достаточно времени с момента их появления в клубе, где она подрабатывает, но к бугаям «вот с такенными плечами» до сих пор не привыкла.

– Спроси, – киваю, соглашаясь, а сама не уверена, что, повторись подобное, успею сообразить его достать.

И снова липкой волной накатывает ужас, от которого ничего не помогает и никуда не спрятаться. Всхлипнув, закапываюсь в Манькиных руках и трясусь зайцем, кусая губы, чтобы не разреветься, а она покачивает меня, спрыгивает с кровати, достает из шкафа куртку, накидывает ее мне на плечи, заворачивая в нее, будто в кокон. Странно, что совсем не помню лица того парня, только его голос и вопросы про морковку и шоколад. Но они, зазвучав в голове, что-то перещелкивают, закрывают собой страшные картинки. Надо позвонить и вернуть куртку. Завтра обязательно позвоню, только страшно, что, отдав ее, не останется ничего, что сможет стирать из памяти воспоминания.

Забавно, но я еду в кофейню намного раньше назначенного времени. Какое-то чутье подсказывает, что стоит сделать именно так и ещё заехать по пути в продуктовый и цветочный. В первом покупаю морковь с ботвой, во втором прошу флористку оформить ярко-красные корнеплоды в букет и заранее пресекаю попытку озвучить интересующий ее вопрос купюрой. Не люблю отчитываться. Глок, хоть и удивлен моим «букетом», все же умнее и держит язык за зубами. У Босса такое своеобразное чувство юмора и приступ романтики. Удивляться этому, внезапно сложившемуся в одно, сочетанию ему нет особой нужды, а вот оставленному в бардачке стволу и ножу – да. Выходить куда-либо без оружия, особенно в незнакомые места, я рискую крайне редко. И дело тут не в трусости, а в банальной подстраховке. Только все то же чутье твердит, что в «Четыре» мало кому придет в голову развязать бойню, да и случайно засветить ствол не хочется. Тем более, что и с голыми руками из меня терпила крайне опасный. Отец после истории с Нанико всерьез задумался о том, что его сына не помешает погнобить в зале с бывшим ГРУшником, которому дали полный карт-бланш на измывательства под видом восстановления. И если первые полгода я получал с завидным постоянством за неправильное расположение ног при ходьбе и неустойчивые стойки, то потом на собственной шкуре узнал, что в опытных руках даже зубочистка – оружие, а дальше… Мужик знал свое дело и втемяшил в мой мозг и тело достаточно малоприятных, но крайне полезных в драке приемов. И золотое правило, что во всем, что касается вопросов сохранения собственной шкуры в целости и сохранности, правил нет, а удары по яйцам и бегство ни разу не признак трусости.

– Либо ты убегаешь, если не уверен, что выключишь первым, либо бьешь так, чтобы не выключили тебя.

И следом новая пара ударов, после которых в очередной раз убеждаешься, что деньги отец платил не за красивые только в кино финты. В реальной жизни никто не крутит вертушки, предпочитая пустить пулю в лоб или полоснуть ножом по горлу.

– Глок, встанешь так, чтобы не отсвечивать, – выдал я последнее цэ у перед тем как пойти с морковным букетом в кофейню.

Заказал себе двойной эспрессо и уже через пять минут убедился в том, что чутье меня не подводит.

– Эвка, ну? Эвка, ну как? Эва! Эва, блин, ты меня слышишь вообще?

– Слышу, Мань.

– Ну так как он? Вы о чем говорили?

– О Колизее и акведуках.

– О чем?

– Об архитектуре, Мань!

– А-а-а.

Манька, задумавшись, отстаёт от меня на два шага, а потом догоняет, вцепляясь в руку, и требует рассказать все в подробностях. Только я жму плечами и не знаю о чем говорить. Букет из морковки в моей руке она и так видит. Пересказывать про притирку каменных блоков? Манька раньше начнет зевать от скуки. Да и у меня не получится передать все с тем же восторгом, с которым говорил Назар.

– Эвка! Ну Эва! А кто он?

– Назар? Он архитектор.

– А то я не догадалась и визитки не видела! Кто ещё может тебе по ушам ездить про Колизеи? Повар-кондитер? Или футболист? – фыркнув, Манька перехватила зонт поудобнее и вздохнула. – А тортик вкусный был.

– И мусс тоже, – киваю, вспоминая воздушный шоколадный десерт, который мне понравился с первой ложки.

– Как думаешь, если спросить рецепт, поделится?

– Кто? – опешила я, вынырнув из своих мыслей. – Назар?

– Да при чем тут этот твой Назар!? Кондитер, который его приготовил!

– Ой, Мань. Я не знаю. Можно попробовать, но думаю, что нет. Проще погуглить что-то похожее и самой сделать.

– Жлобы!

– Жлобы, – соглашаюсь, а сама снова проваливаюсь в воспоминания и уже жалею о том, что отказалась от предложения Назара подвезти нас до дома.

И хотя по тротуару в обе стороны идут люди, а дорога и ещё голые ветки-палки подстриженных кустов освещаются теплым желтовато-оранжевым светом новеньких фонарей, все же рядом с Назаром было бы спокойнее. Странное ощущение уверенности в человеке, которого, если по-хорошему, вижу впервые. Странное, но почему-то ни разу не пугающее. Как и его прикосновение. Лёгкое и почти невесомое, будто боялся случайно сломать. Кожа на запястье тут же вспомнила это едва заметное касание, а щеки снова вспыхнули огнем.

– Эв, а где он работает? – не унималась Манька.

– Я не спросила.

– А он не сказал?

– Нет.

– Блин! Я ж с ума сойду, если не найду рецепт этого тортика! И где они такую клубнику взяли? Как думаешь?

– Мань, не знаю.

– Вот и я не знаю. Крупная, ягодка к ягодке, и вкусная, как будто только с грядки сняли. И бисквиты! М-м-м! Нежные-нежные! Пальчики оближешь! Эв?

– А?

– А давай завтра снова в «Четыре» сходим?

– Зачем?

– Как зачем? Тортик попробовать ещё раз, и ты спросишь про рецепт.

– А-а-а! Давай. Только у меня завтра репетиция.

– Ну вот после нее я тебя встречу и сходим, а? Ты же спросишь, да?

– Договорились. Спрошу.

– Класс!!!

И пока Манька что-то шепчет себе под нос, перебирая возможные ингредиенты для крема и варианты пропитки коржей, я снова лечу обратно в свои мысли, где Назар слишком часто произносит мое имя, и оно звучит как-то не так. По-другому. Необъяснимо завораживающе и волнительно, словно… словно… словно… В голове путаница из сравнений, но все они не подходят, не могут передать мои ощущения от собственного имени, а мне уперлось его найти. Зачем? Не знаю. Просто хочу понять, как можно произносить Эвридика не так, как все. И голова пухнет, выискивая подходящее, я даже пытаюсь прошептать, повторить интонацию, чтобы так подтолкнуть мозг, но он только разводит руками в ответ и отрицательно мотает головой.

– Осторожнее, Эвка!

Манька тянет меня в сторону, чтобы я не врезалась в стоящий рядом с подъездом нашего дома микроавтобус, и ругается на водителя, бросившего машину как попало. Грозная и смелая, когда ей никто не может ответить, и дикая трусиха, окажись кто-нибудь рядом. И последнее Манька подтверждает раньше, чем распахнутся двери лифта, наконец-то заработавшего после почти полутора лет простоя. Ультразвуковой визг подруги, подкрепленный мужским матом с площадки, выдергивает меня в реальность, в которой мои руки судорожно лезут в сумочку за перцовым баллончиком, когда я вижу фигуру в бесформенной толстовке и капюшоне, натянутом по самые глаза, застывшую у дверей в нашу съёмную квартиру.

– Только подойди, урод! – вжимаясь в стену кабинки и выставив перед собой баллончик, выкрикиваю я и жму на кнопку раньше, чем парень, явно задумавший что-то плохое, сможет напасть.

Едкий резкий запах моментально заполняет собой все пространство вокруг, у меня перехватывает горло и слезятся глаза, но я давлю на кнопку, стараясь попасть струёй в лицо испугавшего нас с Манькой грабителя или насильника. Только перед самым закрытием дверей лифта на площадке запоздало вспыхивает свет, и мне сквозь слезы удается заметить логотип в виде перевернутой цифры четыре на груди кашляющего парня и две коробки, поставленные рядом с нашей дверью.

– Ты кто? – спросила я, выставив ногу в промежуток между сдвигающимися створками, вдохнула чуть глубже и задохалась, составляя компанию согнувшемуся пополам маньяку.

– Доставка, блин, в сто шестнадцатую! – просипел он, бухая в кулак и мотая головой. – Истерички долбаные!

– Сам виноват! – выкрикнула у меня из-за спины Манька, наставив на парня кончик зонта. – Шляешься тут у нас под дверью!

– Да пошла ты! У-у-у, бля! Кха-кха… я на работе так-то… кха-кха-кха… уже десять минут тут стою, жду… кха… На хрен заказывали, если никого дома нет!

– Мы ничего не заказывали!

– Совсем охренели!? – парень кое-как разогнулся, вытирая рукой опухшие слезящиеся глаза, и протянул мне планшет. – Симонова Эвридика. Машинистов семь, квартира сто шестнадцать… Кха-кха-кха. Распишись хотя бы, идиотка! Заказывали или нет, мне фиолетово. Все уже оплачено. Блядь, как я теперь за руль сяду!?

Проморгавшись, чтобы буквы в накладной перестали выплясывать перед глазами, я трижды прочитала свои имя, фамилию и наш с Манькой адрес, показала ей, чудом не попавшей под ударную волну перцового баллончика, и после недоумевающего кивка подруги быстро поставила подпись в графе «Получатель».

– Извините, – прошептала я парню, возвращая ему планшет. – Может, зайдёте и промоете водой?

– Да идите вы в задницу! Я вам такой отзыв накатаю, хрен кто сюда ещё поедет! Кха-кха-кха… Приятного вам, блядь, аппетита! Спасибо, что выбрали нашу кофейню… истерички!

Сунув бумаги в наплечную сумку, парень осторожно двинулся к лестнице, нащупал и вцепился в перила одной рукой, а второй продолжал тереть пострадавшие глаза, больше похожие на два красных пельменя. Только мы с Манькой не рискнули выходить из кабинки лифта до тех пор, пока не хлопнула дверь подъезда. Да и после этого минут десять с опаской косились на две коробки заказанных не мной, но на мое имя.

– Как думаешь, что там? – спросила Манька, когда я уже в который раз сунула ногу между сдвигающимися дверями лифта.

– А я откуда знаю.

– А если бомба?

– Мань, не дури.

– Ну а вдруг?

– Давай ещё в полицию позвоним, чтобы они со смеху укатались. «Здрасьте, к нам приехала доставка, мы доставщику в глаза перцовым баллончиком прыснули, а теперь думаем, что он привез бомбу». Самой-то не смешно? – покачала я головой, осторожно выглядывая из кабинки, выставив перед собой баллончик.

Как бы глупо это не казалось, но мне хотелось убедиться, что на площадке точно больше никто не притаился.

– Есть кто? – прошептала Манька, вцепившись в зонт, как в ружье, обеими руками.

– Вроде нет.

– Давай на счёт три я открываю двери, а ты сразу, как я их открою хватаешь коробки и прыгаешь в квартиру? – предложила она и фыркнула на мой вполне резонный вопрос про возможную бомбу. – Ну страшно же! И вдруг.

– Угу, – кивнула я и начала считать. – Раз, два, три!

Манька с ключами в руке прыгнула к дверям, я следом, с баллончиком, прикрывая ее от возможного нападения неизвестно кого, а потом, подхватив две увесистых коробки, заскочила в коридор квартиры. Услышала щёлканье замков и захохотала. Две дуры. По-другому не скажешь!

– Гроссова не трогай, Хан!

– Назар, это самый прибыльный клуб в городе…

– Я сказал не трогать!

Еще раз цежу, сквозь зубы, но уже касаясь пальцами правой руки рукава левой, и на это движение два амбала Хана, сидящие по обе стороны от своего босса подрываются, подскакивают на ноги и хватаются за стволы.

– Сели! – смотря не на них, а в глаза партнера, хриплю я.

Идиоты все равно не успеют. Мне хватит времени достать стилет и вонзить его в горло сидящего напротив мужчины, с которым деловая беседа медленно, но верно, зашла в тупик под названием «клуб «Feelings». Для него – тупик, для меня – запретное место. Единственное в городе, к которому запрещено приближаться на пушечный выстрел. Гроссов давно вышел из дел и ушел в легальный бизнес с головой, а отец, встав у руля после резни, развязанной бывшим партнером за убийство жены, принял единственно верное решение. Дань былой дружбе и показательный пример того, что и в криминале существует понятие чести. Худой мир всегда лучше хорошей войны, а Гроссов не остановился бы до тех пор, пока не вырезал всю верхушку под корень.

– Гроссов, его сын и их дела тебя не касаются, Хан. Это решение отца и оно не обсуждается никем. Ни мной, ни тобой. Никем. В городе достаточно клубов, чтобы ты пропустил один. Мы поняли друг друга?

Хан, выдержав мой взгляд, поднимает ладонь, щелкает пальцами и показывает своим недоумкам сесть. Тянется к кружке с чаем, но не пьет из нее, а, поднеся к носу и втянув терпкий аромат, отставляет обратно с едва заметным кивком и быстрым взглядом в сторону Глока, даже не шелохнувшегося на направленные на меня стволы. Как читал свою книгу, взятую мной для него у отца, так и не оторвал от нее головы.

– Не лучшее проявление своей работы. Могу посоветовать пару ребят. Получше, – Хан криво усмехается, на что я качаю головой в ответ:

– Глок.

Он откладывает книгу с нескрываемым сожалением и поднимает правую руку. Ту, которую все время держал под столом.

– Беру свои слова обратно, – Хан смеется, увидев снятый с предохранителя «Глок» с глушителем, накрученным на ствол. – И кто стал бы первым?

– Глок, удовлетвори любопытство.

– Левый.

– Почему? – Хан с интересом смотрит на своего быка, ничем не примечательного, и улыбается шире, услышав его краткую, но достаточно точную характеристику:

– Спецура. Правый держит свою пукалку на предохранителе.

– Бай? – Хан щелкает пальцами и усмехается громче, увидев подтверждение слов Глока воочию. – Ты страшный человек, Назар. Никому не доверяешь. Даже мне.

– Я просчитываю риски, Хан, и всегда отвечаю за свои слова. Тебе ли об этом не знать.

– Но это не уберегло тебя от Жанны.

– Не ошибается тот, кто ничего не делает, – внутри ничего не екнуло на упоминание бывшей. Ненужное уже пущено в расход, и намеки Хана – не больше, чем интерес посмотреть чем закончится попытка подергать за больное и поковыряться в ране. Заросшей и затянувшейся сразу же, как Жанна попала в категорию ненужного. Глупая и бесполезная трата времени. – Проблема решена? Решена. Дальнейшие разговоры о ней бессмысленны, и у нас есть другие, более важные, темы.

И более важных тем не одна и не две. Их в разы больше. Партнёры отца, внешне принявшие решение перепилить сферы влияния, стали упираться до победного, когда мои планы перестали быть простыми словами. Взрослые, вполне себе умные мужики превратились в стонущих малолеток, придумывающих сотни причин, чтобы не отдавать кормушки, не приносящие весомого дохода. И Хан, без пререканий передавший свои, вполне успешные, резонно хотел получить причитающиеся ему.

– Натрави на клуб Гони ментов. Как только расплатится с ними, пожарных. Дальше санэпидемку. Чтобы ни дня вздохнуть не мог. Не поймет намека, налоговиков и прокурорскую организую. Задушим одного – остальным урок будет.

– Назар, у Гони хватит связей…

– А у меня зубов! – огрызнулся я в ответ. – Его клуб существует только потому, что у меня не было на него интересов. Сейчас они появились. Отдаст сам, по хорошему, или заберу, но уже по плохому. Если через неделю клуб не поменяет владельца, поймет, что намек про пожарных ни разу не намек! Лично спалю его блядюжник! Так ему и передай.

– Хорошо. Но ему это не понравится.

– А мне плевать. Я не собираюсь нравиться. Отец поставил у руля меня, а не Гоню. Значит ему придется считаться с моим решением и засунуть свое мнение по этому поводу в задницу! – посмотрев на Хана и его быков, медленно произношу то, что уже и так должно быть понятно каждому в этом городе. – Счетоводу не понравится, что кто-то пошел против его воли, и тогда начнется война. Хотят вспомнить Гроссова и посмотреть как город начнет тонуть в крови? Тогда я утоплю его, Хан. Без сожаления. И начну с Гони.

Глупая улыбка поселилась у меня на лице, когда я, закрыв дверь квартиры и скинув ботинки, полетела на кухню трижды моргнуть светом, а потом всматривалась в стоящую под окнами фигуру и увидела поднявшуюся вверх руку – Назар увидел мой сигнал, убедился, что поднялась в квартиру без приключений, и только после этого пошел к стоящему в темноте арки внедорожнику. Тому самому, что медленно полз за нами всю дорогу от балетной школы до въезда во двор.

«Важно не где, важно с кем», – пронеслось у меня в голове, а сердечко тудумукнуло и окончательно растаяло, растекаясь по венам пузырьками шоколадного мусса. И ведь вроде бы ни о чем особенном мы не говорили. Болтали больше о чепухе, изредка останавливаясь у фасадов домов, где Назар показывал мне какой-нибудь спрятанный на виду элемент декора с вполне себе определенным смыслом и целой историей, а не для красоты, как раньше думала, но отчего-то именно эту болтовню хотелось растянуть подольше. Так легко я общалась, наверное, только с Манькой. С парнями все же чувствовалась натянутость или что-то подобное, когда вроде бы и можно поговорить, но уже и не о чем. И тут, контрастом, хочу ещё и это «важно не где», сказанное с таким смыслом, что волей неволей задумаешься, а действительно ли важно где, если важно с кем.

– О-о-ох, – выдохнула я, отлипая от окна, за которым уже давно исчез и Назар, и огни внедорожника.

Потянулась к дверце холодильника, на которой Манька прилепила стикер записки: «Эвка, в клубе вечеринка. Приеду поздно. Не переживай.» И на автомате написала ответ: «Хорошо!». Правда уже через минуту хлопнула себя по лбу и выкинула яркий листочек в мусорное ведро.

«Какое хорошо? Вместе и поедем. Я же сегодня иду в клуб, где работает Манька! А иду?» – прислушалась к себе и кивнула. Точно иду. Настроение, порхающее где-то высоко в небе требовало продолжения такого замечательного вечера, а лучше, чем танцы, могло бы быть какое-нибудь романтическое свидание. Даже знала с кем, но ни Назар не предложил, ни я не решилась позвать составить мне компанию. Крутилось ведь на языке, только струсила, подумав что такие предложения, тем более во вторую встречу, должен делать парень, а никак не девушка. Ещё подумает, что я какая-нибудь такая же охотница за богатым и успешным, как Лорка с Аней. Чтобы и Мальдивы, и Гоа, и операция по увеличению груди. Последний пункт в списке запросов Ани заставил подойти к зеркалу, задрать вверх кофту, посмотреть на свою и отвести глаза в сторону со вздохом. Ну да. Повода для гордости нет. Как и у всех девчонок с труппы. Кроме Лорки. У нее, на зависть всем и мне тоже, грудь можно было смело назвать грудью, а не недоразумением, отдаленно напоминающим холмики с бледно-розовыми пупырками сосков. Действительно, больше недостаток, чем достоинство. Хотя и в этом есть свои плюсы. Можно носить маечки, топики и не заморачиваться подбором лифчиков, которые Лорка днём с огнём не могла найти на свою передвоечку-недотроечку.

«А ещё она не скачет из стороны в сторону, если взбредёт в голову прыгать,» – этот «жизненно важный» аспект ничего толком не компенсировал и не придавал уверенности, но почему-то после него я попрыгала, все так же с задранной вверх кофтой, и заулыбалась шире, – «Не вихляются!»

Показала своему отражению язык и поскакала в комнату, чтобы пройтись по полкам в поисках чего-нибудь черного и экономящего две тысячи рублей за вход в самый модный клуб города. Не бог весть какая сумма – Манька и про большие рассказывала, когда в «Feelings» устраивали закрытые или тематические VIP-вечеринки. Там порядок цен за один только пригласительный стартовал с негуманных пятизначных сумм, но и Манька, и все, кто слышал или бывал на таких мероприятиях, как один утверждали, что это самые безбашенные и сумасшедшие тусовки, ради которых выложить десять или двадцать тысяч совсем не жалко. Билеты, каждый раз со своим уникальным дизайном, даже после вечеринки хранили, как реликвию, или продавали за половину стоимости. Что уж говорить про эмоции от самого факта присутствия – на полгода вперёд обеспечены точно. Вспомнить только «Пижамную вечеринку», со смены на которой Манька, простая повариха, вернулась красная, как рак, и два часа не могла выдавить из себя ничего понятного кроме: «Это… А он… И ещё… Стыдобища!» Сама я там не была ни разу, но сегодня решила восполнить пробел и посмотреть на самый модный клуб изнутри своими собственными глазами. Тем более, когда туда идут все девчонки и завтра разговоры будут исключительно и только о прошедшей вечеринке, оставаться дома, как минимум, глупо. И настроение все больше требует танцевать.

Я чувствую этот щекочущий ноздри аромат едва захожу в клуб. Втягиваю его, осматривая запретный кусок пирога, который Хан так хотел урвать для себя, и как никто другой понимаю почему. Прибыль! Это место пахнет деньгами, словно банковское хранилище, перекинувшееся под обличье клуба, чтобы воришки никогда не догадались, где спрятаны тугие пачки хрустящих купюр. И здесь их много. Очень много. Только забрать себе нельзя. Можно посмотреть, даже пощупать, пуская голодные слюни и облизываясь, но потом лучше положить на место. Отец дважды повторил, что Гроссовых нельзя трогать ни при каких обстоятельствах, и его запрет – слово, против которого даже мне не стоит переть. Аукнется. Не пощадит. Есть целый город, мой город, но в нем останутся два места, о которых лучше не думать – фирма Гроссова-старшего и клуб его сына «Feelings». Лакомый кусочек. Вишенка на торте. Только ее нельзя съесть – крохотная и очень вкусная вишенка встанет поперек горла и убьёт.

– Глок, как тебе? – спрашиваю с одной единственной целью – переключиться.

– Неплохо, босс, – он крутит головой, осматриваясь, провожает взглядом пару подозрительных качков, которые шли на нас и отвернули в последнюю секунду, а потом кивает в сторону лестницы на второй этаж. – Босс.

Я перескакиваю глазами на двух девушек в черном и в одно мгновение забываю про вишенки, тортики и деньги. Эвридика. Она что-то шепчет на ухо своей подруге, а та кривится в ответ. Делаю шаг за ними и останавливаюсь, услышав за спиной насмешливое:

– Гав-гав, покатай!

– Глок, присмотри, – киваю в сторону Эвридики, а сам оборачиваюсь и улыбаюсь, увидев хохочущую девушку с пышной гривой волос. – Забыла правило? Села – дала.

– Да ладно!? – она смеётся, мотает головой. – Авалов, не поверю, что ты все ещё не нашел нормальный способ затащить девушку в постель! Хочешь, подскажу парочку?

– Обмен опытом? И давно ли он у тебя появился, Сладкова?

– Ну мне уже далеко не шестнадцать, Авалов. И я совсем не та замухрышка, который ты меня помнишь. Сам как думаешь, могу я дать тебе совет или нет?

Критично осматриваю с ног до головы одноклассницу, уже совсем не такую невзрачную, как в школе, даже наоборот, очень притягательную во всех смыслах, но покачиваю ладонью, кривясь, и смеюсь, когда она фыркает. Ровно так же, как в старших классах на мое предложение прокатить на «Харлее».

– Привет, Китти!

– Назарчик!

Обнявшись, отходим в сторонку, чтобы не мешать другим и перекинуться парой слов, но я бросаю взгляд на лестницу, хмурюсь исчезнувшей Эвридике и Глоку, прессующему кого-то в темном углу.

– Назар?

– Что? – переспрашиваю, возвращаясь к разговору.

– Какими судьбами в клубе? Жанну решил выгулять? Кстати, что-то давно я ее не видела.

– Уехала она.

– Разбежались?

– Вроде того.

Посвящать Сладкову в подробности своей личной жизни мне не хочется, и она, зная, что из меня не вытянуть ничего больше, чем я сам решу сказать, благоразумно не лезет дальше. Вроде как поинтересовалась за одну из своих моделей, на которую делала ставки, и сразу же забыла, услышав ответ. В модельном бизнесе тоже суровые правила. Вылететь из него в разы проще, чем попасть. И Сашка, как владелица, эту догму вдалбливает в головы своих красоток с первого дня. Желающих вышагивать по подиуму всегда много, но одно дело хотеть, и другое шагать. Жанночка выбрала третий вариант, как и многие другие. Пристроилась на теплое местечко. Только и тут не догадалась, что я не собираюсь терпеть измены и попрощаюсь с ней сразу же. Все предельно честно и справедливо.

– Значит, Гав-гав сегодня в гордом одиночестве?

– Не совсем, Саш.

– Ах, ну как я могла забыть, что вакантное местечко долго не пустует? – Сладкова демонстративно закатывает глаза и хохочет, пихая меня в плечо. – Назарчик, ну я же просила дать мне знать, когда появится возможность тебя охмурить. Столько лет ждала, красоту наводила, а ты снова про меня забыл?

– Оставил напоследок, – отшучиваюсь и улыбаюсь шире на обещание дождаться и потом охомутать так, что я никуда не дернусь. – Прибереги силы, я и не такие поводки обрывал.

– Не стоит недооценивать мои силы, Гав-гав. Тебе понравится вилять мне хвостиком.

– Обойдешься!

Сашка Сладкова ещё в школе не лезла за словом в карман, а сейчас и подавно. Сколько раз слышал от нее шуточки в адрес глупышек, летящих к моему «Харлею» по первому щелчку пальцев, столько же удивлялся ее «стойкости», списывая на зависть. Только там, где другие спали и видели урвать кусочек моего внимания, девочка с мультяшной кошкой на рюкзаке каждый раз презрительно фыркала и всячески коверкала мою кличку в ответ на предложение покататься с последствиями. То Гав-гав, то Пёсель, то Кобель – фантазии у Сашки всегда хватало. А у меня хватило ума не обращать внимания и не клиниться затащить ее в постель, чтобы сделать одной из трофеев на ночь – недостатка в желающих не было, и Сладкова в то время была далеко не королевой красоты, в которую превратилась к третьему курсу. К моменту окончания школы у нас с ней устаканился некий паритет – и не друзья, и не враги, – но каждая встреча с Сашкой неизменно начиналась с покусывания по старой памяти и «обмена любезностями», похожими на сегодняшние. Единственное приятное послевкусие от школы в целом, и забавляющая обоих игра, после которой мы могли разбежаться и не видеться несколько месяцев, не испытывая дискомфорта или неприязни друг к другу. От остальных школьных и институтских знакомых меня воротило с первой секунды общения.

– Со мной-то все и так понятно. А ты сама как? Все там же и так же?

– Кручусь, верчусь, как белка в колесе. Пару девочек пристроила к Лике Ласке на показ. Может помнишь Лену и Ладу? Брюнетки с выразительными глазами, – Сашка смеется, ладонями показывая размер этих самых «глаз», и я киваю, соглашаясь, чем еще больше веселю девушку. – А кто бы сомневался, Гав-гав!? Весь пол у меня в студии закапал слюнями.

– Эффектные девочки еще и в купальниках – слабость любого мужчины. Надумаешь снова устроить что-нибудь такое, обязательно позови. Возьму с собой платочков или ведро, – отвечаю ей в привычной манере, а сам бросаю быстрый взгляд в сторону лестницы и поднимаю ладонь, чтобы Сашка примолкла на несколько секунд.

По-хорошему стоило бы отойти самому или махнуть Глоку, чтобы он отошел куда-нибудь в сторону с белобрысой камбалой, тщетно трепыхающейся в его руке. Только парень, тот самый, которого я увидел на крыльце балетной школы, одним своим присутствием в клубе бесит меня больше, чем вероятность быть услышанным одноклассницей.

– Глок?

– Ручонки свои распускает, босс, – Глок встряхивает камбалообразного за шкварник, от чего он трусливо вжимает голову в плечи и что-то невнятно лопочет про свою знакомую, которую встретил в клубе, и то, что его неправильно поняли.

– Вова? – спрашиваю и после утвердительного кивка недобро улыбаюсь. – Знаешь, Вова, это ты неправильно понял мой намек. Повторю тебе один раз, чтобы ты уяснил и зарубил у себя на носу. Еще раз сунешься к своей «знакомой», мы с тобой будем разговаривать уже по-другому. Кивнул. Молодец. А теперь ноги в руки и поплыл домой. Глок, проводи его до дверей, чтобы не заблудился.

– Сделаем, босс.

Еще раз тряхнув парня для закрепления эффекта, Глок пихнул его в спину в направлении гардероба, а я, убедившись, что Вова не пытается куда-нибудь улизнуть, развернулся к едва ли не хохочущей Саше.

– Что-то не так, Сладкова?

– Нет. Все так, – протянула она, с интересом всматриваясь в мои глаза. – Гав-гав как всегда в своем репертуаре. Я бы больше удивилась, если ты попросил у него автограф.

– С какой радости?

– Ну как бы этот Вова – Владлен Марипозов. Звезда балета, если ты не знал, – уточнение, от которого мне ни горячо, ни холодно, но Сашка прыснула со смеху и замотала головой. – Авалов, ты неисправим! У тебя вообще нет ни капли уважения к другим людям?

– А за что мне его уважать? Он же не ты.

– Ой-ой-ой! – схватившись за сердце, Сашка закатила глаза. – Боже мой! Неужели этот день настал!? Сам Назар Авалов меня уважает! Господи, я теперь твоя должница? А можно я в кабинете повешу рамочку с листом, на котором ты поставишь подпись под строчкой: «Я уважаю Александру Сладкову»? Только умоляю, Назарчик, с датой и печатью, чтобы никто не сомневался в подлинности.

– Сладкова, не перегибай, – рассмеялся я. – Хватит с тебя простой констатации факта. От рамочки твоя гордость раздуется и лопнет.

– Боже мой! – запричитала Сашка с новой силой. – Авалов ещё и переживает за мое здоровье! Срочно вызови мне скорую! Я же сейчас умру от счастья, Гав-гав.

Непрекращающаяся трель звонка рвет мой сон в клочья, а я, пытаясь еще немного покупаться в ускользающей нежности чего-то неуловимо-воздушного, ныряю с головой под подушку и прижимаю ее ладонью к уху. Только и там никуда не спрятаться от надрывающегося звона, а потом и добавившегося к нему требовательного стука в дверь.

– Манька! Ну открой ты! Звонят же, глухня!

Но если уж Манька звонок не слышит, то мои вопли и подавно. Рыча, поднимаюсь с постели и натягиваю халат, сую ноги в тапочки и топаю в коридор, обещая себе, если не убить оглохшую Маньку, то точно перерезать провода, идущие к проклятой кнопке.

– Да вы в край оборзели! – прилетает мне в лицо вместо приветствия, стоит только открыть дверь.

Обалдев от такого «здрасьте», хлопаю ресницами, ойкаю на всунутый в руку планшет с ручкой и ставлю подпись в строчке напротив своей фамилии, не понимая что происходит.

– Приятного вам, блядь, аппетита! Спасибо, что выбрали нашу кофейню… Идиотки!

Парень в толстовке вырывает подписанные документы, пихает вместо них небольшую коробку с логотипом «Четыре» и быстро сбегает по лестнице, шипя под нос ругательства, в которых уже прозвучавшее «идиотки» приобретает все больше красок и повторяется с завидным постоянством. Только я, еще не проснувшаяся и ошалевшая от первого «комплимента», хлопаю ресницами и вздрагиваю, когда внизу грохает дверь. Вернее, она шарахает так, что меня едва не подбрасывает.

– Спасибо.

Запоздалая благодарность улетает в тишину подъезда, а в ноздри, неторопливо крадучись, пробирается щекочущий аромат свежесваренного кофе и чего-то до одури нежно-ванильного, так похожего на ощущения от моего прерванного сна. Я догадываюсь кто отправил мне это послание, ведь он тоже был там, во сне, и улыбка на моих губах сразу же становится шире. Только заглядывать внутрь коробки не спешу. Будто решила до последнего проверить себя на выдержку и сохранить интригу, от которой все больше хочется улыбаться и настроение прыгает под облака. Оставив посылку в коридоре, лечу умываться, а сама хохочу от того, что чищу зубы со скоростью света, чтобы побыстрее посмотреть что мне прислал Назар. Ну а кто ещё мог сделать такое? Никто. Почему-то в голове нет ни одного сомнения, да и я скорее всего расстроилась бы, пришли мне кофе кто-то другой. Странная логика, только подзуживание внутри растет, как на дрожжах, поторапливает меня побыстрее выскочить из ванной и открыть коробку, чтобы найти в ней карточку с инициалами. Откуда во мне эта уверенность? Не знаю, но уверена на тысячу процентов, что карточка будет.

Моего терпения хватает только на почистить зубы и умыть лицо. Я решаю принять душ позже, выскакиваю из ванной и с коробкой в руках чуть не прыгаю на кухню, где Манька в своих огромных наушниках кашеварит у плиты, пританцовывая и изображая звезду с микрофоном в виде ложки. Что-то поет одними губами и срывается в испуганный визг, когда я трогаю ее за плечо:

– А-А-А-А!!! – отскакивая от меня, как от чумной, Манька роняет свой микрофон, хватается за скалку одной рукой, а второй за сердце, и, вжавшись в угол, тянет вниз наушники, в которых на полную катушку поет Агилера. Облегченно выдыхает, увидев меня, и начинает хохотать. – Эвка, блин! Ты дура? Я чуть кондрашку не поймала!

– А у меня вот что! – показываю ей коробку, и Манька тут же забывает и про кондрашку, и про скалку.

– И что там?

– Бомба! – хохочу я. – Очень вкусная бомба! Полицию вызывать будем?

– Ой, вот скажешь тоже! – фыркает она в ответ, прожигая нетерпеливым взглядом картон и принюхиваясь. – Открывай уже!

Мне самой не терпится, но еще больше хочется повариться в томительном предвкушении. Поэтому всеми правдами и неправдами оттягиваю открытие коробки. Достаю из шкафчика тарелочку, кладу ее на стол, потом ищу нож, чтобы разрезать наклейку, скрепляющую край крышки и дно.

– Эвка, блин! – Манька, уже пристроившаяся за спиной, чтобы ничего не пропустить, пихает меня в бок концом своей скалки, поторапливая, и я, наконец, поднимаю крышку.

Два стаканчика с кофе – один для меня, а второй для Маньки, судя по надписям на их боках, – и четыре пирожных, между которых лежит та самая карточка с пожеланием доброго утра и инициалами.

– Мамочка! Какая красотища! – Манька пищит от восторга и вздыхает, прижимая скалку к груди, а мое настроение взлетает еще выше.

Хлопнув подругу по ладошке, потянувшейся за пирожным с земляникой, хихикаю ее ойканью и канючащему:

– Ну, Эва! Не жадничай!

– Да не жадничаю я! Подожди немножко! – снимаю крышечки со стаканчиков и окончательно таю от рисунков на кофейной пенке.

На Манькином огромный раскрытый зонт, а на моем солнышко…

– Эв! Ну, Эв! Эвочка! Эвушенька! Ну сколько можно-то? Давай, я свое возьму, а ты на свое смотри сколько влезет? Ну по два же… Эва!

Я киваю, чтобы Манька перестала меня тормошить, и она со счастливыми визгами перекладывает «свои» пирожные на тарелочку, забирает кофе, жмурится, вдыхая его аромат, а сама, глупо улыбаясь, тянусь за карточкой и иду в комнату за телефоном.

– С добрым утром, Эвридика.

От бархатистого голоса Назара подкашиваются ноги и сбивается дыхание. Я киваю, не зная что сказать и стесняясь собственных ощущений от этого приветствия. Даже зачем-то закрываю дверь и только после этого произношу:

– С добрым утром, Назар. Спасибо за кофе.

– Не за что, Эвридика. Не смог удержаться.

Снова бархатное прикосновение голоса, и сердечко едва не сходит с ума от нежности, с которой Назар произносит мое имя. Каждая его буква, будто осторожный поцелуй, а сложившиеся вместе… Щеки вспыхивают раньше, чем в груди появится тихий вздох, и тишина в трубке, неоднозначная, завораживающая, не может дать мне ответ услышал ли его Назар или нет. Теперь уже уши горят от стыда, а я вслушиваюсь, пытаюсь догадаться и невольно прислоняюсь спиной к стене, ища опору, когда вновь раздается негромкое, но все такое же ласкающее:

– Эвридика?

Мама! Колени предательски подкашиваются, и перед глазами возникает картинка, где Назар шепчет мое имя мне на ухо, практически касаясь его губами, а я чувствую тепло дыхания на своей шее и потом ниже… Мама! Сердечко барабанится в груди, пытаясь вырваться наружу, и мне кажется, что его стук, как бы не пыталась заглушить прижатой ладонью, слышен всем вокруг и Назару особенно. Он снова молчит, я молчу в ответ, пришибленная своими фантазиями, только им хватает тишины, чтобы дорисовать то, что мне снилось ночью. Мне снился Назар, его улыбка, взгляд и то прикосновение к запястью. И следом за ним ещё одно, уже губами. Мама! Меня колотит от своего сна, ворвавшегося в реальность и ожившего в звучании собственного имени, расцветающего в груди бушующим огнем.

– Назар, ещё раз спасибо. Мне… мне пора. До свидания.

Усадив Эвридику, обхожу машину сзади и бросаю испепеляющий взгляд в сторону притаившегося за двумя микролитражками «Крузака». Там, за тонированным лобашом, Глок. Увязался за мной, хотя я и сказал, что сегодня он свободен, и теперь делает вид, что пялится по сторонам, но не в мою сторону. Скрипнув зубами, тру пальцами подбородок, одним проводя по горлу – лично прирежу, если вздумает попасться на глаза Эвридике, – и сажусь за руль, чтобы поехать в «Генацвале». Конечно можно было выбрать какое-нибудь другое место, ту же кофейню, например, но в моем понимании ужин и пирожные – два понятия, в котором второе может дополнять первое, как десерт, но никак не быть основным блюдом. Плюс Эвридика после репетиции скорее всего тоже голодна и вряд ли хочет тратить время на готовку. И два часа, выделенных мне – прямой намек. Она устала, а мне не хочется, чтобы ей пришлось из-за меня отказывать себе в отдыхе. Будь моя воля, я бы заказал что-нибудь домой и отправил Эвридику в ванную. С гидромассажем. В голове тут же загудело в ответ на подкинутую картинку, где она нежится в пене, прикрыв глаза, и вокруг маленькие танцующие огоньки свечей… Я бы многое отдал, чтобы увидеть это воочию, но давлю одно желание другим и концентрируюсь на дороге и машинах перед моей. Сегодня у меня другие задачи на вечер. И одна из них – показать Алико, что с Нани ничего не будет. Плод его желаний и фантазий и моя реальность в отношениях к девочке останется ровно на том же месте, где была все время, и не сдвинется дальше ни на йоту. У девочки своя жизнь, свои планы на нее, и я просто помогу им осуществиться. Ничего большего, никакого замужества. Нанико не та, кого я хочу видеть с собой рядом, а я не тот, кто ей нужен. Тот же Руслан, мальчишка из ее параллели, подходит девочке гораздо больше. Вьется за ней хвостиком и лишний раз боится взять за руку. Улыбаюсь, вспомнив отчет Боска, проводившего парочку с дискотеки и невольно перевожу взгляд на ладони Эвридики и ее тонкие пальцы, которые подмывает взять в свои и согреть. Кровь снова вскипает и бьёт набатом в виски, я мотаю головой, гоня от себя прочь наваждение, гудящее горнилом, шарахающее по венам и нервам раскаленной плетью.

– У тебя болит голова?

– Нет. Почему ты так подумала? – рывком выдергиваю себя в реальность и тянусь к бутылке воды в подстаканнике, чтобы избавиться от хрипоты в голосе.

– Морщишься, – щеки Эвридики заливает румянец, будто она увидела все мои мысли, а я делаю жадный глоток и снова мотаю головой:

– Нет. День суматошный.

– А разве архитекторы не сидят в офисе за своими досками или на чем вы рисуете проекты?

В ее вопросе столько наивности, что я улыбаюсь и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, а потом на вспыхнувший желтым светофор, плавно нажимаю на педаль тормоза, чтобы за время пока горит красный посмотреть в фиалковые глаза.

– Мне кажется, что ты немного не в курсе, чем занимаются архитекторы, да?

– Вообще представления никакого, – жмет плечами в ответ, а сама гипнотизирует меня, не моргая, будто ей на самом деле это интересно.

– Ты снова хочешь поговорить о моей работе?

– Не знаю. А ты не хочешь? – смущенно отводит взгляд первой, смотрит на свои пальцы, дергающие край куртки, и сцепляет их в замок.

– Давай тогда вопрос за вопрос? Я тоже понятия не имею, чем занимаются балерины.

– Ну у нас все просто. Репетиции, репетиции, репетиции, – смеется, жмет плечами.

– У нас тоже просто. Эскизы, чертежи, макеты, – улыбаюсь в ответ. – Правда сейчас за досками никто не сидит. Все на компьютере чертится.

– А это сложно?

– Не особо, когда ты знаешь, что и как делать. Сложности начинаются, если заказчик сам не знает, что хочет видеть.

– В смысле, не знает?

– Так-так-так! Вообще-то сейчас моя очередь спрашивать.

– Извини.

Эвридика краснеет до корней волос, а мне хочется влупить себе ладонью по лицу и кивнуть в ответ на громкое «идиот», прозвучавшее в голове.

– Ничего страшного, – трогаю машину, объезжая застывшее на перекрестке такси и вспоминая подходящий проект. – У заказчиков практически всегда отсутствует привычное для меня техзадание. Самое распространенное, что они говорят – «хочу что-нибудь такое», а что они вкладывают в это «такое» – загадка, ответ на которую они чаще всего сами не знают. Не так давно я делал проект дома, и от изначального запроса до финального варианта он изменился до неузнаваемости. Как бы тебе объяснить, – хмурюсь, боковым зрением отмечая, что Эвридика уже не теребит свою куртку и снова смотрит на меня. – Сперва заказчик хотел дом с окнами в пол везде, где только можно, эдакая воздушность во всем, а когда посмотрел на примерный вариант, начал вносить правки, потом ещё и ещё, и ещё. И в итоге получилось, что ему в принципе нужна была только открытая терраса, а все остальное свелось к стандартной типовой коробке, которые отличаются друг от друга только отделкой.

– А другие бывают?

– Дома? – уточняю и киваю, услышав:

– Заказчики.

– Бывают, конечно. С ними гораздо интереснее работать. С одной стороны проще, когда есть четкое видение конечного результата, но там и запросы такие, что за каждый шаг влево или вправо война.

Умалчиваю о том, что сам уже давно не берусь за «коробки» и всю эту мозгоклюйку перекинул на штат сотрудников «AvA», оставив за собой право забирать только самые интересные – мне интересные, – проекты, коих не так уж и много. Тратить свое время на облизывание и умасливание «неопределившихся»? Зачем? Есть более приоритетные задачи, с которыми архитектор не справится при всем желании. Например, тот же клуб по интересам «Le Vice». Сученыш Гоня никак не хочет отдавать свой гадюшник с извращенцами Хану, будто специально нарывается на ответные действия. Уже с моей стороны. Но все это немного позже. Время на раздумия Гоне дали.

– А вот такой вопрос, Эвридика, – я снова смотрю в зеркало заднего вида, ища в нем «Крузак» Глока, и улыбаюсь – не отстаёт, но и не отсвечивает. – Пуанты. Как вы вообще на них стоите? Пальцы же переломать можно.

– Да это бред, – она улыбается, разворачиваясь ко мне лицом. – Пуанты же специально шьют под ногу. И в них есть носочек, распределяющий нагрузку, чтобы можно было стоять на кончиках пальцев. Блин… это на словах не объяснить, надо показывать, чтобы понятнее стало.

– Покажешь?

Мой голос срывается в хрипоту, Эвридика кивает, одной ладошкой изображает стопу, а второй тот самый носочек, и густо краснеет. Только моя фантазия уже враспрыжку дорисовывает атлас лент, обвивающих ее щиколотки, и в груди выгорает воздух… Я хочу это увидеть! Обязан увидеть и прикоснуться…

Резкий гудок клаксона за спиной – я даже не понял, что вдавил педаль тормоза и пожираю голодными глазами две ладони.

– Понятно…

Снова вода. Не помогающая, не остужающая. Она лишь сильнее обозначает контраст и испаряется раньше, чем проглочу хотя бы каплю. А на кончиках пальцев возникает зудящая необходимость прикоснуться, потрогать, провести по ленте и скользнуть на кожу…

– А пачка? – за шкварник. Рывком в нормальные мысли, гоня те, от которых перед глазами возникает туман. – Она тоже специально шьётся?

– Да, – Эвридика кивает и отводит глаза. – Там же корсаж, мерки…

И опять этот гул в ушах. Меня рвет на клочки от одного звучания слова «корсаж». Там же крючки. Много, безумно много крючков… Можно свихнуться, пока расстегнешь все, только в груди огненный ад и надсадное «хочу!»

При всем желании не могу вспомнить, когда меня так накрывало в последний раз. Пара движений, несколько слов, пунцовые щеки… Только рвет на клочки, полосует на те самые ленты пуант, цепляет крепче крючков корсажа. Я хочу это видеть. Хочу их расстегивать.

Выдохнув и допив остатки воды, опускаю пустую бутылку в подстаканник.

«Нет, мы так никуда не доедем. Надо говорить о чем-то другом,» – киваю своим мыслям, бросаю взгляд в зеркало, потом на пунцовые щеки Эвридики.

– Вроде твоя очередь спрашивать.

– Да? – вздрагивает, будто застигнутая врасплох, и жмёт плечами. – А… а… А какие тебе нравятся фильмы?

– Фильмы?

– Да.

– Не знаю. Не могу сказать. Я предпочитаю читать. А тебе?

– Ужастики, наверное, – Эвридика нервно смеётся и торопливо добавляет, – Ну и романтичное тоже.

– Думаешь, что я испугаюсь от того, что тебе нравятся ужасы?

– А ты испугаешься?

– Вопросом на вопрос? Хитрый ход, Эвридика, – улыбаюсь, удержав рвущуюся шуточку про еврейские корни. – Нет. Таким точно не испугаешь.

Два часа катастрофически мало. Мне мало отведённого времени, но, помня про ограничение и магазин, встаю из-за стола и помогаю Эвридике одеть куртку. Пока она поправляет волосы, кладу несколько купюр под вазу с фруктами – Алико не принесет счёт, сочтет эту просьбу оскорблением, но препирательства, отнимающие время, мне ни к чему. Киваю старику на выходе, пропуская Эвридику вперёд, и в простом «заходите ещё» слышу чуть больше, чем простую вежливость.

«Крузак» в зеркале заднего вида. Как приколоченный. Две машины между нами нервируют Глока, и он бы предпочел ехать вплотную, а лучше выпнуть меня из-за руля, чтобы сесть за него самому. Быстрый взгляд в зеркало, на часы… Мало. Катастрофически мало. И как назло, ни одной пробки…

В пакете пара йогуртов, немного овощей и единственная, более-менее попадающая под мое определение еды, тушка какой-то непонятной рыбы, больше похожей на кусок льда. Не лучшая – я бы взял что-нибудь из охлажденки и явно не в супермаркете, но лезть со своими намеками не полез, хотя подмывало взять Эвридику за руку и отвезти в нормальный магазин. Таким питаться просто категорически нельзя. Только все же несу и этот пакет, и сумку, улыбаясь тому, что выбор сталактита с запахом рыбы подарил мне десять минут рядом с Эвридикой. И чтобы урвать ещё пару, я паркуюсь не во дворе дома, а перед аркой, отмечая боковым зрением Глока, метнувшегося следом за нами тенью.

Перекинув сумку с пакетом в левую руку, оттесняю Эвридику к стене арки, чтобы в случае замеса держать ее за спиной, по привычке вслушиваюсь в окружающие звуки, выискивая среди них лишние и подозрительные. Привычный шум города становится фоном и лишь на шаги Глока – единственное противоестественное, – чуйка делает стойку. Они, почти неслышные, но с той тональностью или вибрацией, от которой веет угрозой. У Эвридики тоже легкие и воздушные, выработанные годами занятий балетом. Только Глок освоил это мастерство совсем не с мирной целью, поэтому его шаги звучат по-другому. Как и приглушённый щелчок снятого с предохранителя ствола. После него все мое тело превратилось в сжатую спираль, а взгляд заскакал по двору, выискивая возможную опасность. Качели, мамочки с детьми у песочницы, парочка малолеток на скамейке у дальнего подъезда… и баклажановая ВАЗовская «Четверка» у Эвиного. Чуйка делает стойку, что подобные авто уже давно должны были превратиться в некротруху, а эта подозрительно хорошо сохранилась. Поднимаю вверх руку, делая вид, что поправляю воротник, но сжатый кулак моментально останавливает Глока. Он и сам не дурак – из темноты весь двор, как на ладони, а его не видели. Плохо, что боковые стекла у «Четверки» в тонировке – не видно никого.

«Задние колеса ушли в арку – трое? Плюс водила и справа от него. Пятеро. Если вылезать начнут синхронно, правых положит Глок. Эвридику толкну в кусты, туда же бросить сумки, – мысли завертелись, просчитывая худший вариант, но даже в нем был неплохой шанс вывернуть все в свою сторону. – Потанцуем!»

И только стоило мне потянуться к запястью левой руки, чтобы расстегнуть клипсу лямки удерживающей рукоять стилета, Эвридика увидела эту машину и рванула к ней со счастливым выражением на лице.

– Эвридика!

Время замедлилось, сгустилось до состояния киселя, а я, наоборот, ускорился. Сумка с пакетом выскользнули из ладони, освобождая ее для стилета, мягко шлепнулись где-то за спиной. Шаг вперёд и влево, закрывая Эвридику от возможной пули сзади, правая ладонь летит вперёд, чтобы рвануть за куртку и застывает, едва коснувшись ткани.

– Мама! Папа! – растянутое и счастливое.

Мама? Родители!? Мозг, лихорадочно переварив новую информацию, толкает тело уже вправо, перекрывая собой сектор, в котором открывается пассажирская дверь «Четверки», а рука взлетает вверх, семафоря Глоку «отбой!». Ни хрена не смешная ситуация, вывернулась в одну секунду в черную комедию – положили бы сейчас двух самых близких людей Эвридики, приняв их за опасность…

– Эвочка! Моя стрекозка!

– Папуля! Мамуль! А вы чего не позвонили?

«Да! Какого хрена без предупреждения!?» – рычу про себя, пряча нож обратно в рукав и возвращаясь за брошенной сумкой, а сам чуть не ржу, посмотрев в темноту арки. Устроили бы сейчас пострелушки…

– Твой ухажёр что ли?

– Пап!

Эвридика вспыхнула, заливаясь румянцем, а ее отец, хмыкнув и оглядев меня с ног до головы, протянул ладонь:

– Василий Палыч.

– Назар, – отвечаю на крепкое рукопожатие и киваю его супруге. – Добрый вечер.

– Галина Никитична, – представилась женщина, полная противоположность дочери по фигуре.

– Очень приятно, Галина Никитична.

Мама Эвридики тоже пробежалась по мне оценивающим взглядом и улыбнулась, увидев сумку дочери в моих руках:

– Ой, Эвушка, а ты бы хоть предупредила, что мальчик тебя встречает, мы бы тогда позвонили и попозже заехали.

– Мама!

Эвридика, пунцовая до нельзя, с мольбой посмотрела на мать и вскрикнула, когда ее отец раскрыл багажник и, достав из него мешок с картошкой, закинул его мне на плечо:

– Папа!

– А что папа? Мешок картошки он не поднимет что ли? Нормальный парень, не то что эта ваша немощь балетная.

– Он же грязный!

– Тю! Нашла из-за чего панику наводить. Отряхнем. Или простирнешь. Давай, Назар, тащи уже. Неча баб слушать. Погодь, – отец Эвридики забрал у меня сумку, отдал ее жене, в освободившуюся руку всучил авоську полную яблок, а сам, крякнув, выволок ещё один мешок, уже с капустой, и сетку лука, взвалил на себя и кивнул в сторону подъезда. – Пошли. Эвуль, ты бы хоть двери открыла что ли. Там ещё огурцов с помидорами по коробке.

– Чего!? – протянула Эвридика и заторопилась, обгоняя нас. Выронила связку ключей и чуть не плача посмотрела на меня, когда я протиснулся в подъезд и, ширкнув рукавом по стене, пропустил ее вперёд.

– Того! У мамки ревизия завтра, весь сад на ушах ходит. Хорошо я выходной. Григорьевна воем воет, заберите, говорит Христа ради, кто что может. Мать меня пол дня туда-сюда гоняет, гуманитарку распихивает. Вам вот с Манькой привезли, все ж самим не съесть, а вы хоть тратиться не будете и отъедитесь немного. Тощие обе, как… Давай, Назар, бросай пока тут, потом уже пристроим куда-нибудь.

Сбросив свою ношу, я улыбнулся Эвридике и поскакал догонять ее отца, который полдня занимался перетаскиванием мешков, но очень бодро сбегающего по лестнице за очередной частью. На улице взглядом показал вышедшему из тени и ошалевшему от такого шоу Глоку, что все нормально, отбил ему сообщение в два слова, чтобы не ждал, взял коробку с трехлитровыми банками закруток и морковью, натрамбованной между ними, и пошел обратно.

Если можно сгореть со стыда, то я сгорела. Хватило одной секунды, чтобы уши вспыхнули огнем от того, что Назар увидел мое белье в ванной. Не мог не увидеть. Глупая надежда, что трусики на верёвке остались незамеченными им, истаяла сразу, как в поле зрения попали мои белые плавки с розовыми рюшечками – нелепее и смешнее сложно представить, но рядом с ними сушились и другие, и лифчики, и пижама с лисичками. Я выскочила из ванной, не зная куда себя деть и как открутить время хотя бы на пять минут назад, чтобы догадаться задернуть штору или снять и спрятать белье в ту же стиралку. А все мама со своими распросами. Заговорила, заболтала, из головы и вылетело. Господи, ну вот почему они не предупредили, что приедут?

– Стрекозка, я что-то тебя совсем не узнаю. Может, мы с папой что не так спросили? Так ты пойми, нам же интересно с кем ты встречаешься.

– Мамуль, – простонала я, уже не отрицая маминого «встречаетесь» – бесполезно. Не услышала ни с первого раза, ни с сотого.

– Ой, с тобой каши сегодня не сваришь, – махнула она ладонью, обнимая меня. – Интересный мальчик этот твой Назар, не переживай. Мне он понравился, да и папе вроде тоже. Вась, как тебе?

– Посмотрим, Галь, – подмигнул мне папа и заторопил маму. – Давай, мать, время не тяни. Нам ещё до дому ехать.

– Все-все-все! Одеваюсь я уже, одеваюсь, не рычи только, – засуетилась мама. Накинула куртку, поправила волосы и, чмокнув меня и Маньку, выскочила на площадку.

И стоило только ей оказаться за дверями, папа тут же сунул мне в ладонь несколько сложенных купюр.

– Мамке только не говори, – прошептал он, – Подхалтурил тут малехо.

– Пап, забери! У меня есть, – я попыталась вернуть деньги обратно, но папа только рассмеялся:

– Эвка, не смеши. Есть у нее. Знаю я вашу стипендию. В холодильник смотреть страшно – мышам веситься не на чем. Бери, говорю, тебе они лишними не будут. Куртешку купишь новую или чего там надо. Да хоть в том же кафе посидите. Да Мань? – подмигнул Маньке, жующей толстенный бутерброд в четыре этажа, торопливо чмокнул меня в лоб и пошел догонять маму.

А я так и осталась стоять у дверей, держа в ладони деньги, о которых не стоило рассказывать маме, которая ещё на кухне ровно так же, втихушку, сунула мне «да тут премию небольшую выписали» и сказала не говорить об этом отцу. Посмотрела на довольную моську Маньки, больше похожую на вечно голодного хомяка, перевела взгляд на вешалку и ойкнула. Внизу, на полочке, где стояли сумки, поверх моей лежал видимо сползший с крючка шелковый шарф Назара. Я сперва подхватила его и дернулась в тапочках вернуть оставленную вещь, потом кинулась на кухню посмотреть в окно уехал он или нет, дальше пролетела обратно в коридор за телефоном и, вытащив его из сумки, выругалась – мобильный не подавал признаков жизни, разрядившись как обычно в самое неподходящее время.

– Эф, ты фо? – поинтересовалась Манька, зайдя за мной в комнату, куда я рванула с телефоном в одной руке и шарфом в другой.

– Сел, а Назар забыл, – протараторила я, кивнув на шарфик и телефон, и продолжила переворачивать содержимое ящика в поисках зарядного, которому ровно в этот момент стало скучно и оно решило поиграть в прятки.

– И фо?

– Отдать хочу, вот что. Мань, ты моё зарядное случайно не видела?

– На куфне лефит, – ответила она, не забывая откусить очередной кусок своего бутерброда.

Проводила меня, поскакавшую на поиски, удивлённым взглядом и все с тем же набитым ртом подсказала, что кто-то очень умный как обычно бросил свою зарядку на подоконнике. В принципе, я бы и сама об этом вспомнила. Наверное. Сперва бы правда перевернула вверх дном квартиру и, так и не найдя, пошла просить у Маньки ее, благо что одинаковые, а она с довольной моськой привела меня на кухню, отодвинула штору, за которую я положила обмотанный проводом блок и спросила:

– Это не подойдет?

Что меня вынуждало оставлять зарядку на подоконнике? Зачем было его класть именно за штору? Не знаю. Но уже везде, где только можно, стоило налепить стикеров с надписью: «Нужна зарядка? Посмотри на кухне за правой шторой!» И добавить что-нибудь обидное в конце. Чтобы уже запомнила класть вечно теряющееся зарядное в одно место. Желательно видное, а не в уголок, куда нормальные люди ни за что в жизни не станут убирать нужное каждый день.

Запеченная груша и клубничный коктейль? О нет. Я снова пробую десерт в сочетании с молочным напитком, улыбаясь послевкусию прозвучавшего «Назар Георгиевич», смотрю в окно на просыпающийся город и его улицы, по которым курсируют коробки автобусов, но взгляд неизменно возвращается к верхушке колеса обозрения, виднеющегося над крышами домов.

– Назар?

Требовательный оклик отца из-за спины, но как и до разговора с Эвридикой я отрицательно мотаю головой. Клуб Гони уйдет к Хану. Это решение уже принято и никаких изменений не будет.

– Гоня тебе нужен? – спрашиваю, делая крохотный глоток напитка и разворачиваясь к отцу.

Он не отвечает. Неторопливо перебирает бумаги на моем столе, рассматривая эскизы бани для родителей Эвридики.

– Странно. Хотел бы я знать причину, по которой тебе стали интересны бани.

– Хотел бы я знать причину, по которой ты впрягаешься за Гоню.

– Интересный вариант, – отец складывает листы в ровную стопку, возвращая их ровно в то место, где они лежали, смотрит мне в глаза, буравя взглядом больше по привычке, чем требуя ответа.

Я чувствую, что Гоняев – лишь повод приехать с утра, а самое главное ещё не озвучено и никак не связано с баней или клубом, который Хан по моей указке кошмарит последние дни на полную катушку. «Le Vice» поменяет владельца, это уже вопрос времени и принципа – отец демонстративно не лезет в мои перестановки, дав на них свое молчаливое согласие. Мне этого достаточно, как и скупой оценки проекта, над которым просидел всю ночь. Между моим дипломом по архитектуре и дипломом брата по юриспруденции одобрение отца всегда звучало в сторону последнего.

– Ничего не хочешь рассказать?

– А должен?

Я подхожу к столу, опускаю на него стакан с коктейлем, рядом кладу телефон и недоеденную грушу. Молчаливый обмен взглядами, словно очередная проверка кто первым сдаст свои позиции. После минуты такого «внимания» Арсений уже вскинул бы лапки вверх и полетел делать то, что от него хотели увидеть. На эту покладистость мне периодически хотелось рассмеяться брату в лицо. Юрист с таким мягким характером – бред, но отец получил то, что хотел, и теперь Арсений мог летать по курортам и попивать коктейльчики на пляже. Офис его ждёт, пара юристов изображает активность и вроде как даже ведёт несколько мелких дел… Успешность, стабильность, размеренность и показуха… Я бы уже через месяц завыл от такой жизни.

– Двойной и без сахара? – спрашиваю, хотя и знаю о привычке и любви отца к черному кофе по утрам.

– Не расскажешь? – усмехается, но цепкий взгляд все так же продолжает сверлить мою черепную коробку.

– Нет. Хочешь услышать отчёт, тогда лучше позвони Арсению и спроси с кем он вчера переспал.

Я иду к кофемашине, ставлю на поддон кружку и выбираю максимальную крепость варки, отец молча опускается на стул, взглядом показывает на бутылку коньяка в баре:

– Немного, Назар.

– Пару капель для запаха или ложку?

– Ложку. И включи вытяжку.

Оборачиваюсь посмотреть, что именно будет курить отец, и врубаю вытяжку на две трети ее мощности – сигара. Достаточно многообещающе, если обращать внимание на детали.

В пепельницу падает идеально отрезанный гильотиной кончик сигары, вальяжно-неторопливое попыхивание сменяется двумя смакующими затяжками. Идеальное колечко дыма и приглашающий жест сесть напротив. Только я у себя дома, а не в кабинете отца. В ответ на его сигарный ритуал мне тоже есть чем ответить. Тостер начинает подсушивать хлеб, кофе машина варит уже привычное с утра эспрессо, а на столешницу опускается салфетка с приборами. Словно по нотам, я готовлю себе завтрак, игнорируя попыхивание и изучающий взгляд прищуренных глаз. У него свой ритуал, у меня свой: яйцо пашот, подсушенный хлеб, пара ломтиков поджаренного бекона и эспрессо в тонкой фарфоровой кружке. Эстетика в каждом моменте.

Переложив яйцо поверх хлеба и украсив его тремя листиками базилика, сбоку выкладываю бекон, прохожусь салфеткой по краю тарелки и, поправив кружку, поставленную ровно в центр блюдца, опускаюсь на стул, отмечая невольную улыбку отца:

– Забыл поперчить.

– Я ничего не забываю. У всего свое время, – отпиваю глоток эспрессо и тянусь к перечнице.

– В два часа приедет Черкесс с сыном. У тебя с ними встреча.

– У меня? – уточняю, аккуратно надрезая белок, чтобы желток не вылился слишком быстро и успел пропитать хлеб.

– У тебя. У меня сегодня выходной.

– После ложки коньяка? – поднимаю насмешливый взгляд на отца, только он обескураживающе широко улыбается, откидывается на спинку стула и, поигрывая сигарой, вскидывает брови:

– А почему бы и нет, Назар?

– Пусть подъедут в мой офис. Я не хочу обсуждать дела в людных местах.

– Вы встречаетесь у меня в офисе, – затяжка, клуб дыма и хитрый прищур глаз. – Я уже распорядился.

– Хорошо. Тогда не удивляйся, если мой ответ Черкессу тебе не понравится.

– Правая рука не работает в ущерб голове, Назар. Если ты им откажешь… Значит, так тому и быть.

Кивнул, словно только сейчас принял окончательное решение, и, ставя точку, после которой оно уже не подлежит изменению, вдавил сигару в пепельницу, в два глотка допивая свой кофе.

– Чего у вас с матерью не отнять, так это умение находить красоту в простых вещах, – произнес он, поднимаясь со стула. Не стал надевать пальто, а небрежно кинул его на сгиб локтя, посмотрел на мою тарелку с лёгкой полуулыбкой и после все же не удержался, бросил взгляд на листы с эскизами, спрашивая с нескрываемым интересом. – Кто заказчик, Назар?

– Ты его не знаешь, папа.

– Большие деньги, если взялся сам?

– Нет. Мое личное желание сделать этот проект.

– Тем интереснее, – нахмурил брови, но на этом решил остановиться. – В два, Назар. Хотя зачем я тебе напоминаю. Ты же ничего не забываешь.

– Приятного выходного, папа. Отзвонюсь сразу, как закончу с Черкессом.

– Эв, у тебя там телефон разрывается. Поменяй уже рингтон, а? Мы чуть не сдохли пока его слушали, – Анька, шлепая сланцами, заходит в душевую и взвизгивает, когда из лейки на нее льется ледяная вода. – Петрова! Сучка! Не все же моржи, как ты!

– Купи себе уже вибратор! Нервная стала от недотраха, – Регинка хохочет и уворачивается от летящей в ее сторону мочалки, а потом, в ответ, снимает свою лейку и врубает душ на полную, выкрутив на максимум холодную воду.

– А-а-а-а-а!!! Сучка! Регинка, дура!

Анька визжит, забиваясь в угол кабинки, чтобы на нее попадало меньше воды, сдергивает свою лейку с держателя и через пару секунд в душевой визжат уже все: и те, кто развязал эту войну, и те, кто попал под ледяной душ за компанию. Прыская от смеха, жду когда в обмене «любезностями» образуется мимолётный промежуток затишья и пулей выскакиваю из душевой, едва не навернувшись на скользком кафеле.

– Что там, Эв? – Надя, соседка по шкафчикам, уже заканчивающая одеваться, смотрит на меня с вопросом, а я хохочу и машу ладонью в сторону визгов, вышедших на новый уровень:

– Анька с Региной с ума сходят.

– А-а-а, – тянет она, хихикает на очередной поток Аниного мата и ультразвуковой визг, оборвавший его на полуслове, а потом кивает на мой шкафчик. – Тебе звонили.

– Ага, спасибо. Анька уже сказала.

Вытираю руки полотенцем, чтобы посмотреть, кто так «пробесил» Аню Ванессой Мэй, и удивленно таращусь на уведомление, показывающее двенадцать пропущенных звонков от Назара. Странная, необъяснимая тревога обрушивается на меня лавиной, я жму на иконку вызова, замерев с полотенцем, прижатым к груди, а в трубке звучит длинный гудок, следом еще один и еще, а потом переполошенный голос Назара, ускоряющий эту лавину до невообразимой паники:

– Эвридика ты где?

– В школе, а что? – отвечаю, не понимая чем могут быть вызваны такой странный вопрос и особенно интонация. – Что-то случилось?

– Да. Эв… ты… мочь? – большую половину слов глушит шум ветра и громкий рокот, но я уже начинаю торопливо вытираться и киваю:

– Да! Конечно!

– Буду… ять.. ут.

– Поняла!

– Эв, что-то случилось?

– Не знаю, Надь. Наверное.

Надя, отложив расчёску на полочку, смотрит на мое суматошное вытирание и сбор вещей в сумку вперемешку с одеванием, но я лишь жму плечами в ответ на тревожный взгляд и скачу в трусах и лифчике к шкафчику Ани, чтобы хоть немного подсушить свою гриву. Мне страшно от того, что что-то, непонятно что, произошло, а мысли все крутятся в голове, перебирая возможные варианты, один другого хуже, и придают скорости моим сборам.

С полупросушенными и распущенными волосами, на ходу застегивая куртку, я выскакиваю из дверей и ойкаю, когда Назар выдергивает из моих рук сумку, закидывает ее мне на спину как рюкзак, потом напяливает на голову шлем и за руку тянет к рокочущему мотоциклу.

– Что случилось?

– Все потом. Садись и держись крепче.

Паника уже не просто бьет в виски, она шкалит по максимуму, холодя кончики пальцев неизвестностью, но я сажусь на седло, не раздумывая, обхватываю Назара руками и прижимаюсь к нему всем телом, визжа от испуга, когда мотоцикл срывается с места, встав на одно колесо.

– Назар! Назар! – кричу, вцепляясь мертвой хваткой в кожанку и вжимаясь грудью в спину Назара, гонящего свой мотоцикл с сумасшедшей скоростью по улицам, лавируя между машинами, – Ма-а-а-ма-а-а-а! – свой собственный визг режет уши, а сердце ухает в пятки, когда на одном из поворотов мы наклоняемся и едва не касаемся асфальта. – Наза-а-а-а-ар!

Не знаю каким чудом мы не грохнулись и не разбились. Мне страшно думать о том, что может произойти, не справься Назар с управлением, только он ставит мотоцикл в нормальное положение и снова выкручивает газ на полную, поднимая двухколесное чудовище на дыбы, а я визжу, как резаная, и все крепче прижимаюсь к спине Назара.

«Чтобы я ещё хоть раз села на мотоцикл! Да никогда в жизни!»

Мысли, пришпоренные адреналиновой волной, заполнившей все мое тело без остатка, истерично колошматятся внутри головы. Только на краю сознания вспыхивает сумасшедший восторг от того, что мы летим по городу, разрезая его на двое рычащим мотоциклом, а я чувствую под руками спокойные и уверенные удары сердца, для которого все происходящее под контролем. Если это безумие вообще может кто-то контролировать, то только Назар. Но даже осознание этого не может заставить меня открыть глаза и разжать пальцы, кажется, намертво вцепившиеся в кожанку.

Если бы можно было вернуться в то мгновение, растянуть его во времени, разделить на крохотные кусочки-кадры, разобраться в каждом из них, чтобы насладиться ещё раз, а потом повторить и раствориться в нем, захлебнуться им снова…

Я трогаю свое запястье, а на затылке вновь высыпают мурашки, от которых в груди запинается дыхание и сердечко срывается вприпрыжку куда-то далеко и высоко, разгоняя по венам пузырящуюся эйфорию. Секундное замешательство – расстроилась, и следом, шквалом, волной с головы до ног та самая эйфория. Как устояла и не упала, когда ноги ослабели в миг и превратились в желе? Как смогла дойти до мотоцикла и сесть на него? Как доехали до дома? Не помню. Ничего не помню. Кажется все мои мысли выпорхнули из головы от лёгкого прикосновения губ и нехотя стали возвращаться обратно лишь после бархатного: «Спокойной ночи, Эвридика». Боже! Как так можно говорить? Как так можно произносить мое имя, что мне хочется услышать его ещё раз? Не знаю. Ничего не знаю. Только глупая улыбка снова возникает на губах, и я утыкаюсь лицом в плюшевого медведя, которого сперва посадила на тумбочку, а потом сграбастала в обнимку и не выпускаю из рук уже битый час или два. Я потеряла счёт времени, не заметила, как Манька перестала допытываться, что со мной произошло, и уснула. Она видит уже десятый сон, а мне все не спится. Я лежу, лежу, лежу. Пьяная от своей смелости спорить на поцелуй и ошалевшая от того каким фейерверком он расцвел внутри. Боже… Ну почему нельзя отматывать время назад!? Всего лишь повторить одну секунду. Не менять – я не хочу ничего менять, – просто повторить и почувствовать ещё раз прикосновение губ к запястью.

Тянусь к телефону лежащему на тумбочке, чтобы посмотреть время, но увидев три тройки на экране, не кладу его обратно, а разблокирую и лезу поискать в каких соцсетях есть страничка Назара.

«Просто узнаю и лягу спать,» – обещаю, что так и сделаю, но зелёный индикатор онлайна в «ВК» в одно мгновение стирает данное себе самой обещание. Меня подмывает что-нибудь написать Назару, спросить почему он не спит или хотя бы просто отправить заявку на добавление в друзья. Подмывает и тут же стопорит.

– В половину четвертого утра? Заявка в друзья? Сообщение? Ты подумала, как это будет выглядеть? Совсем с ума сошла!?

– Да? Ну да… Наверное, глупо… И очень навязчиво… Но я же просто отправлю заявку. В этом ведь нет ничего такого, да?

– Заявка. В друзья. Ночью. Ну да. Все абсолютно нормально…

Внутри меня две Эвы – одна с поплывшими мозгами, а вторая, сохранившая их остатки, – воюют за контроль над моим пальцем, застывшим над кнопкой. Он то приближается к экрану, то отдаляется от него. Я никак не могу решиться, что лучше сделать и как поступить. Вроде бы с поцелуем была смелая, а тут трушу на пустом месте. Или все же не пустом? Чтобы не терзать себя этими радикально противоположными мыслями, жму на альбом с фотографиями и понимаю, что вряд ли увижу хоть одну с Назаром. На всех какие-то эскизы, проекты, наброски, снимки работ в процессе и уже финальные. Я листаю ленту в надежде наткнуться не на дома и дизайны, а на фотографию человека, который произносит мое имя с бархатной хрипотцой в голосе. Нет, нет, нет и снова нет. Назар будто специально не выкладывает ничего личного, а только рабочее. Там, где на моей страничке сотни снимков, на его – одна работа. И при всем желании найти что-то другое, может, из института или школы, пустота. Осознанная или нет – не понятно. Я даже начинаю думать, что ошиблась страничкой и есть другой Назар Авалов, когда телефон вибрирует и на иконке с сообщениями появляется единичка.

Назар: Ай-ай-ай, Эвридика Васильевна…

Я читаю сообщение с той самой насмешливой интонацией и прыскаю от смеха. Несколько секунд смотрю на спящую Маню и, убедившись, что она не проснулась, строчу ответное.

Эвридика: Что-то не так, Назар Георгиевич?

Добавляю удивленный смайлик в конце и отправляю свой вопрос, косясь на Маньку все время, пока не приходит ответный.

Назар: А разве балерины в такое время не спят?

Эвридика: А архитекторы?

Назар: А как же ваша репетиция, Эвридика Васильевна?

Эвридика: А как же ваши проекты, Назар Георгиевич?

И в ответ приходит очередной вопрос, уже про мои пуанты, я, дурачась, спрашиваю про карандаши, Назар про пачку… Ни я, ни он не отвечаем. Оба заваливаем друг друга вопросами, порой такими бредовыми и глупыми, что сложно представить что-то безумнее. А через двадцать минут всего одним сообщением Назар сбивает мое дыхание.

Назар: Предлагаю встретиться и пройтись по списку уже с ответами. Выбери дату и время, а я выберу место.

Ещё не отойдя от первого свидания, я радуюсь тому, что будет второе, и лихорадочно смотрю на календарь, выискивая в нем день посвободнее, чтобы успеть подготовиться.

Эвридика: Послезавтра. В семь.

Назар: Утра? Ты хочешь со мной позавтракать?

Я заливаюсь краской и торопливо отправляю уточнение, что имела в виду семь вечера. Смотрю на скачущий карандашик на экране и удивляюсь небольшому списку, пришедшему в ответ.

Назар: Джинсы. Кроссовки. Свободная куртка.

Эвридика: Зачем???

Назар: Просто доверься мне. Обещаю, тебе понравится.

Эвридика: И все же?

Назар: Если расскажу сейчас, мне придется снова тебя обмануть, а я не уверен, что смог загладить свою вину сегодня.

Эвридика: Смог. Вы прощены, Назар Георгиевич.

Назар: Теперь я смогу уснуть с чистой совестью, Эвридика Васильевна, и могу пообещать, если ты сейчас кое-что сделаешь, то встанешь выспавшаяся.

Эвридика: И что, если не секрет?

Назар: Отложи телефон, обними медведя и закрой глаза. Я пришлю тебе хороший сон. Договорились?

Улыбнувшись, отправляю «да» и «спокойной ночи», возвращаю телефон на тумбочку и прижимаю крепче медведя. Я не верю, что смогу уснуть вот так, после сообщения, но ради смеха все же закрываю глаза. Даже если и не усну, то…

– Добрый день, будьте добры ваш пропуск.

– Глок.

Выверенный удар, и улыбающийся охранник, преградивший нам путь в «Le Vice» медленно сползает по стене, уехав в отключку.

– Оклемается?

– Обижаете, босс.

Довольно хмыкнув и пристроив тело так, чтобы оно не мешалось и не отсвечивало, Глок быстро охлапывает охранника и разряжает найденный ствол, выщелкивая на пол патроны из магазина. Его, опустевший, кладет к себе в карман, а сноровисто разобранную пушку возвращает в наплечную кобуру. Маленькая мера предосторожности на случай, если сознание вернется раньше, чем мы закончим свои дела.

– Действенно.

Пропускаю одобрительный комментарий Хана мимо ушей, ладонью приглашая его показать мне где в этом блядюжнике находится кабинет Гони. В принципе, это не обязательно, я и сам смогу его найти, но хоть что-то Хан должен сделать самостоятельно и без подсказок. С какого-то перепуга он постеснялся закошмарить Гоню, рассчитывая на его понятливость. Ограничился всего лишь пожарными и санэпидемкой, от которых Гоняев с лёгкостью откупился, и даже не удосужился дожать, чтобы закрыть клуб по интересам, как ему было сказано. А Гоня, поверив в свою неприкосновенность, проигнорировал и намек Хана, и мое решение. Последнее и сократило отведенный ему срок, капнув по мозгам расплавленным оловом. Все должно работать, как единый отлаженный механизм в швейцарских часах, и выебистая шестеренка в них мне не нужна.

Небольшой молчаливой процессией – только звук шагов и два удара на фоне, успокаивающие выскочившее борзое секьюрити, – доходим до массивных дверей в глубине клуба. Она, как две капли воды, похожа на те, что уже увидел в коридоре, но выделяется плохо замаскированными усиленными косяками, от вида которых мне хочется рассмеяться. Иллюзия защищенности, выпирающая из стены. При желании можно выдрать и дверь, и коробку, не заморачиваясь лишними телодвижениями.

– Сергей Витальевич, – стучу в полотно, улыбаясь в глазок камеры, висящей под потолком.

Вполне себе вымораживающая ситуация, но меня почему-то распирает от веселья. Я снова стучу в дверь и улыбаюсь шире, когда спустя минуту она открывается, щелкнув четырьмя замками.

– Назар!? Чем обязан? – Гоня натягивает на лицо ответную улыбку, суетливо оценивая уровень дерьма, которым ему обернется мое появление, и отправляет подальше полуголую шлюху, собирающую свои манатки с пола. – Исчезни.

– Да вот проезжали мимо, решил заглянуть на огонек, посмотреть чем живете, спросить как здоровье, – захожу внутрь, усаживаюсь в одно из кресел и осматриваюсь с интересующимся видом, пробую обивку на ощупь. – Занятное у вас, Сергей Витальевич, заведение. Я бы сказал, со вкусом сделано. Дорого дизайнер обошелся?

– Э-э-м… Достаточно, Назар.

– Хан, а ты почему не сказал, что тут такой лоск? – спрашиваю, ловя удивленный взгляд в ответ, и прежде чем Хан что-нибудь ответит, киваю ему на еще одно кресло. – Да ты присядь. Сергей Витальевич, вы же не против?

– Э-э-э… Нет. Пожалуйста, располагайтесь. Может хотите что-нибудь выпить?

– О! А это идея, Сергей Витальевич. Если вас не затруднит, конечно, то я бы не отказался от воды. Можно без газов, но если есть возможность, с парой кубиков льда. Жарковато сегодня что-то.

– Да-да. Может, сделать воздух похолоднее? Хан, а ты что будешь?

– Наверное, тоже воды.

– Назар, я убавлю?

Гоня показывает на висящий кондиционер и после моего кивка торопливо щелкает кнопкой на пульте, снижая заданную температуру на два градуса. Дальше вызывает девочку в БДСМном костюме, больше похожем на хитрую упряжь из кожаных лент и металлических колец, передает ей наш заказ и, наконец, опускается в свое кресло. Как и Хан, не понимая, что сейчас происходит. А я все кручу головой, рассматривая интерьер кабинета, стилизованного под что-то английское с примесью откровенной безвкусицы в виде офисных жалюзи на окне и не вписывающейся в стилистику настольной лампы.

– Забавно, что в этом кабинете нет камер. Переживаете, Сергей Витальевич, или цените личные предпочтения клиентов так же, как свои? Слышал, вы очень щепетильно подходите к вопросу членства в вашем клубе.

– Да, но видимо мне стоит усилить охрану, если вы так свободно сюда попали.

– Не стоит, Сергей Витальевич. Просто у меня есть уникальный ключик к любой двери, – показывая ладонью на Глока, улыбаюсь хозяину кабинета и беру стакан с водой, принесенный шустрой официанткой. – Благодарю. И персонал, смотрю, вышколенный.

– Немного не понимаю к чему ты клонишь, Назар.

– Не обращайте внимания, Сергей Витальевич. Мысли вслух, не более того, – сделав небольшой глоток, ставлю свой стакан на край подлокотника и вздыхаю. – Зря, конечно, мы так с охранником. Погорячился я, Сергей Витальевич. Вы уж извините, что без предупреждения к вам приехали, охрану вашу помяли.

– Нет-нет, Назар. Ничего страшного.

Гоня с опаской косится на Гёте, подошедшего к одной из картин на стене, переводит взгляд на Боска и Глока, следом, уже с вопросом, смотрит на Хана и едва заметно вздрагивает, когда я ногтем щелкаю по краю стакана.

– Хрусталь? – спрашиваю, прислушиваясь к звону.

– Да.

– Где брали, Сергей Витальевич?

– Точно не скажу, но могу узнать, Назар.

– Был бы очень благодарен, Сергей Витальевич. Интересная форма. У меня один из клиентов как раз такую же ищет.

Стакан на самом деле ничем не примечателен – обычная стекляшка с семью гранями, – но я снова щелкаю по его краю и мысленно улыбаюсь тому, что Гоня дёргается на звон и скачет взглядом по моим охранникам, не понимая к чему затеян весь этот бессмысленный разговор. И в нем действительно нет смысла – я трачу свое время, которое мог потратить на что-нибудь более продуктивное и приятное. Поэтому допиваю свою воду, поднимаюсь и иду к дверям. Лишь на пороге останавливаюсь, словно вспомнил зачем пришел:

– Сергей Витальевич, может устроите мне небольшую экскурсию? Можно не вдаваться в подробности. Просто хочу удовлетворить свой интерес.

– Да-да, конечно, Назар.

Гоня подскакивает со своего кресла, берет из ящика стола несколько пластиковых карт-ключей, и выходит в коридор, все с той же опаской косясь на Глока, пристроившегося чуть позади него. Хан, уже плюнувший на попытку разобраться в моих закидонах, два его бойца, Гете и зевающий Боск замыкают нашу группу.

– Назар, тебя интересует что-то конкретное? – Гоня суетливо перебирает свои ключи-карточки и шарахается в сторону, увидев два бессознательных тела в темном углу.

– Только то, что посчитаете нужным показать, Сергей Витальевич. Интересно глянуть хоть одним глазком чем ваш клуб, так сказать, заманивает клиентов. Не таинственностью же, – усмехаюсь, вспомнив обиженное лицо Кайфа, которому выпало сидеть в машине.

– Ну и это тоже, Назар. Мы не раскрываем имен и лиц. Членские карточки не содержат никакой информации кроме выбранного гостем псевдонима.

– А на лицах, наверное, маски?

– Да, – открыв одну из дверей, Гоня отходит в сторону, чтобы я смог заглянуть в темную комнату без окон.

Массивный Х-образный крест у одной из стен, рядом с ним целая выставка плетей и хлыстов, кожаный диван, крохотный столик с фолиантом и едва уловимый запах крови в воздухе. Почти неощутимый, возможно, кажущийся, но у меня во рту сразу же появляется привкус металла. Я захожу внутрь, имитируя живой интерес, снимаю пару плетей с крючков, примеряясь к их весу, дальше взглядом спрашиваю у Гони разрешения посмотреть, что за книженция лежит на столе, и хмыкаю, увидев в ней фотографии девушек и парней.

– Меню? – хмыкаю, перелистывая страницы.

– Вроде того, – Гоня гаденько смеется и с важностью добавляет. – Мы очень ценим наших клиентов и можем предложить им разнообразные «блюда».

– И «блюда», я так понимаю, прекрасно знают на что они идут.

– Абсолютно верно, Назар. Тем более им еще и щедро за это платят.

Перелистнув очередную страницу и увидев на ней фотографию Нанико в школьной форме, стискиваю зубы до скрежета.

– Все делают это добровольно? – цежу свой вопрос, мысленно примеряя роль мазохистки на девчонку, которая стесняется крохотного шрамика на щеке. Не сходится. Да даже если бы у нее и не было шрама, не сходится.

– Абсолютно все, Назар. Кто-то понравился? Могу организовать.

– Спасибо, но я не сторонник таких развлечений, – захлопываю фолиант, выхожу из комнаты, заглядываю в следующую невидящими ничего глазами.

Перед ними трясущаяся от страха девочка с разбитыми губами и порезом на щеке. Она беззвучно плачет, оттягивая вниз юбку и прикрывая ноги с остатками колготок и порванными трусами, болтающимися над кроссовком. Справа валяется ее портфель. Слева ублюдок с разможженой башкой и шлем, которым я забил его насмерть, озверев от боли пронзившей грудь. Девочка, с которой два года работали психологи, чтобы она смогла снова улыбаться. Нанико не могла сама влезть в то дерьмо, которым развлекаются клиенты клуба Гони. Если только Гоня не занимается тем, что притаскивает своим клиентам девочек, на которых покажет их палец.

– Любой каприз за ваши деньги, – цежу сквозь зубы, сатанея с каждой секундой все больше.

– Да. Абсолютно верно, Назар. Мы очень ценим наших клиентов, а они ценят то, что могут получить в клубе.

– Не удивительно, – хмыкаю себе под нос, понимая почему Гоня решил оставить эту кормушку себе. – Один вопрос. Если я захочу перекусить в перерыве между весельем, сами готовите или доставку заказываете?

– Конечно же сами. В клубе есть кухня и несколько поваров. Конечно, что-то экзотическое они не смогут приготовить, но и здесь у нас обширное меню.

От смешка Гоняева у меня окончательно срывает голову с тормозов и удержать себя становится практически нереально, но я натягиваю на лицо понимающую улыбку и продолжаю удовлетворять свой интерес:

– И их не смущают разные звуки?

– Ну что вы, Назар Георгиевич. Во всех номерах и на кухне тоже сделана лучшая звукоизоляция. Никто никому не мешает и не отвлекает.

– Покажете, Сергей Витальевич?

– Кухню?

– Да.

– Ну если вам это будет интересно.

– Очень, Сергей Витальевич. Никогда не видел кухни клубов.

Кайф, отбросив в сторону недокуренную сигарету, запрыгивает за руль машины, взглядом сканирует меня, потом дёргает подбородком, глядя на Гёте.

– Не без веселья.

– Боск?

– Сейчас подтянется.

Минимальное количество слов, но в данный момент времени оно подбешивает, как никогда. Достаю из кармана жестянку с леденцами, выуживаю из нее пару конфет и бросаю в рот. Глок, увидев это, пихает Гете и Кайфа, чтобы заткнулись, и в машине сразу же воцаряется гробовая тишина. Идиотская привычка, от которой я никак не могу отделаться. Прекрасно понимаю, что монпансье не ускоряет и не помогает мыслительному процессу, но став однажды частью этого процесса, леденцы перекочевали из юности во взрослую жизнь. Кажется, тогда я бросал курить перед выпускными экзаменами или начал их рассасывать, чтобы не курить каждые пять минут. Не помню, но тот момент оказался явно не лучшим, и теперь появление на свет жестянки с леденцами у всех, кто знает меня чуть больше, ассоциируется исключительно с намерением подумать в тишине. А подумать действительно есть над чем. Первое, Гоня. Никаких сомнений, что он получил по заслугам, у меня не было. И фотография Нанико в этой гребаной книге лишь немногим усугубила принятое утром решение. Из плюсов: клубы теперь под Ханом, Гонин пример станет показательным и тот же Хан воочию убедился, что я не разбрасываюсь словами. Минусы: сорвался в эмоции и пятно от растительного масла на правой манжете. Небольшой ожог – сопутствующие потери. Заживет. Чего нельзя сказать о руке Гоняева. Но это тоже плюс. Визуальное напоминание, чем чревато игнорирование принятых мной решений. И не для него одного.

– Кайф, Нани ходила в этот район? Может, ездила куда-нибудь на подозрительных тачках?

– Нет, босс. Я бы сразу вам сказал. Все как обычно: школа, дом, репетиторы. Ну и с пацаном тем, с параллели, пару раз в кафешку после школы шарахались. Но там все по классике жанра – кофе, мороженное, пирожные. Парнишка даже целовать не лезет, хотя она ему вроде как намекает во всю.

– Кайф, сами разберутся. Приставь кого-нибудь к ней на постоянку, а лучше сам присмотри. Пару недель.

– Понял.

Догрызаю остатки леденцов, тянусь за водой смыть их приторно-мятный привкус, хотя бы немного перебивший металлический, поселившийся во рту после комнаты для садо-мазо игрищ. Сука. Надо было Гоне и вторую руку поджарить до золотистой корочки! За спиной хлопает дверь и начинается типичная возня.

– Босс, – Боск, кое-как вклинивается на заднее сиденье, почти полностью занятое тушей Глока и Гете, припечатанным им к дверям. – Гореть, сука, не хотела. Пришлось ведро найти и костер запалить.

– Сжег?

– Ага. Ну и на всякий жесткий из компа Гони выкорчевал. Мало ли там чего полезного найдется.

– Найдешь что-то похожее на ту книженцию, сотри. Остальное оставь и брось в сейф. Кайф, давай сейчас домой, оттуда уже к школе. Любая подозрительная херня – звонишь.

– Хорошо, босс.

Плавно тронув машину, Кайф сразу же перестраивается в крайнюю левую полосу, а я перехожу ко второму пункту для раздумий – традиционный ужин в кругу семьи. Не удивлюсь, что отцу уже в ближайшее время доложат о моей встрече с Гоней, и разговор о ней скорее всего зайдет мимоходом, чтобы не злить «работой» мать, но с обязательным разбором полетов. Если уж ради переговоров с Черкессом Счетовод затеял перестановку в своем кабинете, то и банальным вопросом: «Как все прошло?» отец не ограничится. Тем более, что он за каким-то чертом спрашивал о клубе Гоняева, но снова отошел в сторону. Зачем?

Мне и в голову не могло прийти, к чему приведет шуточное сообщение отправленное Назару. Эти переписка и разговор, перескакивающий с «вы» на «ты», неловкое молчание в конце, моё колошматящееся сердце и удивленный взгляд Маньки, когда я, красная как рак, все же убрала телефон от уха и нажала на иконку сброса вызова, чуть не задушив плюшевого медведя в объятиях.

– Эв? – протянула Манька, глядя на меня, как на сумасшедшую, а я только вздохнула и заулыбалась, смотря на нее между ушей игрушки и скорее подтверждая мысленный диагноз моему состоянию, чем опровергая его.

И да, наверное, она была права. От одного голоса Назара я летела с катушек, то смущаясь и заливаясь краской в ответ на вполне простые слова, то вспыхивала огнем на его бархатистое «Эвридика», из раза в раз отзывающееся тянущей истомой внизу живота. Если этому и могло быть хоть какое-то логическое объяснение, то оно умещалось в один глагол и местоимение – я влюбилась. Вот так просто и быстро. Влюбилась в парня, которого видела несколько раз и о котором не знала ничего, кроме того, что он сам о себе рассказывал. Только меня это ни капли не смущало. Я почему-то была уверена, что спроси я, и Назар ответит на все мои вопросы ровно так же, как и я сама ответила бы на его. Меня смущало другое. Немного детское и скорее всего кому-то кажущееся глупым, но от того не менее обидное. И этим было ни что иное, как отражение в зеркале. Оно с усмешкой повторяло, что рядом с Назаром может быть Лора, Аня или какая-нибудь другая девушка, очень похожая на них, но никак не я со своей гривой непослушных волос непонятного цвета и нелепой родинкой над губой. Конечно, волосы можно было перекрасить за один поход в салон, родинку удалить, записавшись к дерматологу, только самый главный мой недостаток не получилось бы исправить с такой же лёгкостью при всем желании. И единственный плюс – не скачет, если взбредёт прыгать, – испарялся быстрее, чем кусочек льда, упавший в кипяток. Рядом с таким, как Назар, могла быть фотомодель с высокой и упругой «троечкой», минимум, а никак не балерина с недоразумением, с лёгкостью умещающимся в ее же ладонь. Ещё и эти по-детски розовые пуговки сосков. Почему и поцеловал не в губы, а в запястье. Будто сразу провел черту – да, можем общаться, но не больше. И это самое «не больше» объясняло все и сразу, а Лоркины намеки въедались под кожу ядовитыми шипами. Ну да, с ее-то грудью можно говорить и не такое. Вчера один, завтра другой, а все, на что я могла надеяться, и рядом не стояло с Назаром. Вон Вовочка Липкорукий на тебя засматривается, вот и радуйся. Только почему-то радоваться этому не хотелось. От одного Вовиного взгляда потряхивало, а от его потных рук так и вовсе.

Скривившись и передернув плечами, что вызвало ещё один удивленный взгляд Маньки, я усадила медведя в изголовье кровати и пошла в ванную. Распарила и промассировала гудящие после репетиции мышцы ног, критично осмотрела и обработала две крохотные мозоли на мизинцах, а когда закончила и стала вытираться, решила не протирать запотевшее зеркало, чтобы лишний раз себя не расстраивать. Трусики, маечка, босиком вернуться в комнату и лечь на кровать, задирая ноги к потолку.

– Мань?

– А?

– Как думаешь, сколько стоит увеличить грудь?

– Эвка, ты дура что ли!?

– Просто интересно, – вывернув голову, чтобы посмотреть на Маньку, я взвизгнула и дернулась в сторону, чтобы увернуться от летящей в меня подушки, и чуть не саданулась виском об угол тумбочки. – Мань, блин!

– Подушку верни!

– Чтобы ты ее снова в меня кинула?

– А и кину, если понадобится!

– Тогда фиг тебе, а не подушка! – показав подруге язык, я демонстративно сунула ее подушку себе под голову и снова подняла ноги вверх, уперев их пятками в стену. – Спросить уже нельзя.

– Ага. Нормальное бы что спросила лучше. У меня вон вообще минус второй, а я о таком не думаю.

– Да нормально у тебя все для твоей комплекции, – произнесла я и, услышав презрительное фырканье, спросила. – А капусту если есть, помогает?

– Угу. Стопроцентно, – хмыкнула Манька. – Берешь кочан, пополам разрезаешь и в лифчик засовываешь. Моментальный результат обеспечен.

Снова фыркнув, она застучала пальцами по клавиатуре ноутбука, в котором залипала на своей кровати до моего вопроса про операцию. Правда уже через пару минут Манька пристроилась рядом со мной и с довольной улыбкой ткнула пальцем в экран:

– Вот, смотри, что нагуглила.

– Фу, блин! – скривилась я, увидев фотографии кривых шрамов.

Попыталась отодвинуть от себя подсунутый ноутбук, но Манька хлопнула мне по рукам и запустила видео, на котором от и до показывался весь процесс увеличения груди. Мягко говоря, и без того не особо приятное зрелище сопровождалось комментариями и пояснениями врача, вставками фотографий крупным планом того, о чем он рассказывал, и в самом конце снимки до и после. Результат, конечно, впечатлял, но желание заиметь себе грудь побольше как-то резко поубавилось и спало на нет после перечисления минусов, о которых мало кто говорил, а я даже представления не имела. Одной только фотографии разрыва швов хватило, чтобы замотать головой на Манькино:

– Все ещё хочешь силикон себе впендюрить?

– Мань, выключи, пожалуйста, – взмолилась я, когда она включила следующее видео с ещё более пугающей операцией. Там размер импланта раза в три превышал тот, что был в первом видео, а вот грудь пациентки казалась раза в четыре меньше трепыхающегося, как желе куска, силикона. И все происходящее больше напоминало какое-то садистское фарширование индейки по ее собственному желанию. – Мань, ну пожалуйста! Меня стошнит!

– Зато красиво получится, – хмыкнула Маня, захлапывая крышку ноутбука и откладывая его в сторону. – Да уж лучше своя, чем такое с собой творить.

– И не говори, – согласилась я. Пощупала свою грудь, посмотрела на ноги и вроде как сама себя успокоила. – Зато у меня ноги красивые.

– Ага, – кивнула Манька, задирая свои в потолок. Придвинулась ближе, сравнила с моими, вздохнула и через мгновение захохотала.

– Мань, ты чего?

– Да вот смотрю я и думаю, что ни ног нет, ни грудей. Одно счастье – могу есть сколько хочется и чего хочется.

– Ну да. Если бы я хоть половину твоего ела, то давно превратилась в гиппопотама, – улыбнулась, но все же не удержалась и вздохнула. – Ну вот почему такая несправедливость-то, Мань? Одним все, а другим ничего?

– Зато у нас есть мозги. Их силиконом не накачаешь.

– Тоже верно, – согласилась я, посмотрела на медведя и, притянув его за лапу, посадила себе на живот. – Прикольный, да?

– Ага.

– А ещё… Я ему поцелуй специально проспорила, а он не поцеловал. Вернее поцеловал, но не в губы а в запястье, – призналась я, повернулась лицом к Маньке и спросила. – Это из-за грудей, да?

– Ага, – кивнула она с серьезным видом. – Вот были бы у тебя буфера размером с дыню, тоже не поцеловал. Стоял бы, на них пялился и слюни пускал. Мне вот вообще мишек не дарили и пирожные не присылали, и ничего, – Манька пожала плечами и захихикала. – Сисек даже на мишек не хватило, вот и не дарят.

– Да ну тебя, – пихнула ее в бок и пробасила, елозя мордашкой медведя по Манькиной ночнушке. – Сейчас мы посмотрим где тут спрятались груди.

– Эвка! Ну, Эвка, блин! – пуще прежнего захохотала Манька. – Убери от меня своего косолапого сыщика! Сама его тискай! Ха-ха-ха-ха! Эвка!

– Я все равно найду! – бася, продолжила я и взвизгнула, когда Манька, извернувшись, выдернула из-под моей головы подушку и треснула меня. – Ах так!? Война?

– Войнища! – захохотала Манька, подскакивая на ноги и замахиваясь своим оружием. – С сиськами останется только один! – выкрикнула она, и я едва увернулась от метящей в мою голову подушки.

– Ну все, коза, держись!

Схватив свою подушку и оттолкнув медведя в угол кровати, я погналась по квартире за визжащей ультразвуком Манькой. Пару раз припечатала ее по спине в коридоре, отхватила ответную оплеуху и чуть не снесла вешалку, уворачиваясь от второй. А Манька, загнав меня в угол, заработала своей подушкой с утроенной силой, издавая какое-то нечеловеческое клекотание с примесью воя кастрированного волка, изображая, видимо где-то подсмотренный, боевой клич. Если его так можно было назвать. Это звуковое сопровождение чередующееся смачным шмяканьем больше пробивало на истеричный хохот, чем пугало, и я, заливаясь смехом, едва могла поднять руки, не то что отбиваться. Прижавшись спиной к вешалке и закрыв лицо подушкой, я дрыгала ногой, пытаясь удержать разошедшуюся не на шутку Маньку подальше, но она мутузила меня, отвешивая удары то сбоку, то сверху, и, лишь услышав короткий звонок в дверь, остановилась, испуганно взвизгнув.

– Это кто? – шепотом спросила она, пуча глаза на дверь.

– А я откуда знаю, – почему-то тоже шепотом ответила я, пожимая плечами. На цыпочках подошла к двери, посмотрела в глазок и полетела в комнату, пихнув свою подушку Маньке в руки и лихорадочно приглаживая растрепавшиеся волосы.

– Э-э-эв?

– Блин, блин блин! – заметалась я по комнате, одновременно поправляя покрывало на кровати, закутываясь в халат и забирая волосы в хвост.

– Эва? Кто там?

– Назар, – одними губами произнесла я в ответ и спросила. – Мань, как я выгляжу? Совсем плохо?

– Ну-у-у-у, – неопределенно протянула она, окидывая меня критичным взглядом с ног до головы, и хихикнула, ткнув пальцем в грудь. – Капусту! Капусту забыла.

– Да ну тебя! – отмахнулась и, вздохнув, пошла открывать, чуть не застонав на свое отражение в зеркале в прихожей. Тихий кошмар. – Привет.

– Привет, – до неприличия завораживающе улыбнулся Назар.

Кожанка, застегнутая на треть, обтягивающая футболка, джинсы и небрежное движение руки, убирающее непослушные волосы, спадающие на лоб. Одним своим видом, одним движением он умудрился вернуть меня в парк Мирославки, за секунду прокрутить тот вечер, начавшийся с сумасшедшей гонки на мотоцикле и завершившийся поцелуем в запястье. Сбить мое сердце и заставить его рвануть вскачь, снова зардеться и отвести взгляд в пол…

– Я буквально на секунду. Проезжал мимо, увидел, что вы не спите, и решил занести проект. Тут и распечатанный вариант, и флешка с чертежами. Передашь отцу? Я визитку прикрепил, чтобы он позвонил и мы смогли обсудить детали.

– Хорошо, – смущаясь, беру протянутую папку и с удивлением смотрю на небольшой пакетик, который Назар кладет поверх.

– Извини, не удержался. Фармацевт сказала, что эта штука здорово помогает, когда ноги гудят. Намажь перед сном, хорошо?

– Спасибо.

На моих ушах уже смело можно кипятить воду, но и этого Назару кажется недостаточно. Рядом с пакетом из аптеки он пристроил небольшой детский сачок, а на моих губах появилась улыбка от негромкого уточнения:

– Звездочки ловить. Или сны. Что тебе больше нравится. Спокойной ночи, Эвридика Васильевна.

– Спокойной ночи, Назар.

Так и не зайдя в коридор, даже не намекнув на приглашение на чай, Назар развернулся и стал спускаться по лестнице, почему-то выбрав ее, а не лифт. Только я, ну точно сумасшедшая, закрыла дверь в квартиру после того, как хлопнула подъездная. Выдохнула, прислоняясь спиной к ее полотну, а потом поскакала на кухню, высматривая силуэт Назара, идущего к машине, припаркованной у самой арки. Вспыхнувшие габаритные огни, басовитое урчание двигателя, доносящиеся сквозь приоткрытую форточку и трижды моргнувшие фары. Я расплываюсь в счастливой улыбке, скачу к выключателю и щелкаю им в ответ, снова возвращаюсь к окну и, не удержавшись, взвизгиваю от оглушающего рокота, отражающегося от стен домов, когда машина Назара, немного проехав вперёд, резко разворачивается на сто восемьдесят градусов и срывается на выезд, оставляя после себя плотные клубы дыма.

Всклокоченные волосы, наспех перетянутые резинкой, пунцовые уши, бьющаяся венка на шее и, топорщащие натянутую ткань халатика, соски… Пальцы впиваются в руль, а нога давит педаль газа в пол, чтобы двигатель своим ревом хотя бы частично перекрыл гул от возбуждения и оглушающий грохот в груди. Два крохотных бугорка приковали к себе взгляд, пропороли мозг, намертво отпечатываясь в памяти под нарастающее гудение в мышцах и животный голод, с которым сложно бороться на равных и почти нереально противостоять. Отвести, опустить глаза – сравни пытке над самим собой, а потом, увидев где заканчивается край халата и узкую полоску светлой кожи между ним и голыми коленками, этот голод наносит новый не менее сокрушительный удар, будоража сорвавшуюся с привязи фантазию. Он нашептывал ей о том, какой бархат почувствую и как вспыхнет, зардеется Эвридика, если я рискну провести подушечками пальцев по этой линии и скользну к внутренней части бедра…

Оттормозиться перед стоп-линией горящего красным светофора. Рыча, помотать головой, отгоняя наваждение, и все же поддаться искушению сорвать «Хелкат» за мгновение до разрешающего движение сигнала, оставляя за спиной плотные клубы дыма и удивленные лица других водителей. Я могу лишь догадываться о том, что они есть. Перед глазами все стоят и никак не исчезают спрятавшиеся под тканью, но такие видимые соски. Блядь, я сдохну, если они окажутся розовыми. У Эвридики они могут быть только такими. С аккуратными идеальными ореолами, покрывающимися мурашками, которыми невозможно не засмотреться…

«Блядь! Блядь! Блядь!»

Руль скрипит под пальцами, только не отпускает. Наоборот, кроет с каждой секундой все сильнее. В голове туман и сквозь него, едва слышимым отголоском, издевающийся хохот – ледяной душ не поможет. Частично притупит видение на жалкую секунду, может даже позволит провалиться в работу, а после снова начнет терзать мысли и ночью ворвется в сон, чтобы там отыграться на полную катушку, дорисовывав в красках то, что я не видел.

Нога скачет по педали газа – снова красный. Бесит. Хочется втопить, не думая о светофорах и перекрестках. Выплеснуть, заместить это состояние хоть чем-нибудь. Гремучая смесь с подожженным фитилем.

«Да переключись ты уже!» – матерю светофор и шушлайку, грохочущую басами, справа.

Перевожу на нее взгляд и, хищно улыбаясь, давлю на газ, предлагая водиле «Вайпера» закуситься до следующего светофора.

– Ну давай, ссыкло! – рычу сквозь зубы и чуть не хохочу, когда справа раздается ответный рев, а за ним еще один – закусился. – Давай-давай, повыебывайся. Сейчас посмотрим на что ты способен.

Желтый. Вспыхивает вальяжно, словно нехотя, только я прилипаю глазами к нижней секции и когда она, наконец, вспыхивает зеленым, срываю «Хелкат» с места. Первые метры «Вайпер» еще держится рядом, но стоит моим колесам поймать нормальный зацеп, его сметает из бокового стекла в зеркало заднего вида.

– Музычку свою лучше слушай, если не умеешь гонять, дурила.

Только и эта победа не помогает. Слишком легко и не интересно.

Пять.

Я чувствую как мерзко прилипает к коже пропитавшаяся потом ткань лифа. Чувствую едва уловимое и незаметное со стороны движение вниз, от которого тело пронзает холодом паника, и следом за ним боль. Пальцы Вовы впиваются в меня тисками – уже нет никакой поддержки, есть моя немая мольба и хрупкая надежда, что он меня все же удержит.

«Вытянуть носок, вытянуть носок! Эва! Эва, вытяни носок! Вова!»

Четыре.

Я не дышу. Я застыла. Выдохнула последний глоток кислорода. Не знаю сколько он весит и весит ли хоть сколько-нибудь, чтобы его можно было считать достаточным, но сейчас любой потерянный микрограмм увеличивает мой шанс удержаться.

Нет.

Не увеличивает.

Я чувствую, как медленно скольжу вниз в потных ладонях. Как бы Вова не силился, как бы не сжимал меня, я чувствую каждый микрон, каждую сотую миллиметра. Чувствую, как они вгрызаются в нервы, звуча внутри головы бряканьем упавших в тишине ножниц. Я неуклонно, микрорывками, сползаю все ниже и ниже, и уже не верю в обязательное совпадение цветов.

Три.

«Вова!!! Не трясись ты так!!! Вова!!! Я не хочу упасть!!! Мама!!!»

Медленно гаснут софиты. Проклятая задумка постановщика, целью которой было добавить воздушности и иллюзии полета, может стать одной из причин моего падения. А я падаю. Медленно, но падаю.

«Вова, тварь! Держи!!! Держи!!!»

Отзвучали финальные ноты музыки. Смолкла последняя скрипка. Еще чуть-чуть и все закончится. Наконец-то закончится. Снова микрорывок вниз и леденящий душу ужас.

«Вова, я тебя убью!»

Втянуть до позвоночника живот.

Искры из глаз от двух врезавшихся куда-то под ребра пальцев. Они, словно штыри арматуры, а я, пронзенная ими, боюсь поверить, что скольжение хоть немного, но замедлилось. Лучше так, чем упасть. Больно… Как же больно!!!

Два.

Еле слышный шелест опускающегося занавеса. Он ползет вниз слишком медленно. Мне кажется, что я соскальзываю быстрее. Все равно соскальзываю. Гаснет последний софит, погружая сцену в темноту. Я смаргиваю слезы и, наконец, могу не улыбаться, но все ещё не шевелюсь. Мне страшно, что малейшее мое движение закончится падением.

Один.

Взрыв аплодисментов, а у меня от недостатка кислорода взрываются лёгкие.

Больно сделать вдох. Я хватаю воздух едва ли не урывками, натягивая на лицо улыбку и давя тошнотворный позыв от вида протянутой ладони Вовы. Она поблескивает в полумраке закулисья – даже торопливо вытертая, она все равно поблескивает, нагоняя панику в свете вновь разгорающихся софитов – и мне едва удается пересилить себя и свою брезгливость. Я вкладываю свою ладонь в его, мечтая не выходить на поклон, а сбежать в раздевалку и там в душ.

Снова поднятый занавес. Аплодисменты.

Пара шагов. Аплодисменты. Реверанс. Аплодисменты.

И, наконец, занавес опускается до начала следующего сезона, а вся труппа выдыхает с облегчением.

– Это надо отметить!

– Обязательно! В клуб?

– Да! На полную катушку!

– Моя пушинка! Ты великолепна!

– Родиииик!

Гомон балетных сквозь пульсирующую боль под ребрами. Обойти Аниного Родика с корзиной цветов, на ходу выдирая шпильки из волос. Все, что сейчас хочется, – смыть с себя липкий пот Вовы и страх упасть, стереть их с кожи и сбежать подальше, спрятаться и забыть, как страшный сон.

Иду по коридорам в сторону раздевалки, с каждым шагом ускоряясь на бег, наплевав на то, что быстрые движения пропарывают что-то внутри. В душ. В душ. В душ! На повороте сшибаю забытое уборщицей ведро. Оно с грохотом падает, переворачиваясь, а я, увернувшись от швабры, застываю от бархатного:

– Осторожнее, Эвридика.

Поднять глаза.

Вдохнуть.

Выдохнуть.

Пузырьки по венам и слабеющие ноги.

Между мной и Назаром три метра коридора и… огромный букет. Безумно-огромный, больше похожий на нежное пушистое облако, чем на цветы. И это облако, неторопливо покачиваясь в руках Назара, плывет ко мне, заполняя собой все вокруг. Стирает стены, глушит тихим шелестом бутонов звуки, доносящиеся из-за спины, проникает в легкие своим ароматом и ласкает душу бархатом голоса. Правда я не слышу слов, не могу их разобрать. Чувствую их, разливающимся по телу теплом, но только «Эвридика» проникает куда-то гораздо глубже, лаская и окутывая нежностью, а что было до и после нее – шелест бутонов и робкий удар сердца в груди, когда это облако оказывается в моих руках.

– Я почту за честь, если вы позволите подвезти вас до дома, Эвридика Васильевна, – широкая улыбка и просьба, которой невозможно отказать.

– Я… я быстро. Я сейчас! – распахнув двери в раздевалку, влетаю в нее, как на крыльях, и зарываюсь лицом в цветы, задыхаясь от разгорающегося со скоростью света пожара в груди.

Вынимаю из волос оставшиеся шпильки и бросаю их в сумку. Торопливо развязываю ленты пуант, улыбаясь все шире от букета, который осторожно опустила рядом. Боже, он невероятно огромен. Безумно огромен! И при всем моем желании донести цветы до дома в целости и сохранности я не смогу.

– Оу, у кого-то появился поклонник?

– Лорчик, помоги, пожалуйста, – разворачиваюсь к вошедшей Ларисе спиной, чтобы она расстегнула мне крючки, и поворачиваю голову, когда за спиной раздается хмыканье. – Лор?

– Неслабый букетик отхватила, Симонова. Не хуже Анькиного. А то и получше.

– Лор, помоги, пожалуйста, меня ждут.

– Ждут? Уже? – выгнув бровь, Лариса подходит и, нервно хохотнув, все же расстегивает крючки, а на последнем хмыкает себе под нос.

– Что? – спрашиваю, оборачиваясь.

– Да так. Быстро ты с Крыма на Мальдивы нацелилась, Симонова.

– Я никуда не нацелилась, Лор. Ты чего?

– Я? Ничего. За тебя радуюсь. Очень радуюсь.

Посмотрев на странную улыбку Ларисы, поднимающую мой букет, отмахиваюсь от ее непонятных намеков и, сунув ноги в сланцы, лечу в душевую под восторженные возгласы девчонок, входящих в раздевалку. У них сегодня клуб и танцы, а у меня свидание, и эта мысль ускоряет, расцветая счастливой улыбкой на моих губах. Одно слово, и по телу легкий мандраж и ворох разрозненных мыслей в голове, перебивающих друг друга. Кажется, я никогда так не торопилась. Кажется, я ни к кому так не спешила, только все равно выскочила из душа не первой.

– Анечка, можно я возьму твой фен первой? – прошу, суетливо вытираясь полотенцем.

– Эвка, прости, но у меня Родик нервничает.

Анька тоже торопится, а я, услышав ее отказ, уже не в первый раз пинаю себя за то, что столько откладывала покупку фена. Дооткладывалась, блин. Мне не хочется заставлять Назара ждать. Догадываюсь, что он подождёт и не будет «нервничать», как Родик, только по тому, что он ни разу не Родик. Он вообще на него не похож. Ничем. Назар лучше, и сравнивать его с каким-то Родиком с пивным животом глупо, но выйти к нему с сырой головой? Под шум Анькиного фена, сушу волосы полотенцем, чуть не плача от несправедливости и своей собственной глупости – ну ведь могла купить новый, могла! Один раз зайти в магазин и все – не пришлось бы больше просить и запинывать себя. Особенно сейчас, когда так хочется побыстрее выскочить на улицу и с головой окунуться в свидание, снова почувствовать эти лопающиеся пузырьки внутри…

– Эв, возьми мой.

Не веря, поднимаю голову и обнимаю Настю, протягивающую мне свой фен:

– Настюша! Спасибо!

– Да не за что.

– Сука! – Лорка шипит себе под нос, грохает дверью шкафчика и идёт в душ босиком.

– Эв? – Настя взглядом провожает злющую Ларису, потом смотрит на меня с вопросом, а я жму плечами в ответ.

Не знаю, что за муха ее сегодня укусила, но лезть с распросами не хочется, как и строить догадки. Пристроиться рядом с Анькой, улыбнуться ее подмигиванию, высушить волосы и вернуть фен Насте. Возвращаюсь к шкафчику, не глядя кладу расчёску и тянусь за туалетной водой, только пальцы вместо пузатого стеклянного шарика хватают пустоту. Удивлённо смотрю на полочку, где рядом с расчёской всегда стояла моя туалетка, но от этого ничего не меняется. Расчёску я только что положила сама, сломавшийся фен все так же лежит в углу, а несколько резинок для волос и три тампона при всем желании не смогли бы спрятать за собой довольно таки немаленькую склянку.

– Девочки? А никто не брал мою туалетку?

– Зачем, Эв? – Анька, уже собравшаяся уходить, останавливается и заглядывает в мой шкафчик. – У всех своя. Может домой унесла?

– Да вроде нет, – жму плечами, зачем-то сдвигаю фен и перекладываю резинки. – У меня дома целая стоит.

– Ну я не знаю. У меня «Шанель». Прости, Эв, но мне твоя точно не нужна, – взбив волосы, Анька бросает взгляд на свои часики и ойкает. – Все, я убежала! Всем пока!

– Пока, Ань, – машу ей вслед и, перевернув весь шкафчик, но так и не найдя туалетную воду, закрываю его. Ещё один повод зайти в магазин. – Всем пока!

Меня сдувает из раздевалки раньше, чем раздастся ответное «пока». Я лечу по школе, обнимая свой букет, киваю какому-то парню, решившему помочь мне открыть дверь и, выскочив на улицу, застываю найдя глазами глаза Назара. В одну секунду мои ноги слабеют и в крови не остаётся ничего, кроме пузырьков шоколадного мусса. Назар делает шаг навстречу, второй, третий, протягивает ладонь, и мое сердце ахает от негромкого:

– Эвридика Васильевна, вы позволите?

Отдаю сумку, кладу ладонь на сгиб локтя, иду к машине и сажусь в нее. Боже… Это какой-то сон. Нереальный сон…

Свободные брюки, футболка, ключи от «Комаро» в один карман, документы в другой. Тянусь за курткой и рычу на оживший не к месту телефону.

– Да, – раздражённо, пусть звонящему сразу станет ясно, что звонок не во время и ему стоит сто раз подумать прежде чем открывать рот, а лучше сбросить и перезвонить попозже.

– Э-э-э, братишка! Чего как сам?

– Кто это? – я смотрю на экран телефона и высветившийся неизвестный номер, подношу обратно к уху и узнаю звонящего по смеху. – Касим? Какого черта?

– Эй, братишка, ты чего нервный такой? – вопрос звучит прерываясь на щёлканье зажигалки, а после него доносится шиканье какой-то овце, стонущей про то, что ей скучно и она хочет в клуб. – Свали на, я тут дела решаю. Братишка, я тут чё подумал… Как-то не заладилось у нас. Может, подскочишь и перетрем все типа в неформальной обстановке?

– Если ты не понял, то повторяю последний раз. У нас с тобой не будет никаких дел, Касим, – сбрасываю звонок, сдергиваю куртку с плечиков и уже не сдерживаясь хриплю в ответ на новую трель с того же номера. – Не вынуждай меня объяснять тебе чем чревата твоя тупость!

– Йоп… бля… Братиш, ты чего? Назар, ты ж не выкупил ни хера, я реально по делу, а ты ломаешься, как целка, – укуренный смех, звон бутылок и бульканье, после которого впервые раздается более-менее осмысленная фраза и цифра. – Пол мульта баксов за разрешение и тридцать процентов с доходов. Минимальная партия от ста кило. Бадяжим один к трем, а то и к четырем. Я навёл справки, даже такого товара в городе нет. Все нарки на тебя молиться будут. Экстази и мет от двухсот…

– Ты уже слышал мой ответ, – обрываю, не дослушав.

– Назар, братишка…

– Слушай сюда, упоротый, – срываюсь от повторяющегося «братишки» больше, чем от тупости Касима. – Объясню тебе твоим же языком. С торчками я не работаю. Ни за пол мульта, ни за лям зелени разрешения ты не получишь. Сунешься в город со своим дерьмом сам, я нафарширую тебя им так, что индюшка на день Благодарения покажется тебе анорексичкой. И ты не сдохнешь, пока я не затолкаю все до последнего грамма. Никто и никогда в этом городе ничего не сделает без моего разрешения. Усёк?

– Посмотрим, братишка. Я с тобой по нормальному, но раз не хочешь, то порешаем без тебя. Ты всего лишь шестерка Счетовода, а батя с ним давно дела крутит. С ним перетрем.

– Тогда мой тебе совет. Заранее приготовь лям зелени в общак за нарушение приказа Счетовода, если все же решишь сунуться к нему с этим. И поверь мне, братишка, когда он озвучит сумму и даст тебе на все час, будет лучше, чтобы деньги упали на счет вовремя. Просрочишь хотя бы на секунду, и я лично с огромным удовольствием приеду и объясню тебе кто из нас двоих шестерка. Выкупаешь, братишка? – процедив последнее слово сквозь зубы, вслушиваюсь в ответную тишину и сбрасываю звонок, услышав нервное сглатывание.

Опустив телефон на полочку, иду в ванную и открываю холодную воду, чтобы остудить перекошенное от ярости лицо. Оперевшись ладонями в край раковины, поднимаю взгляд на зеркало – сука, как не вовремя такие звонки, – и снова раз за разом плещу водой на щеки, скрипя зубами. Сорвать полотенце с крючка, вытереться, бросить его обратно и вернуться к телефону:

– Гете, я тебе скину номер Касима, найдешь откуда он звонил и проводишь.

– Что-нибудь ему передать, босс?

– Пока просто узнай, где он живёт и не отсвечивай.

– Понял, босс.

Отправляю номер, сую телефон в карман, накидываю куртку и, выдохнув, иду к лестнице. Чтобы спустившись, шутливым тоном, в котором едва уловимое раздражение можно принять за злость на себя самого, произношу:

– Эвридика Васильевна…

Произношу и замолкаю, едва взглядом нахожу ее, приютившуюся на диване и уснувшую. Невольно улыбаюсь тому, что первая и единственная девушка, которую пригласил в эту квартиру, уснула раньше, чем я переоделся, и бесшумно подхожу к выключателям. Гашу весь свет, оставляя горящими лишь два точечных светильника, но и их вывожу в минимальную яркость. С одной из полок встроенного шкафа беру плед и, подойдя к Эвридике, осторожно, чтобы не разбудить, опускаю ее на диван, подложив под голову подушку. Укрыть, отойти, отправить сообщение Игнату, что все отменяется, перевести телефон в бесшумный режим и рвануть к сумке Эвридики, в которой решила устроить концерт Ванесса Мэй. Возможно, это не самое лучшее решение, но я лезу в сумку, клавишей громкости прерываю выступление скрипачки и, посмотрев на экран, решаю ответить, а не сбрасывать звонок.

– Добрый вечер, Галина Никитична, это Назар, – шепотом представляюсь и, не давая матери Эвридики времени на то, чтобы выстроить в голове единственную версию, в которой я могу ответить вместо дочери, ещё и шепотом, рублю всю правду в лоб. – Эвридика уснула. Не переживайте, я ей обязательно передам, что вы звонили, и отвезу домой, как проснется.

– Назар? В смысле, уснула? Как уснула? – Галина Никитична ошарашенно сыпет вопросами, но, как и я, шепотом, будто находится не в соседнем городе, а стоит рядом со мной.

– Я пригласил ее после выступления на свидание и пока переодевался, она уснула, – улыбаюсь и поворачиваю голову в сторону дивана. – Не подумайте ничего плохого, Галина Никитична. Эвридика просто устала.

– Назар… ты… вы… свидание?

– Если вы против…

– Нет-нет, это не нам решать, а Эве… Просто… Вася, да не лезь ты со своей баней! У тебя там дочь пошла на свидание и уснула! Что значит, не переживай? Да что ты там решил? Господи, да держи ты уже… – вспыхнула Галина Никитична, и после короткой возни раздался голос отца Эвридики:

– Назар? Ты?

– Да, Василий Павлович.

– Чего у вас там стряслось, что мать вся на нервах?

Вкратце пересказываю ему все от момента, когда забрал Эвридику, и до того, как увидел ее спящей. Умалчиваю лишь о звонке, вернее говорю и о нем, но свожу к внезапно появившимся рабочим вопросам.

– Точно все так, как сказал?

– Василий Павлович, я не горю особым желанием проверять ваши слова про поездки в лес, – улыбаюсь негромкому смеху в трубке и выхожу на балкон, прикрывая за собой дверь, чтобы можно было поговорить нормальным голосом и посмотреть на Эвридику со стороны без вариантов ее разбудить разговором.

– Передай там, чтоб матери позвонила, как проснется.

– Обязательно, Василий Павлович, я уже сказал об этом Галине Никитичне. И раз уж так получилось, что мы с вами созвонились, вы посмотрели чертежи?

– Глянул. Хороша, конечно, на картинке-то. Игрушечка прямо.

– Что у вас с лесом? Я расчеты по материалам скидывал на флешкарту.

– Да есть лес. Даже с запасом. Или что, думаешь, я словами разбрасывался что ли?

– Ни в коем разе, Василий Павлович. Я к тому, что если у вас с материалами все решено, то у меня на примете есть бригада плотников, за которую могу поручиться. Мы могли бы встретиться, посмотреть место и обсудить сроки. Работают ребята быстро и качественно, берут недорого. Я не настаиваю, конечно, но все же предпочел бы на вашем месте доверить это дело специалистам.

– Хм… Смотря сколько стоит это «недорого». У меня ж ещё печка не куплена, а там, только начни, расходов на каждую мелочь – денег не напасешься. Вон, соседи в том году наняли «специалистов» дом поднять. Сперва на одну сумму договорились, а потом понеслась душа в рай. Шпалы, брус, полы вскрывать. Насчитали столько, что кредит брать Михалычу пришлось, чтобы рассчитаться.

– Вот поэтому и предлагаю встретиться и все обсудить. Приценитесь, с Галиной Никитичной обсудите. Если вас устроит, составим договор, и больше указанной в нем суммы с вас никто ни копейки не возьмёт. Тем более, что посмотреть-прицениться ребята бесплатно ездят. Подумайте, Василий Павлович, мой номер у вас есть.

– Добро, Назар, позвоню, как надумаю чего, – прочистив горло, согласился отец Эвридики. – И вот что… Ты там не надейся, что баней мне глаза замылишь. Ещё вон и бригаду нашел. Меня таким не проведешь.

– Даже не думал, Василий Павлович. Мне полностью понятна ваша позиция, свою я тоже озвучил и менять не собираюсь.

– Вот и хорошо, если так. Пойду тогда, с матерью прикинем чего у нас там по финансам.

– До свидания, Василий Павлович. Звоните, если возникнут вопросы.

– Добро, Назар.

Вернувшись в квартиру, возвращаю телефон Эвридики обратно в сумочку, предварительно переведя его в бесшумный режим. Проверяю свой и, убедившись в том, что теперь ничего не нарушит тишину, иду на кухню, где критично осматриваю полки холодильника. Планы заехать куда-нибудь поужинать и потом съездить на трек уже перечеркнуты, но я не испытываю по этому поводу сожаления. Там, где закрывается одна дверь, всегда можно найти другую. Было бы желание. А оно у меня присутствовало. Как и достаточно большой выбор продуктов. Не то, чтобы я очень любил готовить – умел и мог, что-то даже очень неплохо. Скорее просто не хотел, чтобы перед глазами маячил лишний человек. И в этой квартире особенно. В доме, когда жили с Жанной, кухарки сменялись раз в два-три месяца. Сама она не готовила, считая время проведенное у плиты бесцельно потраченным. Действительно, зачем что-то готовить? Ведь гораздо продуктивнее съездить на тот же шопинг или в салоны красоты, а потом вернуться и распекать кухарку. Усмехнувшись логике, с которой как-то сосуществовал, достаю два охлажденных стейка в лотке, к ним, на гарнир, овощи и зелень, смотрю на Эвридику и не могу понять, чем думал, когда из всех, кто вился вокруг, мой взгляд остановился на Жанне. Пустышка в красивой оболочке. Настолько легко считываемая сейчас, но почему-то не тогда.

Мне сложно себе представить большее смятение. Осознать, что уснула и этим самолично загубила свидание, которого ждала, и услышать потом успокаивающее «Эва». От первого хотелось сгореть от стыда и провалиться к себе в квартиру. Чтобы там упасть в обнимку с медведем на кровать и разреветься, уткнувшись лицом в подушку. А после второго – лететь непонятно куда. Лишь бы там еще раз прозвучало то самое «Эва», от которого екало сердце и вспыхивали уши. Кажется, у меня за спиной вырастали крылья, и только благодаря им я могла устоять на ослабевших ногах. «Эва», «Эвридика», да та же «Эвридика Васильевна» – три имени, звучащих не так, как я слышала раньше. Наверное, если бы Назар решил сократить мое имя до двух букв, то и получившееся «Эв» прозвучало с той самой непонятной и завораживающей бархатностью в голосе. «Эва»… Выдохнуть и на тех самых крыльях взлететь по лестнице в ванную, чтобы привести себя в порядок.

Быстрый взгляд в зеркало – уши горят огнем, на одной щеке отпечаток ладони, а в глазах блестящие искорки, разгорающиеся со скоростью света.

– Тихий ужас, – выдохнула я, включая воду и пытаясь растереть следы от пальцев слева, а потом и правую, не пострадавшую, щеку, чтобы они хотя бы немного сравнялись по цвету.

Не самая лучшая идея, как оказалось в итоге. Щеки запылали едва ли не ярче ушей, и лишь благодаря ледяной воде мне удалось остудить их до более-менее терпимого уровня, больше похожего на яркий румянец, а не на пылающий кошмар. Только все мои старания пошли под откос, когда я спустилась и увидела зажженные свечи.

– Прошу к столу, Эвридика Васильевна.

– Назар, – прошептала я одними губами, в секунду заливаясь румянцем до самых корней волос. Опустила глаза, а потом, выдохнув, повторила немногим громче, стараясь придать голосу хотя бы каплю уверенности. – Назар Георгиевич.

– Да, Эвридика Васильевна?

Мне было бы сложно увидеть лицо Назара, даже если бы и захотела. Отблески танцующих огоньков, расставленных у него за спиной, негромко потрескивали, подсвечивая лишь силуэт и накрытый на двоих стол. Только мой взгляд, направленный в дымчатый пол, будто магнитом, притягивали смотрящие на меня глаза. Я не видела куда именно они смотрят, но чувствовала как. Вспыхнувшие щеки показались мне сущим пустяком в сравнении с тем, что творилось у меня внутри. В груди появилось что-то невероятно теплое и нежное. Неописуемое и неведомое раньше. И оказавшись под ребрами, оно несколько секунд пульсировало, словно присматривалось, прислушивалось к тому как бьется мое сердце, а потом начало неторопливо растекаться по венам, заполнять легкие, живот… Выдох. За ним вдох, больше похожий на попытку схватить только ту кроху кислорода, которой хватит остаться в сознании. Следом за ним второй, третий, четвертый. В легких нет места, но я все вдыхаю сладковатый и пьянящий воздух, а он, смешавшись с теплом, уже курсирующим по венам, вспенивает кровь, превращая ее в что-то другое. Гипнотизирующее и неподвластное, проникающее гораздо глубже.

– Эвридика?

Окутывающий своей нежностью голос. Я чувствую прикосновение этого бархата кончиками пальцев, губами, шеей… Чувствую его всем телом и могу вдохнуть, унести с собой, если захочу.

Я хочу?

Да.

Вдох. И следом за ним опьяняющая легкость. Будто я превратилась в пушинку и могу парить или летать – все, что захочу.

Снова вдох. Чтобы поднять взгляд, найти невидимые в темноте глаза Назара, и вспыхнуть огнем от ласкающего сердце:

– Эва?

– Назар Георгиевич.

Я все еще не вижу его лица, но слышу улыбку.

– Позвольте за вами поухаживать, Эвридика Васильевна?

Назар делает шаг мне навстречу, за ним, второй, небрежно поправляя волосы, и после третьего подает руку. И вроде бы мне не сложно дойти до стола самой, но я, улыбаясь, кладу свою ладонь поверх ладони Назара, а он, изобразив полупоклон, перекладывает ее на сгиб своего локтя:

– Мадмуазель Симонова.

– Месье Авалов, – у меня получается ответить ему с той же статусностью и даже сделать реверанс, но уже через мгновение я сорвалась в смех. – Назар, боюсь, что джинсы немного не подходят под эти «мадам-месье»!

– Назар и Эвридика?

– Да, – киваю, соглашаясь с тем, что так все же лучше, но в груди вспыхивает от внимательного взгляда и легкой улыбки, появившейся на губах Назара после моего ответа.

Шелк.

Нервы опаляет от прикосновения к волосам, а потом безжалостно рвет в клочья.

Зацепить невидимки. Сломаться, поддаться искушению и коснуться ушной раковины. Вскользь. Мне этого хватит.

Нет. Мало.

Между нами искрит.

Стоило только вдохнуть раскаленный воздух и уловить в нем пряные нотки, и всего стало слишком мало. Мало одного прикосновения, мало просто стоять рядом, мало смотреть. Хочется больше. Намного больше. Скрученные спазмом мышцы давят грудину, выталкивая из нее кислород и оставляя в легких то, что нельзя вдыхать, если не хочешь сойти с ума.

Сесть. Заставить, рвануть себя за шкварник.

Ее дрожащие пальцы. Заполошно бьющаяся на шее венка. Пунцовые щеки и закушенная губа.

Стоит ее увидеть и внутри меня гул. Я глохну, стискивая до скрежета зубы, пока Эва…

«Не трогай! Не трогай меня!!!»

Вдох. Пряный угар и треск вокруг. Кажется, что воздух взрывается, оказавшись зажатым между нами, а дальше – уже неконтролируемая цепная реакция.

– Ну как, Эвридика Васильевна? – голоса нет, остался один хрип.

– Неплохо.

– Обманываешь, Эва, – улыбнуться, мысленно вцепляясь пальцами в свой загривок. Ад.

Шаг. Всего один шаг назад, но его достаточно, чтобы мне стало немного легче. На мгновение. Жадный глоток вина. За ним второй. Пьет она, а пьянею я.

– Эва, не торопись. Пожалуйста.

Мне хочется предупредить ее, что вино гораздо коварнее, чем кажется на первый взгляд, только фраза получается какой-то двусмысленной. Как и ответ Эвридики:

– Хорошо.

И я не могу понять к чему прозвучало это «хорошо». Ищу в ее глазах ответ и никак не нахожу. Тону в бездонных фиалковых озерах и рычу на себя не за то, что не могу найти истинное значение одного слова, а за то, что заколол Эвридике волосы. Сам у себя украл возможность поправить их еще раз и прикоснуться к ней снова. Хотя. Может, это и к лучшему.

– Наверное, все уже остыло, – осторожная фраза, максимально нейтральная и, блядь, снова двусмысленная.

Сегодня я лечу с катушек с пугающей скоростью, забыв где находится педаль тормоза. И мне это нравится. Слишком сильно, чтобы отпускать газ и взгляд. Мазнуть им по губам Эвридики, выдохнуть и через силу посмотреть на мясо в тарелке. Не уверен, что получилось так же вкусно, как у Алико, а если еще и остыло, то проще сразу выбросить, чем пытаться протолкнуть в себя хоть кусок. Только все же беру нож с вилкой, отрезаю небольшой кусочек и отправляю его в рот, готовясь к худшему. На удивление неплохо, хотя могло быть и лучше. И это «могло быть» злит. Как повисшая неловкая тишина и одинокая пустая соусница на самом краю стола.

– Черт! Я совсем забыл про сметану, – вспомнив зачем ее доставал, поднимаюсь из-за стола и с облегчением выдыхаю звукам, хоть немного приглушающим треск в воздухе.

Достаточно покрошить несколько перьев лука и смешать их со сметаной, чтобы в голове окончательно устаканились сошедшие с ума мысли. Переложить нехитрый соус в соусницу и поставить ее на стол.

– Получится интересное сочетание с баклажанами и цукини. Попробуй, Эвридика.

– Мама тоже так делает. Правда ещё добавляет немного чеснока. У Маньки подсмотрела, когда она у нас на даче гостила, – Эве тоже становится легче. Я чувствую это кожей.

– А Маня, я так понимаю, повар?

– Ага. Правда неправильный, – улыбнувшись, она перекладывает на кружок цукини сметану и смеётся моему удивленному вопросу: «Почему?» – Назар, ты же ее видел. Она худенькая, как тростинка.

– Нет, если это главный показатель правильности повара, то получается, что лучшие повара по твоей теории должны весить за сто пятьдесят? – спрашиваю и смеюсь вместе с Эвридикой.

– Ну почему сразу сто пятьдесят? – она несколько мгновений смотрит мне в глаза, жмет плечами и потом прыскает от смеха. – Давай тогда сразу двести. Для ровного счета.

– Договорились, – киваю, – Теория Эвридики Симоновой?

– Точно! Плевать на звезды Мишлена. Весы и только весы! Главное проверять, чтобы никто не жульничал.

– Тогда придется всех взвешивать голыми. Отвратительное зрелище! Я даже не хочу представлять как это может выглядеть в живую, но точно ни за что в жизни не согласился на нем присутствовать.

– Назар Георгиевич! Это всего лишь моя теория, а вы ее так бессовестно извратили.

– Приношу свои извинения, Эвридика Васильевна, – виновато склоняю голову и, не выдержав и секунды, срываюсь в хохот. – Ну согласись, что это отвратительно, Эва! Толпа голых желеподобных поваров в колпаках… Ха-ха-ха! Черт, зачем я себе это представил!? Ха-ха-ха! Ужас!

– Нам срочно нужны люди в черном с их стирателем памяти! – хохоча не меньше моего, Эва выставила перед собой вилку, повторяя кадры из фильма. – Пиу! Вы ничего не видели. Это всего лишь облака…

– Молочные реки и кисельные берега? – добавляю я, и мы оба срываемся в истерический гогот. – Пиу? Мне кажется там был другой звук… Ха-ха-ха!!!

– Нет! Ха-ха-ха! Пиу-пиу!

– Эва, пожалуйста… Ха-ха-ха! Хватит этих пиу!

Отсмеявшись и прокнув выступившие слезы, тянусь к бокалу сделать глоток вина и улыбаюсь, когда Эва копирует эти движения и не отводит глаза, хотя смущается моего взгляда.

– Если разговор зашел о фильмах, то какие тебе нравятся? – спрашиваю, возвращая беседу в безопасное русло.

– Ужасы.

– Странное предпочтение.

– Почему? Потому что я девушка и должна бояться? – она фыркает, делает еще один глоток и ждет моего ответа, но я жму плечами:

– Не знаю. Возможно, стереотип мышления.

– А тебе? Боевики?

– Нет.

– Вот! – наставив на меня палец, Эва довольно улыбается. – Ты сам рушишь стереотипы.

– А если мне не нравится быть стереотипным?

– Тогда почему я должна быть стереотипной?

– Хорошо, – киваю, соглашаясь. – Ответь не задумываясь. Мясо или рыба?

– Мясо.

– Машина или мотоцикл?

– Мотоцикл. Страшно, но мотоцикл.

– Костер или камин?

– Костер.

– Арбуз или дыня?

– Все вместе!

– Эва, – мотаю головой. – Выбери что-нибудь одно.

– Как? Если мне одинаково нравятся и арбузы, и дыни, – хмурится моему категоричному «одно» и, вздохнув, кивает. – Ладно. Пусть тогда будет дыня. Но она должна быть феноменальной!

– А если арбуз?

– Назар! Это не честно!

– Почему?

– Как можно выбирать что-то одно, если ты сам подбиваешь на оба!? Вот ты сам что выберешь?

– Арбуз. С крупными семечками и красной, сахарной на вкус, мякотью. Кусаешь ее, а она тает во рту.

– Назар! Я отменяю дыню и выбираю арбуз!

– Договорились. Новый год или день рождения?

– Новый год!

– Почему?

– Ну как почему? Мамин холодец и мандарины.

– А как же подарки, поздравления?

– Да ну их, – отмахнувшись, Эвридика подпирает подбородок ладонью и мечтательно закатывает глаза. – Ты просто не пробовал мамин холодец.

– Это приглашение? – спрашиваю, улыбаясь ее вспыхнувшим щекам.

– А ты бы пришел?

– Если пригласят, приду, – поднимаюсь со стула и иду к холодильнику, чтобы достать из него пару мандаринов. Один отдаю Эвридике, второй кладу между нашими тарелками. – Я тоже люблю мандарины и выбрал бы Новый год. Правда мама готовит не холодец, а заливное.

– А помидорки с сыром и чесноком? – очистив мандарин, Эва разламывает его и протягивает мне половину.

– Спасибо. Тоже делает. Только для меня отдельно. Я люблю, чтобы чеснока было побольше, – отправляю пару долек в рот и смеюсь Эвиному:

– Тоже люблю потермоядернее.

– Добавить чеснока? – показываю на соус и, увидев кивок, спрашиваю. – Как сделать? Как мне нравится?

– Да.

– Я предупреждал, что люблю чеснок?

– Пффф. Не больше, чем я.

Три зубчика. Все же не рискую перебарщивать с четырьмя. На всякий случай мою и разрезаю помидор на восемь частей.

– Прошу.

Эвридика берет одну дольку, щедро накладывает на нее соус и отправляет в рот. Потом, прожевав, тянется за второй и смеётся:

– Я бы ещё добавила.

– Добавить?

– Не надо, – она снова накладывает соус на помидор, но теперь протягивает его мне, спрашивая с вызовом. – Сам рискнешь?

– Легко.

Аккуратно перехватив кусочек, отправляю его в рот и киваю, соглашаясь, что чеснока действительно маловато.

Темнота вокруг и лишь небольшой пятачок тусклого света передо мной. Он касается носков пуант. Словно лёгкий теплый ветерок, играет с краем полупрозрачной юбки белоснежного балетного платья, струящегося вдоль моих ног. Прищипывает воздушную ткань своими пальцами и манит шагнуть вперед. Только я стою, осматриваюсь и никак не решусь сделать этот, один единственный, шаг.

Тишина. Я не знаю где я и как здесь оказалась, но у меня нет страха. Я не боюсь этой темноты и тишины в ней. Все, что есть – странное необъяснимо-мучительное волнение, когда понимаю, что в этой темноте я не одна. Чувствую кожей как на меня смотрят карие глаза – магнит с медовым колечком вокруг зрачка, – и жду подтверждения своей догадки – бархатного «Эвридика» или туманящего голову «Эва». Только обладатель такого гипнотизирующего голоса не зовёт меня. Ни звуком, ни дыханием не проявляет своего присутствия, будто бы его нет. Но я знаю, что там, за этой темнотой, стоит он, Назар. И мне всего лишь нужно решиться сделать шаг вперед, к нему навстречу, а дальше… Дальше он все возьмёт в свои руки.

По шее первые мурашки. Они щекочат кожу, дразнят, вспомнив, как отозвалось мое тело на робкое прикосновение к его руке… Шаг. Я делаю крохотный шажок, входя в пятно света, но оно сдвигается вперёд немногим раньше меня и замирает, едва подсвечивая кончики пуант. В темноте слышен тихий шелест – Назар тоже шагнул вперёд, – и от одного этого звука мурашек становится больше. Они кучкуются, толкая друг друга, шевелят волосы. Я снова делаю шаг. Уже немногим смелее. За ним ещё один и ещё. Чувствую как расстояние между мной и Назаром становится меньше, но после очередного шажка останавливаюсь, чтобы вдохнуть ставший терпким воздух и унять появившийся мандраж. С каждым шагом тело рвется вперёд в разы смелее, только в ответ на эту смелость его начинает колотить и в лёгких исчезает воздух. Кислорода едва хватает, чтобы устоять на ногах. Я не понимаю куда он исчезает и почему стал пропитан чем-то пряным и гудящим, но делаю жадный вдох и едва не захлебываюсь от восторга и пьяной эйфории. Цитрус, кардамон и кориандр врываются в мою кровь, учащают пульс и уже не подталкивают, тянут вперед. Я снова делаю шаг, второй, третий, чтобы после вдохнуть ещё один глоток концентрированной смеси ароматов, от которой низ живота скручивает тянущая истома. Она гулко пульсирует, расплескивается по венам в такт учащающемуся сердцебиению и заполняет собой, вытесняя все страхи и сомнения. И когда они испаряются в дым, мое тело спазмом простреливает от еле уловимого прикосновения к запястью. Нежное поглаживание рвет мои нервы в клочья, и я едва могу дышать, почувствовав спиной приблизившегося и вставшего за мной Назара. Все ещё молчит. Я слышу лишь его дыхание, коснувшейся моей шеи. Низ живота в огне, а пальцы холодит вложенный в них бокал. «Шато Марго». Это может быть только оно. То самое коварное вино, то самое сочетание фиалки и бархатного послевкусия, после которого я осмелела настолько, что смогла прикоснуться первой. Сделать глоток, пьянея раньше, чем вино коснется языка, и вздрогнуть, выронить бокал, от огня губ, приблизившихся, но так и не поцеловавших мою шею.

Я не услышала звон бьющегося стекла, не увидела, как крупные рубиновые капли расцветили платье брошенной на снег рябиной. В голове стоял непрекращающийся и все усиливающийся гул, а перед глазами, сквозь молочную пелену, вспыхнули два медовых огня. Они приблизились ко мне, подхватили своими руками, обожгли губы дыханием и опустили на стол, а я вцепилась в его края пальцами, задыхаясь от нежных прикосновений. Шея, ключица, плечо, рука, бедро, голень. Изматывающе неторопливое движение пальцев прижигало мою кожу сквозь тонкую ткань, и, кажется, я застонала, когда они коснулись меня, обводя край ленты в поисках узелка. Закусила губы, почувствовав исчезающее давление завязок, и снова не удержала рвущийся наружу стон – нежные пальцы осторожно сняли пуант и, пробежав по моей стопе, массируя и лаская ее, переключились на завязку второго. Снова развязанный узелок, безумие нежных прикосновений и нестерпимый пожар внизу живота, когда пальцы зачертили свои дорожки уже по внутренней части ноги. И стоило им только перескочить колени и приблизиться к бедрам, я сжала их, выгибаясь дугой, не в силах терпеть эту пытку.

– Эва…

Бархат черешневого послевкусия вина, бархат голоса… Они сплелись воедино, зашептали снаружи и изнутри, пробиваясь сквозь пелену перед глазами, распаляя до безумия гудящее внутри меня пламя.

– Эва…

Как заклинание, обещание, просьба, клятва. И мое тело верит, соглашается раньше, чем пойму, что я уже сделала шаг, после которого пути назад нет и не будет. Шагнув вперёд, я спалила мосты и заранее согласилась на все.

– Эва… Эва…

– Наза-а-ар…

Я шепчу его имя, словно в бреду. Ищу руки, бросившие меня дотлевать, и никак не нахожу их, все время натыкаясь то на что-то пушистое, то на невесть откуда взявшееся на столе одеяло. Ещё и голос, шептавший «Эва» с бархатной нежностью секунду назад, превратился в тревожно-перепуганный ультразвук:

– Эвка-а-а-а!!!

Эта паника и истеричное дерганье за плечи безжалостно комкают манящую темноту вокруг меня, с треском ломают подо мной стол и рвут в лохмотья туман, за которым медовым огнем желания горели карие глаза.

– Эвка-а-а-а!!!

Встрепенувшись от прострелившей мозг Манькиной истерики, подскакиваю рывком, не понимая что происходит и куда все исчезло. Только ноги, запутавшиеся в перекрученном одеяле, намертво приковавшем меня к кровати многотонным якорем, превратили заполошную попытку подняться в фееричное падение. Уже под новый визг Маньки, я лечу на пол, сворачивая с тумбочки все, что попадется мне под руки, чтобы хоть немного увернуться и не пропахать носом ее угол. Грохнувшись, ойкаю и через мгновение болезненно шиплю, сморщившись на прилетевшую плашмя оплеуху в виде собственного телефона.

– Манька… блин…

– Эвка!? Эвочка!? С тобой все в порядке!?

– Где? – спрашиваю, одновременно продирая глаза, потирая затылок и ни капли не понимая причин испуга и уж тем более паники по поводу меня.

– Здесь!

– А что здесь? – кое-как, извернувшись и дрыгая ногами, мне все же удается спихнуть проклятое одеяло и не без помощи Маньки встать. – Где здесь, Мань?

– Эв, ты чего!?

– В смысле, чего?

Поправляю задравшуюся и перекрутившуюся не меньше одеяла маечку пижамы, одергиваю вниз шортики, впившиеся в меня с явным намерением разрезать пополам и, недоуменно взглянув на свою ладонь со следами чего-то блестящего, срываюсь в ванную, захлапывая дверь перед носом перепугавшейся не на шутку Маньки.

– Эвка!

– Мань, отстань, пожалуйста! – прошу трясущимся голосом, едва не срываясь в истерику, испуганно смотрю на темное пятно на шортиках между ног и взвизгиваю, когда Манька начинает барабаниться в дверь. – Мама!

– Эвка! Эвка, открой! – Манькины стуки становятся чаще и требовательнее, только я мотаю головой:

– Нет!

– Эвка! Открой!

– Манечка, все нормально!

– Я не верю! Открой! Открой, кому говорю!

– Нет! – рявкаю и едва успеваю ухватиться за раковину, запустив руку в шортики и прикоснувшись к горящим огнем губкам.

Меня слепит, скручивает и прошивает от головы до пят. Ноги подкашиваются, одновременно слабея и превращаясь в тиски, зажимающие собственную ладонь, а из горла рвется какое-то жалобное всхлипывание смешанное со стоном, так похожим на те, которые я издавала, задыхаясь от прикосновений Назара.

– ЭВА!!! – крик сквозь гул, колошматящиеся удары в дверь и рваное буханье собственного сердца в груди.

– Мань… Манечка… Все нормально, Мань.

Я шепчу одними губами, боясь пошевелиться и дыша загнанной лошадью. Ошалело смотрю на свою ладонь, лоснящуюся от смазки, сглатываю, с опаской стягивая промокшие насквозь шортики вниз, и, переступив через них, ногой сдвигаю в сторону корзины для белья.

– Это… это… что? Это… это… как? – спрашиваю и дергаюсь в сторону от вкрадчивого вопроса из-за двери:

– Что что, Эв?

– Манька! Не грей уши! – взрыкиваю, грохнув кулаком в дверное полотно со своей стороны, чтобы отбить охоту у Маньки подслушивать и тем более торчать под дверями, а потом прошу, – Мань, поставь, пожалуйста, чайник, а? Я сейчас выйду. Только умоюсь и сразу выйду.

– Точно?

– Обещаю, – киваю, хотя Манька при всем желании не сможет этого увидеть.

– Точно-преточно?

– Мань! – уже заводясь на детство, в которое ударилась подруга, я смотрю на дверь и снова киваю, услышав примирительное:

– Тебе зеленый с мелиссой заварить?

– Да, Манечка. Спасибо.

– Только недолго!

– Я очень быстро, Мань. Пять минуточек.

– Я засекла!

Дождавшись пока Манька все же соизволит уйти из-под дверей и загромыхает посудой на кухне, снова перевожу взгляд на свою ладонь, а потом на зеркало. Тихий ужас. Всклокоченные волосы, лихорадочно горящие глаза, щеки с ушами пылают не меньше, а на припухшей нижней губе застыла крохотная капелька крови, будто мне ее кто-то прокусил.

– Это же…

Я пытаюсь вспомнить момент, когда вчера вечером мы с Назаром целовались и целовались ли вообще, но в памяти самым ярким пятном отпечатался совсем не поцелуй – его бы я не забыла, – а моя едва ли не паническая попытка унять сошедшее с ума сердце и секундное прикосновение.

– То есть… нет…

Мотаю головой, отнекиваясь от мелькнувшей шальной мысли, что Назар меня напоил, а потом… Нет! Нет!!! Он бы так не сделал, да и я помню все. Все помню! И как проснулась, и ужин, и как ехали домой. Помню как поднималась по лестнице одна – одна! – и как моргала светом на кухне тоже помню. Да я же ключи от квартиры выронила в коридоре, и Манька выскочила на шум, а потом час пытала где меня носило и откуда такой «букетище». Я даже помню её попытки пересчитать цветы, пока отправляла маме сообщение…

«Тогда что это было? Что!?»

Включив воду, я сунула было под нее руку, но в последний момент отдернула и поднесла к носу, не решаясь понюхать. Не помню кто из балетных говорил, может услышала краем уха разговор Лорки и Аньки, но в памяти отчётливо всплыла фраза, что первым признаком будет запах выделений, если что-то не так или подцепила какую-то дрянь.

«У меня же не может быть, я же не такая,» – мысленно прошептала я, зажмуриваясь и осторожно, с брезгливой опаской принюхиваясь. Вдохнула настолько маленький глоточек воздуха, насколько только можно представить, чтобы его хватило понять «такая» или все же нет. Вдохнула и ничего не почувствовала. Лишь тонкий едва уловимый отголосок пряности пощекотал мне ноздри, но назвать его неприятным или отвратительным не получилось при всем желании. Скорее наоборот. Настолько наоборот, что я вдохнула чуть смелее, и в ответ этой пряности по загривку высыпали мурашки, а перед глазами поплыли пылающие в темноте медовые колечки и завораживающие своей смелостью картинки, где я в платье на столе и между моих ног стоит Назар. Чертит осторожными изучающими прикосновениями по бедрам, сдерживая себя и свое желание. Не знаю откуда возникла эта мысль, но почему-то после нее я жадно втянула воздух, пропитанный пряностью, и голову затуманило, возвращая меня на тот стол в пятне приглушенного света.

Отломив кусочек капкейка, отправляю его в рот, но не глотаю, а, словно с первым глотком вина, пытаюсь угадать, разобрать и прочувствовать каждый его ингредиент по отдельности, чтобы после собрать распатроненную симфонию вкуса воедино и оценить уже целиком. Мне определенно нравится воздушная текстура теста, насыщенный в меру шоколадный вкус его и поливки, а горчинка цедры апельсина – крохотный нюанс, убери который, и капкейк из «Четыре» превратится из произведения кулинарного искусства в нелепую и жалкую пародию. Новый кусочек, теперь запиваю его кофе. Корица и кофе – до избитости предсказуемое сочетание, только и тут оно в балансе и без перегибов. Специи в напитке столько, сколько добавил бы ее сам, ни микрограммом меньше или больше. И хотя я заказываю такой кофе впервые, и никто из кофейни не в курсе моих вкусовых предпочтений, хочу пожать руку бариста, умудрившемуся отмерить на аптекарских весах идеальную щепотку.

– Глок?

– У?

– В «Четыре» сами пекут или заказывают?

– Вроде как сперва заказывали, а потом переманили весь состав одной из «Пекарен». Со Смирновской.

– Откуда такая точная информация? – спрашиваю, отправляя в рот очередной кусочек капкейка, оставив черешню на финальный аккорд.

– Босс, я у них после армейки пироги брал, – Глок разваливается в кресле, отложив книгу на столик, и мечтательно прикрывает глаза. – Там такие чебуреки были. Пальцы обглодать можно! И девочки всегда такие, – причмокнув губами, расплывается в улыбке, – фигуристые. Одна так вообще была… мечта.

– Жалеешь?

– Что закрылись?

– Нет. Что со мной связался. Возьму твои, – тяну со столика пачку Глока и, закурив, составляю компанию охраннику, разваливаясь в своем кресле.

– Было б о чем жалеть. И что у меня было-то? Халупа в коммуналке и сутки через трое вышибалой в занюханной дыре? – хмыкнув, Глок щелкает зажигалкой, шумно выдыхает и, помолчав несколько секунд, начинает шуршать страницами книги. – Не о чем мне жалеть, Босс. Да и кому я сдался с моими девятью классами и приводами в ментовку?

– Допустим, – приоткрыв один глаз, стряхиваю столбик пепла в пепельницу, а после в две затяжки докуриваю сигарету и тушу ее, чтобы взять уже свою. – Допустим, что у тебя появился шанс все изменить и начать жить по-другому. Деньги, квартира, работа – нормальная работа, – все есть. Ушел бы?

– Босс? – в одно мгновение Глок напрягся, пытаясь угадать с какой радости меня понесло в такие разговоры с ним, а не с Гёте, но все же сделал вывод, что разговор с ним имеет за собой что-то большее, чем мой банальный интерес. – Я что, где-то накосячил?

– Расслабься, Глок, и просто ответь, – подкурив сигарету, взглядом обвожу балкон и снова прикрываю глаза, усмехнувшись. – Накосячил он. Ну да. И все же? Банальный философский вопрос выбора, Глок.

– Да ну ее в жопу вашу философию, Босс, – Глок с нескрываемым облегчением давит сигарету о край пепельницы и, посмотрев на меня, хмуро бурчит себе под нос, – С Гёте лучше философствуйте. Хоть о звёздах, хоть о небе, хоть о банальном, а я в это не полезу. Не моего ума дела…

– Глок? Просто ответь. Да-да, нет-нет. Я же не прошу тебя рассуждать о смысле жизни или объективности понятия красоты и правды.

– Чего!? – протянул он и замахал руками, – Вот это точно без меня. Даже если за пять минут таких разговоров свою хату предложите, один хер без меня. У меня мозг уплывёт раньше.

– С темы не съезжай, Глок. Да-да, нет-нет.

Пару минут охранник скрипел шестерёнками в голове, смотрел на меня, выжидая момента, когда мне наскучит и я выдам что-нибудь из разряда привычного: «Забей, Глок, все с тобой понятно.» Только вместо этого я смотрел ему в глаза, видел в них каждую мысль, считывая раньше, чем он сам сложит их в что-то удобоваримое и понятное ему самому. До боли простой вопрос поставил его в тупик, а босс отсек вариант переждать и не ответить. Он не боялся словить за меня пулю, без вопросов делал все, что ему было сказано и не лез дальше установленных границ. «Я – тело, босс – мозг,» – Глок крутил это. Может, другими словами, но крутил безостановочно и никак не мог понять зачем мне рушить Аксиому, принятую им с первого раза. Аксиому, не подлежащую обсуждению и тем более оспариванию. «Есть мозг, и есть тело. Первое думает и принимает решения, а второе исполняет их и заботится о том, чтобы мозги не пострадали,» – все просто, логично и понятно. Только я смотрел Глоку в глаза, отказываясь принимать его молчание за ответ. «Мозг зачем-то хочет узнать, что думает его тело. Мозг почувствует, если тело соврет. Мозг нельзя обмануть…» Усилившийся скрип шестерёнок, и глухой голос, в котором нет ничего, кроме правды. Не из-за страха потерять место, а потому что по-другому Глок не умеет.

– Нет. Даже если предложат в сто раз больше, не уйду. Здесь у меня есть свое место, Босс. А «там» хер знает что делать.

– Пугающая неизвестность последствий выбора, – протянул я и рассмеялся негромкому бурчанию охранника, которому философия до лампочки. – Попробуй капкейки, Глок. Не чебуреки, но тоже вкусные.

– Они с шоколадом, Босс. А я с армейки сладкое не очень.

– Помню, Глок, – положив сигарету в пепельницу отправляю в рот остаток капкейка и запиваю его кофе. – М-да… Забавная, кстати, получается причинно-следственная связь. Если бы ты прошел мимо склада и не подрезал с него ящик сгущенки, смог бы оценить эту идеальную симфонию вкусов.

– Если вы так о них говорите, то я бы со своими девятью классами один хер этого не понял, Босс.

– Иногда девять классов дают одному человеку больше, чем пара высших с красным дипломом другому, Глок, – повернув голову в сторону квартиры, кивнул на убирающуюся в ней женщину из клининговой и спросил. – Как думаешь, почему она ни разу не взяла ничего, хотя могла, Глок? Прихватить ту же пару часов и толкнуть в пол цены не нужно много мозгов, но она их не берет, хотя может.

– Босс, так ее ж с работы попрут сразу, – довольно хмыкнул Глок. – И у вас тут камеры.

– Нет. Дело не в страхе потерять работу. Работу она найдет. Может не в такой престижной фирме, но найдет, – покачав головой, я внимательнее всмотрелся за тем как мелькает женщина за стеклом, а она, несомненно почувствовав мой изучающий взгляд, не замерла и продолжила убираться, как ни в чем ни бывало. – Для нее есть понятие честности и собственного достоинства, а их не купить за деньги, Глок. Сейчас она украдёт часы, продаст, получит деньги, а завтра ее начнет жрать совесть. И тут два варианта. Первый, она на нее наплюет и украдёт ещё раз. Потом снова. И рано или поздно попадется. А дальше сценарии могут быть разными. Теперь второй. Прислушается к совести, попытается выкупить часы и вернуть их. И тут начнется самое веселье. За те же деньги ей их никто не продаст. Но даже если допустить, что каким-то образом получится выкупить часы и вернуть их на место, а я сделаю вид, что ничего не заметил, она уже никогда не сможет считать себя честной. Скомканную бумагу уже не разгладить до идеального состояния, Глок. И для понимания этого не нужно иметь высшее образование. Достаточно знать, что такое честность и один раз устоять от искушения.

– Босс, может я лучше Гете брякну?

– Не надо, Глок. Лучше сходи рассчитайся и проводи. Скажешь, что на счет следующей уборки я позвоню как обычно.

– Хорошо, Босс.

Проводив взглядом ретировавшегося с балкона охранника, на ходу достающего бумажник, я взял в руки мобильный и открыл уже прочитанное сообщение.

Эвридика: Спасибо, Назар!

Пара слов, запятая и восклицательный знак. Только я перечитываю их снова, улыбаюсь и убираю телефон в карман, стараясь не думать о том, что стало причиной навязчивой идеи заказать нам обоим кофе с корицей и капкейки с черешней.

«Белый или черный… черный или белый?»

С двумя простеньким и абсолютно одинаковыми фенами в руках я стою в ряду, где выставлено ещё под сотню других моделей и марок, и никак не могу определиться с цветом. Рядом скучающий консультант – девятьсот рублей далеко не та сумма, чтобы распинаться передо мной и отвечать на вопросы, но видимо достаточная, чтобы предложить расширенную гарантию, превышающую стоимость фена в три раза.

– Девушка, вы сможете прийти и просто сдать фен, а мы вам его заменим без проверки. Подумайте. Это очень выгодно. Вместо двух лет гарантии, у вас будет пять!

– Так у него ещё и два года гарантии? – спрашиваю, откладывая в сторону черный – такой же у Насти, и он работает уже года три точно, почему и остановилась на этой модели, – снова примеряюсь к белому и киваю себе, что, да, беру, и с другим цветом точно не будет путаницы.

– Ну-у-у-у…

Консультант, уже отчаявшись впарить мне более навороченный фен в кредит или развести хоть на что-то сверх того, за чем я пришла, взглядом скользит по ценнику и внезапно его лицо озаряет улыбка:

– Год! Гарантия от магазина всего год, девушка. Почему я вам и говорю, что идеальным вариантом станет расширенная гарантия.

– А можно посмотреть, что входит в комплект? – спрашиваю, уже не зная как избавиться или хотя бы заткнуть назойливого парня с бейджем, но взяв протянутую коробку с двумя насадками в ней, поднимаю удивленный взгляд на продавца. – А почему вы говорите, что год, если тут написано три?

И действительно, на лицевой стороне коробки стоит гордая и что немаловажно большая нашлепка-печать с вполне понятной надписью, что гарантия на фен составляет далеко не год и даже не два, а целых тридцать шесть месяцев. И без всяких дополнительных гарантий за «совсем крохотные» три тысячи. Да на эти деньги я смогу купить себе ещё три фена и на двенадцать лет забуду о том, чем сушить волосы!

Парень, только-только подсев мне на уши, снова начинает нести что-то невнятное про то, что магазин и завод – это разные вещи. Но я, уже не слушая его бред, с коробкой и феном под мышкой иду на кассу, чтобы там пройти ещё один квест – отбрыкаться от батареек и очень нужного мне удлинителя. Наверное, именно поэтому я так долго откладывала покупку на потом и, выйдя из отдела бытовой техники, решила отметить это событие. Поднялась на эскалаторе на фудкорт, без всяких дополнительных гарантий и батареек заказала простое мороженое и в ответ на пожелание приятного аппетита от всей души поблагодарила девушку за стойкой. Ну вот почему нельзя работать так? И зачем, спрашивается, насиловать мозг своими гарантиями, если человек пришел за простым феном? Смахнув губами верхушку мороженого и перехватив поудобнее коробку с покупкой, я направилась к лифту, прикидывая из какой такой вредности мне не дали пакет и дали бы его, если бы я согласилась на батарейки. Или бесплатные пакеты все же исключительно для тех, кто купит гарантию?

Выстраивая нелепые вариации получения пакета одну за другой и наслаждаясь мороженым, я неторопливо шла к выходу из торгового центра, на автомате посматривая на витрины и выставленные в них манекены. «Скидки», «Новая коллекция», «Распродажа» и прочие заманивающие заглянуть в очередной бутик таблички мелькали одна за другой, то чередуясь, то складываясь в одно сплошное предложение. Краем глаза я скользила по вывескам, не особо вчитываясь в названия – решала стоит ли заехать и завести фен в школу сейчас или потом, – но у одной из стеклянных стен остановилась и, посмотрев на купальник, на который уже засматривалась и даже один раз померяла, закусила губы. Ровно под манекеном, одетым в мою мечту, стояла, подмывающая начать переговоры с жабой, табличка, обещающая аж семидесяти пяти процентные скидки на купальники прошлогоднего модельного ряда. Ещё и на бирочке, болтающейся на плавках, алела наклейка «Sale». И ведь в любой другой день я бы повздыхала и пошла дальше, но сегодня вышитый белыми с нежно-голубым кружевами бюстик на тонких лямочках и такие же кружевные трусики с длинными завязками по бокам буквально умоляли зайти и хотя бы узнать размер скидки. Эти мольбы звучали так громко, что жаба, душившая меня покупать купальник даже за половину стоимости, махнула своей лапкой, а я, пообещав ей, что только спрошу, зашла в бутик. Чтобы через пять минут выйти из него с самой счастливой улыбкой на лице и пакетом в руках, в котором лежали мечта и фен, купленные практически за одну и ту же стоимость. Ну, может, купальник и стоил немного дороже, но меня распирало от одной только мысли, что это великолепие я урвала едва ли не даром. Особенно если сравнивать конечную цену с учетом скидки и начальную, пугающую десятью тысячами с длиннющим хвостом. Уже дойдя до автобусной остановки и сев в маршрутку, идущую в сторону школы, в мысли прокралась та самая жаба. Только я не услышала ее фыркающий шепоток про то, что в таком купальнике нормальные девушки не загорают на даче и уж тем более не купаются в ручье шириной в несколько метров.

Выпрыгнув на остановке из фыркающего автобуса, мы с Манькой, не сговариваясь, пошли вдоль дороги и невысокого заборчика, из-за которого доносились счастливые детские визги. Каждый раз, приезжая к родителям в гости, я первым делом шла в садик за мамой – остановка находилась буквально напротив, и автобус приезжал на нее чуть ли не за двадцать минут до окончания маминой смены. Манька по первости удивлялась моей привычке, а потом стала радоваться этим минутам ожидания, потому что и мама, и другие поварихи, увидев мою «Господи, какая худенькая» подругу, сходили с ума и усаживали «бедную девочку» за стол хоть немного откормить. А глядя на то, с какой скоростью Манька умолачивает все, что ей накладывали, мнение, что мы едва сводим концы с концами в этом городе, превращалось в железобетонное и практически непреодолимое: «Эвочка, а ты почему не кушаешь?» И хочешь, не хочешь приходилось садиться хотя бы попить чаю или компота.

Вот и сегодня не успели мы зайти на кухню и поздороваться с тетей Раей, как она уже впихнула в руки счастливой до одури Маньки тарелку с творожной запеканкой:

– Кушай, моя хорошая. Там ещё пол поддона осталось… Господи, да вы там святым духом что ли питаетесь? – прислонив одну ладонь к груди, а второй смахнув выступившую слезинку, тетя Рая присела рядом с Манькой на табуретку и тихонько вздохнула. – Тростиночка ты моя, – переведя тревожный взгляд на меня, снова вздохнула, когда я отказалась от запеканки, и придвинула в мою сторону небольшую вазочку с печеньем. – Чаю хоть попей, Эвочка. Галя пока у заведующей заявки-накладные подпишет… А может вам с собой положить?

– Нет-нет, спасибо! – отказалась я, уже наученная горьким опытом.

Стоит только согласиться и домой мы не дотащимся – нагрузят так, что все выходные придется питаться одной запеканкой, чтобы она не пропала даром.

– Тёть Рай, а вы как поливку делаете? – с набитым ртом спросила «Тростиночка» и заугукала, слушая нехитрый рецепт, одновременно с этим орудуя вилкой со скоростью света, вроде как переключив внимание сердобольный женщины на себя.

Мамины коллеги знали, что Маня доучивается на повара, и щедро делились с ней своим опытом, не забывая подкладывать в пустеющую тарелку добавку. А Манька и ее умолачивала все с той же скоростью. Потом кивала на предложение подложить ещё, выпивала чаю с печеньем за двоих и со счастливой улыбкой убирала в карман яблоко, грушу или апельсин, которые исчезали в ее желудке раньше, чем мы дойдем от садика до дома, стоящего за небольшим палисадником, раскинувшимся сразу за детским садом. Каждый раз, наблюдая эту картину, у меня в голове возникал вопрос как в Маньку столько влезает, но ничего кроме «не в коня корм» на ум не приходило. А Маня в промежутке между «перекусом» в садике и ужином дома могла пару раз проведать холодильник или почаевничать с бутербродами, что только подтверждало мои мысли.

Чтобы не расстраивать тетю Раю и окончательно откреститься от запеканки, я все же налила себе в кружку чай и принялась неторопливо его потягивать, хрупая печенье небольшими кусочками и отвечая на посыпавшиеся вопросы о жизни в городе, школе, холодильнике… Содержимое последнего, как и ответы на осторожные вопросы про цены на продукты и мою зарплату, интересовало женщину чуть ли не больше, чем успехи в балете. Дочь тети Раи, Надя, одно время занималась в одной группе со мной, а потом резко бросила и решила поступать на филологический, чему ее мама не сильно обрадовалась. Когда в кружок, где мы тогда занимались, на день открытых дверей приехала целая комиссия из балетной школы, мы с Надей волновались сильнее всех. А потом, к удивлению и нас, и родителей, оказалось, что это Яна Романовна, хореограф, пригласила своих знакомых посмотреть двух девочек, а их мало того, что посмотрели, так ещё и позвали на бюджетные места. Мама с тетей Раей чуть не сошли с ума от счастья и едва не задушили в объятиях Яну Романовну, которая пообещала подготовить нас к моменту поступления, зная какие высокие требования у хореографов в балетной школе. Как я добиралась до дома после этих дополнительных занятий, страшно вспоминать. Кажется у меня болело все, что только могло болеть, и только мысли о балетной школе придавали мне сил. А Надя через два месяца бросила. И готовиться к поступлению, и балет в целом. В один из дней после тренировки посмотрела на меня и сказала, что ей надоело и, в принципе, никогда не нравилось танцевать. Собрала вещи и ушла. Не знаю как она объяснила свое решение дома и объясняла ли, но тетя Рая спустя неделю зашла к нам в гости и со слезами на глазах попросила не бросать и поступить:

– Этих филологов, хоть в банки соли, а толку-то, – плакала она, сидя на кухне.

И я, только-только вернувшаяся с дополнительного занятия, почему-то почувствовала себя виноватой за то, что Надька сдалась.

После одиннадцатого класса она уехала поступать на филолога, а я, с мамой и папой, в балетную школу. Странно. Ведь мы с Надей даже не дружили. Общались только на кружке и идя домой, но каждый раз, когда тетя Рая спрашивала про мои успехи, у меня перед глазами возникала картинка того вечера и ощущение вины.

– Назар Георгиевич?

– Минуту…

Карина, уловив в моем тоне намек, что сейчас переписка интересует босса больше, чем любые обсуждаемые дела, начинает что-то строчить в своем ежедневнике, и я благодарен ей за это «понимание». Наивно-дурашливый вопрос на экране. Улыбаюсь ему и отбиваю ответ. Я не хочу запрещать Эвридике делать то, что ей хочется. Если ей действительно хочется это сделать.

Назар: Оставляю решение на ваше усмотрение, Эвридика Васильевна.

– Возвращаемся к вопросу о переговорах, Карина.

Кошусь на темный экран телефона и снова улыбаюсь, прочитав вспыхнувшую строчку ответа.

Эвридика: Договорились, Назар)))

Замечаю мелькнувшее удивление во взгляде теперь уже помощницы, но оно испаряется раньше, чем продолжу объяснять то, что буду требовать от Карины:

– Ты отвечаешь за каждое слово и обещание, данное клиенту. Если на сто процентов не уверена в том, что собираешься сказать, лучше промолчи или возьми тайм-аут. Без просьб. Уверенно. «Этот вопрос мы обязательно обсудим чуть позже». Клиенты могут не знать чего хотят, но они должны чувствовать в каждой букве, что мы те, кто знает все. Ясно?

– Да, Назар Георгиевич.

– Молодец. Мне нужен секретарь. И уже в понедельник.

– Если вы не возражаете, то я бы взяла Ренату Свицку из отдела кадров. Она давно работает, хорошо выглядит и грамотно говорит.

– Ты за нее отвечаешь? – спрашиваю, всматриваясь вглубь глаз Карины.

– Да, – сглотнув, кивает.

– В понедельник она должна приступить. Введи в курс дел и объясни все.

– Хорошо, Назар Георгиевич, – быстро чиркнув в ежедневнике несколько строк и поставив около одной восклицательный знак, Карина подняла на меня взгляд и тут же смущённо уткнулась обратно.

– Поздравляю с повышением.

– Спасибо, Назар Георгиевич.

– Это тебе, – протягиваю ей свою «Erich Krause», но не выпускаю из пальцев, пока не договорю. – Потеряешь, уволю. На сегодня свободна.

– Хорошо, Назар Георгиевич, – поперхнувшись, Карина прячет ручку во внутренний карман пиджачка, поднимается и пулей выскакивает из кабинета.

– Глок? Как думаешь, обуркается?

– А куда она денется, босс?

– Как на счёт пожрать?

– Это я всегда за.

Глок откладывает книгу и, потягиваясь ленивым котом, поднимается на ноги, пока я ищу и скидываю себе на телефон личное дело Ренаты Свицки. Почитаем за обедом, приценимся под чьими косяками расписалась Карина. Пару раз отхватит и начнет препарировать каждую возможную в будущем кандидатуру или свою подругу похлеще циничного патологоанатома, если та сразу не поймет, кто будет отвечает за ее косяки в первую очередь. Только так и никак иначе.

Прихватив с собой ещё и папку, которую так и не открыл, выхожу из кабинета и в компании потирающего ладони Глока прохожу мимо стола секретаря, кивнув в ответ на приветствие подскочившей Ренаты. Радует то, что Карина и здесь выдержала проверку. Поняла, что освобождение от работы не равно «можно уйти и отмечать». Бывший секретарь умудрилась выдернуть свою протеже и уже что-то втолковывала ей, обложив ворохом папок. Если так пойдет и дальше, есть вариант получить идеального помощника. Но знать об этом Карине совсем не обязательно. А напомнить будущему секретарю про соответствующий дресс-код лишним не будет.

– Встань, выйди из-за стола, – я оборачиваюсь уже почти перешагнув порог собственной приемной, и цинично убиваю обеих. – Рената, юбка всегда ниже колена, никаких разрезов, побрякушек и блестяшек. Блузка с рукавом, максимально допустимое – три четверти, увижу локоть или декольте чуть глубже, чем сейчас, уволю обеих. Туфли с каблуком средней длины – Карина тебе подскажет, волосы всегда забраны. Из украшений – чем их меньше, тем лучше. Классический маникюр и макияж. Никаких кричащих цветов. Ясно?

– Да, Назар Георгиевич

Сдвоенный ответ, но несколько секунд я продолжаю молча смотреть на обеих, выискивая недостатки во внешнем виде одной и перетаскивая на нее выработанный, отточенный донельзя, стиль другой. Плюс-минус одинаковая фигура позволяет с лёгкостью «переодеть» Ренату, дернуть подбородком Карине, чтобы отошла подальше – свою порцию яда она уже получила.

– Ты – первое лицо, которое видит клиент, входя в приемную, и оно должно соответствовать занимаемой должности и не вызывать даже намека на мысль, что мой секретарь – фикция или, что ещё хуже, проститутка, посаженная поближе. Понятно?

– Да, Назар Георгиевич, – испуганно кивнула белая, как мел, девушка.

– В понедельник посмотрим.

В бабуле, как бы я ее не любил, был один огромный минус – ее было много. Скорее всего, звони я ей чаще, этот минус оставался бы незамеченным. Но там, где Арсений вносил в свое расписание обязательный день для нашей ба и чуть ли не по графику, раз в два дня, звонил, мне было не до этого. Учеба и бизнес, потом просто бизнес – все свободное время я тратил на то, чтобы подняться с колен и доказать отцу, что со мной придется считаться. Арсений плыл по течению в лодочке, которую ему приготовил родитель, старательно кивая на любой намек где, как и что ему делать. Я, один раз приняв решение переть своей дорогой, не отклонялся от этого вектора ни на градус. И это вносило свои коррективы, порой заполняя собой сутки, недели и месяцы. А бабуля, дорвавшись до живого общения, ни разу не укорила по поводу моей занятости и просто восполняла пробел между моим последним визитом и, как сегодня, «случайной» встречей. И глядя в ее глаза, слыша живой интерес в, казалось бы, банальных вопросах, я чувствовал как в грудину вгрызается осиновый кол под названием совесть. Бабка скучала, а у меня не находилось пары часов, чтобы навестить ее или хотя бы позвонить и узнать о самочувствии. Оно, конечно же, было идеальным – Ядвига Генриховна и в мыслях себе не разрешала заболеть или, не дай бог, слечь на больничную койку. Ведь тогда «безродная псина», умыкнувшая у нее из-под носа дочь, гарантированно одержит победу. А признать себя побежденной для бабули было равноценно смерти. И если сперва, еще на заре первых сделок, я отфыркивался от ее похвалы, считая это извращенной шпилькой в сторону отца, то позже понял, что бабка гордилась мной всерьез и первой предложит свою помощь, если я о ней попрошу. Только я не просил. Как бы не закручивала гайки жизнь, не просил, и это стало отдельным пунктиком для гордости бабули. Как и тот факт, что я утер нос отцу с тендером.

– Ба, выбери день, когда бы я мог к тебе приехать.

– Ещё чего не хватало! У тебя своя жизнь, вот и живи ее. Хватит с меня и Арсения с его фальшивой улыбочкой и заботой, – скривилась бабуля. – Как будто я не вижу, что он сидит и смотрит на часы, мечтая сбежать, высидев положенное время. Кстати, ты знаешь, что он сегодня прилетел из своего отпуска?

– Нет. Мы не созванивались, – неторопливо потягивая вино, ответил я и внёс в список дел на сегодня визит к родителям – где ещё мог оказаться братец после отпуска? – И как он?

– А я откуда знаю? – бабуля, сполна утолившая свой интерес за четыре часа распросов, лениво помотрела на жующего очередной стейк Глока и хмыкнула. – Сифилис не подцепил и слава Богу. Мне нравится твой охранник. Тебе подходит.

– Чем? – развернулся к поперхнувшемуся Глоку и качнул бокалом, чтобы он расслабился – Генриховна не собиралась патронить черепушки.

– Не знаю, Назар. Это сложно объяснить словами. Просто прими, что этот парень стоит особняком от всех остальных твоих церберов, – бабуля прищурилась, тщательнее всматриваясь в застывшего истуканом Глока. – Не знаю, Назар. Что-то в нем есть. И я бы ему доверяла. Таких людей видно сразу. Кто его родители?

– Глок сирота.

– Понятно, – кивнула ба и негромко произнесла. – И нет, он не сирота. Ты его семья, Назар. Нравится тебе это или нет, но ты для него именно семья. Закажи ему что-нибудь на десерт. Я хочу побаловать этого медвежонка сладеньким.

– Забавно, – улыбнулся я и в ответ на вопросительный взгляд Генриховны назвал имя и фамилию Глока. – Михаил Михайлов. Правда он не любит сладкое. В армии переел сгущенки.

– Действительно, забавно, – рассмеялась бабуля, подтянула к себе меню и, найдя в нем что-то, подняла руку, подзывая официанта. – Голубчик, принесите-ка вот тому медвежонку, – показала она на Глока, – два куска медовика. Мишки же любят мед?

– На счет этого не уверен, ба.

– Я хочу, чтобы он хотя бы попробовал! – отчеканила Генриховна, и мне пришлось развести руками, принимая ее желание:

– Хорошо. Не удивляйся, если ему не понравится.

– Вот еще! – ба дождалась, когда перед Глоком опустится тарелка с принесенным десертом и лицо охранника вытянется от удивления, а потом сказала, – Миша, не бойся. Просто попробуй.

– Босс? – протянул Глок.

– Уважь бабулю. Если не понравится, просто сдвинь в сторону и забей.

– Хорошо, босс, – кивнул он, осторожно отрезая краешек медовика.

– Ох, как он тебя называет, Назар! – заулыбалась Генриховна и повторила, смакуя. – Босс… Хороший мальчик. Вежливый.

– Не всегда, ба.

– Тьфу на тебя! Я прекрасно представляю какими словами вы разговариваете между собой, но от этого вежливость никуда не исчезает. Она либо есть в человеке, либо ее нет.

– Полностью согласен, ба, – согласился я. – А ты? Что ты хочешь на десерт?

– Клубнику со сливками и бокал шампанского.

– Кто-то сегодня решил праздновать?

– Я могу себе это позволить, Назар. У меня есть на это повод.

Наверное, просыпаться под чертыхание Маньки – далеко не самый лучший способ начинать утро. Но я, после почти двухчасовой переписки с Назаром, вчера вырубилась со счастливой улыбкой на губах и проснулась с ней же. Правда засыпала под сытое посапывание хомячка, а проснулась под звуки больше похожие на шипение гадюки.

– Мань? – спросила я, прозевавшись и усевшись на своей кровати, потерла ноющее, видимо от неудобной позы, в которой спала без задних ног, колено и захохотала, когда подруга злобно выдохнула в никуда:

– Гад!

– Кто?

– Он! – не сильно-то прояснила причину своей злости Манька. Ударила кулачком подушку и плюхнулась на нее, скрестив руки на груди. – Жмот!

– Да кто «он», Мань? – протянула, но в ответ услышала еще несколько не очень лестных эпитетов в сторону уже жмота и гада. Пересела к ней и мягко подтолкнула к стенке, чтобы пристроиться сбоку. – Ты чего такая с самого утра?

– Да так! – фыркнула она, развернулась ко мне лицом и скривилась. – На новом месте, приснись жених невесте… Сволочь!

– Да кто? – прыснула я и затормошила подругу. – Маня, расскажи. Манюнечка, рассказывай. Манька!

– Гоблин – вот кто! А тот, кто придумал эту фигню – вдвойне гоблин! – припечатала она, поджав губы. – Получше что ли не могли приснить? Обязательно этого идиота?

– Ма-а-ань? А ты давно стала верить во все это? – рукой изобразив эфемерное «это», захохотала на дернувшиеся в ответ плечи подруги и пихнула ее в бок с обидой в голосе. – Ну и не рассказывай. Не очень-то и хотелось

Полежав минуту, Манька с вздохом перевернулась на спину и сложила ладони над животом:

– Эв, ну вот как можно взять и такой сон испоганить?

– Какой? – аккуратно спросила я.

– Такой! – снова вздохнула подруга и, перевернувшись на бок, наставила на меня палец. – Чур не ржать!

– Клянусь!

– Ладно. Заржешь – огрею подушкой!

– Мань, да я уже пообещала! Долго будешь кругами ходить?

– Нет! И все равно он гад!

– Конечно, гад! – поддакнула я. – И еще жмот и хамло!

– А я про что говорю! Взять, припереться в мой сон с коробенью эклеров и сожрать их практически в одну харю!

– Вот же… гоблин, – заперхала я, пряча улыбку в кулаке. – Вообще все сожрал?

– Почти, – кивнула Манька. – Я ведь ему, главное, говорю, что сейчас чайник вскипит, подожди, а он, рожа гоблинская, все жрет и жрет. Жрет и жрет. Я себе два успела отложить, а потом чувствую, что нет – не поможет. И давай с ним наперегонки давиться.

– И-и-и?

– А он… вонючка… в последний вцепился и не отдал!

– Даже половинку не отломил?

– Какую половинку, Эв!? Этот-то гоблин? Как же! Сожрал и даже не подавился! А потом еще и говорит: «Приятного, блядь, аппетита!» Вот же свинота!

– Чего-о-о!? – подскочив на кровати, я уставилась на Маньку ошалевшими глазами. – Тебе что, этот доставщик приснился!? Это хамло!?

– Прикинь! – Манька тоже решила сесть и с надеждой посмотрела на меня. – Это же все фигня, да!? Эвуль, скажи, что все это фигня!

– Ну-у-у-у…

– Эвка!!! Только попробуй ляпнуть, что нет!

– Да, конечно, фигня, Мань! Нашла тоже во что верить, – поторопилась успокоить подругу. – Тебе просто хотелось эклеров, вот они и приснились. А доставщик этот гоблинский… взял и всю малину тебе обломал.

– Да! – резко кивнула Манька, а потом, хихикнув, вкрадчиво спросила. – А тебе? Назар снился?

– Нет!

Видимо я ответила слишком поспешно и категорично, потому что Манька расплылась в улыбке, которая могла означать только одно – «да-да-да, кому ты заливаешь?»

– Маня!

Покраснев до самых корней волос, что только убедило подругу в правильности своего «да», я подскочила с кровати и не нашла ничего лучшего, чем взять подушку и запустить в хихикающую мордашку. А Манька, взвизгнув, увернулась от прилетевшей плюхи и стала прыгать по кровати, повторяя, как заведённая:

– А Эвка влюбилась! Влюбилась! Влюбилась!

– Маня!

– Влюбилась! Влюбилась!

– Манька!

Сколько раз она повторила, почти проорала, эту истину, а я ее пыталась опровергнуть, не знаю. Только в какой-то момент, Маня не подпрыгнула, а наоборот плюхнулась на кровать и шепотом спросила:

– А вы уже целовались?

– Нет! – выпалила в ответ и опустила глаза в пол.

– Эвуль?

– Отстань.

В одну секунду злость на Манькино детство в заднице испарилось в неизвестном направлении, и на его место прилетела щемящая тоска и жгучая обида. Я опустилась на край своей кровати, подтянула колени и, глянув на притихшую подругу, неожиданно для нее и себя разревелась.

– Эвка, ну ты чего? Эвулечка? Эвчик? – обняв меня, Манька и сама скоро зашмыгала носом. – Что, совсем-совсем ни разу?

– Нет, – всхлипнула я. – Даже не пол разика. Мань? Может, со мной что-то не так?

– В смысле? – насторожилась Манька.

– Ну я не знаю, – пожав плечами, я посмотрела на свою вытянутую, но от этого не ставшую менее удобной, домашнюю ночнушку и захлюпала громче. – Может, я страшная?

– Совсем сбрендила? В каком месте ты страшная?

И лучше бы Маньке не пришло в голову это уточнять. Я оттянула ворот ночнушки, скосила взгляд вниз, туда где у Лорки красовалась эффектная ложбинка, и закусила губы, чтобы не разреветься в голос. Все доводы, которыми успокаивала себя, разом потеряли вес и объем… Как и чья-то грудь, никогда ими особо и не отличавшаяся. Маечки и топики и до этого казались жалким оправданием и плюсом, а сейчас… Меня буквально разрывало на части от того, что недодвоечка с по-детски розовыми пуговками сосков скорее отпугивала, чем подталкивала Назара к чему-то большему. К чему? Не знаю, я не задумывалась об этом, но своя собственная «не дрыгающаяся грудь» заранее поставила на всем большой и жирный крест. Ни поцелуев, ни того, что приснилось, мне не светило, а все из-за нее. Мелькнувшая хныкающая мысль шарахнула у меня в голове, разом перекрывая поток слез: «Я что, хочу вот того? Вот прям такого? Вот прям-прям на столе!?»

Оторопев от удивления на Манькино лице – нет, это ведь абсолютно нормальное явление, когда ревущая подруга резко затихает и начинает хлопать ресницами, – я прислушалась к своим ощущениям и испугалась уверенного на все сто процентов: «Да!» Если бы вдруг, случайно или неслучайно Назар это начал… Я бы… Я бы…

Подскочив на ноги, я понеслась в ванную, пугаясь вспыхнувшего в ответ осмелевшим мыслям низа живота. Там все ощутимее полыхало, наполняясь перекатывающимся огнем, который нашептывал, что мне не просто понравится оказаться на столе и почувствовать блуждающие по ногам изучающие прикосновения. Мне захочется попробовать ещё что-нибудь большее. Гораздо большее.

Захлопнув за собой дверь и закрывшись на замок, я задрала вверх край ночнушки, стянула вниз трусы и увидела как от невыносимо зудящих губок вслед за тканью протянулась тонкая поблескивающая ниточка. Ещё совсем не тот потоп, с которым проснулась после того безумно откровенного и яркого сна, но уже далеко не привычное мне состояние. И, кажется, я, наконец, смогла состыковать и уловить вполне логичную связь – сон с Назаром или чуть более смелые мысли о нем автоматически отзывались такими проявлениями собственного… Желания? Возбуждения? Вспыхнувшие уши подсказали, что последнее – самое точное и правильное определение происходящему. И видимо окончательно ошалев от «гениальности» открытия, я прижала пальцы к все сильнее увлажняющимся губкам, и замычала, когда по позвоночнику покатилась приятная до ужаса волна, от которой на мгновение расфокусировалось зрение.

– Эва? – вопросительно протянула Манька из-за двери, постучав в нее пару раз, и я торопливо отдернула руку и крикнула:

– Кто первый встал, того и тапки!

Включила воду, чтобы создать видимость того, что залезла в душ, и потерла оставшиеся следы, почему-то глупо улыбаясь скользящему ощущению между пальцев.

Свободные брюки цвета хаки с двумя десятками карманов, кроссовки, футболка и куртка, полчаса назад небрежно отброшенная на козлы. Я уже битый час смотрю со своего наблюдательного пункта на Назара – первые сорок минут украдкой, а потом уже не скрываясь. Впитываю его движения, ловлю обрывки слов, которыми он переговаривается с мужчиной в видавшей лучшие времена спецовке. Рядом с ним его друг, Михаил, чаще Глок, выдающаяся фигура, даже на фоне не маленького Семёновича. Только мои глаза смотрят не на них. Они прикипели к Назару, его рукам, взъерошенным волосам и карандашу, сунутому за ухо. Не думала, что наблюдать за работающим мужчиной интересно, но смотрю, смотрю, смотрю. И никак не могу оторваться. Манька сбежала помогать маме готовить обед – испугалась Миши-Глока. Я тоже, минут десять назад, уже не в первый раз дала себе слово, что ещё пару минут посижу и… все никак не уйду. Не могу подняться и уйти. Ведь там Назар. Он магнит. И я тянусь к нему. Чувствую, что тянет с каждой минутой сильнее. А когда его рука поднимается к челке и смахивает ее со лба, и пряди через минуту снова возвращаются обратно, меня буквально подмывает подойти и потрогать их. Хотя бы на секунду прикоснуться. Может, не стой рядом с Назаром папа, я бы подошла чуть ближе, чтобы послушать о чем они говорят, узнала причину, по которой хмурятся брови, а пальцы, побарабанив по одному из карманов, взлетают к карандашу и начинают что-то чертить на перевёрнутом ватмане. Двое мужчин – папа и Семеныч, – склоняются над появляющимся наброском, и если папино лицо озаряется довольной улыбкой, то Семёнович начинает озадаченно тереть подбородок. И только Назар, собранный и в то же время расслабленный, что-то увлеченно чертит, поясняя обоим свои мысли.

– Семеныч?

– Назар Георгиевич, ну-у-у… в принципе, конечно, можно… я не говорю, что невозможно…

– Смотри…

Снова порхающий карандаш кладет несколько линий, а папа уже не просто довольно улыбается – он светится от счастья, важно уперев руки в бока. Что его так могло порадовать? Не знаю. Терпение сидеть в стороне уже давно закончилось, и я, воровато оглянувшись, встаю с гамака и делаю два шага к мужчинам, пытаясь высмотреть причину папиного счастья.

Не видно.

Снова шаг. Вытянув шею, могу увидеть лишь чистый край ватмана, и желание посмотреть толкает меня сделать ещё пару шагов. Смещаюсь к папе, одновременно пряча за ним свой интерес и наблюдая за аккуратными линиями, среди которых нет ни одной лишней.

– Здесь прокидываем трубу к септику, делаем подъем за опорой, дальше поворот под помывочное отделение и крепим на подвесы к балкам. Шустова помнишь?

– Тоже в два слоя теплоизоляции, Назар Георгиевич?

– Обязательно.

– Тогда вопросов больше нет.

– Василий Павлович? Вас устраивает?

– Хэх. Ну пока меня все устраивает, – хмыкнул папа, а мне захотелось треснуть его по затылку.

Устраивает? Сам стоит, чуть не лопается от зависти к себе самому и «пока устраивает»!?

– Василий Павлович, решать вам. Да-да, нет-нет. Если вас все устраивает, то после никаких изменений уже не будет, – спокойно произнес Назар, но меня буквально прошибло от того, как в этом спокойствии прозвучало стальное: «Решаем сейчас!»

Не через час, не завтра, а сейчас. И папа, уловив этот посыл, хитро улыбнулся:

– Назар, если что-то будет не так, я знаю к кому приду с вопросами. Ты же архитектор? Вот и сделай, как для себя, а не какого-то Шустова.

На секунду, мне показалось, что в глазах Назара сверкнуло. Полыхнуло так, что у меня на загривке высыпали восхищённые мурашки, а потом он улыбнулся и протянул отцу ладонь:

– Как для себя, Василий Павлович?

– Да, – кивнул папа, пожимая руку.

– Семёнович, ты слышал. Приступаете завтра.

Простота всегда скрывает за собой больше, может рассказать и показать больше, чем выставленное напоказ. Стоит лишь присмотреться, дождаться момента, и все простое, кажущееся непримечательным, начинает играть совсем другими красками. А они, в ответ на удивление – ведь не было ничего, и вдруг появилось, лишь негромко усмехнутся: «Ну да. Как-то так».

Выйдя на крыльцо, я подбил из пачки сигарету. Посмотрел на утопающие соседские участки и отблескивающую каплями траву и, так и не закурив, пошел по выложенной плитками дорожке, прислушиваясь. Если у соседей все плыло и грядки больше напоминали небольшие прямоугольные озера, на участке Симоновых последствия грозы выглядели иначе. Сильно иначе. Будто над их пятачком земли растянули огромный зонт и попасть под него смогли лишь редкие капли. Контраст, требующий найти ответ или подтверждение своей догадки о дренаже. Я бы сделал так, и еле слышное журчание воды услышанное у будочки, под которой скрывалась верхушка септика, растянуло губы в улыбке. Кажущаяся неважной и в то же время вызывающая уважение мелочь. Ещё вчера царапнуло, что в дачном доме на кухне стоит привычный кран и унитаз в туалете, а обнаруженный сегодня дренаж толкнул осмотреться внимательнее. Оголовок трубы скважины с уходящими в нее проводом и шлангом от погружного насоса, отсыпанная песком и выложенная все теми же плитками площадка под машиной, аккуратная поленница с ящиком под щепки для растопки – все на своем месте. Там, где должно быть, и так, как сделал бы сам.

– Здоров, сосед! А Палыч где?

Обернувшись на прозвучавшее приветствие, я махнул рукой в сторону дома:

– День добрый. В доме. Позвать?

– Зять что ли? – вместо ответа спросил мужчина, вкатывая за забор тележку. Поставил ее на дорожке, ведущей к сараю, оценивающе осмотрел меня, вытер о штанину ладонь и протянул, представляясь. – Сергеич.

– Назар.

– Осматриваешься?

– Вроде того.

– Ну-ну, – хмыкнул под нос мужчина и вскинул ладонь в приветствии уже отцу Эвридики. – Здоров, Палыч. Я его в баню зову, а он, значится, мало того, что не идёт, так ещё жмот и тихушник?

– Чего!? – оторопел от такого «приветствия» Василий Павлович. – Охренел, Сергеич!? Где и что я тебе зажал? Тележку, которую сам ни разу не пользовал? Или дрель, которую ты вторую неделю несёшь и никак донести не можешь?

– Палыч, ты дурачка-то не включай. Свадьбу замылил и не позвал – черт с ней, мы не гордые. Но на пузырь-то хотя бы мог позвать? С зятем, – кивнул в мою сторону сосед, – по-людски познакомить?

– С кем!? – окончательно оешил Василий Павлович. – С каким ещё зятем, Сергеич!? Ты вчера после бани своей бормотухи перепил или белены с утра успел обожраться!?

– Чего это сразу бормотуха!? – вскинулся Сергеич, размахивая руками. – Как на той неделе пробовали, так самогон, а как зять рядом и «Крузак» за забором, так бормотуха сразу!? Давай ещё скажи, что теперь здороваться перестанешь! Заважничал, смотрю… Цаца!

– Кто цаца!? Я!? – скрипнув зубами, отец Эвридики попер на соседа локомотивом, подтянул рукава и, сжав кулаки, по-хозяйски оттеснил меня в сторону, – Назар, отойди-ка, чтоб не зацепило… Цацу он тут нашел…

– Это не мой «Крузак», – едва сдерживая улыбку, произнес я. – Василий Павлович, давайте все успокоимся и не будем делать поспешных выводов, – попытался тормознуть «тестя», и он бы остановился, если в воздух не выстрелило насмешливое:

– Да у него ещё и машины нет!? Не пришей кобыле хвост, да!? Зять – неча взять!? А гонору-то гонору… Тьфу!

– Ах ты… халявщик! – проревел отец Эвридики и больше не слушая мои просьбы остановиться и разобраться, не доводя ситуацию до абсурда – было бы в чем разбираться, – полез на соседа врукопашную.

А Сергеич, увидев, что «зять соседа» отводит в стороны кулаки «тестя», не давая его бить, разошелся не на шутку, то и дело подливая масла в огонь:

– Выпендрежник! Жлобина! Цаца! – летело в перерывах между попытками достать раздувающего ноздри отца Эвридики. – И тележка у тебя – говно! Даже навоз в ней возить стыдно!

– Что-о-о-!? Я тебе покажу говно!

– Глок!

При желании вырубить требующего расправы отца Эвридики и решившего выкопать себе могилу поглубже соседа можно было в пять секунд. Оба отказывались хоть что-то слушать и размахивали кулаками, как два не поделивших машинку ребенка в песочнице. Сыпали руганью, припоминая друг другу косяки, один другого глупее, и пытаясь достать «наглую морду» через меня. За ту минуту, которая потребовалась Глоку, чтобы выскочить из дома и сграбастать Василия Павловича, тот все же умудрился подсветить соседу глаз, вспомнить весь инструмент, который ему несут с прошлого года и даже обещанную, но видимо так и не принесенную бутылку бормотухи.

– Да чтобы я еще хоть раз у тебя что-нибудь попросил! – проорал Сергеич, трогая свежий бланш, после того как я вытурил его за забор и закрыл калитку. – Жлобина ты, Палыч!

– Да чтобы я хоть раз тебе что-нибудь дал! – не остался в долгу Василий Павлович. Стряхнул руки Глока и плюнул в сторону удаляющегося соседа. – Чтоб у тебя картошку колорад пожрал!

– В тебя столько не влезет! Лопнешь! – огрызнулся сосед, скрутив фигу. – Выкуси, Колорад!

– Что-о-о!?

– Что слышал, глухая тетеря! Тьфу на тебя! И тачка у тебя все равно говно! И сам ты…

– Заткнулись оба! – рявкнул я, и Сергеич, ойкнув и присев, рванул в сторону своего участка, а Василий Павлович сперва сверкнул глазами, но увидев скорость, набранную беглецом, сложил ладони рупором и проорал ему вдогонку:

– Выкусил? Знай наших! – сплюнул под ноги, посмотрел на нас с Глоком и качнувшиеся в двух окнах шторы и махнул рукой. – Черт с ним! Только руки марать. Пошли, мужики, завтракать. Мать там уже чайник вскипятила. Нет, ну ты подумай, а… Тележка ему говно… Цацу он нашел…

– Босс?

– Глок, лучше не спрашивай.

Нет, это не может быть правдой. Это какой-то сон. Оживший, просочившийся в реальность и ставший осязаемым, сон. Каждая буква, произнесенная его голосом – восторг, феерия, сладкое опьянение. Каждое прикосновение… Нет, так не бывает. Так просто не может быть! Мое тело, будто пронзенное тысячами иголочек, вспыхивает огнем и шепчет: «Ещё! Ещё! Ещё!» И поцелуй, как отдельный вид наказания. Наслаждением. После него скашивает ноги, скручивает низ живота, а мир перед глазами заволакивает молочной дымкой, сквозь которую под силам пробиться лишь карим глазам с медовыми колечками вокруг зрачка. Поцелуй. После него подняться на четвертый этаж – испытание с мыслью: «А что будет, если…» Глупая улыбка, ключи выпадают из руки на коврик перед дверями и слава богу, что на площадке не горит свет. Потому что одновременно стыдно за свои мысли и томительно сладко от того какие они.

Манька, подсветив фонариком на телефоне, поднимает связку, щелкает замком и бурчит на застрявший в нем ключ. Я плыву в своих осмелевших фантазиях, где мы с Назаром одни, в темноте, и его ладони скользят по мне то выше, то ниже, лаская, а мое тело вспыхивает огнем на эти прикосновения. И ступни горят. Нестерпимо, болезненно горят. За спиной хлопок, больше похожий на взрыв, и следом за ним ультразвуковой визг, сметающий такие сладкие фантазии.

Словно очнувшись, я бегу назад в коридор, не понимая что могло испугать Маньку. Ноги горят все сильнее. Под ними, в ответ на каждый мой торопливый шаг, хлюпает и в кроссовках чавкает, а Маня, выорав весь воздух, жадно хватает новую порцию и, начиная визжать громче, вдруг резко смолкает, взлетая куда-то вверх и вдаль. Секунда, и я лечу за ней, вырванная из квартиры чьими-то руками. Раскрываю рот, чтобы заорать, но прежде чем смогу выдавить из себя хоть звук, мои губы накрывает ладонь, а в ухо доносится рычащий шепот:

– Тихо.

Назар? Назар!

В одну секунду руки вцепляются в него, из глаз брызжут слезы. Я мычу ему в ладонь и, как Манька, резко замолкаю, услышав леденящее душу:

– В машину. Обе. Быстро.

Схватив Маню за руку, пулей лечу вниз по лестнице и, оказавшись внутри машины, первым делом блокирую двери, а потом, судорожно сглотнув вязкую слюну, смотрю на свои скачущие пальцы и стучащую зубами подругу, забившуюся с ногами в угол заднего сиденья.

– Т-т-т, – ее колотит, как припадочную, обескровленные от страха губы застывают в немом крике, а в стеклянных глазах столько ужаса, что я снова начинаю реветь.

Обняв Маньку, сама подтягиваю ноги. Всхлипываю, поглаживая ее плечи, и Маня через мгновение тоже срывается в рев. Шмыгает носом, прячется, вжимаясь в меня, и от этого я вою белугой, боясь непонятно чего, с чем там, в квартире, сейчас воюет Назар. Сердце выламывает грудную клетку и хочется сорваться обратно, чтобы узнать, что с ним все хорошо. Только не могу пошевелиться и даже потянуться к ручке двери – Назар произнес «в машину» таким тоном, что любая попытка ослушаться кажется самоубийством. Мое место тут, его – там. По-другому не будет.

– Просто сделай, остальное оставь мне.

Фраза, однажды сказанная с мягкостью, сегодня прозвучала иначе. Лишь смысл остался неизменен. «Сделай, все остальное тебя не касается. Не бойся, я тебя закрою. Спрячься, я защищу.» В один миг, в секунду, заполнила тело успокаивающим теплом, и я ему верила. Поверила сразу и без оглядки. Выдохнула, посмотрела на ревущую Маньку и, прижав к себе плотнее, зашептала:

– Не бойся. Назар все решит.

И стоило это произнести вслух – нет, не прокричать, хватило и шепота, – на улицу вышел Он. Промокший до нитки, с прилипшими ко лбу волосами и злющий до ужаса. Назар смахнул с лица воду, что-то выговаривая в телефон. И хотя я не слышала о чем он говорил, догадалась, что тот, кому звонил Назар, сейчас если и не седеет, то стоит по стойке смирно, соглашаясь с каждым услышанным словом. Потому что по-другому быть не могло. Ослушаться или сказать что-то поперек? Нет. Это не обсуждается. Будет только так, как скажет Назар. Или случится непоправимое. Пугающее и одновременно завораживающее своей жестокостью выражение лица, когда разговаривал по телефону, и уже через секунду спокойное и улыбающееся, когда посмотрел на меня.

Сунув телефон в задний карман брюк, Назар повернулся к вышедшему из подъезда не менее промокшему Мише, стянул через голову футболку и, отжав ее, натянул обратно. Несколько секунд, а у меня пересохло в горле. Я поймала себя на мысли, что хочу прикоснуться к его плечам, прижаться к спине и постоять так, впитывая тепло и запах его кожи. Может, осмелев, скользнуть пальцами по талии, провести ими по кубикам пресса – не видела их, но смогла догадаться, что спереди мышцы будут не менее рельефными, чем на спине. А смогла бы? Подойти и сделать вот так? Не застыть, краснея от стыда, а обнять и… Вряд ли. Я хотела этого, безумно хотела и в то же время понимала, что не смогу перебороть смущение. Но эта завораживающая картинка собственной смелости уже впечаталась мне в мозг намертво. И что удивительно, когда Миша повторил со своей футболкой те же действия, внутри ничего не шевельнулось, хотя по телосложению и объемам мышц он превосходил Назара.

Помотав головой, будто отгоняла морок, я посмотрела на приближающихся к машине парней, перегнулась через спинку сиденья, чтобы разблокировать двери, и растаяла, увидев широкую улыбку.

– Молодец, – негромко произнес Назар, оглядев нас с Манькой. – Сильно промокли?

– Нет, – дернула я головой, но увидев потемневшую под кроссовками кожу сиденья поспешила опустить их на пол. – Только ноги.

– А Маня?

– Тоже нет, – ответила, осмотрев подругу и спихнув ее ноги вниз. – Миша, извини, мы тут…

– Забейте, – отмахнулся он, убирая что-то под сиденье. – Высохнет, – откинул голову на подголовник и рассмеялся. – Малая, вот ты орать!

– Я испугалась, – еле шевеля губами прошептала Манька.

– Да мы уже поняли, что испугалась, – улыбнулся Назар и предвосхищая мой вопрос, что все таки произошло, сказал. – Значит так. Сейчас ждём аварийку. Они перекроют отопление, дальше пусть управляйка решает, что делать. Нас этот геморрой не волнует. Отглушать, менять или варить – пусть думают сами. Как и то откуда найдут деньги на все остальное, – кивнул с ухмылкой. – Маня, квартиру ведь тебе Филипп Гроссов снимает?

– Да, – пискнула она.

– Я ему позвоню, объясню ситуацию. На счёт ремонта не переживайте – это головная боль управляйки. С соседями снизу тоже утрясем. Короче, вопрос закрыт, соответственно переходим к нашим дальнейшим действиям, – Назар похлопал себя по карманам, вытащил из одного баночку с монпансье, из другого расползшиеся остатки от пачки сигарет и негромко выругался себе под нос. – Черт.

– В бардачке есть, Босс, – подсказал Миша и выложил на торпедо зажигалку, предварительно проверив ее.

– Шикарно, – Назар полностью открыл окно, жадно затянулся и, выпустив дым через нос, посмотрел на нас с Манькой, а потом выпрыгнул из машины, чвакнув кроссовками. – Итак. Наши действия. Ждём аварийку, потом смотрим, что можно взять из вещей. Дальше едем ко мне. Вопрос не обсуждается и решен. Пока просушат квартиру, живёте у меня. Там будем плясать от того, какой вердикт вынесут оценщики и как на это отреагируют в управляйке. Если начнется волокита, подключим юристов, но я ещё раз говорю – это не ваша головная боль. Вопросы?

Манька тут же замотала головой, а я почему-то подумала о том, как объясню маме с папой, что какое-то время буду жить у Назара, но ляпнула совсем другое, в разы более волнующее:

– А ты?

– Что я? – переспросил Назар.

– Где будешь жить ты?

– В отеле, у родителей, не переживай, я не буду вам мешать и найду где переночевать.

– Но…

– Эва, никаких но. Вас в отель я не пущу!

– Да я не про это, Назар! – расстроенно выпалила я. Посмотрела ему в глаза и покраснела от мыслей, что закружились в голове сошедшим с ума роем.

– Тогда про что? – решил уточнить Назар, и я опустила глаза, заливаясь краской до корней волос.

Как можно было сказать вслух то, что мне хотелось, чтобы он куда-то уезжал? Закусив губы, посмотрела с надеждой на Маньку – вдруг догадается или… Боже, нет! Не хватало только, чтобы Маня подумала, что я хочу чего-то такого! Только она все же догадалась и, пихнув меня в бок, озвучила мое желание:

– А зачем тебе уезжать? Мы же не займем много места! И могли бы готовить. Хотя бы в благодарность. Да! Ты знаешь, как я готовлю? Пальчики оближешь! Эвка, да кивни ты! И еще.. Деньги тратить не надо. Вот!

– Мань, – улыбнулся Назар. – Поверь, деньги это меньшее, что меня волнует.

– То есть, хочешь сказать, я плохо готовлю!? Я!? – Манька отпихнула меня, выпрыгнула из машины и встав рядом с Назаром посмотрела на него снизу вверх с вызовом. – Да я Филу завтраки готовила! И ему нравилось!

– Не самая последняя инстанция, – рассмеялся Назар. Бросил на меня быстрый взгляд и вдруг пошел на попятную, соглашаясь. – Хорошо. Тогда договоримся сразу, продукты покупаю я.

– Мы согласны, – кивнула Манька. – И пирожные тоже.

– Маня! – я подскочила со своего места и зашикала на подругу. – Ты совсем сбрендила?

– А что? – удивилась она. Показала пальцем на хохочущего Назара и припечатала. – Он сам сказал, что покупает продукты, а я люблю сладкое.

– Малая, вот ты борзая в край, – басовито загоготал Миша.

– Я не борзая! И не малая! – с какого-то перепуга разошлась Манька. Зыркнула на хохочущих парней, раздувая ноздри и счастливо взвизгнула, когда Назар принял и это, шкалящее по своей наглости, требование:

– Договорились, Мань. Надеюсь, против десертов из «Четыре» ты не против?

– Нет!!!

Подруга запрыгала счастливой козой, а я подняла глаза и просто не смогла их отвести от глаз Назара.

Ледяной душ не может снять напряжение в мышцах или хотя бы снизить градус моего состояния. Не открывая глаз, тянусь к крану, проверить положение регулятора – в крайнем, и не помогает, – снова упираюсь ладонями в стену и поднимаю лицо под струи воды. Только один черт горю. Голову рвет на куски от того, что Эвридика сейчас в моей квартире, спит в моей постели, а я, как подросток, мальчишка, не могу ни о чем думать. Сошедшая с ума фантазия рисует слишком реалистичную картинку, на которой Эвридика… Черт!!! Весь вечер пялиться на ее губы, не услышать ни слова из болтовни Маньки. Я вообще что-то отвечал? Вроде бы да. Даже не забыл про обещанный пломбир и шоколадку. Правда, когда увидел подернутые дымкой глаза Эвы и пунцевующие кончики ушей, мой палец дернулся и в приложении заказа в корзину вместо одного лотка добавилось пять. В принципе, мне было без разницы, а с учётом аппетитов Маньки оказалось даже очень удачным. Кому расскажешь, что подруга Эвридики после ужина сможет умолотить килограмм мороженого и потом, довольно жмурясь, потянется за вторым, не поверят. Может, только Глок. Но все это шло где-то далеко и не со мной. Я тонул в фиалковых озёрах, рывком выдергивал себя из их омута, отводил взгляд в сторону, чтобы уже через несколько секунд снова нырнуть в них и утонуть заново.

Убрать посуду в посудомойку, пожелать спокойной ночи и уйти покурить на балкон – попытка успокоить взбесившиеся мысли. Безрезультатно. Не помогло. И душ тоже не помогает, хотя торчу тут уже черт знает сколько. Одно радует, что Эва и Манька уже легли спать и никто не претендует на ванную.

Выстояв ещё несколько минут под ледяной водой, обматываю бедра полотенцем и иду курить. Я не хочу вытираться. Хочу хоть немного замёрзнуть, чтобы потом успеть уснуть, пока замороженные мысли не успели разнести голову. Вот только оказавшись на балконе, матерюсь сквозь зубы на последнюю в пачке сигарету. Матерюсь и выкуриваю ее до фильтра. Снова ванная. Теперь уже растереться насухо, одеться, вернуться на балкон за зажигалкой. Мельтешение по собственной квартире больше напоминает ломаную траекторию оттаявших мыслей, чем сборы до круглосуточного магазина. Я стараюсь не шуметь, но кто-то сверху решил включить для меня режим неуклюжего увальня, который за пару минут умудрился влететь пальцами ноги в ножку дивана, потом плечом в край шкафа в прихожей… Сунутые мимо кармана ключи и финальный штрих, доводящий до бешенства – натянутые кроссовки, в которых топтался по воде.

– Черт!!!

Я рычу, уже не скрывая своего раздражения. Матерясь, скидываю обувь и носки, раскрываю коробку с ботинками. Переобуваюсь и поднимаю с пола упавший портплед, который вместе с коробкой все же перенес вниз, чтобы с утра не шарахаться по спальне.

– Назар? – растерянный голос, словно ушат ледяной воды, вылитой на загривок.

Я поднимаюсь на ноги, поворачиваюсь к застывшей на верхней ступени лестницы Эвридике и в одну секунду понимаю как для нее смотрится увиденное – дождался когда все уснут и собрался сбежать, наплевав на обещание остаться. Еще и этот долбанный портплед в руке… Черт!!!

Наплевав на все, отбрасываю его в сторону расправленного дивана и начинаю смеяться. Происходящее сейчас – какой-то фарс, доведенный до абсолютного абсурда, и я в нем главное действующее лицо. Только Эвридика спускается ниже, на пару ступеней, и замирает в нерешительности, когда я, отсмеявшись, говорю, что никуда не сбегаю, а собрался за сигаретами.

– Ложись спать, Эва, – улыбаюсь, успокаивая, и не знаю на каких остатках самообладания отвожу от нее взгляд и иду к дверям.

Как я теперь усну, увидев Эвридику в пижамке? Как!? Простенькая пижама, и у меня внутри полыхает похлеще, чем если бы просмотрел самую откровенную коллекцию «Victoria Secret» на лучших моделях. Они меркнут рядом с Эвридикой в пижаме, а я сгораю от возбуждения. Черт! Черт! Черт!!!

– Выпей, Эва.

Две таблетки на ладони и стакан с водой. Я глотаю обезболивающее, запиваю его и не поднимая глаз, едва шепчу: «Спасибо». Не потому что нет сил говорить, а потому что стыдно. Краска заливает мое лицо, когда Назар опускает на невысокий прикроватный столик прозрачный пакет. Сквозь него легко прочитать название, красующееся на двух упаковках тампонов, и мне хочется провалиться сквозь землю от того, что любой желающий мог увидеть что именно купил Назар. И ещё от того, что купил для меня.

– Эва, это просто физиология. Не стоит так стесняться. Давай я приготовлю тебе завтрак. Что ты ешь в такие дни?

Негромкий голос, заботливо поправленное одеяло, только у меня к глазам подступают слезы. Что я ем в первый день месячных? Назар всерьез думает, что есть какое-то особенное меню для критических дней, которые на меня вечно сваливаются как попало, а не как у всех нормальных девушек? Как будто это какой-то праздник. Ну да. Праздник под названием «Вы нас не ждали, а мы пришли. Эге-гей!» Не хватает только хлопушек, колпаков и радостных воплей приглашенных гостей.

– Ничего. Спасибо, Назар.

Поворачиваюсь на бок, сворачиваясь калачиком и прячась с головой под одеяло. Хочется разреветься в голос, но я закусываю губы, крепче обнимая плюшевого медведя. И лишь услышав удаляющиеся шаги негромко всхлипываю и выныриваю из своего убежища.

– Карина, отмени все на сегодня. Что? Съездишь сама. Да, сама. Сейчас позвони Крепалову и уточни какую именно машину он хочет. Подготовишь договор и скинешь мне на почту. Все.

Обрывки телефонного разговора в тишине квартиры звучат громче, чем необходимо. Ещё дверь в спальню полностью открыта. Будто Назар специально оставил ее нараспашку и таким образом решил поставить меня в известность, что вне зависимости от моего желания, он остаётся дома. Мне и так неудобно за его поездку в аптеку и тампоны, а за сорванные планы и вовсе. Только уже принятое и озвученное решение я не изменю. Даже если встану, скажу, что мне внезапно стало легче и хочу чтобы Назар поехал на работу, ничего не изменится. Он сказал, что остаётся дома, звонком констатировал этот факт и спрашивать нравится мне или нет не собирался. Приглушённый хлопок холодильника, чуть более громкое бряканье посуды, а дальше шум воды из крана и звуки знакомые любому человеку хоть раз готовившему что-то на кухне. Мне больно, стыдно, неловко и одновременно с этим приятно. Отменить все ради того, чтобы побыть со мной рядом? Ещё и всерьез собирается приготовить завтрак? Я понимаю, слышу, так и есть, но не могу поверить, что это не сон.

– Добрый день, Сергей Витальевич. Заблудились?

В подвальном помещении «Le Vice» мой голос прозвучал с нескрываемой издёвкой, хотя мне просто захотелось узнать какого черта забыл в своем бывшем клубе Гоня, послать Хана, выдернувшего меня из постели, и свалить домой. А труханувший Гоня явно что-то забыл, раз припёрся с монтировкой, которая выпала из его руки и противно брякнула о бетонный пол.

– Какой у вас интересный инвентарь, Сергей Витальевич, – протянул я, наклоняясь за монтировкой. Покачал ее в руке, примеряясь к весу, потрогал блестящий край с выщербиной и хмыкнул. – Отдать решили или забрать? Хан, ты не в курсе для каких игрищ такую штуку можно использовать? БДСМ не моя стихия.

– Мне кажется, Сергей Витальевич сейчас нас просвятит, – едко ухмыльнулся Хан. – Да, Сергей Витальевич? Будьте любезны. И если вас не затруднит, повернитесь.

Шаркнув подошвами, Гоня развернулся и сглотнул, когда я щёлкнул кнопкой фонарика и направил луч на белеющее лицо.

– Что-то вы совсем неважно выглядите, Сергей Витальевич. Вам бы к врачу обратиться. Я же предлагал, – шагнув в сторону, я посмотрел на куски бетона, валяющиеся под ногами Гони и небольшое углубление в стене, у которой мы с Ханом его и поприветствовали. – Клад ищете? Поэтому в одиночку приехали? Или делиться не хотите?

– Ай-ай-ай, Сергей Витальевич, – покачал головой Хан. – А как же процент Счетовода? Георгий Иванович же не зверствует, но может обидеться, что его кинули, – улыбка Хана медленно превратилась в хищный оскал, – и я могу обидеться, что кто-то вламывается ко мне без спроса.

– Да-а-а, Сергей Витальевич, может все же отлепите язык и объяснитесь?

Не самая лучшая постановка «хороший и плохой полицейский», но мне внезапно стало на нее плевать. Как и на самого Гоню. Мое внимание полностью сосредоточилось на блеснувшем в глубине ниши металле и этот блеск совсем не походил на тот, которым могла отсвечивать арматура. Она в принципе не могла блестеть, да и куски бетона при более внимательном рассмотрении лишь на поверку оказались бетонными – тонкий слой, больше для маскировки, и что-то очень похожее на асбест или гипс.

– Отойдите в сторонку, Сергей Витальевич, – прорычал я и, перехватив поудобнее монтировку, начал выламывать куски «стены», расширяя нишу.

– Назар?

– Хан, лучше последи, чтобы Гоня не выкинул что-нибудь, – ответил я и хмыкнул на хлесткий звук удара и последовавшее за ним грузное падение. – Тоже вариант.

– Есть у кого подсматривать. Вот же отожрался, сука!

Пока я расширял нишу, продвигаясь в сторону, Хан спеленал Гоню его же ремнем, а потом стал долбить другой край ниши найденной арматурой. За десять минут совместных усилий мы расширили ее до прямоугольного окна метровой высоты и сантиметров семидесяти шириной. Распинали обломки и молча переглянулись. Брошенная мной шуточка про клад на поверку оказалась пророческой.

– Прикол, – протянул Хан, оценив размеры замурованного в стену сейфа. Постучал костяшками по его двери и перевел луч фонаря на припыленное лицо Гони. – Будить будем или да?

– А у тебя есть другие варианты открыть ларчик? – усмехнулся я, присел на корточки и похлопал по щекам Гоняева. – Сергей Витальевич! Просыпаемся, Сергей Витальевич! Доброе утро. Как спалось?

Безумный ужас в глазах Гони, увидевшего мою не самую добродушную улыбку и проем в стене. Побелевшее до мертвенного цвета лицо и затрясщиеся губы на вкрадчивое:

– Сергей Витальевич, у меня для вас две новости и обе плохие. Первая, я очень не люблю враньё. Паталогически не выношу его. Вторая, мне безумно интересно узнать, что вынудило такого человека, как вы, втихаря лезть в подвал. И если я правильно понял, а я понял правильно, причина такого поведения сейчас лежит в сейфе. Будьте добры, скажите мне код, и мы не будем усложнять друг другу жизнь.

– Я… я… я… я не помню, – проблеял Гоня, трясясь с каждой секундой все сильнее.

– Печально. Но раз вы его не знаете, мой интерес останется неудовлетворённым. Досадно, конечно, только что уж поделаешь. Приношу свои извинения, неудобно получилось.

Пожав плечами, я встал и кивнул Хану, чтобы он поднял Гоню на ноги, а сам пошел к небольшой куче обломков, на которой лежала монтировка. Взял ее, развернулся и широко улыбаясь отряхнул пыль с рукавов Гони, чтобы через мгновение резко ударить кулаком ему в солнечное сплетение. Хан до этого момента изображавший не меньшую дружелюбность, подбил перхающему мужчине ноги, заваливая его на бетонный пол, и, обменявшись со мной взглядами, быстро развязал ремень, стягивающий запястья Гони. Правую руку он завернул ему за спину и уселся поверх нее, а левую подсунул мне под ботинок и поцокал языком:

– Сергей Витальевич, ну как так?

– Видимо он невнимательно слушал, Хан, – прошипел я, сильнее придавливая ногой ладонь Гони. – Кстати. Случайно вспомнился один забавный факт, Сергей Витальевич. Думаю вы оцените, – развернув монтировку изогнутой частью вниз, примерился и, кивнув Хану, ударил по мизинцу.

Хруст раздробленной кости потерялся в истошном вопле и мне пришлось подождать минуту, чтобы Гоня смог услышать то, что я собирался ему сказать.

– Так о чем я? В составе скелета взрослого человека около 205—208 костей, из них 32—34 – непарные, остальные – парные. 23 кости образуют череп, 32—34 – позвоночный столб, 25 – ребра и грудину, 64 – скелет верхних конечностей, 62 – скелет нижних конечностей. Интересно, к чему бы это я вспомнил, Сергей Витальевич? – спросил, замахиваясь, и опустил монтировку уже на безымянный палец, не дожидаясь ответа.

Между вторым и третьим ударом пришлось выдержать чуть большую паузу, чтобы привести Гоню в чувство. Но стоило мне почувствовать, что он пришел в себя и специально не раскрывает глаза, я раздробил ему уже не один, а два пальца подряд. Расправил единственный уцелевший на левой руке, придавил ладонь сильнее и сморщился от брызнувшей в разные стороны бетонной крошки – за мгновение до того как монтировка встретится с большим пальцем Гони, он дернулся и удар попал в пол.

– Сергей Витальевич, не надо меня бесить, – прошипел я, со второй попытки расплющивая палец. – Заметьте, я даже не спрашиваю про код. И верю вашему слову. Забыли и забыли. Хан, вторую руку!

– Назар, хватит! Назар!

– Нет, Сергей Витальевич! «Хватит» закончилось ещё в момент вашего знакомства с фритюрницей. Вы не поняли меня с первого раза, потом проигнорировали намек, – придавив ногой правую руку Гони, я быстро размозжил на ней мизинец с безымянным пальцем и поставил край монтировки на сустав между второй и третьей фалангой среднего. – Поэтому сейчас уже я решу, когда хватит, – грохнул по ногтю и, выслушав новую порцию воя, продолжил лекцию. – Итак. Мы остановились на количестве костей. Самой прочной костью считают большеберцовую, а самыми хрупкими ребра. Но это, Сергей Витальевич, вы проверите немного попозже.

Замахнулся, чтобы закончить с пальцами и перейти дальше, и зарычал на воющее:

– Двенадцать влево… сорок пять вправо…

– Сергей Витальевич, вы же сказали, что не помните код! – шарахнув по указательному пальцу, я посмотрел на Хана. – Сука! Да как так, Сергей Витальевич? Помню – не помню, вы бы уже определились! Хан, он что меня снова обманул?

– Похоже на то, Назар. Я бы продолжил.

– Не-е-е-ет! Я вспомнил! Назар, я все вспомнил! Двенадцать влево, сорок пять вправо, тридцать четыре влево, семь вправо и тринадцать влево! Я не вру! Назар! Я не вру! – провыл Гоня.

Положив монтировку поверх его ладони, я подошёл к сейфу, быстро ввел комбинацию цифр и улыбнулся раздавшемуся изнутри щелчку:

– Смотри-ка, Хан. Первый раз действительно не соврал, – приоткрыл дверь, чтобы можно было заглянуть внутрь сквозь щелочку, и в свете фонарика увидел проволочку тянущуюся вглубь сейфа. – Ай-ай-ай, Сергей Витальевич. Как подло и предсказуемо. Чем же я вас так обидел?

– Растяжка? – поинтересовался Хан.

– Она родимая, – кивнул я, ощупывая пальцами внутреннюю часть двери. Скинул петельку с крючка и приоткрыл сейф чуть шире, чтобы снова посмотреть проем на новые приколы. – Странный вы человек, Сергей Витальевич. Код вспомнили, а про гранату ни слова не сказали. Как думаешь, Хан, стоит обижаться на эту мелочь или закроем глаза?

– Решай сам, я бы не простил, – схватив Гоню за волосы, Хан поднял и развернул его голову, чтобы зло прошипеть, смотря в обезумевшие от страха глаза. – Сука, ты всех решил положить?

– Ну, видимо у Сергея Витальевича были веские причины так подстраховываться. Да, Сергей Витальевич?

Спросил и стал доставать коробки, за которыми к стенке была прикреплена граната. Максимально аккуратно и медленно, чтобы не спровоцировать взрыв неосторожным движением. Вместо предохранительной чеки замечательно подошла найденная в сейфе скрепка, но даже после этого я все же вывернул запал – лишних предосторожностей с такими игрушками не бывает.

– Что там, Назар?

– Граната и коробки, Хан.

Ответил и принялся с не меньшей осторожностью снимать с извлекаемых коробок крышки. Три, из-под писчей бумаги оказались забиты под завязку пачками стодолларовых купюр – скорее всего заначка на черный день. Их я отложил в сторону и достал две других, в которых были сложены старомодные папки, увидев которые Гоня завыл и стал умолять его грохнуть. По одним этим завываниям стало понятно, что содержимое папок в разы дороже трёх коробок с наличкой. В свете фонаря я читал выведенные печатными буквами фамилии людей, с которыми встречался в кабинете отца – тех, с которыми он вел не совсем законные дела. Но больше всего меня удивила самая нижняя папка с фамилией «Гроссов».

– Гоня, я смотрю, ты любишь поиграть в шпионов? На всех дела заводишь или только на избранных? – поинтересовался я, развязав ленточки и увидев внутри папки снимки, листы с какими-то пометками, выписки. Все с пометками, понятными только тому, кто их делал.

– Назар, забери деньги! Я перепишу на тебя все! Только сожги это! – заголосил, Гоня, когда я достал снимок, на котором между Гроссовым и женой стоял улыбающийся мальчишка, чье лицо было отведено красным.

– «Ливер – 1000$» – прочитав надпись, сделанную на обороте снимка, я посмотрел на Хана, потом на затрясшегося Гоню. – Ливер? Гоня, тварь… Это же… – поднялся, подошёл и показал снимок и надпись Хану, а потом скрипнул зубами и прохрипел. – Хан, отпусти его.

– Назар!?

– Я сказал отпусти! Проводишь до выхода, скажешь Глоку, чтобы не задерживал, – заглянул в обезумевшие глаза Гони и расплылся в кровожадной улыбке. – Сука… Вот же сука…

– Назар! Я тебя умоляю! Я тебя умоляю! – Гоня упал на колени и попытался схватить меня за руку, но я отошёл назад.

– Прощайте, Сергей Витальевич. Хан, вышвырни его!

Под аккомпанемент удаляющегося воя с просьбой убить, я снова перелопатил папку с фамилией человека, несколько лет назад развязавшего кровавую резню всех, кто был причастен к гибели его жены. Выложил все самое важное на пол и стал фотографировать. Снимок с надписью, я запечатлел с обеих сторон, а после набрал номер Гроссова.

– У тебя хватает наглости мне звонить? – прорычало в трубке вместо приветствия. – Скажи спасибо отцу, что я не придушил тебя!

– Марк Альбертович, этот звонок – дань моего уважения к вам лично и подтверждение слова, данного моим отцом.

– Что!? О каком уважении может идти речь!? Ты…

– Это касается вашей жены, Марк Альбертович, – произнес я, обрывая Гроссова, и в трубке повисла тишина.

– Кто? Ты знаешь кто заказал моего сына!?

– Да. Я сейчас пришлю вам доказательства. Но попрошу вас об одном, назовите кличку того, кто это сделал.

– Ливер, – прохрипело в ответ и следом требующий ответа рык. – Имя!

– Гоня. Он же Гоняев Сергей Витальевич.

– Уверен?

– Абсолютно, Марк Альбертович. Сейчас Гоня вышел через служебный выход клуба «Le Vice». Далеко уйти он не сможет. Уехать тем более.

– Если ты меня обманул… тебя не спасет никто! – прорычал Гроссов и сбросил звонок.

Только я не стал перезванивать и отправил сделанные фотографии. Собрал в папку все выложенные доказательства и положил ее поверх остальных в коробку.

– Назар, что ты задумал!? – остановил меня на выходе Хан.

– Ничего. Просто держу слово, которое дал Счетовод, – передав коробку Глоку, я показал ему глазами на машину и повернулся к Хану, звеня сталью в голосе. – Треть налички отвези Счетоводу в общак. Остальное твое. Я забираю документы. В подвале… сам знаешь. Вопросы?

– Вопросов нет, Питбуль. Бабки отвезу сегодня.

Сунув блистер в карман халата, я потихоньку поплелась в сторону кухни. Обезболивающее хоть и притупило тянущую пульсацию внизу живота, но не избавило от нее полностью. Она будто затаилась и ждала когда я шагну чуть шире, чем на микрошажок. И стоило его сделать на пару миллиметров больше, сразу же оскаливалась, впиваясь когтями во все, что ей попадалось под руку, и начинала наматывать органы на кулак. Перед глазами появлялись точки, на лбу выступала испарина, а в висках стучало молоточками. Поэтому путь от спальни до кухни я прошаркала едва ли не столетней разваливающейся старухой. Останавливалась на каждой ступеньке, чтобы перевести дух, отдышаться и набраться сил. Смаргивала порхающие в глазах мушки, но все же переставляла ногу на следующую. Потом, после передышки, ещё на одну и еще. Лестница показалась мне едва ли не изощрённой пыткой, и вряд ли я согласилась подняться по ней обратно с той же скоростью. Может, если только в два раза медленнее. И через час, а лучше завтра.

Звук открывающейся двери застал меня ровно между диваном и кухонным столом, а от взгляда карих глаз ноги окончательно прилипли к полу, отказываясь слушаться.

– Эва? Воды? Проголодалась?

– Нет. Решила что-нибудь приготовить.

– Зачем?

Опустив пакеты на пол, Назар разулся и уже второй раз за день подхватил меня на руки. Правда на этот раз решил нести не в спальню, а устроить на диване. Обложил подушками, одну сунул под ноги, не слушая мое «не надо, мне легче».

– Эва, не спорь. Отдыхай.

– Я и так весь день лежала, – произнесла я, поднимая взгляд на Назара, и ойкнула, увидев похожее на каплю крови бурое пятнышко на шее. – Ты порезался?

– Я? Где? – удивился Назар, ощупывая щеки.

– Вот здесь, – коснулась своей шеи под самым подбородком, показывая место, и потянулась к Назару.

– А-а-а, – улыбнулся он, отстраняясь. – Кетчуп, – стер пятно платком и посмотрел на него. – Однозначно, это кетчуп. С Глоком решили перекусить в кафешке, и видимо мазанул салфеткой, – поднял голову вверх, демонстрируя отсутствие пореза, и рассмеялся, – Как видите, Эвридика Васильевна, я жив-здоров. Зря переживаете. Просто кто-то немного поросенок.

Назар пошел к дверям, на ходу снимая куртку, повесил ее в шкаф и поднял пакеты:

– Как вы смотрите на мужской ужин, Эвридика Васильевна?

– Вообще-то мы договаривались, что готовить будем мы с Маней, Назар Георгиевич.

– О-о-о. Ох уж эти женские обещания. Они как ветер. Не поймаешь, не удержишь, – рассмеялся Назар, и я не смогла удержать улыбки.

– Прямо так уж и ветер, Назар?

– Да-да, – кивнул он в ответ и начал доставать покупки. – Тем более, я уже все купил.

– Нет, ну раз вы настаиваете…

– Очень настаиваю, Эвридика Васильевна. Сегодня у нас в меню мясо с грибами и помидором под сырной шапкой, – важно произнес Назар, показывая кусок свинины, – салат, – моему вниманию предоставили два пакета с помидорами и огурцами, – а на десерт… слабость романтичных натур.

На столе появилось два больших бокса с крупной клубникой, а на губах Назара интригующая улыбка:

– Надеюсь, Эвридика Васильевна, вы романтичная девушка?

– А как вы думаете, Назар Георгиевич? – смутилась я.

– Думаю, да. Романтичная и немного голодная. Поэтому, – он щёлкнул пальцами, разворачиваясь ко мне спиной с оставшимся пакетом, – это надо срочно исправить.

Сполоснув руки, Назар достал из ящика тарелку и что-то в нее переложил, закрывая от меня ее содержимое.

– Нет-нет-нет, Эвридика Васильевна. Вы мне дали добро. Проявите немного терпения, – улыбнулся, повернув голову, и быстро застучал ножом. – Здесь нет ничего особенного.

– Поэтому, вы, Назар Георгиевич, решили меня поинтриговать?

– О да! Обожаю интриговать, Эвридика Васильевна. Так. Ещё секунду. Будьте добры, закройте глаза, – попросил Назар, и я выполнила его просьбу, улыбаясь от уха до уха. – Благодарю. Теперь, если позволите, – он взял мою ладонь, разворачивая ее, и опустил на нее тарелку. – Прошу.

Я приоткрыла один глаз и захохотала, увидев творог и выложенную банановыми кружками рожицу.

– Ну, как минимум, настроение мы вам подняли, – негромко произнес Назар и протянул мне ложку. – Прошу, Эвридика Васильевна, – улыбнулся уголками губ, когда я взяла ее в руки, и уже шепотом добавил. – И сейчас по законам жанра, романтичная натура зардеется от смущения…

Зарделась. Только совсем не от смущения, хотя и оно стало одной из причин вспыхнувшего на щеках и сдающего меня с потрохами румянца. Смущение… Да, оно было, но, если быть честной, то романтичная натура зарделась от близости улыбающихся губ и переливающихся медово-солнечным глаз. Она вспыхнула от все нарастающего желания прикоснуться к смягчившимся скулам, поправить непослушные пряди челки, запутаться пальцами в волосах и ощутить как дыхание опалит губы, вдыхающие бархатное звучание голоса. Я чувствовала, как щеки вспыхнули огнем. Следом за ними уши, а дальше горло, грудь, живот… И захотелось закрыть глаза, сделать вдох и поцеловать самой, но в лёгких не осталось места, чтобы вместить даже самый крохотный глоток воздуха. Выдохнуть. Почувствовать как дрожат изголодавшиеся по нежности и ласке губы. Увидеть как безграничен их океан внутри карих глаз, себя в нем, окружённую медовыми сполохами. И испугаться. Сглотнуть, проталкивая обратно тихий стон, сморгнуть неисчезающее марево и еле слышным шепотом, запинаясь, выдавить:

– По закону жанра… клубнику…

– Романтичным натурам подают со сливками, – закончил за меня Назар. Протянул ладонь к моим волосам, завел их за пылающее ухо, касаясь его едва уловимым прикосновением. – Я знаю, Эва. Знаю.

Пропущенная между пальцев прядь, а мои губы ловят тихий, задушенный выдох. И в нем вибрирующей хрипоты едва ли не больше чем воздуха.

– Эва…

Закрыв глаза, киваю. Не знаю на что, не знаю зачем. Пусть будет «да», ведь кроме него уже не может быть других ответов. «Да» – на каждое прикосновение. «Да» – на каждый поцелуй…

«Мама-а-а!!!»

Я замираю, чтобы не спугнуть приблизившийся к моим губам палец. Он, словно кисть художника, скользнул вдоль щеки и застыл, замер над губами на ещё один хрипящий выдох. Чтобы неторопливо очертить их контур, не касаясь, и испариться рывком, оставляя после себя приятное покалывание и пьянящий голову туман, сквозь который едва услышала надсадное дыхание и хрипящее:

– Наверное… стоит заняться мясом… Поешь, Эва… Васильевна.

– … правильно рвать! Они должны быть крупными! Куда ты их резать собрался!? Уйди! Отдай!

– Маня! Тебя не смущает, что это моя кухня и сейчас я готовлю, а не ты?

– Да мало ли что она твоя! Готовит он! Только продукты зря переводишь! Да… уй… ди… ты!

Я зеваю и тру глаза под усиливающиеся звуки возни, которая откровенно забавляет Назара своим вполне предсказуемым результатом. У Маньки при всем желании не получится сдвинуть превосходящего ее по весу парня, но она методично толкает его двумя руками в плечо и презрительно фыркает, когда Назар, демонстративно зевнув, все же уступает место у рабочей зоны и протягивает снятый фартук.

Видимо, у меня уже стало входить в привычку засыпать, оказавшись на диване. Я снова лежу на нем укрытая пледом под подбородок, а Назар готовит. Вернее, готовил. До тех пор пока его не вытурил с кухни вернувшийся с работы злобный и вечно голодный до сладкого хомячок-повар. Даже сейчас Манька умудряется одновременно рвать листья салата и лопать оставшиеся с утра пирожные.

Приподняв голову с подушки, я хочу сесть и подняться, но стоит только принять вертикальное положение, перед глазами все расплывается в разноцветную кашу и меня начинает кружить.

– Нет-нет-нет, Эвридика Васильевна. Никаких сидеть и тем более стоять, – Назар укладывает меня обратно и подносит к губам кружку с чем-то пахнущим апельсинами. – Выпей.

Делаю глоток, за ним второй, только губ снова касается сладковатая жидкость, и я без споров допиваю ее до конца.

– Молодец. Сейчас поешь и попробуй ещё поспать.

Негромкий голос, заботливо взбитая подушка, а мне хочется разреветься от осознания того, что на самом деле поцелуя не было и он мне приснился.

– Эва, все в порядке? – тихий вопрос и следом второй, от которого мигом вернулось зрение и захотелось провалиться под землю. – Тебе нужно в ванную?

За несколько мгновений я успела в красках представить чем именно может обернуться мой кивок, сползти ниже по подушке, укрываясь пледом с головой и сгореть от стыда. Только Назар тронул меня за плечо и успокаивающе произнес:

– Эва, я просто отнесу тебя наверх и попрошу Маню побыть с тобой рядом. Что в этом тебя смущает? Если хочешь, я могу выйти из квартиры…

– Да, – еле шевеля губами, прошептала я, понимая, что даже при помощи Маньки не доползу до ванной, а в ближайшее время озвученный Назаром вопрос встанет очень остро.

– Маша, отложи на пару минут свои издевательства над салатом. Нам нужна твоя помощь.

– А?

– Бэ!

– А-а-а! – понимающе протянула Манька.

И пока Назар осторожно поднимал меня на руки и нес к лестнице, она успела скинуть фартук и ускакать вперед. Открыла дверь в ванную, пропуская нас вперёд, закрыла ее за Назаром и уставилась сперва на упаковку тампонов, стоящую рядом с раковиной, а потом на меня:

– Э-э-э…

– Мань, я тебя очень прошу ничего не спрашивай, и так стыдно.

– А чего стыдно? – хлопнула она ресницами и выдохнула, выпучив глаза. – Их не ты, а он что ли купил?

– Маня!

– А я что? Я ничего, – затараторила Манька. – Ну купил и чего? Подумаешь тампоны ей купили!? Мне вот папа трусы покупал. И чего?

– Когда это было? В восемь лет? – вспыхнула я, услышав «самую стыдную» историю подруги, которую она вспоминала по любому подходящему поводу.

– Да даже если и в восемь. Как будто от этого я внезапно перестала быть девочкой, которой папа выбирает трусы, – фыркнула Манька. Помогла мне раздеться, включила воду в душевой кабине и придвинула к ней полотенце. – Тебя подержать?

– Сама справлюсь.

– Эвка, ты чего завелась-то?

– Ничего! Мне же купили всего лишь какие-то тампоны, а не трусы с поняшками!

– Да ты вообще что ли!? – взвинтилась в ответ Маня, но подхватила меня, качнувшуюся в сторону душевой кабины, под руку и примирительно произнесла. – А трусы были классные. И папка у меня самый лучший. Другой бы не пошел даже. Вот.

– Лучший, Мань, лучший, – кивнула я. Прислушалась к себе и попросила, – Мань, выйди, пожалуйста. Я справлюсь.

– Точно?

– Точно.

– Я тогда за дверью постою. Если что, кричи.

– Договорились.

Маленькая жестянка с нарисованной на крышке машинкой. Я медленно кручу ее в руке и слушаю глухие звуки перекатывающихся внутри конфет. Изредка достаю одну, уже не глядя и не выбирая, кладу в рот и закрываю глаза, чтобы снова провалиться в мысли, которые крутятся вокруг Эвридики. Я пытаюсь разложить на понятные эмоции тот водоворот, что захлестнул меня с головой, пробую распатронить его на составляющие и уже не в первый раз понимаю – это невозможно. Сколько бы не пробовал все равно не получится подбить под логику то, что ей не поддается. Здесь никогда не будет объяснений, четких границ, цифр, графиков, выкладок и прогнозов. Есть лишь она и то, что творится внутри меня. Что-то непонятное. Рядом с Эвридикой – шкалящее. На расстоянии – выламывающее суставы. Эва одновременно моя болезнь и лекарство, сила и слабость – часть меня, без которой уже не представляю себя целым. Без нее я – пустышка. Пустая безжизненная оболочка, движимая простыми рефлексами: пить, когда наступает жажда, есть, если почувствовал голод, дышать, чтобы кровь получала кислород. Отлаженный, но до одури тупой механизм с кучей шестерёнок внутри. И стоит только подумать о ней, прикоснуться к ней, увидеть ее – все меняется по щелчку пальцев. Взгляд, улыбка, голос, запах – они магическим образом превращают меня из жестянки в человека. Безумная, болезненная трансформация. И она не кажется пугающей или неравноценной. Это естественное перерождение, и все связанное с ним объяснить в разы проще, чем то, что творится внутри. А оно с каждым днём нарастает снежным комом и не собирается останавливаться или брать паузу, чтобы дать время на размышления. Ведь здесь не о чем думать. Есть она и есть я. Две единички, в сумме дающие бесконечность. Если эти единички подходят друг другу. А мы подходим.

– Глок?

– Да, босс.

– Нет, ничего.

Снова стук перекатывающихся конфет и запутанная вязь мыслей, среди которых одна горит несоизмеримо ярче. И я тянусь к ней, расплетаю клубок и развязываю узелки до тех пор, пока не смогу увидеть целиком. Насколько бредовую, настолько же и восхитительную. И чем дольше я ее верчу, примеряясь, тем больше она мне нравится.

Безумная затея ради одной улыбки? О да!

Я смогу и не такое. Надо просто решить крохотную, совсем малюсенькую проблему. Нет, даже не проблему. Глок никогда ей не был. То, что он один – вот он, тот самый малюсенький нюанс, выбивающийся из целостности картинки, бросающимся в глаза неуместностью цветовой гаммы пятнышком. Но все решаемо.

– Глок?

– Да, босс.

– Ты сможешь кое-что для меня сделать?

– Конечно, босс.

– Возможно, тебе не понравится.

– Если это не философствование с Гете, мне пофиг.

– Тогда поехали.

Мало какая девушка может сказать, что визит к гинекологу и посещение любого другого врача – это одно и тоже. Может, и есть такие, но для меня проще три раза сходить к тому же стоматологу и вырвать зуб, чем появиться в женской консультации на внеплановый осмотр и тем более консультацию. У первого хоть и бывает больно, но точно не так стыдно. Особенно, когда половина гинекологов в городской больнице – мужчины, и хочешь, не хочешь попадаешь к ним. Нет, конечно же можно записаться и к одной из двух женщин, но то одна, то другая на больничном, то обе сразу. Ну и очередь к ним всегда такая, что талончиков на всех желающих банально не хватает. И там либо бегай каждое утро в надежде записаться к желаемому гинекологу или бери талончик к тому у кого есть свободные места. А они чаще всего были исключительно у мужчин. В родном Усть-Зареченске, гораздо меньшем, можно запросто позвонить маме, и она через знакомых запишет к кому угодно и на удобное число – дети этих знакомых, а иногда и они сами много лет назад, ходили в садик, где работала мама. Вот только после просьбы «мам, запиши, пожалуйста» маме рано или поздно расскажут зачем к ним приходила ее дочь, и у нее возникнут вопросы, на которые совсем не хочется отвечать и придется краснеть, придумывая на ходу сказку про «пришла из-за проблем с циклом и просто случайно решила поинтересоваться как бы не забеременеть, нет я ни о чем таком не думаю». Ведь если быть честной, я шла больше из-за последнего, того самого «случайного», чем из-за проблем с месячными. Правда и тут решила перестраховаться и записалась на платную консультацию в центр планирования семьи. Уж лучше заплатить деньги и выбрать к кому пойдешь. Тем более и Лорка, и Анька чуть ли не с визгами рассказывали какие замечательные гинекологи там работают, особо часто упоминая фамилию Стрельниковых, который, как оказалось, не кто-то там Стрельниковых, а вполне себе два врача – Стрельников и Стрельникова. К первому я не пошла по причине того, что он мужчина и ближайшей записи аж на середину июля, а вот ко второй записалась день в день. И даже карточку из больницы взяла. Чтобы в случае возможных вопросов объяснить свой визит буянящим циклом, с которым уже обращалась в больницу, и консультацией именно по этому поводу, максимально отведя подозрения от настоящей цели визита. А она в последние дни уже барабанила настойчивым молоточком.

Я догадывалась, что скоро «это» случится. «Это» не могло не случиться. Прекрасно понимала, что пройдет неделя или две и будет первый поцелуй. Настоящий, такой же, что мне снились. А потом произойдет и «это». То, чего хотелось до безумия. С Назаром хотелось. Правда возможное повторение последствий истории с Вовой пугало. Вряд ли кто поймет как я тряслась и дергалась, узнав что в мой первый раз он даже не подумал о презервативе, а потом ещё раз, решив, что забеременела. Ещё и Анька тогда носилась, воя белугой из-за порвавшегося презерватива и задержки. Хватило, чтобы отбить и без того отсутствующее желание, а сейчас, когда оно вспыхнуло с сумасшедшей силой, помогло включить голову и подумать о контрацепции. Заранее. Правда придя в центр планирования, у меня вспыхнули уши от мысли, что все врачи и медсестры вокруг знают зачем я сюда пришла и чуть ли не показывают в мою сторону пальцем. Естественно ничего такого даже близко не было и у персонала хватало своих дел и забот. Только я поинтересовалась у девушки за стойкой регистрации как пройти к кабинету Стрельниковой и постаралась дойти до него спокойно. Так, будто бы пришла спросить какую-нибудь чепуху, а не попросить выписать противозачаточные.

За окном уже давно исчез городской пейзаж, и километровые столбики, появляющиеся и пролетающие назад, мелькали с завидным постоянством, только я никак не могла поверить в то, что все происходящее не сон. Вроде бы и понимала, что еду, видела сквозь лобовое стекло, как навстречу бежит дорога, но не верила. Слишком невероятным для меня, слишком нереальным было само слово «море», а поездка… Да не может быть! Я несколько раз щипала себя за ногу, щупала подушку сиденья, зажмуривалась, считая до десяти и даже тридцати, чтобы потом открыть глаза и снова увидеть широкую ленту асфальта, спинку водительского сиденья перед собой, справа от него огромный экран с включенным Сашей фильмом, ещё правее саму Сашу и, если повернуть голову, Назара. Снова ущипнуть себя и уже в который раз почувствовать, что это точно не сон.

Наверное, только убедив себя в реальности происходящего, я смогла опустить взгляд на ноги и чуть не сгорела от стыда, увидев раскрытую сумочку и вспомнив что именно в ней лежит и кто мог это увидеть. Сдвинув ее влево и стараясь не дышать, нащупала замок молнии и медленно потянула его, умоляя зубчики не щёлкать настолько громко. Мне казалось, что все, и Назар в том числе, слышали, как они орут во всю глотку, что я ходила к гинекологу и купила упаковку презервативов. Тихий ужас, пробежавшийся холодком по спине и заставляющий сдвигать собачку чуть не по миллиметру. Только она, пройдя треть пути, как на зло, заела. Я дернула чуть сильнее, потом ещё раз – безрезультатно. Скосив глаза, посмотрела вниз, увидела закушенный уголок сложенного вчетверо листа бумаги и снова почувствовала ледяное прикосновение. Я точно знала, что никаких бумаг у меня в сумке не было и быть не могло, могла поклясться, что когда поднималась в лифте сумочка была закрыта – открыла вытащить ключи и сразу же застегнула, чтобы не дай бог никто не заглянул. Но сейчас в сумочке, раскрытой сумочке, откуда-то появился лист, а сама сумочка все время была открыта! Кошмар! Это же… Мамочки!

Паника, чуть не с ноги отправившая мое сердце в пятки, заставила дернуть молнию обратно, уже наплевав на щёлканье. Выдернуть листок, сжать его в ладони и закрыть сумочку. С колошматящимся сердцем посмотреть краем глаза на Назара – нет, не заметил, – выдохнуть, попытаться успокоиться, сделать вид, что смотрю в окно, а самой, опять же ломая глаза, скосить на лист, оказавшийся списком, составленным Манькой. Строчка и галочка напротив, строчка и галочка, строчка и галочка. Будто зная наверняка, что я поеду на море, Маня составила список того, что мне там понадобится и видимо сложила все в сумку. Хотя, почему будто? Она знала! Знала и до последней секунды молчала, а список сунула в сумку, когда мы выходили. Чтобы я не дергалась? А я бы дергалась? Да! Ещё как! А кто бы не дёргался? Как можно не дергаться, когда ты срывашься с бухты-барахты, вообще не представляя, что споры про спонтанность вовсе и не споры? Едва не сломав глаза, пока прочитала лист до конца, я все же выдохнула и мысленно прошептала подруге все самые лучшие слова благодарности, которые знала – Манька, хоть и умолчала о сюрпризе, собрала в сумку то, что я взяла бы сама. Правда последняя строчка меня немного смутила.

«В пакете с трусами лежит кое-что на всякий случай. Открывай его одна!!!»

Три восклицательных знака и подмигивающий после них смайлик недвусмысленно намекали, что это «кое-что» явно не предназначено для чужих глаз, и я мысленно снова отправила Маньке спасибо. Не знаю, что она туда спрятала, но если бы не это предупреждение… Нет, я бы не стала выворачивать нижнее белье при всех, но мало ли что могло пойти не так? Могло ведь? Конечно могло! Я же еду на море! А!? Да-а-а-а-а!!! Я еду на море!!! На море!!! А-а-а-а-а!!!

Плавно качнувшись, автобус остановился у заправочной колонки. Изнутри больше похожий на небольшой домик или квартирку, а снаружи – огромная маршрутка с пандусом сзади, на котором был прицеплен мотоцикл Назара, – он несомненно оказался в разы удобнее, чем привычный мне транспорт. Только я, как и все, выпрыгнула на брусчатку немного размяться и походить. Назар и Миша, переговариваясь о расходе топлива, отправились оплачивать заправку, а мы с Сашей остались у машины, посматривая друг на друга. Вроде как и познакомились, но я на эмоциях выпала из этого мира и, если ребята и разговаривали, не слышала ничего, кроме своих сходящих с ума от восторга мыслей. А сейчас, оказавшись один на один, девушка Миши не скрывая своего интереса, рассматривала меня. Ровно так же, как и я ее.

– Так, – первой нарушила она молчание и тряхнула головой с двумя дурашливыми хвостиками по бокам. – Ты как хочешь, но я с этими бабуинами общаться всю дорогу не буду. Саша, можно Китти.

– Эва, – улыбнувшись на «бабуинов», я почему-то вспомнила про «австралопитеков» Линды Аскольдовны и решила рассказать об этом. – У нас хореограф брейкеров австралопитеками называет.

– Австралопитеки? – удивилась Саша, повернулась к возвращающимся Мише и Назару и захохотала. – Мой точно от них далеко не ушел. Дай ему сейчас шкуру и палку – вылитый австралопитек. А если ещё отобрать бритву… – покачав головой, Саша захохотала пуще прежнего. – Ужас! Любовь зла… полюбишь и австралопитека. Ха-ха-ха-ха!!!

Саша смеялась так заразительно, что я не удержалась и тоже прыснула от смеха. От одних только ее «У! У! У!» и ужимок меня буквально сложило пополам, и к моменту, когда Назар и Миша подошли к нам, мы едва не лопнули от хохота.

– Я даже боюсь спрашивать над кем вы так смеётесь, – улыбнулся Назар.

– А ты угадай, Гав-гав! – задыхаясь, Саша подняла руку и показала на Мишу. – Ой, мама! Я влюбилась в… в… в австралопитека! Ха-ха-ха-ха!

– Понятно, – протянул Назар. – Сладкова как всегда в своем репертуаре, – посмотрел на меня и спросил. – Мы в мини-маркет ещё хотим зайти, тебе что-нибудь взять?

– Не знаю, – выдохнула я, пытаясь отдышаться.

– Мамонта! – выпалила Саша, замолотила себя по бёдрам и, утирая слезы, протянула, – Ми… Мишутка… австралопитек ты мой… любименький… Гы-гы-гы!!! Ой, все! Ой, не могу я! – вздохнула и хлопнула ресницами на хмуреющее лицо Миши. – Ну не дуйся, Мишутка. Купишь мне что-нибудь пожевать?

– Куплю, – процедил он сквозь зубы и с садизмом добавил, – Сашуля.

– Михайлов!

– Что, Сашенька? – елейно пропел Миша. – Сейчас австралопитек купит своей Сашуле пожевать.

Буквально выплюнув последнее слово, Миша резко развернулся и быстрым шагом пошел в сторону мини-маркета, а Назар подмигнул Саше и покачал головой:

– Сладкова-Сладкова… Нарываешься.

– Ой, вот не надо меня пугать, Гав-гав! Не на ту напали!

– Смотри, я тебя предупреждал.

– П-ф-ф-ф! – фыркнув, Саша тряхнула хвостиками и с вызовом добавила. – Поверь, не в первый раз.

– Хорошо, я не лезу. Дело ваше, – Назар пожал плечами и снова посмотрел на меня. – Эва? Кивни, если согласна. Мороженое? Кофе? Какой-нибудь хот-дог или бургер? Чипсы?

Согласившись на первые три предложения и отрицательно мотнув на последнее, я едва не растаяла тем самым мороженым от широкой улыбки и невольно засмотрелась на спину удаляющегося Назара.

Я не задавался целью доехать быстрее, чем сможет это сделать автодом, но «Гранд Калифорния» буквально пожирала километры полотна асфальта, глотала их сотнями, делая редкие остановки на заправку или перекус. И если бы мне не пришло в голову выбрать именно такой вариант путешествия (поезд, самолёт – я рассматривал все), вряд ли бы смог вдоволь наслушаться счастливого, мелодичного, как весенняя капель, смеха. Сладкова, словно опытный психолог или сумасшедший гений, а может и тот и другой вместе взятые и замешанные в бокале, с ходу нашла единственно верную дорожку, которая все больше сметала с Эвридики смущение и зажатость от новой для нее компании. Даже для меня шокирующая сцена на заправке, для Эвы стала ударом молота, пробившем брешь в ее коконе. А Сашка не просто ударила, она рывком выдернула из него ту настоящую Эву, которую я видел и которой она была на самом деле, а дальше по нарастающей – разговоры, нарочито громкие и конечно же колкие шуточки про Мишу-австралопитека, доводящие его до зубовного скрежета. Такая типичная женская болтовня, хихиканье и взрывы хохота, та самая непринуждённость общения с быстрыми взглядами в нашу сторону, только подтверждающими, что две девушки нашли общую тему и теперь перемывают ей косточки. То, что не мог дать я при всем моем желании, но то, что могла и чем щедро делилась Сашка. И хочется узнать о чем они сейчас разговаривают, сидя на кровати, услышать над чем так заливисто смеются, но если я что-то и понимал, так то, что все узнаю позже. Эва расскажет сама, если посчитает нужным, или проболтается Сашка. Если ее раньше не прибьет Глок.

Ещё с того самого вечера, когда они должны были придумать легенду своих отношений, в его глазах поселилось это желание. Не знай я Глока и Сладкову, не понял бы, что Сашка чем-то умудрилась его раскачать за один вечер, а сейчас не только не остановилась, а продолжила раскачивать все больше и больше. И только то, что Сладкова была нужна мне, сковывало Глоку руки. Я видел куда опустились его пальцы во время показательной порки поцелуями. Знал, что, стоит разрешить, и он сдавит их немногим сильнее. Лёгкое движение, а Сашка через несколько секунд сперва вырубится, а потом и упадет безжизненной куклой. Но за что я уважал Глока – его преданность. И даже тут она оказалась безграничной.

– По сто бальной системе на сколько она тебя бесит?

– Двести, босс, – стиснув обод руля, Глок бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, единственным назначением которого было видеть пассажиров, и скрипнул зубами. – Знал бы, не выбрал.

– Расскажешь?

– Ей нравится меня унижать. Знает, что я ничего не могу сделать и упивается этим.

– Гамбургер был хорош, – хмыкнув, подмечаю новое в лексиконе охранника слово и то, что он его произносит как само собой разумеющееся. – Прямо упивается?

– А то. Я так баб не трахал после армейки, как она мне мозги выносит. Ядвига Генриховна в другом обличии.

Снова зарубочка, крохотная засечка, и она не может не радовать. Чего нельзя сказать о зевке охранника.

– Глок, тормози, меняемся.

– Босс, я в норме.

– Я сказал меняемся. Сашулю с Эвой наверх, сам ляжешь сзади.

– Как скажете, босс.

Щелкающее реле поворотников – приказы, когда они прозвучали, выполняются без обсуждения. Несколько минут возни с верхней кроватью – новый механизм ещё не успел приработаться и нам приходится изрядно повозиться, чтобы из куцей полки для одного спальное место превратилось в более широкое.

– Сашуль, ляжете с Эвой сверху? Мишаню по весу туда нельзя, продавит, – сознательно делаю такую рокировку, чтобы Глок не дёргался и нормально подремал, а в случае чего не разбудил девушек.

– Как, уже спать? – вспыхнувшее удивление в фиалковых глазах, и я показываю на часы, на которых время уже давно перевалило за три часа ночи:

– Поверь, вы ещё успеете наболтаться.

– А ты?

– Пару часов порулю и тоже лягу.

– Один? – теперь уже я вижу тревогу, секундную борьбу и следом слышу решительный, но почему-то до одури приятный отказ, – Нет! Папа говорит, что ночью нельзя одному вести машину. Нужно, чтобы кто-то сидел рядом и смотрел, чтобы ты не уснул. Я посижу с тобой.

– Эва, отдыхай. Я остановлюсь сразу же, как почувствую усталость, – пробую мягко настоять на своем, но Эва не собирается уступать.

– Я ещё совсем не хочу спать. Назар, мне совсем не тяжело, а Саше с Мишей будет лучше лечь здесь. Тут им будет удобнее, – быстро спрыгнув с кровати, Эвридика юркает на пассажирское сиденье, чем невольно рушит мои планы, подбешивает Глока и безмерно радует Сладкову. – Пару часов я буду твоим штурманом, а потом пойдем спать.

– Босс? – Глок взглядом косит на предвкушающе потирающую ладошки Сашку и стискивает челюсти на ее ласковое:

– Миш, ну хватит дуться. Иди, я тебя немножечко потискаю и ты сразу подобреешь. У нас тут и шторка есть. Мишань? Мишутка?

И если той же истерике Жанны я не верил, то виноватому выражению на лице Сашки поверил. Даже зная, что все это часть игры, поверил. И если бы я один. Спустя каких-то двадцать секунд Глока начала уговаривать ещё и Эвридика, а мне в ответ на немой вопрос ничего не оставалось, как едва заметно кивнуть:

– Действительно, Миш. Что-то я не подумал. Ложитесь и спите внизу, – взглядом прошу Сладкову не переигрывать в «парочку» и дать Глоку поспать, и после ответного, но говорящего, что мои просьбы могут идти в задницу, отрицательно дёргаю головой, смотря в глаза Глока. – Пойду покурю и проверю как там мот, а вы заодно спокойно переоденетесь.

Прихватив ветровку, выхожу на воздух и не удивляюсь выскочивший следом Эвридике. Она, видимо, тоже решила не мешать «сладкой парочке» переодеваться и заодно размять ноги. Накидываю куртку ей на плечи, улыбаясь счастливой улыбке на губах, подбиваю сигарету из пачки и иду отыгрывать свою часть легенды – пинаю колеса, проверяю крепеж мотоцикла, привычно щёлкая ногтем по запыленной оскаленной пасти на баке.

– Назар, а почему Миша тебя называет Босс?

– Когда мы с ним познакомились у меня уже была своя фирма. Как-то прицепилось, – пожимаю плечами, выдав лишь часть правды, а на вопрос про второе прозвище – «Гав-гав», – показываю морду на бензобаке мотоцикла. – Помнишь, я рассказывал, что в школу приезжал на мотоцикле? На нем была такая же аэрография. Мы с Сашкой учились в одном классе и, как ты успела заметить, она была далеко не молчуньей.

– А-а-а, – понимающе тянет Эва, снова улыбается и хихикает на доносящиеся из автодома звуки возни и даже на улице слышному хлопку. – Они с Мишей такие прикольные. Даже цапаются забавно.

– Да?

– Ага, – просунув руки в рукава, Эвридика поправляет волосы и плотнее запахивается в куртку. – Они очень подходят друг другу. Саша такая… больше энерджайзер, а Миша – спокойный. Вот вроде бы настолько разные и не могут быть вместе, а все равно встретились. И Саша Мишу любит, хоть и цепляет постоянно.

– Ну да, Сладкова такая. Если вцепилась, пиши пропало, – соглашаюсь и, стукнув пару раз костяшками в заднюю дверь, чтобы «парочка» знала, что мы скоро возвращаемся, показываю Эве на Луну. – Когда приедем, обязательно посмотрим на лунную дорожку на море. Думаю, тебе понравится.

– Понравится, – кивает, отчего-то смущаясь.

А я, докурив, тушу окурок и достаю из кармана жестянку монпансье.

– Хочешь?

Снова улыбка и удивлённое:

– Ты только открыл?

– Нет. Те уже закончились и я просто пересыпал новые в эту баночку, – достаю два леденца, подношу их к губам Эвридики и даже в полумраке замечаю, как у нее вспыхивают щеки. – Пойдем. Не хочу, чтобы ты замёрзла.

Хотя кому я вру? Сейчас мы оба горим огнем.

Если и могло существовать место, где счастье ощущалось в каждой секунде, то оно было здесь. И не важно, что я не могла сказать где именно мы сейчас находимся, стоим или едем – мне не было разницы. Даже если бы сказали встать и выглянуть в окно, не смогла. Место, где счастье ощущалось в каждой мгновении не имело ни координат, ни табличек с названием. Оно просто было. Существовало без карт и отметок в навигаторе – да и вряд ли хоть где-то можно вбить запрос «счастье», проехать сколько-то часов на машине или поезде и оказаться здесь и сейчас. Вот тут, под одеялом. В плену сильных рук. Прижавшись грудью к Назару и примостив голову у него на плече.

Еще не раскрыв глаза, не проснувшись полностью, я почувствовала, что здесь и сейчас счастье не просто вокруг, оно уже внутри меня. Пропитало, наполнило собой тело. Согрело его и успокоило решившее испугаться сердце. И ведь ему было чего испугаться: смелости моей ладони, нашедшей сквозь сон место над размеренно бьющимся сердцем, щекочущего ощущения на кончике носа, уткнувшегося в шею Назара, ноги лежащей поверх его бедер. Испугаться пугающего своей запредельностью ощущения того самого счастья, вдохнув первый глоток которого можно только закрыть глаза и дать нежным волнам нести тебя дальше. Куда? Не важно. Если рядом с ним, не важно.

Я лежала, не открывая глаз. Купалась в этом счастье, растворяясь в нем без остатка. Дышала им, чувствуя, как мерно оно бьется в мою ладонь и щекочет ноздри пьянящим отголоском выветрившегося кориандра. За ним, словно за тончайшей вуалью, спрятался другой, до боли желанный запах. И если от него, приглушенного, на затылке уже высыпали мурашки, а по телу неторопливо расплескивалась знакомая истома, то становилось страшно даже представлять, что произойдет, если вдохну его настоящий. Одновременно страшно и до одури будоражаще. И я чувствовала, что если не решусь сейчас и протяну еще немного, то станет поздно. Назар проснется, и дальше моя смелость просто испарится. Хватило бы мне ее сейчас, когда Назар спит? Наверное, да. Вот только с каждым новым ударом сердца, мне становилось все сложнее. Истома не уговаривала попробовать. Нет. Она нашептывала что-то такое от чего низ живота то скручивало, то опаляло, а тело в ответ начинало вынывать, вымаливая крохотный глоточек такого близкого, безумно желанного и совсем не запретного. И я, видимо сойдя с ума от внутренней борьбы с собой и своими желаниями и страхами, даже не поняла когда потерлась носом о шею Назара. Все произошло как-то само. На выдохе стерла с нее остатки вуали. Согрела своим дыханием кожу. Выпустила тот запах. Вдохнула. И едва не задохнулась от того, как полыхнул низ живота. Я будто дышала не легкими, а всем телом, каждой его клеточкой. А они начинали зудеть, гореть и вибрировать, сводя меня с ума и лишая рассудка.

Гудящая в венах истома уже не шептала. Получив свое, она заорала во всю глотку, требуя больше. И я хотела этого больше. С каждой секундой, с каждым вдохом понимала, что хочу все то, что мне снилось. Хочу засыпать и просыпаться, вдыхая самый лучший запах на земле, чувствуя тяжесть обнимающей меня руки и покалывание в губах. Я осмелела настолько, что решила поцеловать Назара первой. Да, не так, как хотелось бы, но на большее мне уже не хватило смелости.

Ударившая в губы вена. Следом грохнувший в ладонь удар сердца. И я стараюсь не дышать, чтобы Назар не догадался, что он проснулся не первым. Вот только сердечко молотится внутри, отстукивая пугливое: «Хоть бы не догадался… Лишь бы не догадался…»

Там, где Саша не стеснялась своих желаний и целовала Мишу так, как хотела, и когда хотела, я боялась, что мне не хватит смелости не то что сделать первый шаг, а просто намекнуть.

– Море! Море-море-море! Морюшко!

Последний час дороги, когда вид моря уже полностью занял правую часть пейзажа, Сашка и Эва буквально прилипли к стёклам окон, а я не мог насмотреться на то, как блестят и светятся фиалковые глаза. Правда, если счастье Сладковой сопровождалось рвущимися наружу эмоциями, то Эва боялась лишний раз дышать. Словно от одного ее дыхания море исчезнет, а мечта испарится в тумане. Тихое счастье, так непривычно шкалящее своей искренностью. Ключ от шлагбаума под камнем, как договаривались, извивающийся спуск к закрытому от всех с трёх сторон кусочку идеального пляжа, на который не попасть кроме как с моря или по дороге, и визги Сладковой, летящей купаться. Ее вещи летят на песок, отброшенные в сторону, и контрастом – неверящий шаг в сторону шелестящих волн. Снятые сланцы, поднятая и зажатая в кулачке ракушка, и у меня в горле застывает комок от вида двух слезинок замерших в уголках фиалковых глаз. Дрожащие ресницы и робкая улыбка после моего срывающегося в хрип:

– Иди же, Эва.

И она оборачивается, кладет свою первую ракушку на сланцы, а дальше, словно на крыльях, летит к морю, смеется от поднятых ногами брызг – лучший звук на свете, и ныряет. Чтобы проплыть под водой несколько метров и вынырнуть, снова засмеяться и посмотреть на меня. Счастье, на которое можно смотреть вечно. Я улыбаюсь в ответ и смеюсь, когда Эва, будто маленькая девочка, ныряет и достает со дна еще одну ракушку, гораздо большую, чем найденная на пляже.

– Назар! Назар! Ты видел сколько их!? Я возьму одну?

– Бери все, какие понравятся.

– А-а-а-а!!!

Счастье от того, что можно видеть ее восторг и слышать ее смех.

– Глок, извини, но…

– Босс, за это можно и пострадать.

– Спасибо, Миш.

– Забейте, босс.

POV. Эва

Пальцы, ладонь, запястье… Ласковое обещание, больше похожее на мучительную пытку нежностью. Каждое прикосновение – невесомое и скользящее, – обжигает мою кожу огнем, будоражит сошедшие с ума мысли и заставляет сердце срываться вскачь. Опалив одно место, Назар не торопится снова прикоснуться или подняться выше. Его палец, выдержав паузу, смещается на миллиметр, находит заполошно пульсирующую венку на запястье и замирает на ней. То ли прислушиваясь к моему безумию, то ли пытаясь его успокоить. А я едва могу дышать. Пьяная от этих ласк больше, чем от выпитого вина. Ошалевшая от своей смелости первой коснуться Назара и того, что он не выпустил мою ладонь, когда к столу вернулись Саша и Миша. Одурманенная тем, что после второго бокала он первый раз провел по моим пальцам своими и мое тело в ответ вспыхнуло.

Все было так, как мне снилось: мой шаг навстречу, следом его шаг, а потом прикосновение. Будто притянутый произнесенным заклинанием, мой сон ворвался в реальность, заменив пятно света на пылающий костер, а шаги на прикосновения. Я сделала первый, и Назар ответил. Обратной дороги уже не было. Все как в том сне. Правда там я не боялась представить себе, что со мной произойдет, если Назар прикоснется к моей ноге так же, как к ладони. Не боялась того безумия, которое со мной происходило после совсем невинных касаний. Но как и во сне хотела большего. И ещё поцелуй. Губы зудели, пронзенные тысячью иголочек, от одного взгляда на губы Назара, а после того, как встретились наши глаза, я уже не смогла отвести свои. В глазах Назара переливалось карамельными сполохами то самое пламя, что сейчас бушевало внутри меня. И увидев его, отраженное словно в зеркале, почувствовав ровно такой же жар, мое сердце запнулось и после лёгкого ласкающего поглаживания выдохнуло.

«Нет, не страшно. Все так и должно быть. Между нами может быть только так.»

Увидела свою же отраженную мысль, едва заметно кивнула ей и на выдохе провела подушечкой пальца над костяшкой Назара. И если он, касаясь меня, чувствовал ровно то же, что испытала я… Гулкий удар в груди, после которого пальцы сами тянутся прикоснуться снова. Буквально на секунду – большее остановит сердце, разорвет его на клочки от безумной эйфории. Продышаться, не видя ничего кроме бушующего огня, и снова прикоснуться.

«Только так и должно быть! Только так!»

– Мишунечка… Пошли-ка спать. Ты у меня сегодня так устал.

Где-то на фоне.

Слова, сгорающие раньше, чем мы их услышим и поймем.

Я просыпаюсь от того, что мне едва хватает воздуха, а тело сходит с ума. Будто кто-то поместил внутрь каждой моей клеточки по миниатюрному ядерному реактору и после включил их на полную мощность. Где-то они гудят, негромко потрескивая, а где-то вот-вот пойдут в разнос. И стоит мне пошевелиться, по шее проходится ветерок, от которого кожа вспыхивает огнем. Я едва не взвываю, почувствовав где находится эпицентр моего безумия и осознав, что именно там творится. Внизу живота, печет так, что нет сил терпеть, а шкалящие датчики верещат, сигнализируя о приближающейся катастрофе. Я хватаю воздух и пытаюсь проморгаться, только все это не помогает. Внутри палатки будто полностью выжгли кислород и вокруг нет ни одного огонька. Даже вновь приснившегося пятна света, намека на него, нет. Но как и там, в темноте, здесь есть Назар. И я схожу с ума совсем не от своего сна или того, что в нем происходило, а от обжигающего дыхания и застывшей на животе ладони – ожившая явь, от которой судорожно сжимаются бедра и с губ срывается тихий стон.

– Ш-ш-ш…

Успокаивающий шепот, действующий на меня с точностью до «наоборот». Закрыв глаза, как будто это что-то изменит, я прижимаюсь спиной к груди Назара и, накрыв его ладонь своей, делаю то, что так давно хотела. Сдвигаю ее чуть выше и отпускаю – закончить начатое у меня все равно не получается. Живот опаляет огнем, бедра сводит судорогой, а из горла рвется дикий восторг, которому вторит хрипящий выдох, ласкающий шею.

Мама!!!

Я схожу с ума от того, что внизу живота оживают сполохи, притянутые сильнейшими магнитами к ласковым подушечкам пальцев. Они шпарят, жгут меня изнутри и снаружи. Только Назар не останавливается и продолжает чертить по моей коже замысловатые узоры, то отдаляющиеся, то приближающиеся к груди. И когда в ответ на прикосновение к до боли напряжённому соску меня выгибает дугой, он на мгновение отпускает его, чтобы потом накрыть грудь ладонью и прихватить губами мочку. Я впечатываюсь ягодицами в бедра Назара и, осознав что сделала, забываю как дышать. Судорожно ищу за что можно схватиться, полосую ногтями все, что под них попадает, чтобы не захлебнуться в этом водовороте противоречивых ощущений, но, попав в него, у меня уже нет шанса выплыть. Я сама нахожу и сжимаю пальцы Назара, сама толкаю их ниже, но, как и в первый раз, отпускаю ладонь, сгорая от стыда и возбуждения. Жадно хватаю воздух, чувствуя прикосновение к пупку. Закусываю губы, когда пальцы сдвигаются на несколько сантиметров. И шумно выдыхаю от того, что они не продолжили движение вниз, а сместились на бедро. Подаренная мне отсрочка, после которой, повинуясь намеку, становится чуть проще развернуться на спину. Отсрочка и одновременно с этим пытка, вышибающая воздух из лёгких. И имя этой пытке – губы Назара. Целующие так, что невозможно не ответить, и срывающие стоны, которые никак не задушить. Я так мечтала о поцелуе, что сейчас, получив их в разы больше, упиваюсь каждым, задыхаюсь после каждого, но тянусь навстречу новому. Ведь губы Назара дразнят, жалят, обжигают, покусывают. Они целуют все, что находят, ласкают все к чему могут прикоснуться. Губы, щеки, скулы, подбородок… Все больше распаляя меня, неторопливо спускаются по шее к груди, чтобы там обхватить по очереди соски и обжечь их дыханием. А я, забыв про стыд, по миллиметру развожу дрожащие от возбуждения колени и слепну от прикосновения пальцев к горящим огнем губкам. Это даже близко не сравнится с тем, когда трогала их сама. Ведь тогда я не слышала восторг и вибрирующую хрипоту в рваном выдохе. Не чувствовала, как он отзовётся внутри меня. Не знала, что после него от стыда не останется даже намека. Я снова развожу колени, комкаю простынь и закусываю до крови губу, готовясь к тому, что сейчас возможно будет больно и придется потерпеть. Изнывающее тело помнит, как было больно в первый раз, но боли нет. Есть ласковые руки. Дурманящие поцелуи. Пьянящая тяжесть гудящего тела и прикосновение пышущего огня, к которому инстинктивно тянусь сама. Я всё жду, когда Назар, наконец, двинется дальше и перестанет дразнить. Мотаю головой, не слыша, что шепчут его губы. Меня колотит от его срывающегося дыхания и ненужной сейчас неторопливости. Колотит от ладони скользнувшей под мои ягодицы и того, как она мягко надавливает, помогая мне прогнуться, чтобы Назар смог войти ещё немного глубже и снова замереть, давая нам обоим время привыкнуть друг к другу. Только сейчас, уже почувствовав его внутри себя, узнав, как это может быть, мне становится мало. Я обвиваю бедра Назара ногами, вдавливаю его в себя, пропуская так глубоко, как он сможет войти. Целую его протестующие губы и выгибаюсь дугой от шарахнувшей внутри меня молнии. Я не слышу свой крик. Он звучит где-то там далеко. Словно отголосок, принесённый ветром с другого берега моря. Я не вижу ничего, кроме пульсирующих перед глазами огоньков. И они вспыхивают ярче, ослепляя, когда внутри меня разливается пламя. Гулкий удар сердца – моего или Назара, я не знаю. Снова губы – целующие так, что за спиной вырастают крылья. И опьяняющее, бархатное «Эва», от которого я взмываю над облаками.

Нет ни аналогий, ни ассоциаций. Я не могу найти, подобрать или вспомнить хотя бы одно слово, настолько ёмкое по смыслу, чтобы произнести его и описать все то, что со мной происходит. Это Эвридика головного мозга, Эва сердца, Эвридика Васильевна сознания. Она – все, что мне нужно, а остальное можно смело отрезать и выбрасывать за ненадобностью. Та единственная, которую хочу обнимать, засыпая и просыпаясь в своей постели каждый день. Нет, не так! В нашей постели! Рядом с ней нет и уже не может быть моего. Есть только наше. И это наше в каждом мгновении, в каждой секунде, прикосновении, поцелуе. Все, что так или иначе касается нас двоих – наше. Не мое и не ее. Наше. Эва – тот самый человек, рядом с которым жизнь приобретает особый смысл и становится бесценной. Ведь она и есть жизнь, а никак не выбивающаяся из правил слабость. Хотя с ней я действительно становлюсь уязвимым, как никогда. Взрощенное правилами отца и после доведенное до циничного абсолюта мной, без раздумий уничтожающее все, что ему мешало, вечно голодное чудовище впервые столкнулось с тем, что не смогло понять и проанализировать, но нашло один единственный возможный вариант – принять и не пытаться найти место на полке. Происходящему со мной не хватит места ни на полке, ни на стеллаже, ни в целом хранилище. Это в разы больше и значимее всего. Как оказалось, один человек может стать важнее себя самого. Ведь она – это я. И для нее одной я готов открыть шею.

– Как водичка, Назар?

Без приветствия, но с нескрываемым удовольствием от того, что выждал и позвонил ровно в то время, когда одним вопросом напомнит кто и кого может с легкостью щёлкать по носу. Как бы я не рассчитывал провести отпуск без подобных звонков, отец не отказал себе в удовольствии все вывернуть по-своему. Или сделать очередной одному ему понятный ход.

– Как парное молоко, папа.

– Можешь говорить?

– А тебя остановит, если я скажу: «Нет»? – я взглядом показываю Глоку, чтобы он присмотрел за шкворчащим на сковороде мясом, и выхожу из автодома, закипая от доносящегося из динамика шелеста перелистываемых страниц. Мне меньше всего сейчас нужна фраза: «Есть проблема, реши ее». – Что-то случилось или просто решил удовлетворить интерес?

– Что-то определенное готовишь?

– Свинина в сметанном соусе, если это имеет какое-то значение.

– Все имеет значение, Назар, когда это делается для определенного человека. Не так ли? – усмехнувшись, отец снова взял тайм-аут, а после вновь зашелестел бумагами. – Если это та самая свинина, которую готовит мама, девочкам должно понравиться. Одной гарантированно. Как ей море?

– Не лезь, – прохрипел я. – Хватит того, что ты решил устроить смотрины без моего ведома!

– Не понимаю о чем ты, Назар. Я ездил посмотреть футбол с Сеней. И знаешь, теперь могу с уверенностью сказать почему раньше отказывал себе в таком простом удовольствии. У меня не было подходящей компании.

– Я сказал не лезь к нам и ее родителям!

– Не забудь открыть «Шато Марго». Ты же взял с собой пару бутылочек? Хотя зачем я спрашиваю то, что и так знаю. Я бы тоже взял, – рассмеявшись, отец будто целенаправленно доводил меня до зубовного скрежета, чтобы услышать его и уже ледяным тоном задать вопрос, который его интересовал на самом деле. – Что было в бумагах Гоняева, Назар?

– Не понимаю о чем ты, – процедил я сквозь зубы. – Но, как и ты, могу с уверенностью сказать, что Гоне подойдет та компания, которую вычесал Гроссов.

– Это одна папка, Назар. Мне нужны остальные, и я могу их у тебя выкупить.

– Не продается, – печатаю с садизмом, словно так смогу хоть в чем-то нивелировать звонок испортивший настроение.

– Отпуск без моих звонков и маленький бонус в подарок. Не все измеряется деньгами, Назар.

Озвучив цену, отец замолчал, а я посмотрел в сторону нашей с Эвой палатки, увидел двух девушек, выпорхнувших из нее со счастливыми улыбками на лицах, и медленно, чтобы не пришлось повторять дважды, произнес:

– Банковская ячейка в «Максимус банке». Номер для доступа – сумма дат рождения нашей семьи. Код – дата маминого рождения в квадрате.

– Хорошая сделка, Назар. Нанико сдала ЕГЭ на высшие баллы. Поздравляю и… хорошего отдыха, сын.

Последние слова, произнесенные с неожиданной и несвойственной для отца теплотой в мой адрес, вгоняют в немой ступор. Я всё жду, когда раздастся характерная усмешка, подтверждающая, что пожелание не больше чем очередной щелчок по носу, но вместо нее в трубке слышны короткие гудки. И эти повторяющиеся звуки немного отрезвляют. Было бы подозрительно, если отец, получив то, что ему нужно, не сбросил вызов, как делал всегда, а продолжил разговор. Хотя ему ли не знать – я не Арсений, которому только дай возможность, сразу подсядет на уши, вываливая все подряд. Единственное, что не даёт мне расслабиться и выкинуть разговор из головы сразу после его окончания, – усилившееся в разы ощущение собственной слепоты от непонятного и слишком тонкого кружева отцовских интриг. Я чувствую кожей, как вокруг меня что-то плетется. Неспешно, незаметно, узелок за узелком. Рано или поздно все, абсолютно все события последних месяцев каким-то образом окажутся связаны между собой и станут частью одного плана, но в чем его суть или цель никак не могу понять. Сколько бы не ломал голову, постоянно натыкаюсь на глухую стену. Только зная почему отца называют Счетоводом, отказываюсь поверить в случайности и совпадения. И даже шелест бумаг во время звонка не случайность.

Я даже не могла представить насколько сильно ошибалась. В пределах своей смелости, в границах своих желаний и в себе самой. Там, во сне, где не было и не могло быть никаких запретов, а моя фантазия рисовала, как мне тогда казалось, самые яркие картинки, я думала, что увидела пик и предел того, что смогу и разрешу себе почувствовать. Ту самую грань, за которую никогда не шагну, а если и шагну, то раньше сгорю от стыда, чем подниму опущенные в пол глаза. И сейчас, слыша как под ладонью бьётся сердце Назара, а мое вторит ему, поняла, как сильно заблуждалась и какой наивной была. Там, во снах, я разрешила быть себе смелой. Впервые в жизни сделала шаг навстречу своим желаниям и увидела, почувствовала лишь их частичку. И этот крохотный уголёк, раздуваемый осторожными поцелуями и ласками с каждой секундой разгорался все ярче, занимался сильнее и сильнее, сжигая в своем пламени стыд и смущение. Они, словно сковывающие меня по рукам и ногам цепи, лопались одна за другой, и я чувствовала, что начинаю дышать свободнее. А с Назаром мне хотелось дышать полной грудью. И стоило это осознать, как сердце ударило сильнее. Потом ещё раз и ещё. Будто услышав мои мысли, оно спешило перещелкнуть невидимые тумблера и выкрутить на максимум чувствительность каждого нервного окончания.

– С добрым утром, Эва.

Бархатная хрипотца приятно дурманит голову, только я, хоть и пойманная с поличным, но услышавшая в просыпающемся голосе мурлыкающие нотки, не замерла с прижатыми к шее Назара губами и не отстранилась, краснея, как сделала бы раньше, а продолжила выстраивать неторопливую дорожку из поцелуев к его губам. Подтянувшись чуть выше, мягко целую их в самый уголок улыбки и шепчу ответное:

– С добрым утром, Назар.

– С добрым утром, Эва.

И если по голосу можно догадаться, что своими поцелуями я только-только разбудила Назара, то по глазам с лёгкостью прочитала какое именно желание в нем уже успело проснуться и вспыхнуть огнем. Его карамельные сполохи практически полностью захватили радужку, а прикосновение пальцев, скользнувших вдоль позвоночника к пояснице, подтвердили правильность моего вывода, не на шутку взбудоражили и намекнули не останавливаться и продолжать будить. Назар даже прикрыл глаза, будто и не просыпался вовсе, только поселившаяся на губах лукавая улыбка никуда не исчезла. Как и ладонь, решившая переместиться мне на ягодицу.

Несколько секунд я смотрела на подрагивающие ресницы, сквозь которые Назар наблюдал за мной, а потом решительно завела руку за спину и легонько толкнула поглаживающие меня пальцы. Они нехотя сдвинулись и тут же вернулись обратно, поэтому мне пришлось изрядно повоевать, раз за разом повторяя намек, чтобы расшалившаяся рука все же опустилась на матрас. Вздохнув, Назар напоследок легонько ущипнул меня за попу и удивлённо вскинул брови, когда я мало того, что ущипнула его в ответ, так ещё и сдернула простынь, решив таким способом немного остудить настрой сопротивляться. Правда после столь резкого обнажения мне самой пришлось взять небольшую паузу, чтобы глаза смогли, не перескакивать взглядом каждую секунду и задержаться на объекте, с лёгкостью вогнавшем меня в краску. На моих ушах и щеках можно было вскипятить не один литр воды, но я уже решила, что сегодня ставлю жирную точку на своем стеснении. Выдохнув, сдвинула пальцы по животу Назара, замирая каждый раз, как кубики его пресса превращались в камень, медленно обвела впадинку пупка и, едва ли не зажмурившись, перенесла ладонь на пульсирующий член. Секунда, вторая, третья. Я никак не могла перебороть свой стыд, но шумный хрипящий выдох подтолкнул меня осторожно обхватить каменный от напряжения ствол пальцами и открыть глаза. Снова выдох и за ним глубокий вдох, срывающийся в хрипоту от лёгкого поглаживания. Вряд ли вчера вечером мне могло прийти в голову, что с утра решусь на подобное, но я снова и снова поглаживаю пульсирующий член, завороженная реакцией Назара и тем, что происходит внутри меня. Низ живота в буквальном смысле вспыхивает огнем, едва ли не таким же обжигающим, что глажу пальцами, а с губ срывается тихий стон, как две капли воды похожий на тот, что издает Назар, когда я, осмелев, сжимаю ладонь чуть сильнее.

– Эва-а-а.

От звучания собственного имени, выдохнутого сквозь стиснутые зубы, у меня сводит бедра и пересыхают губы. Еще не понимая, что творю, целую окаменевший живот и чуть не схожу с ума от хрипящего восторга, сметающего остатки моего стыда и смущения. Я целую снова, уже ближе к пупку, дурея от вновь сорвавшегося дыхания Назара. Ещё чуть ниже – новый хрип, в котором слышу мольбу не останавливаться. Осмелев, обвожу языком пупок – сильные пальцы впиваются в простынь, комкая ее до треска, а робкое прикосновение моих губ к кончику бархатной головки едва не выламывает Назара. Он шумно и рвано дышит, хватая воздух, словно сейчас утонет, а повторение поцелуя срывает голову уже мне. Пряный солоноватый привкус на губах взрывается внизу живота невыносимой вспышкой, и я, ослепленная ей, не понимаю как оказываюсь сидящей на бедрах Назара и прижатой к ним его ладонями. Вот только ощущение пульсирующего члена, дразнящего собой, но не вошедшего в меня, сейчас как пытка. Я ерзаю по нему, выгибаясь дугой, всхлипываю, когда пылающая головка проскальзывает между влажных губок, не принося желаемого наслаждения, и замираю, почувствовав приподнявшую меня ладонь и после уперевшийся в лоно кончик члена. Я опускаюсь немного вниз, захлебываясь от шкалящих ощущений, останавливаюсь, чтобы насладиться ими и найти глаза Назара. Мне хочется заглянуть в них и увидеть, узнать, что он чувствует в этот момент. И когда наши взгляды встречаются, медленно начинаю движение вниз, чтобы снова остановиться, приподняться и повторить все заново.

Мне кажется, я вижу каждый наш выдох, каждый удар сердца. Чувствую, как нас обоих начинает выламывать достигшее апогея желание, но не разрываю взгляд ни на мгновение и не спешу. В глазах Назара, словно в открытой книге, можно прочесть все, что он чувствует, и я останавливаюсь каждый раз, когда его начинает захлестывать. Ровно как и меня. Секунда в секунду. И в этот момент я упираюсь ладонями ему в грудь, он подхватывает меня под ягодицы, и мы оба прикрываем глаза, не в силах совладать с тем, что чувствуем и одновременно видим друг в друге. Я даже не знаю, что приносит мне большее удовольствие: чувствовать Назара или видеть его эмоции.

Снова медленно вниз, чтобы после продышаться и начать все с начала.

Снова пауза. Гораздо дольше, чем прежняя. Туман перед глазами становится все плотней и плотней. Только стоит ему рассеяться, я опять нахожу глаза, в которых карамельные сполохи танцуют свои завораживающие пляски за молочной поволокой.

Поднимаю бедра и, увидев, что никто из нас не выдержит больше, рывком обрушиваюсь вниз, чтобы найти среди ярких звёзд, вспыхнувших перед глазами, карамельное солнце и полететь к нему навстречу.

И ведь я брал отпуск раньше. Каждый год точно так же выделял себе две недели или месяц и исчезал с радаров отца. Сперва один, потом с Жанной. Летел туда, куда хотелось, чтобы ровно так же ничего не делать и не думать о работе. Но я не отдыхал. Больше переводил дух, отключая голову от работы и проблем, чтобы, вернувшись, окунуться в них до следующего отпуска. Который назвать отпуском язык не поворачивался. Все познается в сравнении. И да, отец прав – все зависит от компании. И да, все имеет значение, когда ты это делаешь для особенного человека. Потому что для такого ты бессознательно выбираешь лучшее из того, что можешь, а если это лучшее выходит за пределы возможностей, то делаешь всё, чтобы этих возможностей стало больше. Правда и тут оказывается все зависит от того самого человека. Если он действительно особенный, ему не нужно многого, чтобы быть с тобой счастливым. Палатка, плед и ты. Все. Остальное не важно.

Кто бы что ни говорил, а отдых дикарями мне понравился с той самой секунды, как мы выехали с парковки. И теперь, прожив на берегу моря больше недели, понравился ещё больше. Я, конечно, не могла сравнивать объективно – все же поездка на море для меня была первой, да и не с чем было особо сравнивать, – но если бы мне сейчас предложили на выбор пятизвездочный отель со всеми возможными благами цивилизации и шведским столом или палатку с надувным матрасом и расписанием дежурства по кухне, не раздумывая выбрала бы второй вариант, хоть он и вносил свои небольшие коррективы. Для меня они не были критичными или мешающими отдыху. Наоборот, так было даже интереснее. Например, готовка. Наверное, кому-то она могла показаться лишней морокой, от которой на отдыхе стоило тоже отдыхать, но с Назаром она из обязанности превращалась в настоящее развлечение. Поездка на мотоцикле до магазина, обсуждение меню и выбор продуктов, после дорога обратно и сама готовка, во время которой мы дурачились, общаясь исключительно по имени и отчеству. Или тот же душ. Очередность как-то устаканилась сама собой и для нас с Сашей всегда был набран и нагрет полный бак горячей воды, но в том же номере отеля можно было сполоснуться и идти спать, ни о чем не думая, а в автодоме стоило, как минимум, восполнить потраченную воду и поставить ее греться. Последить за набирающимся уровнем в баке, нажать кнопку и закрыть кран – не самые сложные действия. Тем более я все равно задерживалась прополоскать купальники или постирать те же трусики. Вот и сегодня, вдоволь наплескавшись и закончив постирушки, выскочила из автодома с тазиком в руках в халатике на голое тело и сланцах, чтобы перекрыть воду и развесить белье на веревочке. Закрепила его прищепками, вернулась обратно просушить волосы, и со счастливой улыбкой на лице пошла в сторону нашей палатки, смотря под ноги. Надевать после душа что-то большее я перестала уже дня три назад – зачем, если все равно спать буду голышом, и увидеть в темноте отсутствующие на мне трусики или ночнушку при всем желании никто не сможет. Да и кому это вообще надо? Мише с Сашей? Не поверю. А оказавшись в палатке рядом с Назаром, халат и все что было под ним исчезало само собой едва ли не после первого поцелуя. Вот и какой тогда смысл драпироваться? Чтобы потянуть время? И зачем? Я сама хотела как можно быстрее оказаться в объятиях Назара и всем телом чувствовать его ласковые прикосновения и безумно нежные поцелуи. Сперва неторопливо разжигающие ответное желание, а после… Раньше мне бы и в голову не пришло, что от поцелуев можно потерять рассудок, а я буду выгибаться навстречу им, задыхаясь от полыхающего внутри огня. Что стану не просто отзываться на прикосновения губ, пальцев и ладоней, а сама начну разжигать не меньшее пожарище, целуя и лаская в ответ. Чтобы потом услышать хрипящее «Эва», почувствовать срывающееся дыхание и ни с чем не сравнимое блаженство от ощущения пульсирующего члена, мучительно-медленно заполняющего мое лоно. Сладкая пытка, одно лишь предвкушение которой туманило мысли.

Я даже не услышала, как из своей палатки вышли ребята, не заметила их силуэты, идущие к морю, и только после раздавшегося всплеска, повернула голову на звук. Сморгнула пару раз, увидела вынырнувшую и развернувшуюся к стоящему на берегу Мише Сашу и покраснела до корней волос, осознав, что стала невольной свидетельницей ночного купания. В том самом виде, когда одежда отсутствует напрочь.

– Иди ко мне, Мишутка, – игриво протянула Саша, похлопав по воде и срываясь в хохот, а я застыла, не зная куда себя девать и как прошмыгнуть незамеченной в палатку.

– Нихрена смешного, Сашуля, – ответил ей Миша. Обречённо вздохнул и видимо все же пошел к воде под ободряющее:

– Иди ко мне, мой Косолапик, я не кусаюсь. Давай-давай, ножками-ножками. Переставляем-переставляем. Умничка. А ручки может уберешь? Нет? Какой же ты у меня скромняшка. Прямо фу-фу-фу!

– Сладкова! Иди в задницу!

– Ой-ой-ой! Я же просто спросила, а ты сразу грубить.

– Скажи спасибо, что вообще пошел!

– Да? – Саша снова рассмеялась и поцокала языком. – Ты проиграл желание? Проиграл. Будь добр его исполнять, Михайлов.

– Угу… Нормальных желаний у тебя нет, маньячка.

– Поверь, Мишутка, это ещё не самое худшее, что пришло мне в голову.

– Да? Очень сомневаюсь. У таких как ты…

– А ты не сомневайся, – оборвала Мишу Саша, – и иди ко мне. Или… я могу тебе помочь. Хочешь?

– Только тронь, стерва!

Под новый всплеск хохота я пулей пробежала оставшееся до стены кустарника расстояние и выдохнула, надеясь что Саша и тем более Миша меня не заметили. Попыталась протиснуться сквозь переплетённые ветви, потом, пригнувшись, прошла до дальнего конца живой изгороди, решив, что там найду какой-нибудь проход, и выругалась сквозь зубы – по закону подлости кустарник даже и не подумал закончиться, а перешёл в ещё более густой. И по всему получалось, что единственный путь в палатку мне предстояло как-то прошмыгнуть слева. Желательно крохотной мышкой, а ещё лучше превратившись в невидимку, чтобы не смущать своим видом ребят и особенно Мишу, которому видимо и без моего присутствия не особо нравилось отсвечивать голой пятой точкой.

Приподнявшись, чтобы выглянуть поверх кустов, я снова нырнула под их защиту, буквально сгорая от стыда. Ну вот кто просил Сашу именно в этот момент посмотреть в мою сторону? Ну вот зачем? Только по ее смеху и подтруниванию над Мишей не поняла увидела меня или все же нет.

– Ух какой сердитый Мишутка, – весело хохотала она, игнорируя бурчащее:

– Ненавижу тебя, Сашуля. Была б моя воля…

– То что? Ну? Что бы ты сделал, Михайлов? Утопил? А может быть… отшлепал ещё разочек? Признайся, тебе же понравилось? И то, как шлёпал, и то, что шлёпал.

– С-с-стерва. Ненавижу!

Новый всплеск и сразу же за ним ещё один. Дальше новая пара и следом под хохот Саши всплески стали звучать чаще. Я снова выглянула из-за своего убежища и, убедившись, что ребятам до меня сейчас явно нет дела, торопливо засеменила к краю кустарника, обогнув который могла юркнуть в палатку. Притихла, прислушиваясь к набирающему обороты веселью, дождалась когда в «догонялках» раздастся больше счастливый, чем испуганный, визг и пролетела под тент, стараясь не смотреть в сторону моря.

– Эва? Что-то случилось?

– Там… Саша и Миша, – выпалила я, показав себе за спину. Вдохнула и, услышав очередной взрыв смеха, рассмеялась сама, прижимая ладони к полыхающим щекам. – Они там…

– Дурачатся? – улыбнулся Назар.

– Очень, – кивнула и прыснула, пряча лицо. – Господи… Они там… они… голые.

– Оба?

– Да.

– Ну судя по тому, что я слышу, им обоим это нравится, – произнес Назар, притягивая меня к себе.

– Не знаю. Миша почему-то не очень радовался и ругался, – я пожала плечами и захихикала, когда Саша завизжала громче, а Миша захохотал и пробасил свое практически коронное: «Попалась, Ватрушка похотливая!»

– А мне кажется, что сейчас он очень счастлив, – шире улыбнулся Назар и прошептал, мягко касаясь губами моего лба. – Правда не так, как я.

– Что? – растерялась я.

– Я счастлив, – еле слышно произнес Назар, целуя кончик моего носа. – Здесь. Сейчас, – ласковые губы коснулись моих и выдохнули. – С тобой.

От нового поцелуя у меня закружилась голова и подкосились колени, а Назар запустил ладонь мне в волосы, пропуская между пальцев пряди, чуть требовательнее прихватил нижнюю губу, и я качнулась навстречу его ласкам, забывая обо всем на свете. Здесь и сейчас осталось лишь тепло ладоней, скользнувших по моим плечам, нежность губ, ласкающих мои, и еле слышный шепот, от которого в груди расцветало невиданным цветком пьяное счастье.

– Эва… Просто кивни, если чувствуешь тоже, что и я.

– Да.

– Я не могу засыпать без тебя.

– Да.

– Я не хочу просыпаться без тебя.

– Да.

– Я не представляю, как возвращаться домой, если там нет тебя.

– Да.

Я шепчу в ответ, тая свечой. Растворяясь в бархате голоса и нежности губ. А они целуют, едва касаясь, шепчут то, что не требует подтверждения. Ведь все, что сказал Назар, чувствую и я. Ровно так же, как сказала бы ему сама. Если бы мне хватило на это смелости.

– Эва…

– Да.

– Мы же вернёмся сюда.

– Да.

– И домой.

– Да.

– В наш с тобой дом.

– Да.

Мне определенно не нравилось странное перемирие между Глоком и Китти. Когда ты каждый божий день с самого утра слышишь их перепалки, начинающиеся с мелких зацепочек, а после раздувающиеся за несколько минут до невообразимого хаоса из ругани, волей неволей начинаешь принимать такие «отношения» за норму. Даже зная, что все это игра, и она закончится по приезду домой, здесь и сейчас между Глоком и Сашкой явно что-то случилось. И это затишье мне не могло нравиться. Что уж говорить, если Эва, ради которой и было затеяно «шоу» с парой, посматривала на мирно готовящих ужин с плохо скрываемой тревогой.

Просьба поменяться, потом чуть ли не прилипшая грудью к спине Глока Сашка и его спокойствие на такие «поползновения», на удивление дружный обед, во время которого Сладкова не тыркала своего Косолапика, и ее «я помою посуду сама», после идиллия на пляже, где Миша намазал подставленную спину и задницу в стрингах не скрежеща от произнесенной просьбы зубами – бисеринки, нанизанные на тонкую нить, вымораживающие и напрягающие неправильной «нормальностью». Я даже поймал себя на мысли, что жду первой искры, после которой понесется привычный разбор полетов, но ее не было.

К моменту, когда ребята накрыли на стол и позвали нас ужинать, мне уже хотелось подойти, встряхнуть каждого за шкварник и прошипеть, чтобы оба завязывали этот фарс. Только «правильная и мирная пара» демонстративно не замечала моих взглядов поверх бокала – Сашка весело щебетала с Эвой, а Глок – истинный джентльмен, сука, – подливал ей вино. Белое и вроде неплохо сочетающееся с форелью – единственное, что я мог о нем сказать.

– Миш, я вот все хотела спросить, а ты кем работаешь? Тоже архитектор, как Назар?

Поперхнувшись, Глок на мгновение посмотрел в мою сторону, кивнул Сашке, похлопавшей его по спине, и помотал головой:

– Не. Какой из меня архитектор? Охранник. В смысле, телохранитель.

– Серьезно? – удивленно протянула Эва. – Вот прямо как в кино? Костюм там, бронежилет, пистолет.

– Угу, – кивнул Глок, потянулся за своим бокалом и застыл на полпути, когда Сашка прыснула от смеха. – И чего ржем? Нормальная работа.

– А я разве сказала, что она ненормальная? – Сладкова игриво пробежала ноготками по плечу Миши и снова прыснула от смеха. – Телохранитель.

– Ватрушка, я про твое шараханье по подиуму хоть раз ржал? – Глок дернул плечом, стряхивая руку Сашки, и хмуро пробурчал. – Ржет она… До хрена я смотрю понимаешь.

– Все-все-все, Косолапик, не дуйся. Просто ты у меня такой…

– Какой?

– Такой, – Сладкова многозначительно округлила глаза, выгибая бровь, и снова положила ладонь на плечо Глоку. – Таинственный и загадочный. С первого взгляда и не подумаешь, что за грозной внешностью может скрываться тонкая творческая натура. Да, Эв?

– Э-э-э, наверное, – протянула Эвридика и вопросительно посмотрела на меня, спрашивая взглядом, что имела ввиду Сашка.

И если бы я хотя бы имел представление где и в чем Сладкова разглядела «творческую натуру» Глока, может и не пожал плечами. Но, переглянувшись с Эвой, мне, как и ей, захотелось подробностей.

– Я чего-то не знаю? – произнес я, поворачиваясь к Сашке.

Смысла спрашивать у Глока о чём идёт речь не было никакого – по его ошарашенно-удивленному выражению лица легко угадывалось, что он сам не в курсе событий.

– Видимо да, – интригующая улыбочка Сладковой стала шире, и Глок, увидев ее, нервно заелозил в кресле, не зная куда себя деть:

– Сашуля, ты чего несешь? Какая в задницу творческая натура?

– Та самая, Косолапик, та самая.

Сашка, будто задалась целью нагнать интриги по максимуму, и не скажу, что у нее это не получилось. После ее ничего не проясняющего уточнения за столом практически сразу же повисла тишина, а взгляды трёх человек – Глок тоже уставился на медленно потягивающую вино Сладкову, – буквально требовали больших подробностей. Вот только Сашка и не думала никуда торопиться. Отщипнула виноградинку, улыбаясь все шире и шире, отправила ее в рот и вместо того, чтобы озвучить то, чего все ждали, поинтересовалась:

– Назарчик, разве Мишутка тебе ничего не говорил?

– О чем?

– Да, о чем? – тут же повторил мой вопрос Глок.

– Ну-у-у…

– Сладкова, не тяни резину! Говори, если есть что сказать или молчи, – процедил я сквозь зубы, на что Сашка только весело рассмеялась:

– Ха-ха-ха! Гав-гав, вы бы себя сейчас видели! Расслабьтесь уже, – потянулась за следующей виноградинкой и, положив ее в рот, откинулась на спинку кресла, прикрывая глаза и поднимая вверх палец, будто требовала тишины, чтобы она могла вспомнить что-то очень важное. Кивнула сама себе, сделала глоток вина и, глядя в глаза Глоку, произнесла чуть ли не шепотом, – Эта история началась давно, но я помню все, как будто это случилось вчера. И хотя с годами какие-то краски стали не такими яркими, моя память хранит их, словно банковская ячейка. Давайте знакомиться. Меня зовут Джеймс Ли Мартин. Сейчас меня зовут так, вот только в то утро мама меня будила называя совсем другим именем. И жил я не здесь. Моим домом была маленькая ферма на краю забытого всеми городка Бельшин. Вы уже запутались? Тогда устраивайтесь поудобнее. Эта история длинная, как сама жизнь.

Голос Сашки стал лишь немногим громче, но даже такого хватило, чтобы лицо Глока сперва побелело, а потом его перекосило от клокочущей злости.

– Если ты ползала по моим вещам, Ватрушка, – прохрипел он, раздувая ноздри и стискивая кулаки.

– Я что-то не понял. Глок, что это сейчас было? – осторожно спросил я, прикидывая успею ли вскочить и остановить его, явно задумавшего недоброе.

– Ничего, босс, – скрежеща зубами выплюнул он, продолжая сверлить ненавидящим взглядом Сладкову. – Ты ползала по моим вещам?

– Ничего? – хмыкнула Сашка, проигнорировав вопрос. – Охренительное такое ничего, Мишутка. Я бы сказала, что давно так не проваливалась в чтение.

– С-с-сука…

– Глок! Даже не рискуй! – прорычал я, уже не сомневаясь, что Сладкова копает себе могилу.

Только вместо того, чтобы остановиться или хотя бы отодвинуться от едва сдерживающего себя Миши на безопасное расстояние, она вперила в него взгляд и едва ли не по слогам произнесла:

– Михайлов, ты будешь идиотом, если не допишешь эту книгу. Понял?

– Заткнись, – покрываясь пятнами, Глок нащупал пальцами вилку и отбросил ее, согнутую, после моего рыка:

– Глок, только тронь. Глок! – поднявшись на ноги, я прошипел обоим, – Закончили и разошлись. Глок! Сходи покури! Ты меня услышал?

– Услышал, босс.

Скомкав салфетку и скрежетнув зубами, Глок поднялся из-за стола и пошел в сторону палатки, а я посмотрел на перепуганную и ничего не понимающую Эву и перевел взгляд на Сладкову:

– Что это было?

– Авалов, не тупи. Он книгу пишет.

– Сладкова, ты что несешь!? Какую книгу? Глок?

– Представь себе, – допив вино, Сашка встала и наставила на меня палец. – И я тебе не прощу, если он бросит и не допишет. И ещё… Чтобы сейчас не произошло, даже не вздумай сунуться. Я сама разберусь. Понял?

– Сладкова, ты что задумала?

– Не лезь, ясно!? Какая бы хрень не произошла, не лезь!

Сашка решительно развернулась и, на ходу собирая волосы в хвост, направилась за Глоком, скрывшимся в палатке. Вошла внутрь, и я негромко выматерился, когда услышал ее ни разу не примирительное:

– Михайлов!

В один миг перед глазами пронеслась картинка, где Глок, сорвавшись, тянет свои руки к горлу Сладковой, и дернулся, почувствовав прикосновение к своей ладони, стиснутой в кулак.

– Назар, они обязательно помирятся.

– Не думаю, Эва…

Я силой заставил себя опуститься в кресло и стиснул зубы, чтобы не сорваться в сторону палатки, стенки которой сотрясались от ругани, вспыхнувшей с новой силой и в одну секунду взлетевшей до отметки «полнейший пиздец». Разжал кулак, пропуская внутрь пальцы Эвы, мысленно запинывая себя за собственные мысли – накаркал ведь. А Сладкова и Глок, будто два обезумевших и сорвавшихся с цепей бойцовских пса, даже не думали униматься или брать паузу, продолжая накручиваться и накручивая друг друга все более изощрёнными оскорблениями. Может, только из-за того, что слышал голоса обоих, я продолжал сидеть, надеясь на то, что Сладкова действительно понимает, что она делает. Но после громкого хлопка, похожего на выстрел, мы с Эвой подскочили на ноги и сломя головы понеслись к палатке ребят. И лишь в двух шагах от нее замерли, услышав рваное дыхание и повторяющееся в промежутках хрипящее и злое:

– Ненавижу тебя! Ненавижу!

Вот только ответные стоны Сладковой и недвусмысленные звуки, больше подходящие под сцены из порно, чем на кадры убийства, остановили и развернули нас в обратном направлении.

– Вот и помирились, – негромко прошептала Эва и прыснула от смеха, когда мы отошли к столу, а после и к своей палатке. Прижалась ко мне, обнимая, и покраснела от протяжного стона Сашки.

– Может, прогуляемся? – улыбнулся я, увлекая Эвридику к морю.

Обнял ее и рассмеялся – кто бы мог подумать, что Глок начнет писать?

– Эвка-а-а-а!

Манькина, срывающаяся в ультразвук, радость от встречи бьёт по ушам, а она сама, проскакав козой по асфальту парковки, прыгает мне на шею. Я обнимаю визжащую подругу, решившую оглушить меня и всех вокруг, чмокаю ее в щеки и срываюсь в хохот от внезапно тихого вопроса, который больше угадываю по губам, чем слышу:

– Да? Ну да ведь? Эвка!

Манька дёргает мою руку, выразительно косит глаза на Назара, достающего из автодома наши сумки, но я и без этих намеков догадываюсь, что именно интересует подругу. Киваю, улыбаясь, и окончательно глохну от новой порции счастья, прилетевшей в ухо и после зазвеневшей в голове.

– Ура-а-а-а! Эвка-а-а-а! Ура-а-а-а!

Заобнимав меня на эмоциях, которым нет конца и края, Манька, увидев что-то за моей спиной, вдруг резко затихает и через мгновение уже виснет на шее Миши, вышедшего с ведром абрикосов.

– Это же мне, да? Мне?

– Тебе, малая, тебе! Не лопни только!

– А-а-а-а-а!!!

Миша, с лёгкостью удерживая одной рукой ведро, а второй визжащую Маньку, басовито хохочет и идёт к дверям, предупредительно открытым консьержем. Проходит холл, опускает свою ношу у лифта и машет нам ладонью, перебросившись парой фраз с Назаром, а я, помахав ему и Саше в ответ, достаю из сумочки ключи. Вот только пальцы ощутимо подрагивают, когда подношу карточку к кнопке вызова диспетчера в кабине лифта и после, когда с третьей попытки вставляю ключ в замок двери. Казалось бы, в этом нет ничего сложного, а я сама уже не представляю, что может быть иначе, но меня поколачивает от волнения и какого-то зашкаливающего счастья.

«Мы приехали домой. Мы. Домой. К нам домой.»

И нет мыслей, каким образом расскажу родителям о принятом решении. Если Манька все поймет и обрадуется, то мама с папой вряд ли будут прыгать от восторга. И папа особенно.

– Сюрприз!!!

Манька, стоит мне открыть дверь и перешагнуть порог, снова начинает визжать, подскакивая и хлопая в ладоши, а я срываюсь в слезы, увидев широкий транспарант: «С возвращением домой!!! Назар + Эва = Love», привязанный к гелиевым шарикам, и накрытый стол.

– Я тут подумала и решила…

Влетев в квартиру, Манька грохает свое ведро рядом с кухней и что-то торопливо рассказывает, срываясь в хохот и размахивая руками, а я смеюсь сквозь слезы, не слыша ничего, кроме своего колошматящегося в груди сердца. Обернувшись к Назару и увидев его улыбку, тюкаюсь лбом ему в грудь, чтобы окончательно разреветься от тихого:

– Вот мы и дома, Эва.

– Рената, чай с шиповником Глоку, мне кофе со сливками и текучку. Карина где?

– Одну минуточку, Назар Георгиевич, – перепуганная моим появлением секретарь тянется к телефону и вздрагивает, когда я забираю трубку и кладу ее обратно на рычаг, повторяя вопрос разделенный паузой между словами:

– Где Карина?

– От-т-тошла, – запинаясь и белея, Рената видимо собирается стечь по стулу на пол, а потом и просочиться сквозь него и перекрытие, но под моим требующим ответа взглядом застывает и, сглотнув, шепчет, – в туалет.

– Встань и выйди из-за стола.

Снова сглотнув, Рената поднимается и делает шажок, цветом лица превращаясь в мелованную бумагу, а мне хватает беглого взгляда, чтобы в голосе зазвенело холодной сталью:

– Повтори требования к одежде.

– Юбка ниже колена, без разрезов. Блузка с рукавом, максимально допустимое – три четверти. Туфли, – запнувшись, Рената опускает глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу, на которых ничто иное, как шпильки.

– Туфли, – рычу, требуя продолжать.

– С… с каблуком средней длины, – прошептав единственное, что выбилось из не слишком длинного списка, Свицка вздрагивает от моего:

– Снимай. Быстро.

Не самые сложные застёжки, но справиться с ними дрожащими пальцами Ренате удается только после намека, что мое терпение подходит к концу. Сломанные каблуки улетают в мусорное ведро под смешок Глока и всхлип секретаря, а я цежу сквозь зубы, повторяя:

– Чай с шиповником Глоку, мне кофе со сливками и текучку. Две минуты.

– Б-будет с-с-делано, Назар Г-г-еоргиевич.

Прихватив с собой туфли, захожу в кабинет, щелкаю кнопками открытия жалюзи и включаю свет. Глок привычно опускается на диванчик, молча раскрывая новую книгу. Не «Шоушенк» Кинга, а что-то Паланика. Подмечаю, но оставляю это не озвученным. Я сажусь в кресло, поставив обломышы, когда-то бывшие скорее всего дорогими туфлями и предметом особой гордости, перед собой, отсчитываю секунды, чтобы на девяносто восьмой хмыкнуть возникшей в дверях фигуре со звякающими на подносе кружками.

– В-ваш кофе, Назар Георгиевич. И документы. Что-нибудь ещё?

– Спасибо, Рената. Можешь идти. Как только появится Карина, сразу же отправь ее ко мне.

– Х-хорошо, Назар Георгиевич.

Я успеваю пробежаться по первому листу по диагонали и сделать два глотка кофе, когда в кабинете после стука появляется помощник с плохо скрываемым эмоциями на лице. Только мне на них плевать, но не плевать на внешний вид. Брючный костюм, скорее всего модная шишка на голове, стильная оправа новых очков, спокойный макияж и классические туфли. Все строго и неизменно в рамках установленных правил.

– Доброе утро, Назар Георгиевич, – приветствие, в котором больше обречённости от ожидаемой расправы.

– Карина, у тебя какой размер обуви? – максимально спокойный тон, сбивающий возможные попытки услышать оправдания.

– Тридцать седьмой с половиной, Назар Георгиевич.

– Тридцать седьмой с половиной, – сверившись с цифрой на туфлях, толкаю их по столу в сторону Карины. – Надеваешь, едешь в Университетскую клинику и идёшь на прием к офтальмологу. Через час мне нужна справка о твоём зрении и заявление об увольнении. Кто в нем будет фигурировать, решишь сама. И только попробуй снять эти туфли. Ясно?

– Да, Назар Георгиевич.

– Исполняй.

Взглянув на часы, я проваливаюсь с головой в документы, не слушая и не слыша ничего вокруг. Туфли Карины, оставленные под стулом, мелькают на периферии зрения два раза: когда поднимаю голову, чтобы допить остывший кофе, и когда тянусь к селектору, отправляя Ренату в бухгалтерию за выпиской по счетам. Она заходит босиком, опуская бумаги и забирая пустую кружку, натянутая как тетива и не догадывающаяся о том, что кошмар для нее уже закончился. Я знаю чью фамилию увижу в заявлении и через пятьдесят две минуты после исчезновения помощника только убеждаюсь, что Карина вписала себя, хотя по справке у нее всего лишь близорукость.

– Давно ты стала страдать идиотизмом?

– Назар Георгиевич? – Карина подходит ближе, если так можно назвать ковыляние на носочках, заглядывает в свое же заявление, будто за то время, пока она его несла до стола, в ровный почерк могли вкрасться ошибки и не знает куда деть подрагивающие от нервов пальцы. – Я не понимаю. Все верно.

– Где? Я почему-то вижу здесь твои имя и фамилию, а не Ренаты. Второе, сколько ты за нее собираешься впрягаться? И третье, вы вчера вместе отмечали? – красных капилляров в глазах и утреннего «отошла в туалет», с учётом отработанного вместе времени, хватает сделать правильный вывод, а потупившийся взгляд его только подтверждает. – Третье мне и так известно. Поэтому переходим ко второму. Слушаю. Максимально кратко и ёмко, Карина.

– Рената – моя подруга, Назар Георгиевич. И вы сами сказали, что за ее проколы отвечаю я.

– Подруга, – хмыкаю, смотря в блестящие слезами глаза, и киваю на стул, заметив болезненно дергающуюся скулу. – Сядь и сними уже эти колодки, Жанна д'Арк. Если собралась увольняться… – встаю выкинуть в мусорку туфли и посмотреть на сведённые судорогой икры помощника. Точно идиотка. – Глок, принеси Карине крем для ног из третьего ящика ее стола.

– Сейчас сделаем, босс, – отложив книгу он выходит из кабинета, а я обхожу стол и опускаюсь напротив девушки.

– Теперь возвращаемся к первому моему вопросу, на который отвечу сам. Идиотов я не беру на работу, как и не даю повышение тем, кто его не заслуживает, – жестом отправляю вернувшегося Глока постоять за дверью. – Мажь, слушай и запоминай. Первое, на работе нет и не может быть слова «дружба». Есть коллеги, подчиненные и начальство – простая иерархия, которую ты либо принимаешь, либо вылетаешь с работы, не отработав месяца. Второе, даже если и принять существование дружбы, я не вижу ее проявления в твой адрес. Ты уже дважды впряглась за Ренату, перетащив ее в фирму и после посадив на свое место. Сейчас собираешься впрячься снова, думая, что она сделает для тебя тоже самое. И это идиотизм, Карина! О какой, блядь, дружбе может идти речь, когда она, – пальцем показываю на дверь, – срать хотела на то, что за ее косяки вылетишь ты? И что это за дружба, когда бухаете вместе, а черпать говно и рвать жопу после тебе?

– Назар Георгиевич…

– Помолчи и слушай, Карина. Правда никогда не бывает сладкой, когда речь идёт об ошибках. И сейчас, положив на стол заявление, чью карьеру ты пустишь под откос? Свою или Ренаты? Ответь честно, кто из вас впахивал больше? Ну!

– Я.

– Именно. Ты. Зачем ты впряглась за Свицку? Честно.

– Хотела помочь, Назар Георгиевич.

– Чем? Тем, что, помогая, напишешь заявление на увольнение? А себе ты этим помогла, спасительница сирых и убогих!? Отвечай!

– Нет, – опустив глаза в пол, Карина прячет от меня слезы, но все же набирается смелости сказать, – Я ошиблась, Назар Георгиевич, – а после поднять лицо и повторить твёрже. – Я ошиблась, Назар Георгиевич, и готова ответить за свою ошибку.

– Молодец. Дошло, – сминаю заявление, отправляя его к туфлям в ведро. – Теперь вытираем сопли и включаем голову. Оксана Романова потянет должность секретаря?

– Нет, Назар Георгиевич.

– Обоснуй с позиции выгоды отношений начальник-подчиненный, без дружим-воюем.

– Оксана не умеет держать язык за зубами. Два бокала шампанского, и она забудет про подписки о неразглашении, а утром даже не вспомнит что и кому разболтала.

– Хорошо. Поехали дальше. Саша Кирсанова?

– Саша? – Карина задумчиво трёт переносицу и на автомате поправляет очки. – Девочки из бухгалтерии ее хвалят…

– Плевать на то, что говорят девочки. Ты не меньше их общаешься со всеми. Что она может дать фирме на месте секретаря? Думай с позиции выгоды. Один раз облажалась, сделай из этого правильный вывод. В любом твоем решении должна быть выгода. Желательно долговременная.

– Назар Георгиевич, я не понимаю куда вы клоните.

– А ты не пытайся сейчас понять мои мотивы и выполняй поставленную задачу. Дать лист, чтобы на нем можно было составить список плюсов и минусов?

– Если можно, Назар Георгиевич.

Карина достает из внутреннего кармана пиджака ручку и бросает на меня удивленный взгляд. Единственный лист под рукой – ее же заявление. Я достаю его из ведра и толкаю вперёд, разгладив, развернув и назвав ещё четыре имени, усложняя задачу и одновременно с этим беря время, которое мне нужно, чтобы закончить вторую часть. Выйдя из кабинета, подхожу к столу Ренаты и прошу вызвать всех, кого сейчас патронит Карина, а после произношу то, что хотелось сказать уже давно:

– Два варианта. Первый, ты пишешь заявление на увольнение. Второй, возвращаешься обратно в кадры и занимаешься тем, что у тебя действительно хорошо получается. Две минуты на размышления.

Свицка подскакивает и исчезает раньше, чем я налью в две кружки кофе. Добавив сливки, кладу сахар и, размешав его, спрашиваю Глока:

– Сашку вчера отвез без эксцессов?

– Да, босс.

– Замечательно. Если возникнут вопросы, вы разбежались из-за книги. И не лезь в дебри. Чем проще, тем лучше.

– Хорошо, босс, – кивнув, Глок садится на место секретаря и снова утыкается в книгу, оторвавшись лишь на мое:

– Спасибо.

– Не за что, босс.

– Привет, девчонки!

Мое приветствие едва слышно в непрекращающемся гомоне заполнившем раздевалку и практически тонет в нем незамеченным, но несколько балетных все же отвечают мне:

– Привет, Эв.

Я протискиваюсь к своему шкафчику сквозь плотную стену девчонок, облепивших Аньку, стоящую в одном белье на скамейке. Она что-то демонстрирует под восторженные повизгивания и хлопает по ладоням особо наглых, но тут же, смилостивившись, разрешает потрогать кулончик, усыпанный мелкими блестящими камушками.

– Привет, Лор, – здороваюсь с соседкой и, сбросив сумку на свободный пятачок скамейки, спрашиваю, – А что тут за шоу сегодня?

– Ой, Симонова, тебе не понять! – отмахнувшись, Лора поправляет ленту пуант и с усмешкой произносит. – Родик Савельеву «Картье» осчастливил.

– Чем?

– Чем? – оторвавшись от пуант и подтянув гетры, Лорка показывает на свою шею и уши и начинает хохотать. – Ой, Симонова, ты вообще деревня! Что такое «Картье» не знаешь!? Анька! Савельева!

– Что?

– Покажи Эвке свое «Картье», а то у неё острая форма кретинизма!

– Регинка! Завязывай слюни пускать! – хлопнув Регину по ладоням, Анька спрыгивает на пол и гордой походкой королевы дефилирует в проход к нашим шкафчикам, чтобы после продемонстрировать серьги и кулон. – Самая выгодная сделка, Симонова. Учись!

– Чему?

Анька и Лорка, переглянувшись, срываются в хохот, а я не понимая причины их веселья лишь пожимаю плечами, произнося, наверное, самый глупейший вопрос:

– Это на помолвку что ли подарок?

Девчонок сгибает пополам, и от их хохота мне становится не по себе. Особенно от того, что Анька, отсмеявшись, подмигивает Лорке и по секрету шепчет:

– Симонова, я в жизни не соглашусь выйти замуж за такое, но, как оплату кое-каких желаний, приму. У тебя же вроде не бедный мальчик. Намекни ему, что за пару блестяшек согласишься на его шалости, и потом стони погромче.

– Савельева, ты чему ее учишь? – Лорка, буквально подавившись смехом, мотает головой и, показывая подруге на меня пальцем, спрашивает. – Ты сама-то понимаешь кому такое предлагаешь? Ха-ха-ха! Для нее может быть только миссионерская и та по праздникам, а ты ей про анал. Ха-ха-ха!!!

– Ну а кто ее знает, – Анька срывается в хохот, а мне хочется провалиться сквозь землю от ее дружеского совета. – Эвка, жопа поболит и заживет, а брюлики с тобой останутся. Главное, не продешеви.

Несколько минут девчонки, не стесняясь в выражениях, «оценивают» меня и срываются в истеричный смех, придя к выводу, что учить таких наивных дурочек, как я, не понимающих, что можно получить при правильной подаче, себе дороже.

– Да не обижайся ты, Эв. Просто посмотри на себя. Если уж вытянула счастливый билетик, так дои по полной. Рано или поздно он найдет себе посговорчивее, а ты останешься ни с чем. Мы же за тебя, деревню, переживаем, – Лорка натянула на губы участливую улыбку и снова сорвалась в хохот, услышав мое:

– Лучше уж ни с чем, чем так.

– Ха-ха-ха!!! Господи, какая ты наивная! Ой, не могу! Еще скажи, что в любовь веришь? Да кому ты нужна со своей любовью? Если… – наставив на меня палец, Лора округлила глаза и захохотала пуще прежнего, – если только Владленчику! Ха-ха-ха!!! Ой, умора! Ха-ха-ха!!! Анька, ты прикинь, какая парочка! А что? Линда же их поставила в пару! Ой, не могу!!! Эва и Владлен Марипозовы-ы-ы-ы!

Сгорая от стыда от шуточек про «раз в месяц под одеялом» и «минетик с куняшей на день рождения», я выскочила из раздевалки, переодевшись со скоростью света, и, прихватив с собой гетры, влетела в зал, где не успела даже перевести дух.

– Симонова! На весы!

– Здравствуйте, Линда Аскольдовна, – прошептала я, мысленно готовясь к разносу за набранный в отпуске вес.

Подошла к хореографу, встала на весы и закрыла глаза, чтобы не видеть пугающих цифр. Только вместо ора услышала:

– Молодец. Два килограмма скинула. Иди разогревайся.

Не веря услышанному, я посмотрела себе под ноги и поспешила к станку, не понимая как могла похудеть, если с самого первого дня забыла про диеты и ограничения. Поздоровалась с ребятами, пришедшим раньше, натянула гетры и начала растягиваться и разогреваться, стараясь делать каждое упражнение медленнее, чем в обычные дни. Обыкновенно после перерывов мышцы начинали гудеть уже к середине разогрева, но видимо за две недели они не успели сильно «задубеть» или забыть привычные упражнения. Только я не спешила и прислушивалась к собственным ощущениям. Скорее всего, больше, чем к происходящему вокруг. Поэтому и не обратила внимания на то, что кто-то встал и начал разогреваться рядом со мной. Лишь после хлопков Линды Аскольдовны и ее громкого «разбиваемся по парам и начинаем растягиваться» посмотрела по сторонам, чтобы найти свободного партнера, и вымученно улыбнулась Вове, будто специально вставшему рядом и оказавшемуся «свободным».

– Привет, – поздоровалась, мысленно сбегая в другой конец зала, где Регина, оставшаяся без пары, растягивалась у станка.

– Привет. А ты загорела. Ездила куда-то? – спросил Вова и потянулся к полотенцу, а меня от одного вида его влажных ладоней передернуло, и по спине пробежался брезгливый холодок.

– На море.

– Одна?

– Нет, с друзьями, – посмотрев на Линду Аскольдовну умоляющим взглядом и, увидев, что хореограф даже не думала меня спасать, обреченно вздохнула. – А ты?

– В городе в основном. Со «столика» начнем?

– Давай.

Без особого энтузиазма я отошла за парнем на свободное место, положила ладони ему на лопатки, наклоняясь, и чуть не взвыла от ответного прикосновения. Мне до ужаса хотелось стряхнуть с себя противные ладони и сбежать в душевую, чтобы там до скрипа растереться мочалкой, а потом повторить это ещё пару раз. Но пришлось гнуться и делать вид, что все в порядке. Только Вова принял мое молчание чуть ли не за согласие поболтать, превращая и без того не самое приятное «партнерство» в изощренный допрос.

– И парень тот ездил? – поинтересовался он, усиливая давление на мою спину.

– Вов, а тебе не кажется, что это не твое дело? – ответила я вопросом на вопрос и подняла удивленный взгляд на ответное:

– А если мое?

– Вова, ты ничего не путаешь? С какой такой радости «твое»?

– С той самой, Эв, – улыбнулся он. – Я и без подсказок вижу, как ты на меня смотришь.

– Чего!? – протянула, не понимая как это я смотрю на Вову, что он себе что-то напридумывал. – Ты перегрелся что ли?

– Да ладно тебе, Эв, – продолжая улыбаться, парень убрал ладони с моих лопаток, распрямляясь, и когда я изумленная «открытием собственной слепоты» приняла вертикальное положение, приобнял за талию. – Думала, я не догадаюсь, что ты специально решила меня подразнить?

– Чего-о-о!?

– Симонова! Тянемся! – прогремела на весь зал Линда Аскольдовна, и я прогнулась назад, ошарашенная без повода проснувшейся «догадливостью» Марипозова.

– Эв, ну заканчивай уже. Я все прекрасно понял и без намеков. И ты сама прокололась. Если бы поехала отдыхать с парнем, то не назвала его другом, – продолжал удивлять своей логикой Вова. – Тем более, что у нас столько общего…

Вернувшись в исходное положение, я стряхнула с талии Вовины ладони и повернула голову на ехидные смешки Аньки и Лорки. Они, встав в пару, смотрели в нашу сторону и давились от смеха, а Вова, улыбаясь, снова потянулся приобнять. Не ожидая от себя такого, я резко хлопнула его по ладоням, и Вова уставился на меня, как на сумасшедшую. Это движение получилось само собой, но звук, прозвучавший выстрелом и усиленный эхом, не мог остаться незамеченным. И на него обернулись все. И Линда Аскольдовна тоже.

– Симонова! Что у вас происходит? – гаркнула она, в одно мгновение оказавшись рядом с нами. – Марипозов? Ты что-то сделал?

– Линда Аскольдовна, мы просто растягивались, – промямлил Вова, прижимая ладонь к груди. – Что я мог сделать не так?

– Симонова? – прожигая меня взглядом, хореограф шикнула на зашушукавшихся и тут же притихших девчонок и тоном, от которого захотелось отшатнуться, а лучше уйти, хлопнув дверью, спросила. – Ты себе что позволяешь?

Не понимая что на меня нашло, я посмотрела на свою руку, после перевела взгляд на Вовину «пострадавшую» ладонь, передернула плечами от омерзения, нахлынувшего с новой силой, и еле слышно прошептала:

– Я не буду с ним танцевать.

– Что!? – взревела Линда Аскольдовна. – Повтори, Симонова!

– Я не буду танцевать с Марипозовым, – повторила я громче и увереннее. – Переведите меня во второй состав, пожалуйста.

– Симонова!? Я тебя правильно услышала? – поперхнулась Линда Аскольдовна и после моего кивка застыла с открытым ртом.

Только озвучив свою просьбу, я не стала ждать ответа хореографа и пошла к девчонкам, с которыми начинала заниматься в балетной школе. В их глазах читалось не меньшее удивление от моего поступка, чем у всей труппы, но Регина подала мне полотенце, а потом взяла за руку и потянула себе за спину. Плечом к ее плечу встала Надя, к Наде вплотную придвинулась Оля, а за ними, вторым рядом, выстроились и другие девчонки. Будто пряча за своими спинами от хореографа, они окружили меня полукольцом и не шелохнулись, когда Аскольдовна сорвалась в крик:

– Это что за самоуправство, Симонова!? Здесь я решаю кто с кем танцует! Либо ты танцуешь с Марипозовым, либо выметайся!

– Хорошо, – кивнула я, и снова в зале повисла тишина. Протиснулась между девчонок, вставая перед ними, и с вызовом выкрикнула, – Я лучше совсем уйду, чем ещё раз встану с ним в пару!

– Эвка, не дури! Эвка, ты что? Эва, одумайся, – зашептали со всех сторон, но я отчеканила, уверенная в каждой произнесенной букве:

– Я не буду танцевать с Марипозовым и не хочу оставаться в первом составе. Переведите меня, пожалуйста, или я уйду совсем, Линда Аскольдовна.

– Это какой-то сумасшедший дом, – прошептала хореограф, обводя балетных колючим взглядом, – Вы у меня с ума посходили за отпуск!? Я на вас столько сил угробила и это ваша благодарность!? – проорала Аскольдовна, наткнулась на Вову, вытирающего ладони и окончательно слетела с катушек. – Марипозов, это твоим ладоням я должна сказать спасибо!? Сколько можно!?

– Линда Аскольдовна, – попробовал возразить Вова и отшатнулся от крика:

– Молчать!!! Если Симонова уйдет во второй состав, ты у меня на сцену выйдешь только полы мыть!!! Альсаева, я смотрю весело тебе!? Расскажи мне, что такого веселого увидела, вместе посмеемся!

– Линда Аскольдовна…

– Молчать!!! – не на шутку разошлась хореограф. Окинула всех тяжелым взглядом и пошла к дверям, грохнув ими так, что с потолка посыпалась побелка.

– Молодец, Симонова, – изобразила аплодисменты Лорка. – Спасибо тебе. Всех подставила… Овца тупая.

– Пошла ты, – не осталась я в долгу, протянула Регине ее полотенце и опустилась на скамейку, шепча себе под нос. – Не буду я с ним танцевать… Не буду…

Когда плачет маленькая девочка, ты можешь купить ей мороженое, погладить по голове и сказать, что пустяки не стоят ее слез. Но не тогда, когда плачет твоя… Здесь каждая слезинка будит лязгающее зубами животное, готовое рвать и метать. Каждая ее обида, какой бы маленькой ни была, – повод стереть в порошок тех, кто к этому причастен, и выжечь дотла мир, посмевший сделать ей больно. Опухшие от слез глаза Эвы и ее дрожащие губы – как красная тряпка для быка или команда «фас» для обезумевшего от злости пса.

Я баюкаю еле слышно всхлипывающую сквозь сон Эвридику. Баюкаю ее плечи, пропуская между пальцев вьющиеся пряди, а сам перебираю в голове наиболее доходчивые способы объяснить трем смертникам кого нельзя трогать ни в коем случае. Перед глазами медленно прокручиваются циничные картинки, в которых жестокость растет от одной к другой, но все они отметаются, как слишком гуманные и ни разу не компенсирующие даже сотой части Эвиных слез. Я хочу не просто крови – этого будет мало. Прогнать троих смертников через все круги ада, на которые только хватит моей фантазии, и напоследок вытравить в их мозгах калёным железом одну непреложную истину: «Нельзя обижать мою девочку. Никому и никогда.» Ведь я спрошу с каждого, обязательно спрошу. И мало не покажется.

Подтянув одеяло и укутав им Эвридику, я осторожно выбираюсь из кровати и с телефоном в руках спускаюсь по лестнице, чтобы сварить себе кофе и немного прочистить мозги. Последние варианты расправы зациклились на неторопливом пересчитывании костей колотушкой для отбивания мяса, и я достаю ее из ящика, взвешиваю в руке и возвращаю обратно – слишком просто. Сделав глоток черного, как смоль, эспрессо, выхожу с кружкой на балкон. Закуриваю сигарету и, посмотрев на цифры в уголке экрана, набираю номер человека с короткой кличкой в три буквы.

– Хан, хочешь развлечься?

– Насколько, Назар?

– Настолько, насколько захочешь, – выдыхаю дым носом и негромко смеюсь. – У тебя есть одно замечательное место. Очень подходящее для игр. Я хочу, чтобы ты кое с кем там поиграл. Запиши. Лариса Альсаева, Анна Савельева, Владимир Марипозов. Всю троицу можешь найти в балетной школе. Поищи в записях самых конченных клиентов и подари им, если не захочешь поиграть сам.

– Клиенты «Le Vice»? – уточнение, звучащее больше для обозначения границ дозволенного.

– Да.

– Запись сделать?

– Обязательно, Хан. Приятной игры.

Сбросив звонок, неторопливо докуриваю сигарету и в два глотка допиваю кофе. Идея, мелькнувшая ассоциацией к повторяющимся картинкам расплющивания костей в подвале, все больше нравится мне за свою простоту и практически отсутствующие границы фантазий у постоянных клиентов клуба. Я не смотрел записи с камер, но могу догадаться чем и как развлекались Гонины гости. Вдавив окурок в пепельницу, тяну вторую сигарету из пачки, но не подкуриваю, а, покрутив в пальцах, ломаю с кривой усмешкой на губах. Кто-то любит деньги и согласен за их шелест на все. Кто-то согласен заплатить за то, чтобы осуществить свои прихоти. Так почему бы не сделать приятное обеим сторонам? Одна получит бесплатную игрушку, а игрушка… Она на то и игрушка, чтобы ее мнения не спрашивали.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Две белоснежных кружки тончайшего фарфора. Каждую Назар опускает на салфетку, стирая возможные, но отсутствующие, капли с поддона кофемашины, и только потом переставляет на блюдца.

Тук-тук. Тук-тук.

Шарики пломбира припыленные шоколадной крошкой, ложечка с длинной ручкой. Донышко креманки все так же касается салфетки перед тем как опуститься на стол… Размеренность и выверенность каждого движения. Идеальность и красота в простом. Успокаивающая своей педантичностью привычка. И только увидев ее, мое сердце перестает заполошно колошматиться.

Тук. Тук. Тук.

Несколько капель ликера в каждую кружку.

Тук. Тук.

Коктейльная вишенка ровно по центру верхнего шарика.

Тук.

– Бабуля от тебя без ума. Попробуешь, Эва? – голос Назара проникает в каждую клеточку, обволакивая их и меня нежностью, наполняет уверенностью.

И сердце будто разом забывает про панику. Гулко ударив напоследок, оно возвращается к неторопливому биению, успокоенное бархатным «Эва» и щекочущим ноздри ароматом кофе.

Я делаю крохотный глоток, перекатываю его во рту. После цепляю кончиком ложки пломбир. Подсмотренная у Назара «дегустация» уже стала одной из моих привычек. Разбудить рецепторы, дать им попробовать каждый вкус по отдельности, чтобы потом, соединив, зажмуриться – так становится гораздо вкуснее. Но мне не хватает одной детали, которую так легко добавить. Поднявшись со стула, я иду за пепельницей, ставлю ее на стол, рядом с ней кладу зажигалку и пачку сигарет, включаю вытяжку.

– Эстетствуете, Эвридика Васильевна?

– Немножко, Назар Георгиевич.

Он смеётся. Ждёт, когда я сяду напротив, и только потом достает сигарету из пачки. Мнет ее в пальцах, покручивая. Улыбается моей улыбке. Она возникает невольно, ведь я уже знаю, что это покручивание – часть некоего ритуала, как первый крохотный глоток кофе. Так ему будет вкуснее курить. Сейчас Назар никуда не торопится. Делает первую затяжку, выдыхает дым через нос и откладывает сигарету в пепельницу, лукаво улыбаясь. Глоток кофе, мороженое, вьющийся дымок от сигареты и чуть щиплющий ноздри аромат табака.

– Теперь все так, как вы хотели, Эвридика Васильевна?

– Да.

Я киваю, а в карих глазах вспыхивает карамельный сполох. Он захватывает край радужки, соединяясь в тонкое колечко. Неторопливый и даже немного вальяжный, но приковывающий к себе взгляд. И чем дольше я смотрю в глаза Назара, тем явственнее чувствую просыпающийся внутри нас двоих пожар, от которого густеет воздух. Тихий шелест ослабленного и снятого галстука. От этого звука волосы на загривке встают дыбом, а губы пересыхают. И у меня, и у Назара. Только ни я, ни он не разрываем взгляд. Мы оба плавимся в нем. Оба сглатываем.

– Расскажи мне свой сон, Эва.

POV Назар.

От смачных и без преувеличения жестоких ударов верескового веника у меня, кажется, не осталось ни одного живого места на спине. И после каждого в голове раз за разом все крутилась повторяющаяся фраза, произнесенная Галиной Никитичной. Прозвучавшая шепотом и не для наших ушей – для Эвридики, но вслед нам, пошедшим на первый пар. И она уже не выглядела такой наивной и смешной.

«Не поубивали бы друг дружку, Эвуль.»

Я убивать не собирался, а меня, похоже, очень даже планировали. Если не забить насмерть сразу, то закончить начатое немногим позже. За море, за переезд ко мне и особенно за переход Эвы во второй состав труппы.

– Сукин! Сын! Ещё! Совести! Хватило! Приехать! – разорванные ударами и пропитанные ненавистью слова впечатывались иглами верескового веника в спину, ноги и задницу.

– Василий Павлович, – прошипел я сквозь зубы и все же взвыл, когда подкинутая на камни шайка кипятка ухнула паром и опалила кожу. – Бля-я-я-ядь!!!

– Терпи, раз приехал! Девку он мне с панталыку сбивать удумал! Банькой глаза замылить решил! Сейчас я тебе их размылю! Так размылю, на всю жизнь запомнишь! Переворачивайся! Я ещё не закончил. Переворачивайся, кому говорю!

Кое-как развернувшись, я лег на спину, прикрывая руками пах, над которым уже взметнулся веник, и без особой надежды попросил в сотый раз:

– Василий Павлович, дайте мне уже сказать.

– Поговоришь. Но потом!

Очередная щедрая шайка кипятка летит на камни, только меня, обезумевшего от новой порции боли, сдувает с полка раньше, чем продолжится экзекуция. Рука на автомате подбивает и выкручивает запястье отцу Эвридики, чтобы перехватить у него веник и отшвырнуть его в таз.

– Василий Павлович, мать вашу! Хватит! Я не в бирюльки играю! Я на Эве жениться хочу! – выпаливаю уже без заходов издалека и подготовки – ещё пара минут такой баньки и точно сдохну. – И приехал я для того, чтобы просить у вас руки дочери, а не для того чтобы вам что-то мылить!

– Хрен тебе, а не моя дочь!

Скрутив кукиш и сунув его мне под нос, отец Эвы сверлит меня взглядом, раздувая ноздри, только я не собираюсь отступать и повторяю, печатая слова:

– Я прошу руки вашей дочери, Василий Павлович.

– А я тебе еще раз говорю, хрен тебе! Дочь у меня без спросу украл на моря, квартирой заманил, а теперь в зятья, смотрю, наметился?

– Да.

От жара в парилке уши скручиваются в трубочку, и я чувствую тем самым местом, по которому не так давно меня самозабвенно лупили веником, что через несколько минут кожа с моей спины тупо слезет лохмотьями. Только продолжаю стоять напротив отца Эвридики, преграждая ему выход из парилки, и снова цежу то, ради чего приехал:

– Я прошу руки вашей дочери, Василий Павлович.

– Лезь на полок, зятек. Я из тебя сейчас всю эту дурь выбью.

– Я-то залезу, но хрен вы из меня «эту дурь» выбьете.

– Уверен? – скривив губы в едкой улыбке, отец Эвы покосился взглядом в угол, будто выбирая очередное орудие пыток из ассортимента: бамбуковый веник, кочерга – теперь понятно для чего принесенная, два ведра с водой…

– Абсолютно, Василий Павлович, – кивнул в ответ и прорычал, пресекая попытку взяться за кочергу. – Василий Павлович, я вам нахрен руку сломаю, если ее возьмёте.

– А ты меня не пугай. Не из пугливых, – рассмеялся мужчина, но все же решил не проверять мои слова на деле и вместо этого спросил. – Эвку уже спрашивал?

– Нет. Решил сперва ваше одобрение услышать.

– Одобрение? – хмыкнув себе под нос и кивнув на ведро с водой, отец Эвридики оттер пот с лица и пробурчал. – Окатись и пойдем поговорим… зятек.

– Папа! У тебя совести нет! – гневно выпалила я, пролетая мимо стола, в одной ночнушке.

Огорошив обоих родителей внезапностью своего появления, нарушившего их «точение лясов под послебанное пиво», я прошлепала к шкафу, выволокла из него сумку, а из нее косметичку, в которую свалила все кремы и таблетки на случай если разноются ноги или ещё что-нибудь, и пошла обратно к лестнице, сдав напоследок папу-банщика маме:

– У Назара на спине живого места нет! – зыркнула на крякнувшего от назревающей головомойки папу и окончательно добила его ультимативным, – Я его с тобой в баню больше не пущу! Сама попарю. Вот!

– Ва-а-а-ась!

Мамин головомоечный ледокол с первой буквы начал набирать крейсерскую скорость, сминая любые возможные доводы и оправдания, как бумажную салфетку, и папа сразу же выкинул белый флаг:

– Галь, немного не подрасчитал, но…

– Вася!

– Ладно! Я все понял. Я виноват. Пусть ходят в баню вместе, – папа даже руки вверх поднял, капитулируя по всем фронтам, и рассмеялся, – Стрекозка, вот не ожидал от тебя такого.

– А я от тебя тоже такого не ожидала, пап! – грозно посмотрела на отца и покачала головой, – Приехали в гости, называется…

Фыркнула и потопала обратно на чердак, прихватив из холодильника двухлитровую банку компота, чтобы ночью не бегать попить вниз.

Вытряхнула содержимое косметички на постель и распорхала все, чтобы быстрее найти в куче блистеров и тюбиков заживляющий крем. А когда увидела его и рядом узкий продолговатый футляр, замерла, потеряв способность говорить. Бархатная поверхность с витиеватым серебристым оттиском сверху одним своим видом утверждали, что ни сам футляр, ни то, что находилось внутри него, не могли попасть в мою косметичку сами по себе, и скорее всего это какая-то ошибка или что-то такое.

– Ты сейчас думаешь, что это не твое и как оно могло попасть к тебе в сумочку, – негромко произнес Назар, слово в слово повторяя мои мысли.

И я, подняв на него взгляд, кивнула, теряясь и смущаясь улыбки, тронувшей его губы. В карих глазах россыпью заискрились искорки, а голос, практически перешедший на шепот, кажется зазвучал внутри меня, отсекая все остальные звуки:

– Ты так красиво смущаешься, Эва, а у меня как и в первую нашу встречу в кафе нет подходящих слов. Одна банальщина, которую стыдно говорить.

Назар взял косметичку из моих рук и собрал в нее все кроме футляра. Отложил ее на тумбочку и притянул меня к себе. После мягко надавил на плечи, усаживая на кровать. Подложил подушку под поясницу и, опустившись на край, переставил мои ступни себе на бедро.

– Я не помню где прочитал об этом, но теперь точно знаю почему и для кого запомнил, – открыв футляр, он достал из него тонкий браслет с крохотными подвесками, пальцами коснулся моей левой щиколотки, поднимая ее чуть выше и упирая себе в грудь. – Когда-то давно было принято делать так, если мужчина находил девушку, ради которой готов был пойти на все и у которой хотел попросить связать с ним свою жизнь, – обвив цепочкой мою ногу, Назар застегнул замочек и коснулся его губами, прошептав, – Я нашел тебя, Эва, и прошу стать моей женой.

На столешнице лежат несколько снимков, на которых запечатлены лица людей и три черные БМВ в глухой тонировке. Одна Касима. Две других я видел у дома и балетной школы, а в промежутке между этими точками – в зеркале заднего вида. Слишком бросающиеся в глаза, слишком открытая слежка для профи, и Глок это только подтверждает, продолжая свой доклад:

– Пасут как дилетанты, пересмотревшие второсортных фильмов. Ездят по двое. Стволы у каждого. Срисовал, когда они покурить и за кофе выходили. От дома до школы ведут в две тачки. После одна едет за вами. Вторая проезжает и паркуется за углом на парковке – оттуда обзор неплохой и вроде как не сильно палевно, что тачка долго стоит. Но я бы выбрал другое место.

– Поясни.

– Босс, там кафешки через каждые пятьдесят метров, камеры, свидетелей вагон. Еще и малолетки в Макдак на другой стороне улицы толпами ходят. Чуть не каждый день рядом с Бэхой кто-нибудь из них фоткается.

– Черкесс в курсе чем его сынок балуется? – спрашиваю больше для того, чтобы состыковать свои наблюдения за Черкессом во время деловых встреч в кабинете отца и то, что смогли накопать Гёте и Глок.

– Вряд ли, босс, но я бы не стал сбрасывать со счетов и этот вариант. Правда тогда ни хрена не пойму чем Черкесс думает. Если только спецом внимание отвлекает, – Глок чешет затылок и залпом допивает кофе. – Да даже если и так, он один хрен покойник. Ну выгорит у них, и что потом? Проще сразу застрелиться. Вы же за такие игры всех на ленты распустите, и никто слова поперек не скажет.

– Место куда отвезти собираются нашли?

– Да. Склад в порту. Гёте с Боском ночью туда сползали и камер на всякий пожарный наставили, – Глок снова чешет затылок и мотает башкой на протянутую мной пачку сигарет. – Босс, может Счетоводу их сдать?

Самое простое и в то же время действенное решение, которое разом закроет вопрос, отзывается скрежетом моих зубов. Я искал варианты обойтись без помощи отца и прекрасно понимал, что открещиваюсь от единственного способа разрулить назревающее без катастрофичных последствий. Самостоятельно вывезти все, что потом начнется, не подставив при этом Эву и тем более не поставив в известность отца, не выйдет. Слишком много факторов, которые я не мог просчитать и предусмотреть. Кажущееся идиотство Касима могло быть как частью плана, так и самим планом. И даже взяв за основу простейший, второй вариант, я не знал и не мог с уверенностью сказать сколько ещё Касим будет просто пасти, когда решится перейти от наблюдения к действиям и что может взбрести в мозг этому обдолбавшемуся наркоше, если что-то пойдет не по его плану. Не знал, но продолжал тратить время, игнорируя огромную стрелку, показывающую к кому идти и где находится единственный правильный выход. Я искал другой. А его не было.

– Поехали за помощью к Счетоводу, Глок.

Я обещал себе, что никогда не произнесу этого вслух, только сейчас глупо кусаться и что-то доказывать отцу. Эти игрища забавляли, когда из рисков была только своя шкура, а основной движущей силой гордость. Только она может идти на хер, если ее цена – безопасность Эвы. Я лучше признаю себя беспомощной сявкой, чем стану так рисковать.

POV. Эва

– Ну здравствуй, Касим. Тебя, сука, сколько учить, что парковаться надо в правильных местах?

Удар отправляет укурка, выскочившего было в сторону остановившегося автобуса, обратно в машину, и я, захлопнув за ним дверь, ныряю на заднее сиденье, где сталкиваюсь плечом с Глоком. Одним движением он отщелкивает замок ремня безопасности и обматывает его вокруг шеи водителя, перекрывая тому доступ к кислороду:

– Ключи вынул и руки на руль, чтобы я их видел!

Рывок за концы импровизированной удавки ускоряет мыслительный процесс, а мои пальцы, вцепляются в патлы Касима и припечатывают его башку к подголовнику за мгновение до того, как из автобуса появится Эва. Вместе с другими пассажирами она идёт к светофору и переходит дорогу, не замечая того, что со всех сторон зажата в коробочку бойцами Бати. Я насчитываю пятерых, но даже такого количества мне кажется мало. Затаив дыхание и прижав к горлу Касима стилет, провожаю каждый шаг Эвы, вдавливая лезвие по мере ее приближения к лестнице все сильнее.

Пять метров. Три метра. Метр.

Эва поднимается и останавливается перед дверями, задумчиво смотрит вокруг, не понимая, как сейчас звенят мои нервы от того, что она осталась без защиты.

«Зайди в школу! Зайди уже! Эва!!!»

– Я бы ее трахнул.

Клекочащий смех превращается в бульканье, когда мне срывает голову. В одно мгновение я зверею и слепну от ненависти. Не слыша своего рыка – лишь треск рассекаемых хрящей и скрежет металла по кости, – рву глотку Касиму, разом забыв про все те пытки, через которые собирался его прогнать. Слева хрип и судорожное мельтешение рук – Глок упирается коленом в спинку сиденья и откидывается назад, затягивая петлю с такой силой, будто собрался оторвать башку, а не задушить водилу. Хруст ломаемых позвонков и рассеивающаяся перед глазами пелена. Я смаргиваю остатки и закрываю глаза, когда Эва заходит в школу и за ее спиной закрывается дверь.

POV. Эва

Если мы и спали этой ночью, то совсем мало и слишком чутко, чтобы не чувствовать прикосновения сквозь сон. Они будили нас, толкали навстречу друг другу снова и снова, будто и не было того сумасшествия, выпившего наши силы без остатка. Один поцелуй или прикосновение, и вновь в теле не оставалось ни одной клеточки, которая бы не вымаливала отдаться этому безумию ещё раз. Чтобы после снова упасть без сил, забыться в объятиях Назара и проснуться. Вдохнуть глоток воздуха, коснуться на мгновение, поцеловать и снова вспыхнуть, снова гореть, снова видеть карамельное пламя в карих глазах…

На утро зацелованные губы опухли и ощутимо ныли, но если что-то и могло убаюкать их, то только ласковые поцелуи Назара. Я тянусь за ними, шепча: «С добрым утром». Тянусь, готовя завтрак и во время него. Не могу без них в душе, лифте и машине.

– Я заеду за тобой, Эва, – поцелуй, обещающий и не отпускающий.

– Да, – выдохнуть, поцеловать в ответ и забыть про то, что у меня репетиция, а у Назара работа.

– Эва…

– Да…

Голова кружится так, что мне с трудом удается подняться по лестнице и дойти до дверей. Оборачиваюсь, чтобы увидеть улыбку Назара и услышать шепот его губ – не хочу идти, но все же соглашаюсь с ними и захожу внутрь школы. До вечера слишком долго, а поцелуев, его поцелуев, мне всегда мало. И чтобы получить еще один, пусть виртуальный, я отправляю Назару целующий смайлик, улыбаясь от уха до уха количеству таких же, прилетевших в ответ через несколько секунд.

– Вы посмотрите, кто это у нас на «Айфон» насосал? И как тебе, Симонова? Сглатываешь уже или пока кривишься и сплевываешь?

Лорка, заметив в моих руках новенький телефон, сразу же решила оповестить об этом всех девчонок в раздевалке. Только ее едкая и надменная улыбочка королевы замерзает и сползает с лица, когда я кладу мобильный на полочку и, не поворачивая головы, решаю ответить:

– Даже если и делаю это, то не за телефон. Хотя кому я объясняю? У тебя же на все есть свой ценник, – все же разворачиваюсь и спрашиваю, чуть наклонив голову, будто мне на самом деле интересно узнать ответ. – Сколько тебе платят за минет, Лор? Поездки на крутой машине хватает или к этому нужно добавить ужин?

Не знаю, что на меня нашло, но Лорка не была бы собой, если бы проглотила мою ответную колкость молча. Правда прежде чем снова раскрыть рот и начать обливать меня помоями, она несколько минут хватала воздух, словно выброшенная на берег рыба, а потом подскочила на ноги и понесла такую околесицу, то срываясь в крик, то шипя змеей, что ни у кого не осталось сомнений – я попала в точку. В проходе, где стояли наши шкафчики, показалась ошалевшая Анька и не менее удивленные девчонки. Только Савельева застыла, белая как смерть, не решаясь подходить ближе, будто боялась попасть под непрекращающийся фонтан грязи, а девчонки хлопали ресницами, перешептываясь, и восхищенно смотрели на меня, продолжающую переодеваться со спокойствием сфинкса. Я снова решила не оставлять подарки Назара в шкафчике – браслет прикрыла гетрами, а телефон взяла в руки. И это, как ни странно, тоже стало поводом для насмешек, но уже прилетевших мне в спину. Лорка так старалась зацепить меня хоть чем-нибудь, что опустилась даже до запаха туалетной воды, которой, по ее словам, стыдно было пользоваться вместо освежителя воздуха в туалете.

– Не буду спорить с экспертом по туалетным запахам, – бросила я и вышла в коридор, где лицом к лицу столкнулась с подслушивающим Вовой. Посмотрела на него, суетливо двинувшегося назад, подальше от дверей, и рассмеялась. – И где я в тебе Леголаса увидела? Ты скорее Гришнак.

– Кто? – подавился вопросом Вова и выпучил глаза, окончательно превращаясь в сухопутную камбалу от прозвучавшего в ответ пояснения Регины:

– Орк, – она протиснулась между мной и дверным косяком, осмотрела Вову с ног до головы и кивнула. – Ну да. Орк обыкновенный. Подвид липкорукий. Пойдем разогреваться Эв.

Утянув меня за собой в зал, Регинка прыснула от хохота и захлопала в ладоши, показав мне большой палец:

– Эвка! Как ты их уделала! Пищу просто!

Мне едва хватает сил удержать себя в руках и не поддаться искушению вцепиться Жанне в волосы и вышвырнуть из своего кабинета. Сучка, вошедшая и продефилировавшая к креслу с улыбкой голливудской звезды, думает, что добилась своего, а я ничего не смогу ей сделать. На удивление трезвая и, что совсем неудивительно, в костюме. Чтобы лишний раз продемонстрировать мне и парням то, чем закрутила меня в бараний рог. Наивная.

– Ты опоздала, – сухо констатирую просраный час и жестом отпускаю Кайфа, Боска и Гёте, пожав каждому руку на прощание.

Все трое уходят к отцу после того, как закончат последнее задание. Не самое сложное в плане физических усилий, но практически невыполнимое из-за схожего с моим желания свернуть шею, удерживающую одну блондинистую головушку. Жанна за неделю умудрилась выпить им всю кровь и вымотать нервы. Трижды устраивала истерики и орала про похищение, когда ее, пьяную в хлам, все же находили и выволакивали из клубов, куда она умудрялась слинять. Обрывала мне телефон, обещая парням долгую и мучительную смерть, и психовала – я не брал трубку и не спешил казнить и убивать. Мне было плевать на Жанну. Я выпнул бы ее без зазрений совести сразу же, если бы не одно «но» – до родов узнать кто является отцом ребенка не получилось бы без угрозы его жизни. И мне пришлось скрипеть зубами из-за собственной тупости – сейчас я не мог вспомнить предохранялся ли постоянно и тем более проверить принимала ли Жанна таблетки, как говорила.

– Раньше ты не был таким требовательным к моей пунктуальности, Назарчик, – бросив сумочку на стол, Жанна демонстративно оглаживает живот и дует губы. – Разве ты не знал, что во время беременности у девушек просыпаются маленькие причуды, а растущий живот не способствует быстрым сборам? Мне так не хватало твоего внимания все это время…

– Денег, Жанна. Не путай, – обрываю насквозь фальшивую речь и взглядом показываю, чтобы села.

– Ну и этого тоже. Знаешь сколько денег нужно, чтобы купить те же витамины? – она все же опускается в кресло, достает из кармана пачку и взвизгивает, когда Глок в одно мгновение оказывается рядом и вырывает сигареты и зажигалку. – Миша, блядь! Назар, скажи ему, чтобы не распускал руки в сторону матери твоего ребенка! – Жанна крайне старательно выделяет последние два слова и требовательно смотрит на меня, будто в этот раз что-то изменится и я осеку Глока.

– Моего или нет мы обязательно узнаем, а пока заткнись и внимательно слушай, – я достаю из ящика стола тонкую папку и кладу ее перед собой. – Сейчас ты едешь домой и собираешь вещи…

– Ой! Мы едем на отдых!?

– Ты едешь, – цежу, показывая один билет, и снова повторяю. – Ты. Едешь. Одна. Я все оплатил. И отдых, и витамины, и процедуры, – улыбка больше похожая на оскал поселяется у меня на лице и не собирается никуда исчезать. – Все, как ты любишь, и по системе «все включено».

– А куда? – появившийся меркантильный блеск в глазах вспыхивает ярче, когда я отталкиваю от себя папку, и тут же гаснет, прочитав русское название на путевке. – Это… это что? Это вообще где?

– Это – лучший курорт для беременных, Жанночка. Для таких же будущих мамочек, которые очень заботятся о здоровье малыша. Где он находится – прочитаешь в билете. И ты поедешь туда, как миленькая, – осекаю назревающую истерику, уже распахнувшую и почти сорвавшуюся с губ, косметически приведенных к соответствию последним трендам, – если это, действительно, мой ребенок. Сейчас я сделаю вид, что поверил. Об остальном поговорим, после родов. Когда проведем экспертизу, – поднимаюсь и иду к дверям, чтобы открыть их и показать Жанне тех, кто не даст ей свинтить ни по дороге в аэропорт, ни по пути до санатория. – Ребята любезно согласились проводить тебя. Будь хорошей мамочкой и езжай пить витаминчики и гулять на свежем воздухе.

– Я не…

– Поедешь! При чем прямиком отсюда в аэропорт. Если не хочешь лишиться единственной возможности присосаться к моему кошельку, поедешь.

Брезгливость во взгляде, рассматривающем брошюры, сменилась алчным блеском, когда на глаза Жанне попались три листа мелкого текста с перечнем всех услуг и процедур, которые я оплатил. Очень и очень приличная сумма, но даже она была ничтожной в сравнении с той, которую отдал бы не раздумывая, чтобы оградить Эву от возможной встречи с Жанной.

– Я хочу квартиру в центре, Назар. И новую машину. «Бентли».

– Мы обязательно поговорим об этом, – многообещающе улыбнувшись, не оставляю не озвученным единственное условие возможности этих разговоров. – После того, как увижу результат генетической экспертизы.

– Эва, тебе надо поесть. Пойдем.

Я поворачиваюсь на голос Назара и иду к дому, не чувствуя как под босыми ногами сменяется на шершавую каменную ступень дощатый настил, греет ли поднимающееся солнце и пахнет ли воздух. Останавливаюсь на пороге, чтобы ещё раз посмотреть на зеркальную гладь озера и неторопливо проявляющиеся сквозь молочный туман деревья на том берегу, возвращаю на крючок плед, в который меня укутал Назар, найдя на площадке-пирсе, и перевожу взгляд на стол с приготовленным завтраком, который не хочу есть. Я ничего не хочу, только сердце екает, когда Назар, протерев полотенцем донышки у кружек с парящим в них кофе, переставляет и поправляет каждую на блюдце, прежде чем добавить молоко в мою. Екает, когда режет крупными ломтями ноздреватый хлеб и сыр себе на бутерброды, которые съест, не чувствуя вкуса. Как и я не почувствую ни одной ложки творога. Мы оба сломались и замкнулись, но Назар как-то держится и тащит меня за собой. Завтракать, обедать, гулять, ужинать, мыться и спать. Если можно назвать сном промежуток между тьмой и светом. Время, заполненное слезами и выламывающей ребра пустотой в груди. Несколько часов, когда я, лёжа в обнимку с медведем под одеялом, задыхаюсь от боли, которую ничем не унять, и мыслей, как Назар ещё может хоть что-то делать, если его выламывает так же.

Он осунулся и перестал бриться, чтобы я не замечала как обострились его скулы. Перестал улыбаться и стал прятать от меня красные белки остекленевших глаз. Но каждое утро вставал, спускался вниз и готовил завтрак, который мы не почувствуем и съедим потому, что только так поест другой. Мне было плевать на себя, но не на Назара, а он держался потому что не мог позволить себе наплевать на меня.

Механически орудуя ложкой, впихиваю в себя творог и бутерброд, запиваю все это парой глотков кофе и снова иду на площадку. Чтобы через минуту почувствовать накрывший плечи плед, услышать щелчок зажигалки и скрип кресла. До обеда больше не прозвучит ни слова. Нам не нужны слова, ведь они ничего не изменят и не вернут назад. К вечеру пепельница снова заполнится с горой, но Назар выкурит ещё две или три сигареты, прежде чем мы пойдем наверх и попробуем поспать. А с утра все снова повторится. Я проснусь и пойду смотреть на озеро, а Назар накроет мои плечи пледом, выкурит несколько сигарет, стоя рядом, и после позовет завтракать.

Я не знаю сколько дней прошло, сколько раз уже спускалась и стояла вот так, на краю площадки. Сколько смотрела в никуда и все ждала, когда же наконец остановится сердце. А оно выло, скулило, разрываемое на лоскуты, снова и снова выбаливало, возвращая меня в день, когда думала, что умерла. Я смотрела на воду и на крохотный кусочек площадки между мной и озером. Каждый день он становился все меньше и меньше. И достаточно было сперва шагнуть, а сейчас уже просто качнуться вперёд, чтобы оборвать этот ад, но взгляд находил цепочку браслета на щиколотке, и я отшатывалась назад. Я не боялась умереть сама, но боялась, что Назар шагнет следом за мной. Знала, что шагнет. Чувствовала это, как и его ладонь, которая находила мою и тянула назад. Молча. Без слов. Нам не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Иногда в холодильнике заканчивались продукты и тогда мы шли гулять. Молча петляли по тропинкам, останавливались на их пересечении и сворачивали куда придется. Час, два или три. Не знаю сколько мы бродили по лесу, но каждый раз, когда возвращались обратно, в холодильнике появлялись продукты, среди которых стояла неизменная крынка с молоком, а на столе, завёрнутый в полотенце, хлеб и стопка чистого и отглаженного постельного белья. Будто в доме жил невидимый домовой, который начинал хозяйничать в наше отсутствие. Он заправлял генератор и приносил дрова к камину. Не забывал полить цветок в горшке и прятался, унося с собой мусор, стоило нам ступить на порог. Кажется, я даже один раз видела его со спины, спешащего укрыться в кустах, но подумала, что мне привиделось. Только перед следующей прогулкой выложила на тарелочку две конфеты и печенье – папа рассказывал, что его бабушка в деревне так делала, – и после прогулки увидела, что угощение исчезло, а на его месте появилась пригоршня земляники, которую мы разделили с Назаром поровну.

– Привет, Нель, а Анюта сегодня будет?

Заглянув в тренерскую поздороваться и спросить у преподавателя взрослой группы про ее коллегу, занимающуюся в то же время, но в соседнем зале, и с детьми, беру с полки магнитофон и веду пальцем по стопке, выбирая диск с музыкой, под которую можно разогреться не спеша.

– Привет, Эв. Пока не приехала и не звонила. Наверное, Пашка у нее опять что-нибудь отчебучил. Я бы на Анькином месте уже давно ему уши открутила и по заднице ремнем прошлась. Ну или мужа попросила, если у самой рука не поднимается. Сколько можно терпеть-то?

– Ну да, – улыбнувшись такому грозному настрою воспитать непоседливого вихрастого парнишку, который чуть не каждый день чудил в садике, доводя воспитателей и родителей до кондрашки, взглядом показываю на пакет конфет и шоколадок, принесенных Нелли, и пустую после Пашкиного нашествия вазочку. – Если этим ремнем, то Пашка будет только рад.

– Ой, вот не надо ля-ля. Это нам к чаю.

– И «Киндер сюрприз» тоже?

– Ну ладно, не все нам.

– Я бы поверила, если бы кто-то, – выразительно смотрю на хихикающую Нелли, – хоть раз провел обещанную воспитательную беседу, а не закармливал ребенка сладким. Вот слипнется у Пашки задница, лично выдам Аньке ремень или скакалку, покажу виновницу и подержу дверь.

– Эвка, ты не такая! Я не верю! Не выдавай меня! – сложив ладони в молитвенном жесте, Нелли срывается в хохот раньше, чем я улыбнусь.

– Еще какая такая, – киваю, беру несколько дисков и иду в зал.

Хуже ночных звонков могут быть только звонки, которых не хочешь слышать. Ты знаешь, что он раздастся, но до последнего надеешься, что не услышишь трель мобильного. Особенно ночью.

Я тянусь к вибрирующему телефону, уже догадываясь чей голос услышу. Поднимаюсь с кровати и спускаюсь на кухню, оттягивая неизбежное по максимуму:

– Да.

– Назар Георгиевич, приношу свои извинения за столь поздний звонок…

– Давайте обойдёмся без заходов издалека, Ильяс Милошевич, – ставлю кружку на поддон кофемашины – уснуть уже не получится, – выбираю двойной эспрессо, но услышав сзади шаги, меняю на обычный и рядом со своей пристраиваю вторую кружку для Эвы.

– Силантьева родила. Мальчик. Два триста. Сорок один сантиметр…

Голову ведет даже с учётом того, что готовился услышать эту новость. Кладу продолжающий бубнить телефон на столешницу, впиваясь в ее край пальцами.

«Сука, почему так рано?»

– … перевели в реанимацию…

Голос врача, выведенный Эвой на громкую связь, продолжает вгрызаться ржавым напильником прямиком в мозг. Он пульсирует, отказываясь принимать информацию, отторгает ее, как инородное, и взрывается внутри черепной коробки после сухого:

– … готовы взять биоматериал для проведения теста ДНК. Назар Георгиевич? Алло! Назар Георгиевич, вы меня слышите?

– Да… Я вылетаю первым рейсом.

Жму иконку сброса вызова и мотаю головой.

«Сука! Почему так рано? Ещё даже не сентябрь!»

Пальцы колошматит, и поданный Эвой стакан пару раз ударяется о зубы. Жадно глотаю, только в горле першит все сильнее, будто вместо воды пью концентрированную кислоту.

Сигареты.

Вдохнуть едкий дым. И выдохнуть, дернувшись от коснувшихся плеч ладоней.

– Я лечу с тобой. Пойду соберу вещи.

На негнущихся ногах я вошла в реанимационный блок и застыла на пороге, когда пожилая медсестра подняла взгляд от лежащего на столе журнала, в который вносила какие-то записи. Несколько секунд она смотрела, будто живой рентген, а потом поднялась со стула и спросила неожиданно мягким голосом:

– Ну и чего ты застыла, дочка? Бери своего мальчугана.

– Я… – голос предательски задрожал, растеряв все слова еще где-то на подходе к горлу, пальцы впились в концы пояса больничного халата, а глаза опустились в пол.

– В первый раз, – покачав головой и вздохнув, то ли сетуя на мою нерасторопность, то ли констатируя озвученный факт, женщина подошла и взяла меня за руку, повела в небольшую комнатку, отделенную от блока двойной дверью, и показала на полочки с перевернутыми вверх дном бутылочками. – Давай, мамочка, учиться тогда будем. Бери бутылочку… Госпадя, да что ж ты трясешься-то так? Держи ее крепче… Вот! Смесь в нее теперь сыпь и не жалей. Твой мальчишка даром что самый маленький, а лопает любому другому на зависть. Воду теперь лей из чайника – как знала, поставила…

Я никак не могла унять дрожащие руки, но под чутким руководством медсестры все же умудрилась приготовить смесь и даже вспомнила, что перед тем как ее давать, надо проверить температуру. Капнула немного белой жидкости себе на сгиб запястья и женщина не оставила это действие без похвалы:

– Умничка какая. Звать-то тебя как?

– Эва.

– Ну а я – Нина Алексеевна, – улыбнувшись, женщина забрала бутылочку, посмеиваясь над тем, как я в нее вцепилась. – Отдай уже. Переболтаешь в пену, мальчонка тебе весь халат угваздает. Пойдем теперь обратно, – пропустив меня вперед и прихватив полотенце из ровной стопки, показала на кресло, бросив быстрый взгляд за стекло, за которым застыл Назар, и снова улыбнулась. – Папаня-то ваш уже извелся весь. Серьезный какой. С таким не пропадете. Вон как бдит. Только все одно – оба бестолковые, имя ребенку до сих пор не дали.

– Захар. Захар Авалов, – еле слышно выдохнула я севшим голосом и, найдя глазами глаза Назара, взглядом попросила не ругаться, когда Нина Алексеевна сняла табличку с кувезы и повесила другую.

Мы не обсуждали вопрос имени малыша. Мы вообще ничего не успели обсудить. Когда в плате прозвучало предложение Жанны выкупить отказную, встретились глазами на секунду, и я сорвалась в реанимационный блок раньше, чем Назар кивнет мне и произнесет Воронцовскому: «Ярослав Всеволодович, подготовьте и оформите документы.» И сейчас, стоя за стеклом, Назар прикипел к имени взглядом, одними губами произнес его и свою фамилию и улыбнулся так широко, что у меня выступили слезы.

– Вот теперь можно и с мамой знакомиться. Заждался, поди, Захарушка? – негромко бормоча себе под нос, медсестра подняла заплакавшего малыша и помогла мне его правильно взять, поправила руку. – Головку поддерживай, Эва. Вот, умничка…

Женщина говорила что-то ещё, только для меня все звуки померкли и исчезли, стоило прижать к себе плачущего ребенка. Я не отдавала себе отчет, не думала откуда во мне все это проснулось. От плача маленького и такого беззащитного человечка, потянувшего ко мне свои ручки, в груди появилось что-то выламывающее ее до боли и щемящее своей необъятной нежностью. Оно заполнило меня так, что из глаз брызнули слезы и сорвало дыхание, а сердце, рванув сквозь ребра, забилось часто-часто. С первой секунды затрепетало, принялось нашептывать моим рукам поправить край тонкого одеялка, в которое завернули Захара, прижать его к себе, согреть своим теплом. Подсказало взять поданную бутылочку, поднести соску к распахнувшимуся ротику и покачивать, баюкая, нашего с Назаром мальчика. Слезы все текли по щекам, застилали глаза, а губы шептали что-то неслышное, обволакивающее, укрывающее…

Если в реанимационный блок я входила со страхом, то из него – выпорхнула. Распахнувшиеся за спиной крылья подхватили и понесли меня по коридору так, что ноги едва успевали коснуться пола. Я летела над ним, чтобы рассказать Назару о том, как крепко вцепились маленькие пальчики Захара в мой. Как они держали и не отпускали меня до тех пор, пока он не уснул. Как Захар морщит носик и зевает, хмуря бровки. Я хотела посмотреть в глаза Назару и сравнить искорки, которые увидела в глазках нашего малыша, с его. Хотела прижаться, поделиться с ним счастьем, захлестнувшим меня с головой, и спросить, что он узнал у врачей и когда Захара переведут в обычную палату. Спешила, но пробегая мимо окна, замедлилась на мгновение, которого хватило узнать в садящейся в такси блондинке Жанну. Замедлилась и побежала дальше, вычеркнув увиденное из памяти, не оставив о нем даже упоминания. Как Нина Алексеевна поменяла таблички на кувезе, не спросив почему пришла я, а не Силантьева – будто и не существовало ее никогда, – так и я стерла из памяти все, что было связано с Жанной. Захар никогда не был ее сыном. Он всегда был, есть и будет нашим с Назаром ребенком. И я вновь поспешила поделиться своим счастьем, чтобы потом вернуться в реанимационный блок к нашему малышу.

– Я не хочу больше слышать о ней ни слова, мама! – рык Назара, будто удар парового молота, остановил меня на углу рекреации и сердце пропустило удар, чтобы после следующей фразы сорваться вскачь. – Это наш с Эвой ребенок. Наш! Все. Перезвоню, когда станет известно что-нибудь. Мы решили остаться здесь. Эва уже кормила Захара. Да. Захар. Все, мама. Надеюсь, мы с тобой договорились.

Я вышла из своего укрытия, прижалась к груди злого, как черт, Назара и кивнула его негромкому, но пугающе рычащему:

– Это наш сын. Какого… им так сложно это понять!?

– Наш, – повторила за Назаром и посмотрела ему в глаза. Увидела в них с новой силой вспыхнувшие искорки, провела пальцами по все ещё жестким скулам. – Наш, – произнесла снова. – Это наш малыш, Назар. Наш.

Я шептала это его губам, целуя их и вдыхая в них то, что появилось внутри меня, когда взяла на руки Захара. Шептала его глазам и новым несмелым искоркам, появляющимся в глубине. Вспыхивающим и разгорающимся все ярче, стоило мне снова произнести:

– Наш. Захар – наш малыш. Наш.

– Наш, – выдохнул Назар.

Прижал меня к себе так крепко, чтобы я почувствовала, как его сердце, оживая, ударило раз, второй, третий… Почувствовала, что оно услышало мое, отзывающееся, и расплакалась, впитывая набирающие силу гулкие удары.

Четыре месяца спустя.

От ворот до дома родителей Назара мы ехали со скоростью черепахи. По обе стороны очищенной до асфальта дорожки среди снежного покрывала на равном расстоянии друг от друга стояли ледяные скульптуры: запряженные в сани олени, избушка на курьих ножках, баба Яга в ступе, Конек-Горбунок и дальше целый отряд разнообразных персонажей из сказок всего мира. Подсвеченные прожекторами фигуры проплывали за окнами машины, будто почетный караул встречающий всех приезжающих к украшенному гирляндами дому. И я пожалела, что тот, для кого устроили это великолепие бабушка с дедушкой, сопит в переноске, не замечая невероятной красоты вокруг. Может, после, во время прогулки, Захар и обратит внимание на моргающие огоньки, но скорее всего уже через несколько минут завозится, закряхтит, требуя, чтобы его положили в коляску, и уснет, ломая стереотипное мнение, что появление малыша всегда приносит с собой бессонные ночи и хроническую усталость у родителей, пытающихся укачать ребенка. Наверное, у кого-то так и было, но только не у нас с Захаром. Ночью я просыпалась немногим раньше, чем он, и успевала приготовить смесь до того как раздадутся первые всхлипывания, а днём мне хватало услышать тихое покряхтывание, чтобы понять – пришло время кормить или менять подгузник. Правда эта самая стереотипность сыграла с нами злую шутку и после выписки из клиники случилась натуральная комедия.

Мы даже не успели толком разобрать вещи и принять душ, когда квартира начала превращаться в муравейник. Сперва к нам приехали мои родители, следом за ними, буквально через десять минут, нагрянули Екатерина Веневитовна и Георгий Иванович, после в квартиру влетела Ядвига Генриховна, а час спустя, отпросившись со смены, прискакала Манька. Мамы шепотом требовали выделить им место, чтобы остаться помогать, Ядвига Генриховна звала нас перебраться к ней, а Манька так вообще отчудила по полной – оккупировала диван, развалившись на нем, и сказала, что никому его не уступит потому, что она крестная и лучше всех варит яйца пашот. Ещё и папы чуть не передрались, решая кто пойдет гулять с внуком первым. Только увидев, что Захар не капризничает и спокойно спит в своей кроватке, не обращая внимания на шум вокруг, мы с Назаром прекрасно с ним справляемся сами, лифт работает и ломаться не собирается, а я не шарахаюсь по квартире полуживым призраком, поутихли. И даже расстроились. Особенно папы, когда допенькали, что во время их разборок из квартиры испарились коляска, Манька, Ядвига Генриховна и Захар. Даже когда Назар предложил заканчивать споры и обмыть ножки, оба хоть и сели за стол, но продолжили фыркать друг на друга.

– Эвочка, а где… – Екатерина Веневитовна в домашнем костюме вышла на крыльцо, глянула в сторону машины и сокрушенно махнула ладонью, не увидев в ней моих родителей. – Понятно. Ну и вот как с этими мужиками разговаривать? Хуже детей в песочнице. Говорила же Гере позвони, а лучше съезди и привези Галю и Василия сам. Нет же. Один упёрся, второй упёрся, и в итоге что? – пропустила меня в дом, забирая переноску, чтобы я могла спокойно раздеться, и расцвела, когда Захар открыл сонные глазки и зевнул. – А кто у нас проснулся? Иди скорее к бабушке!

– Мама с папой приедут, Екатерина Веневитовна. Я маме звонила полчаса назад, и она сказала, что будут через час, – я поспешила успокоить нервничающую свекровь, сняла пальто, переобулась в тапочки и максимально сгладила папино бурчание, которым сопровождался наш с мамой разговор. – Папа, конечно, грозится поехать обратно, но отпускать маму одну, ещё и на такси, не отпустил.

– И правильно. Главное, что приедут, а тут мы Василия Павловича мигом за стол усадим и уже никуда не отпустим. Как никак семья, – согласилась мама Назара, споро расстегнула молнию комбинезончика и пощекотала Захарку. – Да, мой сладенький? Кто у нас спросонья такой серьезный мужчинка? – повернулась ко мне и спросила с тревогой в голосе. – Веня сказал, вы в бассейн не ходили в пятницу. Не засопливили часом?

– Проспали, Екатерина Веневитовна, – я призналась, виновато разводя руки, и улыбнулась облегчённому выдоху – мама Назара переживала за Захара едва ли не больше меня. – Я Назара забыла предупредить и дергать не стала – все равно не успели бы, и дома массаж сделала, как вы показывали.

– Массаж – это хорошо, но малышам нравится и надо купаться, чтобы правильно развивались мышцы. Да, Захарушка? – свекровь снова пощекотала внука и, склонившись над переноской, негромко, но так чтобы услышала я, прошептала ему. – Мы же договаривались, что ты скажешь своей маме, чтобы она подумала и пошла учиться на права. Скажешь? Или с папой кататься нравится больше?

Захар на несколько секунд поджал губки, будто всерьез раздумывал что ему ответить, а после громко взвизгнул и что-то радостно залопотал на своем, повторяя «ма-ма-ма» и дрыгая ножками, от чего мы с Екатериной Веневитовной дружно захохотали.

– Вот же какой хитрюга! – я погрозила пальцем маленькому шантажисту. – А ты разве не говорил бабушке, что мама у тебя боится?

В ответ Захарка нахмурился и то ли фыркнул, то ли тпрукнул, а потом потянул к бабушке ручки и выдал четкое:

– Ба! – хлопнул ресницами и заповторял попугаем, пробуя новые для себя и нас звуки. – Ба-ба-ба-ба!

– Ба! – всплеснула руками мама Назара. – Господи, ты моё чудушко! Иди ко мне, мое золотко! Гера! Гера! Захар сказал «ба»!

Екатерина Веневитовна засветилась ярче солнца и поспешила с внуком на руках в сторону залы, забыв про автошколу, разговор о которой последние две недели она с Георгием Ивановичем начинали издалека или с намеков, предпочитая не говорить прямым текстом о том, что мне стоит задуматься о водительских правах. Сейчас для того, чтобы ездить на приемы или в тот же бассейн для грудничков. Потом в детский сад и на дополнительные занятия. Все это я прекрасно понимала и без слов, только каждый раз отнекивалась – мне было страшно садиться за руль и тем более – без достаточного опыта вождения, – возить в машине ребенка. Да и к чему мне было это, когда Назару достаточно было сказать, что во вторник у нас прием или в пятницу занятие в бассейне? Он с удовольствием нас отвозил, и нам троим это нравилось.

– А где все и почему нас даже не встречают? – удивился Назар, войдя в дом с ворохом пакетов с подарками и сумкой с вещами. Опустил их на пол, прислушался к радостному детскому лепету и счастливым голосам своих родителей, и заулыбался вновь повторившемуся «ба-ба-ба». – Теперь все внезапно стало понятно. Бабушка счастлива?

– Безумно, – подтвердила я и попросила, – Назар, поговори, пожалуйста, с родителями. Я не хочу идти в автошколу. Может когда-нибудь, попозже, но точно не сейчас.

– Поговорю, – кивнул Назар. Посмотрел на часы на запястье, а после на большие напольные, словно сверяясь. – Маня точно доберется сама? Давай я за ней съезжу или Глока попрошу забрать? И ей, и тебе спокойнее будет.

Возможно, не озвучь это Назар, я бы и не занервничала, но как и он посмотрела на время, прикидывая сколько подруге придется ждать такси, если оно вообще приедет, в какую сумму встанет эта поездка с учётом новогодних расценок, и кивнула, выбрав второй вариант:

– Позвони тогда Мише, а я Маньку предупрежу. Он ведь сможет забрать ее из клуба и завезти домой?

– Эв, если надо будет, Глок Маньке и пирожных в дорогу купит, лишь бы не ехать с бабулей в одиночку.

– Ну да, – прыснула я, пару раз видевшая как Миша шарахается от Ядвиги Генриховны. – Я звоню тогда? – спросила и набрала Маньку, уточнить во сколько она освободится и предупредить, чтобы не заказывала такси.

Назар в это время позвонил своему другу и судя по улыбке на его губах, упрашивать Мишу совершить небольшой крюк не пришлось. Может, только уточнение о покупке коробки эклеров для Маньки, прозвучало больше всерьез, чем в шутку. Как и предупреждающий рык в сторону Арсения, потянувшегося было приобнять меня:

– Руки.

– Понял-понял, – старший брат Назара тут же поднял ладони, но это не спасло его от лёгкой затрещины, прилетевшей от Георгия Ивановича, и его не менее рычащего:

– Сеня, я сам с тебя шкуру спущу!

– Пап, да это же шутка.

– Для меня нет, – отрезал отец семейства, отодвинул старшего сына в сторону и тепло улыбнулся мне. – Здравствуй, Эва.

– Здравствуйте, Георгий Иванович.

– Назар.

– Папа.

– Все хорошо?

– Да.

– Я рад. Вы же на все праздники?

Вместо ответа Назар показал на оставленную у дверей сумку и Георгий Иванович улыбнулся шире.

Я запомню эту улыбку на всю жизнь, потому что через два года все повторится чуть не под копирку. Только Захар выскочит из машины и побежит обниматься к бабушке с дедушкой, вышедшим нас встречать, а я не успею войти в дом и даже подняться по лестнице. Остановлюсь на последней ступени, вцеплюсь пальцами в руку Назара и прошепчу:

– Кажется, началось.

С безграничной благодарностью Наталье Гришиной, с которой мы ломали головы, ревели и хохотали до слез, обсуждая пишущееся на мухоморном мосту под кофе и кошколадки)))

С любовью, Л.М.

1

Здесь и далее организация запрещенная на территории РФ

Вернуться